Новое в зарубежной лингвистике. Лингвистическая прагматика - Арутюнова Н.Д.

НОВОЕ В ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ. ВЫПУСК 16. Лингвистическая прагматика.
Истоки, проблемы и категории прагматики. Вступительная статья Н. Д. Арутюновой и Е. В. Падучевой
Людвиг Витгенштейн. Философские исследования.
Ч. Стивенсон. Некоторые прагматические аспекты значения.
П. X. Ноуэлл-Смит. Логика прилагательных.
Д. Гордон, Дж. Лакофф. Постулаты речевого общения.
Л. Карттунен. Логика английских конструкций с сентенциальным дополнением.
Ф. Кифер. О роли прагматики в лингвистическом описании.
Р. Конрад. Вопросительные предложения как косвенные речевые акты.
П. Сгалл. Значение, содержание и прагматика.
А. Бeйкep. Пресуппозиция и типы предложений.
Дж. Лакофф. Прагматика в естественной логике.
Автор: Арутюнова Н.Д.
Теги: языкознание лингвистика лингвистическая прагматика
Год: 1985
Похожие
Новое в зарубежной лингвистике
Новое в зарубежной лингвистике. Выпуск XIII. Логика и лингвистика. (Проблемы референции)
Новое в зарубежной лингвистике. Когнитивные аспекты языка
Логический анализ языка. Избранное. 1988-1995
Текст
                    НОВОЕ В ЗАРУБЕЖНОЙ
ЛИНГВИСТИКЕ
В Ы П У С К XVI
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПРАГМАТИКА
Составление и вступительная
статья
Н. Д. АРУТЮНОВОЙ и Е. В. ПАДУЧЕВОЙ
Общая редакция
Е. В. ПАДУЧЕВОЙ
НИ
МОСКВА
«П Р О Г Р Е С С>
1985

ББК 81
H 74
Редакционная коллегия серии
«Новое в зарубежной лингвистике»: •
А. К. Авеличев, Н. Д. Арутюнова. Б. Ю. Городецкий,
В. А. Звегинцев (председатель),
Ю. И. Караулов, В. П. Нерознак, Т. М. Николаева,
М. А. Оборина (отв. секретарь),
В. В. Петров, Б. А. Серебренников, Б. А. Успенский
Редактор H. Н. Попов
Редакция литературы по философии и лингвистике
© Составление, вступительная статья, послесловие, перевод на
русский язык — издательство «Прогресс», 1985
„ 4602000000—740 _7
Н ~~006(0П-85 67~85

ИСТОКИ, ПРОБЛЕМЫ И КАТЕГОРИИ ПРАГМАТИКИ
Термин «прагматика» (от греч. πρ'αγμα 'дело', 'действие')
был введен в научный обиход одним из основателей семиотики —
общей теории знаков — Ч. Моррисом. Следуя идеям Ч. Пирса,
Моррис разделил семиотику на семантику — учение об
отношении знаков к объектам действительности, синтактику —учение
об отношениях между знаками, и прагматику — учение об
отношении знаков к их интерпретаторам, то есть к тем, кто
пользуется знаковыми системами. Прагматика, таким образом, изучает
поведение знаков в реальных процессах коммуникации.
«Поскольку интерпретаторами большинства (а может быть, и
всех) знаков являются живые организмы,— писал Ч. Моррис,—
достаточной характеристикой прагматики было бы указание на
то, что она имеет дело с биотическими аспектами семиозиса,
иначе говоря, со всеми психологическими, биологическими и
социологическими явлениями, которые наблюдаются при
функционировании знаков» 1. В качестве основной предшественницы
прагматики Ч. Моррис назвал риторику.
Приведенная характеристика, возможно, достаточна для
построения общей семиотической теории, но не для определения
области, конкретных задач и проблем прагматических
исследований естественных языков, которые, постепенно расширяясь,
1 Моррис Ч. Основания теории знаков. — В кн.: «Семиотика». М., 1983,
с. 63. В настоящее время имеется большая литература по вопросам прагматики.
Обзор проблематики см. в кн.: «Le langage en contexte (Études philosophiques et
linguistiques de pragmatique)». Amsterdam, 1980. Библиография по прагматике
приложена в кн.: Levinson St. Pragmatics. Cambridge UP, London«—N. Y.,
1983; Leech G. N. Principles of pragmatics London — N. Y., 1983. См также
обзоры и библиографию в сб.: «Языковая деятельность в аспекте
лингвистической прагматики (сборник обзоров)». М., 1984. По прагматике предложения п
текста см. сб.: «Коммуникативно-прагматические и семантические функции
речевых единств». Калинин, 1980; «Семантика и прагматика синтаксических единств».
Калинин, 1981-; «Прагматические аспекты изучения предложения и текста». Киев,
1983; см. также цикл статей по прагматике в журнале: «Известия АН СССР»,
Серия литературы и языка, 1981, № 4.
3

обнаруживают тенденцию к стиранию границ между
лингвистикой и смежными дисциплинами (психологией, социологией и
этнографией), с одной стороны, и соседствующими разделами
лингвистики (семантикой, риторикой, стилистикой)—с другой.
Прагматика отвечает синтетическому подходу к языку.
Что же дало импульс столь мощной волне прагматических
исследований, начавшейся в 70-е годы? Чтобы ответить на этот
вопрос, нужно вспомнить о состоянии зарубежной лингвистики,
предшествующем увлечению прагматикой.
В начале XX в. лингвистика восприняла и развила основные
принципы семиотического подхода к языку. Они определили
долгий и в ряде отношений плодотворный период ее развития,
прошедший под знаком идей Ф. де Соссюра. В то же время и
семантическая, и прагматическая «главы» семиотики оставались вне
поля ее внимания. Более того, в кредо структурной лингвистики
входил тезис о нерелевантности для языкознания всякого рода
внешних по отношению к языку и неустойчивых явлений,
связанных с психологическими, стилистическими и даже собственно
коммуникативными аспектами речи. Лингвистическая мысль была под
влиянием так называемой прагматической максимы Ч. Пирса,
суть которой сводится к тому, что подлинное различие (а не
просто словесная или эмотивная разница) должно обладать
способностью различаться на деле, то есть иметь некоторые
практические следствия (practical bearings), причем совокупность этих
практических следствий образует концепт объекта 2. Максима
различительности стала краеугольным камнем структурной
лингвистики, сосредоточенной на моделировании языка как
самодостаточной системы инвариантных единиц — фонем и морфем,
образуемых дифференциальными признаками, и только ими. В
большинстве работ, выполненных в русле структурализма, семантика
приравнивалась к энциклопедическим знаниям, а прагматика не
упоминалась вообще. Обращение к внеязыковой действительности,
процессам коммуникации и ее участникам считалось противным
духу (если не букве) семиологии.
Теоретическая лингвистика становилась все более
абстрактной и замкнутой дисциплиной, охваченной идеей
самоопределения. Она порывала связи с психологией, социологией, историей и
этнографией. Внутри структурной лингвистики ущемлялись ин-
2 Peirce Ch. How to make our ideas clear. — In: «Collected Papers of
Ch. S. Peirce», v. 5. Cambridge (Mass.), 1960, p. 258; ср. также в этом же томе
статью «Pragmatism: the normative science» (p. 13—28), в которой Пирс
приводит первоначальную версию прагматической максимы: «Рассмотрите
практические эффекты, которые, по нашему мнению, могут производиться данным
объектом. Представление о совокупности этих эффектов и дает полный концепт
объекта» (р 15).
4

тересы семантики. Язык жестко членился на уровни, каждый
из которых рассматривался как замкнутая система. Структурной
лингвистикой владело стремление к отъединению и разделению.
Расстояние между языком и жизнью росло. Естественный язык
сближался с искусственными знаковыми системами (например,
дорожной сигнализацией), принимаемыми за его упрощенную
модель. Можно было предположить, что структурную
лингвистику ожидает судьба логики, которая, начав с изучения форм
речи, отдалилась от предмета своих первоначальных наблюдений,
а потом и вовсе о нем забыла, став наукой о формах и законах
теоретического мышления. В логических записях естественный язык
сменился языком символов. Переход логиков от естественного
языка к символическому был обусловлен вотумом недоверия
человеческой речи (ее адекватности структуре логически правильной
мысли). Он был предопределен также необходимостью ограничить
объект логики утверждениями, имеющими истинностное значение.
Следуя этому направлению, концепция языка, предложенная
крайними версиями структурализма, могла развиться в общую
теорию знаковых систем. Этого не произошло. Приблизившись к
пику, расстояние между языком и жизнью стало сокращаться.
Прежде всего были восстановлены связи между языком как
объектом лингвистических исследований и отображенной в нем
действительностью. Началась эпоха семантики, вслед за которой
возник острый интерес к явлениям прагматики. Дистанция,
отделяющая язык от жизни, сократилась. Более того, речевая
деятельность стала рассматриваться как одна из форм жизни. Если
структурализм стремился освободить язык от внешних контактов,
то в последующий период изоляция была нарушена, а отношения
жизни и языка получили не однонаправленное, а взаимное
осмысление. Было вновь и заново осознано, что не только язык рисует
эскиз мира (ср. гипотезу лингвистической относительности), но и
жизнь дает ключ к пониманию многих явлений языка и речи.
Это второе направление отношений и стало определяющим для
прагматических исследований.
И структурная лингвистика, и занятые анализом языка логико-
философские школы следовали одной линии развития. В 50-е годы
Р. Карнап писал: «Настоятельная потребность в создании системы
теоретической прагматики имеется не только для психологии и
лингвистики, но и для аналитической философии» 3.
Желание принимать за отправной пункт своих исследований
явления и понятия обыденной жизни настолько сблизило усилия
занятых анализом языка философов, логиков и лингвистов, что
современная прагматика может считаться полем их совместной
Карнап Р. Значение и необходимость. М., 1959, с. 356.
5

деятельности. Наблюдения представителей смежных
гуманитарных профессий иногда выявляют такие черты речевой
деятельности, мимо которых проходят языковеды, отделенные от своего
предмета призмой сложившихся концепций. Поэтому в состав
настоящего сборника вошли статьи не только лингвистов, но
также логиков и философов, представляющие интерес для науки
о языке и теории коммуникации. Читатель легко убедится в том,
что многие авторы, занимаясь вопросами философии, стремясь
через механизмы речи проникнуть в природу мышления и
поведения человека, не могут обойтись без углубленного
лингвистического анализа, к которому в ряде случаев и сводится основное
содержание их исследования. Познание языка становится не
средством, а целью. В этом, по-видимому, отдают себе отчет и сами
представители лингвистической философии. Дж. Урмсон, например,
предвидел упреки в том, что он «провел скорее грамматическое,
чем философское исследование» (наст, сборник, с. 214).
Обращение логиков и философов к теоретическим проблемам
прагматики проистекало из расширения круга явлений, вошедших
в компетенцию логики. Оно обернулось перестройкой концепта
значения и изменением общего подхода к языку. Этим вопросам
посвящен 1-й раздел вступительной статьи. В остальных разделах
рассматриваются наиболее важные и устойчивые из
многочисленных тем, затрагиваемых в прагматических исследованиях:
проблема дейксиса (разд. 2), особенности практической речи,
составляющей основной материал для прагматических наблюдений (разд. 3),
правила речевого поведения и их роль в образовании неявных
смыслов высказывания (разд. 4), пресуппозиции и другие виды
имплицитных значений (разд. 5).
Увлечение прагматикой не случайно наступило после периода
интенсивной разработки вопросов семантики, приведшей к
гипертрофии семантического анализа. Исследовательская практика
выдвигала задачу разгрузки описания значений слов и
высказываний. Было необходимо освободить его от контекстно
обусловленных частей смысла, упорядочить эти последние, подведя их под
действие немногих правил. Семантика начала прорастать
прагматикой, а потом и уступать ей некоторые из своих позиций.
Почва к этому уже была подготовлена опытом изучения
недескриптивных слов (логических связок, кванторов, дейктических
местоимений и наречий, модальных частиц, оценочных предикатов,
перформативов, глаголов пропозиционального отношения) и тесно
с ними связанных предложений мнения, переключивших внимание
с пропозиции на субъективную часть высказывания, связывающую
6

его с личностью говорящего. Анализ названных категорий не мог
миновать внешних по отношению к предложению и меняющихся
факторов. Дейксис и оценочные предикаты акцентировали связь
значения с переменной величиной из области внеязыковой
действительности, идентифицируемой через субъекта речи: местоимения
указывали на переменные предметы, оценочные предикаты — на
переменные признаки. Служебные слова не позволяли отвлечься
от другой переменной величины — речевого контекста,
эксплицитного и имплицитного. Наконец, коммуникативная установка
связывала высказывание с меняющимися участниками
коммуникации — субъектом речи и ее получателем, фондом их знаний и
мнений, ситуацией (местом и временем), в которой осуществляется
речевой акт.
Совокупность названных факторов образует мозаику широко
понимаемого контекста, который как раз и открывает вход в
прагматику смежных дисциплин и обеспечивает ей синтезирующую
миссию.
Контекст находится в отношении дополнительности к
другому центральному для прагматики понятию — речевому акту.
Взаимодействие речевого акта и контекста составляет основной
стержень прагматических исследований, а формулирование
правил этого взаимодействия — ее главную задачу. Неудивительно
поэтому, что прагматические интересы начинаются там, где связь
контекста и речевого акта максимально напряжена. Анализ
значения дескриптивных слов «тянет» в сторону семантики, а
определение недескриптивных значений — в сторону прагматики. Для
первых характерна семантическая чувствительность, вторые
чувствительны к контексту4. Чтобы правильно употребить слова
лампа или зеленый, главное — не ошибиться в выборе
внеязыкового объекта. Для того чтобы корректно пользоваться словами
такого типа, как ты, даже, сегодня, здесь, ведь, же, еще, только и т. п.,
сведения о прагматическом окружении очень важны.
Различение слов, ориентированных на денотат, и слов,
лишенных такой направленности, было одним из отправных тезисов
логической семантики. Б. Рассел пользовался для обозначения
этих категорий терминами указательные (indicative) и
неуказательные слова 5.
Если значению конкретных (индикативных,
идентифицирующих) имен может быть дано остенсивное или дескриптивное
4 В последнее время возродилась тенденция вообще отрицать существование
контекстно независимых значений; см, например: Searle J. R. Expression and
meaning. Cambridge (Mass.), 1979, ch. 5: Idem. The background of meaning.—
In: «Speech Act Theory and Pragmatics». Dordrecht, 1980.
5 Рассел Б. Человеческое познание. M., 1957, с. 139; в этой книге перевод
indicative как 'изъявительный', по нашему мнению, неудачен.
7

определение, то раскрытие смысла недескриптивных слов
неотъемлемо от их употребления в контекстно и ситуативно
обусловленном высказывании. «Когда вы хотите объяснить слово лев,—
писал Б. Рассел,— вы можете повести вашего ребенка в зоопарк
и сказать ему: „Смотри, вот лев!". Но не существует такого
зоопарка, где вы могли бы показать ему если, или этот, или
тем не менее, так как эти слова не являются индикативными» 6.
Наряду со служебными элементами языка, о которых
упоминает Рассел, тонкой контекстной чуткостью обладают слова,
связывающие смысл предложения с говорящим. Понятие субъекта
речи объединило, возможно, наибольший комплекс прагматически
релевантных вопросов 7. Именно обращение к автору
высказывания знаменовало собой переход от анализа стабильного значения
слова к рассмотрению изменчивого содержания высказывания.
Если логика, а также структурная лингвистика первой половины
нашего века стремились освободиться от говорящего субъекта и
свести все свои содержательные категории к отношениям
предложений к действительности и к отношениям между предложениями,
то начиная с середины века организующим центром «смыслового
пространства» стал человек со всеми его психологическими
комплексами.
Пропозициональное отношение (или установка), введенное в
философскую логику Б. Расселом, противополагавшим постоянное
ядро предложения подвижной его части 8, соответствует целой
серии варьирующихся понятий, выдвигавшихся логиками и
философами разных времен. Истоки этой темы можно видеть в
различении модуса и диктума в логике схоластов, оказавшем глубокое
влияние на развитие логической и лингвистической мысли 9.
Важной для современных логико-синтаксических идей явилась
концепция Декарта, который считал, что одни мысли
представляют собой образы вещей, другие же включают, кроме того, и
нечто иное: когда человек желает или боится, утверждает или
отрицает, он всегда представляет себе предмет мысли, но в то
же время присоединяет к идее предмета нечто еще. В зависимости
от психологического фона Декарт различал разные виды мыслей:
воления, аффекты (чувства), суждения и др.10
6 Рассел Б. Человеческое познание. М., 1957, с. 140.
7 Степанов Ю. С. В поисках прагматики (проблема субъекта). —
«Известия АН СССР», Серия литературы и языка, 1981, № 4.
8 Там же, с. 139.
9 Bally Ch. Syntaxe de la modalité explicite. — In: «A Geneva School Reader
in Linguistics» Bloomington — London, 1969; Алисова T. Б. Очерки
синтаксиса современного итальянского языка. М., 1971, ч. II, с. 161 и сл.
10 Ср. следующее ключевое для концепции Декарта рассуждение: «Я — вещь
мыслящая, то есть сомневающаяся, утверждающая, отрицающая, знающая
весьма немногое и многое не знающая, любящая, ненавидящая, желающая, неже-
8

В представление о модусе Декарт вводил, таким образом, не
только ментальные категории, но и сферу чувств —
«пропозициональные страсти», как их позднее, перефразируя выражение
«страсти души» Декарта, назвал 3. Вендлер 11.
Разработка пропозиционального отношения определила одну
из магистральных линий прагматических исследований.
Наиболее значимым результатом, полученным непосредственно на
этом пути, было установление изоморфизма между предикатами
мышления и речи (см. указ. работу 3. Вендлера). Анализ
пропозициональных глаголов продемонстрировал координацию
высказывания с «эмоциональным, социальным, логическим и
эвиденциальным фоном» (см. работу Урмсона в наст, сборнике, с. 210).
Он, кроме того, позволил сформулировать некоторые презумпции
общения (например, презумпцию истинности и обоснованности
сообщаемого) и вскрыть принципиальное различие между
употреблением пропозициональных глаголов в первом и других
лицах. Заметим, что проблема пропозиционального отношения
в высказываниях о собственных психических свойствах и
состояниях, мало разработанная в сравнении с проблемой
сообщений о внутреннем мире других лиц12, представляет немалый
интерес.
Основной прием анализа пропозициональных глаголов и
других недескриптивных значений состоял в выявлении типичных
для них контекстов, условий, противопоказанных для их
использования, то есть создающих прагматическую аномалию, и
формулировании правил употребления. Сосредоточенность на
определенном материале стала сказываться на самом концепте
значения: значение связало себя с употреблением.
Понимание языка прежде всего как орудия осуществления
некоторой целенаправленной деятельности, имевшее в разные
времена многих приверженцев среди философов, лингвистов и
особенно психологов, возбуждало интерес к инструментальным
возможностям высказываний и придавало значению «поведенческий»
характер 13.
лающая, представляющая и чувствующая. Ибо, как я заметил выше, хотя вещи,
которые я ощущаю и представляю, может быть, не существуют сами по себе и
вне меня, я тем не менее уверен, что виды мышления, называемые мною
чувствами и представлениями, поскольку они виды мышления, несомненно
встречаются и пребывают во мне» (Декарт Р. Метафизические размышления. —
В кн.: Декарт Р. Избранные произведения. М., I960, с. 352).
11 Vendler Z. Res cogitans. Ithaca — London, 1972, p. 84. Вендлер
применяет этот термин к глаголам типа удивлять, поражать (shock), доставлять
наслааждение (delight) и др.
12 Austin J. Other minds. — In: Austin J. Philosophical papers. Oxford,
Clarendon Press, 1961.
13 См., например: Skinner В. J. Verbal behavior. N. Y., 1957.
9

В тот период, о котором идет речь, значение представлялось
как член каузального отношения в модели «стимул — реакция».
Оно рассматривалось с точки зрения его способности
воздействовать на адресата, вызывая у него тот или иной психологический
отклик. Такой подход к значению отражен в концепции Ч.
Стивенсона (см. главу из его книги в наст, сборнике).
Зависимость значения от психологических и логических
факторов показана в статье Э. Сэпира о градуировании (см. в наст,
сборнике). Если выше было отмечено, что прагматизация значения
вырастала на базе недескриптивных слов, то статья Сэпира
открывает другой источник этого процесса — реляционные
значения, представленные степенями сравнения прилагательных.
Изучение градуированных (скалярных) значений, начатое
Сэпиром (его статья написана задолго до ее публикации в 1944 г.),
было продолжено, с одной стороны, многочисленными работами,
посвященными интенсификации значения и интенсификаторам
(фундаментальным б этой области является исследование Д.
Болинджера14), а с другой — психолингвистическими опытами по
измерению значения 15.
Инструментальный подход к языку, естественно вытекающий
из самого определения языка как средства коммуникации,
получил новое теоретическое оформление в концепции Л.
Витгенштейна, выраженной в посмертно опубликованных «Философских
исследованиях», начальный фрагмент которых помещен в этом
сборнике16. «Философские исследования» Витгенштейна
построены частью в жанре автодиалога, частью в афористическом
стиле, вуалирующем логику рассуждения. Автодиалог
Витгенштейна иногда сводится к сериям вопросов, направленных
на выяснение сути того, что кажется очевидным. Витгенштейн
апеллирует к фактам повседневной жизни, обычно принимаемым
как данность или как дар. Его наивно-софистические вопросы
превращают трюизмы в парадоксы. Ответов на многие вопросы нет,
но в каждом следующем вопросе выражено сомнение в том, что
можно было бы счесть за тривиальный ответ на предыдущий
вопрос. Этим и достигается их связность. Вопросы Витгенштейна
касаются функционирования языка. Чтобы можно было довериться
языку, надо «вернуть слова от метафизического к повседневному
употреблению», считает Витгенштейн: «Назад к целине» (§ 107).
14 Bolinger D. Degree words The Hague — Paris, 1972.
15 Osgood Ch., Suci G., Tannenbaum P. The measurement of
meaning. Urbana, 1967; Fillenbaum S., Rapoport A. Structures in the subjective
lexicon. N. Y. — London, 1971.
16 Анализ и критику фило .офской стороны концепции Л. Витгенштейна см.
в. Козлова М. С. Философия и язык. М., 1972.
10

Витгенштейн ничего не берет «из вторых рук». Он занят
прямыми наблюдениями над жизнью языка и экспериментами по
соединению высказываний с ситуациями, допускающими их
употребление (этот метод получил впоследствии широкое
распространение). Его девиз: «Не думай, а смотри!» (§ 66).
Исследования позднего Витгенштейна отвечали тому
состоянию науки логики, когда возникла необходимость хотя бы
частично сбросить груз предшествующих концепций, привычные
тезисы которых принимаются за истинные, круг проблем
устоялся, а абстракции потеряли связь с конкретными фактами
действительности. Было необходимо вновь прикоснуться к своему
естественному материалу — речи, и адекватно выразить
непосредственные наблюдения, минуя систему существующих
терминов. Витгенштейн понимал трудность вербализации того, что
таят в себе неясно различимые глубины жизни, воспринятые им
через призму обыденной речи. «Самое трудное,— писал он,—
перевести эту неопределенность правильно и правдиво в слова».
Характеризуя уже после смерти Витгенштейна его «Философские
исследования», финский логик Г. X. фон Вригт писал, что они
«зовут к ясности и в то же время не поддаются ей» 17.
Речь неотделима от форм жизни. В ситуации военных
действий легко вообразить язык, состоящий только из приказов и
рапортов. Жизнь дает возможность функционировать
бесчисленному множеству других «языков». «Представить себе язык —
значит представить некоторую форму жизни» (§ 19).
Речь входит в состав человеческой деятельности. На приказ,
предупреждение, угрозу и т. п. человек может прямо реагирозать
действием. Соединение речи и действия Витгенштейн условно
назвал языковыми играми (§7). Подобно Соссюру,
Витгенштейн любил сравнивать язык с игрой в шахматы. Однако если
для Соссюра существенным в этой аналогии было то, что
материальное воплощение шахматной фигуры безразлично для ее
игровой ценности, чем подтверждалась, в частности, условность
связи между означаемым и означающим языкового знака, то
Витгенштейн подчеркивал этим сравнением целеустремленность и
регламентированность языка, его подчиненность правилам и
конвенциям употребления, в которых Витгенштейн искал не только
суть языка, но и суть значения. В первом случае сопоставление
раскрывало сущность единиц языка, во втором — принципы их
функционирования. Для Соссюра важнее была фигура, для
Витгенштейна — ход.
17 Malcolm N. Ludwig Wittgenstein. A memoir with a biographical sketch
by G. H. von Wright. London, Oxford UP, 1958, p. 22.
11

Из концепции языка как конвенционализованной формы жизни
вытекало понимание значения как регламентированного и
целенаправленного употребления слова и высказывания.
Витгенштейн дает следующее определение значения: «Для большого
класса случаев использования слова значение — хотя и не для
всех — это слово можно истолковать так: значение слова есть
его употребление в языке. И значение имени иногда
объясняют, указывая на его носителя» (§ 43). Необходимо
подчеркнуть, что Витгенштейн имеет в виду не лингвистический (или
философский) концепт значения, а значение существительного
значение, взятого в его повседневном использовании в речи.
В рукописях Витгенштейна содержится запись: «Мы ищем
значение значения, а именно грамматику слова значение» 18.
Прагматизация понятия значения, связавшая его с правилами
употребления, обернулась его грамматизацией. Появился новый
жанр описания значения слова в виде его «грамматики» 19. Иногда
говорят о «логике» употребления отдельных слов или групп слов.
Опыт описания «логики прилагательных» помещен в настоящем
сборнике (глава из книги П. Ноуэлл-Смита).
Именно с выяснения правил употребления глагола to mean
'означать' начал анализ значения П. Грайс — автор наиболее
важной для судеб прагматики семантической концепции20.
Грайс различает два типа употребления этого глагола:
естественное (to meann) и условное, конвенциональное (to meannn).
Специфика употребления глагола to meannn состоит в его отнесенности
к говорящему, то есть субъекту речи, занятому сознательной и
целенаправленной деятельностью. Связав категорию значения с
говорящим и преднамеренностью речевого акта, Грайс создал
почву для формирования понятия «значения говорящего»
(speaker's meaning), или, как его еще называют, «передаваемого
значения» (conveyed meaning), включающего разного рода
контекстно обусловленные и косвенные смыслы речевых актов
(см. об этом статью Д. Гордона и Дж. Лакоффа, а также работу
Р. Конрада в наст, сборнике).
В теории Грайса произошла смена деятельностного «субъекта
значения»: если в бихевиористской психологии роль стимула
(или каузатора) придавалась самому значению (см. выше), то
Грайс отдал ее говорящему. Эту вторую ступень прагматизации
претерпело и понятие референции 21.
18 Hallet G. A companion to Wittgenstein's Philosophical investigations.
Ithaca — London, Cornell UP, 1977, p. 122.
19 Вендлер 3. О слове good. — В сб.: «Новое в зарубежной лингвистике»,
вып. X. М., 1981 (в оригинале — The grammar of goodness).
20 Grice H. P Meaning. — «The Philosophical Review», v. 66, 1957, № 3.
21 Линский Л Референция и референты. — В сб.: «Новое в зарубежной
лингвистике», вып. XIII. М., 1982.
12

Прагматизация значения имела далеко идущие последствия:
значение высказывания стало считаться неотделимым от
прагматической ситуации, а значение многих слов начали определять
через указание на коммуникативные цели речевого акта.
Такая точка зрения в явном виде была выражена
последователем Л. Витгенштейна Н. Малькольмом в его полемике с
основателем лингвистической философии Дж. Муром о значении
предложений вида «Я знаю, что р» и концепте знания. Мур настаивал
на гом, что в предложении Я знаю, что это моя рука
использованы слова (речь шла о глаголе знать) в их обычном смысле,
хотя случаев для употребления такого высказывания практически
не представляется. На это Малькольм ответил подразумевающим
отрицание вопросом: «Разве может быть смысл слова отделен от
его употребления?»22 Уместность высказывания, то есть
существование условий для его употребления, в этом случае
принимается не только за критерий его осмысленности, но и за критерий
осмысленности (то есть наличия значения) содержащихся в нем
слов
Несовпадения коммуникативных целей с этой точки зрения
достаточно для того, чтобы различать высказывания по значению.
«Если кто-нибудь хочет настаивать, как это делает Мур, — писал
Малькольм,— что, употребляясь с разными целями, предложение
все же сохраняет один и тот же смысл, то такое утверждение
настолько туманно, что его нельзя ни доказать, ни
опровергнуть» 23.
Значение слова стало рассматриваться в связи с
коммуникативной направленностью речевого акта, то есть как орудие,
посредством которого мы совершаем действие (см. работу
П. Ноуэлл-Смита в наст, сборнике). Этот подход нашел
отражение в определении значения оценочных слов, формулируемых в
логических исследованиях языка морали24, аналогичных
исследованиям языка науки, предпринятым философией анализа. Если
эти последние имели своим предметом структуру текста,
фиксирующего развитие теоретической (логически корректной) мысли, то
анализ этики имел своим предметом тексты практического
рассуждения, насыщенного субъективной лексикой, в том числе
оценочными словами.
Оценочные слова составляют благодатный материал для
обоснования прагматической концепции значения. Будучи прямо
связаны с говорящим субъектом и отражая его вкусы и интересы,
22 Malcolm N. Thought and knowledge (Essays). Ithaca — London, Cornell
UP, 1977, p. 178.
28 Там же.
24 См. вступительную статью И С. Нарского и Л. В. Коноваловой в кн.:
Мур Дж. Принципы этики. М., 1984.
13

они в то же время регулярно употребляются в высказываниях,
соответствующих ситуации выбора (принятия решения) и
побуждения к действию. Оценка тесно спаяна с коммуникативной целью
речевого акта, программирующего действия. Эту связь можно
показать на следующих примерах. Отрицательная оценка в речи
взрослых, обращенной к детям, всегда принимается не как
выражение мнения, а как руководство к действию. Например, слово
дрянь (или бяка) обычно нацелено на пресечение предметных
манипуляций ребенка (Дрянь! Бяка! истолковывается как
'Брось! Не трогай! Не тяни в рот' и т. п.). Хорошо! Молодец!
понимается как поощрение. Высказывание Хорош! имеет
значение 'Довольно! Достаточно!' в ситуации регулирования меры.
В употреблении многих междометий часто слиты оценка ситуации
и некоторое предписание.
Оценка, по Ч. Стивенсону, предназначена для воздействия на
адресата. Она отражает прагматический аспект знаковой
ситуации25. Концепция Ч. Стивенсона известна в аксиологии как
теория эмотивности. Она основана на понимании значения
слова как одного из членов отношения «стимул — реакция».
Воздействие оценки у Ч. Стивенсона ограничено
психологическим состоянием адресата. Другой представитель школы
лингвистического анализа — Р. Хэар (глава из его книги включена в
настоящий сборник)—уже прямо определял оценочное значение
в терминах коммуникативной установки, связывающей
высказывание с действием. Оценка, по Хэару, выражает рекомендацию,
предписание (commendation) и не может быть определена в
терминах других слов, лишенных этой функции. Связь оценки с
прескрипцией отмечалась и раньше26. Однако Р. Хэар увидел
не только общность оценки и прескрипции, но и их различие27.
Ценностные суждения имеют общий характер: они отсылают к
некоторому стандарту (правилу, нормативу), применимому не
только к данному, но и к другим случаям. Когда советуют:
«Купи этот автомобиль», то это не более чем инструкция о
выборе; если же говорят Это хорошая машина, то такое
суждение выражает рекомендацию класса (марки автомобилей) и
вместе с тем указывает на релевантные для выбора признаки,
то есть имплицирует мотивировку рекомендации. Поскольку,
однако, стандарт класса с течением времени и изменением
требований может меняться, никакие конкретные признаки объекта не
входят в значение оценочного предиката. Это видно уже по
25 Stevenson Ch. Facts and values. New Haven, 1963, p. 153.
26 Carnap R. Philosophy and logical syntax. London, 1935, p. 24;
Ayer A. J. Philosophical essays. London, 1963, p. 108.
27 Hare R. M. The language of morals. London, 1972, p. 133; см. также
главу из этой книги в наст, сборнике.
14

тому, что любое оценочное утверждение может повлечь за собой
вопрос «Чем же это хорошо?» или «Что в этом плохого?». Оценка
выражается «самонастраивающимися» предикатами,
«предикатами-хамелеонами», принимающими то или другое значение в
зависимости от фона. Оценочные предикаты прямо наводят на
мысль о наличии у сообщения особой цели. «Язык оценок, —
писал Хэар,— удивительно хорошо приспособлен к употреблению
в ситуации принятия решения, инструкции о выборе или при
изменении принципов выбора и модификации стандартов»
(цит. соч., с. 136). Наблюдения подобного рода предвещали
поворот к логическому анализу естественного языка и
формулированию правил коммуникации (см. ниже, разд. 4 вступ. статьи).
Итак, прагматизация значения складывалась на материале
контекстно чувствительных элементов языка, и в первую
очередь — слов, лишенных стабильного дескриптивного содержания.
Если оценочные слова демонстрируют один максимум
контекстной зависимости, го другой максимум достигается в дейксисе и
дейктических компонентах лексического и грамматического
значения, которым посвящен следующий раздел.
2.
После статьи Вар-Хиллела, опубликованной в 1954 г.28,
одной из классических задач прагматики стало изучение
индексальных выражений (термин Ч. С. Пирса29), то есть дейксиса.
Действительно, проблематика дейксиса в точности входи г в рамки
прагматики в понимании Ч. Морриса, поскольку смысл
дейктического элемента — при любом понимании слова «смысл» —
зависит от ситуации его употребления: 1) денотат дейктического
элемента не может быть установлен вне контекста речевого
акта — он определяется через отношение объекта к речевому
акту, его участникам или пространственно-временным
характеристикам; поэтому в так называемой формальной семантике, где
смысл определяется через денотат, описание смысла предложения
с дейктическими элементами требует отсылки к контексту;
2) лингвистический смысл дейктического слова тоже не может
быть описан без обращения к контексту речевого акта, поскольку
смысл дейктического слова — это правило установления его
денотата через отношение объекта к контексту речевого акта или
к его участникам.
Дейктические слова и элементы пронизывают языковой текст
насквозь и составляют в языке не исключение, а правило. Поми-
28 Bar-Hillel G. Indexical expressions. — «Mind», 1954, v. 63, p. 359—376.
29 Peirce Ch. S. The philosophy of Peirce: Selected Writings. N. Y.,
Harcourt, Brace, 1940, p. 104.
15

мо слов типа я, ты, здесь, сейчас, этот, важным источником
дейктичности является категория времени, которая «вписывает» в
дейктические координаты все предложения, употребляемые в
речи, кроме тех, которые У. Куайн 30 назвал «вечными», то есть
предложений с гномическим настоящим — единственным
употреблением временной формы, которое не является дейктическим.
Дейктическим называется такой элемент, у которого в состав
значения входит идентификация объекта — предмета, места,
момента времени, свойства, ситуации и т. д.— через его отношение
к речевому акту, его участникам или контексту 31.
От дейктических слов, у которых значение включает отсылку
к говорящему (или другим параметрам акта речи), следует
отличать слова, у которых значение предполагает наблюдателя.
Эти слова иногда зачисляют в рубрику «объективного» (или
«мысленного») дейксиса (по К. Бюлеру 32 — deixis ad Phantasma)
в отличие от собственно дейксиса — «субъективного». В простом
случае говорящий сам и является наиболее естественным
наблюдателем, однако такое совпадение не обязательно (а иногда —
в случае слов со «стереоскопической семантикой», порождающих
взгляд на ситуацию с нескольких точек зрения 33,— с
обязательностью отсутствует). К этой категории относятся наречия типа
справа, слева и предлоги типа за, из-за, а также многие
глаголы. Ю. Д. Апресян рассматривает, в частности, следующий
пример с глаголом показаться. В предложении На дороге показался
автомобиль наблюдатель естественным образом совпадает с
говорящим; между тем предложение В этот момент я показался на
дороге аномально: говорящий в данном случае не может
выступать в роли наблюдателя, поскольку он служит объектом
наблюдения, а других кандидатов на эту роль в предложении нет.
Однако в контексте Они утверждают, что в этот момент я пока-
зался на дороге аномалия исчезает: в роли наблюдателя
выступает не говорящий, а субъект пропозициональной установки.
30 Quine W. О. Word and object. Cambridge (Mass.), Cambridge UP, 1960,
p. 193. О дейксисе см.: Уфимцева А. А. Типы языковых знаков. М., 1974;
Вольф Е. М. Грамматика и семантика местоимений. М., 1974; «Категория
определенности — неопределенности в славянских и балканских языках». М., 1979
31 Ср.: Lyons J. Semantics. Cambridge, Cambridge UP, 1978, p. 637.
32 Bühl er К. Sprachtheorie: Die Darstellungsfunktion der Sprache. Jena,
Fischer, 1934.
33 О необходимости обращения к наблюдателю в семантическом описании см.,
в частности: Bierwisch M. Some semantic universals of German adjectivals.—
«Foundations of Language», v. 3, № 1, 1967, p. 1—36; Апресян Ю. Д.
Лексическая семантика. M., 1974, с. 56. Гораздо раньше о включении наблюдателя (не
обязательно совпадающего с говорящим) в толкование пространственных
предлогов говорил А. М. Пешковский (см. Пешковский А. М. Русский синтаксис
в научном освещении. М., 1938, с. 288).
16

Таким образом, сферу стереоскопической семантики следует
отличать от дейксиса.
Не относятся к дейктическим такие категории, как
наклонение, модальность, показатели иллокутивной функции
(утвердительность— вопросительность и пр.). Их семантика
прагматична— то есть описание смысла требует обращения к говорящему
(скажем, предложение с глаголом в желательном наклонении
содержит семантический компонент Товорящий хочет...') и,
следовательно, учета прагматического контекста,— но не
дейктична. Конституирующим признаком дейксиса, отличающим его
от других элементов с прагматическим значением, служит то, что
у дейктических слов обращение к контексту речевого акта
работает на нужды идентификации.
Дейктические элементы можно разделить на следующие
группы: 1) личные местоимения 1-го, 2-го лица (и 1-е, 2-е лицо
глагола); 2) указательные местоимения и наречия, а также
дейктический определенный артикль; 3) глагольное время;
4) дейктические компоненты в семантике наречий и глаголов;
ср., например англ. come 'прийти'34.
Интересным представителем последней категории служит
проанализированное Ч. Филлмором английское наречие ago
'тому назад'. Наречие ago, в отличие от earlier 'раньше',
предполагает отсылку к времени, в котором находится говорящий,
то есть к абсолютному времени акта речи. Поэтому можно
сказать (а) Не lived there many years ago 'Он жил там много лет
тому назад' и (б) Не had lived there many years earlier 'Он жил
там многими годами ранее', но не (в) Не had lived there many
years ago, поскольку Past Perfect означает, что действие
соотнесено с некоторым моментом в прошлом, предшествующим
моменту речи, a ago предполагает соотнесение с моментом речи.
Помимо того, что многие слова и категории имеют
дейктическое значение, почти все референтные выражения могут быть
дейктичны в тех или иных своих употреблениях. Так, дейктичны
в большинстве случаев собственные имена (людей), только у
имен прагматические ограничения касаются не одного речевого
акта, а одинаковы для сложной совокупности речевых актов
определенного коллектива: Иванов в одном коллективе
обозначает одного человека, в другом — другого. Дейктичны
кванторные слова, например все в употреблениях типа Все остались
довольны: имеется в виду не всё универсальное множество
людей, а какая-то конкретная группа. Как справедливо отмечает
Р. Столнейкер (см. его статью в наст, сборнике), дейктичны и
34 Fillmore Ch. J. How to know whether you're coming or going. —
«Linguistik». Athenäum, 1971, p. 369—379.
17

модальные слова; так, когда говорят возможно или необходимо,
имеется в виду не все множество возможных миров, а
множество, определенным образом ограниченное контекстом речевого
акта — знаниями говорящих, набором их презумпций, их
представлениями о законе, морали, нормах, физических
возможностях и пр.
Хотя дейктические местоимения составляют некоторое
естественное семантическое единство, между личными местоимениями
1-го, 2-го лица (и «наречиями 1-го лица» здесь, сейчас) и
указательными имеется существенное различие: личные местоимения
задаются основными параметрами речевого акта непосредственно,
а указательные должны определяться через эти основные
параметры с помощью дополнительных и пока не до конца
эксплицированных понятий, таких, как общее поле зрения говорящих,
степень выделенности объекта в поле зрения, нахождение в центре
внимания и др. Поэтому формализация указательных элементов
через введение отдельной прагматической координаты
«указываемые объекты» и «предупомянутые объекты», аналогично
координатам «говорящий», «слушающий», «место», «время» 35,
представляет неоправданное огрубление действительной картины.
После того как дейктическое употребление местоимений стало
предметом пристального внимания, обнаружилось, что
анафорическое употребление местоимений опирается на дейктическое и
в существенных отношениях копирует его. Поэтому анафорическое
употребление, всегда считавшееся «более простым», тоже
подчинено большому количеству прагматических ограничений, которые
не учитывались в первых опытах описания прономинализации в
рамках трансформационного подхода к языку. Например, законы
употребления местоимений 3-го лица не свободны от таких
условий, как нахождение объекта в общем поле зрения говорящих, в
центре внимания, в фокусе эмпатии и т. д.36 Вообще границы
между анафорой и дейксисом не всегда вполне однозначны. Так,
во фразе Послышались шаги — это был Юра местоимение это,
казалось бы, анафорическое, однако оно не имеет антецедента.
Размытыми могут быть также границы между дейктическим
употреблением определенного артикля и употреблением того же
артикля в ситуации «энциклопедической» единственности; иначе
говоря, нет четкой границы между единственностью объекта в
общем поле зрения говорящих (the table 'стол' 'в ситуации, где
один стол) и в их общем фонде знаний (the king 'король' для
граждан одного государства).
35 См.: Lewis D. General semantics. — In: «Semantics of natural language:
Dordrecht-Holland, Reidel, 1972.
36 Lyons J. Указ. соч., с. 659.
18

Одна из сложных проблем дейксиса — смещенное указание
(deferred ostension — термин У. Куайна37), когда указываемый
объект не совпадает с референтом дейктического выражения,
который имеется в виду. Ср. следующий пример смещенного указания:
официантка в ресторане спрашивает: Куда он ушел?, указывая не
на человека, а на заказанный им и стоящий на столе суп 38.
Смещенное указание является частным случаем смещенной
(то есть метонимической) референции, ср. соотношения типа
Пруст — сочинения Пруста, байдарка — плывущие в ней люди
и т. д., рассматриваемые в статье Дж. Лакоффа «Прагматика в
естественной логике» (в наст, сборнике). Дж. Лакофф
предлагает традиционное для порождающей грамматики решение,
состоящее в том, что для предложений со смещенным указанием
постулируется глубинная структура с эксплицитным именем
объекта, которая подвергается сокращению в ходе
трансформационной деривации. Это решение не вполне удовлетворительно,
поскольку, по крайней мере в некоторых контекстах, одна и та
же группа в каком-то смысле имеет наряду со смещенной
референцией также и прямую. Так, во фразе Пруста невозможно
читать мы понимаем Пруста приблизительно как 'произведения
Пруста'. Однако если бы это было в точности так, то фраза
Господин N. заставил публику читать себя, где господин N.
обозначает некоего писателя, а себя должно обозначать его
произведения, была бы недопустима; между тем она вполне законна.
Приведем примеры толкований дейктических слов (одна из
наиболее ранних попыток таких толкований принадлежит Г.
Рейхенбаху39):
я (при употреблении экземпляра — token — этого слова в
речевом акте U) = 'tot, кто является говорящим в LP;
ты = 'тот, кто является адресатом в U';
этот X = 'тот X, на который направлен указательный жест
говорящего в речевом акте U, быть может, мысленный; или тот X,
который находится возле говорящего; или X, выделенный в общем
поле зрения участников речевого акта U\
Толкования такого рода далеко не исчерпывают особенностей
употребления дейктических местоимений; ср. такие проблемы, как
инклюзивное и эксклюзивное мы; неопределенность местоимений
здесь, сейчас, мы, то есть широта захвата «прилегающей» времен-
37 Quine W. О. The inscrutability of reference. — In: «Semantics: An
interdisciplinary reader in philosophy, linguistics and psychology* Cambridge, 1971,
p. 142—154.
38 Miller G. Some problems in the theory of demonstrative reference. — In:
«Speech, Place and Action: Studies in deixis and related topics». Chichester, 1982,
p. 61—72.
39 Reichenbach H. Elements of symbolic logic. N. Y., Mac-Millan, 1948,
p. 284.
19

ной и пространственной области или человеческого коллектива;
степень обязательности использования именно личных
местоимений для называния участников речевого акта (ср. в шведском
языке возможность употребления местоимений han 'он', hon
'она' по отношению к адресату высказывания40, исключенную,
скажем, для соответствующих русских слов).
Важные аспекты семантики дейксиса были осознаны в рамках
так называемой формальной семантики: в работах Р. Монтегю,
Д. Скотта, Д. Льюиса (изложение концепции Д. Льюиса см. в
статье Дж. Лакоффа в наст, сборнике; см. также статью Р. Стол-
нейкера в наст, сборнике) и особенно Д. Каплана 41, в которых
было обнаружено, что толкования играют для описания
семантики дейктических местоимений специфическую роль — более
ограниченную по сравнению с ролью толкований в семантике
предикатных слов, а также референтных выражений, имеющих
дескриптивное значение.
Формальная семантика исходит из того, что указать значение
предложения — значит задать для него условия истинности. Таким
образом, значение предложения — это функция, приписывающая
каждому из возможных миров истинностное значение данного
предложения в этом мире. Поскольку, однако, естественный язык
дейктичен, то в нем истинностное значение предложения зависит
не только от возможного мира (w), но и от контекста, точнее,
от ряда релевантных характеристик контекста — контекстных
координат, таких, как говорящий (s), слушающий (а), время
(t) и место (р) речевого акта. Этот набор характеристик Р.
Монтегю назвал индексом. Д. Скотт использует термин
point of reference (видимо, имеется в виду одновременно точка
в системе контекстных координат и «точка отсчета» для
референции). Значение предложения — это функция {(w, s, a, t, р)}->
-> {T, F}, то есть функция, приписывающая предложению при
каждом возможном индексе одно из истинностных значений —
«истина» (Т) или <ложь» (F).
Р. Столнейкер (см. наст, сборник) вносит следующую
лингвистически содержательную поправку в эту схему. Истинность
предложения (в данном контексте его употребления) зависит от
двух моментов: 1) от выражаемой им пропозиции; 2) от положения
вещей, то есть от того, какой из возможных миров оказывается
реальным. Ср. следующий пример. Я говорю, глядя в сторону
Джона, стоящего рядом с Биллом: Он негодяй. Предположим, вам
40 См.: Allwood J. S. On the distinctions between semantics and
pragmatics. — In: «Crossing the boundaries in linguistics». Dordrecht, Reidel, 198L
p. 187.
41 Kaplan D. «Dthat». — In: «Syntax and Semantics», v. 9. N. Y., 1978,
p. 221—243.
20

ясно, что Джон негодяй, а Билл — порядочный человек, но вы не
знаете точно, кого я имею в виду. В этом случае неясность
касается выражаемой пропозиции. С другой стороны, я могу сказать
Он негодяй, однозначно указывая на Джона, но вам не очевидно,
что я прав. Здесь пропозиция ясна, но вы сомневаетесь в ее
истинности. В 1-м случае сомнение возникает при переходе от
контекста к пропозиции, а во 2-м — на участке между пропозицией
и фактом действительности. Столнейкер предлагает,
соответственно, разбить переход от предложения к истинностному значению на
два этапа — переход от предложения к выражаемой им
пропозиции (уже не зависящей от контекстных координат), а потом от
пропозиции к истинностному значению.
В упомянутой выше статье Д. Каплана приводится серия
примеров, выявляющих роль контекстных факторов, которые
способствуют пониманию предложения, но не входят однако, в
выражаемое им содержание. Так,— пишет Каплан,— фраза Что ты
знаешь нового про Ливию?, сказанная мне моей женой, может
касаться либо государства Ливия, либо нашей дочери, и что-
имеется в виду, я понимаю из контекста, то есть в силу
прагматических факторов, а не из смысла фразы, причем как я эта
делаю, несущественно для понятого мною смысла. Как
утверждает Каплан, для смысла дейктических местоимений тоже
несущественно, каким способом достигается указание на предмет. Он
предлагает вновь обратиться к концепции Рассела, который
считал, что у некоторых видов обозначающих выражений смыслом
является сам обозначаемый предмет, то есть что компонент
пропозиции, соответствующий дейктическому местоимению, — эта
указываемый индивид. Различные формы, которые может иметь
указание, не отражаются в окончательном содержании
высказывания— в выражаемой им пропозиции. Указание приводит нас к
индивиду, а каким образом — несущественно для содержания
высказывания, так же как несущественно то, каким образом была
установлена референция (государство Ливия или дочь Ливия) в
приведенном выше примере.
Как известно, другой подход, более общепринятый, состоит
в том, что смысл референтного выражения — это способ задания
объекта. Ср. известную формулировку Фреге, согласно которой
смысл имени — это способ, которым имя указывает на свой
денотат, то есть способ представления денотата. Однако оказывается,
что для указательных местоимений этот подход несостоятелен:
способ указания на объект нерелевантен для общего смысла
высказывания в той же мере, что и в других, более очевидных
случаях участия прагматических факторов в референции.
Убедительный пример приводит Р. Столнейкер (см. наст,
сборник). Фраза Меня могло бы здесь не быть, сказанная Джо-
21

ном на вечеринке, имеет смысл 'Не необходимо, чтобы Джон
присутствовал на данной вечеринке' (Джон мог бы сказать:
„Не необходимо, чтобы я сейчас был здесь") и является
истинной. Действительно, данная ситуация в другом возможном мире
могла бы не иметь места. Между тем высказывание Я сейчас
здесь истинно в каждом случае его произнесения, то есть является
необходимо истинным; фразы типа Меня здесь нет, Я не здесь,
а там могут иметь только переносное значение, в прямом
понимании они абсурдны. Следовательно, не является
необходимой не пропозиция 'Я сейчас здесь', а какая-то другая.
В принципе, фраза Я сейчас здесь могла бы иметь два смысла:
(1) 'Я нахожусь сейчас в том месте, где я сейчас нахожусь';
(2) 'Я нахожусь сейчас в месте А'. Однако смысл (1), где
здесь понимается в соответствии со своим толкованием,
тавтологичен и неинформативен, так что нормально эта фраза
понимается не в смысле (1), а в смысле (2).
Таким образом у дейктического местоимения роль толкования
ограничена во времени: оно не входит в окончательный смысл
предложения при построении смысла целого из смысла частей.
Смысл дейктического слова служит лишь способом указания
референта и, сыграв эту свою роль, сходит со сцены.
Нечто подобное может иметь место и для других видов
референтных именных групп; так, если дескрипция выполняет чисто
идентифицирующую функцию, то ее смысл безразличен для
коммуникативной значимости высказывания, и она может быть
заменена любой другой42. Особенность дейктических местоимений по
сравнению с другими видами референтных именных групп состоит
в том, что они не могут выполнять иных функций, кроме чисто
идентифицирующей, и потому демонстрируют это свойство «в
более чистом виде».
з.
Прагматический анализ не ограничен значением слова и
высказывания. Большую область его применения составляет дискурс.
Дискурс отражает субъективную психологию человека и,
следовательно, в отличие от теоретического рассуждения он не может
быть отчужден от говорящего. «Средний человек мыслит, чтобы
существовать, а не существует, чтобы мыслить,— писал
Ш. Балли.—...Даже самые отвлеченные вещи предстают в речи,
пропущенные сквозь призму наших нужд, потребностей и желаний
в смутном свете субъективного восприятия» 43.
42 О том, что смысл играет различную роль для идентифицирующих и
предикатных выражений, см.: Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл М.,
1976, с. 289 и сл., 373 и сл.
43 Балли Ш. Французская стилистика. М, 1961, с. 328.
22

Теория дискурса как прагматизированной формы текста берет
свое начало в концепции Э. Бенвениста, разграничившего план
повествования (récit) и план дискурса — языка, «присваиваемого
говорящим человеком». «Речь [discours], — писал Э. Бенвенист, —
следует понимать при этом в самом широком смысле, как всякое
высказывание, предполагающее говорящего и слушающего и
намерение первого определенным образом воздействовать на
второго. ...Таким образом, различие, которое мы проводим между
историческим повествованием [récit] и речью [discours], никоим
образом не совпадает с различием между письменной и устной
разновидностями языка» 44.
Прагматика дискурса сформировалась прежде всего в ходе
анализа обыденной речи — практического рассуждения и диалога.
Именно эти два вида текста стали базой для выявления так
называемой «естественной логики» и законов коммуникации.
В основе ряда работ по прагматике дискурса лежит
противопоставление теоретического (собственно логического) и
практического рассуждения. Таковы включенные в сборник главы из
книг П. Ноуэлл-Смита и Р. Хэара. Поскольку лингвистический
аспект этой проблемы не привлекал к себе достаточного
внимания языковедов, остановимся на нем более подробно. Различение
теоретического и практического рассуждения соответствует
различению теоретического (чистого) и практического мышления,
особенно четко проводившемуся И. Кантом (ср. его критику чистого
и практического разума). Если целью теоретического
рассуждения является установление истины, и его законы, следовательно,
непреложны и независимы от субъекта, то задача практического
рассуждения, результат которого не однозначен, заключается в
в выборе цели и способов ее достижения. Практическое
рассуждение направлено на принятие решения, или прескрипцию.
Предполагается, что цель всегда желательна для того, кто к ней
стремится. Теоретическое мышление обычно имеет своим предметом
прошлое и настоящее. Кардинальным для него является вопрос
«Почему?» и каузальные отношения. Практическое рассуждение
преимущественно обращено «вперед». Его основная задача —
программировать будущее. Для него существенны вопросы «Для
чего?» и «Как?». И тот и другой вопрос требует разрешения
альтернативы, то есть выбора оптимального варианта. Этим
объясняется роль в практическом рассуждении дизъюнктивных отноше-
44 Бенвенист Э. Общая лингвистика. М, 1974, с. 276, а также с. 299;
ср.: Simonin-Grumbach J. Pour une typologie des discours. — In: «Langue,
discours, société. Pour E. Benveniste». Paris, 1975. Иной подход к прагматике
текста в: Дейк Т., в а н. Вопросы прагматики текста. — В сб.: «Новое в
зарубежной лингвистике», вып VIII, М., 1978; см. там же вступительную статью
Т. М. Николаевой, с. 18 и сл.
23

ний, оценки и оценочного сравнения (Что лучше: поехать на дачу
или остаться в городе?, Как лучше поехать: на поезде или на
машине?). Мотив разрешения альтернативы, или основание
мнения, выражается в причинных предложениях, подчиненных
модусу, а не диктуму (пропозиции). Предложение Маша плохая
девочка, потому что она бьет Жучку прочитывается как 'Я
считаю Машу плохой девочкой на том основании, что она бьет
Жучку'. Действительно, приведенное предложение не выражает
причинных отношений: Маша не потому плоха, что плохо
обращается с собакой, а скорее наоборот — она плохо обращается с
животным потому, что плоха.
Когда речь идет о психологическом мотиве поступка,
различие между причиной и целью нейтрализуется (с сохранением
разницы в модальности); ср.: Я поехал в театр, чтобы
развлечься и Я поехал в театр, так как (потому что) хотел развлечься.
В логическом плане практическое рассуждение содержит
скачок от фактических утверждений к модальным (в частности, к
модальности долженствования): от связки есть к связке должен.
На это первым обратил внимание Д. Юм 45. Переход от
существующего к должному делает очевидным, что «за кадром» практического
рассуждения стоит регулирующая его система деонтических норм,
то есть знание того, что дозволено, запрещено или предписано.
Как только все альтернативы разрешены, практическое
рассуждение переходит от аксиологических и деонтических
модальностей к модальности «нужды и потребностей», выражаемой в
русском языке предикативами нужно, требуется, необходимо
(в одном из значений). Важно подчеркнуть, что суть этого вида
модальности в ее целеустремленности: «нужно», может быть,
только то, что направлено на достижение некоторой цели, а
цель — принадлежность человека, точно так же как причина —
принадлежность природы. Цель ставится человеком, она
определяет его сознательные действия, и он связывает с ней
положительные коннотации; загадка же причины задана человеку миром.
Вопрос «Кому это нужно?» так же законен, как вопрос «Для чего
это нужно?». Модальность «нужды» открывает три валентности:
для имени лица, указания на цель и инфинитива (или имени
предмета), указывающего на способ достижения цели: Для того
чтобы сварить суп из топора, повару нужно иметь мясо.
Уже сказанного достаточно, чтобы убедиться в том, что
практическое мышление выражается весьма специфическим
«логическим синтаксисом». Особенности его построения определяются
тем, что автором практического рассуждения является человек не
45 Юм Д Сочинения в 2-х т. М., 1966, т. 1: «Трактат о человеческой
природе», с. 618.
24

как носитель «чистого разума», а как психологически
сформированная личность. Анализ текста практического рассуждения
обнажает «субъективную» (не отвлеченную от психологических
характеристик человека) логику. На его основе сформировались
такие виды логик, как логика оценок, логика предпочтения,
логика прескрипций и логика действия.
Отклонения от законов, установленных системами
приведенного типа, имеют особый характер и оборачиваются
прагматической непоследовательностью текста,
«противоречием-в-употреблении» (contradiction-in-use).
Первым привлек внимание к этому явлению Дж. Мур. Его
пример «Идет дождь, но я так не считаю» известен под
названием «парадокс Мура». Витгенштейн придавал наблюдению Мура
большое значение. Он, однако, не согласился с Муром, считавшим,
что в данном случае имеет место чисто психологическая
несообразность. Витгенштейн видел здесь нарушение логики
утверждения. Он писал Муру в 1944 г.: «Нет никакого смысла
утверждать „р имеет место, но я не считаю, что р имеет место". Такое
утверждение следует исключить, и оно исключается
„здравым смыслом", так же как исключается противоречие.
Это показывает, что логика не так проста, как полагают логики.
Притом это не единственное противоречие и не
единственная исключаемая форма, которая при определенных
обстоятельствах может оказаться допустимой» 46.
Парадокс Мура и приведенное замечание Витгенштейна стали
одним из факторов, стимулировавших поворот логики к анализу
естественного языка, не отделенного от субъекта речи.
Отказавшись от многих упрощений, логики ввели в поле рассмотрения
семантику слов и прагматику их использования. Тем самым были
заложены основы теории речевых актов.
Речь как действие со всем спектром возможных для нее
коммуникативных целей воплощена в диалоге. Диалог подчинен
психологии межличностных отношений. Он прямо зависит от
социальных факторов. Участники диалогического (или
полилогического) общения выполняют в нем определенные роли,
обусловливающие модели речевого поведения 47. Поэтому естественно, что
именно эта форма существования языка послужила материалом
для формулирования правил коммуникативного кодекса,
отступления от которых определяют косвенные смыслы высказывания—
конвенционализованные и неконвенциональные.
Неконвенциональные компоненты значения речевого акта представляют особый
46 Наllet G. Указ соч., с. 656.
47 Berne Е. Games people play (The psychology of human relationships).
London, 1964. Idem What do you say after you say Hello? N. Y., 1972.
25

интерес для прагматики. При узком понимании задач прагматики
ее предмет иногда ограничивают изучением именно
неконвенциональных смыслов 48.
4.
Всякое социальное поведение регламентируется правилами.
Не составляет исключения и речевая деятельность. Нормы
речевого поведения хотя и входят (или должны входить) в систему
воспитания, относятся к сфере молчаливых соглашений между
коммуникативно обязанными членами общества. Задача
прагматики — их обнаружить и сформулировать. Само существование
этих негласных правил становится заметно тогда, когда они
нарушаются. Поэтому их поиск часто сводится к выявлению
коммуникативных осечек, неуместности речевых актов, их
несовместимости. В области «лингвопатологии» анализ семантических
аномалий, изобретению которых отдали дань многие лингвисты,
сменился в последние годы анализом аномалий прагматических.
Уже парадокс Мура выявил разницу между несоответствием
предложения логическим законам, обесценивающим его
истинностное значение, и несообразованностью высказывания с правилами
коммуникации, нейтрализующей его иллокутивную силу, или,
иначе, между пропозициональной логикой и логикой
пропозициональных отношений49. Первая формулирует нерушимые законы
семантики, вторая — нарушаемые правила прагматики. Первая
основывается на принципе истинности, вторая — на принципах
искренности и последовательности речевого поведения.
Отправляясь от парадокса Мура, П. Ноуэлл-Смит еще до
известных работ П. Грайса сформулировал такие правила, как
требование истинности (точнее, веры в истинность) утверждаемого,
наличия достаточных оснований для мнения или оценки и др.
В прагматику стал вовлекаться речевой этикет 50.
Более развернутый и систематический опыт формулирования
правил (постулатов, максим, принципов) коммуникации
принадлежит П. Грайсу (см. его статью в наст, сборнике). Основной
принцип, названный Грайсом «принципом кооперации», заключается в
требовании делать вклад в речевое общение соответствующим
принятой цели и направлению разговора. Этому принципу
подчинены четыре рода максим: 1) максима полноты информации,
48 Булыгина Т. В. О границах и содержании прагматики.— «Известия
АН СССР», Серия литературы и языка, 1981, № 4.
49 Некоторые авторы говорят об иллокутивной логике: Vanderveken D.
lllocutionary logic and self-defeating speech acts — In: «Speech Act Theory and
Pragmatics» Dordrecht, 1980.
50 См.: Формановская H. И. Употребление русского речевого этикета.
M.t 1982.
26

2) максима качества (Говори правду!), 3) максима релевантности?
(Не отклоняйся от темы!), 4) максима манеры (Говори ясно,
коротко и последовательно!).
Не менее важным принципом, регулирующим отношения между
«я» и «другими», является принцип вежливости, уже всецело
принадлежащий речевому этикету 51. Этот принцип требует
удовлетворения следующих максим: 1) максимы такта (Соблюдай
интересы другого! Не нарушай границ его личной сферы!) ,
2) максимы великодушия (Не затрудняй других!), 3) максимы
одобрения (Не хули других!), 4) максимы скромности (Отстраняй
от себя похвалы\), 5) максимы согласия (Избегай
возражение), 6) максимы симпатии (Выказывай благожелательность!).
Очевидно, что сформулированные максимы распространяются
не только на речевое общение, но и на другие виды
межличностных отношений.
Вежливость, как подчеркивает Дж. Лич, по своей природе
асимметрична: то, что вежливо по отношению к адресату, было
бы некорректно по отношению к говорящему. Говорящий,
например, считает вежливым сказать собеседнику приятное, слушающий
же считает долгом воспитанного человека не согласиться с
комплиментом 52. Максимы вежливости нередко ставят адресата речи
в неловкое положение, между тем как говорящий не должен,
следуя тем же максимам, затруднять его выбором речевой реакции,,
то есть отводить ему роль экзаменуемого.
Максимы вежливости легко вступают между собой в конфликт.
Такт и великодушие побуждают к отказу от любезных
предложений; максима «Не возражай!» требует, чтобы предложение было
принято. Если дело касается угощения, то в первом случае
адресат останется голодным, а во втором станет жертвой «демьяновой
ухи».
Гипертрофия вежливости ведет к прагматическим парадоксам,,
например комедии бездействия (по Личу), возникающей в
симметричных ситуациях: не желая уступить в вежливости, каждый
уступает другому дорогу, и в конце концов оба сразу принимают
уступку противной стороны. Особенность максим вежливости
состоит в том, что не только их нарушение, но и их усердное
соблюдение вызывает дискомфорт. Любезности утомляют, но они
в то же время исключают конфликт.
Коммуникативный кодекс, как и всякое законоуложение,
применяется только к сознательным и намеренным речевым дей-
51 Leech G. N. Principles of Pragmatics. London —N. Y., 1983, Ch. 6: A
survey of the interpersonal rhetoric.
52 Pomerantz A A complement responses: notes on the cooperation of
multiple constraints. — In: «Studies in the Organization of Conversational
Interaction». N. Y., 1978.
27

ствиям. Он регламентирует, с одной стороны, речевые цели
(иллокутивные силы), а с другой — содержание пропозиции.
Между тем и другим существует определенная согласованность.
Особенно важно обратить внимание на чисто прагматическую
связь между иллокутивными функциями и истинностью
предложения. Существование такой зависимости подтверждается
следующими наблюдениями. Большинство предосудительных
коммуникативных целей (обман, злословие, клевета, сплетни, наветы,
хвастовство, оскорбления и др.) либо прямо имплицирует
ложность предложения, либо в той или иной форме искажает картину
действительности. Поэтому требование говорить правду, и только
правду, независимо от иллокутивной энергии говорящего и
сверхзадачи общения, исключает возможность преступного
пользования языком. Искренность и истинность в определенной мере
покрывают друг друга.
Связь «темных» иллокутивных сил и ложности предложения
не является строго обязательной. Так, хвастовство в ситуации
действительного преуспевания говорящего нарушает условие
скромности, но не истинности. То же относится к речевым актам,
задевающим самолюбие адресата или ему льстящим. Доносы и
раскрытие чужих секретов, несомненно, подлежат санкциям, но в
них соблюдено требование говорить правду. С другой стороны,
ложные высказывания не всегда отступают от коммуникативного
кодекса. Если ложное высказывание вводится «миропорождаю-
щими» предикатами типа допустим, предположим,
конструирующими гипотезы и прогнозы, или типа представим себе, вообразим,
пофантазируем, помечтаем, осуществляющими откровенно
терапевтическую по отношению к автору речи функцию, оно
составляет законный компонент речевой деятельности. Глагол в этом
случае как раз и эксплицирует несоответствие содержания
предложения действительности. В других случаях говорящий не может
в нем признаться, так как откровенность повела бы к осечке.
«Саморазоблачающие» высказывания типа того, каким иллюстрировал
Мур выявленный им парадокс, создаются в лаборатории
исследователя: их нет в речи людей.
Однако цели речевого акта вуалируются не только тогда,
когда они подлежат санкциям. Хотя адресат часто нуждается в
утешении (оправдании, одобрении, поощрении), откровенное
утешение его не утешает. Оно составляет не столько
коммуникативную цель, сколько терапевтическую сверхзадачу речи, которая
(и адресат это знает) отражается и на искренности говорящего,
и на истинности сообщаемого: искреннее желание достигнуть
цели (перлокутивного эффекта) не всегда совместимо с
искренностью мнения и правдивостью выражаемых суждений. Терапевти-
28

ческая ретушь действительности в этом случае соответствует
интересам адресата.
Таким образом, предосудительные коммуникативные цели и
наличие сверхзадач речи подрывают истинность суждений, но не
имплицируют с необходимостью их ложности.
В громадном большинстве случаев говорящие нарушают
правила коммуникации в поисках косвенного способа выражения
некоторого смысла, и они, следовательно, заинтересованы в том,
чтобы передача была принята. Основной принцип интерпретации
высказывания — в том, что нарушение правила касается только
«поверхностного», то есть буквального, значения речевого акта,
«глубинное» же его содержание соответствует требованиям
коммуникативных максим. Адресат, таким образом, исходит из
предположения, что максимы речевого общения способны имплицировать
передаваемый ему говорящим смысл (conveyed meaning).
Поскольку, однако, говорящие обращаются с правилами
коммуникации достаточно свободно, эти правила не могут однозначно
задавать смысл высказывания. Вытекающие из них импликации не
строги. Чтобы отличить их от логических отношений типа
материальной импликации, вывода и следования, П. Грайс назвал их
импликатурами речевого общения, или
коммуникативными импликатурами (conversational implicatures)
(см. его статью в наст, сборнике). Логические отношения
соединяют между собой значения предложений. Прагматические
отношения (к ним принадлежат и импликатуры) отражают
коммуникативные установки говорящего. Субъектом импликации является
пропозиция, субъектом импликатуры—говорящий или (по
метонимическому переносу) взятое в контексте речи высказывание.
Те речевые акты, смысл или иллокутивная сила которых
выводится адресатом по правилам импликатур, называются
косвенными.
Использование косвенной речевой тактики может либо
отвечать интересам адресата, то есть вытекать из принципа
вежливости, либо идти ему во вред.
В первом случае говорящий избегает прямо формулировать
те свои желания, осуществление которых может затруднить
собеседника. Он пользуется, например, такими формами выражения
просьбы, которые предоставляют адресату удобную возможность
отказа. Так, вместо того чтобы прямо обратиться с просьбой
об одолжении, спрашивают: У тебя есть свободные деньги?,
У тебя найдется лишний зонтик?, Ты не мог бы мне одолжить
пачку бумаги? Такое замещение коммуникативной цели отвечает
тому, что Д. Гордон и Дж. Лакофф называют смягчением
коммуникативного намерения (см. их статью в наст, сборнике).
Косвенные речевые акты этого типа легко конвенционализируются:
29

вопрос о возможностях адресата почти всегда содержит просьбу.
В него естественно входит дательный заинтересованного лица:
Ты можешь решить мне эту задачу?
Во втором случае говорящий избегает прямого выражения
своей коммуникативной цели не из соображений вежливости —
он либо не хочет нести ответственность за свои слова, либо
решает предосудительную коммуникативную задачу.
Так, если в ответ на сообщение о пропаже книги собеседник
скажет, что в кабинет заходил приятель пострадавшего, то
такая реплика явно нарушает принцип релевантности.
Восстановление связности диалога придает реплике характер обвинения 53.
Наконец, нарушение правил коммуникации может иметь своей
целью повышение экспрессивности речи, придание ей эстетической
ценности. Оно в этом случае формирует стилистические приемы
(такие, как повтор, риторический вопрос, ирония, гипербола,
литота и пр.). Прагматика перерастает в риторику. Отступление
от правил может обернуться и деградацией речи и ее
сублимацией. Каждая фигура художественного текста имеет свою
«контрфигуру» в речи обыденной, которая является в одно и то же
время и поставщиком, и кривым зеркалом художественных
приемов.
В заключение этого раздела следует подчеркнуть, что сила
импликатур речевого общения состоит не только в том, что они
подсказывают технику вывода косвенных смыслов, но также и
в том, что они уточняют прямой смысл высказывания, исключая
другие интерпретации, совместимые с его значением. Так, принцип
количества (полноты) информации, как отмечалось разными
авторами, позволяет интерпретировать предложения типа У Ивановых
было двое детей в смысле указания на точное количество, хотя
такое предложение не стало бы ложным (в логическом плане),
даже если бы Ивановы оказались многодетными родителями.
Примеры такого рода можно интерпретировать и несколько иначе:
можно считать, что сообщения о количестве отвечают на вопрос
типа Сколько было у Ивановых детей?, предполагающий указание
на точное число. Если говорящий не располагает нужными
данными, он обычно делает соответствующую оговорку (см. ниже).
Однако принцип полноты информации важнее в применении
к другому материалу. Он подсказывает интерпретацию
высказываний с семантически бедными предикатами; ср. такие пары
сообщений, как: Дом сгорел и Дом был сожжен, Хозяин дома умер
и Хозяин дома был убит, Дом пришел в упадок и Дом был
58 Smith N., Wilson D. Modern linguistics. Ch. 8: Pragmatics and
communication. London, Penguin Books, 1979, p. 175.
30

разграблен, Иванов не женат и Иванов вдов (разведен), Цыган
увел лошадь и Цыган украл лошадь.
В этих и подобных случаях, не сообщая полной информации,
говорящий не дает повода обвинить себя во лжи, но может
вызвать справедливый упрек в умолчании важных сведений,
отсутствие которых искажает картину действительности. Логическая
истина отлична от прагматической. Если первая устанавливается
по принципу совместимости с действительным положением дел,
то для второй важнее содержать то количество информации,
которое отвечает конкретным задачам коммуникации (что хорошо
известно криминалистам). В применении к сообщениям,
предназначенным для того, чтобы дать общее представление о событии,
принцип прагматической верности положению дел, ставящий
предел устранению деталей, состоит в следующем: ненормативность
события должна быть указана, но сведения о вариантах того, что
входит в пределы естественного или социального порядка вещей,
не обязательны. Так, например, в энциклопедических биографиях
Лермонтова в сообщении о его смерти указывается, что он был
убит на дуэли. Вместе с тем в кратких биографических справках
о людях, умерших своей смертью, непосредственная причина ухода
из жизни обычно не фигурирует. Поговорка Не умер Данила,
лихорадка задавила, обращающая внимание на информативную
эквивалентность двух сообщений, не относится к ситуациям,
в которых под «лихорадкой» подразумевался бы уличный
транспорт.
Указанный принцип не позволяет распространять обобщенную
информацию о событиях на патологические случаи. Отклонение от
этого правила может быть использовано в качестве литоты.
5.
Одно из важных явлений, относящихся к сфере прагматики,—
это пресуппозиции, или презумпции. Имеются следующие
основания для отнесения пресуппозиций к прагматике. Во-первых,
определение пресуппозиции опирается на понятие истинности, а
истинным или ложным может быть лишь высказывание: предложение
вне речевого акта не имеет истинностного значения — хотя бы в
силу наличия в нем дейктических элементов. Во-вторых, если
рассматривать пресуппозицию как компонент смысла, отличный по
своей природе от утверждения, то это значит, что введение
пресуппозиции в состав толкований требует особой рамки
(«пресуппозиционной», в противоположность ассертивной), а модальные рамки
заведомо входят в сферу прагматики.
Далее, среди пресуппозиций есть класс прагматических
пресуппозиций, для которых вопрос об их принадлежности к прагматике
31

не встает. Кроме того, имеется так называемый прагматический
подход к пресуппозициям в целом (попытка вывести это явление
из общепрагматических предпосылок), который, даже если его не
принимать, заслуживает внимания.
В то же время при узком понимании прагматики как теории
неконвенциональных компонентов коммуникации пресуппозиции
не входят в сферу прагматики: пресуппозиции являются
конвенциональными компонентами значения слов и конструкций данного
языка (в принципе пресуппозиция, имеющаяся у некоторого слова
в данном языке, может отсутствовать у его эквивалента в другом),
а не такими, которые возникают в силу общих законов
коммуникации.
Пресуппозиции были открыты в 1892 г. Г. Фреге54, а более
полувека спустя это понятие было заново введено П. Стросоном55.
Суждение Р называют56 семантической пресуппозицией
суждения S, если и из истинности, и из ложности S следует, что Р
истинно (т. е. если ложность Р означает, что S не является ни
истинным, ни ложным). Обычно высказывание S в ситуации, где
ложна его пресуппозиция, приводит к аномалии. Например,
высказывание Человек, стоящий у окна, мой знакомый, имеющее
пресуппозицию «У окна стоит один — и только один —человек»,
бессодержательно, если у окна никто не стоит.
Понятие семантической пресуппозиции не может быть описано
средствами двузначной логики, а требует многозначной логики
(самое меньшее — трехзначной):, в двузначной логике
пресуппозициями в соответствии с этим определением оказываются одни
только тавтологии.
Пресуппозиция — это особая разновидность
семантического следствия, которое не совпадает с обычным
логическим следствием. Действительно, если Р есть логическое
следствие S, то есть если имеет место SidP, то из ложности Р
следует, что S ложно (по закону контрапозиции, из SidP следует
IPidIS); между тем в случае ложности пресуппозиции Р
суждение S не ложно, а лишено истинностного значения.
Семантическое следование определяется так: Р есть семантическое
следствие S, если, и только если, во всех ситуациях (или: во всех
возможных мирах), где истинно S, истинно и Р; то есть не пред-
54 Фреге Г. Смысл и денотат. — В кн.. «Семиотика и информатика», М.,
1977, вып. 8.
55Стросон П О референции. — В сб.: «Новое в зарубежной лингвистике»
вып. XIII. М., 1982.
56 См.: Стросон П. Указ. соч., а также: Van Fraassen В. С.
Presupposition, implication and self-reference. — «Journal of Philosophy», 1968, 65, № 5;
Keenan E. L. Two kinds of presuppositions in natural language. — In: «Studies
in Linguistic Semantics». Ch Fillmore, D. Langendoen (eds.), N. Y., 1971.
32

полагается закон контрапозиции, а логика может быть какой
угодно.
Пресуппозиции входят в широкий класс имплицитных (не ас-
сертивных) семантических компонентов предложения; они
обладают, однако, достаточно определенными своими собственными
свойствами.
1. Пресуппозиции отличаются от логических следствий тем,
что следствия, как уже говорилось, подчиняются закону
контрапозиции. Так, фраза Иван женат на Марии имеет следствие
'Иван женат/ которое не является пресуппозицией этой фразы.
2. От пресуппозиций следует отличать также те компоненты
содержания предложения, которые отражают его
предназначенность к использованию в высказываниях с той или иной
иллокутивной функцией и составляют условия успешности
соответствующего речевого акта — побуждения, вопроса, утверждения,
обязательства и т. д. Так, фраза Закрой дверь! не имеет, вопреки тому,
что иногда утверждалось, пресуппозиции 'Дверь открыта'.
Компонент 'Дверь открыта' — это условие успешности акта
побуждения, осуществляемого с помощью данной фразы.
3. Кинэн 57 включает в число пресуппозиций то, что можно
назвать вводным семантическим компонентом — например, смысл
аппозитивного придаточного. Однако ложность вводного
компонента не приводит к аномальности высказывания, и
отождествление его с пресуппозициями впоследствии было признано
ошибочным 58.
4. Особый вид имплицитного семантического компонента,
отличный от пресуппозиции, составляет также исходное
предположение вопроса, исследованное Ф. Кифером 59: вопрос (I)
Кто хочет выступить? имеет исходное предположение "Кто-то
хочет выступить"; вопрос (II) В каких странах проводится
исследование загрязнения воды? имеет исходное предположение "В
некоторых странах проводится исследование загрязнения воды"'
Исходное предположение вопроса играет иную роль в коммуникации,
чем презумпция вопроса. Исходное предположение может
нарушаться без ущерба для коммуникации — в число допустимых
ответов на вопросы (I) и (II) входят: Никто не хочет; Ни в каких не
проводится. Между тем реплика, нарушающая презумпцию
вопроса, свидетельствует о неудаче коммуникативного акта. Таковой
например, является яля вопроса (II) реплика Загрязнения воды
не существует (или: Какое загрязнение воды?).
57 Keenan Е. Указ. соч.
58 См.: Boer S. Е., Lycan W. G. The myth of semantic presupposition —
In: «Papers in Nonphonology. Working Papers in Linguistics», № 21, Ohio, 1976.
59 Kiefer F. Some semantic and pragmatic properties of WH-questions and
the corresponding answers. — «SMIL», 1977, № 3.
2 За к. 352
33

5. Наиболее важное разграничение — это разграничение
между пресуппозициями и коммуникативными импликатурами: оно
влияет на определение сущности и круга задач прагматики.
Импликатуры не конвенциональны — они вытекают из общих
постулатов коммуникации.
Возьмем один из типичных примеров импликатуры: в условном
высказывании вида «Если р, то q» возникает семантический
компонент "Возможно, что 1 р". Этот компонент — импликатура,
порождаемая постулатом информативности. Действительно, если
ρ необходимым образом имеет место, то оно не информативно в
качестве условия и будет опущено. Импликатуры отличаются от
пресуппозиций в нескольких существенных отношениях.
а) Импликатура — это менее стабильный семантический
компонент высказывания, чем пресуппозиция: под воздействием
контекста (т. е. если контекст противоречит данной импликатуре)
импликатура может подавляться, аннулироваться.
Так, высказывание У Ивановых двое детей имеет импликатуру
"У Ивановых только два ребенка, не больше*'. Однако эта
импликатура подавляется в контекстах типа: «У Ивановых двое детей,
если не больше»; «У Ивановых двое детей, а может быть, и
больше».
Между тем пресуппозиции неспособны подавляться под
воздействием контекста — они обладают свойством
неустранимости (nondefeasability). Употребление высказывания с
пресуппозицией Ρ в контексте, который противоречит этой
пресуппозиции, приводит к аномалии: пресуппозиция оказывается сильнее
контекста. Приводимые в литературе примеры обратного60
неубедительны. Так, высказывание Джон не раскаивается в том, что
он солгал в контексте, где говорящие знают, что он не солгал,
неуместно61. Высказывание Я не знаю, что он приехал,
содержание которого противоречит фактивной презумпции глагола
знать62, не может быть уместным в своем буквальном смысле ни
в какой ситуации.
б) Другое важное отличие импликатур от пресуппозиций
состоит в том, что они привязаны к семантическому содержанию
того, что говорится, а не к языковой форме: нельзя «отделаться»
от импликатуры, заменив слово или выражение на синоним.
Между тем в случае пресуппозиции это не так: пресуппозиция связана
именно с данной лексемой или способом выражения, и в принци-
60 См., например: Levinson S. С. Pragmatics. Cambridge, Cambridge UP,
1983, p. 186 ft.
61 Пример рассматривается в работе: G a z d а г G. Pragmatics: implicature,
presupposition and logical form. N. Y., 1979, p. 105.
62 См.: Levinson S. Указ. соч.
34

ne может найтись (хотя, конечно, не обязательно оно есть) слово
с тем же ассертивным компонентом и другими пресуппозициями
или без пресуппозиций вообще. Примером могут служить
сочинительные союзы: и, а и но выражают конъюнкцию, но различаются
набором пресуппозиций. В отличие от пресуппозиций
импликатуры обладают свойством, которое Г. Грайс назвал
неотделимостью (nondetachability). Неотделимость импликатуры —
прямое следствие ее неконвенциональности.
Особенно показательна отделимость пресуппозиций,
выражаемых актуальным членением предложения, то есть
коммуникативной структурой (семантическое содержание здесь следует
понимать в узком смысле — как смысл без акцентов и «упаковочной»
информации); ср. фразы Джон не купил машину и Джон купил не
машину, из которых вторая, но не первая, содержит
пресуппозицию, что Джон нечто купил.
Относительно отделимости пресуппозиции можно сделать,
впрочем, более точное утверждение. Имеются разные классы
пресуппозиций: пресуппозиции подчиняющих операторов, касающиеся
экзистенциальных и фактивных свойств их аргументов,
неотделимы; а там, где пресуппозиция — компонент семантического
представления, конъюнктивно связанный с остальными компонентами,
отделимость или неотделимость пресуппозиции зависит от
лексической случайности.
Самое примечательное свойство пресуппозиций, которое
иногда даже кладется в основу самого определения этого понятия,
состоит в том, что пресуппозиции предложения сохраняются при
отрицании: два предложения, одно из которых означает "Р",
а другое "IP", всегда имеют один и тот же набор
пресуппозиций. Сохранение пресуппозиций при отрицании непосредственно
следует из приведенного выше определения. Однако принимать
это свойство в качестве определения пресуппозиции было бы
неправильно: предложение (особенно достаточно длинное) может не
иметь естественного отрицания, но это не значит, что у него нет
пресуппозиций; таковы, например, все предложения с
сочинительными союзами.
Пресуппозиции не подвергаются также действию некоторых
других операторов — модальных и эпистемических. Свойство
сохраняться в контексте отрицания и модальном контексте
отличает пресуппозиции от следствий. Ср. примеры:
(1) а. Учитель поставил три двойки.
б. Учитель существует.
в. Учитель поставил две двойки.
(2) а. Возможно, что учитель поставил три двойки.
б. Учитель должен был поставить три двойки.
Предложение ( 1 б) — пресуппозиция (la), а (1в) — его след-
2*
35

ствие; соответственно в (2а, б) сохраняется (16), а (1в)
пропадает 63.
Имеется определенное правило, касающееся относительного
расположения семантических компонентов, совпадающих с
пресуппозициями данного предложения64: та часть предложения,
которая входит в ассертивный компонент его смысла, может в
дальнейшем дублироваться в форме презумпции; если же
относительное расположение презумптивной и ассертивной части обратное,
то возникает аномалия:
(3) а. У Ивана есть жена. Она работает в сберкассе.
б. *Жена Ивана работает в сберкассе. У Ивана есть жена.
Пресуппозиции подчиняются определенным правилам
наследования (иначе, правилам проекции). Проблема
наследования пресуппозиций — это проблема о том, являются ли
пресуппозиции частей предложения пресуппозициями
предложения в целом. Проблема проекции пресуппозиций возникает в
связи с выдвинутым в свое время Фреге принципом
композиционности значения: значение целого (выражения) должно быть
функцией от значений составляющих его частей. Можно было бы
предположить, что при построении сложного предложения из простых
пресуппозиции просто складываются. На самом деле, однако,
правила проекции имеют более сложный вид. А именно здесь
различается по крайней мере три типа правил, соответствующих
классам лексем, по-разному воздействующих на пресуппозиции. Эти
классы были введены Л. Карттуненом65.
а) Имеется класс сентенциональных операторов, которые
Карттунен назвал дырами (holes), поскольку они
«пропускают» все пресуппозиции исходного предложения в результирующее.
Естественно, что дырами являются отрицание, а также
эпистемические и модальные операторы, о которых уже говорилось. В
частности, к этому классу относятся все фактивные предикаты (то
есть предикаты с презумпцией истинности подчиненного им
придаточного) : рад, огорчен, знает и т. д. Действительно, придаточное,
подчиненное фактивному глаголу, является презумпцией всего
предложения, а презумпция такого компонента, который сам
является презумпцией целого, тоже является презумпцией целого;
например, в предложении Я не делаю вид, что я не знаю, что он
богат компонент "Он богат" — это презумпция компонента
"Я знаю, что он богат", который сам является презумпцией
этого предложения; следовательно, компонент "Он богат" —
63 Пример из: Levinson S. Указ. соч.
64 См.: Bickerton D. Where presuppositions come from. — In: «Syntax and
Semantics», v. 11. N. Y., 1979.
65 Karttunen L. Presuppositions of compound sentences. — «Linguistic
Inquiry», 1973, № 31.
36

презумпция всего предложения в целом. Презумпции
сохраняются в контексте сложного предложения с союзами и, или, если...
то. Так, фраза Если Иван опять провалился на экзамене, то он
не будет больше сдавать имеет презумпцию "Иван по
крайней мере один раз провалился на экзамене" так же как ее
имеет составляющее предложение Иван опять провалился на
экзамене.
б) Другой класс — это так называемые «затычки» (plugs) —
пропозициональные установки (и глаголы говорения), в которых
мнение субъекта установки не разделяется говорящим. Этот
контекст не пропускает исходную пресуппозицию, то есть
пресуппозицию говорящего; вместо этого в семантическом представлении
предложения возникает семантический компонент вида Ва(Р),
где Вa — пропозициональная установка субъекта а, Р —
пресуппозиция исходного утверждения. В контексте «затычек»
происходит «перекрашивание» 66 исходных пресуппозиций.
С. Левинсон 67 справедливо ставит под сомнение
существование «затычек» как лексической категории. Действительно, отказ
говорящего присоединиться к мнению, которое он передает,— это
явление прагматической сферы, не сводимое к классификации
лексем. Так, во фразе Никсон заявил, что сожалеет о том, что он не
знал о действиях своих подчиненных в контексте заявил
пропадает пресуппозиция, порождаемая глаголом сожалеет; а во фразе
Учитель сказал ученикам, что даже он с трудом понял эту
теорему в контексте сказал сохраняется пресуппозиция, порождаемая
частицей даже. Вопрос о наличии/отсутствии презумпции
говорящего (в частности, презумпции существования), может в таком
контексте решаться неоднозначно; ср. фразу Отец считает, что
Иван убил соседскую собаку — есть ли здесь у говорящего
презумпция существования Ивана и соседской собаки?
в) Третий тип явлений, характеризующих наследование
пресуппозиций, до сих пор весьма неадекватно описывался в
литературе. Речь идет о примерах типа (1) Вода либо не кипела, либо
перестала кипеть; (2) Если он отказался то он уже пожалел об
этом (об этом = о том, что отказался), где имеется конструкция,
вообще говоря, порождающая пресуппозицию (перестала кипеть —
значит, кипела; пожалел о том, что отказался — значит,
отказался), но в заданном контексте пресуппозиция отсутствует.
Рассмотрим, однако, пример (3) Гость молчал, и хозяин тоже молчал:
вне контекста пеового сочиненного компонента второй компонент
имеет пресуппозицию "Кроме хозяина, молчал кто-то еще", по-
66 Термин из работы: Schiebe Т. On presupposition in complex sentences. —
In: «Syntax and Semantics», v. 11. N Y., 1979, p. 127—164.
67 Levinson S. Указ. соч, с. 208.
37

рождаемую смыслом слова тоже; но у предложения в целом эта
пресуппозиция отсутствует: она насыщается первым
компонентом. Пример (3) сходен с примерами (1), (2) в том, что и в
нем отсутствие пресуппозиции в целом предложении обусловлено
ее насыщением; различие же в том, что в (3) пресуппозиция
касается положения вещей в реальном мире, и первый компонент
сложного предложения выражает некоторый факт относительно
реального мира, а в (1) и (2) первый компонент фиксирует
возможный мир, не совпадающий с реальным (мир, в котором
выполняется условие, составляющее содержание пресуппозиции), и
пресуппозиция касается этого возможного мира.
Таким образом, поведение пресуппозиций в контекстах типа
(1), (2) характеризуется двумя особенностями: 1) пресуппозиция
составляет здесь условие, касающееся не реального мира, а
какого-то возможного мира, не совпадающего с реальным; 2) она
насыщается за счет другого компонента того же предложения и у
предложения в целом отсутствует.
Слова или, если, обеспечивающие возможность такого
поведения пресуппозиций, Карттунен назвал «фильтрами», поскольку
они в одних случаях пропускают пресуппозицию, .как дыры, а в
других подавляют ее. Однако особенность слов если, или состоит
лишь в том, что они, с одной стороны, являются миропорождаю-
щими операторами (или ='если не'), а с другой — способны
соединять два упоминания одного и того же условия, из которых
одно насыщает другое. Таким образом, никакой новой категории
эти слова не составляют.
Есть более простые примеры, когда пресуппозиция относится
не к реальному миру, а к одному из возможных миров:
достаточно взять любое предложение с фактивным глаголом в
сослагательном наклонении, ср.: Я был бы рад, если бы вы ко мне
пришли, Он был бы огорчен, если бы не застал вас дома (= "тем,
что не застал бы").
Перейдем теперь к прагматическим пресуппозициям. Здесь
речь может идти о двух совершенно различных вещах. С одной
стороны, имеются пресуппозиции, которые можно назвать
прагматическими с точки зрения содержания. В ходе изучения
пресуппозиций были выделены следующие классы, характеризующие их
содержание: 1) экзистенциальные, то есть презумпции
существования; 2) фактивные, то есть презумпции истинности —
презумпции о том, что некоторый факт имеет место; 3) категориальные
презумпции; примером последних может служить презумпция
одушевленности субъекта у глагола думать. (Эта классификация
не является исчерпывающей — многие презумпции не образуют
никаких естественных группировок.) Один из классов в этом
ряду составляют прагматические презумпции — такие.
38

которые касаются знаний и убеждений го ворящи 68 (впрочем,
с тем же основанием их можно было бы назвать эпистемическими
пресуппозициями, поскольку это пресуппозиции о знаниях или
мнениях говорящих). Говорящий, который высказывает суждение S,
имеет прагматическую презумпцию Р, если он, высказывая S,
считает Р само собой разумеющимся — в частности, известным
слушателю; а предложение S имеет прагматическую
пресуппозицию Р, если оно обязывает говорящего иметь прагматическую
презумпцию Р при любом употреблении S в высказывании,
то есть если высказывание S окажется, при отсутствии этой
презумпции у говорящего, неуместным — неискренним,
провокационным и пр.
Семантическая презумпция — это отношение между
компонентами предложения; а прагматическая презумпция — это
пропозициональная установка (субъектом которой является говорящий).
Прагматическая презумпция является прагматической в том
смысле, что ее содержание включает отсылку к говорящему, то
есть к одной из прагматических составляющих речевого акта.
Прагматические презумпции — наиболее пригодное формальное
средство для описания семантики актуального членения, в
частности семантики частиц, выражающих актуальное членение
(таких, как это, ведь).
Семантическая презумпция Р оказывается несостоятельной
только в том случае, если слушающий знает, что Р ложно: если
он ничего не знает о Р, он просто принимает Р к сведению;
между тем прагматическая презумпция несостоятельна уже в том
случае, если слушающий ничего не знает про Р. В то же время
несостоятельность прагматической презумпции оказывает менее
существенное влияние на коммуникацию. Так, вопрос Это ты
разбил чашку? имеет прагматическую презумпцию "Кто-то разбил
чашку", так что нормальной реакцией собеседника, который не
знает этого факта, будет что-то вроде Какую чашку?, а не Не я.
Однако ответ Не я, вообще говоря, тоже может быть получен и
свидетельствует не об отсутствии у предложения прагматической
презумпции, а лишь о том, что ее несостоятельность может
игнорироваться.
Отдельного упоминания заслуживает тот факт, что
семантическая презумпция может не дублироваться соответствующей
прагматической; так, предложение (1) Сегодня в овощном были толь-
ко яблоки имеет семантическую презумпцию (2) Сегодня в
овощном были яблоки, которая не является прагматической: человек,
68 Примерно так определяется прагматическая презумпция в статье Э.
Кинэна, см.: Keenan Е. Указ. соч.; ср. также: Падучева Е. В. Понятие
презумпции в лингвистической семантике. — «Семиотика и информатика», вып. 8. М.,
1977.
39

высказывающий (1), не предполагает (2) известным слушателю.
С другой стороны, имеется прагматический подход к
определению пресуппозиции, когда определение пресуппозиций (всех, а
не какого-то их класса) строится не на базе понятия истинности,
а через обращение к понятию уместности предложения в данном
контексте 69: "А имеет прагматическую пресуппозицию В"
определяется как "А уместно, если, и только если, В известно
участникам коммуникации".
Прагматический подход к пресуппозиции возник из
потребности совместить пресуппозиции с формальной семантикой.
Стремление представителей формальной семантики вывести понятие
пресуппозиции за рамки семантики и дать ему трактовку в
прагматических терминах (а не семантических — таких, как
«истина/ложь») обусловлено попросту тем, что понятие семантической
пресуппозиции требует отказа от двузначной логики:
высказывание с нарушенной пресуппозицией в рамках двузначной логики
не имеет истинностного значения.
В большинстве случаев, однако, для уместности высказывания
в данном контексте не требуется, чтобы его пресуппозиции были
известны слушающему: достаточно, чтобы они не вступали в
противоречие с общим фондом знаний говорящих. Поэтому
прагматический подход к пресуппозициям как замена семантического не
представляется перспективным.
Понятие пресуппозиции имеет довольно продолжительную и
весьма драматическую историю 70. Будучи полностью забыто
после Фреге, оно было заново открыто Стросоном в 1950 г. и
медленно тлело в 50-е и начале 60-х годов, после чего с конца 60-х
начался пресуппозиционный бум. Триумфальное шествие
пресуппозиций по страницам журналов, как лингвистических, так и
логических, продолжалось, однако, недолго: в середине 70-х
годов неожиданно хлынула волна «разоблачений». Возникли
попытки избавиться от понятия пресуппозиции, сведя его к другим,
предположительно с более ясной природой (см. работы Р.
Кемгтсон71 и Д. Уилсон72). Однако эти попытки не увенчались
успехом.
69 См.: Stalnaker R. Presupposition. — «Journal of Philosophical Logic»,
1973, № 14.
70 Подробную библиографию см в кн.: «Syntax and Semantics», v. 11, № 4.
N. Y., 1979 На русском языке см.: Аоутюнова Н. Д. Понятие пресуппозиции
в лингвистике. — «Известия АН СССР» Серия литературы и языка, 1973, т. 32»
№ 1; Звегинцев В. А. Предложение и его отношение к языку и речи. М.,
1976; Падучева Е. В. Указ. соч.
71 Kemp son R. M. Presupposition and the delimitation of semantics
Cambridge, Cambridge UP, 1975
72 Wilson D. M. Presupposition and non-truth-conditional semantics. N. Y.t
1975; см. также: Boër S., Lycan W. Указ. соч.
40

Чтобы изгнать пресуппозиции, надо было доказать, что они
неотличимы от семантических следствий вообще (частной
разновидностью которых они являются). Для этого надо было, в
частности, доказать, что пресуппозиции способны подавляться
оператором отрицания, то есть что предложение вида IS не аномально
в контексте, противоречащем Р (где Р — предполагаемая
пресуппозиция S). В доказательство приводились примеры следующего
вида: Иван не выздоровел—он вообще не болел; Иван не
жалеет, что он провалился, потому что он не провалился; Иван не
перестал бить свою жену — он никогда ее не бил. Однако такие
примеры не могут служить доказательством возможности
подавления презумпций при отрицании. Употребление отрицания в
этих примерах если и не аномальное, то, во всяком случае,
весьма специфическое. Различное поведение презумпций и
следствий в контексте внутреннего отрицания, как и в большом числе
других, служит достаточным аргументом в пользу выделения
пресуппозиций как особой разновидности семантических следствий.
Выдвинув в качестве объединяющего принцип употребления
языка говорящими, прагматика охватила многие темы, имеющие
длительную историю изучения в таких разделах лингвистики, как
риторика и стилистика, актуальный синтаксис, теория, топология
и психология речи и речевой деятельности, теория коммуникации
и функциональных стилей, социолингвистика, психолингвистика,
теория дискурса, психология общения и др., с которыми
прагматика имеет обширные области пересечения исследовательских
интересов.
Область лингвистической прагматики не имеет четких
контуров. Основную заслугу прагматики можно видеть в том, что она
ввела в научный обиход большое количество фактов, дотоле либо
отвергнутых, либо вовсе не замеченных лингвистикой. Более
того, она придала этим фактам теоретический статус,
продемонстрировав их объяснительную силу по отношению к тем
явлениям, которые входят в компетенцию лингвистики. Без
прагматической теории (или теорий) факты обыденного общения оставались
бы разрозненными явлениями повседневной жизни. «Фактов
самих по себе вообще нет,— писал Б. Эйхенбаум.— Или, вернее,—
их слишком много, чтобы можно было заметить разницу между
ними и выделить среди них ту или иную группу»73. Развивая
свою мысль о соотношении фактов и теорий, Б. Эйхенбаум
заключает: «В научной работе считаю наиболее важным не
73 Эйхенбаум Б. О поэзии. М., 1969, с. 339.
41

установление схем, а уменье видеть факты. Теория необходима для
этого, потому что именно при ее свете факты становятся
видными — то есть делаются действительно фактами. Но теории гибнут
или меняются, а факты, при их помощи найденные и
утвержденные, остаются. Поэтому пусть материал не до конца
укладывается в схему — ей никогда не обнять всего его разнообразия,—
важно, чтобы явления, остававшиеся за пределами восприятия и
потому не существовавшие для сознания, стали ощутимыми,
попали бы в сферу наблюдаемости» 74. Теории «создают» факты, но
они и гибнут под натиском фактов. Иронизируя над «дружбой-
враждой» теорий и фактов, А. Франс заметил: «Теории, кажется,
только для того и появляются на свет, чтобы страдать от фактов,
которые их создали, раздуваться и в конце концов лопаться
подобно воздушным шарам». Факты повседневного речевого обихода,
хлынувшие в лингвистическую прагматику, требуют, для того чтобы
стать подлинными фактами, утверждения адекватной теорией,
которая позволила бы отобрать из бесконечного числа явлений,
представляемых науке жизнью, те и только те, которые обладают
действительной лингвистической ценностью.
Н. Д. Арутюнова,
Е. В. Падучева *
74 Эйхенбаум Б. О поэзии. М., 1969, с. 509.
* Б: В. Падучевой написаны разделы 2 и 5. — Прим. ред.

Э. Сэпир
ГРАДУИРОВАНИЕ
СЕМАНТИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ
1. ПСИХОЛОГИЯ ГРАДУИРОВАНИЯ*
Первое, что следует отчетливо осознать, — это то, что
градуирование как психологический процесс предшествует измерению и
счету. Суждения типа "А больше, чем В" или "Этот бидон
содержит меньше молока, чем тот" делаются задолго до того, как
становятся возможными такие заключения, как, например,
"А вдвое больше, чем В", "Объем А — 25 куб. футов, объем
В — 20 куб. футов, следовательно, А больше, чем В, на 5 куб.
футов" или "Этот бидон содержит одну кварту молока, тот —
три кварты, следовательно, в первом бидоне молока меньше".
Иными словами, суждения о количестве в терминах единиц
измерения или на языке чисел всегда явно или неявно
предполагают предварительные суждения о градуировании. Слово четыре
лишь тогда нечто значит, когда известно, что оно обозначает число,
которое "меньше, чем" некоторые другие числа, скажем пять,
шесть, семь, упорядоченные по отношению «больше — меньше», и
которое "больше, чем" некоторые другие числа, например один,
два, три, также упорядоченные по этому отношению. Аналогично
слово фут как единица линейной меры вообще не имеет
значения, если не известно, что эта единица больше, чем другая мера
длины, скажем дюйм, и меньше, чем третья, например ярд.
Можно сказать, что суждения типа "больше, чем" и
"меньше, чем" основаны на представлении об «завертывании»
(«envelopment»). Если А можно «завернуть» в В, поместить в В или
так сочленить с В (реальным или воображаемым образом),
чтобы А оказалось содержащимся в пределах В, а не вне его, то об
А говорят как о "меньшем, чем В", а о В — как о "большем,
чем А". Если в классе содержится только два объекта, А и В,
то суждения "А меньше, чем В" и "А больше, чем В" можно
перевести в форму "А маленький" и "В большой". В случае с
Edward Sapir. Grading, a study in semantics. — «Philosophy of Science»,
vol. 11, 1944, № 2, p. 93—116.
* Градуиройание — это упорядочение в соответствии с некоторой
шкалой. — Прим. перев.
43

двумя бидонами молока мы можем сказать В этом бидоне
мало молока, В том бидсне много молока. С другой стороны,
если в одной комнате находится три человека, а в другой —
семь, то мы можем сказать либо В первой комнате меньше
людей, чем во второй, Во второй комнате больше людей,
чем в первой, либо, если захотим, В первой комнате мало
людей, Во второй комнате много людей К Такие
контрастирующие пары, как маленький — большой, мало — много,
вызывают ложное ощущение абсолютных оценок в семантическом поле
количества и уподобляются таким разным единицам, как
красный и зеленый в семантическом поле цветового восприятия. Это
ощущение, однако, иллюзорное и в значительной мере обязано
своим возникновением тому лингвистическому факту, что
градуирование представлено в этих словах имплицитно и формально
никак не выражено, между тем как в суждениях типа Там было
меньше людей, чем здесь или У него больше молока,
чему меня оно выражено эксплицитно. Другими словами, если
рассмотреть лишь один пример, слово много не обозначает
никакого класса суждений, группирующихся вокруг данной нормы
количества, которая приложима к каждому случаю, в том
смысле, в каком слова красный или зеленый применимы в каждой
ситуации, где речь идет о цвете; много, собственно говоря,
является словом-отношением, которое теряет свое значение, когда
лишается коннотаций типа "больше, чем" и "меньше, чем".
Много просто обозначает любое число, определенное или
неопределенное, которое "больше, чем" некоторое другое число, принятое
за начало отсчета. Эта точка отсчета, очевидно, сильно варьирует
от контекста к контексту. Для человека, наблюдающего ясной
ночью за звездами, тридцать звезд может быть только "мало", но
для корректора, исправляющего ошибки в гранках, то же число
ошибок на полосе может быть не только "много", но и "очень
много". Пять фунтов мяса для семьи из двух человек может
быть обременительно "много", однако с точки зрения человека,
заказывающего провиант для полка, это количество мяса
заведомо меньше, чем "мало".
2. СТЕПЕНИ ЭКСПЛИЦИТНОСТИ ПРИ ГРАДУИРОВАНИИ
Мы можем подытожить сделанные замечания, сказав, что все
слова, поддающиеся количественному определению (слова,
способные подвергаться счету), и все квантификаторы (слова, к
которым применимы понятия количества) заключают в себе
градуирование четырех степеней эксплицитности.
(1) Каждое исчисляемое, будь то предмет (например, дом)
или действие (например, бежать), качество предмета (например,
44

красный) или действия (например, грациозно), по природе своей
поддается градуированию. Не бывает двух абсолютно одинаковых
домов: они обязательно различаются либо по размеру, либо по
какому-нибудь другому признаку. Два наугад выбранных дома
отличаются друг от друга в отношении "больше — меньше"
сотнями признаков, определяющих суть понятия "дом". Так, дом
А выше, зато дом В просторнее; в то же время сооружение С
настолько мало по сравнению с А или В, что может быть
отнесено к классу "игрушек" или в лучшем случае к классу
"будок". Точно так же понятие "бег", вбирающее в себя опыт
многих отдельных актов, различающихся в отношении "больше —
меньше" по многим параметрам, таким, как скорость,
волнение бегуна, продолжительность бега и степень сходства с ходьбой,
является понятием столь же градуируемым, сколь и понятие
"дом". Аналогичным образом разные примеры "красного"
обнаруживают различия в большей или меньшей степени
интенсивности, в размерах поверхностей или объемов, характеризующихся
как "красные", и в степени соответствия некоторому принятому
стандарту красного. И о "грациозно" невозможно думать
иначе, как представляя себе целый диапазон действий, которые
могут быть выстроены в упорядоченную последовательность в
соответствии с "грациозностью". Тем самым каждое слово,
способное получить количественное определение, хоть и не является
эксплицитно квантифицированным, может быть подвергнуто
градуированию. Такие слова можно назвать допускающими
градуирование, но не градуированными, то есть потенциально
градуируемыми.
(2) Как только выражение подвергнуто квантификации,
результирующее сочетание неизбежно занимает место в
бесконечном ряду упорядоченных квантификаторов. Так, сочетания три
дома и весь дом принадлежат к бесконечным множествам, в
которых они, соответственно, "меньше, чем" четыре дома, пять домов,
шесть домов и т. д., и "больше, чем" полдома, треть дома,
четвертая часть дома и т. д. Такие выражения можно назвать
имплицитно градуированными в результате
квантификации. Процесс градуирования здесь представляет интерес лишь
постольку, поскольку без него невозможна квантификация.
(3) Вместо непосредственной квантификации в терминах счета
или измерения, ср. сто человек или кварта молока, часто
довольствуются косвенной квантификацией с помощью счетных слов,
которые можно рассматривать как слова, занимающие
определенные места на скользящей шкале оценок типа "больше —
меньше", например много людей или немного молока. Такие слова
могут быть названы квантифицированными путем
имплицитного градуирования. Здесь градуирование
45

представляет существенный интерес, но оно рассматривается
скорее как завершенное, а не как происходящее сейчас. Такие
единицы, как много, психологически находятся на полпути между
словами больше, чем и сто. Сначала множество А
воспринимается как способное быть завернутым в другое множество В,
которое в свою очередь далее объявляется "большим, чем А".
Затем про В говорится, что оно есть "много" с имплицитной
ссылкой на множества типа Аь А2, А3 ..., каждое из которых
"меньше, чем В". Наконец обнаруживается, что "много В"
состоит из определенного числа единиц, скажем из "ста", и в
этот момент градуирование как таковое перестает быть
интересным. В сфере количества "сто" допускает градуирование, но не
является градуированным абсолютом примерно в том же смысле,
в каком потенциально градуируемым, но не градуированным
абсолютом в сфере предметов является слово "дом".
(4) Наконец, вместо того чтобы осуществлять квантификацию с
помощью слов, градуирующих только имплицитно, можно
осуществлять эксплицитное упорядочение и говорить, например, В этой
комнате больше людей, чем в той. Это утверждение
подчеркивает сам факт градуирования, тогда как квантифицирующее
суждение остается невыраженным, имплицитным (например, В этой
комнате много человек, а в той мало или В этой комнате мало
людей, но в той еще меньше). Такие выражения, как больше
людей, можно назвать эксплицитно градуированными, но
имплицитно квантифицированными.
Следующая схема дает наглядную итоговую картину
диапазона градуирования:
1. Потенциально градуируемые слова или выражения: дом;
дома.
2. Слова (выражения), имплицитно градуированные в
результате квантификации: половина дома, дом шириной 20 футов,
десять домов.
3. Слова (выражения), квантифицированные в результате
имплицитного градуирования: большая часть дома, большой дом,
много домов.
4. Эксплицитно градуированные, но имплицитно
квантифицированные слова (выражения) : больше (от) дома (чем), больший
дом, больше домов (чем).
3. ГРАДУИРОВАНИЕ С РАЗНЫХ ТОЧЕК ЗРЕНИЯ
В дальнейшем нас будут интересовать только последние две
группы слов. Мы будем кратко называть квантифицирующие части
выражений класса 3 имплицитно градуированными
квантификаторами, эксплицитно градуирующие слова —
46

градуаторами (больше, чем, меньше, чем), а имплицитно
квантифицирующие части выражений класса 4 —
эксплицитно градуирующими квантификаторами. Очень
важно понять, что психологически все компаративы первичны по
отношению к своим абсолютам («позитивам»). Точно так же как
больше людей является исходным по отношению к несколько
человек и много людей, так и лучше является исходным по
отношению к хороший и к очень хороший, ближе (= на меньшем
расстоянии от) более первично, чем на некотором расстоянии от и
близко (= на маленьком расстоянии от). Языковое употребление
склонно отталкиваться от градуированных понятий, например
хороший (= лучше, чем обычный, нейтральный), плохой (=хуже,
чем обычный, нейтральный), большой (= больше, чем среднего
размера), маленький (= меньше, чем среднего размера), много
(== больше, чем достаточное количество), мало (= меньше, чем
достаточное количество), по той очевидной причине, что
практический интерес представляют понятия, занимающие крайние
положения на некоторой шкале, тогда как обобщенное понятие,
вбирающее в себя все элементы этой последовательности,
возникает в результате процесса упорядочения, разрушающего
равновесие между этими единицами. Логический, психологический и
лингвистический аспекты градуирования не обязательно
совпадают. Так, множество близко, ближе, далеко, дальше и на обычном
расстоянии от и множество хороший, лучше, плохой, хуже и
обычного качества иллюстрируют разные степени сложности со
следующих трех точек зрения:
А. Логическое градуирование:
Тип I. Понятия, упорядоченные по отношению к норме:
(1) норма: на обычном расстоянии от, обычного качества;
(2) расположенные ниже нормы: на меньшем, чем обычное,
расстоянии от = ближе или менее далеко (от) (эксплицитно
градуированные слова), близко (близкий) или недалеко (от)
(недалекий (от)) (имплицитно градуированные слова), ниже обычного
качества = хуже или менее хороший (эксплицитно
градуированные), плохо (плохой) или нехорошо (нехороший) (имплицитно
градуированные);
(3) расположенные выше нормы: на большем, чем обычное,
расстоянии от = дальше или менее близко (эксплицитно
градуированные), далеко или неблизко (имплицитно градуированные),
выше обычного качества = лучше или неплохо (эксплицитно
градуированные), хорошо (хороший) или неплохо (неплохой)
(имплицитно градуированные).
Тип II. Понятия, упорядоченные по отношению к компаративам:
(1) расположенные ниже: на меньшем расстоянии, чем =
относительно ближе или относительно менее далеко (эксплицитно
47

градуированные), относительно близко или относительно недалеко
(имплицитно градуированные), низшего качества, чем =
относительно хуже или относительно менее хороший (эксплицитно
градуированные), относительно плохо (й) или относительно менее
хороший (хорошо) (имплицитно градуированные);
(2) расположенные выше: на большем расстоянии от =
относительно дальше или относительно менее близко (эксплицитно
градуированные), относительно далеко или относительно неблизко
(имплицитно градуированные), высшего качества, чем =
относительно лучше или относительно менее плохой (эксплицитно
градуированные), относительно хороший или относительно неплохой
(имплицитно градуированные).
Замечание к пункту А (логическое градуирование). В типе I
«Понятия, упорядоченные по отношению к норме» всякое
"ближе" или "близко" ближе, чем всякое "дальше" или
"далеко"; всякое "хуже" или "плохо" хуже, чем всякое "лучше"
или "хорошо"; соответственно всякое "дальше" или "далеко"
дальше, чем всякое "ближе" или "близко", всякое "лучше"
или "хорошо" лучше, чем всякое "хуже" или "плохо".
Однако в типе II («Понятия, упорядоченные по отношению к
компаративам») "ближе,г и "близко" в действительности не
обязательно должны быть близко, а в соответствии с некоторой
нормой могут быть далеко, "хуже" и "плохо" не обязаны быть
плохими и на самом деле могут быть хорошими; соответственно
"дальше" и "далеко" не обязательно далеко, а в
действительности могут быть близко, тогда как "лучше" и - "хорошо"
реально могут быть плохими. Поэтому некоторые "близкие" и
"плохие" объекты фактически могут быть соответственно
дальше и лучше, чем "далекие" и "хорошие".
Предупреждение: Такую большую путаницу вызывают именно
логические термы, а не реальное употребление слов. В ряде
случаев употребление оказывает предпочтение типу I. Например,
"более умный" и "умный" вызывают, как правило, ассоциации
с некоторой степенью примечательной способности человека, так
что "более умный" редко бывает эквивалентно простому "не
такой глупый"; "хороший" тяготеет к типу I, но "лучше"
является термом типа II, будучи эквивалентно "относительно лучше,
не такой плохой", ср. Моя ручка лучше, чем ваша, но,
признаться, обе плохи (с другой стороны, предложение Человек А
умнее, чем человек В, но оба глупы бессмысленно, если не
является иронией, которая всегда предполагает некоторый
психологический перенос); "близко" скорее относится к типу I, "ближе" —
к типу II, но "близко" зачастую может употребляться и как
терм типа II, например По отношению к Америке, Франция
находится в ближней части Европы, то есть "ближе, чем боль-
48

шая часть Европы, хотя в действительности далеко".
Интересно, что корреляты приведенных термов ведут себя несколько
иначе. "Глупый" и "менее глупый" принадлежат типу I, при
этом "менее глупый" никогда не бывает эквивалентно "более
умный" (быть может, опять-таки за исключением контекста
иронии); "менее умный", как правило, считается "умным",
точно так же, как "менее глупый" все же остается "глупым".
"Плохой" и "менее плохой", отличаясь в этом отношении от
"хороший" и "лучше", оба являются термами типа I; "менее
плохой" все же является "плохим", но "лучше" (по
отношению к другой единице) может быть даже "хуже". (Для пары
инверсных термов типа "более", например "более глупый" и
"хуже", как мы увидим позже, предполагается движение по
шкале в отрицательном направлении.) "Далекий (дальний)"
обычно ведет себя как терм типа I, "дальше" — как терм
типа II, однако "дальний" может часто употребляться как
слово, относящееся к типу I, ср. Он сидит на дальнем конце стола,
то есть "на конце, который находится дальше, хотя на самом
деле близко". Нет необходимости говорить о том, что
логический анализ должен осуществляться самостоятельно, не должен
опираться на языковое употребление. В целом языковое
употребление обычно относит компаративные термы к типу II
логического градуирования, а позитивные термы — к типу I, но эта
тенденция никогда не принимает вид строгого правила.
Лингвистические типы будут приведены ниже, в пункте С.
Если подходить строго логически, то нам следовало бы
начать, скажем, с терма хороший = обычного качества (тип I) или
определенного качества (тип II) и упорядочить все остальные
качества следующим образом.
Тип I: лучше, менее хороший (эксплицитно градуированные),
соответствующие обычным лучше, хуже; действительно хороший,
действительно нехороший (имплицитно градуированные),
соответствующие обычным хороший, плохой.
Тип II: относительно лучше, относительно менее хороший
(эксплицитно градуированные); относительно очень хороший,
относительно не очень хороший (имплицитно градуированные).
То, насколько необычно ведут себя с логической точки зрения
такие языковые дублеты, как хороший : плохой, далекий :
близкий, много : мало, обнаруживается при ответе на вопрос. Вопросы
Хорошее ли оно?, Далеко ли он был? и Сколько у вас есть? в
действительности означают "Какого оно качества?", "На каком
расстоянии он был?" и "Какое количество у вас есть?", и, как
это ни парадоксально с первого взгляда, на них можно ответить
соответственно Очень плохое, Совсем близко и Почти ничего.
В. Психологическое градуирование (а упорядочено по отноше-
49

нию к b, которое само либо является другой единицей,
сравнимой с a, либо означает некую норму):
Тип I. Γpaдyиpoвaниe oткpытoгo диaпaзoнa: a, b, c, ..., я.
(1) Эксплицитное: a мeньшe, чeм b = b бοльшe, чeм a: a бли-
жe, чeм b = b дaльшe, чeм a : a xywe, чeм b = b лyчшe, чeм a.
Аналогично для a : c; ... ; a : n; b : c; ... ; b : n; ... ; ci: n; ...
(2) Имплицитное: a мaлo = b мнoгo: a бли3ко = b дaлeкo:
a плoxo = b xopoшo. Точно так же и для других случаев.
Тип II. Koнъюнктивнoe гpaдyиpoвaниe зaкpытoгo диaпaзoнa:
a, b, c, ..., n[ ]o,p,q, ..., t (например, ряд расположенных по
порядку цветов от ярко-зеленого a до ярко-желтого t).
(1) Эксплицитное: a мeнee зeлeный, чeм b = b зеленее, чeм
a; ... [суждения о большей или меньшей насыщенности зеленого
или желтого цвета] о менее желтый, чем p = p желтее, чем о; ...
В скобках [ ] представлено расплывчатое поле предельно
зеленого и предельно желтого цветов, где ai : ai зеленее, чем b1 = b1
желтее, чем a1 = a1 менее желтый, чем b1. Другими словами, в
некоторой точке n достигается максимум зеленого, и более
зеленый как градуатор уступает место более желтому, оставаясь в
переходной зоне [ ], вторичное более зеленый всегда идет перед
менее зеленый-,
(2) Имплицитное: a, b, c, ..., n являются оттенками зеленого;
[суждения о зеленом и желтом цветах]; o,p,q, ..., t являются
оттенками желтого цвета.
Тип III. Градуирование открытого диапазона (I),
интерпретируемое в терминах конъюнктивного градуирования закрытого
диапазона (II): a,b,c, ..., n интерпретируется по аналогии с (II)
как a,b,c, ..., g[ ] Μ, Λ ..., n[ ].
(1) Эксплицитное: a меньше, чем b = b больше, чем a; a
менее далеко, чем b = b дальше, чем a; a менее хороший, чем b = b
лучше, чем а; ... [ ] h менее близко, чем i = i ближе, чем h;
h менее плохой, чем i = i хуже, чем h; ... В зоне перехода [ ]
имеем психологически расплывчатое поле предельно далекого
(хорошего) и предельно близкого (плохого), где ai :bi
интерпретируется как bi менее далекий (хороший), чем ai = ai дальше
(лучше), чем bi = bi ближе (хуже), чем а\ = а\ менее близкий
(плохой), чем b1. Другими словами, в некоторой точке g
достигается максимум далекого (хорошего), и градуатор дальше
(лучше) уступает место градуатору ближе (хуже); при стабильной
ситуации в переходной зоне [ ] вторичное дальше (хуже) всегда
идет перед менее далекий (менее хороший). Тип III, однако,
отличается от типа II тем, что имеет вторичное психологически
расплывчатое поле предельно близкого (плохого) и предельно
далекого (хорошего), где h\\i\ интерпретируется как i\ менее близкий
(плохой), чем /ii = fti ближе (хуже), чем i\ = i\ дальше (лучше),
60

чем h\=h\ менее далекий (хороший), чем i\. Иначе говоря, в
некоторой точке п достигается максимум близкого (плохого), и гра-
дуатор ближе (хуже) уступает место градуатору дальше (лучше) ;
при стабильной вторичной переходной зоне [ ] вторичное ближе
(хуже) всегда идет перед менее близкий (менее плохой). Тип III
психологического градуирования (далекий — близкий, хороший —
плохой), как станет понятно чуть ниже, по своей конфигурации
является круговым, тогда как тип II (фиолетовый — синий —
голубой — зеленый — желтый — оранжевый — красный)—
последовательно полукруговой. Тип II можно назвать конъюнктивным
полукруговым градуированием закрытого диапазона, или
конъюнктивным градуированием закрытого диапазона с открытыми
концами; тип III может быть назван конъюнктивным круговым
градуированием закрытого диапазона, или конъюнктивным
градуированием закрытого диапазона со сходящимися концами;
(2) Имплицитное: а,b,с, ..., g — далекий (хороший) в
постепенно меняющейся степени; h, i, j, ..., п — близкий (плохой) в
постепенно меняющейся степени. В первой переходной зоне [ ] мы
сталкиваемся с психологически размытыми градуаторами типа
неблизко (плохо)9 в действительности неблизко (плохо), во второй
переходной зоне [ ] — с психологически размытыми градуаторами
типа недалеко (хорошо), в действительности недалеко (хорошо).
Тип IV. Дизъюнктивное градуирование закрытого диапазона:
а,b,с, ..., g [например, ни синий, ни желтый] o,p,q, ... t;
(1) Эксплицитное градуирование: а менее синий, чем b=b
синее, чем а; ... [нейтральная зона, где, строго говоря, не
применимы ни синий, ни желтый] о менее желтый, чем р — р желтее,
чем о; ... Нейтральная зона [ ] психологического интереса не
представляет, градуированное освоение ее происходит лишь с
опытом и осознанием непрерывности цветового спектра. Когда
нейтральная зона [ ] распознается как h, i, j, ..., п, она (а) может
приобретать дизъюнктивный характер, ср. зеленый, и в этом
случае тип IV становится неотличим от типа II, поскольку с
установлением непрерывности некоторые оттенки синего теперь
становятся зеленовато-синими, образуются цвета типа
голубовато-зеленый, а некоторые оттенки желтого становятся теперь зеленовато-
желтыми, или (б) она может характеризоваться негативно. В этом
случае у нас нет лучшего способа выражения, чем h ни синий,
ни желтый; ни h, ни i не являются синим или желтым, но h ближе
к синему, чем i, a i ближе к желтому, чем h; j ближе к синему,
чем к желтому (j более голубой, чем желтый), k ближе к
желтому, чем к синему (k больше желтый, чем синий). Иными
словами, градуирование заменяется другой упорядочивающей
техникой, например помещение посредине (между синим и желтым),
оценка цели (почти синий), градуированная оценка цели (более
51

близко к cинeмy, ближе к желтому, чем), отрицание альтернатив
(ни синий, ни желтый), компромисс (cинe-жeлтый2);
(2) Имплицитное градуирование: a, b, c, ..., g являются
oттeнкaми cинeгo цвeтa; o, p, q, ..., t являются oттeнкaми жeлтoгo
цвeтa. Про нейтральную зону см. (1).
Тип V. Γpaдyиpoвaниe oткpытoгo диanaзoнa (I), интерпрети-
руемое в терминах дизъюнктивного градуирования закрытого
диапазона (II): a, b, c, ..., n интерпретируется по аналогии с IV как
a, b, c, ... e [ ] j, k, I, ..., n.
(1) Эксплицитное градуирование: a менее горячий, старый,
умный, хороший, чем b = b горячее, (даже) старше, умнее, (даже)
лучше, чем а; ... [нейтральная зона, где, строго говоря, не
применимы ни горячий, ни холодный, ни старый, ни молодой, ни
умный, ни глупый, ни хороший, ни плохой] a менее холодный,
молодой, глупый, плохой, чем b = b холоднее, моложе, глупее, хуже,
чем а; ... Когда нейтральная зона постепенно распознается как
f, g, ..., i, она (а) может приобретать дизъюнктивный характер,
ср. умеренный, средних лет, обычного ума, обычного качества.
Такие единицы скорее определяют временные нормы, а не
"больше" или "меньше" единиц основных семантических полей
(например, более, чем средних лет, а не более средних лет; больше чем
обычного ума, а не более нормальный, которое обычно
понимается как эллипсис для более близко к нормальному. В последнем
случае тип V становится тождественным типу I, где f, g, ..., i
вставлены между j, k, l, ..., n и инверсным полем e, d, с, ..., а,
или (б) нейтральная зона может характеризоваться негативно,
например f ни горячий, ни холодный; ни f, ни g не являются
старыми или молодыми, но f ближе, чем g, к тому, чтобы называться
старым; h ближе к глупому, чем к умному. Иными словами,
градуирование заменяется другой техникой, такой, как помещение
посредине (между старым и молодым), оценка цели (почти
хороший), градуированная оценка цели (скорее холодный, чем
горячий = имплицитно упорядоченное холодный), отрицание
альтернатив (ни хороший, ни плохой), компромисс (хороший или плохой
в зависимости от принятого стандарта) ;
(2) Имплицитное градуирование· а, Ь, с, .. . , е горячий,
старый, умный, хороший в постепенно меняющейся степени; j, k,
l, ..., n холодный, молодой, глупый, плохой в постепенно
меняющейся степени. Про нейтральную зону [ ] см. (1).
Замечания к пункту В (психологическое градуирование).
Следует постоянно иметь в виду, что эти пять психологических
типов градуирования, которые, разумеется, не исключают
возможности других типов и более сложных конфигураций
градуирования, не обязательно являются взаимоисключающими. Одни и те
же объективные качества, данные нам в опыте, например xopo-
62

ший : плохой, могут быть упорядочены в соответствии с более
чем одним типом. Так, когда мы произносим ''А лучше, чем В",
хотя А и В оба плохие, мы, очевидно, считаем лучше
увеличивающим градуатором в открытой серии, в которой предполагается
движение от относительно плохого в направлении к относительно
хорошему. Предложение "А лучше, чем В", следовательно,
иллюстрирует градуирование по типу I (градуирование открытого
диапазона), которое служит прототипом всего логического
градуирования. С другой стороны, говоря "А лучше, чем В, который
в свою очередь весьма хороший", мы не имеем в виду, что А,
возможно, тоже не очень далек от хорошего, не хотим сказать,
что А определенно принадлежит к нижнему концу диапазона, что
хороший и плохой — это психологически разные качества (а не,
подобно логически упорядоченным единицам типа I,
представляют собой более или менее одно качество), но что эти отчетливо
разнящиеся качества образуют психологически непрерывное
целое и могут быть введены в серию с двумя вершинами (пиками),
или максимумами. Все это означает, что в данном случае мы
включаем понятия хороший и плохой в схему конъюнктивного
градуирования закрытого диапазона, а поскольку естественный
или, точнее, логический тип, к которому принадлежат термы
хороший : плохой, — это тип I, мы говорим о переносе по аналогии
с типом II и образуем смешанный логический тип III. Наконец,
когда мы говорим "А лучше, чем В, но оба хорошие, а С
совсем другого порядка и на самом деле плохой, в то время как
D, не будучи ни хорошим, ни плохим, не представляет никакого
интереса", мы рассуждаем в терминах типа градуирования, в
котором психологически разные качества связаны тем, что
помещены в открытую серию типа V — дизъюнктивного
градуирования закрытого диапазона.
Тип I не признает пиков, в лучшем случае он признает только
норму, которая при логической форме градуирования (А)
становится объективной, или статистической, нормой — другими
словами, средней. Тип III характеризуется двумя пиками и двумя
размытыми зонами, но при этом нет нормы, за исключением тех
точек, где из-за наличия нейтральных суждений психология
сливается с логикой. В типе V различаются два высоких,
противопоставленных друг другу пика и более низко расположенная
между ними зона нормы. Типы I, II и IV (близкий : далекий,
зеленый : желтый, синий : желтый) даны нам непосредственно в
ощущениях или восприятии. Тип III, вероятно, наиболее
естественный для психологически субъективных (которые
противопоставлены объективным) суждений; ведь даже такие простые
контрастирующие пары, как близкий : далекий или хороший : плохой,
существуют и даны нам прежде всего в виде непрерывных участ-
53

ков противопоставленных качеств, а не в виде отдельных точек
выше или ниже нормы, с которой они при упорядочении
соединятся в открытых сериях. После того как человек приобрел опыт
в определении того, что общество принимает, а что отвергает,
что оно оценивает как хорошо знакомое, а что как неизвестное
или непривычное, он начинает воспринимать контрастирующие
качества как имеющие в общем-то абсолютную, так сказать,
природу, и сознает, что, например, качества хороший и плохой и
даже далекий и близкий обладают такой же психологической
специфичностью, как и зеленый и желтый. Следовательно,
логическая норма между ними ощущается человеком не как истинная
норма, а скорее как размытая зона, в которой встречаются
упорядоченные в противоположных направлениях качества. Наивная
картина мира такова, что каждый человек либо хороший, либо
плохой; если его нельзя с легкостью отнести к тому или другому,
то о нем говорят, что он в чем-то хороший, в чем-то плохой, а
не что он просто по-человечески нормальный или что он ни
хороший, ни плохой. Тип V представляет собой наиболее изощрен
ный тип суждения, поскольку он объединяет психологический
контраст с объективным континуумом "больше" и "меньше" и
признает нормой зону исходного градуирования, а не зону,
образованную вторично в результате процесса размывания шкалы.
Теперь легко можно понять, что запутанное положение с
суждениями и терминологией психологического градуирования, а
также неудовлетворительное состояние терминологии логического
градуирования вызваны рядом факторов, главные из которых
следующие:
1) тенденция к восприятию некоторых точек в равномерно
упорядоченной серии как изначально разных и
противопоставленных друг другу и не способных связываться в процессе
упорядочения в терминах "больше " или "меньше" (эта тенденция,
разумеется, распространяется также на сферу абстрактного
количества, и даже математически изощренный человек может счесть
несколько парадоксальным, когда семь относят к "много", а
сто — к "мало", хотя семь употребляется в контексте, в
котором девять, скажем, является максимумом, а сто употребляется в
другом контексте, где нормой является пятьсот) ;
2) противоположное направление градуирования в случае двух
противопоставленных качеств, таких, что "больше" одного
качества логически, по не психологически эквивалентно "меньше"
другого (так, логически лучше = менее плохой, хуже = менее
хороший, однако психологически это не совсем верно; ср.
перефразировки ближе = менее далекий, дальше = менее близкий, где
логика и психология более соответствуют друг другу) ;
3) предпочтение, оказываемое качеству (в его относительном
64

смысле), расположенному выше на шкале или
привилегированному и используемому в роли градуатора; так, лучше (ср. более
качественный) и тяжелее (ср. большего веса) свободнее
употребляется в функции отдаляющих от нормы и направляющих вверх
по шкале градуаторов, чем хуже и легче в функции градуаторов,.
отдаляющих от нормы вниз по шкале; это хорошо согласуется
с (5);
4) конфликт с психологическим градуированием, возникший
из-за неестественной попытки установить абсолютную
непрерывность градуирования в логическом смысле (проблема
определения того, как для двух контрастирующих термов а и b терм
"более а" соотнесен с термом "менее b" и должна ли
нейтральная зона между термами a и b восприниматься как зона
"и a, и b", "ни a, ни b" или же как логическая связь между
a и b, которые вследствие этого теряют отчетливую
противопоставленность, в результате чего один из них должен изменить
свое направление градуирования, чтобы обеспечить полное
упорядочение открытого диапазона);
5) разная психологическая оценка данной степени
градуирования в зависимости от того, достигнута ли она при движении
от "меньше" к "больше" (в положительном направлении) или
от "больше" к "меньше" (в отрицательном направлении), ср.,
например, довольно хороший из плохой и довольно хороший из
очень хороший (последнее "довольно хороший" почти неизбежно
предстает в виде "всего лишь довольно хороший", то есть как
"довольно хороший" с эмоциональной окраской "плохой").
С. Лингвистическое градуирование (разработка языка).
Тип I. Эксплицитное градуирование:
(1) Абстрактное: больше чем, меньше чем. Эти слова
осуществляют упорядочение вверх и вниз по шкале, не указывая
ни на класс упорядочиваемых единиц, ни на наличие или
отсутствие норм или пиков. Некоторые другие слова, с самого начала
получившие специализированное или нормативное употребление,
такие, как greater больше', larger больше' и smaller 'меньше',
приобрели абстрактное значение (например, a greater
amount of большее количество чего-либо' =more... than
больше ... чем', a larger number of большее число чего-либо' =more...
than больше... чем', a smaller number of 'меньшее число
чего-либо' =less, fewer 'меньше'). More и less
применяются к исчисляемым и измеримым именам. Fewer 'меньше', как
эквивалентное less, употребляется лишь применительно к
исчисляемым единицам, ср. fewer people 'меньше людей' =less
people, однако, будучи образованным от имплицитно упорядоченного
термина few, в качестве эксплицитного градуатора имеет
вторичное употребление. В английском языке нет особого исчисляемого
55

термина, сответствующего more. More и less — старые
компаративные формы, но в действительности не соотносимы с much
'много' и little 'мало';
(2) Специализированное: в английском языке нет
явно выраженных специализированных градуаторов, которые не
образовывались бы, обычно с использованием форм more и
less или суффикса компаратива -er, от лингвистически первичных
упорядоченных слов, означающих 'выше или ниже логической
нормы'. Так, слово heavier 'тяжелее', образованное от heavy
'тяжелый' (='более чем среднего веса'), означает прежде всего
heavy to a great extent 'тяжелый в большей степени (по
сравнению с другим тяжелым объектом)' и только потом, в
специализированной сфере весов, приобретает чисто относительное
градуирующее свойство больше; аналогично обстоит дело и с less
heavy 'менее тяжелый' как параллельного меньше. Такие выражения,
как of more weight 'большего веса' или more weighted
'большего по весу', of less linear extent 'меньшего линейного размера',
of more temperature 'большей температуры', less in volume
'меньшего объема', обычно не употребляются и должны быть
заменены сравнительной степенью таких слов, как heavy 'тяжелый',
short 'короткий', warm 'теплый', small 'маленький', которые не
являются нейтральными по отношению к упорядочиваемой
области.
Тип II. Имплицитное градуирование:
(1) Абстрактное: much и little употребляются
применительно к измеримым (неисчисляемым) именам, many 'много' и
few 'мало' — к исчисляемым. Отметим, что имплицитно
упорядоченные слова могут сами рассматриваться как новые точки
отсчета при градуировании, например less than many 'менее, чем
много', more than a few 'больше, чем мало', причем к единицам
many 'много' и a few 'мало, несколько' мы соответственно
приходим в результате упорядочения вверх и вниз по шкале,
отталкиваясь от определенной нормы. Вопросы How much? 'Сколько?'
и How many? 'Сколько?' показывают, насколько беспомощен
может быть язык в стремлении образовать нейтральные,
имплицитно упорядоченные абстрактные формы; лингвистически
упорядоченные вверх слова вместо логически нейтральных используются
также в таких выражениях, как so and so 'настолько-то много',
as much as 'столько ... сколько, ровно';
(2) Специализированное: это употребление имеет
большое число разнообразных единиц, большинство из которых
составляет пары противопоставленных слов. Можно различать:
(а) Одноэлементные множества (упорядоченные как больше и
меньше; для них нет точного оппозита): вместительный,
серебристый, удаленный (distant) (в строго научном смысле 'на таком-
56

то и таком-то расстоянии'); близкий (near) и далекий (far)
являются «психологизированными» формами этой единицы. Эти
слова обозначают либо понятия относительно неупорядочиваемого
типа, либо научные понятия и не являются словами
повседневного использования. Такие выражения, как how far 'насколько
далеко?', how long? 'какой длины?', 2 mm. vide 'шириной 2 мм',
how warm? 'насколько теплый?', as heavy as one tenth of a gram
'тяжелый, как одна десятая грамма', old enough to know better
'достаточно старый, чтобы лучше знать', еще раз показывают,
насколько беспомощен может быть язык в образовании
специализированных одиночных слов, логически нейтральных в
отношении градуирования.
(б) Двухэлементные множества. Обычно встречаются два типа
двухэлементных множеств:
1) лингвистически не связанные слова, указывающие на
противоположные качества, например хороший : плохой, далекий :
близкий, высокий : низкий, длинный : короткий, полный : пустой,
тяжелый : легкий, дружеский : вражеский, твердый : мягкий, старый :
молодой; 2) лингвистически связанные слова — имплицитно
утвердительное и эксплицитно (формально) отрицательное,
например дружеский : недружеский (также тип (61) дружеский :
вражеский, враждебный), обычный : необычный, нормальный :
ненормальный, частый : нечастый, осторожный : неосторожный. Эти
формально отрицательные слова часто приобретают столь же
отчетливое значение, что и вторые члены пар типа (а), и так же
свободно могут .быть упорядочены "вверх" и "вниз"; например,
more Infrequent 'более нечастый' и less infrequent 'менее
нечастый' столь же широко употребляются, сколь и rarer 'реже' и
less rare 'менее редкий'.
Замечание к пункту (б) (двухэлементные множества). В
зависимости от типа упорядочивающих отношений двухэлементные
множества (противопоставленные слова) можно разделить на три
класса:
I. Симметрично обратимые, ср.
далекий, дальше . близкий, ближе
неблизкий, менее близкий ' недалекий, менее далекий
II. Частично обратимые, ср.
хороший, лучше плохой, хуже
неплохой, менее плохой нехороший, менее хороший
III. Необратимые, ср.
умный, более умный глупый, более глупый
неглупый, менее глупый неумный, менее умный
Отметим, что имплицитно градуированные специализированные
слова могут сами рассматриваться как новые точки отсчета при
57

градуировании, например более, чем хороший, менее, чем
плохой = лучше, чем плохой.
(в) Трехэлементные множества. Последние не столь часто
встречаются в обычном, повседневном употреблении, как
двухэлементные множества (тип (б)), но они постоянно требуются
для точного градуирования. Обычно берут противопоставленные
слова типа (б) и конструируют средний член, «ослабляя» слово,
стоящее выше на шкале, например bad 'плохой', averagely good
'усредненно хороший', то есть 'умеренно или нормально хороший',
good 'хороший'. Иногда средний член появляется в
результате переноса его из другого семантического поля, ср. bad
'плохой', fair 'средний, довольно хороший', good 'хороший'.
Отдельные средние члены, однако, тяготеют к тому или иному из
двух противоположных членов; например, fair в целом больше
тяготеет к good, чем к bad. Если далее мы вставим слово poor
'плохой', также перенесенное из другого семантического поля, то
получим тип (г) — четырехэлементное множество: bad, poor, fair,
good. (Причина, по которой poor, перенесенное на шкалу bad :
good, не присоединяется к bad, заключается в том, что шкала
poor : rich 'бедный : богатый' не имеет такой большой амплитуды,
как шкала bad : good 'плохой : хороший' (от нуля до максимума),
а скорее ощущается как шкала с амплитудой от "мало" до
максимума. Zero 'нуль', lower average 'низкое среднее', higher average
'высокое среднее', much 'много' — это имплицитная мера для
having nothing 'не имеющий никаких средств (ничего)',
( — destitute 'бедный', penniless 'без гроша, нуждающийся'), having
little 'имеющий мало' (=роог 'бедный'),having a moderate amount
'имеющий скромную сумму' (=fairly well of 'сравнительно
обеспеченный'), having much 'имеющий много' (=rich 'богатый').
Следовательно, poor 'бедный' подчеркивает something, though
little 'кое-что, хотя и мало' и не может быть полностью
аналогичным bad, которое представляет собой логический экстремум.)
В целом трехэлементные множества с трудом сохраняются, потому
что психология с ее склонностью к простому бинарному
противопоставлению противоречит точному знанию, которое настаивает
на существовании нормы, зоны "ни ... ни". По всей видимости,
трехэлементные множества состоят лишь из таких «бесцветных»
понятий, как inferior 'нижний, низший', average 'средний', superior
'верхний, высший', где средний член не может быть упорядочен
как следует.
(г) Четырехэлементные множества: холодный, прохладный,
теплый, горячий. Они образованы из типа (в) градуированием
каждого из противопоставленных элементов и с выделением
психологически более низкого и более высокого. Новые элементы
становятся психологически противопоставленными (или противо-
58

положными) на шкале меньшего размера. Важно при этом
подчеркнуть, что два средних члена из типа (г) не соответствуют
среднему члену из типа (в) (трехэлементные множества), то есть
теплый психологически не ближе к прохладному, чем высший к
низшему. Другими словами, пара холодный — прохладный
противопоставлена паре теплый — горячий точно так же, как пара
очень плохой — плохой противопоставлена паре хороший — очень
хороший. Проблема установления связи между прохладный и
теплый должна быть решена психологически путем размытого
градуирования (холодноватый, тепловатый, чуть теплый), или
более объективно, путем установления нормы (обычной, нормаль-
ной температуры). Как обычно, слово, обозначающее норму,
является по своей природе скорее квазинаучным, чем
общеупотребительным.
Возможны, конечно, и более сложные множества слов.
Подводя итог всему анализу процесса градуирования, можно сказать,
что логическое градуирование — это градуирование открытого
диапазона и либо отсылает, либо не отсылает к объективной
норме или среднему статистическому, между тем как
психологическое и лингвистическое градуирование — это прежде всего
градуирование закрытого диапазона конъюнктивного или
дизъюнктивного типа. При психологическом или лингвистическом
градуировании возникают трудности, когда речь идет об объединении
понятий градуирования и нормирования в понятие
нормированного поля, внутри которого происходит градуирование. Далее
следует отметить, что различие между эксплицитным и
имплицитным градуированием с логической точки зрения большого
значения не имеет, но психологически очень важно (учитывая
постоянный конфликт относительного и абсолютного взгляда на вещи) и
имеет первостепенное значение с лингвистической точки зрения.
4. ДВИЖЕНИЕ ПРИ ГРАДУИРОВАНИИ И ЕГО ЗНАЧЕНИЯ
Основными рабочими понятиями, которыми мы до сих пор
пользовались при построении концептуального аппарата
градуирования, были следующие: последовательное завертывание одних
величин в другие (дающее нам множество «меньших величин» в
открытой серии), установление нормы в определенном месте
открытой серии, размещение значений «выше» и «ниже» этой
нормы, сопоставление отдельных градуируемых значений,
принадлежащих одному классу, образование — посредством интерполяции
непрерывной шкалы между такими контрастирующими
значениями, а также ряд имплицитных понятий, связанных с
направлением движения при градуировании (вверх, ср. хороший : лучше,
плохой : менее плохой; вниз3, ср. хороший : менее хороший,
59

плохой: хуже; противоположное направление, ср. хороший —
лучше:плохой— хуже). До сих пор применявшиеся нами понятия,
относящиеся к направлению движения при градуировании, попросту
означали постепенное нарастание или убывание градуированных
величин (степеней качеств), располагающихся в виде серий. Так,
для множества единиц а, b, с, ..., /г, в котором а меньше, чем
любая из единиц b, с, ..., n, b меньше любой единицы из с, ..., n,
а с меньше, чем любая единица из ..., n, причем ни одна из
единиц не превосходит n, мы установили направление
градуирования вверх, последовательно от меньшего элемента к большему,
однако при этом не следует думать, что к самим единицам мы
пришли, продвигаясь либо вверх, либо вниз по шкале, скажем,
от точки с. Логически, как и математически, b возрастает от а = b
уменьшается от с. Между тем психологически и,
следовательно, также и лингвистически явное или неявное отклонение
осуществляется, как правило, в определенном направлении.
Именно из-за этой тенденции ввести кинестетическое значение в речь
вместе с осложняющими последствиями благоприятного
эмоционального воздействия, испытываемого при отклонении вверх, или
неблагоприятного эмоционального воздействия, связанного с
отклонением вниз, так часто оказывается недостаточным и даже
вводящим в заблуждение чисто логический анализ речевых
произведений.
В наличии кинестетического аспекта в градуировании можно
легко убедиться, наблюдая за скрытым направлением и
связанной с ним эмоциональностью тона при употреблении
имплицитно градуирующего слова, такого, как, например, few. Если кто-
нибудь спрашивает меня How much books have you? 'Сколько у
вас книг?', я могу ответить A few 'Несколько', то есть
выражением, которое в конечном счете является статичным и,
несмотря на свою неопределенность, способным заменять любое
фиксированное количество, например 25, считающееся малым в данном
контексте. Однако если я отвечаю I have few books 'У меня
мало книг', то спрашивающий, вероятно, почувствует, что я
сообщил больше, чем это необходимо, поскольку я не только
указал в ответе некоторое количество книг, но и попутно неявно
заметил, что, по всей видимости, ожидалось, что у меня их будет
большее число. Другими словами, слово few предполагает
движение вниз от чего-то большего, тогда как a few в сущности
ничего не говорит о том, в каком направлении происходит
градуирование. Различие в имплицитном градуировании касается
здесь не величины, а только направления. Психологическое
отношение между словами a few и few очень напоминает такое же
отношение между словами nearly 'почти, чуть не' и hardly 'едва,
еле', которые принадлежат к концептуальной сфере измерения.
60

Может ли a few указывать направление движения вверх по
шкале? Не так буквально и прямо, как указывает направление
движения вниз замена его на few, хотя существует много
контекстов, где направление вверх для a few устанавливается
безошибочно. Если мне говорят You haven't any books, have you?
'У вас нет книг, не так ли?', и я отвечаю Oh yes, I have a few
'Что вы, у меня есть несколько', то ответ, по-видимому,
содержит некоторую интонационную особенность (восходящая мелодия
на конце слова few), которая предполагает градуирование от
нуля вверх. Говоря другими словами, язык здесь, насколько
возможно, восполняет свою понятийную и психологическую
потребность в квантитативном терме, указывающем на направление
движения вверх. Если я употреблю слово quite, которое
нормально произносится с эмоционально восходящим тоном, и скажу в
ответ Quite a few 'довольно много', то кинестетическая
движущая сила вынесет меня за пределы статичного a few настолько,
что quite a few далеко продвинется вверх в направлении к соп-
siderable number 'значительное число'.
Кинестетическое ощущение, возникающее при употреблении
некоторых градуированных единиц, легко можно испытать, если
попробовать употребить такие единицы в сочетаниях со словами,
у которых кинестетическая латентность имеет другую природу,
отмечая при этом производимое этими сочетаниями
озадачивающее впечатление, причиной которого является столкновение
противоречивых смыслов. Так, мы можем сказать barely a few
'лишь несколько' или hardly a few 'едва ли несколько', потому
что a few понимается как обозначающее некоторую
фиксированную точку на шкале, по соседству с которой можно занять
определенное место или к которой можно продвигаться вдоль шкалы
в положительном или отрицательном направлении. Однако
сочетание nearly few 'почти несколько' сбивает с толку и даже
выглядит слегка комично, так как нет такого фиксированного few,
к которому можно было бы быть близко. Hardly few
психологически тоже неуместно, поскольку hardly предполагает, что
некоторого количества недостает, а поскольку few ориентировано
вниз, трудно понять, как может этого количества не хватать.
Hardly few имеет такую же фантастически малую вероятность,
какую имеет концепт А, движущийся к предположительно
фиксированной точке В, которую он едва ли (hardly) надеется
достичь, и обнаруживающий, что В в действительности двигалось в
направлении начальной точки движения А и в конце концов
достигло ее, не проходя через А. Далее, all but 'все, кроме'
требует психологически определенного слова, чтобы образовать с
ним законченное сочетание, например all but half 'все, кроме
половины', all but a few 'все, кроме нескольких'. Сочетание
61

all but few предполагает остаток, который по сути не является
таковым. Сочетание all but quite a few букв, 'все, кроме
довольно многих', даже при том, что quite a few на самом деле
не более чем маленькая часть от целого, психологически
затруднено, потому что quite a few не более статично, чем few.
Языковая форма all but является имплицитно статичной, поэтому
сочетания all but few и all but quite a few звучат плохо, так
как включают в себя соответственно слова, ориентированные
вверх и вниз по шкале.
5. ПОНЯТИЕ РАВЕНСТВА
Теперь мы можем приступить к обсуждению
психологически простого понятия равенства. "Равный" можно определить
как квантитативное использование квалитатива "такой же"; при
этом "больше, чем" и "меньше, чем" выступают как две
возможные разновидности квантитатива "не равный" ("отличный
от"). Однако в целом более удовлетворительным кажется
определение понятия "равный", более негативное по духу, а именно
как временной точки пути на шкале от "больше, чем" к
"меньше чем", или точки равновесия на этом пути, или же как
пункта прибытия на шкале, на которой подлежащая градуированию
единица все время возрастает или убывает. Иными словами, если
принять, что q уже определено, то можно описать значение a = q,
говоря, что (1) сначала a меньше, чем q, затем a
постепенно возрастает, хотя все еще меньше q, и позже оказывается
большим, чем q, пройдя через некоторую точку, где оно было не
меньше и не больше q, или (2) a сначала больше, чем q, затем
a постепенно убывает, хотя все еще больше q, и позже
оказывается меньшим, чем q, пройдя через некоторую точку, где оно
было не меньше и не больше q, или (3) сначала a меньше, чем
q, затем a постепенно возрастает, хотя все еще меньше q, и
наконец останавливается в некоторой точке, где оно ни больше, ни
меньше, чем q, или (4) сначала a больше, чем q, затем a
постепенно убывает, хотя все еще больше q, и наконец
останавливается в некоторой точке, где оно ни больше, ни меньше, чем q.
Эти четыре типа равенства могут быть расклассифицированы
следующим образом:
62
I. Эксплицитно
динамическое равенство
II. Имплицитно
динамическое равенство
(1) возрастающее от некоторой точки в
направлении к другой точке
(2) убывающее от некоторой точки в
направлении к другой точке
(1) возросшее в направлении к некоторой точке
(2) уменьшившееся от некоторой точки в
направлении к другой точке

Пятый тип равенства, кинестетически безразличный, является
ограничивающим, или нейтральным, типом,— единственным,
который признает логика.
III. Нединамическое: статическое равенство.
Проведенное различение психологических типов равенства
настолько полезно, что, в сущности, достаточно немногих
самостоятельных наблюдений, чтобы самому убедиться, что вряд ли
можно определить равенство иначе чем среднее или
равновесное состояние в воображаемом движении между "больше,
чем" и "меньше, чем" вверх и вниз по шкале. Без всякого
риска можно утверждать, что, не будь у нас знания того,
что меньшие величины возрастают, а большие убывают, нам
не удалось бы построить ясную концепцию, объясняющую,
как заведомо разные предметы, действия и способы действий
могли бы считаться «равными друг другу в данном
отношении».
6. КЛАССИФИКАЦИЯ ТИПОВ ГРАДУИРУЮЩИХ СУЖДЕНИЙ
Естественно, что классификация типов равенств в
одинаковой степени применяется к большим и меньшим величинам,
поэтому, говоря языком психологии, у нас имеется 15 основных
суждений о градуировании, из которых 3 логических суждения
("больше, чем", "ровно", "меньше, чем") кинестетически
нейтральные. Лучший способ понять расширенную схему
градуирования — это представить ее в символической записи. Пусть
a—>q понимается как "a меньше, чем q, и возрастает в
направлении к q", a<—q означает "a меньше, чем q, и убывает в
направлении от q", q—>a означает "a больше, чем q, и
возрастает в направлении от q", q<—a означает "a больше, чем q, и
убывает в направлении к q". Другими словами, быть слева
от стрелки означает "меньше, чем", быть справа от стрелки
означает "больше, чем". Стрелка, указывающая вправо,
означает "возрастающий", а стрелка, указывающая влево, —
"убывающий". Стрелка вниз будет означать "возросший",
стрелка вверх — "уменьшившийся", а стрелка, поставленная сверху,
будет означать "равный; предполагается настоящее или
предшествующее движение". Итак, у нас имеется следующая
символически выраженная понятийная схема градуирующих
суждений, которую можно составить из двух объектов a и q,
принадлежащих к одному классу, из которых q предполагается
известным и фиксированным. В представленной символической
записи a будет пониматься как субъект подразумеваемой
пропозиции.
63

Типы градуирующих суждений
I. Эксплицитно динамический
II. Имплицитно динамический
возрастающий
1. ->q
убывающий
2. <-q
возросший
з. U
уменьшившийся
4. f<7
5. ( а < q |
•>
6. q
7.q
1
8. q
f
9. ?
10. Га = q |
11. ?->
12. </«-
13. ?|
14. <7f
15. Г a > q
\q<a
III. Нединамический
Эти символы можно читать следующим образом:
1. "являющийся меньшим, чем q, хотя и возрастающий"
(="все еще не хватает до");
2. "являющийся меньшим, чем q, и убывающий" ( = "не
хватает все больше и больше до");
3. "меньший, чем q, хотя и возросший с еще более
меньшего" (="все еще не хватает до");
4. "меньший, чем q, и уменьшившийся еще с более
большого" (="даже не хватает");
5. "a меньше, чем q" ( = не хватает до)="? больше, чем a";
6. "равный q, на пути от меньшего к большему";
7. "равный q, на пути от большего к меньшему";
8. "равный q, возросший до него";
9. "равный q, уменьшившийся до него";
10. "равный q";
11. "больший, чем q, и возрастающий" (="превышает все
больше и больше"):
12. "больший, чем q, хотя и убывающий" (="все еще
превышает");
13. "больший, чем q, и возросший с меньшего" (="даже
сверх");
14. "больший, чем q, хотя и уменьшившийся с большего"
(="все еще сверх");
15. "a больше, чем q" (="cßepx")="q меньше, чем a".
Символы для 5, 10, 15 являются, разумеется, обычными
математическими значками, причем a < q и q > a рассматриваются
как эквивалентные записи. Знак равенства "=" можно
рассматривать, если угодно, как нейтрализованную форму суждений в
и7:ч±.
Для того чтобы эти теоретически разные типы градуирования
ощущались как более реальные, полезно привести простые
языковые примеры на каждый из типов. С этой целью мы возьмем
64

пять (миль, фyнтoв, чacoв) в качестве примера q и
проиллюстрируем применение наших типов градуирования к сфере количества.
1. "Он пробежал мeнee пяти миль":—>5 (ответ на вопрос
"Сколько миль он пробежал к настоящему моменту?").
2. "У него осталось мeнee пяти чaсoв, чтобы закончить рабо-
ту":<—5 (ответ на вопрос "За сколько времени он рассчитыва-
ет закончить свою работу?").
3. "Он бежал до тех пор, пока не добежал до места,
отстоящего менее чем на пять миль от исходного пункта": \ 5
(ответ на вопрос "До какого места он добежал, когда
остановился?").
4. "Он становился все слабее и слабее и в конце концов не
мог поднять и пяти фунтов": f 5 (ответ на вопрос "Сколько
он мог еще поднять в тот момент, когда вынужден был
прекратить это делать?").
5. "Город Джерси расположен менее чем в пяти милях от
Нью-Йорка" : a < 5 (ответ на вопрос "Как далеко расположен
[a, т. е. требуется указать расстояние] город Джерси от Нью-
Йорка?).
->
6. "Он пробежал (ровно) пять миль": 5 (ответ на вопрос
"Сколько он пробежал к настоящему моменту?").
7. "У него (только, еще) пять часов, чтобы закончить
работу" : 5 (ответ на вопрос "За сколько времени он рассчитывает
закончить свою работу?").
8. "Он бежал до тех пор, пока не добежал до места,
находящегося (всего, примерно, уже (already4)) в пяти милях от ис-
*
ходного пункта": 5 (ответ на вопрос "До какого места он
добежал, когда остановился?").
9. "Он становился все слабее и слабее и в конце концов мог
поднимать только (всего лишь, не более чем) пять фунтов" : 5
(ответ на вопрос "Сколько еще он мог поднимать, когда ему
пришлось прекратить это делать?").
10. "А (всего лишь) в пяти милях от В" : а = 5 (ответ на
вопрос "Как далеко [a] находится А от В?").
11. "Он пробежал более чем пять миль": 5—> (ответ на
вопрос "Сколько он пробежал к настоящему моменту?").
12. "У него (еще) есть больше пяти часов, чтобы закончить
работу" : 5 <— (ответ на вопрос "За сколько времени он
рассчитывает закончить свою работу?").
13. "Он бежал до тех пор, пока не добежал до места,
которое находилось (даже) более чем в пяти милях от исходного
пункта" : 5 \ (ответ на вопрос "До какого места он добежал,
когда остановился?").
3 За к. 352
65

14. "Он становился все слабее и слабее и в конце концов мог
поднять едва ли более пяти фунтов" : 5 f (ответ на вопрос
"Сколько он мог еще поднимать, когда вынужден был прекратить
это делать?").
15. "Филадельфия находится более чем в пяти милях от Нью-
Йорка" : 5 < а (ответ на вопрос "Как далеко [а] находится
Филадельфия от Нью-Йорка?").
7. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ АСПЕКТ В ГРАДУИРОВАНИИ
Как мы увидим далее, такие слова, как ровно, всего лишь,
еще, уже, только, не более чем, даже, едва (едва ли), и другие,
не вошедшие в приведенные примеры, способствуют, насколько
возможно, обнаружению скрытого кинестетического элемента в
логических понятиях "меньше, чем", "равный" и ''больше,
чем" в тех случаях, когда эти понятия применяются на
практике; однако все эти слова оказываются в лучшем случае лишь
слабой поддержкой. Большинство языков не способно однозначно
выразить эксплицитно динамический, имплицитно динамический и
нединамический аспекты градуирования, несмотря на то что
понятийная структура выделенных нами пятнадцати градуирующих
суждений интуитивно постигается каждым нормальным
носителем языка. Предложенные нами слова * на самом деле
неприемлемы для этой цели по двум причинам. Во-первых, они
перенесены в суждения о динамическом и нединамическом градуировании
из других типов суждений (например, только является собственно
эксклюзивным ограничителем, едва и всего лишь — это
ограничители, оценивающие близость к цели, еще (still) по смыслу
связано со временем, по крайней мере по происхождению. Во-вторых,
все эти слова неизбежно придают суждению особую окраску,
привнося в него скрытый оттенок смысла одобрения или
неодобрения (так, ровно вносит в высказывание оттенок
удовлетворенности, только, лишь и едва обычно передают разочарование).
Даже простые градуаторы "больше, чем" и "меньше, чем"
связаны обычно в конкретном контексте с выражением
определенных эмоций. Так, если квантитативная цель, скажем "десять
страниц для прочтения", должна достигаться в результате
увеличения количества, то "больше (чем)" обязательно звучит
одобрительно (например, "Я уже прочел более трех страниц",
хотя в действительности число прочитанных страниц может быть
менее четырех); "меньше (чем)" передает неодобрение (ср.
"Я прочел еще менее восьми страниц", хотя на самом деле их
может быть более семи). С другой стороны, если квантитативная
* В оригинале это английские слова. — Прим. перев.
66

цель, например "больше нет страниц для прочтения", может
быть достигнута в результате уменьшения количества, выражение
"больше (чем)" привносит оттенок неодобрения (ср. "Мне еще
нужно прочесть более трех страниц", хотя на самом деле
читать осталось менее четырех страниц), а выражение "меньше
(чем)" — оттенок одобрения (ср. "Мне осталось прочесть
меньше восьми страниц", хотя нужно еще прочесть более семи
страниц из общего количества десять). Иными словами,
градуирование и эмоции тесно переплетены, то есть выражения "больше,
чем" и "меньше, чем" обычно передают как объективное, так
и субъективное градуирующие значения в зависимости от
желаемого или нежелаемого увеличения или уменьшения количества.
Это означает, что языковое выражение станет гораздо менее
грамматичным, если говорящий попытается соединить
объективное "больше, чем" с субъективно желаемым уменьшением или
объективное "меньше, чем" с субъективно желаемым
увеличением. Так, если сочетание больше трех дней в составе
предложения Мне осталось ждать больше трех дней должно передавать
одобрительную коннотацию "лишь четыре — пять дней", то ее
нельзя выразить, сказав "Мне осталось ждать только больше
трех дней" (в отличие от вполне допустимого Мне осталось
ждать больше десяти дней); мы должны поймать эту ноту
одобрения, которую несет в себе "больше, чем", минимизируя
подразумеваемый излишек, поэтому мы говорим Мне осталось ждать
только чуть больше трех дней. Одобрительное "больше, чем"
(незначительное количество) на шкале, отражающей желательное
уменьшение количества, хотя и логически оправдано,
противоречит духу языка. Так, плохо будет сказать У меня в банке только
более пятидесяти долларов, поскольку пятьдесят долларов плюс
подразумеваемое небольшая сумма денег, оба, так сказать,
находятся на пути вверх. Мы должны высказать суждение,
градуирующее вниз, например начиная с пятидесяти одного доллара,
то есть У меня в банке менее пятидесяти одного доллара.
Другими словами, если 50 долларов 99 центов — это количество, к
которому относятся неодобрительно, оно должно быть
градуировано вниз, как меньше, чем пятьдесят один доллар-, если 50
долларов 1 цент — это та сумма, к которой относятся одобрительно,
она должна быть градуирована вверх, как больше, чем пятьдесят
долларов. Трудное словечко hardly 'едва' часто переориентирует
естественно ожидаемую эмоцию, поэтому в предложении I have
hardly more than three days to wait 'Мне осталось ждать едва ли
более трех дней' выражено одобрение, а в предложении I have
hardly more than fifty dollars in the bank 'У меня в банке
едва ли более пятидесяти долларов' — неодобрение.
Если бы у нас была символическая запись для субъективного
3*
67

градуирования, отдельная от объективного, то мы могли бы в
довольно компактной форме представить все возможные типы
градуирующих суждений — статический, имплицитно динамический
и эксплицитно динамический как независимо соединенные с
нейтральной, одобрительной, не неодобрительной, неодобрительной
и с не одобрительной эмоцией. То, насколько сложными с
психологической точки зрения оказываются наши градуирующие
суждения (или, скорее, наша интуиция в речи) при всей их
тривиальности с чисто логической или просто лингвистической точки
зрения, можно продемонстрировать на примере значений таких
очевидно простых утверждений, как Мне нужно прочесть три
страницы, Мне нужно прочесть более трех страниц и Мне нужно
прочесть менее трех страниц. Прежде всего, есть большая разница,
понимается ли сочетание три страницы (или "материал для
прочтения, равный трем страницам") нединамически или
динамически, например, "три страницы как данное кем-то задание"
(тип 10 : нединамическое "равный"), "более чем три страницы
в быстро пополняющемся ряду страниц рукописи, представленной
на чей-либо суд" (тип 11 : эксплицитно динамическое
увеличивающееся "больше, чем"), "более трех страниц в отрывке, еще
оставшихся для прочтения, из общего числа десять страниц,
которые необходимо прочесть, чтобы ни одной непрочитанной
страницы не осталось" (тип 12 : эксплицитно динамическое убывающее
"больше, чем") или "менее трех страниц, до сих пор сложенных
в длинном рукописном докладе, которые кто-то хочет
прочесть" (тип 3 : имплицитное динамическое возросшее "меньше,
чем"). Как правило, эмоциональная оценка, содержащаяся в
такого рода высказываниях, в сознании отчетливо не возникает,
потому что градуаторы "больше, чем" и "меньше, чем"
объединяют, так сказать, энергии самого процесса градуирования и
эмоции одобрения или неодобрения, проявляющиеся при увеличении
(растущее оживление или приподнятость, растущая усталость или
утомленность) или при уменьшении количества (растущее
облегчение, растущее разочарование). Мы, очевидно, не сможем здесь
остановиться на разборе всех трудных мест в этой очень сложной
области исследования, однако общую идею устройства этой
области, ее внутреннюю природу понять можно, рассмотрев всего
лишь один случай, такой, как, например, эксплицитно
динамические убывающие формы "меньше, чем" (тип 2), "равный"
(тип 7) и ''больше, чем" (тип 12).
Модельными будут для нас выражения "меньше, чем три
страницы (прочесть)", "(все еще целых) три страницы (прочесть)"
и "больше, чем три страницы (прочесть)". Прежде всего мы
запишем их на нашем символическом языке, обозначив их соответ-
<-
ственно как <--3, 3 и 3<--. Если в предложении Мне осталось про-
68

честь менее трех страниц чтение понимается как задание, которое
нужно выполнить, например некоторое количество страниц
текста, написанного на латыни и приготовленного для перевода, то
это предложение будет нормально проинтерпретировано как
выражающее одобрение по поводу уменьшившегося количества
страниц, которое осталось прочесть (растущее облегчение),—
смысл, скрытый в слове только. Если бы нам захотелось передать
неодобрение, которое мы испытываем в связи с увеличившимся
количеством страниц (растущую усталость), то мы бы сказали
не меньше, чем три страницы, а больше, чем две страницы со
скрытым смыслом "все еще". Мы могли бы соединить вместе
одобрение, передаваемое сочетанием с "меньше, чем", с
неодобрением, передаваемым "все еще", и сказать Мне, конечно,
осталось прочесть меньше трех страниц, но все еще есть
несколько страниц, которые мне нужно прочесть. Другими словами,
когда цель (нуль) имеет знак одобрения, всякая форма
высказывания, передающая смысл 'уменьшение по направлению к данной
цели', заключает в себе одобрение, а фактическое неодобрение
по поводу того, что еще так много осталось сделать, обычно
выражается с помощью слов, вызывающих полную перестройку
суждения, то есть слов типа конечно, но, еще, все еще, все-таки.
Языковые трудности, которые мы испытываем, когда хотим
выразить неодобрение по поводу положения дел, так сказать,
кинестетически связанного с одобрением, имеют ту же природу (хотя тут
мы, очевидно, не столь беспомощны), что и трудности,
испытываемые нами при построении перифраз с модальностью
потенциальной возможности, типа "Он придет, он не придет" — безыскусного
субститута таких фраз, как Может быть, он придет или Он,
возможно, придет. Теперь для краткости сузим полный круг
возможных эмоциональных значений, выражаемых в суждении, до двух
простых значений одобрения и неодобрения, которые обозначим,
соответственно как "~ и как _,. Тогда <-^- 3 обозначает
эксплицитно динамическое уменьшающееся "меньше, чем 3", к которому
относятся одобрительно, то есть "меньше, чем 3", произносимое
с интонацией растущего облегчения и не вполне адекватно
выражаемое по-английски сочетанием less than 3, или довольно-таки
идиоматичным already less than 3 'уже меньше, чем 3', или же
окольным путем, как only 3, in fact less 'только 3, фактически
(даже) меньше'. Значком <— 3 мы будем обозначать эксплицитно
динамическое уменьшающееся "меньше, чем", к которому
относятся неодобрительно, то есть "меньше, чем", которое
произносится с интонацией растущей усталости и которое нелегко
выразить по-английски. Здесь помогают разве что такие перифразы,
как still some, though less than 3 'все-таки кое-что, хотя и
меньше, чем 3'.
62

Дальнейшее рассмотрение "только" и "все-таки/еще" (still)',
подразумеваемых в этих высказываниях, показывает, что эти
слова могут указывать на в точности противоположные
эмоции, если предположить, что цель уменьшения не желательна, а
наоборот, достижению этой цели всячески сопротивляются. Так,
если мое желание — это прочесть все, что я могу достать,
одобрительное «—^ 3 не может означать, что я успокоился, узнав, что мне
осталось еще прочесть меньше трех страниц, а означает, что я
обрадовался, узнав, что хотя читать осталось менее трех
страниц, но все-таки что-то по крайней мере еще осталось.
Следовательно, это одобряющее 'всё-таки'. Наоборот, неодобряющее
'только' типа < ^ 3 означает, что ни к имеющемуся количеству, ни к
его постепенному исчезновению не относятся одобрительно.
Иными словами, речь идет о двух отчетливо разных в эмоциональном
отношении суждениях — суждении о самом градуировании и
суждении о цели его предполагаемого направления. Как мы можем
отличить тип <-^ 3 растущей усталости от типа <-^ 3 растущего
разочарования? Мы, очевидно, должны иметь какой-то способ
указания на эмоцию, закрепленную за реальной целью, которая
определяет смысл самого процесса градуирования. Поэтому мы
I
будем употреблять знак q для обозначения предела движения в
процесе градуирования, где q замещает произвольное
количество, и символически представим четыре эмоциональных типа
эксплицитно динамически убывающего "меньше, чем"
следующим образом:
1. ^- < г" (и к уменьшающемуся количеству, и к нулевому его пределу
относятся одобрительно: I have only fa little] less than 3 pages [still]
to read 'Мне осталось [еще] прочесть лишь [немногим] менее трех
страниц').
3 (к уменьшающемуся количеству относятся неодобрительно, к
нулевому пределу — одобрительно: I have still to read [only a little]
less than 3 pages 'Мне все-таки осталось прочесть [лишь немногим]
менее трех страниц', I have hardly less than 3 pages [still] to read
'Мне все-таки осталось прочесть едва ли менее трех страниц').
3 -^ < **" 8 (к уменьшающемуся количеству относятся одобрительно, к
нулевому пределу — неодобрительно: I still have for readirg [but a little]
less than 3 pages 'Мне еще надо прочесть [лишь немногим] менее
трех страниц').
4 — < "f.. з (и к уменьшающемуся количеству и к нулевому пределу относятся
I неодобрительно: I have merely [a little] less than 3 pages left for
reading 'Мне буквально осталось еще прочесть менее трех страниц').
Четыре эмоциональных типа эксплицитно динамического
уменьшающегося "больше, чем" таковы:
2.f
70

1. 1" Я— 3 (I have only [a little] more than 3 pages [still] to read 'Мне оста-
o лось [еще] прочесть только [чуть] более трех страниц', I have hardly
more than 3 pag?s [still] to read 'Мне [еще] нужно прочесть едва ли
более трех страниц').
2. J" 3 ^— (I have still to read more than 3 pages 'Мне еще читать больше
о трех страниц').
3. Y 3 <■— (I still have for reading more than 3 pages 'Мне все еще читать
о более трех страниц').
4. г* 3 <■— (1 have merely [a little] more than 3 pages left for reading 'Мне
о осталось читать буквально [чуть] более трех страниц', I have hardly
more than 3 pages left for reading 'Мне осталось читать едва ли
более трех страниц').
Наконец, четыре эмоциональных типа эксплицитно
динамического уменьшающегося "равный" или "равно":
(I have only [no more than] 3 pages [still] to read 'Мне осталось
[еще] прочесть только [не более чем] три страницы').
(I have still to read [no less than, as much as] 3 pages 'Мне еще
нужно прочесть [не менее, чем ровно] три страницы').
(I still have [no less than, as much as] 3 pages for reading 'Мне
еще осталось прочесть [не менее, чем ровно] тр*и страницы).
(I have merely [as much as] 3 pages left for reading 'Мне буквально
осталось прочесть [ровно] три страницы').
Не нужно говорить, что подобное различение эмоциональных
типов следует провести и в других случаях градуирования. Здесь,
как и на каждом новом этапе лингвистического исследования, мы
обнаруживаем, что чем внимательнее мы изучаем реальные
языковые формы, тем чаще вынуждены признавать, что они никогда
не выражают просто статичные, эмоционально нейтральные
понятия и суждения, а выражают классы понятий и суждений, в
которых ядерные элементы, допускающие логическое определение,
окрашены непризнанными динамическими и эмоциональными
определителями. Эти определители следует тщательно выявить и
установить конфигурацию их шкалы или типов так, чтобы
ядерные понятия выступили с полной логической четкостью и
строгостью. Одни из этих динамических и эмоциональных
определителей являются основными или наиболее типичными, поскольку
они естественно возникают на практике, другие определители
более сложные и содержат в себе комбинацию признаков в
логически допустимой, но психологически нетипичной форме, как,
например, бывает, когда логически статичное понятие соединяется
с динамичным смыслом и двумя противоположными эмоциями.
1. о 3
2. Ь 3
3. о 3
4. Ô 3
71

Что же касается основных, максимально естественных соединений
динамической направленности с логически статичными
градуирующими понятиями, то следует, вероятно, принять во внимание
следующие пять типов:
1. "Больше, чем" растущего оживления:
2. "Больше, чем" растущей усталости:
3. "Меньше, чем" растущего облегчения:
4. "Меньше, чем" растущего разочарования:
5. "Ровно" сбалансированного удовлетворения
Эмоционально нейтральное логическое "больше, чем",
по-видимому, образовано из 1 и 2 постепенным устранением
направленности движения вверх (стадия 1 : q—►; стадия 2:q\\ стадия 3:
q<) и эмоции; нейтральное логическое "меньше, чем"
происходит, видимо, из 3 и 4 постепенным устранением направленности
движения вниз (стадия 1:<-<7; стадия 2: f с; стадия 3: <q) и
эмоции; нейтральное логическое "ровно", по всей видимости,
получено из 5 устранением балансирования (стадия 1: 0 к ^ а\
стадия 2: a ~q) и эмоции (стадия 3:a = q). Как только из
психологии градуирования устранены кинестезис и эмоция,
человеческий дух свободен образовывать более изысканные, более
сложные значения, комбинируя по-новому элементы градуирования,
направления, движения, остановки, состояния, а также
непосредственной и будущей эмоций, объединяя их в новые, ранее не
встречавшиеся конфигурации, в которых все существовавшие
внутренние конфликты между элементами устранены.
8. ПРЕВОСХОДНАЯ СТЕПЕНЬ (СУПЕРЛАТИВ)
"Более, чем", "менее, чем" и "ровно" — это самые общие
градуирующие слова и понятия, которые у нас есть. Благодаря
прочно укоренившейся в нас привычке думать, что такие тройки,
как хороший — лучше — самый хороший, знаменитый — более
знаменитый — самый знаменитый, знаменитый — менее
знаменитый (известный)—наименее знаменитый (известный), обладают
логической структурой, аналогичной их языковой форме, мы
обычно трактуем понятия, выражаемые словами самый и найме-
нее, как имеющие ту же природу, что и больше, чем и меньше.
а —> I
4 а
4 о
а ч
\q<-^:a]
72

чем. Однако, чуть поразмыслив, легко понять, что ощущение это
обманчиво и что языковая пропорция хороший : лучше =
лучше : самый хороший логически некорректна. Если элементы a, b
и с образуют ряд относительных качеств, то про а можно
сказать, что оно "хорошее", что b "лучше, чем a", a с "лучше,
чем b". Но с еще большей уверенностью или с еще большим
основанием можно утверждать, что с точно так же "лучше, чем
а", как оно "лучше, чем b". Мы не можем сказать о с, что
оно "самое хорошее", пока мы не знаем либо что (а) элементы
a, b и с единственные в серии, которые следует упорядочить, и
тогда с "самое хорошее" не потому, что оно лучше b или a, a
потому, что в этой серии нет элемента, который был бы лучше с,
либо что (б) качество, которым обладает с, такой степени, о
которой известно, что ее не превосходит никакой другой элемент
всего класса градуируемых элементов. В первом случае с может
вскоре перестать быть "самым хорошим", если к серии
добавятся другие элементы (d, с, f, ..., п), хотя оно всегда останется
"лучше, чем" определенное число элементов данной серии. Во
втором случае с все время остается "самым хорошим". Эти два
значения превосходной степени, хотя их часто не различают, в
действительности абсолютно разные. Тип (а) (например, the
most ... of them 'самый ... из них', the least ... of them
'наименее ... из них', the farthest of them 'самый далекий из них',
the best of them 'лучший из них', the nearest of them 'самый
близкий из них', the worst of them 'худший из них') можно
назвать «условным», или «относительным», суперлативом. Другой
тип, тип (б) (например, the most ... possible (== as ... as possible)
'насколько возможно...', the least ... possible '...в наименьшей
возможной степени', the farthest (possible) 'сколь возможно
далекий', the nearest (possible) 'сколь возможно близкий', the worst
(possible) 'наихудший из всех (возможных') можно назвать
«безусловным», или, «абсолютным», суперлативом. Оба типа
образованы уникальными степенями качеств в верхнем и нижнем
конце шкалы, хотя и в контекстах, по-разному упорядоченных.
Если мы характеризуем класс индивидов как "хорошие", то
критерий принадлежности к классу хороший применяется к каждому
члену класса; лучше (или менее плохой) применяется ко всем
членам класса, кроме одного, который считается наименее хорошим
(или наихудшим)\ менее хороший (или хуже) применяется ко
всем элементам, кроме одного, диаметрально противоположного
тому элементу, который был исключен из подкласса "лучше" и
который считается наилучшим (или наименее плохим); наилучший
(или наименее плохой) применяется только к одному элементу,
экстремуму подкласса "менее хороший".
Применяются ли определения наихудший и наименее плохой
73

должным образом к любому члену класса, зависит, конечно, от
того, осмысляются ли термы хороший и плохой как задающие
взаимоисключающие классы, разделенные нормативной линией
деления (логическое градуирование: А, I по отношению к норме),
или как относительные термы, применяемые к "больше" и
"меньше" одного класса (логическое градуирование: А, II по
отношению к терминам сравнения). Отсюда происходит омонимия
при употреблении слова least 'наименее'. Least good 'наименее
хороший' означает либо the least good of good individuals
'наименее хороший из хороших людей* (то есть первая ступень в
направлении к best 'наилучший' за пределами разделяющей линии
нейтральности, как, например, когда мы говорим The least good,
if good at all, will do 'Достаточно и наименее хорошего, лишь бы
он был хоть сколько-нибудь хорошим'), либо, что более
естественно, the least good of good and bad individuals 'наименее
хороший из хороших и плохих людей', то есть the worst
'наихудший', как когда мы говорим The least good is indistinguishable
from the worst 'Наименее хороший неотличим от наихудшего'.
Точно такая же ситуация имеет место и с least bad 'наименее
плохой', но здесь представляется более естественным именно
нормативное употребление. Соответствующая омонимия может
возникнуть и в случае с most, хотя и не так легко, как с least.
Несколько парадоксальным выглядит то обстоятельство, что язык
так обращается со словами наименее и наиболее, что наименее
хороший (из хороших) и наименее плохой (из плохих) часто
близки друг другу по значению, хотя в других контекстах это
полярные экстремальные точки, поскольку наилучший и
наихудший — типично полярные экстремумы. Множества лучший (из
плохих) и худший (из хороших) обычно не осмысляются как
находящиеся по соседству. Только при градуировании открытого
диапазона (психологическое градуирование : В, I) наименее и
наиболее можно определить как тождественные понятия, к
которым приходят в результате противоположно направленного
движения при градуировании (наиболее далекий = наименее
близкий, наиболее близкий = наименее далекий). В этом случае
удобно воспользоваться терминами «суперлативы открытого
диапазона» (из которых в безусловном типе возможны лишь два, а
именно most и least, например наилучший и наихудший) и
«суперлативы закрытого диапазона» (из которых к типично
безусловному типу принадлежат четыре, ср. самый хороший, наименее
хороший, наименее плохой, наихудший, или любое большее
четное число в зависимости от природы градуирования).
Любопытно отметить, что превосходная степень часто
используется для обозначения высокой, но необязательно предельной
степени градуированного качества. Так, латинское amatissimus
74

означает не только 'наиболее, самый любимый', но и 'очень
любимый'. Аналогично мы говорим по-английски Не had a most
pleasing personality, но не the most pleasing personality, то есть
не 'самый приятный человек', а просто 'очень приятный
человек'. Весьма вероятно, что это логически неоправданное, но
психологически так или иначе неизбежное употребление обязано
переносу условных суперлативов (тип (а)) в градуирующий
диапазон, где безусловные суперлативы (тип (б)) выступают как
диаметрально противоположные точки. Следующая диаграмма
иллюстрирует процесс ненормированного градуирования:
наихудший
лучше хуже
наилучший
(тип (а),
условный суперлатив:)
I
наихудший I
(тип (б),
безусловный суперлатив:) |
лучше хуже
I наилучший
очень плохой
очень хороший
Иными словами, условный суперлатив, будучи истинным
суперлативом в ограниченном числе случаев употребления, оказывается,
если рассматривать его в более широкой перспективе всех
возможных случаев употребления, вовсе не суперлативом, а
упорядоченным вверх или вниз компаративом, фиксированным в
некоторой точке около психологически безусловных экстремумов. В то
же время этот процесс влечет за собой перевод эксплицитного
суперлативного градуирования в более сложный тип
градуирующего суждения — имплицитно квантифицированное
градуирование. Следовательно, чтобы изменить направление градуирования
на противоположное, представляется естественным рассматривать
суждения типа "очень плохой" или "очень хороший" — по
причине их психологической архаичности — как условные
суперлативы в воображаемой серии, в которой все другие упорядоченные
элементы расположены ниже этих суперлативов. Будто кто-то
почувствовал, что то, что является в данном контексте или в
контексте всех оценок просто "очень хорошим", в некотором другом
75

воображаемом контексте на самом деле является "самым хо
рошим".
9. ПОЛЯРНОЕ ГРАДУИРОВАНИЕ
На первый взгляд кажется, что для суперлатива нельзя
провести различие между эксплицитным и имплицитным
градуированием. Между тем в действительности существует большое число
имплицитных суперлативов, которые, однако, имеют ту
лингвистическую и психологическую особенность, что они ощущаются
не как точки на концах упорядоченной серии, а как
противоположные точки зоны нормы. Хотя логически этих крайних точек
можно достичь в результате кумулятивного процесса
градуирования, дающего нам most 'наибольший' и least 'наименьший',
психологически они достигаются не через посредство more than
'больше, чем', а только через less than 'меньше, чем'. Если,
например, серия, а, b, с, ..., k, l, m, п упорядочена посредством
наращений "больше, чем" вплоть до /г, "наибольшего", и далее
мы принимаем это п за новую норму, то мы видим, что 1) не
может быть упорядоченных вверх единиц, которые "больше, чем"
n, и 2) что такие единицы, как с, ..., I, га, которые в первом
случае могли бы быть определены как последовательно идущие
друг за другом единицы "большие, чем" соответственно
b, ..., k, l, теперь могут быть определены только как
последовательные единицы, "меньшие, чем" уникальная единица п.
Таким образом, мы приходим к новому типу градуирования,
который можно назвать "полярным градуированием".
Хороший пример перехода от обычного градуирования к
полярному показан на следующей нормированной схеме:
плохой! хороший
лучше
-лучше
- лучший (из возможных)
m
далекий
от совер
шенства
ещеме
нее совер
шенныи
•+•
Менее
(чем) со
вершенный
-+-
совершенный
Отметим, что выражение less perfect 'менее совершенный' в В
на самом деле так же нелогично, как было бы more perfect
76

'более совершенный'. Less perfect можно рассматривать как
эллипсис логического less than perfect 'менее, чем
совершенный' или less nearly perfect, букв, 'менее почти совершенный',
основанный на вторичном расширении области значения слова
perfect 'совершенный*. Суперлативное значение слова
"совершенный", которое сделало бы его уникальным и
неградуируемым, обычно упускают из виду по той простой причине, что
оно принадлежит к классу в основном градуируемых термов,
таких, как "хороший". Такие единицы, как "менее
совершенный", являются психологическими совмещениями уникальных
термов типа "совершенный" и градуированных термов типа
"менее хороший". Полярный терм, так сказать, несколько
растянут, чтобы вобрать в себя по меньшей мере самый верхний (или
самый нижний) участок градуируемого диапазона реальности.
Отметим, что в самом плохом случае единица, наиболее далекая
по значению от уникального значения полярного элемента и
попадающая в зону его действия при движении в направлении к
нему, обычно не возвращается в зону нормы элемента,
имплицитно расположенного под этим полярным термом. Так, "менее
совершенный", вообще говоря, лучше, чем нормальное
"хороший"; например, едва ли можно назвать "наименее
совершенным из этих стихотворений" стихи, не принадлежащие
множеству стихотворений, большинство из которых можно
охарактеризовать как "совершенные". В то же время возникают некоторые
сложности, когда мы фиксируем полярную точку не столь
объективно, как это делали на основании желательной верхней нормы,
например когда мы говорим "даже самое несовершенное из
созданий господа бога", что является не более чем способом
сказать "даже самое плохое из созданий господа бога". В
результате таких эмоциональных вмешательств полярные единицы
могут быть упорядочены вторично вниз (или вверх) по направлению
к своим экстремальным противоположностям.
По-видимому, "совершенный" — это самый лучший пример
полярного терма. Другими полярными термами, имплицитно
упорядоченными вверх, являются complete 'полный, законченный' и
full 'полный'; в то время как empty 'пустой' и barren
'бесплодный, бессодержательный' являются полярными термами,
имплицитно упорядоченными вниз. Имплицитные суперлативы и
полярное градуирование ставят перед исследователем много тонких
вопросов, относящихся к психологическому градуированию, из
которых мы здесь коснулись лишь более очевидных. Из-за того, что
полярные единицы обычно используются только для указания на
некоторую меру неполноты их собственного значения, они в конце
концов могут приобретать иную функцию, менее важную, чем
полярная. Так, для некоторых людей, а в ряде контекстов и для
77

всех людей, слово "совершенный" означает просто 'очень
хороший'. Это открывает путь для вторичного упорядочения
полярных единиц в положительном направлении, ср. "более
совершенный" и "наиболее совершенный". Логически эти термы можно
было бы интерпретировать как означающие букв, 'более почти
совершенный' и 'наиболее почти совершенный' (условный
суперлатив с полярной целью) ; в действительности, то есть
психологически, они скорее означают 'лучше' и 'самый лучший' в
верхнем участке зоны "хороший".
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Много и мало, конечно, в относительном смысле. Подробнее об этом ниже.
2 Сине-желтый следует понимать как чисто теоретическую, метаязыковую
метку для зеленый.
3 «Вверх» и «вниз» употребляются, соответственно в значении 'в
направлении возрастания' и в значении 'в направлении убывания'. Этот чисто понятийный
кинестезис может быть усилен и, вероятно, обычно усиливается сопутствующим
пространственным кинестезисом.
4 Более идиоматично здесь немецкое слово schon.

Людвиг Витгенштейн
ФИЛОСОФСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
1. «Cum ipsi (majores homines) appellabant rem aliquam, et cum secundum
earn vocem corpus ad aliquid movebant, videbam, et tenebam hoc ab eis vocari
rem illam, quod sonabant, cum earn vellent ostendere. Hoc autem eos velle ex
motu corporis aperiebatur: tanquam verbis naturalibus omnium gentium, quae fiunt
vultu et nutu oculorum, ceterorumque membroum actu, et sonitu vocis indicante
affectionem animi in petendis, habendis, rejiciendis, fugiendisve rebus. Ita verba
in varus sententiis locis suis posita, et crebro audita, quarum rerum signa essent.
paulatrm colligebam, measque jam voluntates, edomito in eis signis ore, per haec
enuntiabam» (Augustinus. Confessiones, I. 8) *.
Эти слова, как мне кажется, дают нам определенную картину
сущности человеческого языка. А именно следующую: слова
языка обозначают предметы — предложения суть сочетания таких
наименований.— В этой картине языка мы находим корни
следующей идеи. Каждое слово имеет значение. Это значение
подчинено слову. Оно есть предмет, замещаемый словом.
Августин не говорит, есть ли какая-либо разница между
видами слов. Кто таким образом описывает обучение языку, тот, по-
видимому, думает в первую очередь о существительных, таких,
как стол, стул, хлеб, и об именах людей, и лишь во вторую
очередь — об именах, обозначающих определенные виды
деятельности и свойства; при этом предполагается, что остальные виды
слов сами о себе позаботятся.
Теперь подумай о следующем употреблении языка. Я посылаю
кого-нибудь за покупками. Я даю ему записку, на которой стоят
Ludwig Wittgenstein. Philosophische Untersuchungen (отрывок). Basil
Blackwell, Oxford, 1953, S. 2—52.
* «Я схватывал памятью, когда взрослые называли какую-нибудь вещь, и
по этому слову оборачивались к ней; я видел это и запоминал: прозвучавшим
словом называлась именно эта вещь. Что взрослые хотели ее назвать, это было
видно по их жестам, по этому естественному языку всех народов, слагающемуся
из выражения лица, подмигивания, разных телодвижений и звуков, выражающих
состояния души, которая просит, получает, отбрасывает, избегает. Я постепенно
стал соображать, знаками чего являются слова, стоящие в разных предложениях
на своем месте и мною часто слышимые, принудил свои уста справляться с этими
знаками и стал ими выражать свои желания» (Августин. Исповедь, 1.8.)
(лат.).
79

знаки: пять красных яблок. Он относит записку к продавцу; тот
открывает ящик, на котором стоит знак яблоки-, затем он ищет в
таблице слово красный и находит напротив него цветовой
образец; наконец, он произносит ряд числительных — я предполагаю,
что он знает их наизусть,— до слова пять и при каждом
числительном он вынимает из ящика одно яблоко, имеющее цвет
образца — Так или подобно этому оперируют словами.— Но как же он
знает, где и как ему искать слово красный и что он должен
делать со словом пять? — Ну хорошо, я допускаю, что он
действует так, как я описал. Объяснения рано или поздно
подходят к концу.— Но каково же значение слова пять? — Об этом
здесь речь вообще не шла; речь шла лишь о том, как слово пять
употребляется.
2. Это философское понимание значения коренится в
примитивном представлении о том, как функционирует язык. Но можно
также сказать, что это — представление о некотором языке, более
примитивном, чем наш.
Представим себе язык, для которого верно описание, данное
Августином. Этот язык должен служить делу установления
понимания между строителем А и его помощником В. А использует
при строительстве детали разной формы: имеются кубы, столбы,
плиты и балки. В должен подавать А детали, причем в том
порядке, в котором они нужны А. С этой целью они используют
язык, состоящий из слов куб, столб, плита, балка. А выкрикивает
их; В приносит ту строительную деталь, которую он выучился
приносить на этот выкрик.— Пойми это как совершенно
примитивный язык.
3. Мы могли бы сказать, что Августин описывает некоторую
систему понимания; только этой системой является не все то, что
мы зовем языком. И это же следует говорить во многих случаях,
где встает вопрос: «Пригодно ли это представление или
непригодно?» Ответ таков: «Да, пригодно; но только для этой узко
очерченной области, а не для целого, на мысленный охват
которого ты претендовал».
Это похоже на то, как если бы кто-то разъяснял: «Игра
состоит в том, что предметы по определенным правилам
передвигаются по поверхности...», а мы ему отвечаем: ты, кажется, думаешь
о настольных играх; но это еще не все игры. Ты можешь сделать
свое, определение правильным, эксплицитно ограничив его этим
классом игр.
4. Представь себе письменность, в которой буквы
употребляются для обозначения звуков, но также и для обозначения
ударения и пунктуации. (Письменность можно понимать как язык для
описания звуковых образов.) Теперь представь себе, что кто-то
понимает эту письменность так, как будто каждой букве соответ-
80

ствует только один звук и никаких других функций буквы не
имеют. Именно к такому упрощенному пониманию письменности
близко понимание языка Августином.
5. Рассмотрев пример из § 1, можно получить представление
о том, в какой сильной степени общее понятие значения слова
окружает функционирование языка туманом, который делает
невозможным ясное видение языка.— Туман рассеется, если мы
изучим явления языка в сфере примитивных способов его
употребления, на материале которых можно ясно увидеть цель слов и их
функционирование.
Такие примитивные формы языка использует ребенок, учась
говорить. Обучение языку состоит не в объяснении, а в
упражнениях.
6. Мы могли бы представить, что язык, описанный в § 2, и
есть весь язык лиц А и В и даже — что это весь язык некоторого
племени. Детей воспитывают, чтобы они занимались этими
видами деятельности, употребляли при этом эти слова и именно
так реагировали на слова других.
Важная часть упражнений будет состоять в том, что учитель
указывает на предметы, обращает на них внимание ребенка и при
этом произносит некоторое слово; например, слово плита
произносится с одновременным указанием на предмет соответствующего
вида. (Мне бы не хотелось называть это «указательным (остенсив-
ным) объяснением», или «дефиницией», так как ребенок еще не
может спросить о наименовании. Я буду называть это
«указательным обучением словам». — Я говорю, что это составляет
важную часть упражнений, потому что так обстоит дело у людей, а не
потому, что нельзя представить себе никакого иного пути.) Можно
сказать, что это указательное обучение словам устанавливает
ассоциативное отношение между словом и вещью. Но что это значит?
Ну, это может значить разное; но скорее всего это понимают так,
что когда ребенок слышит слово, то в его душе возникает образ
вещи. Но если это происходит, является ли это целью слова? —
Да, это может быть его целью.— Я могу представить себе
такое употребление слов (звуковых цепочек). (Произнесение слова
подобно нажатию клавиши на клавиатуре воображения.) Но в
языке из § 2 пробуждение образов не является целью слов.
(Правда, может оказаться, что это способствует достижению
настоящей цели.)
Но если указательное обучение достигает такого результата,
то могу ли я сказать, что этот результат есть понимание слова?
Разве тот, кто по крику Плита! действует так-то и так-то, не
понимает этого выкрика? — Вероятно, это могло быть достигнуто
благодаря указательному обучению; но все-таки лишь при
специальной тренировке. При другой тренировке то же самое
81

указательное обучение привело бы к совершенно другому
пониманию.
«Связывая стержень с рычагом, я исправляю тормоз».— Да,
если дан весь остальной механизм. Лишь вместе с ним он
представляет собой тормозной рычаг; если же он освобожден от своей
опоры, он представляет собой уже не рычаг, а все что угодно или
ничто.
7. При практическом использовании языка (2) одна сторона
выкрикивает слова, а другая действует в соответствии с этими
словами; однако при обучении языку происходит следующий
процесс: учащийся называет предметы. То есть он говорит
слово, когда учитель указывает на строительную деталь.— Да, здесь
найдется еще более простое упражнение: школьник повторяет
слова, которые ему подсказывает учитель. Оба эти процесса
сходны с языком.
Мы также могли бы представить, что весь процесс
употребления слов в (2) есть одна из тех игр, посредством которых дети
овладевают своим родным языком. Я буду называть эти игры
«языковыми играми» и иногда говорить о примитивном
языке как о языковой игре.
Процессы называния вещей и повторения подсказанных слов
тоже можно было бы назвать языковыми играми. Подумай о
многочисленных употреблениях слов в играх типа хоровода.
«Языковой игрой» я буду называть также целое, состоящее из
языка и тех видов деятельности, с которыми он сплетен.
8. Рассмотрим расширение языка (2). Кроме четырех слов
куб, столб, плита и балка, пусть оно содержит цепочку слов,
которая употребляется так же, как продавец в (1) употребляет
числительные (это может быть цепочка букв алфавита); далее, пусть
имеются два слова, которые могут звучать как туда и это (так
как это приблизительно указывает на их цель) и которые
связаны в своем употреблении с указательным жестом; и, наконец,
некоторое число цветовых образцов. Строитель А дает приказ типа
г —плита — туда. При этом он показывает помощнику В
цветовой образец и при слове туда указывает на некоторое места
стройплощадки. Из запаса плит В берет по одной плите на
каждую букву алфавита вплоть до г, в соответствии с цветовым
образцом, и подносит ее к тому месту, которое обозначил А. —
В других случаях А отдает приказ: это — туда. При слове это
он указывает на строительную деталь. И так далее.
9. Когда ребенок изучает этот язык, он должен выучить
наизусть последовательность числительных а, б, в, ... И он должен
выучить их употребление. — Будет ли в ходе этих занятий
происходить также указательное обучение словам? — Ну, например,
при этом указывают на плиты и считают: а, б, в плиты.— С ука-
82

зательным обучением словам куб, столб и т. д. более сходно
указательное обучение числительным, которые служат не для счета,
а для обозначения групп вещей, охватываемых взглядом. Именно
таким образом дети учатся употреблению первых пяти-шести
количественных числительных.
А слова это и туда также выучиваются указательно? —
Представь себе, как можно было бы научиться их употреблять. Кто-то
будет указывать на какой-то объект или место, — но ведь здесь это
указание происходит не только при обучении употреблению слов,
но также и при самом употреблении.
10. Итак, что обозначают слова этого языка? — Как
может быть выявлено, что они обозначают, если не по типу их
употребления? А ведь употребление мы уже описали. Выражение
это слово обозначает это также должно быть частью этого
описания. Иными словами, описание должно быть приведено к
форме: «Слово ... обозначает...»
Конечно, можно сократить описание употребления слова плита
до утверждения, что это слово обозначает этот предмет. Так
поступят в том случае, если, например, дело состоит лишь в том,
чтобы устранить недоразумение, состоящее в том, что слово пли-
та было соотнесено с тем видом строительных деталей, который
мы в действительности называем куб; — но тип этой
соотнесенности, то есть употребление этих слов в остальных
случаях, уже известен.
Точно так же можно сказать, что знаки а, b и т. д.
обозначают числа; например, когда это позволяет преодолеть
ошибочное мнение, по которому, а, б, в играют в языке ту же роль,
которую в действительности играют слова куб, плита, столб. И
можно также сказать, что в обозначает это число, а не то; например,
если с помощью этого разъясняется, что буквы следует
употреблять в последовательности а, б, в, г, а не в последовательности
а, б, г, в.
Но оттого, что мы уподобляем друг другу описания
употреблений слов, эти употребления не становятся более сходными. Ибо,
как мы видим, они отнюдь не однородны.
11. Представь себе ящик с инструментами: здесь есть
молоток, плоскогубцы, пила, отвертка, линейка, банка с клеем и сам
клей, гвозди и шурупы.— Сколь различны функции этих
предметов, столь же различны и функции слов. (И в обоих случаях есть
и сходства.).
Правда, нас запутывает внешнее сходство слов, когда они
встречаются нам в произнесенном, написанном или напечатанном
виде. Ибо их употребление стоит перед нами не столь отчетливо.
Особенно, когда мы философствуем!
83

12. Мы как будто заглядываем в кабину локомотива: там
множество рукояток, с виду более или менее сходных. (Это и
понятно, так как все они предназначены для того, чтобы браться за
них рукой.) Одна из них — пусковая ручка, которую можно
сдвигать постепенно (она регулирует открывание клапана);
другая — рукоятка выключателя, которая имеет лишь два
рабочих положения, она либо включена, либо выключена; третья —
рукоятка тормозного рычага, чем сильнее ее тянут, тем сильнее
поезд тормозит; четвертая — рукоятка насоса; она действует лишь
в то время, пока ее двигают взад-вперед.
13. Когда мы говорим: «каждое слово языка что-то означает»,
то этим пока не сказано решительно ничего; разве что
мы точно объяснили, какое именно различение мы хотим
сделать. (Ведь могло бы случиться так, что мы хотели бы
отличить слова языка (8) от слов «без значения», вроде тех, которые
придумывал в своих стихах Льюис Кэррол, или таких, как тир-
лим-бом-бом в песнях.)
14. Представь себе, что кто-то сказал: «Все орудия служат
для того, чтобы что-то изменять. Так, молоток изменяет
положение гвоздя, пила — форму доски и т. д.».— А что изменяет
линейка, банка с клеем, гвозди? — «Наше знание о длине вещи,
температуре клея, прочность ящика». — Достигается ли что-нибудь этим
уподоблением выражений?
15. Быть может, в самом прямом смысле слово обозначать
употребляется тогда, когда знак стоит на предмете, который он
обозначает. Будем считать, что инструменты, которые лицо А
использует при строительстве, несут определенные знаки. Когда
строитель А показывает своему помощнику такой знак, тот
приносит инструмент, снабженный этим знаком.
Таким, или более или менее сходным образом, имя обозначает
вещь и имя дается вещи. Часто бывает полезно в наших
философских штудиях сказать себе: «Назвать что-то — это как бы
прикрепить к некоторой вещи табличку с именем».
16. А как обстоит дело с цветовыми образцами, которые
строитель А показывает помощнику В,— принадлежат ли они
языку? А это как вам будет угодно. К словесному языку они
не принадлежат; однако если я скажу кому-нибудь: «Произнеси
слово этот», то, конечно, ты признаешь слово этот частью
данного предложения. А ведь это слово играет роль, совершенно
аналогичную той, которую играет цветовой образец в языковой
игре (8); а именно это образец того, что должен сказать другой.
Будет наиболее естественным и вызовет меньше всего
путаницы, если мы отнесем образцы к орудиям языка.
(Замечание о рефлексивном местоимении это предложение.)
17. Можно сказать: в языке (8) мы встречаемся с различны-
84

ми типами слов. Ведь функции слов плита и куб ближе
друг к другу, чем функции слов плита и г. Однако как мы
объединим слова по типам, будет зависеть от цели
классификации — и от наших предрасположений.
Подумай о том, сколь различными способами можно
классифицировать орудия по их типам. Или шахматные фигуры по
типам фигур.
18. Пусть тебе не мешает, что языки (2) и (8) состоят из
одних приказов. Если ты хочешь сказать, что по этой причине они
неполны, то спроси себя, является ли полным наш язык; — был
ли он полным, пока в него не вросли химическая символика и
запись бесконечно малых величин; ведь это, так сказать,
предместья нашего языка. (А сколько домов или улиц нужно городу
для того, чтобы стать городом?) Наш язык напоминает старый
город: множество закоулков, улочек и площадей, старых и новых
домов, домов с пристройками разных времен; и все это окружено
массой новых проспектов, прямых, правильных улиц и
стандартных домов.
19. Нетрудно представить себе язык, состоящий из одних
военных приказов и рапортов.— Или язык, состоящий лишь из
вопросов и выражений подтверждения (Bejahung) и отрицания
(Verneigung). И бесчисленное множество других языков.—
Представить себе язык — значит представить некоторую форму жизни.
А как быть в таком случае: является ли призыв Плита! в
примере (2) предложением или словом? — Если словом, то она
ведь имеет не то же значение, как слово нашего обычного языка,
одинаковое с ним по звучанию, так как в § 2 это все-таки
призыв. Если же предложением, то ведь это — отнюдь не то же
самое, что эллиптическое предложение Плита! из нашего языка. —
Что касается первого вопроса, то ты можешь назвать выражение
Плита] и словом, и предложением; а может быть, здесь уместно
говорить о «вырожденном предложении» (подобно тому, как
говорят о вырожденной гиперболе), что в точности равно нашему
«эллиптическому» предложению. — Но ведь оно есть лишь
сокращенная форма предложения Принеси мне плиту!, а между тем
этого предложения в примере (2) нет.— А почему бы мне,
наоборот, не назвать предложение Принеси мне плиту!
удлинением предложения Плита!? — Потому что тот, кто говорит
Плита!, в действительности подразумевает Принеси мне плиту! —
Но как это ты делаешь — как ты подразумеваешь это,
когда говоришь Плита!? Говоришь ли ты мысленно сам себе
неукороченное предложение? И почему для того, чтобы сказать, что
подразумевает кто-то под своим призывом Плита!, я должен
переводить это выражение в другое? А если они обозначают одно и
то же, то почему бы мне не сказать: «Когда он говорит Плита!у
85

то он подразумевает Плита!»} Иначе говоря: если ты можешь
подразумевать Принеси мне плиту!, то почему ты не можешь
подразумевать Плита!? — Но когда я кричу Плита!, я ведь хочу
именно то, чтобы он принес мне плиту!,— Конечно, но
состоит ли «желание этого» в том, что ты в какой-либо форме
думаешь предложение иное, чем то, которое ты говоришь?
20. Но ведь если кто-то говорит Принеси мне плиту!, то теперь
создается впечатление, будто он мог мыслить себе это
выражение как одно длинное слово: а именно слово, соответствующее
этому единственному слову Плита!. — Итак, под ним можно
подразумевать то одно слово, то три? А что под ним
подразумевают обычно?—Думаю, мы будем склонны сказать: мы мыслим
предложение состоящим из трех слов, если употребляем его
в противоположность другим предложениям, таким, как Дай
(протяни) мне плиту, Принеси ему плиту, Принеси две
плиты и т. д.; то есть в противоположность предложениям,
содержащим слова нашего приказа в других сочетаниях.— Но в чем
состоит употребление предложения в противоположность другим
предложениям? Может быть, эти другие предложения при этом
мерещатся? Причем все? И одновременно с
произнесением предложения или до, или после? — Нет! Даже если мы
испытываем некоторое искушение поверить этому объяснению, то
все равно, достаточно лишь на мгновение задуматься о том, что
происходит в действительности, чтобы увидеть, что здесь мы
вступаем на ложный путь. Мы говорим, что мы употребляем приказ в
противоположность другим предложениям, так как наш язык
содержит возможность этих других предложений. Тот, кто не
понимает нашего языка, скажем, иностранец, который не раз
слышал, как кто-либо дает приказ Принеси мне плиту!, мог бы
подумать, что вся эта звуковая цепочка есть единое слово,
соответствующее, вероятно, слову его языка со значением Строительная
деталь'. Если бы он тогда сам отдавал этот приказ, то он,
возможно, произносил бы его иначе, и мы бы могли сказать: он так
странно его произносит, как будто считает его единым словом. —
Однако, когда он его произносит, то не происходит ли в нем
самом точно так же нечто другое, — соответствующее тому,
что он понимает это предложение как единое слово? — В нем
может происходить именно это, а может — также и нечто
другое. Так что же происходит в тебе, когда ты отдаешь такой
приказ; сознаешь ли ты в то время, когда его
произносишь, что он состоит из трех слов? Правда, ты владеешь
этим языком, в котором есть также и те, другие предложения; но
относится ли это владение к числу процессов,
«происходящих» в то время, когда ты произносишь это предложение? —
И я добавляю: иностранец, вероятно, будет по-другому произно-
86

сить предложение, которое он понимает по-другому; но то, что мы
называем ложным пониманием, не обязательно проявляется
в чем-либо, что сопровождает произнесение приказа.
Предложение «эллиптично» не потому, что в нем
пропускается нечто подразумеваемое нами, когда мы его произносим, а
потому, что оно укорочено — по сравнению с определенным
образцом нашей грамматики.— Правда, здесь можно было бы
возразить: «Ты признаешь, что сокращенное и несокращенное
предложение имеют один и тот же смысл.— Так какой же смысл они
имеют? Нет ли словесного выражения для этого смысла? — Но не
состоит ли одинаковый смысл этих предложений в их одинаковом
употреблении?» — (По-русски вместо Камень есть красный
говорят Камень красный; ощущают ли русские отсутствие связки в
смысле предложения или они домысливают ее?)
21. Представь себе языковую игру, в которой участник В
отвечает на вопрос участника А, рапортуя, сколько плит или кубов
лежит в одной куче или каковы окраска и форма строительных
деталей, лежащих там-то и там-то.— Например, такой рапорт мог
бы звучать: пять плит. Так в чем же разница между рапортом,
или утверждением Пять плит, и приказом Пять плит! —
Пожалуй, в той роли, которую играет произнесение этих слов. Скорее
всего и тон, каким произносятся эти слова, и выражение лица, и
многое другое здесь будет разным. Но мы бы могли также
представить себе, что тон одинаков,— потому что и приказы, и
рапорты могут произноситься разнообразным тоном и с
разнообразной мимикой — и что различие состоит только в употреблении.
(Правда, мы могли бы для обозначения грамматической формы
предложения и его интонации употреблять также слова
утверждение и приказ; так же, как мы называем предложение Не
правда ли, сегодня прекрасная погода? вопросом, хотя оно
употребляется как утверждение.) Мы могли бы представить себе
язык, в котором все высказывания имели бы форму и тон
риторических вопросов; или каждый приказ имел бы форму
вопроса: Не можешь ли ты это сделать? В этом случае, может быть,
скажут: «То, что он говорит, имеет форму вопроса, но в
действительности представляет собой приказ», то есть имеет функцию
приказа при практическом использовании языка. (Аналогично
говорят Ты это сделаешь не в качестве прорицания, а в качестве
приказа. Что делает его тем, а что — другим?)
22. Точка зрения Фреге, согласно которой в каждом
утверждении содержится предположение, которое и есть то, что
утверждается, основана, в сущности, на имеющейся в нашем языке
возможности написать каждое утвердительное предложение в виде:
«Утверждается, что имеет место то-то и то-то».— Но что имеет
место то-то и то-то отнюдь не является предложением на нашем
87

языке — оно еще не составляет хода в языковой игре. А если
вместо Утверждается, что... я напишу: Утверждается: имеет место
то-то и то-то, то тогда слово Утверждается становится просто
избыточным.
Прекрасно можно было бы также записывать каждое
утверждение в форме вопроса, сопровождаемого ответом Да!,
например: Идет дождь? Да! Доказывает ли это, что в каждом
утверждении содержится вопрос?
Конечно, мы имеем право употреблять знак утверждения,
противопоставляя его, например, знаку отрицания; или если мы
хотим отличить утверждение от вымысла или гипотезы. Только
ошибочно полагать, что утверждение состоит лишь из двух актов —
обдумывания и собственно утверждения (приписывания
истинностного значения или чего-то в этом роде), и что мы
осуществляем эти акты в соответствии с сентенциальным знаком,
примерно так, как мы поем по нотам. С пением по нотам, конечно,
можно сравнить громкое или тихое чтение написанного
предложения вслух, но отнюдь не понимание (осмысление)
читаемого предложения 1.
Показатель утвердительности у Фреге акцентирует начало
предложения. Значит, он имеет функцию, сходную с
функцией заключительной точки. Он отличает целый период от
отдельного предложения, входящего в его состав. Когда я слышу, как
кто-то говорит Идет дождь, но не знаю, что я услышал, начало
или конец периода, то это предложение для меня не является
средством понимания.
23. Но сколько же существует типов предложений? Может
быть, это утверждение, вопрос и приказ? — Имеется
бесчисленное множество таких типов, бесконечно
разнообразных типов употребления всего того, что мы называем «знаками»,
«словами», «предложениями». И это многообразие не является
чем-то фиксированным, данным раз и навсегда; напротив,
возникают новые типы языка, или, как мы могли бы сказать, новые
языковые игры, в то время как другие языковые игры устаревают
и забываются. (Приблизительную картину этого
процесса дают нам изменения в математике.)
Выбранный термин «языковая игра» призван подчеркнуть, что
говорение на языке представляет собой компонент некоторой
деятельности, или некоторой формы жизни.
Уясни себе разнообразие языковых игр на этих и других
примерах:
— приказывать и исполнять приказы;
— описывать внешний вид предмета или его размеры;
— изготовлять предмет в соответствии с описанием
(рисунком);
88

— докладывать о ходе событий;
— строить предположения о ходе событий;
— выдвигать и доказывать гипотезу;
— представлять результаты опыта в виде таблиц и диаграмм;
— сочинять рассказ и читать его;
— притворяться;
— петь хороводные песни;
— отгадывать загадки;
— шутить, рассказывать анекдоты;
— решать арифметические задачи;
— переводить с одного языка на другой;
— просить, благодарить, проклинать, приветствовать,
молиться.
Интересно сравнить разнообразие языковых орудий и
способов их употребления, многообразие типов слов и предложений с
тем, что говорили логики о структуре языка. (В том числе и
автор «Логико-философского трактата».)
24. Тот, кто не видит многообразия языковых игр, вероятно,
будет склонен задавать вопросы типа следующего: «Что такое
вопрос?».— Это констатация того, что я не знаю тех или иных
вещей, или констатация того, что я желаю, чтобы другой сказал
мне..? Или это описание моего душевного состояния
неосведомленности? — А является ли таким описанием крик Помогите! ?
Подумай, сколько разнородных вещей называются
«описаниями»: описание положения тела через его координаты; описание
выражения лица; описание осязательного ощущения; описание
настроения.
Правда, вместо обычной формы вопроса можно употреблять
форму констатации или описания; Я хочу знать,... ли... или
Я сомневаюсь,... ли... — но таким путем нельзя сделать различные
языковые игры близкими друг к другу.
Значимость таких преобразовательных возможностей,
например, возможности преобразования утвердительных предложений
в предложения, начинающиеся словами Я думаю или Я полагаю
(то есть, так сказать, в описания моей внутренней жизни),
яснее обнаружится в другом месте. (Солипсизм.)
25. Иногда говорят: животные не разговаривают потому, что
у них отсутствуют умственные способности. И это означает: «Они
не мыслят, и поэтому они не говорят». Но они просто не говорят.
Или, лучше сказать, они не употребляют язык — если не считать
самых примитивных форм языка.— Приказывать, спрашивать,
рассказывать, болтать — все это в той же мере принадлежит
нашей естественной истории, как и ходить, есть, пить, играть.
26. Полагают, что обучение языку состоит в назывании
предметов. А именно: людей, форм, окрасок, болевых ощущений,
89

настроений, чисел и т. д. Как уже было сказано, называние — это
нечто подобное приклеиванию этикеток к вещам. Это можно
назвать подготовкой к употреблению слова. Но подготовкой для
чего?
27. «Мы называем вещи и далее можем о них разговаривать.
Ссылаться на них в разговоре».— Как если бы акт называния
обеспечивал сам собой то, что мы делаем дальше. Как если бы
существовало лишь одно действие, называемое «разговаривать
о вещах». Тогда как на самом деле с помощью предложений
мы совершаем самые разнообразные действия. Подумайте об
одних только восклицаниях. С их совершенно разными
функциями.
Воды!
Прочь!
Ой!
Караул!
Прекрасно!
Нет!
Ты все еще склонен называть эти слова «наименованиями
предметов»?
В языках (2) и (8) нет ничего подобного вопросам о
наименовании. А такой вопрос вместе со своим коррелятом —
указательным определением (толкованием)—составляет, если можно так
выразиться, самостоятельную языковую игру. В сущности, это
значит вот что: нас воспитывают, приучают спрашивать: «Как это
называется?» — вслед за чем происходит наименование. А есть и
такая языковая игра: изобретать имя для чего-то. То есть
говорить: Это называется... и тут же употреблять новое имя. (Так,
например, дети дают имена своим куклам и затем разговаривают о
них и с ними. При этом одновременно поразмысли, сколь
своеобразно употребление личного имени, которым мы зовем
именованного!)
28. Итак, теперь можно дать указательное определение
личного имени, цветообозначения, вещественного имени, числительного,
названия стороны света и т. д. Дефиниция числа два «Это
называется два», сопровождаемая указанием на два ореха,
совершенно точна.— Но как можно определить два подобным образом?
Ведь тот, кому предъявляют эту дефиницию, вовсе не знает,
что именно хотят обозначить словом два; он предположит,
что ты называешь словом два эту группу орехов! — Он
может это предположить; но, возможно, он этого и не
предположит. Ведь он мог бы также совершить противоположную
ошибку — когда я хочу дать наименование этой группе орехов, он мог
бы неправильно понять это имя как числительное. С таким же
успехом он мог бы, услышав, как я даю указательное
определе90

ние собственному имени, понять его как цветообозначение, как
название расы, или даже как название некоторой стороны света.
А значит, указательное определение в любом случае может
быть понято и так, и эдак2.
29. Быть может, скажут: остенсивное определение для два
может быть лишь такое: «Это число называется два». Ибо
слово число здесь показывает, на какое место в языке, в
грамматике мы ставим это слово. Но это значит, что дефиниция слова
число должна быть дана прежде, чем сможет быть понято
остенсивное определение слова два.— Слово число в составе
определения действительно показывает это место; ту должность, на
которую мы назначаем данное слово. И мы можем избежать
недоразумений, сказав: «Этот цвет называется так-то и так-то»,
«Эта протяженное ть называется так-то и так-то» и т. д.
Это значит, что таким способом можно иногда избежать
недоразумений. Но разве слова цвет или протяженность можно понять
только так? — Ведь мы должны их тоже истолковать.— То есть
истолковать через другие слова! А как обстоит дело с последним
толкованием в этой цепочке? (Не говори: «„Последних"
толкований не существует». Ведь это то же самое, как если бы ты
хотел сказать: «На этой улице нет последнего дома: всегда можно-
достроить еще один».)
Является ли слово число необходимым компонентом остенсив-
ного определения слова два, зависит от того, понимает ли он
определение без этого слова иначе, чем я хочу. И это, скорее
всего, зависит от обстоятельств, при которых оно дается, и от
человека, которому я его даю.
А как он «понимает» это определение, обнаружится в том, как
он будет употреблять объясненное ему слово.
30. Итак, можно сказать: остенсивное определение объясняет
употребление — значение — слова, когда уже полностью ясно,
какую роль в языке вообще должно это слово играть. Таким
образом, если я знаю, что кто-то хочет объяснить мне некоторое
цветообозначение, то остенсивное определение «Это называется сепия»
поможет мне понять это слово.— Ты имеешь право это сказать,
если не забываешь при этом, что теперь всевозможные вопросы
связаны со словом знать или быть ясным.
Чтобы мочь спросить о наименовании, нужно уже что-то знать
(или уметь). Но что нужно знать?
31. Если показать кому-нибудь шахматную фигуру короля и
сказать «Это шахматный король», то этим нельзя объяснить
употребления этой фигуры,— кроме тех случаев, когда человек уже
знает правила игры; нельзя объяснить ничего, кроме этого
последнего пункта: формы короля. Можно представить себе, что
91

человек выучил правила игры, при том, что ему не показывали ш:
одной настоящей фигуры. Форма шахматной фигуры здесь
соответствует звучанию, или облику слова.
Но можно также представить и такую ситуацию, когда
человек изучил игру, не изучая и не формулируя правил.
Возможно, он сначала зрительным путем изучил совсем простые
настольные игры и постепенно продвигался ко все более сложным.
Ему тоже можно было бы предъявить определение «Это
король» — например, показав ему шахматные фигуры необычной
для него формы. Это определение обучает его пользоваться
фигурой лишь потому, что, как мы могли бы сказать, для нее уже
приготовлено место. Или даже так: мы лишь тогда скажем, что
оно обучает его употреблению, когда место уже приготовлено.
И оно приготовлено в данном случае не благодаря тому, что тот,
кому мы предъявляем толкование, уже знает правила, а
благодаря тому, что в другом смысле он уже овладел игрой.
Рассмотрим еще один случай: я объясняю кому-то игру в
шахматы; и начинаю с того, что показываю ему на некоторую
фигуру и говорю: «Это король. Он может ходить так-то и так-то»
и т. д. и т. п.— В этом случае мы скажем: слова Это король
(или: Это называется король) лишь тогда представляют собой
определение слова, когда учащийся уже «знает, что такое фигура
в игре». То есть, если он, например, уже играл в другие игры
пли «вдумчиво» наблюдал игру других — и тому подобное.
Кроме того, лишь в этом случае он сможет при изучении игры
задать релевантный вопрос «Как это называется?», то есть, как
называется шахматная фигура.
Мы можем сказать: осмысленно спрашивает о наименовании
лишь тот, кто уже умеет с его помощью подступиться к чему-
либо.
Ведь можно себе представить, что тот, кого спросили,
отвечает: «Определи наименование сам» и тогда спрашивающий
должен за все отвечать сам.
32. Тот, кто приезжает в чужую страну, иногда будет изучать
язык местных жителей при помощи остенсивных определений,
которые они предъявляют ему; и он часто будет вынужден
разгадывать значение этих определений, и разгадывать то
правильно, то неправильно.
А теперь, я думаю, мы можем сказать: Августин описывает
обучение человеческому языку так, как будто ребенок попадает
в чужую страну и не понимает языка этой страны; то сеть как
будто у него уже есть некоторый язык, только не тот. Или же:
как будто ребенок уже может думать, но еще не может
говорить. А «думать» в данном случае значит приблизительно
«разговаривать с самим собой».
92

33. Однако как быть с таким возражением: «Неверно, будто
для понимания остенсивного определения человеку необходимо
уже овладеть языковой игрой; но, разумеется, он должен знать
(или отгадать), на что указывает тот, кто дает ему определение.
То есть, например, указывает ли он на форму предмета, или на
его окраску, или на количество и т. д. и т. п.».— А в чем же
заключается «указание на форму», «указание на окраску»? Укажи
на листок бумаги.— А теперь укажи на его форму,— а теперь на
его окраску,— а теперь на его количество (это звучит
странно).— Ну и как ты это сделал? — Ты скажешь, что каждый раз
при указывании «подразумевал» нечто другое. А если я
спрошу, как это происходило, ты скажешь, что ты сконцентриро*
вал внимание на окраске, форме и т. д. Но тогда я еще раз
спрошу, как происходит это.
Допустим, кто-то указывает на вазу и говорит: «Взгляни на
эту божественную синеву! Форма не имеет значения». Или:
«Взгляни на эту божественную форму! Окраска несущественна».
Несомненно, выполняя эти два требования, ты делаешь разные
вещи. Но всегда ли ты делаешь одно и то же, направляя
свое внимание на окраску? Представь же себе различные случаи!
Я хочу обрисовать некоторые из них:
Эта синева такая же, как та? Ты видишь какое-нибудь
различие?
Ты смешиваешь краски и говоришь: Эта синева неба редко
встречается.
Становится красиво, уже скоро будет видно синее небо!
Погляди, сколь различное действие оказывают эти две си-
невы!
Ты видишь там синюю книгу? Принеси ее сюда.
Этот синий световой сигнал означает...
Как же называется этот синий цвет? Это „индиго"?
Иногда привлечение внимания к окраске осуществляется
путем загораживания очертаний формы рукой; или путем
направления взгляда не на контуры вещи; или пристального
разглядывания предмета и стремления вспомнить, где ты видел эту окраску
ранее.
Чтобы направить внимание на форму, человек иногда
мысленно копирует ее, иногда прищуривается, чтобы не различать
окраску и т. д. Я хочу сказать: это и подобное этому происходит в
то время, как «внимание направляется на то-то и то-то». Но
это не единственное, что позволяет нам сказать, что кто-то
устремляет свое внимание на форму, на окраску и т. п. Шахматный
ход заключается не только в том, каким способом фигура
передвигается по доске, и даже не в том, какие мысли и чувства у
того, кто делает ход; а в обстоятельствах, которые мы называем:
93

играть шахматную партию, решать шахматную задачу и т. п.
34. Но представь себе, кто-то скажет: «Я всегда делаю одно
и то же, когда я направляю свое внимание на форму: я обвожу
контур глазами и чувствую при этом...» И представь, что он
предъявляет кому-то другому остенсивное определение «Это
называется круг», испытывая все эти переживания и указывая на
круглый предмет. Не может ли тот другой человек все-таки
понять определение иначе, хотя при этом он видит, что
объясняющий обводит форму глазами и даже чувствует то, что чувствует
объясняющий. Иначе говоря, это «понимание» может состоять
также и в том, как он теперь употребляет объясненное слово,
например, на что он указывает, получая приказание: Укажи на круг!—
Ибо ни выражение истолковывать определение так-то и так-то, ни
выражение понимать определение так-то и так-то не обозначают
какого-либо процесса, сопровождающего предъявление
определения и его слуховое восприятие.
35. Правда, имеется то, что можно назвать «характерными
переживаниями» при указании, например, на форму. Такие, как
обведение контура пальцем или взглядом при указании.— Но это
происходит далеко не во всех случаях, в которых я
«подразумеваю форму», так же как далеко не во всех случаях происходит
какой-либо другой характерный процесс. — Но, кроме того, даже
если такой процесс и повторялся во всех случаях, то все равно
лишь в зависимости от обстоятельств — то есть от того, что
происходит перед указанием и после указания, — можем мы сказать: «Он
указал на форму, а не на окраску».
Ведь выражения указывать на форму, подразумевать форму
и т. п. употребляются не так, как следующие: указывать на эту
книгу (а не на ту), указывать на стул, а не на стол и т. п.—
Ведь подумай только, сколь различными путями мы обучаемся,
с одной стороны, употреблению выражений: указывать на эту
вещь, указывать на ту вещь, и, с другой стороны, указывать на
окраску, а не на форму, подразумевать окраску и т. д. и т. п.
Как отмечалось выше, в определенных случаях, особенно при
указании «на форму» или «на количество» наличествуют
характерные переживания и типы указания — «характерные», так как
они часто (но не всегда) повторяются там, где
«подразумеваются» форма или количество. Но знаешь ли ты наряду с этим
характерное переживание при указании на фигуру в игре именно
как на фигуру в игре? Однако же можно сказать: «Я имею
в виду, что эта фигура называется король, а не этот
конкретный кусок дерева, на который я показываю». (Узнавать,
желать, вспоминать и т. д.)
36. И здесь мы делаем то же, что в тысяче других подобных
случаев: так как мы не можем привести одного физического
94

действия, которое мы называем указанием на форму (например,
в противоположность окраске), то мы говорим, что этим
выражениям соответствует некоторая духовная деятельность.
Там, где наш язык позволяет нам предположить наличие
некоторого тела, а никакого тела нет,— там, склонны мы говорить,
имеется дух.
37. Каково соотношение между именем и именуемым? — Ну,
каково же оно, в самом деле? Погляди на языковую игру
(2) или на какую-нибудь другую! Здесь видно, в чем
приблизительно состоит это отношение. Это отношение может состоять,
помимо всего прочего, также и в том, что слуховое восприятие
имени вызывает в нашей душе образ именуемого, а также,
помимо всего прочего, и в том, что имя написано на именуемом или
произносится при указании на именуемое 3.
38. Но что же именуется, например, словом этот в языковой
игре (8) или словом это в остенсивном определении «Это
называется...»? — Чтобы избежать путаницы, лучше всего вообще не
говорить, что эти слова что-либо именуют. — Но, как ни странно, о
слове этот как-то раз было сказано, что это и есть
подлинное имя. Как если бы все остальное, что мы называем
словом имя, было именем лишь в неточном, приблизительном
смысле.
Эта странная точка зрения проистекает из тенденции, так
сказать, к усовершенствованию логики нашего языка. Настоящим
ответом на это является следующее: «именами» мы называем
весьма различные вещи; слово имя характеризует многие
разнообразные типы употребления слова, связанные друг с
другом многими различными способами; но среди этих типов
употребления нет типа, свойственного слову этот.
Пожалуй, правда, что мы нередко, например, давая
остенсивное определение, указываем на именуемое и при этом
произносим имя. И таким же образом, например, давая остенсивное
определение, мы произносим слово этот, указывая на некоторую вещь.
Тем самым слово этот и имя часто занимают одно и то же место
в составе предложения. Но для имени характерно именно то, что
оно толкуется с помощью остенсивного определения. "Это N" (или:
"Это называется N"). А разве бывают определения типа "Это
называется этот" или "Это называется это'"?
Это связано с пониманием именования как некоторого, так
сказать, оккультного процесса. Именование выступает как
таинственная связь слова с предметом.— И такая
таинственная связь действительно имеет место, а именно, когда философ,
пытаясь выявить соотношение между именем и именуемым,
пристально вглядывается в предмет перед собой и при этом
бесчисленное множество раз повторяет некоторое имя, а иногда также
96

слово это. Ибо философские проблемы возникают тогда, когда
язык бездействует. И тут мы, конечно, можем
возомнить, будто именование представляет собой некий удивительный
душевный акт, чуть ли не крещение предмета. И таким же
образом мы можем сказать слово это самому предмету,
обратиться к предмету со словом это — странное употребление
этого слова, встречающееся, пожалуй, лишь при занятиях
философией.
39. Но почему возникает желание сделать именем именно это
слово, когда очевидно, что оно именем не является? — Л вот
почему. Потому что пытаются выдвинуть возражение против того,
что обычно называется «именем»; и это можно выразить так:
настоящее имя должно обозначать нечто
простое. Это можно было бы обосновать приблизительно так:
собственным именем в обычном смысле слова является, например,
слово Нотунг. Меч Нотунг состоит из частей, соединенных
определенным образом. Если они соединены иначе, то Нотунг уже не
существует. Но предложение У Нотунга острое лезвие имеет
смысл, будь он еще цел или уже разбит. Но если Нотунг есть
имя некоторого предмета, то этого предмета больше нет, если
Нотунг разбит; а раз имени не соответствует никакой предмет, то,
следовательно, у него нет значения. Но тогда предложение У
Нотунга острое лезвие содержало бы слово, у которого нет значения,
а стало быть, и предложение было бы бессмысленным. Но на
самом деле оно имеет смысл; значит, словам, из которых оно
состоит, всегда что-то соответствует. Значит, слово Нотунг при
анализе смысла должно исчезнуть, уступив свое место словам,
обозначающим нечто простое. Эти слова мы будем с полным
основанием называть настоящими именами.
40. Прежде всего остановимся на следующем пункте
этих рассуждений: что у слова нет значения, если ему ничего не
соответствует.— Необходимо отметить, что, если называть
«значением» вещь, «соответствующую» слову, то это употребление
слова значение находится в противоречии с правилами языка. Это
значит смешивать значение имени с носителем имени. Когда
умирает господин N.N., то говорят: умер носитель имени, а не —
умерло значение имени. И было бы бессмысленно говорить,
будто, раз имя перестало обладать значением, то не имеет смысла
говорить Господин N. N. умер.
41. В § 15 мы ввели в язык (8) собственные имена. Теперь
представь себе, что орудие с названием N сломано. Участник А
этого не знает и дает участнику В знак N. Имеет ли теперь
значение этот знак или не имеет? — Что должен делать В, получив
этот знак? — По этому поводу мы не имеем никакой
договоренности. Можно было бы спросить: что он будет делать? Пожа-
96

луй, он остановится в растерянности или покажет А обломки.
Здесь можно было бы сказать, что знак N стал незначимым; и
это выражение означало бы, что теперь для знака N в нашей
языковой игре нет употребления (разве что в том случае, если бы
мы дали ему некоторое новое употребление). N мог бы стать
незначимым также благодаря тому, что этому орудию, по какой бы
то ни было причине, было дано другое обозначение и знак N
более не употребляется в данной языковой игре.— Но мы можем
также представить себе уговор, по которому В, в том случае,
когда орудие сломано, а А предъявляет ему знак этого орудия,
должен в ответ покачать головой.— Таким образом, приказ «N» так
сказать, включается в данную языковую игру, даже если это
орудие более не существует, а знак N имеет значение, даже если его
носитель перестает существовать.
42. Но, например, имеют ли в этой игре значение также и те
имена, которые никогда не употреблялись для обозначения
орудий? — Предположим, что таким знаком является X, и А
предъявляет этот знак В — по-видимому, даже и такие знаки могут
быть включены в языковую игру, и В должен был бы на них
отвечать, например, покачиванием головы. (Можно было бы
представить себе, что это — своего рода развлечение, увеселение для
играющих.)
43. Для большого класса случаев использования слова
значение — хотя и не для всех — это слово можно истолковать
так: значение слова есть его употребление в языке.
И значение имени иногда объясняют, указывая на его
носителя.
44. Мы сказали, что предложение У Нотунга острое лезвие
наделено смыслом, даже если Нотунга уже нет. Теперь мы
видим, что это действительно так, потому что в этой языковой
игре имена употребляются также и при отсутствии своих
носителей. Но мы могли бы представить себе и такую языковую игру с
именами (то есть со знаками, которые мы, конечно, должны
будем также называть «именами»), в которой имена употребляются
лишь в присутствии носителя; таким образом, они всегда
могут быть заменены указательным местоимением, сопровождаемым
указательным жестом.
45. Указательное слово это никогда не может остаться без
носителя. Можно было бы сказать: «пока существует какое-либо
это, слово это также будет наделено значением, будь это
простым или сложным». — Но это еще не делает слово именем.
Напротив, ведь имя не употребляется в сопровождении
указательного жеста; оно лишь объясняется с помощью его.
46. Так что же стоит за точкой зрения, согласно которой
настоящие имена обозначают нечто простое?
4 Зак. 352
97

Сократ в диалоге «Теэтет» говорит: «Мне сдается, я тоже
слышал от каких-то людей, что именно те первоначала, из которых
состоим мы и все прочее, не поддаются объяснению. Каждое из
них само по себе можно только назвать, но добавить к этому что-
нибудь — что оно есть или что его нет — невозможно... Если бы
это первоначало можно было бы выразить и оно имело бы свой
внутренний смысл, его надо было бы выражать без посторонней
помощи. На самом же деле ни одно из этих начал невозможно
объяснить, поскольку им дано только называться, носить какое-то
имя. А вот состоящие из этих первоначал вещи и сами
представляют собой некое переплетение, и имена их, также переплетаясь,
образуют объяснение, сущность которого, как известно, в
сплетении имен» *.
Эти первоначала — то же самое, что «индивиды» Рассела и
мои «предметы» (см. «Логико-философский трактат»).
47. Но каковы же те простые составные части, из которых
состоит действительность? — А каковы простые составные части
кресла? — Куски дерева, из которых оно сделано? Или молекулы,
или атомы? — Простой означает 'не сложенный, не сложный'.
А это зависит от того, в каком смысле понимается слово
сложный. Не имеет абсолютно никакого смысла говорить о «простых
составных частях кресла».
Или: состоит ли мой зрительный образ этого дерева, этого
кресла из частей? И каковы эти простые составные части?
Многоцветность есть один из видов сложности; другой вид
сложности свойствен, например, прерванному контуру, состоящему из
прямых кусков. И отрезок кривой можно назвать сложенным из
восходящей и нисходящей ветви.
Если я без каких-либо дальнейших объяснений скажу кому-
нибудь: «То, что я сейчас вижу перед собой, является сложным»,
то он спросит с полным правом на то: «Что ты подразумеваешь
под „сложным'*? Ведь это может значить все что угодно!» —
Вопрос «Является ли сложным то, что ты видишь?», пожалуй,
имеет смысл, если уже установлено, о каком виде сложности
должна идти речь, то есть как именно употребляется слово
сложность. Если бы было уже установлено, что зрительный образ
должен называться «сложным», если виден не только ствол, но и
ветки, то вопрос «Является ли зрительный образ этого дерева
простым или сложным?» и вопрос «Каковы его простые составные
части?» имели бы ясный смысл, ясное использование. И конечно,
на второй вопрос надо отвечать не «Ветви» (это был бы ответ
* Платон. Теэтет, 101e — 202b. — В кн.: Платон. Сочинения в 3-х тт.,
т. ? М., «Мысль», 1970, с. 305—306. — Прим. ne рев.
98

на грамматический вопрос: «Что здесь называют
„простыми составными частями"?»), а, например, давать описание
отдельных ветвей.
Но не является ли, скажем, шахматная доска явно
сложной? — Ты, наверное, думаешь о сложенности из 32 белых и 32
черных квадратов. Но не можем ли мы, например, также сказать,
что она сложена из красок (черной и белой) и схемы квадратной
сетки? — Спрашивать «Является ли этот предмет сложным?»
вне конкретной игры — значит уподобляться ученику, который
должен решить, в активной или в пассивной форме употреблены
глаголы в определенных языковых примерах, и поэтому ломает
голову над тем, означает ли, например, глагол спать нечто
активное или нечто пассивное.
Слово сложный (так же как и слово простой) используется
нами бесчисленными разнообразными способами, по-разному
связанными друг с другом. (Является ли окраска шахматного поля
простой или она состоит из чистого белого и чистого черного
цветов? И является ли белый цвет простым или он состоит из
цветов радуги? — Является ли расстояние 2 см простым, или оно
состоит из двух частей, по 1 см каждая? А почему не из отрезка
3 см и отрезка 1 см, взятого в отрицательном смысле?)
На философский вопрос «Является ли зрительный
образ этого дерева сложным, и каковы его составные части?»
правильным ответом будет следующий: «Это зависит от того, что ты
понимаешь под сложным». (И это, конечно, не ответ на вопрос, а
отклонение вопроса.)
48. Применим метод из § 2 для изложения анализа,
содержащегося в «Теэтете». Рассмотрим языковую игру, для которой
этот анализ эффективен. Этот язык служит для того, чтобы
описывать расположение на плоскости сочетаний цветных
квадратов. Квадраты образуют сочетание, по форме напоминающее
шахматную доску. Квадраты могут быть красные, зеленые, белые
и черные. Слова языка пусть будут соответственно К, 3, Б, Ч, а
предложением будет цепочка этих слов. Они описывают набор
квадратов в следующем порядке:
1
4
7
2
5
8
3 1
6
9 J
4*
99

Например, предложение ККЧЗЗЗКББ описывает набор
следующего вида:
1 к
1 3
к
к
3
Б
ч
3 1
Б
Здесь предложение есть комплекс имен, которому
соответствует комплекс элементов. Первоначала (первичные элементы) —
цветные квадраты. «Но являются ли они простыми?» — Не знаю,
что мне более естественно называть «простым». Но при других
обстоятельствах я бы назвал «сложным» — одноцветный квадрат,
например, состоящий из двух прямоугольников, или из элементов
«цвет» и «форма». Но понятие сложности может быть также
расширено таким образом, что меньшая поверхность называется
«составленной» из некоторой большей поверхности и поверхности,
вычтенной из нее. Сравни «сложение» сил, «деление» линии
точкой, находящейся вне ее; эти выражения показывают, что при
некоторых обстоятельствах мы бываем склонны понимать нечто
меньшее как результат сложения больших частей, а большее как
результат деления меньшего.
Но я не знаю, как мне сказать — состоит ли фигура,
описываемая нашими предложениями, из четырех элементов или из
девяти! — Ну, а предложение «ККЧЗЗЗКББ» состоит из четырех
или из девяти букв? И каковы его элементы: это типы букв
или буквы? Не все ли равно, как мы скажем, если будем в
каждом конкретном случае стараться избежать непонимания?
49. Но что означает тот факт, что мы не можем определить
(то есть описать) эти элементы, а можем лишь назвать их? Это
могло бы значить, например, что описание некоторого
комплекса (если он в пограничном случае состоит лишь из
одного квадрата) представляет собой просто имя окрашенного
квадрата.
Здесь можно было бы сказать — хотя это легко ведет ко
всевозможным философским суевериям,— что знак К или Ч может
быть иногда словом, а иногда — предложением. Однако является
ли он словом или предложением, зависит от ситуации, в которой
он произносится или пишется. Например, если лицо А должно
100

описать комплексы цветных квадратов, обращаясь к лицу В, и
употребляет здесь только одно-единственное слово «К»,
то мы могли бы сказать, что это слово представляет собой
описание — предложение. Но если оно, например, выучивает наизусть
слова и их значения или обучает другого употреблению слов и
произносит их при указательном обучении, то мы бы не сказали,
что они здесь представляют собой предложения. В этой ситуации,
например, слово «К» не является описанием; этим словом
именуют какой-то элемент,— но поэтому здесь странно было бы
говорить, что этот элемент можно только именовать! Ведь
именование и описание не находятся на одном уровне:
именование есть подготовка к описанию. Именование еще не
представляет собой никакого хода в языковой игре — так же, как
прикосновение рукой к шахматной фигуре не есть ход в шахматной игре.
Можно сказать, что тем, что вещь названа, не делается еще
ничего. Она даже не имеет имени, кроме как в игре. Это—
то самое, что имел в виду Фреге, говоря, что слово имеет
значение лишь в контексте предложения.
50. Что же значит сказать об элементах, что мы не можем
приписать им ни бытия, ни небытия? — Можно было бы сказать:
если все, что мы называем «бытием» и «небытием», состоит в
понимании и непонимании соединений между элементами, то не
имеет смысла говорить о бытии (небытии) какого-то элемента;
точно так же, если все, что мы называем «разрушением», состоит
в разъединении элементов, то не имеет смысла говорить о
разрушении какого-либо элемента.
Но тут могло бы возникнуть желание сказать: элементу
нельзя приписывать бытие, так как если бы его не
существовало, то его нельзя было бы даже назвать, а тем более что-то
о нем высказать.— Но рассмотрим аналогичный случай! Есть о д -
н а вещь, о которой нельзя сказать, ни что она имеет длину 1 м,
ни что она имеет длину не 1 ж, и эта вещь — парижский эталон
метра.— Однако этим мы, конечно, не приписали этому эталону
никакого странного свойства, а лишь обозначили его
своеобразную роль в измерительной игре с метровой меркой.— Аналогично,
представим себе, что образцы окрасок сохраняются в Париже
так же, как эталон метра. Тогда мы даем следующее
определение: «Словом сепия называется окраска эталона сепии,
сохраняемого в герметически закрытом помещении». В этом случае не
имеет смысла говорить об этом образце ни что он имеет эту
окраску, ни что он не имеет таковой.
Мы можем выразить это так: этот образец — орудие языка,
на котором мы делаем высказывания об окрасках. В этой игре
он играет роль средства представления, а не представляемого
предмета. — И именно это верно для элемента в языковой игре
101

(48), когда мы, называя его, произносим слово «К»: тем самым
мы дали этой вещи роль в нашей языковой игре; теперь она есть
средство представления. А сказать «Если бы ее не было, то
она бы не могла иметь имени» — значит сказать не более и не
менее, чем то, что если бы этой вещи не было, то мы бы не
могли использовать ее в нашей игре.— То, про что кажется, что
это должно существовать, принадлежит языку. В нашей игре
это образец; нечто, с чем производится сравнение. И возможно,
констатировать это — значит констатировать важную вещь; но
тем не менее это констатация, относящаяся к нашей языковой
игре — к нашему способу представления.
51. Описывая игру (48), я сказал, что окраскам квадратов
соответствуют слова «К», «Ч» и т. д. Но в чем состоит это
соответствие; в каком смысле можно сказать, что этим знакам
соответствуют определенные цвета квадратов? Ведь толкование в
(48) устанавливало лишь некоторую связь между этими знаками
и определенными словами нашего языка (цветообозначениями).—
Но предполагалось, что употреблению знаков в игре обучаются
иначе, а именно, указывая на образцы. Хорошо; но что же
имеется в виду, когда говорят, что при практическом
применении языка знакам соответствуют определенные
элементы? — Может быть, дело в том, что тот, кто описывает
комплексы цветных квадратов, при этом всегда говорит «К» там, где
красный квадрат; «Ч», где черный квадрат, и т. д.? Но что, если
он ошибается при описании и ошибочно говорит, что «К» там,
где он видит черный квадрат,— где здесь критерий того, что это
была ошибка? Или, может быть, то, что «К» обозначает
красный квадрат, равносильно тому, что людям, употребляющим
язык, всегда в душе представляется красный квадрат, когда они
употребляют знак «К»?
Для большей ясности мы должны здесь, как и в бесчисленном
множестве подобных случаев, держать перед глазами отдельные
детали процессов; наблюдать с близкого
расстояния то, что происходит.
52. Если я склонен полагать, что мышь возникает,
самозарождаясь из серого тряпья и пыли, то было бы хорошо
исследовать это тряпье именно в связи с тем, как могла в них
спрятаться мышь, как она могла туда попасть и т. д. Но если я
убежден, что из этих вещей не может возникнуть мышь, то это
исследование, возможно, будет излишним.
Но сначала мы должны научиться понимать, что же
именно в философии противостоит такому рассмотрению
подробностей.
53. Итак, есть различные возможности для нашей
языковой игры (48), различные случаи, в которых мы бы сказали,
102

что знак в игре обозначает квадрат такой-то и такой-то окраски.
Например, мы могли бы это сказать, если бы мы знали, что
люди, употребляющие этот язык, научились употреблению знаков
таким-то и таким-то образом. Или, если тот факт, что этому
знаку соответствует этот элемент, был изложен письменно,
например, в виде таблицы, и если эта таблица используется при
обучении языку и в определенных спорных случаях привлекается
для решения проблем.
Но можно также представить себе, что такая таблица есть
орудие употребления языка. Тогда описание комплекса
происходит так: тот, кто описывает комплекс, имеет при себе таблицу и
отыскивает в ней каждый элемент комплекса и переходит от него
(в таблице) к знаку (и тот, кому предъявляется описание, также
может при помощи таблицы переводить слова в созерцание
цветных квадратов). Можно было бы сказать, что здесь таблица
перенимает ту роль, которую в других случаях играют память и
ассоциация. (Обычно мы будем исполнять приказ Принеси мне
красный цветок! не путем отыскивания красного цвета в таблице
красок и нахождения цветка той окраски, которую мы нашли в
таблице; но если речь идет о том, чтобы выбрать определенный
оттенок красного или смешать его с чем-либо, тогда бывает, что
мы прибегаем к услугам таблицы или образца.)
Если мы назовем такую таблицу записью правила языковой
игры, то можно сказать, что тому, что мы называем
правилом языковой игры, достаются весьма различные роли в этой
игре.
54. Подумаем же о том, в каких случаях мы говорим, что в
игру играют по какому-то определенному правилу.
Правило может быть полезным при обучении игре. Его
сообщают учащемуся, и он выучивает его применение.— Или оно
представляет собой орудие самой игры.— Или: правило не
применяется ни при обучении, ни при игре; оно даже не
записывается в перечне правил. Игре обучаются, наблюдая, как в нее
играют другие. Но мы говорим, что в нее играют по таким-то и
таким-то правилам, так как наблюдатель может вывести эти
правила из практического использования языка — как закон
природы, которому следует игровая деятельность.— Но как в этом
случае наблюдатель отличает ошибку играющих от правильного
игрового действия? — Для этого есть особые признаки в
поведении говорящих. Подумай о характерном поведении того, кто
исправляет речевую оговорку. Действие такого человека можно
распознать, даже если мы не понимаем его языка.
55. «То, что обозначают имена языка, должно быть
нерушимо; ведь можно описать состояние, в котором все разрушаемое
разрушено. И в этом описании будут иметься слова; и то, что
103

им соответствует, в этом случае не должно быть разрушено, ибо
в противном случае слова не имели бы значений». Я не должен
пилить сук, на котором сижу.
Можно, конечно, сразу же возразить, что ведь само описание
должно было бы выделиться из разрушения.— Но то, что
соответствует словам описания и, таким образом, не должно быть
разрушено, если данное описание верно, и есть то самое, что
придает словам их значение,— без чего у слов нет значений.—
Но ведь этот человек в некотором смысле и есть то, что
соответствует его имени. Однако он разрушаем; а его имя не теряет
своего значения, даже если носитель разрушается.— То, что
соответствует имени и без чего у имени нет значения, — это,
например, образец, используемый в языковой игре в сочетании с
именем.
56. Но что, если ни один такой образец не принадлежит
языку, и мы, положим, запоминаем окраску, обозначаемую
словом? — «А если мы ее запоминаем, то она, таким образом,
появляется перед нашим духовным взглядом, когда мы
произносим слово. Таким образом, она должна быть сама по себе нераз-
рушаемой, если предполагается, что у нас есть возможность в
любой момент помнить о ней».— Но что же мы рассматриваем
как критерий того, что мы правильно вспоминаем о ней? — Если
мы работаем с образцом, вместо того чтобы работать с нашей
памятью, то при соответствующих обстоятельствах мы говорим,
что образец изменил свою окраску, и судим об этом по памяти.
Но не можем ли мы при некоторых обстоятельствах говорить о
затемнении нашего памятного образа? Не находимся ли мы во
власти памяти точно так же, как и во власти образца? (Ибо
кому-нибудь захочется сказать: «Если бы мы не имели
памяти, то мы были бы во власти образца».)—Или, например,
какой-нибудь химической реакции. Представь себе, что ты
должен нарисовать определенный цвет «Ц», и это краска, которую
можно увидеть при соединении химических веществ X и Y друг
с другом. — Предположи, что в один из дней этот цвет показался
бы тебе светлее, чем в другие дни; не сказал ли бы ты при
некоторых обстоятельствах: «Должно быть, я ошибаюсь, цвет, конечно,
тот же, что и вчера»? Это показывает, что то, что говорит память,
не всегда используется нами в качестве высшего и
окончательного приговора.
57. «Нечто красное может быть разрушено, но красное не может
быть разрушено, и потому значение слова красный независимо от
существования какой-либо красной вещи». — Конечно,
бессмысленно говорить, что красный цвет (именно цвет, а не пигмент)
разрывается или растаптывается. Но разве мы не говорим Красный цвет
исчезает, тает...? Так не цепляйся за то, что мы можем вызвать его
104

перед нашим духовным взглядом, даже если нет больше ничего
красного! Это — все равно, как если бы тебе захотелось сказать,
что всегда имеется некоторая химическая реакция, порождающая
красное пламя. — Но если ты уже не можешь вспомнить цвет? —
Если мы забываем, какой цвет носит это имя, то имя теряет для
нас свое значение; то есть мы больше не можем с его помощью
играть в определенную языковую игру. И эту ситуацию можно
сравнить с такой, при которой образец, служивший средством
нашего языка, теряется.
58. «Я хочу называть именем только то, что не может
стоять в сочетании X существует. — Так, нельзя сказать Красное
существует, так как если бы красное не существовало, то о нем
вообще нельзя было бы говорить». — Точнее говоря: если X
существует, означает только то, что «X» имеет значение, — то это
не предложение, в котором речь идет об X, а предложение
о нашем употреблении языка, конкретнее, об употреблении
слова «X».
Нам кажется, что, говоря, что слова красное существует не
имеют смысла, мы говорим тем самым нечто о природе красного.
Оно существует именно «в себе и для себя». Та же самая
мысль,— что это метафизическое высказывание о красном,—
выражается также в том, что мы, например, говорим, что красное
вневременно, и, быть может, еще сильнее она выражается в
слове не разрушаемый.
Однако в действительности мы хотим понимать красное
существует именно лишь как высказывание о том, что слово
красный имеет значение. Или, может быть, точнее: красное не
существует — как 'красный не имеет значения'. Мы хотим лишь
сказать, что данное выражение должно говорить это, если
оно имеет смысл, а не что оно говорит это. Но что, однако, при
попытке сказать это, оно противоречит само себе — именно
потому, что красное есть «в себе и для себя». Тогда как
противоречие состоит приблизительно в том, что предложение выглядит
так, как если бы оно говорило о цвете, тогда как оно должно
говорить об употреблении слова красный. — В действительности,
однако, мы весьма охотно говорим, что некоторый определенный
цвет существует; и это означает: существует нечто, имеющее этот
цвет. И первое выражение не менее точно, чем второе; особенно
там, где «имеющее этот цвет» не является физическим
предметом.
59. «Имена обозначают лишь то, что является элементом
действительности. Что не может быть разрушено; что остается
одинаковым при любых изменениях».— Что это такое? — Пока
мы произносили это предложение^ нам ведь уже что-то
мерещилось! Мы произносили уже некоторое вполне определенное пред-
105

ставление. Определенный образ, который мы хотим употребить.
Ибо опыт ведь не показывает нам эти элементы. Мы видим
составные части чего-то сложного (например, кресла). Мы
говорим, что спинка является частью кресла, но сама она опять
же составлена из разных досок; тогда как ножка есть простая
составная часть. Мы видим также целое, которое изменяется
(разрушается), в то время как его составные части остаются
неизменными. Это материалы, из которых мы изготовляем данный
образ действительности.
60. Если я говорю: «Моя метла стоит в углу», то является ли
это высказыванием о рукоятке и щетке? Во всяком случае, ведь
можно было бы заменить это высказывание некоторым
высказыванием, сообщающим о положении рукоятки и о положении
щетки. А ведь это высказывание есть лишь результат дальнейшего
анализа формы первого высказывания.— Но почему я называю
его результатом «дальнейшего анализа»? — Ведь если метла
находится там, то это же означает, что там должны быть рукоятка
и щетка, занимающие относительно друг друга определенное
положение; и ранее это было как бы спрятано в смысле предложения,
а в проанализированном предложении оно выражается. Тогда
тот, кто говорит, что метла стоит в углу, на самом деле имеет
в виду, что там находится рукоятка и там находится
щетка и рукоятка вставлена в щетку? — Если бы мы спросили кого-
нибудь, имеет ли он это в виду, он бы скорее всего сказал, что
он не думал отдельно о рукоятке или отдельно о щетке. И это
был бы правильный ответ, потому что он не хотел говорить
ни о рукоятке отдельно, ни о щетке отдельно. Подумай, что мы
сказали кому-то вместо Принеси мне метлу! — Принеси мне
рукоятку и щетку, которая к ней прикреплена! — Разве ответ на это
не такой: Тебе нужна метла? А почему ты так странно
выражаешься? — Поймет ли он результат дальнейшего анализа
предложения? — Это предложение, можно сказать, достигает того же
самого, но более подробным (обстоятельным) образом.—
Представь себе языковую игру, в которой кому-то даются приказы
приносить, двигать и т. п. определенные вещи, состоящие из
нескольких частей. И два способа игры в нее: при способе (а)
составные вещи (метлы, стулья, столы и т. д.) получают имена, как
в (15); при другом способе (б) имена даются лишь частям,
а целое описывается с их помощью.— В каком же смысле приказ
во второй игре представляет собой результат аналитического
разложения формы приказа в первой игре? В том ли, что первый
содержится во втором и извлекается с помощью анализа? — Да,
метла разлагается, если разъединить щетку и рукоятку; но
разве из этого следует, что приказ принести метлу тоже состоит из
соответствующих частей?
106

61. «Но ты ведь не станешь отрицать, что приказ в (а)
говорит то же самое, что и приказ в (б) ; а как же ты хочешь
называть второй приказ, если не результатом анализа первого?» —
Правда, я бы сказал также, что приказ в (а) имеет тот же
смысл, что приказ в (б); или, как я выразил это ранее: они
достигают одного и того же результата. А это значит, что если
мне, к примеру, показывают приказ типа (а) и задают вопрос
«Какому приказу типа (б) он равнозначен?» или даже «Каким
приказам типа (б) он противоречит?», то я отвечу на этот
вопрос так-то и так-то. Но это еще не означает, что мы вообще
пришли к согласию относительно употребления выражения иметь
одинаковый смысл или достигать одного и того же. Ибо можно
спросить, в каком случае мы говорим: «Это лишь две различные
формы одной и той же игры»?
62. Представь, например, что тот, кому отдавались приказы в
играх (а) и (б), прежде чем приносить требуемое, должен
посмотреть в таблицу, устанавливающую соответствие между именами
и картинками. Делает ли он одно и тоже, выполняя приказ
типа (а) и выполняя соответствующий приказ типа (б)? — И да
и нет. Ты можешь сказать: «Цель в обоих приказах одна и та
же». Я бы здесь сказал то же самое. — Но не всегда ясно, что
нужно называть «целью» в составе приказа. (Точно так же об
определенных вещах можно сказать: их назначение такое-то и
такое-то. Существенно, что это лампа, что она служит для
освещения— а то, что она украшает комнату, заполняет пустое
пространство, и т. д., несущественно. Но существенное и
несущественное не всегда четко отделены друг от друга.)
63. Однако утверждение, что предложение (Satz) в игре (б)
есть результат аналитического разложения предложения из игры
(а), легко вводит нас во искушение предположить, что форма
(б) является более фундаментальной; что только она показывает,
что подразумевалось в форме (а) и т. д. Например, мы думаем:
тому, кто имеет в распоряжении лишь неразложенную форму, не
хватает анализа; но кто знает аналитическую форму, тот
одновременно имеет в распоряжении всё.— Но не могу ли я сказать,
что в этом случае, так же как и в том, упускается из виду
некоторая сторона проблемы?
64. Представим себе, что игра (48) изменилась так, что в
ней имена обозначают не одноцветные квадраты, а
прямоугольники, состоящие каждый из двух таких квадратов. Такой
прямоугольник, полукрасный, полузеленый, называется «У»;
прямоугольник полузеленый, полубелый называется «Ф» и т. д. Не
могли ли бы мы представить себе людей, употребляющих для
таких цветовых комбинаций имена, но не употребляющих их для
отдельных окрасок? Подумай о случаях, в которых мы говорим:
107

«Это сочетание красок (например, французский трехцветный
флаг) имеет весьма характерную особенность».
В какой мере знаки этой языковой игры нуждаются в
аналитическом разложении? Да, то есть в какой мере эта игра может
быть замещена игрой (48)? — Ведь это другая языковая игра,
хотя и родственная игре (48).
65. Здесь мы сталкиваемся с серьезным вопросом, стоящим
за всеми этими наблюдениями.— Ведь мне можно было бы
возразить: «Ведь ты облегчаешь себе работу! Ты говоришь обо всех
возможных языковых играх, но нигде не сказал, в чем же
сущность языковой игры и соответственно языка. Что
свойственно всем этим процессам и делает их языком или частями
языка? Таким образом, ты снимаешь с себя ту самую часть
исследования, которая в свое время заставила тебя самого
поломать над ней голову, а именно ту часть исследования,
которая затрагивает общую форму предложения и
языка».
И это верно.— Вместо раскрытия чего-то общего для всех
явлений, которые мы называем языком, я говорю, что эти
явления не имеют чего-то одного общего им всем и позволяющего
нам употреблять одно и то же слово для их обозначения, но они
родственны друг другу многими различными способами. И это
родство (сходство) или эти сходства и позволяют нам называть
все эти явления «языками». Попытаюсь пояснить это.
66. Рассмотри, например, процессы, которые мы называем
«играми». Я имею в виду игры на доске, карточные игры, игры
в мяч, спортивные игры и т. д. Что свойственно им всем? — Не
говори: «Должно быть нечто общее, иначе бы они не
назывались „играми"» — но посмотри, есть ли что-нибудь общее
для них всех.— Ведь когда ты смотришь на них, ты видишь не
что-то общее им всем, а подобия, сходства, причем целый ряд.
Как уже было сказано: не думай, а смотри! — Погляди, например,
на игры на доске с их многообразными сходствами. Затем
перейди к карточным играм: здесь ты найдешь множество соответствий
с первой группой, но много общих черт исчезнет, зато появятся
другие. Если мы далее обратимся к играм в мяч, кое-что общее
сохранится, но многое утратится. — Все ли они
«развлекательны»? Сравни шахматы и «крестики-нолики». Или: всегда ли
есть победа и поражение или соперничество между игроками?
Подумай о пасьянсах. В играх с мячом есть победа и поражение;
но если ребенок бросает мяч в стену и ловит его, то этот
признак исчезает. Посмотри, какую роль играют ловкость и удача.
И сколь различны ловкость в шахматах и ловкость в теннисе.
Теперь подумай о хороводах: здесь есть элемент развлечения, но
как много других черт исчезло! И таким образом мы можем
108

пройти через многие и многие группы игр. И увидеть, как
сходства то появляются, то снова исчезают.
Результат этого рассмотрения звучит так: мы видим сложную
сеть сходств, переплетающихся и пересекающихся. Сходств
больших и малых.
67. Я не могу придумать никакого лучшего выражения для
характеристики этого сходства, чем «фамильное сходство»; ибо
именно так переплетаются и пересекаются различные линии
сходства, существующие между членами одной семьи: рост, черты
лица, цвет глаз, походка, темперамент и т. д. и т. п.— И я буду
говорить: «игры» образуют семью.
И точно так же образуют семью, например, виды чисел.
Почему мы называем что-то «числом»? Пожалуй, потому, что оно
имеет некоторое — прямое — родство с некоторыми явлениями,
которые мы ранее называли числами; и благодаря этому можно
сказать, что оно связано отношением непрямого родства с
другими явлениями, которые мы тоже называем так. И мы
расширяем наше понятие числа так же, как мы прядем нитку,
скручивая волокно с волокном. А прочность нитки не в том, что какое-
то одно волокно проходит по всей ее длине, а в том, что многие
волокна переплетаются друг с другом.
Но если кто-то захотел бы сказать: «Значит, всем этим
образам свойственно что-то общее,— а именно дизъюнкция всех этих
общих свойств»,— то я бы ответил: тут ты просто играешь
словами. Ведь точно так же можно было бы сказать: через всю
нить проходит нечто — а именно непрерывное переплетение этих
волокон.
68. «Хорошо; таким образом понятие числа для тебя
толкуется как логическая сумма таких отдельных родственных друг
другу понятий, как целое число, рациональное число, действительное
число и т. д.; и таким же образом понятие игры определяется
как логическая сумма соответствующих частных понятий».—
Этого не должно быть. Ведь я могу, таким образом, придать
понятию числа жесткие границы, то есть употреблять слово число
для выражения жестко ограниченного понятия, но я могу также
употребить его таким образом, чтобы объем этого понятия н е
был замкнут какой-либо границей.
И ведь именно так мы употребляем слово игра. Как же
ограничено понятие игры? Что еще является игрой, а что — уже не
есть игра? Можешь ли ты указать границы? Нет. Ты можешь
лишь провести их: ведь еще никаких границ не проведено.
(Но это никогда раньше не смущало тебя, когда ты пользовался
словом игра.)
«Но тогда употребление слова оказывается неуправляемым;
„игра", которую мы с ним играем, не подчиняется никаким
109

правилам».— Она ограничивается правилами не всегда; но ведь,
например, не существует также никакого правила,
определяющего, сколь высоко или с какой силой нужно бросать мяч при игре
в теннис, однако теннис тоже игра и тоже имеет свои правила.
69. Как же объяснить кому-либо, что такое игра? Я думаю,
что мы могли бы описать ему игры и добавить: «Это, а также
подобное этому называется игрой». А разве сами-то мы
знаем хоть что-нибудь сверх того? Только ли другим людям мы
не можем точно объяснить, что такое игра? — Но это не есть
незнание. Мы не знаем границ, потому что их нет. Как уже было
сказано, мы можем — для особых целей — провести некоторую
границу. Делаем ли мы таким образом данное понятие
пригодным к употреблению? Никоим образом! Разве что специально с
этой целью. Не более, чем дала бы дефиниция «1 шаг = 75 см»
для уточнения меры длины 1 шаг. А если ты хочешь сказать
«Но ведь раньше это не была точная мера длины», то я отвечу:
хорошо, значит, тогда она была неточной мерой длины.— Хотя
ты должен еще дать мне дефиницию точности.
70. «Но если понятие игры не ограничено таким образом, то
ты ведь, в сущности, не знаешь, что ты имеешь в виду под
словом игра». Если я предъявляю описание Вся земля была
покрыта цветами, то скажешь ли ты, что я не знаю, о чем я говорю,
пока не могу дать дефиницию цветка?
Описанием того, что я имею в виду, мог бы быть, например,
рисунок и слова Земля выглядела приблизительно так. Я, может
быть, даже скажу: в точности так она и выглядела.— Значит,
там были в точности эти листья и травы, так же
расположенные? Нет, это не имелось в виду. И я бы не признал никакую
картинку точной в этом смысле 4.
71. Можно сказать, что понятие «игра» есть понятие с
расплывчатыми краями.— «Но является ли вообще расплывчатое
понятие понятием?» — Является ли нечеткая фотография
вообще изображением человека? Да, но тогда всегда ли можно с
выгодой заменить нечеткое изображение четким? Не являются ли
нечеткие понятия часто именно тем, что нам нужно? Фреге
сравнивает понятие с участком и говорит: участок с нечеткими
границами вообще нельзя назвать участком. Это, по-видимому,
значит, что с его помощью мы не можем ничего предпринять.—Но
бессмысленно было бы сказать «Стой приблизительно здесь!».
Представь себе, что я стою вместе с другим человеком на
площади и сказал это. При этом я не провожу никакой границы, а
делаю, например, указательное движение рукой — как будто я
показываю ему определенную точку. И именно так можно
объяснить, что такое игра. Можно приводить примеры, желая,
чтобы они были поняты в определенном смысле.— Но, выражаясь
110

так, я не имею в виду, что он должен видеть в этих примерах
то общее, что я по какой-то причине не могу выразить словами.
Я имею в виду, что он должен теперь использовать эти
примеры определенным образом. Здесь приведение примеров не
есть непрямой способ объяснения за неимением лучшего.
Ведь любое общее определение тоже может быть понято
неправильно. Именно так мы играем в эту игру. (Я имею в виду
языковую игру со словом игра.)
72. Видеть общее. Предположим, я показываю кому-то
разные пестрые картинки и говорю: «Цвет, который ты видишь
во всех этих картинках, называется охрой». Перед нами
определение, которое понимается путем взгляда на картинки и
нахождения того общего, что свойственно им всем. После этого
собеседник может посмотреть на это общее свойство, показать на
него.
Сравни это с другим случаем: я показываю ему фигуры
различной формы, окрашенные одним и тем же цветом, и говорю:
«То, что они имеют общего между собой, называется охрой».
И сравни еще такой случай: я показываю ему образцы
разных оттенков синего и говорю: «Цвет, общий для них всех, я
называю синим».
73. Если кто-то объясняет мне цветообозначения, показывая
на образец и говоря «Этот цвет называется синим, этот
зеленым...», то этот случай с многих сторон сопоставим с тем
случаем, когда он дает мне в руки таблицу, в которой под
образцами окрасок стоят слова.— Хотя и это сравнение во многих
отношениях обманчиво. — Теперь мы склонны расширить
сравнение: понять определение — значит иметь в сознании понятие
определяемого, а это — образец или картинка. Если мне
показывают различные листья и говорят «Это называют листом», то я
получаю понятие формы листа, ее образ в сознании.— Но как
же выглядит рисунок листа, не показывающий никакой
определенной формы, но показывающий «то общее, что свойственно
всем формам листьев»? Какой цветовой оттенок имеет «образец
зеленого цвета в моем сознании» — образец того, что является
общим для всех оттенков зеленого?
«Но может быть возможны такие „общие" образцы?
Например, схема листа или образец чисто зеленого цвета?» —
Конечно, возможны! Но то, что эта схема понимается как схема,
а не как форма определенного листа и что плитка чисто
зеленого цвета понимается не как образец чисто зеленого цвета, а как
образец всего того, что является зеленоватым,— это опять же
заключено лишь в способе использования этих образцов.
Спроси себя: какой облик должен иметь образец зеленого
цвета? Должен ли он быть четырехугольным? или тогда он стал
111

бы образцом зеленого четырехугольника? — Так, значит, он
должен иметь «неправильные» очертания? А что тогда предотвратит
нас от понимания его как образца «неправильной» формы,
то есть от употребления его в этом качестве?
74. Сюда относится также мысль, что тот, кто рассматривает
этот лист как образ «формы листа вообще», видит его иначе,
чем тот, кто рассматривает его, например, как образец этой
определенной формы. Ведь теперь это может быть так — хотя
это и не так,— ибо это свидетельствовало бы лишь о том, что
тот, кто видит лист определенным образом, практически
использует его так-то и так-то, или по таким-то и таким-то
правилам. Конечно, можно видеть что-либо и так и иначе; и
имеются также случаи, в которых тот, кто видит образец так,
будет, как правило, использовать его одним способом, а тот, кто
видит его и н а ч е,— другим способом. Например, тот, кто видит
схематический рисунок куба как плоской фигуры, состоящей из
квадрата и двух ромбов, возможно, будет выполнять приказ
«Принеси мне что-нибудь подобное!» иначе, чем тот, кто видит
эту картину пространственно.
75. Что значит знать, что такое игра? Что значит знать это
и не мочь сказать этого? Является ли это знание "каким-то
эквивалентом некоторой невыраженной дефиниции? Ну, а если бы
она была выражена, то мог бы я признать ее выражением моего
знания? Не выражено ли все мое знание, мое понятие об игре,
в определениях, которые я мог бы дать? То есть в том, что я
описываю примеры игр различного рода; описываю, как можно
по аналогии с этими играми различными способами строить
другие игры; говорю, что я вряд ли стал бы называть то-то и то-то
игрой; и т. д. и т. п.
76. Если бы кто-нибудь провел резкую границу, то я бы не
смог признать ее той границей, которую я тоже всегда хотел бы
провести или проводил бы мысленно. Ибо я не хотел бы
проводить вообще никаких границ. Тогда можно сказать: его
понятие — не то же, что мое, но родственно ему. И это родство есть
родство двух картин, одна из которых состоит из неясно
очерченных цветовых пятен, а другая — из цветовых пятен той же
формы и так же расчлененных, но резко разграниченных. Тогда
родство столь же бесспорно, как и различие.
77. А если мы проведем это сравнение несколько дальше,
станет ясно, что та степень, до какой четкая картина может
быть подобна размытой, зависит от степени нечеткости размытой
картины. Ибо представь себе, что ты должен для некоторой
расплывчатой картины сделать набросок четкой картины, которая ей
«соответствует». В расплывчатой картине — нечеткий красный
прямоугольник; ты вместо него рисуешь четкий. Конечно, всегда
112

можно нарисовать несколько четких прямоугольников,
соответствующих одному нечеткому.— Но если в оригинале краски
переходят одна в другую без намека на какую-либо границу, то не
становится ли безнадежной задача нарисовать четкую картину,
соответствующую расплывчатой? Не должен ли ты будешь тогда
сказать: «Здесь я мог бы точно так же хорошо нарисовать круг
или сердечко вместо прямоугольника; ведь все цвета переходят
один в другой. Все это верно; и ничего не верно».— И в этом
положении находится, например, тот, кто пытается в этике
или в эстетике найти дефиниции, соответствующие нашим
понятиям.
В этой трудной ситуации всегда спроси себя: как мы
выучили значение этого слова (например, слова хороший)? На
каких примерах? В каких языковых играх? Тогда тебе будет
легче увидеть, что слово должно иметь целое семейство
значений.
78. Сравни знать и сказать:
сколько метров составляет высота Монблана;
как употребляется слово игра\
как звучит кларнет.
Кто удивляется тому, что можно знать нечто и при этом не
уметь сказать, тот, возможно, думает о случаях типа первого.
Но, конечно, не о случаях типа третьего.
79. Рассмотри следующий пример. Когда говорится: «Моисей
не существовал.», то это может значить самые разные вещи:
израильтяне имели не одного вождя, когда уходили из Египта,—
или: их вождя звали не Моисей,— или: не было человека,
который совершил все то, что рассказывает о Моисее Библия,—
или и т. д. и т. д.— Вслед за Расселом, мы можем сказать: имя
Моисей может быть определено с помощью различных
дескрипций. Например, таких, как человек, который провел израильтян
через пустыню; человек, который жил в это время в этом месте
и назывался тогда Моисеем; человек, который в детстве был
найден в Ниле дочерью фараона, и т. д. И в зависимости от того,
принимаем ли мы то или другое определение, предложение
Моисей существовал имеет различный смысл, равно как и
всякое другое предложение, в котором речь идет о Моисее.—
И если нам говорят «N не существовал», то мы тоже спросим:
«Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что..., если что...
и т. д.?».
Но если я сам делаю высказывание о Моисее, то всегда ли я
готов подставить вместо Моисей какую-либо одну из этих
дескрипций? Возможно, я скажу: под Моисеем я разумею того
человека, который совершил то, что приписывает Моисею Библия,
113

или хотя бы многое из этого. Но сколь многое? Решил ли я для
себя, сколько дескрипций должны оказаться ложными, чтобы я
отклонил мое предложение как ложное? Так имеет ли имя
Моисей для меня четкое и однозначно определенное употребление во
всех возможных случаях? — Не обстоит ли дело так, что я, так
сказать, имею наготове целый ряд подпорок и готов опереться
на какую-нибудь одну из них, если из-под меня будут удалены
остальные, и наоборот? — Рассмотри еще другой случай. Когда я
говорю «N умер», то значение имени «N» может заключаться в
следующем: я полагаю, что жил некий человек, которого я (1)
видел там-то и там-то, который (2) выглядел так-то и так-то
(картинки); (3) сделал то-то и то-то и (4) известен в
окружающем обществе под именем «N».— Если бы меня спросили, что я
понимаю под именем «N», то я стал бы перечислять все это, или
что-то из этого, различное в зависимости от обстоятельств. Моя
дефиниция слова «N» была бы, видимо, такая: тот человек, для
которого все это верно.— Но если вдруг что-то из этого окажется
ложным! — Буду ли я готов истолковать предложение N умер
как ложное, даже если ложным оказалось лишь что-то, что мне
кажется второстепенным? Но где же граница второстепенного? —
Если бы я в таком случае дал определение имени, то теперь я
был бы готов отменить его.
И это можно выразить так: я употребляю слово «N» без
жесткого значения. (Но это причиняет его употреблению
столь же мало ущерба, сколько употреблению стола мешает то,
что он стоит на четырех ножках вместо трех и потому иногда
шатается.)
Следует ли говорить, что я употребляю слово, значение
которого я не знаю, и потому говорю бессмыслицу? — Говори,
что угодно, пока это не мешает тебе видеть, как обстоит
дело. (А если ты видишь это, то ты многого не будешь
говорить.)
(Колебание научных дефиниций: что сегодня считается
явлением, эмпирически сопутствующим явлению А, то завтра
начинает использоваться в качестве дефиниции «А».)
80. Я говорю: «Там стоит кресло». А что если я подхожу к
нему и хочу его достать, а оно вдруг исчезает из моего
взгляда? — «Значит, это было не кресло, а какое-то заблуждение».—
Но через несколько секунд мы видим его снова и можем
пощупать его и т. д.— «Значит, кресло все-таки было здесь, а его
исчезновение было оптическим обманом». — Но предположи, что
через некоторое время оно снова исчезает — или кажется, что
исчезает. Что мы должны сказать теперь? Есть ли у тебя
готовые правила для таких случаев—правила, говорящие, можно ли
еще называть нечто креслом? Но чувствуем ли мы их нехватку
114

при употреблении слова кресло; и должны ли мы говорить, что
мы, в сущности, не связываем с этим словом никакого значения,
так как не вооружены правилами для всех возможностей его
применения?
81. Ф. П. Рамсей в разговоре со мной однажды подчеркнул,
что логика — «нормативная наука». Какую именно мысль он при
этом имел в виду, я не знаю; но она, несомненно, была тесно
связана с той, которая пришла мне в голову лишь позднее: а
именно, что в философии мы часто сравниваем
употребление слов с играми, вычислениями по жестким правилам, но не
можем сказать, что тот, кто употребляет язык, должен играть
в такую игру.— Но тот, кто говорит, что наше языковое
выражение лишь приближается к таким исчислениям, подходит
непосредственно к самому краю, за которым начинается
недоразумение. Ведь так может показаться, будто в логике мы говорим
о некотором идеальном языке. Как будто наша логика —
это логика, так сказать, для безвоздушного пространства. Тогда
как в действительности логика имеет дело не с языком (или,
соответственно, мышлением) в том смысле, в каком естествознание
имеет дело с природными явлениями, и самое большее, что мы
можем сказать,— это то, что мы конструируем идеальные
языки. Но здесь слово идеальный обманчиво, ибо оно звучит так,
как если бы эти языки были лучше, совершеннее, чем наш
обыденный язык, а это требовало бы от логика, чтобы он наконец
показал людям, как выглядит правильное предложение.
Однако все это может быть понято верно лишь тогда, когда
будет достигнута большая ясность относительно таких понятий,
как «понимание», «подразумевание» и «мышление». Ибо тогда
станет также ясно, что может вести нас (и привело меня) к
мысли, что тот, кто произносит предложение и вкладывает
в него смысл или понимает его, при этом производит
исчисление по определенным правилам.
82. Что я называю «правилом, по которому он действует»? —
Гипотезу, которая удовлетворительно описывает наблюдаемое
нами употребление слов в его речи; или правила, из которых он
исходит при употреблении знаков; или правила, которые он
излагает в ответ на наш вопрос о его правилах? — Но как быть,
если наблюдение не позволяет ясно распознать никаких правил,
и вопрос ничего не проясняет? — Ведь в ответ на мой вопрос,
что он понимает под N, он действительно дал определение, но
был готов отменить это определение и заменить его другим.—
Так как же мне найти правило, по которому он действует? Он
сам его не знает.— Или точнее: что здесь должно означать
выражение правило, по которому он действует?
83. Не объяснит ли нам что-нибудь аналогия языка с игрой?
115

Ведь мы легко можем представить себе, что люди собрались на
лугу поиграть в мяч, но, начав разные игры, многих не доиграли
до конца, бесцельно бросая мяч в высоту, для забавы пиная и
кидая мяч друг другу и т. д. И вот один говорит: все это время
люди играли в некоторую игру с мячом и совершали каждый
бросок по определенным правилам.
А нет ли также и такого случая, когда мы, играя, make up
the rules as we go along ('создаем правила по ходу игры')?
А также и такого, в котором мы их изменяем — as we go along
('по ходу игры').
84. Я говорил об употреблении слова: оно не полностью
ограничено правилами. Но как же выглядит игра, которая полностью
ограничена правилами? В правилах которой нельзя усомниться;
в которой заштопаны все дырки.— Нельзя ли представить себе
правило, управляющее применением правил? И сомнение,
которое отменяет и э т о правило,— и так далее?
Но это не означает, что мы сомневаемся потому, что мы
можем представить себе сомнение. Я, конечно, могу себе
представить, что кто-то, прежде чем открыть дверь, всегда
сомневается, нет ли за ней бездны, и уверяется в этом, лишь шагнув
через порог (и однажды может оказаться, что он был прав) —
но ведь из-за одного этого я сам не буду сомневаться в той же
ситуации.
85. Правило стоит здесь, как дорожный указатель. Не
допускает ли он сомнения в том, каким путем я должен идти? Он
указывает, в каком направлении я должен идти, если я иду мимо
него; но по улице, по тропинке или полем? И где же говорится,
в каком смысле я должен следовать ему; в направлении этой
руки или (например) в противоположном? — А если бы вместо
дорожного указателя стояла замкнутая цепь указателей или по
земле пробегали меловые линии — было ли бы для них лишь
одно истолкование? — А тогда я могу сказать, что и указатель
не оставляет места для сомнений. Или, точнее, он иногда
оставляет место для сомнений, а иногда — не оставляет. И это уже
не философское суждение, а эмпирическое.
86. В языковую игру типа (2) играют с помощью таблицы.
Пусть теперь знаки, которые участник А предъявляет участнику
В, будут письменными знаками. У В есть таблица; в первом
столбце стоят письменные знаки, употребляемые в игре, а во
втором — рисунки, изображающие детали. А показывает В
такой письменный знак; В ищет его в таблице, смотрит на рисунок
напротив него и т. д. Таким образом, таблица есть правило, по
которому он действует при выполнении приказов.— Поиску
рисунка в таблице обучают путем тренировки, и часть этой
тренировки состоит приблизительно в том, что ученик выучивается
116

водить пальцем по таблице слева направо; и таким образом
выучивает, так сказать, ряд горизонтальных линий.
Теперь представь себе, что введены разные способы читать
таблицу; а именно в одном случае — так, как описано ниже, по
схеме:
а в другом случае — по следующей схеме:
или по какой-нибудь еще.— Пусть такая схема прилагается к
таблице в качестве правила ее использования.
Не можем ли мы теперь представить себе дальнейшие
правила для объяснения этого правила? И, с другой стороны, была
ли та первая таблица неполной без схемы стрелок? И являются
ли неполными другие таблицы без схем?
87. Представь, что я даю такое определение: «Под Моисеем
я понимаю того человека (если такой существовал!), который
вывел израильтян из Египта, как бы он тогда ни назывался и
что бы он ни делал или ни мог делать». — Но по поводу слов
этого определения возможны такие же сомнения, как и по
поводу слова Моисей (что ты называешь Египтом, израильтянами
и т. п.?). А ведь эти вопросы не прекращаются даже и тогда,
когда мы касаемся слов типа красный, темный, сладкий.— «Но
тогда как нашему пониманию помогает определение, если оно
вовсе не последнее? Тогда объяснение не заканчивается никогда;
но таким образом я не пойму ровно ничего из того, что он
подразумевает!».— Похоже, будто одно определение висит в воздухе,
а другое на него опирается. Тогда как на самом деле
определение может опираться на другое определение, данное кем-то, но
не нуждается в каком-либо другом определении — если только
мы не нуждаемся в нем, во избежание недоразумения. Можно
было бы сказать: определение служит для того, чтобы устранять
недоразумение или предотвращать его — недоразумение, которое
могло бы произойти без определения, а не всякое, которое я мог
бы вообразить.
117

Легко может показаться, будто всякое сомнение
обнаруживает лишь дырку в фундаменте; так что уверенное понимание
возможно лишь тогда, когда мы прежде всего сомневаемся во
всем, в чем можно сомневаться, а затем устраняем все эти
сомнения.
Указатель в порядке, если при нормальном обращении с ним
он выполняет свое предназначение.
88. Если я говорю кому-нибудь «Стань приблизительно
здесь!»,— то разве это определение не может функционировать
успешно? А не может ли также и всякое другое оказаться
непригодным?
«Но не является ли это определение неточным?» — Да,
является; почему бы, в самом деле, не назвать его «неточным»? Но
только попробуем сначала понять, что означает слово неточный.
Ведь оно еще не значит 'Непригодный'. А подумаем-ка, что мы
называем «точным» определением, в отличие от данного.
Например, ограничение участка меловой линией? Тут нам приходит на
ум, что линия имеет толщину. Так что точнее была бы цветовая
граница. Но имеет ли здесь эта точность еще какую-нибудь
функцию: не находится ли она на холостом ходу? Ведь мы здесь
даже не определили, что должно считаться переходом этой
резкой границы; как, какими инструментами ее устанавливать.
И так далее.
Мы понимаем, что значит установить карманные часы на
точное время или исправить их так, чтобы они шли точно. Но
как быть, если нас спрашивают: является ли эта точность
идеальной точностью или насколько близко она к ней подходит? —
Конечно, мы можем говорить об измерении времени, при котором
достигается другая и (как мы могли бы сказать) большая
точность, чем при измерении времени карманными часами. При
котором слова ставить часы на точное время имеют другое, хотя и
сходное, значение, а снимать показания с часов обозначают
некоторый другой процесс и т. д.— Теперь если я говорю
кому-нибудь: «Ты должен был приходить к обеду более пунктуально; ты
знаешь, что он начинается ровно в час»,— то, в сущности, разве
здесь речь идет не о точности? Потому что можно сказать:
«Подумай об определении времени в лаборатории или в
обсерватории; здесь ты увидишь, что значит "точность"».
В сущности, неточный — это порицание, а точный — похвала.
А ведь это значит: неточное достигает своей цели не так полно,
как точное. Таким образом, здесь все зависит от того, что мы
называем целью. Если я обозначаю расстояние от нас до Солнца
не с точностью до метра, а столяр — ширину стола не с
точностью до 0,001 мм, то будет ли это неточным?
Никакого единого идеала точности не предвидится; мы не
118

знаем, как его себе представить — разве что ты сам установишь,
что именно надо называть таким образом. Но тебе трудно будет
достичь такого определения, которое бы тебя удовлетворило.
89. Эти рассуждения подводят нас к проблеме: в какой мере
логика есть нечто очищенное (Sublimes)?
Ведь казалось, что ей должна быть свойственна особая
глубина — всеобщая значимость. Казалось, что она лежит в
основании всех наук.— Ведь логическое рассмотрение исследует суть
всех вещей. Оно должно увидеть основания вещей и не должно
заботиться о таких-то и таких-то событиях, происходящих в
действительности.— Она возникает не из интереса к фактам
действительности, не из потребности понять причинные связи. А из
стремления понять фундамент, сущность всего эмпирического.
Однако не потому, что мы должны отыскать новые факты сверх
имеющихся: скорее для нашего исследования существенно то, что
мы не хотим с его помощью узнать ничего нового. Мы хотим
понять нечто, что уже открыто нашему взгляду. Ибо этого мы,
по-видимому, в некотором смысле не понимаем.
Августин в «Исповеди» говорит: «Quid est ergo tempus? Si
nemo ex me quaerat scio; si quaerenti explicare velim, nescio»
(XI. 14) *.— Этого нельзя сказать о естественнонаучном вопросе
(например, об удельном весе водорода). То, что мы знаем, если
нас никто не спрашивает, но уже не знаем, если мы должны это
объяснять есть нечто, что нужно вспомнить. (И, очевидно,
нечто, что почему-то вспоминают с трудом.)
90. Нам кажется, будто мы в своих исследованиях должны
проникать сквозь явления; но наше рассмотрение направлено
не на явления, а, если можно было бы так сказать, на
возможности явлений. Значит, мы вспоминаем о типе
наших высказываний о явлениях. Потому и Августин
вспоминает о различных высказываниях, касающихся
длительности событий, их прошедшего, настоящего и будущего. (Это,
конечно, не философские высказывания о времени, прошлом,
настоящем и будущем.)
Поэтому наше рассмотрение есть рассмотрение
грамматическое. И оно проливает свет на нашу проблему, устраняя
недоразумения. Недоразумения, связанные с употреблением слов;
вызванные, помимо прочего, определенными аналогиями между
формами выражений в различных областях языка.— Некоторые
из них улаживаются путем замещения одной формы выражения
другой формой. Это можно назвать «анализом» наших форм вы-
* «Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю,
что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю»
(лат.).
119

ражения, так как этот процесс иногда имеет сходство с
разложением.
91. Однако теперь может возникнуть видимость, будто есть
что-то типа последнего анализа наших языковых форм, то есть
некоторая одна полностью разложенная форма выражения. То
<есть: будто наши обычные формы выражения, в сущности, не
проанализированы; будто в них спрятано что-то, что нужно
предать гласности. Если это произошло, то тем самым выражение
полностью объяснено, и наша задача решена.
Это можно выразить еще так: мы устраняем
недоразумения, уточняя наши выражения; но тут может показаться, будто
мы стремимся к достижению определенного состояния — к
полной точности; и будто это и есть истинная цель нашего
исследования.
92. Это выражается в вопросе о сущности языка,
предложения, мышления.— Ибо если в своих исследованиях мы
стремимся понять сущность языка — его функцию, его строение, то
это ведь не то самое, чего касается этот вопрос. Ибо этот
вопрос предполагает, что сущность не является чем-то открытым
и явным, чем-то таким, что при упорядоченности становится
наглядным. Что сущность — это нечто, лежащее под
поверхностью. Нечто, что лежит внутри, что мы видим лишь проникая
сквозь вещь и что должен откопать анализ.
Сущность скрыта от нас — вот форма, которую
теперь принимает наша проблема. Мы спрашиваем: «Что такое
язык?», «Что такое предложение?» И ответ на эти вопросы надо
дать раз и навсегда; и независимо от всякого будущего
исследования.
93. Кто-нибудь может сказать: «Предложение — самая
обыкновенная вещь в мире», а другой скажет: «Предложение — это
что-то очень странное!».— И он не может просто посмотреть, как
функционируют предложения. Ибо формы, используемые нами
для высказываний о предложениях и о мышлении, мешают ему.
Почему мы говорим, что предложение — это нечто
необычайное? С одной стороны, из-за необычайной значимости,
свойственной ему. (И это верно.) С другой стороны, эта значимость, вкупе
с непониманием языковой логики, вводит нас в искушение
предположить, что предложение должно совершать что-то
экстраординарное, что-то единственное в своем роде. — Из-за
недоразумения нам кажется, будто предложение действительно
совершает что-то необычное.
94. «Предложение — необычная вещь»: в этом уже заключена
очистка (Sublimierimg) целого представления. Тенденция
предполагать, что между сентенциальным знаком и фактами лежит
чистый промежуток. Или желать очистить сам сентенциальный
120

знак.— Ведь видеть, что речь идет об обычных вещах, нам
разными способами мешают наши формы выражения, толкающие
нас в погоню за химерами.
95. «Мышление должно быть чем-то единственным в своем
роде». Когда мы говорим и подразумеваем, что дело
обстоит так-то и так-то, то с тем, что мы подразумеваем, мы не
останавливаемся где-либо перед фактом: просто мы
подразумеваем, что то-то и то-то обстоит так-то и так-то. Но этот
парадокс (имеющий форму самоочевидности) можно выразить и так:
можно думать то, что не имеет место.
96. К конкретному заблуждению, которое здесь имеется в
виду, с разных сторон примыкают другие. Мышление и язык
теперь кажутся нам своеобразным коррелятом, образом мира.
Понятия «предложение», «язык», «мышление», «мир» становятся
в один ряд, друг за другом, все становятся эквивалентны друг
другу. (Но зачем тогда употреблять эти слова? Нет такой
языковой игры, где они применимы.)
97. Мышление окружено нимбом.— Его сущность, логика,
изображает порядок, а именно, априорный порядок мира, то есть
порядок возможностей, который должен быть общим для
мира и мышления. Но этот порядок должен быть, по-видимому,
чрезвычайно простым. Он предшествует всякому опыту;
он должен протягиваться сквозь весь опыт; ему не может быть
свойственна никакая Эмпирическая мутность и ненадежность.—
Напротив, он должен быть кристально чист. Но этот кристалл
появляется не как абстракция; а как что-то конкретное, даже в
высшей степени конкретное, как бы самое жесткое (см.
«Логико-философский трактат», 5.5563).
Мы заблуждаемся, полагая, что то, что есть в нашем
исследовании особенного, глубокого и важного, заключается в том, что
оно стремится постичь несравненную сущность языка. То есть
порядок, имеющий место между понятиями предложения, слова,
умозаключения, истины, опыта и т. д. Этот порядок представляет
собой сверхпорядок, имеющий место между, так сказать,
сверхпонятиями. Тогда как на самом деле слова язык,
опыт, мир, если они имеют какое-либо употребление, должны
иметь столь же простонародное употребление, как и слова стол,
лампа, дверь.
98. С одной стороны, ясно, что каждое предложение нашего
языка «упорядочено так, как оно упорядочено». То есть мы н е
стремимся к какому-либо идеалу, как если бы у наших
обычных неопределенных (vagen) предложений еще не было
никакого вполне безупречного смысла, а совершенный язык мы
лишь должны построить. — С другой стороны, кажется ясно, что
там, где есть смысл, должен быть совершенный порядок.— А зна-
121

чит, совершенный порядок должен наличествовать даже в самом
неопределенном предложении.
99л Смысл предложения, хотелось бы нам сказать, может,
конечно, оставлять открытым то или другое, однако предложение
все же должно иметь один определенный смысл. Неопределенный
смысл — это был бы, в сущности, вообще не смысл.
Подобно тому, как нерезкое ограничение, в сущности, вообще не
есть ограничение. Тут думают примерно так: если я говорю:
«Я крепко запер этого человека в комнате — открыта лишь
одна дверь», — то на самом деле я вообще не запер его. Имеется
лишь видимость, что он заперт. Здесь возникает желание
сказать: значит, этим ты не сделал ровно ничего. Ограничение,
имеющее дыру, ничуть не лучше, чем полное отсутствие
всякого ограничения.— Но верно ли это?
100. «Ведь это не игра, если в правилах есть
неопределенность (Vagheit)». — Но верно ли, что в таком случае это
не игра? — Да, может быть, ты можешь назвать ее игрой, но
это все же не есть совершенная игра (vollkommenes Spiel). То
есть: все же в этом случае она является замутненной, а меня
интересует как раз то, что здесь замутнено. — Но я хочу
сказать: мы неправильно понимаем роль, которую идеал играет
в нашем способе выражаться. То есть: мы должны были бы
назвать это тоже игрой, только мы ослеплены идеалом и
поэтому не видим отчетливо действительного употребления слова
игра.
101. Мы хотим сказать, что неопределенности в логике быть
не должно. Теперь мы поглощены мыслью о том, что идеал
должен находиться в самой действительности. Между тем, еще
не видно, как он там находится и непонятна сущность этого
«должен». Мы верим: он должен в ней находиться; ибо мы
верим, что уже видели его в ней.
102. Строгие и ясные правила логической структуры
предложения кажутся нам чем-то спрятанным на заднем плане—в
среде понимания. Теперь я уже вижу их (хотя, может быть, и
сквозь некоторую среду), так как я ведь понимаю знак,
подразумеваю под ним что-то.
103. Идеал неподвижно сидит в наших мыслях. Ты не
можешь выйти из него. Ты должен всегда возвращаться назад.
Никакого наружного пространства вообще нет; снаружи нет
жизненного воздуха.— Откуда эта идея? Она подобно очкам сидит
у нас на носу, и то, на что мы глядим, мы видим сквозь нее.
Нам совершенно не приходит в голову мысль снять ее (как
снимают очки).
104. Предмету приписывают то, что является способом его
представления. Находясь под впечатлением возможности сравне-
122

ния, мы принимаем ее за восприятие некоторого крайне общего
положения вещей.
105. Когда мы полагаем, что должны найти этот порядок,
идеал, в реальном языке, мы неудовлетворены лишь тем, что в
обыденной жизни называют предложением, словом, знаком.
Предложение и слово, которыми занимается логика, должны
представлять собой нечто чистое и резко очерченное. И мы
теперь ломаем голову над сущностью настоящего знака.—
Может быть, это представление (Vorstellung) о знаке?
Или представление в настоящий момент?
106. Здесь трудно, так сказать, не вешать нос—видеть, что
мы должны оставаться в среде вещей обыденного мышления, и
не заблуждаться, полагая, что мы должны описать крайние
тонкости, которые мы, опять-таки, абсолютно не в состоянии
описать нашими средствами. Мы чувствуем себя так, будто мы
должны своими пальцами привести в порядок разорванную паутину.
107. Чем подробнее мы рассматриваем фактический язык, тем
сильнее он вступает в столкновение с нашими требованиями.
(Ибо кристальная чистота логики у меня не получилась;
она представляет собой лишь некоторое требование.) Это
столкновение невыносимо; теперь наши требования угрожают стать
чем-то пустым. Мы попадаем на скользкую поверхность льда, где
нет никакого трения и условия в известном смысле идеальны, но
именно потому мы не можем двигаться. Мы хотим ходить: тогда
нам необходимо трение. Назад к целине!
108. Мы признаем, что то, что мы называем «предложением»
и «языком», не составляет того формального единства, которое я
вообразил, а представляет собой семейство более или менее
родственных друг другу структур.— Но чем же теперь становится
логика? Здесь ее строгость, по-видимому, разрушается. — Но не
исчезает ли она в таком случае целиком? Ибо как может логика
потерять свою строгость? Конечно, не путем уступки кому-то
некоторого количества строгости. — Предубеждение о кристальной
чистоте может быть рассеяно лишь в том случае, если мы в корне
переменим направление наших исследований. (Можно было бы
сказать: исследование надо повернуть в другом направлении, но точкой
опоры нам должна служить наша действительная потребность.)
Вода — это одна конкретная вещь: она никогда не
меняется (Фарадей М. «Химическая история свечи»).
Философия логики говорит о предложениях и словах именно
в том самом смысле, в каком мы говорим о них в обыденной
жизни — например, когда мы говорим «Здесь написано китайское
предложение» или «Нет, это лишь внешне напоминает
письменный знак — на самом деле это орнамент» и т. д.
Мы говорим о пространственном и временном феномене язы-
123

ка; а не о какой-то непространственной и невременной
бессмыслице. [Замечание на полях. Можно интересоваться
некокоторым феноменом с разных сторон.] Но мы говорим о нем так,
как о шахматных фигурах — приводя правила игры с ними, но
не описывая их физических свойств.
Вопрос «Что же такое, в сущности, слово?» подобен
вопросу «Что же такое шахматная фигура?».
109. Было бы правильно сказать, что наши наблюдения не
могут быть научными наблюдениями. Вывод о том, что «вопреки
нашему предубеждению можно думать то-то и то-то» — что бы
он ни означал — не мог бы представлять для нас интерес.
(Пневматическая трактовка мышления.) И мы не можем выдвигать
никаких теорий. В наших рассуждениях не должно быть ничего
гипотетического. Со всеми объяснениями нужно покончить,
они должны уступить место описаниям. А это описание получает
свой источник света, то есть свою цель, от философских проблем.
Эти проблемы, конечно, не эмпирические: чтобы решить их,
надо всмотреться в работу нашего языка, причем так, чтобы
осознать ее — вопреки искушению неверно ее истолковать. Эти
проблемы решаются не получением новой информации, а
упорядочением того, что нам уже давно известно. Философия есть
битва против околдования нашего разума средствами нашего
языка.
110. «Язык (или мышление) есть нечто своеобразное,
единственное в своем роде»— это оказывается суеверием (а не ошибкой!),
вызванным, в свою очередь, грамматическими заблуждениями.
И вот наш пафос постоянно возвращается к этим
заблуждениям, к этим проблемам.
111. Проблемы, возникающие в результате неправильного
понимания наших языковых форм, характеризуются глубиной.
Это глубокие тревоги; они коренятся в нас столь же глубоко,
как и формы нашего языка, и их значение так же велико, как и
важность нашего языка.— Спросим себя: почему мы чувствуем,
что грамматическая шутка является глубокой? (А ведь это
и есть философская глубина.)
112. Подобие, воспринимаемое в формах нашего языка, создает
ложную видимость, беспокоющую нас. «Но ведь это не т а к!» —
говорим мы. «Но ведь это должно быть так!].
113. «Ведь это должно быть так »,— говорю я себе
снова и снова. Мне кажется, стоит лишь мне взглянуть на этот
факт совершенно четко, навести на него фокус, и я должен
понять суть дела.
114. «Общая форма предложения такова: Дело обстоит так-то
и так-то» («Логико-философский трактат», 4.5).—Это
предложение из тех, которые мы твердим себе без конца. Мы думаем, что
124

снова и снова идем вслед за природой, а идем лишь вслед за
той формой, через которую мы ее наблюдаем.
115. Мы в плену у образа. А наружу мы не можем
выйти, потому что он лежал в нашем языке, и казалось, что язык
лишь непреклонно повторяет его нам.
116. Когда философы употребляют слова знание, бытие,
предмет, я, предложение, имя и стремятся постичь сущность вещи,
всегда следует задаться вопросом: действительно ли это слово
хоть когда-либо употреблялось таким образом в том языке,
откуда они происходят?
Мы же сводим слова от их метафизического употребления
вновь к их первоначальному обыденному употреблению.
117. Мне говорят: «Так ты понимаешь это выражение? Так
вот, я употребляю его в том самом значении, которое тебе
знакомо».—Как будто значение — это некая атмосфера, которую это
слово имеет при себе и сохраняет во всех употреблениях.
Например, если кто-нибудь говорит, что предложение Это
здесь (сопровождаемое указанием на некоторый предмет перед
собой) для него осмысленно, он должен задаться вопросом, при
каких особых обстоятельствах употребляется это предложение
фактически. Именно в этих обстоятельствах предложение
является осмысленным.
118. В чем же важность нашего исследования, если оно, по-
видимому, лишь разрушает все интересное, то есть все крупное
и важное? (Так сказать, все постройки; оставляя лишь каменные
обломки и мусор.) Но мы разрушаем только воздушные замки и
расчищаем почву"языка, на которой они стояли.
119. Результат философии — это обнаружение тех или иных
проявлений простой бессмыслицы и ссадин, которые мы получаем в
процессе понимания, наталкиваясь на границы языка. Именно
ссадины убеждают нас в важности сделанных открытий.
120. Когда я говорю о языке (слове, предложении и т. д.),
то я должен говорить о повседневном языке. Может быть, этот
язык слишком груб, слишком материален для того, что мы
хотим сказать? Но как же построить другой язык? — И как
странно, что мы могли бы вообще для чего-то использовать наш
собственный язык!
То, что для объяснений, касающихся языка, я уже должен
использовать полный язык (а не какой-нибудь предварительный
или подготовительный язык), свидетельствует о том, что я могу
высказать о языке лишь внешние, поверхностные соображения.
Да, но как могут эти рассуждения нас удовлетворить? — Так
ведь твои вопросы были тоже сформулированы уже на этом
языке; если было о чем спрашивать, то они должны были
выражаться на этом языке!
125

И твои сомнения — ошибки.
Твои вопросы относятся к словам; так что я должен говорить
о словах.
Говорят: дело не в слове, а в его значении; и думают при
этом о значении как о предмете того же рода, что и слово, хотя
и отличном от слова. Вот слово, а вот — значение. Деньги и
корова, которую можно на них купить. (Но, с другой стороны:
деньги и их использование.)
121. Можно было бы подумать: если философия говорит об
употреблении слова философия, то должна иметься также
философия второго порядка. Но это как раз не так; в
действительности этот случай соответствует случаю с такой дисциплиной,
как правописание; оно имеет дело, в частности, со словом
правописание, но от этого не становится правописанием второго
порядка.
122. Главная причина наших недоразумений состоит в том,
что мы не пытаемся взглянуть на употребление наших
слов.— Нашей грамматике недостает наглядности.— Наглядное
представление содействует пониманию, которое состоит именно в
том, что мы «видим связи». Отсюда важность поиска и
обнаружения промежуточных звеньев.
Понятие наглядного представления имеет для нас решающее
значение. Оно обозначает нашу форму представления, тот способ,
которым мы видим вещи. (Может быть, это «мировоззрение»?)
123. Любая философская проблема имеет форму: «Я не знаю
выхода отсюда».
124. Философия не может вмешиваться в фактическое
употребление языка, она может в конечном счете только описывать
его.
Ибо она все равно не может дать ему никакого обоснования.
Она оставляет все как есть.
Она оставляет также и математику как она есть, и никакое
математическое открытие не может продвинуть ее дальше.
Всякая «ведущая проблема математической логики» для нас такая
же математическая проблема, как и другие.
125. Предметом философии не является разрешение
противоречий посредством математических или логико-математических
открытий, философия должна сделать обозримым то состояние
математики, которое нас беспокоит. (И при этом мы не избегаем
никаких трудностей.)
Фундаментальный факт состоит здесь в том, что мы
устанавливаем для некоторой игры определенные правила, определенную
технику, и тогда, когда мы следуем этим правилам, все
происходит не так, как мы предполагали. И что мы таким образом как
бы запутываемся в своих собственных правилах.
126

Это запутывание в собственных правилах и есть то, что мы
понимаем, то есть то, что мы хотим обозреть.
Оно проливает свет на наше понятие подразумевания (Meinen).
Ибо в таких случаях все происходит иначе, чем мы полагали
(gemeint), предвидели (vorausgesehen). Например, если возникает
возражение, то мы говорим именно это: «Я этого не имел в
виду» («So hab ich's nicht gemeint»).
Гражданское положение противоречия, или его положение в
гражданском мире: это и есть та философская проблема.
126. Философия просто выставляет все перед нами, не
объясняя ничего и не делая никаких выводов.— Так как все открыто
нашему взгляду, то нечего объяснять. Ибо, скажем, то, что
спрятано, нас не интересует.
«Философией» можно было бы называть также то, что
возможно до всех новых изобретений и открытий.
127. Работа философа — сбор воспоминаний с определенной
целью.
128. Если бы кто-нибудь пытался выдвинуть в философии
тезисы, то дискуссии о них никогда бы не возникло, ибо все
согласились бы с ним.
129. Аспекты вещей, наиболее важные для нас, спрятаны
благодаря их простоте и повседневности. (Этого можно не
замечать,— ибо это всегда перед глазами.) Человеку даже не
приходят в голову настоящие основы его исследования. Кроме того
случая, когда это однажды уже пришло ему в голову.— А это
значит: нам не приходит в голову то, что, будучи однажды
увиденным, является самым ошеломляющим и самым сильным.
130. Наши ясные и простые языковые игры — это не
предварительные исследования с целью будущей регламентации языка,—
(так сказать, первые приближения, не принимающие в расчет
трение и сопротивление воздуха). Скорее языковые игры
используются как объекты сравнения, которые своими
сходствами и различиями должны проливать свет на отношения
нашего языка.
131. Мы можем избегнуть неправильности или пустоты наших
утверждений лишь в том случае, если мы приведем образец в
качестве того, чем он является,— в качестве объекта сравнения;
а не в качестве предубеждения, которому должна
соответствовать действительность. (Догматизм, в который мы столь легко
впадаем при занятиях философией.)
132. Нашему знанию об употреблении языка мы хотим
придать некоторый порядок; порядок, имеющий определенную цель;
один из многих возможных порядков; не единственный порядок
(nicht die Ordnung). С этой целью мы снова и снова
подчеркиваем различия, которые легко позволяют нам просмотреть
127

наши языковые формы. Благодаря этому может создаться
впечатление, будто мы видим нашу задачу в том, чтоб
реформировать язык.
Такая реформа, пожалуй, возможна — для достижения
определенных практических целей: например, чтобы улучшить
терминологию, во избежание недоразумений в практическом
употреблении. Но это не те случаи, с которыми мы должны иметь дело.
Замешательства, охватывающие нас, возникают, так сказать,
когда язык находится на холостом ходу, а не когда он работает.
[...]
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Представим себе картину, изображающую боксера в определенном боевом
положении. Эта картина может быть использована, чтобы сообщить кому-либо,
как он должен стоять, как себя вести; или как он не должен себя вести; или
как один конкретный человек стоял там-то и там-то; или и т. д. и т. д. Эту
картину можно было бы назвать (на языке химии) радикалом предложения.
Приблизительно так Фреге понимал «допущение» («Annahme»).
2 Можно ли, объясняя слово красный, указывать на нечто, что не
является красным? Это было бы похоже на то, как если бы нужно было бы
объяснить иностранцу, не владеющему языком, слово скромный, и для этого
объяснения показали бы на дерзкого человека и сказали бы: О« не является
скромным, он нескромен. Тот факт, что такой способ объяснения многозначен,
не есть аргумент против него. Любое объяснение может быть неправильно
понято.
Но, пожалуй, можно было бы спросить: должны ли мы по-прежнему
называть это «определением»? — Ведь оно, конечно, играет в исчислении иную роль,
чем то, что мы обычно называем остенсивным определением слова красный; даже
если бы оно имело те же практические последствия, то же самое
воздействие на учащегося.
3 Что же это за процесс — подразумевать под выражением Это есть
синее то высказывание о предмете, на который указывает определение слова
синий? Во втором случае фактически имеется в виду 'Это называется синий'. —
То есть можно ли в одном случае понимать есть как 'называется' и синий как
'синий', а в другом случае — есть действительно как 'есть'?
Может также случиться, что кто-нибудь извлечет определение значения
слова из того, что мыслилось как сообщение. [Замечание на полях: Здесь
скрывается роковое суеверие.]
Могу ли я под словом бубубу подразумевать 'Если не будет дождя, то я
выйду погулять'? — Я могу подразумевать что-то под чем-то лишь на некотором
языке. Это со всей ясностью показывает, что грамматика слова подразумевать
непохожа на грамматику выражения представлять себе нечто и т. п.
4 Кто-нибудь говорит мне: «Научи детей играть в игру». Я стал учить их
играть в кости на деньги, а он говорит: «Нет, я имел в виду не такую игру». Не
должно ли было ему раньше прийти в голову, тогда, когда он давал свое
распоряжение, что игру в кости надо исключить?

Ч Стивенсон
НЕКОТОРЫЕ ПРАГМАТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ЗНАЧЕНИЯ
1.
Понять эмотивное значение слова легче, если обратиться к
выразительным возможностям смеха, вздохов, стонов и т. п.
проявлений, являющихся прямым свидетельством разнообразных
чувств и эмоций. Так, в смехе находит прямое выражение веселье,
горе непосредственно связано со вздохом, а пожатие плеч
неотъемлемо от выражения беззаботного неведения. Это, однако, не
позволяет нам утверждать, что смех, вздохи и т. п. есть часть языка,
или что они обладают эмотивным значением; тем не менее здесь
можно провести важную аналогию: междометия, являющиеся
частью языка и обладающие эмотивным значением, сходны со
вздохами, вскриками, стонами и т. д. в том, что они могут
употребляться практически с той же целью — «дать выход» эмоциям.
Существует очевидная разница между словами, которые дают
прямой выход эмоциям, и словами, которые, как и само
слово эмоция, их обозначают. Чтобы точно установить характер
этого различия, со всеми возможными вариантами, потребуется
тщательный анализ, но одно заведомо ясно — слова, которые
обозначают эмоции, обычно являются совсем неподходящим
средством для их активного выражения. Так, если мы попытаемся
произнести как междометие слово энтузиазм, сопровождая его
жестами и интонацией, типичными для возгласа Ура!, то сразу
убедимся, насколько плохо слово энтузиазм приспособлено для
выражения эмоций по сравнению со словом Ура!
Значит, эмотивные слова, как бы они ни характеризовались,
приспособлены для того, чтобы «давать выход» эмоциям, и в этом
смысле они родственны не словам, которые обозначают эмоции, а
скорее смеху, стонам и вздохам, которые «естественно» их
выявляют. Но здесь аналогия кончается. С точки зрения лингвистики
междометия и «естественные» проявления эмоций должны быть
противопоставлены. Первые составляют отдельную часть речи,
Ch. Stevenson. Some Pragmatic Aspects of Meaning. — Глава III из
книги: «Ethics and Language», New Haven, Yale University Press, 1944, p. 37—èô.
Публикуется с сокращениями.
5 Зак. 352
129

тогда как последние частью речи не являются; если первые
представляют интерес для этимолога и фонетиста, то последние могут
быть предметом научного интереса только для психолога и
физиолога. У междометий есть значение в узком смысле слова, но
говорить в этом же плане о «значении» стона или смеха вряд ли
возможно. Конечно, можно сказать, что стон что-то «значит», так же
как упавшая до нормы температура иногда «значит», что больной
выздоровел, но этот смысл слова значить шире того, который
обычно в него вкладывают лингвисты. Почему же «естественным»
проявлениям эмоций можно приписать значение только в более
широком смысле, тогда как столь сходным с ними по функции
междометиям можно приписать значение в узком смысле слова?
На вопрос этот в основном ответить просто. Выразительные
возможности междометий, в отличие от стона или смеха,
создаются конвенциями, сложившимися в истории их употребления.
Если бы междометия употреблялись в других жизненных
контекстах, они были бы приспособлены для выражения каких-то
других чувств. Люди стонут, так сказать, на всех языках, но
говорят ouch только в английском (ср. русск. ой) При изучении
французского языка англичанину нужно научиться употреблять
helas вместо alas (увы), но вздыхать можно так же, как обычно.
Лингвисты в основном занимаются изучением языковых
конвенций, и поэтому их больше интересуют междометия, чем неконвен-
циализированные выражения. Философам стоит к ним
присоединиться, но по другой причине. Конвенциализированное эмотивное
значение гораздо легче, чем естественные средства выражения,
смешать с дескриптивными аспектами языка и в результате
умножить число фиктивных философских «сущностей». [...]
Междометия, помимо их конвенциализированных
возможностей, обладают также подходящей фонетической формой, что
аналогично естественности смеха или вздохов. Звучание слова само
по себе может физиологически подходить для проявления
определенных эмоций, и это поддерживает сформировавшиеся в ходе
употребления навыки. (Здесь есть сходство с ономатопеей, но не
полное. Звукоподражательное слово имитирует звук того,
что оно обозначает, поэтому его приспособленность для
выражения чувств вторична по отношению к приспособленности для
называния объекта). Но в целом фонетическая приспособленность
является второстепенным фактором. Человек может выучить
ругательство на иностранном языке, но пока он не знает его
употребления, он не будет ощущать в нем удобного средства для
выражения своего раздражения. Даже когда он узнает, что это
крепкое слово, оно ему покажется куда слабее, чем соответствующее
слово в родном языке (за которым стоит энергия длительного
языкового опыта).
130

Среди наших навыков эмоционального выражения слово
укоренилось весьма прочно. Это легко можно проследить в
повседневной жизни. Нередко это обнаруживают дети. Мальчишки,
желая убедиться, «понимает ли собака их слова», говорят ей
ругательства, пытаясь сохранить добрую и ласковую интонацию, но
это им с трудом удается. Слишком сильны навыки произнесения
крепких слов, и приятная интонация оказывается фальшивой.
Эмотивные слова, безусловно, подвержены общим процессам
языковых изменений. На смену одним словам сленга приходят
новые; то, что вчера считалось нецензурным, завтра может стать
салонным выражением (см. Mencken 1919: V, 5—8). И все же
в изменениях эмотивных слов есть собственные медленно
действующие закономерности. Невозможно ввести эмотивное слово
каким-то декретом, как вводятся специальные термины. Этот процесс
развивается спонтанно, и его нелегко остановить. У некоторых
слов эмотивное употребление переживает дескриптивное
значение.
До сих пор мы говорили о том, что употребление эмотивных
слов тесно связано с опытом говорящего. Но не менее важен
здесь и опыт слушающего. Когда актриса к месту произносит
слово увы, это усиливает переживание зрителей. Большое
впечатление производят на зрителей ее жесты, интонация, а также
представленная в пьесе ситуация. Но нельзя пренебрегать и
привычной реакцией зрителя на слово увы. Представим себе, что
актриса приучила себя, каких бы трудов ей это ни стоило, сохраняя все
те же трагические жесты и интонацию, вместо увы говорить ура.
Тогда сцена превратится в грубый бурлеск — настолько нелепым
и насильственным будет столкновение между привычной реакцией
на слово ура и тем, как оно произносится. Для того, чтобы
вызвать сочувствие, актриса должна употребить такое выражение
своей эмоции, значение которого соответствующим образом
укоренилось в сознании слушателей, иначе ее жесты и интонация не
достигнут цели.
Материал этих простейших примеров позволяет яснее
осознать, что эмотивные слова приспособлены как для того, чтобы
выражать чувства говорящего, так и для того, чтобы вызывать
чувства у слушающего, и эта их способность создается навыками,
сформированными в процессе их употребления.
Близкую аналогию эмотивного значения, в чем-то, может быть,
более показательную, чем аналогия со смехом и стонами, можно
найти в правилах этикета. Этикет можно назвать чем-то вроде
эмотивного языка знаков. У «хорошего тона» есть, конечно, чисто
эстетические стороны, но есть и практический смысл; очень многие
из его конвенций являются произвольными, как и языковые, и
для иностранцев, которые их видят, они так же непонятны, как и
5*
131

слова, которые они слышат. Требования, чтобы мужчина
приподнимал шляпу или шел по внешней стороне тротуара, чтобы
хозяйке подавали блюдо первой, чтобы вилка подносилась ко рту
правой рукой и т. д., являются конвенциональными «символами» для
выражения внимания в обществе, и некоторые из них характерны
для американского «диалекта», неизвестного англичанам. Узнать,
к чему восходят обычаи,— это то же самое, что узнать их
«этимологию», и здесь, как и в языке, мы приходим к разнородным
источникам. Подобно междометиям (и в отличие от смеха и
вздохов) правила хорошего тона приобретают выразительную силу
благодаря привычкам, и с изменением привычек они могут стать
«устаревшими» или «старомодными». И, подобно тому как
междометиям для того, чтобы в полной мере проявить эмоциональный
эффект, требуется соответствующая ситуация и подходящая
интонация, конвенциональные жесты этикета должны употребляться
в нужном месте и с необходимой любезностью, если они
действительно предназначены для проявления должного внимания, кото
рое они специально приспособлены выражать в гораздо большей
степени, чем обычные жесты.
2.
Выше мы объяснили, каким образом употребляются некоторые
эмотивные слова, но ясного определения «эмотивного значения»
дано не было. Мы не можем здесь дать строгое определение этого
понятия, однако попытаемся подойти хотя бы к приблизительному,
позволяя себе вольные отступления, чтобы рассмотреть вопросы,
которые в этой связи могут представить интерес.
Термином «значение» нельзя правильно пользоваться, не
придав ему смысла родового понятия, по отношению к которому
эмотивное значение является одним из видов, а дескриптивное
значение — другим. Итак, наша первая задача — выделить родовой
смысл термина «значение». [...]
Одно из требований, предъявляемых к определению значения
для того, чтобы с его помощью можно было говорить о языке,
состоит в том, что варьирование значения не должно привести
к утрате им определенности. Варьирование в каких-то пределах,
конечно, следует допустить, иначе слово будет обозначать
фиктивную сущность, бесполезную для понимания сложных явлений
Нужен такой смысл слова значение, при котором знак «значил»
бы меньше того, с чем он ассоциируется.
Если значение знака должно быть относительно постоянным,
как же тогда можно определить значение в терминах
психологических реакций, которыми знак сопровождается? Эти реакции ни
в коем случае не постоянны, они заметно варьируются от одной
132

ситуации к другой. На футбольном матче Ура! может выражать
сильнейшую эмоцию, а в другой ситуации оно может
сопровождаться только отдаленным намеком на чувство. У сортировщика
почты слово Коннектикут вызовет только привычное движение
руки, а у старого жителя этого штата оно разбудит рой
воспоминаний. Как же можно обнаружить постоянное «значение» в этом
постоянно меняющемся психологическом мире? [...]
Эмотивное значение не является ни самой эмоцией, ни
туманной ассоциацией, а дескриптивное значение не есть образ или
движение руки. Говоря это, мы отклоняем неудобный способ
выражения, но не констатируем факт. Мы должны — повторим это
еще раз — закрепить за словом значение смысл, который, будучи
психологическим, тем не менее позволит нам говорить, что
значение относительно неизменно. Как найти такой смысл? [...]
Решение подсказывает термин «способность» — столь нам
знакомый по произведениям Локка и восходящий к аристотелевой
потенциальности, но он во многих случаях может ввести в
заблуждение своими антропоморфными ассоциациями. Наиболее важные
аспекты употребления этого термина были подвергнуты анализу в
ряде современных исследований '. В этих работах термин
«способность» обычно заменяется термином «диспозициональное
свойство», или предрасположение (диспозиция), и в дальнейшем мы
будем пользоваться этими двумя последними терминами.
3.
Термин «предрасположение» (или «способность», «потенция»
«скрытая возможность», «каузальная характеристика»,
«тенденция» и т. п.) позволяет описать сложные каузальные
ситуации, где определенный феномен есть функция от многих
переменных. Для иллюстрации рассмотрим следующий пример. Кофе
часто «каузирует» стимуляцию, однако оно никогда не является
единственным действующим фактором. Степень стимуляции
будет также зависеть от многих других факторов—
первоначального уровня усталости человека, всасывающей способности его
желудка, типа нервной системы и т. д. В соответствии с этим
ситуацию можно представить следующим образом:
Здесь А обозначает набор условий, которые подвержены
изменениям во времени,— «сопутствующие обстоятельства», при
которых выпит кофе. В обозначает другие условия, не столь под-
133
Варьирование
I
С (количество
выпитого кофе)
А
В
}
{
определяет
варьирование
}
S
{
стимуляции
1

верженные изменению, такие, как химический состав кофе. В-
факторы играют важную роль в характеристике диспозиционных
свойств, но мы на время отвлечемся от них ради простоты
изложения.
Конечно, между самими по себе С и S не будет постоянного
соотношения, поскольку соотношение будет варьироваться в
соответствии с варьированием А. И все же отношение С к S может
оказаться очень важным. При каждом постоянном состоянии
A, S может варьироваться с изменением С каким-то образом, а
при определенных состояниях А варьирование С может вызвать
высокую степень варьирования в S. Для того, чтобы обозначить
это отношение, удобно говорить, что кофе (который здесь
представлен как С), обладает диспозицией создавать S, то есть, иными
словами, "кофе — это стимулятор". [...]
Перед нами встает задача объяснить, каким образом
стимулирующая способность кофе может оставаться неизменной, хотя не
такова степень вызываемой им стимуляции; и мы скоро убедимся,
что значение объясняется во многом сходным образом.
Если пользоваться уже знакомыми символами, то это
объяснение можно кратко сформулировать так: если для каждого
постоянного состояния А существует то или иное устойчивое
соотношение между С и S, тогда стимулирующая способность
кофе считается неизменной. [...]
Таким образом, вовсе не обязательно считать, что диспозиция
изменяется только потому, что изменяется эффект, хотя изменение
эффекта иногда может свидетельствовать об изменении
диспозиции. Неизменность диспозиции требует, чтобы существовало
стабильное соотношение между С и S, которое изменяется
только в том случае, если изменяется А. [...]
Давайте теперь сосредоточим внимание на ряде факторов,
которые существенны для любого диспозиционального свойства, и
разработаем терминологию для их описания.
(а) Нужно обязательно выделить некоторый относительно
простой фактор, подобный С, который оказывает заметное
влияние на объект, обладающий диспозицией. Назовем его стимулом.
Для тех диспозиций, которые являются свойствами живых
организмов, этот термин будет иметь тот же смысл, в котором он
используется в психологии.
Мы считаем, что предрасположение существует в определенное
время, даже если в это время не имеет места ни стимул, ни
реакция, что предрасположение заключает в себе стимул, даже если
никакого конкретного стимулирования не происходит, и что оно
вызывает реакцию, даже если конкретная реакция не
наблюдается — имея в виду, что существует такой фактор, который при
наличии общей ситуации закономерно соотносится с другим как
134

стимул с реакцией. Предрасположение «реализовано», когда имеет
место конкретная реакция наряду с конкретным стимулом, и «не
реализовано», когда реакция не имеет места.
(б) Нужно выделить также более сложный набор факторов,
сходных с А, которые представляют собой «сопутствующие
обстоятельства», при которых может реализоваться диспозиция.
Изменение этих факторов может внести изменения в форму, которую
принимает реакция, но, как мы убедились, нельзя считать, что
диспозиция меняется просто от того, что меняются эти факторы.
Иногда можно говорить, что диспозиция продолжает
существовать, когда некоторые из этих факторов полностью отсутствуют,
даже если при стимуле не происходит реакция; но если они не
присутствуют с достаточной регулярностью, то предрасположение
реализуется настолько редко, что о нем нет смысла
упоминать.
(в) Нужно выделить другие факторы, аналогичные В на с. 133,
которые до сих пор оставались в тени и которым следует уделить
больше внимания. Может быть так, что они окажутся более
постоянными, чем сопутствующие обстоятельства, и будут заметно
отличаться от них тем, что их изменение заставляет
говорить об изменении диспозиции. Следует ли определенный фактор
отнести к этой группе, а не к группе сопутствующих обстоятельств,
зависит от того, как диспозиция характеризуется выделяющим ее
конкретным названием, таким, как «растворимость», «упругость»,
«стимулирующая способность» и т. д. Когда человек решит, что
варьирование какого-либо фактора должно быть критерием для
того, чтобы считать, что изменилось определенным образом
названное диспозиционное свойство (а не считать, что изменился
образ его реализации), он тем самым решает, что этот фактор
является В-фактором по отношению к данному конкретному
названию. [...] Некоторые из В-факторов оказываются отдаленно,
другие— непосредственно связанными с диспозицией. Так, в примере
со стимулирующей способностью кофе отдаленным фактором
будет то, как выращивался данный кофе, а непосредственным —
содержание в нем кофеина. Набор самых непосредственных
факторов, изменяющихся тогда и только тогда, когда изменяется
диспозиция, назовем основанием диспозиции.
Основания очень многих предрасположений неизвестны, и это
существенно, так как сам термин «предрасположение» и многие
слова, обозначающие конкретные диспозициональные свойства,
полезны во многом потому, что они позволяют говорить о
соотношениях между стимулом и реакцией при сопутствующих
обстоятельствах еще до того, как мы узнаем, что является основанием
диспозиции. По замечанию Брода (Broad 1926:32), о тепле,
понимаемом как диспозиция некоторых объектов оказывать воз-
135

действие на человеческий организм, было немало известно
задолго до того, как атомная теория объяснила основание этой
диспозиции. [,„]
Весьма соблазнительно представить диспозицию как особый
«объект», существующий как бы сверх более «осязаемых»
компонентов и над ними. Фактически, если указать стимул, реакцию,
сопутствующие обстоятельства и основание диспозиции, то этого
достаточно для исчерпывающего описания. Соотношение между
этими факторами имеет первостепенное значение, а соотношение,
безусловно, не является дополнительным объектом. В подобном
стремлении к чему-то «осязаемому» также возникает соблазн
отождествить диспозицию с ее основанием, но с этим опять нельзя
согласиться.
Еще один повод для недоразумений возникает, когда понятие
«предрасположение» практически обесценивают, представляя его
как причину обозначаемой им реакции. Возьмем, например,
утверждение "Этот мяч подскакивает, потому что у него есть
к этому предрасположение". Это не объясняет, почему
подскакивает мяч, поскольку хотя в термине «предрасположение» и
подразумевается,- что реакция подскакивания вызывается
определенным стимулом и при определенных обстоятельствах,
взаимодействующих с некоторым основанием, полная неясность относительно
того, каковы эти факторы, делает применение этого термина
тривиальным. Не менее тривиально утверждение "Человек мыслит,
потому что обладает способностью к мышлению".
Однако не следует полагать, что все подобные выражения
одинаково бессодержательны. Высказывание "Этот мяч
подскочил выше, чем тот, потому что он более упруг" никак не
тривиально, хотя упругость в каком-то аспекте может быть определена
как предрасположение к подскакиванию. Об эмпирической
ценности данного утверждения говорит то, что оно исключает
объяснения: мяч мог подскочить выше, потому что упал с большей
высоты или упал на более упругую поверхность. Точно так же
утверждение "Пчелы роятся, потому что имеют соответствующий
инстинкт" — вовсе не обязательно тривиально. Инстинкт — это
такое предрасположение, которое, в отличие от навыков,
относительно независимо от изменений в окружающей среде, и это уже
что-то говорит о роении пчел. Психология, оперирующая поняти
ем «способность», оказалась несостоятельной не потому, что
пользовалась им неправильно. Вообще, эмпирическая ценность
любого утверждения типа "D вызвало R ', где D — диспозиция,
a R — реакция, будет зависеть от того, насколько конкретно оно
указывает критерии для D, не совпадающие с критериями для R,
и, таким образом, соотносит R с более обширным индуктивным
фоном. [...]
136

4.
Теперь, когда мы в общих чертах объяснили природу диспо-
зициональных свойств и того смысла, в котором
предрасположение можно понимать как «неизменное», мы можем вернуться к
проблеме значения. Давайте сначала рассмотрим ситуации, в
которых реализуется значение (meaning-situations), исключительно
с позиции слушающего, не принимая во внимание читающего,
говорящего или пишущего. При таком упрощении тезис,
справедливость которого мы хотим доказать, может быть изложен
следующим образом.
Значение знака в том психологическом смысле, какой нам
требуется, не является специфическим психологическим
процессом, который каждый раз сопровождает употребление знака. Это
скорее диспозициональное свойство знака, при котором
реакцией, варьирующейся в зависимости от сопутствующих
обстоятельств, являются психологические процессы, происходящие в
слушающем, а стимулом служит слуховое восприятие знака.
Таким образом, между слуховым восприятием знака и
реакцией на знак существует сложное причинное отношение, ибо
диспозициональные свойства включают в себя причинный фон. Хотя
каузальные теории значения часто подвергаются критике, трудно
себе представить, как можно по иному подойти к определению
требуемого нам смысла слова значение. Знак оказывает
определенное воздействие на слуховые и зрительные органы, а также на
нервную систему. Слуховое восприятие знака (стимул) не
является единственной причиной последующих психологических
процессов (реакций); из остающихся причинных факторов можно указать
на сопутствующие обстоятельства и сделать вывод о наличии
основания так, как это требуется для всякого диспозиционального
свойства.
Такой подход фактически устраняет противоречие, о котором
говорилось выше в разд. 2 — необходимость и кажущуюся
невозможность найти такое определение «значения», когда значение
знака должно оставаться постоянным, даже если его
психологические эффекты варьируются. Мы обнаружим, что для некоторых
более спорных аспектов анализа это противоречие остается, но в
целом оно исчезает, если к проблеме подходить без искусственного
упрощения и гипостазирования. Варьирование реакции не
обязательно предполагает варьирование диспозиции. Как мы убедились
на примере с кофе, во всех случаях, когда варьирование
предрасположения находит объяснение в варьировании сопутствующих
обстоятельств, предрасположение можно считать неизменным. Это,
с неменьшей очевидностью, относится и к особому
предрасположению, которое называется значением знака. Психологические
137

процессы, сопровождающие знак, могут варьироваться, но не
обязательно считать, что значение знака варьируется в той же
степени, ибо значение является предрасположением, а
психологические процессы — это соответствующая реакция. Таким образом,
значение знака в принимаемом диспозициональном смысле
является более постоянным, чем вызванные им психологические
эффекты — а именно эти требования были предъявлены к определению
значения в разд. 2.
Нельзя, конечно, считать, что эти замечания дают точный
критерий, позволяющий определить, изменилось ли значение знака.
Чтобы достичь какой бы то ни было точности, необходимо четко
отграничить факторы, которые должны быть отнесены к
сопутствующим обстоятельствам значения, от тех, которые ими не
являются, тогда как в нашем изложении это разграничение только
намечается на отдельных примерах. Поэтому выражение
«изменение значения» само по себе остается расплывчатым,
выявляются пограничные случаи, когда мы допускаем одинаковый
произвол— тогда, когда говорим: «Значение знака изменилось», и
когда говорим «Хотя значение этого знака не изменилось,
сопутствующие обстоятельства оказались такими, что изменилась
обычная реакция людей на него». Эта расплывчатость частично может
быть устранена в случае дескриптивного значения, как будет
показано ниже, но в рамках настоящей работы ее невозможно
устранить по отношению к эмотивному значению. Остается надеяться,
однако, что эта расплывчатость не окажется губительной по
отношению к нашему замыслу 3.
Прежде чем продолжать, нужно остановиться на положении,
которое иначе может быть истолковано неверно. Значение
рассматривается как диспозициональное свойство знака, а не
людей, пользующихся этим знаком. Однако возможность
второй интерпретации не исключается. Вообще, когда
диспозициональное свойство имеет факторы, связанные с несколькими
объектами (а не событиями), то которому из объектов
приписывается предрасположение, не очень существенно. Так, можно сказать,
что сахар имеет предрасположение растворяться в воде, или что
вода имеет предрасположение растворять сахар; можно сказать,
что кофе имеет предрасположение стимулировать людей, или что
люди имеют предрасположение испытывать стимулирующее
воздействие кофе. Точно так же можно сказать, что знак имеет
предрасположение вызывать у людей реакции или что люди имеют
предрасположение реагировать на знак.
Такой способ выражения может на первый взгляд показаться
странным по той простой причине, что мы ожидаем обычно, что
основание предрасположения находится в объекте, которому
предрасположение приписывается. В случае со значением это, очевид-
138

но, не так. Основание, каково бы ни было объяснение его
коренных психологических причин, находится в людях, пользующихся
знаком, а не в самом знаке. Но это, по-видимому, представляет
интерес только в связи со способом выражения; местонахождение
основания не имеет такого уж большого значения. Если бы люди
перестали испытывать стимулирующее воздействие от кофе, мы,
безусловно, сказали бы, что кофе перестал быть «стимулятором»,
даже зная о том, что перемена произошла не в кофе, а в
постоянных органических свойствах людей. Мы признаем, что аспекты
человеческой природы составляют часть основания «стимулятора»,
а не сопутствующих обстоятельств, так как изменение
сопутствующих обстоятельств без изменения основания не привело бы к
изменению предрасположения. Даже в этом примере не обязательно
помещать основание целиком в объект, обладающий
предрасположением; то же самое относится к основанию значения знака.
Теперь давайте, ставя себе целью дать всего лишь
приблизительный анализ, уточним характер предрасположения, которое
будет называться «значением». Предрасположение оказывать
воздействие на слушающего можно приписать всем словам, даже
бессмысленным наборам звуков, но не все они будут считаться
значимыми. Можно внести частичные ограничения путем
уточнения причин предрасположения, или диспозиции, знака.
Предрасположение знака вызывать в слушающем реакцию
будет называться «значением» (в принимаемом здесь условном
смысле), если только причиной, без которой эта реакция бы не
возникла, является сложный процесс воздействия (conditioning),
который сопровождает употребление знака в процессе
общения.
Это условие (ниже оно еще получит некоторое уточнение)
очень важно для того, чтобы ограничить понятие значения
лингвистическими рамками. Оно исключает бессмысленные сочетания
звуков и обычные неязыковые знаки. Кашель может, в каком-то
смысле, «значить», что человек простужен, но значением он не
обладает, поскольку в этом случае отсутствует сложный процесс
коммуникативного кондиционирования.
Теперь давайте откажемся от нашего искусственного
ограничения, когда рассматривается только слушающий, и включим также
читающего, говорящего и пишущего. Читающего включить легко.
Нужно только признать, что значение есть диспозиция, или
предрасположение, либо к восприятию прочитанного, либо к
восприятию знака на слух.
С введением говорящего и пишущего анализ усложняется. Они
ставят нас перед необходимостью признать «пассивное»
предрасположение знака к тому, чтобы быть определенным образом
139

употребленным. Психологические процессы, которые с точки
зрения слушающего были реакцией, с точки зрения говорящего
являются стимулом.
Значение, таким образом, становится конъюнкцией
диспозиций, одной пассивной и одной непассивной. Но, несмотря
на это, удобнее будет говорить о нем как об одной
диспозиции. [...]
Убедившись, что психологическими коррелятами знака могут
быть как стимул, так и реакция, мы должны отметить, что их
отношение к знакам часто является взаимным. Когда человек
пытается «внести ясность в свои мысли», он может, например,
«обсудить их сам с собой» или «записать их», делая многочисленные
поправки. Некоторые неоформившиеся психологические процессы
приводят к определенным словам, которые, в свою очередь,
приводят к более оформленным процессам; последние, в свою очередь,
приводят к другим словам, которые, в свою очередь, приводят к
еще более оформленным процессам и т. д. Как заметил Сепир,
«продукт растет вместе с инструментом, и мысль при ее
зарождении и повседневном употреблении можно себе представить без
речи не больше, чем математическое мышление, не опирающееся
на соответствующую символику» (Sapir 192Г : 14). Помимо
того, что таким образом можно внести ясность в мысли, с
помощью поэтического языка можно дать выражение своему
настроению. Причинная связь между физическими и
психологическими аспектами языка, следовательно, не сводится к единичному
взаимодействию. Если опять вернуться к теперь уже слишком
натянутой аналогии, то имеет место примерно то же, что и в том
случае, когда человек, на которого кофе оказало стимулирующий
эффект, использует свою энергию для того, чтобы сварить и
выпить новую порцию кофе.
Именно это сложное взаимодействие между знаками и их
психологическими коррелятами могло дать некоторым теоретикам
повод с подозрением отнестись к каузальным теориям значения.
Язык — это настолько сложная и тонкая функция, что любое
причинное объяснение кажется огрубленным. Но необходимо только
представить причинную ситуацию более гибко, отдав должное
всем ее сложностям. Сравнение языка с непсихологическими
явлениями дает только намек на эту сложность; это полуанализ,
полуаналогия. Но в той мере, в какой он является аналогией, его
следует рассматривать не как постоянный субститут более
сложной теории, а лишь как способ показать, что это за теория, и дать
понять, что нужна ее дальнейшая разработка. Прогресс в
биологии был вызван не постулированием жизненных сил, а
способностью учесть многочисленные причины, и те, кто вслед за
Витгенштейном, пришли к осознанию того, что «разговорный язык есть
140

часть человеческого организма, и он не менее сложен, чем этот
организм» (Wittgenstein 1922:4.002), имеют основания
ожидать, что лингвистика последует тем же путем. [...]
5.
Теперь вновь нужно перейти от родового понятия «значение»
к понятию «эмотивного значения». Последнее можно представить
как частный вид предрасположения.
'"Эмотивное значение — это такое значение, при котором
реакцией (с точки зрения слушающего) или стимулом (с точки зрения
говорящего) является определенная гамма эмоций.
Таким образом, эмотивное значение оказывается видом
значения, что соответствует требованиям, сформулированным в разд. 2.
Вообще, когда стимул или реакция (или то и другое вместе) у
одной диспозиции имеют область действия, которая оказывается
частью области действия другой диспозиции, первую обычно
называют частным случаем второй. Можно считать, что эмотивное
значение является «видом» значения именно в этом плане, поскольку
эмоции оказываются частью более широкого класса
психологических реакций, которые были выделены для значения вообще.
Подобным же образом, эмотивные значения можно
классифицировать в зависимости от вида эмоции.
Мы пользуемся термином «эмоция» (так как он ассоциируется
с термином «эмотивный», но и в дальнейшем термин «эмоция»
удобнее будет -заменить словами «чувство или отношение») как
для того, чтобы не нарушить единства используемой в книге
терминологии, так и для того, чтобы подчеркнуть его отличие.
Термин «чувство» понимается как обозначение аффективного
состояния, которое полностью раскрывается при непосредственной
интроспекции, без обращения к индукции. Отношение, однако,
гораздо сложнее. [...] Оно само фактически является сложной
конъюнкцией диспозициональных свойств (ведь вся психология
насыщена предрасположениями), для которых характерны стимулы и
реакции так или иначе объектно ориентированные. Точное
определение термина «отношение» — задача слишком трудная, чтобы
пытаться здесь ее разрешить, поэтому этот термин (хотя в
настоящей работе он и является одним из центральных) следует в
основном понимать так же, как и в обычном употреблении; его
смысл раскрывается также через употребление многих терминов
(«желание», «неодобрение» и т. д.), которые называют частные
виды отношений. Пока же мы хотим обратить внимание на то, что
непосредственные чувства гораздо проще отношений и что
отношения нельзя, при всех соблазнах к гипостазированию, путать с
чувствами. [...]
141

Теперь мы отчетливее, чем прежде, видим, что эмотивное
значение может оставаться в общих чертах постоянным, даже если
непосредственно поддающиеся интроспекции душевные состояния,
которые его сопровождают, могут варьироваться.
Несмотря на это, нужно предположить, что значение остается
постоянным только в общих чертах. Непрерывное варьирование
нашего душевного настроя ничего не оставляет без изменений,
включая и основание значения. Но на практике существенны
только ясно выраженные изменения. При незначительных
изменениях люди говорят, что «изменений нет», и во многих случаях
говорить так не только допустимо, но и очень удобно. [...]
Эмотивное слово опирается на сложный и длительный процесс
формирования реакций, благодаря которому оно получило
эмотивное предрасположение. Это последнее при наличии
соответствующих сопутствующих обстоятельств дает слову возможность
оказывать не добавочное, а гораздо более сильное воздействие,
подобно искре, воспламеняющей приготовленный трут. Конечно,
нельзя думать, что соответствующие обстоятельства возникают
сами по себе, и хороший оратор постарается взять их под свой
контроль. Он прежде всего попытается удержать внимание аудитории,
завоевать ее уважение, создать эмоциональный настрой
жестикуляцией и т. д. А когда сопутствующие обстоятельства таким
образом подготовлены, он должен так построить свою речь, чтобы в
решающие моменты выбрать слово, имеющее сильное и прочно
установившееся эмотивное предрасположение. Без надлежащих
обстоятельств слово не окажет воздействия, но без надлежащего
слова обстоятельства могут ничего не дать. Вот почему важно
изучать эмотивное значение. Желаем ли мы пользоваться
эмотивными словами или хотим их избежать, в любом случае
необходимо понимать, какой сильный эффект они способны произвести.
6.
Сейчас мы должны на время оставить эмотивное значение для
того, чтобы обратиться к дескриптивному значению. Это
интересно уже само по себе и вдвойне интересно потому, что позволит
сравнить и соотнести эмотивное и дескриптивное значения, что и
будет сделано в следующем разделе. Особое внимание следует
обратить на два вопроса, связанные с дескриптивым значением:
(а) Каков характер психологического процесса, который знак
предрасположен вызывать силой своего дескриптивного значения?
(б) Каким образом дескриптивные значения получают
необходимую точность, столь важную в практическом общении?
На первый вопрос естественно будет ответить, что
дескриптивное значение знака — это его предрасположенность вызывать
142

психические процессы когнитивного характера, где
«когнитивный» следует понимать как общий термин, объединяющий
частные виды умственной деятельности, обозначаемые
глаголами полагать, думать, предполагать, считать вероятным и т. д.
Но такой ответ еще далек от полного решения задачи, это просто
шаг по направлению к более широкой и сложной проблеме,
которая неизбежно встает перед теорией значения — проблеме
природы познания. В течение долгого времени она не получила
окончательного решения в психологии и эпистемологии, и в настоящей
работе мы не беремся сказать в этой связи что-то новое. [...]
Теперь от первого вопроса мы можем перейти ко второму, а
именно: каким образом дескриптивные значения приобретают
необходимую для целей практического общения точность? Этот
вопрос лучше всего проиллюстрировать на примере.
Сравните: "От X до Y 99 миль" и "От X до Y 100 миль".
Если заменить X и Y соответствующими словами, то каждая из
этих формул превращается в предложение с дескриптивным
значением Отличить значение одного предложения от значения другого
трудности не составляет. Но если дескриптивные значения
являются диспозициями знаков производить дальнейшие диспозиции,
то каким же образом, среди этих сложных причинных связей,
удается сохранить такие тонкие различия? Каким образом мы
добиваемся того, что наши реакции на одно предложение всегда
отличаются от реакций на другое?
Чтобы разобраться в этом, мы должны рассмотреть функцию
языковых правил, которые соотносят символы друг с
другом. (Если пользоваться терминами Морриса, чтобы разобраться
в этой области прагматики, мы должны рассмотреть определенные
аспекты синтактики.) Покажем это на примере.
Обратим внимание на то, как ребенок пользуется большими
числами, еще не узнав арифметику. 100 значит много, 1000
значит очень, очень много, а 1000 000 значит
неимоверное количество. Каким образом эти символы приобретают
более точное значение по мере того, как ребенок становится
старше? В немалой степени точность создается благодаря
арифметическим правилам. Ребенок учится говорить "100 следует
за 99", "10 умножить на 10 будет 100", "100 разделить на 10
будет 10" и т. д. Приобретая механическую способность так
говорить, ребенок учится переходить от одного числового
выражения к другому, и, таким образом, его реакция на любое из них
становится более постоянной, чем реакция на знак, относительно
которого правила не были даны. Значение каждого символа
уточняется значением других символов, с которыми его соотносят
правила арифметики. (Заметьте, что речь идет об уточнении самого
значения (предрасположения, диспозиции), а не просто об
143

обстоятельствах, при которых реализуется диспозиция.) Усвоение
математических действий происходит не так, что ребенок в начале
овладевает полным пониманием математического символа, а
затем учит правила, как с ним обращаться, скорее, эти правила
составляют часть самого процесса формирования реакций, который
ведет к полному пониманию символа. Таким образом (по
выражению Э. Сепира), «продукт растет вместе с инструментом».
В приведенном выше контексте — "От X до Y 100 миль"
легко можно видегь, как действуют эти правила. Любому
изменению в дескриптивном значении противодействуют операции с
числами ("100 —это два раза по 50м или "100 миль —это два часа
по 50 миль в чае" и т. д.), к которым обращаются, когда это
требуется. Правила, которым следуют эти действия с
символами,— это просто установленные, закрепленные в механической
памяти или в справочных таблицах процедуры автоматического
перехода от одного символа к другому. Они безусловно не
достаточны для того, чтобы сформировать значение с самого начала,
но они представляют в более определенном виде любые
приблизительные значения, которые могли сформироваться другими
путями 4. Как в точности это делают правила — как они,
механически соотнося знаки, изменяют значения знаков — это проблема
языковой психологии, до сих пор не подвергавшаяся
исследованию, но очевидно, что, каким бы ни было объяснение, правила
необходимы для всякого требующего точности общения.
Языковые правила не сводятся только к математике, их
функционирование распространяется на весь дескриптивный язык.
Предположим, например, что человек пытается установить, есть
ли у него еще живущая двоюродная бабушка (great-aunt). В
общих чертах он понимает слово great-aunt, но пока это слово
оторвано от других, его реакция будет слишком неопределенной,
чтобы дать какие-то практические результаты. И он тогда может
сказать себе «Great-aunt это сестра моего дедушки или бабушки,
или, иными словами, сестра одного из родителей моих родителей».
Чтобы так говорить, требуется воспроизводить заученные
определения, хотя эта работа памяти может быть облегчена, например,
записанными определениями или генеалогическим древом.
Именно таким путем — путем соотнесения с другими известными
знаками — мы добиваемся определенности дескриптивного значения.
Процесс соотнесения с уже известным обычно предшествует
знанию, а не является его результатом, но нередко он необходим для
выяснения значения знака, для его последующего употребления в
каком-либо эмпирическом контексте.
А теперь возьмем предложение Джон — замечательный атлет.
Ознакомившись с ним, люди, возможно, подумают, что Джон
высокий, потому что большинство атлетов высокие. Однако вряд ли
144

можно считать, что в нем содержится что-то связанное с высоким
ростом, хотя и ассоциируется с ним. Объясняется это тем, что
языковые правила не связывают слова атлет и высокий. Мы
скорее скажем Атлет может быть высоким, а может и не быть
таковым, и это замечание подчеркивает правило. Оно отделяет
диспозицию слова атлет от диспозиции слова высокий и, таким
образом, изолирует то, что атлет означает, от того, с чем это
слово ассоциируется.
К числу языковых правил следует отнести разнообразные
суждения a priori, определения и правила, исключающие некоторые
сочетания слов (например, «Предлог не может употребляться без
своего объекта»). Имеют ли эти высказывания какие-либо
Другие функции, кроме закрепления дескриптивных значений, — это
вопрос, который здесь не может быть рассмотрен, но то, что они
имеют по меньшей мере эту функцию, очевидно.
Отношения, связывающие правила с дескриптивным
значением, настолько тесны, что должны быть упомянуты и учтены в
связи с тем, что было сказано по поводу определения дискриптив-
ного значения. Таким образом, полное определение
(приблизительное, поскольку «познание» не было должным образом
проанализировано) можно дать следующим образом:
«Дескриптивное значение» знака — это его диспозиция
оказывать воздействие на познание, при условии, что диспозиция
создана на основе сложного процесса формирования реакций,
сопровождающего значение знака в процессе общения, и при условии,
что диспозиция получает определенность благодаря языковым
правилам. (Исключение: слово, прежде не употреблявшееся в
процессе общения, может получить дескриптивное значение, если
языковые правила соотносят его со словами, уже имевшими такое
употребление.)
Условие о языковых правилах является существенным, когда
возникает необходимость отграничить то, что знак значит, от того,
с чем он ассоциируется — как в приведенном примере со словом
атлет. Когда знак регулярно вызывает ассоциацию с чем-либо,
это можно принять за диспозицию знака, но если это его свойство
не находит отражения в языковых правилах, то оно не будет
«дескриптивным значением» в том смысле (а он вовсе не
является необщепринятым), в котором оно здесь определено.
Более того, это условие дает несколько более точный критерий
для определения, изменилось ли значение знака, так как ко
многим критериям изменения значения мы теперь можем добавить
изменение языковых правил, которым подчиняется знак.
Можно считать, что знак имеет дескриптивное значение, даже
если его предрасположенность оказывать воздействие на познание
не полностью определена языковыми правилами. Это менее
145

жесткое требование позволяет считать, что дескриптивное значение
может быть расплывчатым. Когда дескриптивное значение
расплывчато, оно подвержено небольшим изменениям, так как
языковые правила недостаточно или нечетко определены, чтобы
этому воспрепятствовать6. Расплывчатость часто снимается
благодаря введению дополнительных правил употребления знака, но
пока такие правила не введены, мы продолжаем утверждать, что
знак, несмотря на свою расплывчатость, наделен дескриптивным
значением.
7.
Теперь, когда мы определили различие между эмотивным и
дескриптивным значением, следует задать вопрос о том, как они
соотнесены. Очевидно, что знак может обладать этими двумя
видами значения. То есть, он может влиять на чувства и отношения и
в то же время оказывать воздействие на познание. Поскольку
большинство употребительных слов совмещают оба вида
значения, уделим более пристальное внимание этому аспекту.
Развитие эмотивных и дескриптивных диспозиций в языке
протекает не как два изолированных процесса. Между ними
происходит постоянное взаимодействие. В некоторых простых и не
совсем типичных случаях слово может приобрести положительное
эмотивное значение отчасти потому, что оно соотнесено через свое
дескриптивное значение с чем-то, что люди одобряют. [...] Но если
два типа значения развиваются вместе, из этого не следует, что
они обязательно вместе изменяются. Любое из них может
претерпеть изменения, тогда как другое в общем останется
неизменным, и это во многом определяет необходимость их
разграничения. [...]
Весьма интересное явление представляет собой «инерция»
(если можно так выразиться) значения. Представим себе такую
искусственную ситуацию, когда положительное эмотивное значение
у слова появилось только потому, что его дескриптивное значение
соотнесено с тем, что люди одобряют. Предположим также, что
одному из говорящих удается изменить дескриптивное значение
этого слова и его аудитория временно принимает такое изменение.
Можно было бы ожидать, что в эмотивном значении автоматически
произойдет соответствующее изменение. Но фактически этого
не происходит. По инерции оно продолжает существовать, когда
дескриптивное значение, на которое оно опиралось, уже
подверглось изменению. А если вспомнить, что мы поставили
искусственное условие и что эмотивное значение редко определяется одной
референцией, но также зависит от жестов, интонации и
эмоционально насыщенных контекстов, с которыми ассоциируется
предшествующее употребление слова, легко понять, почему эмотивное
146

значение часто может сохраняться, когда в дескриптивном
значении произошли резкие изменения.
Оказывается, что инерция эмотивного значения очень
существенна для изучения этических проблем. Поэтому необходимо
ввести следующее разграничение. В той мере, в какой эмотивное
значение не является функцией дескриптивного значения, а
продолжает существовать и без него или сохраняется, когда в нем
произошли изменения, будем считать, что оно «самостоятельно». Таким
образом, непроизводные междометия будут характеризоваться
полностью самостоятельным эмотивным значением, а большинство
слов, таких, как демократия, свобода, великодушие и т. п. будут
характеризоваться частично самостоятельным эмотивным
значением. С другой стороны, в той мере, в какой эмотивное значение
является функцией дескриптивного значения и изменяется вслед
за ним со всего лишь небольшим «запозданием», будем считать,
что оно «зависимо». [...]
Чтобы показать дальнейшее соотношение эмотивного и
дескриптивного значений, обратимся к метафоре. [...]
Часто говорят, что хотя у метафорического высказывания и
есть буквальное значение, его нельзя понимать буквально.
Посмотрим, что за этим стоит. Такое высказывание, как Весь мир —
театр сходно по форме с высказываниями Весь третий этаж —
лаборатория, Весь восточный район — военный лагерь и т. п., что
предполагает применение тех языковых правил, с помощью
которых в языке обычно обеспечивается неизменность когнитивных
диспозиций. Если мы утверждаем, что метафорическое
высказывание имеет буквальное значение, то из этого следует, что в
соответствии с этими правилами, включая сюда и те, которые
регулируют употребление каждого из этих слов в других контекстах,
оно имеет обычное дескриптивное значение. Если мы утверждаем,
что это значение «не понимается буквально», то мы говорим, что
сопутствующие обстоятельства — живой контекст, в котором
произносится предложение, и в особенности предположения
слушающего относительно вероятных намерений говорящего — таковы, что
дескриптивная диспозиция реализуется не совсем обычно. Это не
точный анализ ситуации, но он выявляет истину, которая, будучи
высказанной, становится очевидной: само различие между
метафорическим и буквальным содержанием предложения не может
быть достаточно четко обозначено без обращения к языковым
правилам (синтаксису), регламентирующим употребление входящих в
его состав слов во всей системе языка и таким образом
сохраняющим дескриптивные диспозиции, которые обычно реализуются
неметафорически.
Буквальное значение метафорического предложения не
следует смешивать с тем, что можно назвать его «интерпретацией».
147

Например, если человеку дали задание истолковать предложение
Весь мир— театр обычной прозой, он может дать такие
интерпретации, как "Реальная жизнь часто похожа на пьесу" или "В
жизни есть предназначенность, судьба каждого человека
предопределена" или даже "В поведении каждого человека много самого
элементарного притворства". Совершенно очевидно, что ни одна
из этих интерпретаций не имеет дескриптивного значения,
тождественного буквальному значению (в описанном выше смысле)
метафорического предложения, поскольку последнее не «понимается
в его буквальном значении», тогда как любая из интерпретаций
именно так и понимается. Скорее следует определить
«интерпретацию» как предложение, которое должно пониматься буквально
и которое дескриптивно значит то, что метафорическое
предложение выражает ассоциативно (suggests). Мы уже
показали, что ассоциативно предложение может выражать в
когнитивном плане гораздо больше, чем оно дескриптивно значит.
Метафорические предложения перенасыщены такими
ассоциациями. Функция интерпретации — дублировать ассоциативную силу
метафоры в других словах,— которые имеют тот же эффект не
вследствие их ассоциативных свойств, но как часть их
дескриптивного значения, реализуемого обычным способом.
Следует, однако, помнить, что ни одно предложение не может
дескриптивно значить в точности то, что другое выражает
ассоциативно. Это объясняется уже хотя бы тем, что определенность
дескриптивного значения предложения поддерживается действием
языковых правил, которые систематически уточняют его,
соотнося с дескриптивными диспозициями многих других слов языка,
тогда как ассоциации предложения, выходящие за пределы
регламентации, являются гораздо более расплывчатыми. Дать
точный перевод метафоры на неметафорический язык невозможно.
Можно только давать интерпретации, а они всегда будут
приблизительными. Обычно требуется дать не одну интерпретацию, а
целый ряд, где каждая с ненужной четкостью выразит небольшую
часть того, что по ассоциации выражает метафора своей
содержательной и неопределенной формой. То, что иногда выдается за
единственную интерпретацию метафоры, фактически является
лишь наиболее очевидной, которая часто заслоняет многие другие
периферические интерпретации. Так, из трех приведенных выше
интерпретаций предложения Весь мир — театр, вторая может
показаться единственно правильной, поскольку она наиболее ярко
выражена в шекспировском контексте, но третья, хотя она четко
не обозначена, также может оказаться уместной как
раскрывающая какую-то часть полного заряда метафоры 7.
Теперь давайте посмотрим, каким образом эти когнитивные
аспекты метафоры оказывают влияние на ее эмотивные аспекты.
148

Ясно, что сильное впечатление, которое производят некоторые
метафоры, фактически не является «самостоятельным», оно тесно
связано с дескриптивным значением метафоры (даже если оно не
понимается буквально) и также с возможными ее
интерпретациями. Как именно осуществляется это взаимодействие — вопрос
невероятно сложный, и опрометчиво было бы браться за достаточно
глубокий его анализ. Однако следующие наблюдения, возможно,
окажутся полезными. Для некоторых простых метафор, таких,
как разговорное Он свинья, эмоциональный эффект, по-видимому,
создается полной реализацией зависимого эмотивного значения,
хотя дескриптивное значение в этом контексте реализуется не
полностью. Таким образом на него распространяется
уничижительное значение, которое слово свинья приобретает только потому,
чго буквально соотносится со свиньями. Метафора,
следовательно, в какой-то мере используется для того, чтобы отделить эмо-
тивный эффект слова от свойственных ему дескриптивных
эффектов и, таким образом, пополнить число имеющихся в языке эмо-
тивных средств.
Но очевидно, что метафора достигает гораздо больших
результатов. Нередко случается, что слово, обладающее сравнительно
незначительным эмотивным эффектом при буквальном
употреблении, имеет гораздо больший эффект, будучи употреблено
метафорически. Весь мир — театр производит гораздо большее
впечатление, чем любой набор буквальных контекстов, в которых
употребляются те же слова. Несомненно, что частично это
определяется зависимым эмотивным значением возможных
интерпретаций и музыкальностью строки, но вряд ли можно считать, что этих
факторов достаточно для полного объяснения этого явления и
даже для того, чтобы дать о нем общее понятие. По-видимому,
сопутствующие обстоятельства, не позволяющие метафоре
реализовать буквальное значение обычным образом, этим самым
способствуют усилению формы, которую принимает при реализации
эмотивная диспозиция каждого слова. Центральная проблема
состоит в объяснении того, как необычная реализация одной
диспозиции оказывает влияние на реализацию другой. Теперь легко
можно подобрать приблизительные предметные аналогии. Спичка,
способная давать и огонь, и дым, даст больше, чем обычно, дыма
в тех случаях, когда определенные сопутствующие обстоятельства
заставляют ее давать меньше, чем обычно, огня Но, как мы
убедились, самое большее, на что способны подобные аналогии, это.
указать на существование более сложных явлений, но таких
аналогий недостаточно, чтобы показать сложные содержательные
возможности поэтических метафор; так что польза от них невелика.
Стоит отметить, что подлинное объяснение эмоциональных
эффектов метафоры, возможно, следует искать в малоизученной области
149

психологии, где, вероятно, удастся найти психофизическое
объяснение, однако любой чисто интроспективный анализ может не
столько показать modus operandi, сколько дать серию интересных,
но несистематизированных примеров.
И все же можно по крайней мере сделать следующий
положительный вывод. Эмотивное и дескриптивное значения, как по своему
происхождению, так и в практическом употреблении,
исключительно тесно взаимосвязаны. Это различимые аспекты
целостной ситуации, а не ее «части», которые можно изучать в
отдельности. В зависимости от поставленных теоретических целей
внимание может преимущественно сосредоточиваться на том либо на
другом. А на практике часто бывает необходимо, чтобы общая
ясность не была потеряна в море частностей, и приходится делать
вид, что их можно четко отделить друг от друга, хотя на самом
деле это не так. К такому компромиссу придется прибегать при
обсуждении этических вопросов. Но как только сам факт
компромисса перестает осознаваться, анализ метафоры должен
напомнить, как много при этом остается вне нашего поля зрения 8.
8.
Прежде чем закончить эти заметки о значении, может быть
стоит сделать предостережение против тенденции, слишком
распространенной у авторов популярных книг, сортировать значения
на овец и козлищ — занятие совершенно несовместимое с
объективностью и к тому же скрывающее необходимость более
подробной классификации.
В частности термин «эмотивный» нередко используется очень
недифференцированно, так что в конце концов становится своего
рода ярлыком на мусорной корзине, куда сваливаются
всевозможные аспекты языкового употребления, нежелательные в языке
науки или не имеющие к нему отношения. В разряд «эмотивных»
высказываний зачисляются не только те, которые имеют
диспозицию изменять чувства и отношения, но также и
гипостатические, антропоморфические, двусмысленные, неясные, вводящие в
заблуждение, бессвязные или каким-то образом запутанные
смыслы. Нужно отметить, что такое употребление термина в какой-то
мере естественно, а иногда и предоставляет некоторое удобство,
ибо языковая нелогичность часто сопровождается сильными эмо-
тивными эффектами. Однако такое употребление не совсем
удачно, когда оно, как это часто случается, приводит к
предположению, что любое выражение, если оно названо «эмотивным», тем
самым надежно заняло свое законное место и не требует
дальнейшего внимания.
Было бы целесообразно дополнить термины «эмотивный» и
«дескриптивный», подразделив значения по ряду других призна-
150

ков. Если значение понимается как диспозиция знака вызывать
психологические реакции, его можно подразделить на виды путем
классификации психологических реакций тем или иным способом,
в зависимости от ситуации. Так, когда слова имеют выраженную
устойчивую диспозицию вызывать образы, может быть уместна
говорить об образном значении (см. Aldrich 1943). Если
окажется, что какая-то форма образного значения всегда сопутствует
эмотивному или дескриптивному значению, это положения не
изменит, так как данное разграничение под сомнение поставлено не
будет. Иногда образное значение даже желательно в научных
контекстах, так как с его помощью можно дать наглядность
некоторым сложным понятиям. Это, например, достигается в
выражении Джеймса «поток сознания». Иногда же, когда образы могут
заслонить смысл или создать обманчивое впечатление простоты,
для сложных дескриптивных выражений целесообразнее подбирать
дескриптивные эквиваленты, относительно свободные от образного
значения.
Возьмем другой пример. Существуют выражения, которые
вследствие неумышленного гипостазирования, грамматической
непоследовательности и т. п. имеют устойчивую диспозицию
вызывать состояние, которое Джон Уисдом назвал «философским
недоумением» (см. Wisdom 1936—1937). В широком
психологическом смысле, принятом нами здесь, можно сказать, что эти
выражения имеют «значение». Однако можно не признавать, что они
имеют дескриптивное значение, на том основании, что
определяющие их языковые правила слишком неточны, или что состояние,
вызываемое ими, не является когнитивным; также можно
отрицать, что их значение целиком является эмотивным, потому
что состояние недоумения, которое они вызывают, настолько
отлично от того, что обычно называется «чувством или отношением»,
что лучше всего отнести его к какому-то другому классу.
Следовательно, может оказаться целесообразным выделить для этих слов
особый тип значения — его можно, например, назвать «несвязным
значением» (confused meaning).
По вопросу, где провести границу между дискриптивными и
несвязными значениями, неизбежно возникнут споры, так как само
по себе это разграничение ничуть не яснее, чем значение термина
«когнитивный». Но подобные споры так или иначе ведутся и,
пока согласие не достигнуто, представляется, что при обсуждении
этой проблемы термин «несвязный» лучше выражает необходимое
противопоставление, чем термин «эмотивный». Эмотивное
значение в той мере, в какой оно не сопровождается нарушением
логических связей, имеет такой широкий диапазон употребления в
литературе и в повседневной жизни, что ни один благоразумный
человек не сочтет его «языковым злом»; если временами оно
151

вызывает нежелательные осложнения, всегда есть общепринятые
приемы нейтрализации или уменьшения его эффекта, как,
например, употребление компенсирующей интонации или чередование
хвалебных и уничижительных слов. Однако несвязное значение
(если судить по тем случаям, которые несомненно попадают в эту
категорию) всегда является «языковым злом», и средства его
искоренения и контролирования очень сложны.
Высказывание, имеющее явно несвязное значение, может также
обладать эмотивным значением, причем последнее иногда бывает
следствием первого. В таком случае эмотивное значение
соотнесено с несвязным значением так же, как «зависимое» эмотивное
значение соотнесено с дескриптивным значением.
Теперь можно дать обобщающее определение понятий
«зависимый» и «самостоятельный», введенных ранее, отнеся первое к
любому типу значения, существование которого зависит от любого
другого типа значения. Так, можно будет вести речь об эмотивном
значении, зависимом от дескриптивного значения, как и выше, а
также и об эмотивном значении, зависимом от несвязного
значения. Можно, конечно, пойти дальше и выделить эмотивное
значение, зависимое от образного значения; вероятно, окажется
необходимым также ввести такой термин как «квазизависимое
эмотивное значение» для значения, зависящего от когнитивных
ассоциаций знака, то есть зависящее от когнитивной
диспозиции. Разумеется, следует иметь в виду, что никакой вид
зависимого эмотивного значения не идентичен тому виду значения, от
которого он зависит, так как имеет место различие в типе
соответствующих реакций. Нужно помнить также, что различие
между зависимым и самостоятельным эмотивным значением
основывается (в отличие от различия между положительным и
отрицательным эмотивным значением) не на характере чувств или
отношений, которые составляют реакцию, а скорее на условиях,
при которых возникает и продолжает существовать сама
диспозиция. Настоящая классификация не дает никаких строгих
предписаний, однако мы, безусловно, настаиваем на том, чтобы
понятие «эмотивный», определяемое либо по описанным выше, либо по
другим различительным признакам, использовалось как одно из
средств тщательного анализа, а не как прием, позволяющий
отмести недескриптивные аспекты языка.
9.
Целью настоящей главы было наметить психологическую (или
«прагматическую») интерпретацию значения таким образом, что
бы эмотивное значение было представлено как его частная раз
новидность. Рассматривая значение как диспозициональное свой-
162

ство знака, мы стремились доказать правомерность каузального
по существу подхода к значению. В частности мы пытались
объяснить, каким образом значение знака может оставаться
неизменным, даже если варьируется его психологическое воздействие,
и каким образом воздействие знака на чувства и отношения в
силу эмотивного значения может быть более мощным, чем любой
эффект его преходящих ассоциаций. Далее мы стремились
показать тесную взаимосвязь разных аспектов языка. [...]
Язык, используемый для описания языка, должен отражать
сложность всякого языка. Мы пытались показать это и тем
самым внести скромный вклад в преодоление бессодержательных
концепций традиционной теории.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 См. Broad 1923; 1926: 30—39; см. также Garn ар 1954. Предлагаемое
описание ближе к Броду, чем к Карнапу, так как анализ Брода легче поддается
упрощению.
2 Если стремиться к достаточно полному определению диспозиции, то, надо-
полагать, что такое определение должно быть дано «в действии». Всякие
термины, определяемые подобным образом, могут спровоцировать гипостазирование.
О «дефинициях в действии» см. Whitehead — Russell 1910: Introduction,,
eh. III. Очень ясно этот вопрос изложен Айером в книге Ауег 1936: III.
3 При анализе этических терминов настоящая работа не ставит задачу
окончательно устранить их расплывчатость, цель её — показать гибкость обыденнога
языка. Однако там, где это касается «изменения значений», где было бы удобно
иметь специальный термин, расплывчатость была бы устранена, если бы эта
было возможно.
4 Иногда полагают, что такие логические постоянные как или и не
приобретают значение исключительно в силу регламентирующих их употребление правил.
Но очевидно, что в действительности процесс овладения значением гораздо более
сложен. На ребенка, которому велят привести то или это, смотрят
неодобрительно, если он не приносит ни того, ни другого, но поощряют, если он приносит что-
то одно. Неодобрение и поощрение составляют часть внеязыковых обстоятельств,
которые помогают соотнести или с его значением; не так-то легко представить
себе, как при психологической интерпретации значения можно обойтись без них
или какого-то их эквивалента.
5 Однако определения не обязательно всегда относить к этой категории.
Когда они описывают, как люди действительно пользуются языком, или
предсказывают, как в дальнейшем он будет использоваться, они становятся
обычными случайными суждениями о языке. Только в том случае, когда они
употребляются в качестве упражнений с символами для того, чтобы уточнить мысль,
или являются обычной процедурой перехода от определяемого к определяющему,
они выступают как языковые правила. Заметим, что одно дело дать
психологическое описание того, как происходит уточнение значений, а другое — уточнить
их. Последнее, хотя и является предметом эмпирического (психологического)
исследования, само по себе не есть психологическое исследование — так же, как
и физические упражнения, которые могут быть предметом эмпирического
исследования, эмпирическим исследованием не являются.
6 Ср. с. 34 книги «Ethics and Language» *, где «расплывчатость» объясняется
в терминах отношения между знаком и его означаемым, то есть семантически.
* См. отсылочную сноску на с. 129.— Прим. перев.
153

Однако очевидно, что (поскольку знак и его означаемое всегда соотнесены
через дескриптивное значение, понимаемое в принятом здесь психологическом
смысле) существует прагматический аналог расплывчатости, а поскольку
дескриптивное значение зависит от языковых правил, должен быть и
«синтаксический» аналог расплывчатости.
7 См.. Empson 1931, где имеется богатый материал, иллюстрирующий этот
и другие аспекты поэтического языка.
8 Некоторые замечания специально о «спящих метафорах» даны на с. 143
книги «Ethics and Language». Содержательный анализ метафоры дан А. А.
Ричардсом в книгах Richards 1936; 1938. Поскольку настоящая трактовка
иногда расходится с трактовкой Ричардса, ее недостатки не следует приписывать
ему, однако автор многим ему обязан как в подходе к этому вопросу, так и во
многих других вопросах.
ЛИТЕРАТУРА
Aldrich 1943 — Aldrich V. Pictoral Meaning and Picture Thinking. — In:
«The Kenyon Review», summer, 1943
Ayer 1936 —Ayer A. J. Language, Truth and Logic. London*. 1936, ch. HI.
Broad 1923 —Broad C. D. Examination of McTaggart's Philosophy
Cambridge, 1923.
Broad 1926 — Broad C. D. The Philosophy of Francis Bacon. Cambridge,
1926.
Camap 1954 — Camap R. Testability and Meaning, New Haven, 1954.
Empson 1931—Empson W. Seven Types of Ambiguity. Harcourt, Brace,
1931.
Mencken 1919 — Mencken H. L. The American Language. New York,
1919, ch. V.
Richards 1936 — Richards I. A. The Philosophy of Rhetoric. Oxford,
1936, ch. 5, 6.
Richards 1938 — Richards I. A. Interpretation in Teaching. Harcourt,
Brace, 1938.
Sapir 1921 — Sapir E. Language. Harcourt Brace, 1921 (русский перевод:
Сепир Э. Язык. M., 1934).
Whitehead—Russell 1910 —Whitehead A. N., Russell B.
Principia Mathematica. 1910 (Introduction to the 1st ed., ch. III).
Wisdom 1936—1937 —Wisdom J. Philosophical Perplexity. — In:
«Proceedings of the Aristotelian Society», 1936—1937.
Wittgenstein 1922 — Wittgenstein L Tractatus Logico-Philosophi-
cus. Harcourt, Brace, 1922, 4.002 (русский перевод: Витгенштейн Л. Логико-
филосовский трактат. М., 1958, с. 44, § 4.002).

П. X. Ноуэлл-Смит
ЛОГИКА ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ
Складывается впечатление, что в изучении этики все пути
заводят в тупик. В старые времена философы пытались «установить
формулы добродетели и счастья», понять, что есть правильная
жизнь и каковы наши обязанности, а сейчас мы доказываем, что
все их попытки изначально были основаны на ошибке *. Теперь
вместо того, чтобы идти этой старой, часто трудной, но порой
увлекательной дорогой, нам предлагают двинуться к цели напрямик —
путем интуитивного познания. Однако новые наши гиды не только
не приводят нас к месту назначения, но, судя по всему, даже не
представляют, где оно находится. Нам нужна помощь в решении
практических задач, а они предлагают нам описание внеесте-
ственного мира **.
В чем же причина нашей неудачи? Мы все время
пользовались логической терминологией, находясь в плену у целого ряда
исходных посылок, полностью относящихся к области логики.
В этой и следующей главах я хочу показать, что природа и цель
практического рассуждения (practical discourse) совершенно
затемняются при попытке объяснить их с помощью логического
аппарата, не приспособленного для этой цели, и предложить взамен
новый логический аппарат, который может оказаться более
удачным. Первые две посылки, которые я подвергну анализу, связаны
с логикой отдельных слов, прежде всего прилагательных; в еле-
Р. Н. Nowell - Smith. The Logic of Adjectives; The Logic of Sentences
and Arguments. — Главы 5 и 6 из книги «Ethics», Oxford, 1957, p. 55—81.
* Речь идет о так называемой «натуралистической ошибке», состоящей в
отождествлении означаемого этических терминов — таких, как «хороший»,
«правильный»,— с естественными свойствами предметов и явлений.
«Натуралистическая ошибка» была подвергнута острой критике одним из основателей
лингвистической философии Дж. Муром, которому принадлежит и сам этот термин;
см. Мур Дж. Принципы этики. М., «Прогресс», 1984. — Прим. перев.
** Имеется в виду концепция Дж. Мура, определившею означаемое
оценочных предикатов через апелляцию к «внеестественным» (поп natural)
свойствам объектов. — Прим. перев.
155

дующей главе я остановлюсь на использовании предложений и
умозаключений в практике речевого общения.
(а) Первая посылка состоит в том, что прилагательные
являются названиями свойств (качеств, характеристик), и их
логическая роль заключается в обозначении, замещении, или указании
на некую данность. А в таком случае значение слова
устанавливается путем обследования понятия или предмета, которые этим
словом обозначаются. Мы уподобляемся человеку, который, чтобы
узнать значения названий животных, проходит по зоопарку,
рассматривает зверей и читает надпись у каждой клетки или вольеры.
(б) Вторая посылка, тесно связанная с первой, заключается в
том, что мы спрашиваем, что данное слово значит (means), вместо
того чтобы задать вопрос: «Что подразумевает (mean) под этим
словом говорящий?»
Задача логики — выявить соотношение тех слов, выражений,
предложений и умозаключений, которыми мы пользуемся, когда
употребляем язык с практической или теоретической целью (in
theoretical or practical discourse) *. И для этой цели логики
разработали специальный терминологический аппарат, куда
входят такие термины, как «предмет», «качество», «свойство»,
«отношение», «класс», «обозначать», «пропозиция», «предполагать»,
«противоречить», «аналитический», «синтетический» и т. д. Как и
другие теоретики, логик стремится дать классификацию
изучаемых объектов и выявить черты, объединяющие однотипные
объекты. Учебники логики обычно начинаются с положения о том, что
такие суждения, как "Все незабудки голубые", "Все люди
смертны", относятся к одному типу, который представлен
формулой "Все S суть Р". За такими суждениями закрепляется
специальное наименование: «всеобщие утвердительные суждения».
Сама процедура классификации слов, предложений и
умозаключений по типам и закрепление названия за каждым типом
предполагает, что логик владеет некоторым методом,
позволяющим определить, какие слова, к примеру, «замещают свойства»,
какие предложения выражают «пропозиции» и какие
последовательности предложений составляют «умозаключения». Однако
ничего определенного об этом методе логики, как правило, не
говорят. Чаще они просто исходят из того, что все прилагательные —
а это грамматическая классификация — играют одинаковую роль,
и закрепляют за этой ролью специальный термин «замещение
свойства».
Но понять, что означает это терминологическое выражение,
мы можем только на материале примеров, которыми логики его
* О различении теоретической и практической речи см. вступительную
статью (разд. 4). — Прим. перев.
166

иллюстрируют. А приводимые ими примеры лишь в редких
случаях имеют отношение к практическому употреблению языка, так
как внимание почти целиком сосредоточивается на логике
математики или логике естественных наук. Всевозможные науки
являются наилучшими примерами того, как человек мыслит о
вещах, примерами наиболее тщательного, ясного и
последовательного мышления. Именно они поэтому дают логику наилучшую
возможность изучения законов человеческого мышления
(Joseph 1936:3).
Если логик будет пользоваться своими специальными
терминами корректно, они помогут ему выявить логику математики
или естественных наук. Но из этого вовсе не следует, что его
терминологический аппарат пригоден для выявления
закономерностей в той сфере употребления языка, к которой приводимые им
примеры не имеют никакого отношения. Для принятия решения
сделать что-то либо для вынесения морального или эстетического
суждения зачастую требуется точное, ясное и последовательное
мышление; но есть ли основания полагать, что логику такого
мышления можно описать и проанализировать при помощи
терминологического аппарата, который не предназначен для этой цели?
Разве практическое мышление обязательно должно быть подобно
мышлению, характерному для математики или для естественных
наук?
2.
(а) Все ли прилагательные замещают свойства?
Предположим, кто-нибудь спросит нас, является ли добро (goodness)
свойством. Как можно ответить на такой вопрос? Good 'хороший' —
это, безусловно, прилагательное; и если утверждение, что добро
обозначает свойство, понимать как еще один способ выражения
того, что good является прилагательным, то тогда ясно, что
goodness — это свойство. Однако те, кто объявляет добро
свойством, явно вкладывают в это положение не столь тривиальное
содержание. Они утверждают, что в логическом плане употребление
слова good подчиняется тем же общим правилам, каким
подчиняется употребление других названий свойств. Но наше
представление о том, что значит «замещать свойство», основано только на
знании употребления слов типа синий, громкий, круглый, которые
обычно приводятся логиками в качестве примеров. Если мы
утверждаем, что хороший обозначает свойство, то тем самым мы
вынуждены признать истинность весьма спорного утверждения,
что и в логическом плане хороший не отличается от слов синий,
громкий или круглый.
Слово «свойство» является специальным логическим термином,
и на вопрос «Является ли добро свойством?» нельзя ответить
167

таким же образом, каким мы отвечаем на вопрос «Едят ли кошки
мышей?», то есть руководствуясь наблюдениями. Он ближе к
таким вопросам, как «Является ли гонг музыкальным
инструментом?», «Являются ли танцы физическим упражнением?»,
«Являются ли лимерики поэзией?», «Является ли медицина наукой?».
Для того чтобы ответить на последний вопрос, нужно сначала
рассмотреть примеры таких областей деятельности, в научном
статусе которых никто не сомневается: химию, физику, ботанику,
астрономию и т. п.— и каждую из них сравнить с медициной. Эти
науки во многих отношениях различны, но в то же время для них
характерны некоторые общие признаки, на основании которых мы
относим их к наукам. Поскольку медицина обладает признаками,
общими с указанными науками, но также и существенно
отличается от них, прямой ответ "да" или "нет" здесь невозможен.
Задача сводится к тому, чтобы установить, настолько ли
медицина близка к указанным наукам, что называя ее наукой, мы
проясняем, а не затемняем суть дела. А это будет зависеть от того, с
какими ассоциациями связано для спрашивающего слово наука.
Если я ему скажу, что медицина — наука, не поймет ли он это так,
что она руководствуется ньютоновскими законами, и тем самым
получит превратное представление о деятельности врача? Если же
я ему скажу, что медицина не наука, не оставлю ли я его в
убеждении, что медицина «ненаучна», а медики — это что-то вроде
шарлатанов или астрологов? Помочь избежать недоразумений, по-
видимому, может только более пространный ответ, выявляющий
как сходства, так и различия.
Точно так же можно ответить на вопрос "Является ли добро
свойством?", предварительно выяснив сходства и различия в
значении соответствующего прилагательного и тех прилагательных,
которые наиболее очевидным образом отвечают тому, что логик
понимает под свойством, а таковыми являются названия
эмпирических, описательных свойств. Элементы этого метода мы находим
у Мура. Он выявляет сходства и различия прилагательных
желтый и хороший. Они сходны, полагает он, в том, что являются
простыми и неопределимыми, но они также настолько различны, что
мы должны отнести их к двум разным классам: первое—к
естественным, а второе — к внеестественным свойствам.
В дальнейшем логиков перестало удовлетворять слишком
расплывчатое, отрицательное определение «внеестественный», и они
попытались выразить различие между свойством, обозначаемым
прилагательным хороший, и естественными свойствами, назвав
первое герундивным. Это был шаг в верном направлении, так как
выражение «герундивное свойство» уже как-то намечает
внутреннюю связь между словом good 'хороший' и явно герундивными
словами типа laudable 'похвальный', praiseworthy 'достойный
158

похвалы', admirable Достойный восхищения'. Но они так и не
подошли к вопросу «Есть ли смысл вообще считать "хороший"
свойством?». Если мы правильно понимаем теорию Мура, то
он намеревался показать различие в логическом статусе и
употреблении слов хороший и желтый. Но ведь как раз это различие
и зачеркивается, если добро называть свойством. Разве, называя
добро свойством, мы тем самым не заявляем, что логика слова
добро не отличается от логики других названий свойств? Для
описания замеченного им существенного различия между good и
другими прилагательными Мур пользовался исключительно неудачной
терминологией, которая именно это различие должным образом не
выявляла.
Но даже если добро и является свойством, дает ли это
основания считать, что логическая роль слова состоит в замещении,
или обозначении, этого свойства? «Действительно, если
„добро" [good] не означает что-то простое и неопределимое, то
возможны только две альтернативы: либо оно есть сложное целое, и
тогда различия во мнениях могут возникать только в том, что
касается его правильного анализа; либо этот термин вообще ничего
не означает, и в таком случае не существует такого предмета, как
этика» (Moore 1962: 15 [73]). Мур довольно много места
уделяет опровержению первого из этих двух подходов, справедливо
считая, что второй и не нуждается в опровержении. Но
доказательство того, что good обозначает нечто простое, у него
основывается на посылке, что если good вообще обладает значением, то
оно должно что-то обозначать.
Значение и называние. Все ли значимые слова и символы что-
либо обозначают? Диезы и бемоли в музыке ничего не
обозначают, как, впрочем, и все другие нотные знаки. Можно, конечно,
представить это так, что до-диез обозначает тот факт, что
исполнитель должен взять звук до-диез. Или, может быть, это
обозначает, что композитор имеет в виду до-диез? Но «обозначение того
факта, что исполнитель должен взять звук до-диез»,— это не что
иное, как «указание взять до-диез», выраженное весьма
неудобным окольным путем, а обозначаемые факты — это весьма
странные факты. Пойти на такие ухищрения может заставить только
нежелание расстаться с мыслью, что все значимое должно что-
то обозначать. По отношению к нотной записи эта мысль,
безусловно, неверна. Однако ноты не слова, и нужно посмотреть,
может быть, у этой мысли есть более весомые основания, когда речь
идет о словах.
Сказать, что слово имеет значение, не то же самое, что
сказать, что оно что-то обозначает, а сказать, что это за значение,
не то же самое, что сказать, что оно обозначает. Само слово
«значение» неопределенно и неоднозначно и зависит от контекста и
159

намерения говорящего больше, чем многие другие слова. Если
кто-то спрашивает, каково значение того или иного слова, он
обычно ожидает, что ему объяснят, как слово употребляется.
Соблазн же отождествить этот вопрос е вопросом, на что
указывает слово, вызван тем, что очень многие слова
употребляются с целью указать на что-либо, и, таким образом, вопрос о
том, как употребляется слово, и вопрос, на что оно указывает,
практически совпадают.
Когда слово является названием какого-то обычного
физического объекта, например стол, гора или собака, или обычного
эмпирического качества — желтый или круглый,— самый
доступный способ объяснить его употребление — это прямая
демонстрация объектов или объектов, обладающих соответствующими
качествами. Но хотя такая демонстрация и является способом, и
притом очень хорошим, объяснения значения слова, из этого не
следует, что то, что демонстрируется, и есть значение слова.
Типичным примером слова, задачей которого является
указание на что-либо (референция), является имя собственное, а
предметы, которым мы даем собственные имена,— это обычно люди,
животные, корабли и географические объекты. Все это
предметы в самом нефилософском понимании этого расплывчатого
слова — видимые, осязаемые пространственно-временные
объекты, с которыми мы можем сталкиваться неоднократно, каждый
раз опознавая в них одни и те же объекты. Кроме того, это
предметы, представляющие для нас интерес как индивидные объекты,
а не просто как случаи или экземпляры общего типа. Именами
могли бы обладать палки и камни, и обладали бы, если бы они
интересовали нас как индивидуальные объекты. У некоторых и в
самом деле есть имена, например Розеттский камень или камень
Руфус.
Приравнивание значения к называнию или обозначению—
это, в конечном счете, объяснение всех типов значения по
образцу тех особых случаев, когда правомерно сказать о слове, что оно
является названием чего-либо или обозначает что-либо, а это в
наибольшей степени характерно для собственных имен. О том,
что это далеко не лучший образец, свидетельствует тот факт, что
когда слово является собственным именем, мы не можем с
уверенностью говорить о его значении. Допустим, помогая
иностранцу перевести передовую статью, мы объясняем ему значения слов
правительство, государственный деятель, конституционный и т. п.,
и он тогда спрашивает: «А что значит слово Черчилль?» Я думаю,
мы бы ответили: «Оно, строго говоря, ничего не значит, это имя
человека». Если, произнося эту фразу, мы делаем ударение на
слове значит, а не на слове ничего, то мы этим не говорим, что
оно лишено значения, как лишена значения случайная клякса на
160

листе бумаги. У этого слова есть языковая функция, но эта
функция состоит в том, чтобы называть, а не значить, а слова,
которые значат, не есть названия своих значений.
(б) Значение и контекст. Разъяснение значения слова
сводится к объяснению того, как оно употребляется, и лишь в
исключительных случаях — тогда, когда слово является названием чего-
либо, будучи либо именем собственным, употребляющимся для
указания только на один предмет, либо «нарицательным», или
«общим», именем, способным при употреблении соотноситься с
любым из целого ряда предметов,— можно считать, что
объяснить употребление слова — это практически то же самое, что
сказать, на что указывает слово, или продемонстрировать этот
предмет. Представлять все слова как названия того, что они значат,
можно, только считая, что «значения» обладают теми же самыми
характеристиками, которыми должен обладать предмет для того,
чтобы удовлетворялись все условия ситуации называния (name —
thing situation). «Значения», таким образом, начинают
рассматриваться как опознаваемые индивиды, которые через какие-то
промежутки времени вновь встречаются нам, всегда отчетливо
различимые и тождественные сами себе, как мальчики в классе.
Именно потому, что философы в своих описаниях значений
бессознательно неходили из такой ситуации называния, они и
представляли понимание значения слова, относящегося к языку
морали, как процесс обследования (мысленным взором) называемого
им предмета или качества.
Ориентация на ситуацию называния как на модель значения
в дальнейшем повлекла за собой чрезвычайно важные следствия.
Философы стали задавать вопрос: «Что значит слово ... ?», как
будто оно должно значить одно и то же во всех контекстах. Но
всегда ли уместно такое допущение? Не лучше ли спросить: «Что
имел в виду говорящий, употребив данное слово в данной
ситуации?» Ясно, что, если бы нельзя было вообще оторвать слово от
контекста и определить его значение, нельзя было бы составлять
словари. Но такое допущение оправданно только для двух типов
слов.
(I) Оно оправданно, если слово является специальным
термином, так как терминологический язык сравнительно точен и все,
кто с ним знаком, пользуясь терминами, всегда вкладывают в
одно и то же слово одно и то же значение. Слово мотор значит
не одно и то же для школьника, для водителя и для инженера,
но такие выражения, как кинетическая энергия, астероид и
дифференциальное уравнение, для посвященных значат одно и то же,
а кроме них, никто ими не пользуется. Поэтому можно без
особого риска извлекать такие слова из контекста и говорить о том,
что они значат, а не о том, какое значение в них вкладывает
6 Зак. 352
161

определенное лицо в определенной ситуации. Как обычно, на
одном крае шкалы оказывается математика, ибо математики
подходят к определению значений строже, чем кто бы то ни было, а
на другом — поэзия и другие формы литературы, наиболее ярко
демонстрирующие невозможность понять, какое значение
вкладывает в слово писатель, если неясен контекст выраженной им
мысли.
(II) Когда речь идет о предметах повседневного обихода —
а как мы могли убедиться, философы толкуют всякое значение
по аналогии именно с такими случаями,— не наблюдается
серьезных расхождений в интерпретации значений слов; сомнения, если
они возникают, в основном касаются пограничных случаев. Но
когда слова не являются названиями повседневных объектов,
возникают трудности совсем другого рода. Ведь одно и то же слово
может в разных случаях употребляться не просто как название
слегка различающихся объектов, но употребляться в разных
целях и иногда совсем не в целях называния. Какие же
употребления следует в таком случае считать значением?
8.
Как только мы откажемся от мысли, что все прилагательные
«замещают свойства», мы тотчас увидим, что прилагательные
бывают нескольких видов, по-разному функционирующих в
логическом плане, и тогда возникает проблема классификации этих
видов и определения их соотношения друг с другом. Сказать, что
каждое прилагательное характеризуется своей логикой, было бы
другой, не менее пагубной крайностью, равносильной признанию
нашей неспособности к логическим обобщениям. Но в
действительности это не так. Слово голубой значит не то же, что
зеленый, но в их логическом поведении различия нет; и то и другое
может быть отнесено к классу «цветообозначений». Мы ставим
перед собой задачу исследовать употребление прилагательных в
практической речи, в первую очередь слов right 'правильный' и
good 'хороший, добродетельный'; при этом мы будем как можно
меньше обращаться к терминологии традиционной логики.
Действительно, логический аппарат, ведущий к заключению, что
практическая речь либо вообще не имеет значения, либо
описывает особый внеестественный мир, не может нас удовлетворить.
Поэтому вместо вопроса «Что значит слово ... ?» я буду
пользоваться двумя вопросами: «С какой целью употребляется
слово ... ?» и «При каких условиях правомерно употребление
данного слова с данной целью?» О том, почему важно разделять эти
вопросы, говорится на с. 80, 86, 156 этой монографии *, здесь же
* См. отсылочную сноску на с. 165.— Прим. перев.
162

я просто откажусь от привычного представления о том, что слова —
это ярлыки, закрепляемые за предметами, и буду рассматривать
их как орудия, посредством которых мы совершаем действия.
Говорить не всегда значит называть или сообщать, иногда это
значит совершать действие.
À-СЛОВА и G-СЛОВА
Изучение прилагательных, употребляющихся в обыденном
языке, обнаруживает, что в своем логическом поведении они
очень разнородны. Иногда на особенности логического поведения
указывает форма прилагательного, например, английские
прилагательные, оканчивающиеся на -ent, -ible, -ous и -ic, попадают в
различающиеся в логическом плане семейства, и иногда о
значении вновь образованного прилагательного мы в какой-то степени
можем судить по окончанию, так же как химик может сделать
какие-то выводы о неизвестном ему соединении из того, что его
название оканчивается на -ит, -ат или -ид. Однако окончание не
совсем надежный показатель логического поведения. Во-первых, в
английском языке слова, которые не пришли из греческого или
латинского, редко имеют окончания, однако и они распадаются на
логические семейства; и во-вторых, всем известно, что слова на
-ible, -able выполняют по меньшей мере две функции. Сказать,
что A man is eligible for parliament 'Человек может быть избран
в парламент', значит сказать, что это лицо может быть избрано
(по конституции), если нет обстоятельств — таких, как
психическое заболевание или титул пэра *,— которые по английской
конституции препятствовали бы его избранию; это не значит, что его
следует избрать или что он достоин избрания. С другой стороны,
по отношению к холостяку (an eligible bachelor) eligible значит
не 'тот, кто имеет право законно вступить в брак', а 'тот, за
которого стоит выйти замуж'.
Попытки классификации прилагательных неизбежно
оказываются ориентировочными и приблизительными, особенно в той
области, которой до сих пор не занимались люди,, интересующиеся
философскими, а не филологическими вопросами; и для начала я
выделю три основных типа. Рассмотрим, например, такие
предложения:
The view from the top was extensive
'С вершины открывался обширный вид'.
The view from the top was sublime
'С вершины открывался великолепный вид'.
* Согласно британской конституции лицо, владеющее титулом пэра, имеет
право быть членом палаты лордов, но не может быть избрано в палату
общин.— Прим. neрев.
6*
163

Прилагательное sublime 'великолепный' не входит в описание
вида, если только мы не станем настаивать, что все
прилагательные являются описательными (дескриптивными). Мы могли бы
дать исчерпывающее описание вида, перечислив все, что он
включает, и, если этот перечень будет содержать большое число
крупных объектов, из этого будет следовать, что вид обширный.
Вопрос, обширен или не обширен вид — это вопрос об эмпирическом
факте 1. Но великолепие вида не включается в него как часть, и
никакое описание вида не будет логически имплицировать
истинность или ложность утверждения, что «вид был великолепный».
Это как раз ясно вскрывается в доводах против
натуралистической ошибки. Некоторые философы утверждали, что добро есть
«консеквентное свойство», имея в виду, что это такое свойство,
каким предмет может обладать лишь в том случае, если он
обладает рядом других свойств. Но мы уже показали, что связь
между добром и свойствами, создающими добро, не является
логической связью; для того чтобы ее постичь, требуется особый акт
сознания (act of awareness). Отношение между великолепный и
теми чертами пейзажа, в силу которых его можно назвать
великолепным, принадлежит к той же категории.
Рассмотрим следующий диалог:
А: Когда я поднялся на вершину, я увидел простирающуюся
у моих ног долину и возвышающийся над ней Нанга Пар-
бат. Рядом со мной с высоты по меньшей мере 500 футов
в бурлящие воды Инда низвергался водопад.
В: Какое, наверное, это было великолепное (превосходное,
поразительное, чудесное и т. д.) зрелище.
Употребляя слово наверное, В показывает, что зрелище было
великолепное вследствие наличия того, что было
перечислено в описании А, и А был бы удивлен и задет, если бы В
сказал: Ну и что же тут такого? Связь между их репликами,
очевидно, не является логическим следованием, и все же мы чувствуем,
что комментарий В был естественным и уместным. Это
объясняется тем, что он выразил естественную, уместную эмоцию.
Большинство людей на это описание отреагировали бы так же, а не
сказали бы, что вид был убогий, жалкий или отталкивающий.
Я постараюсь отразить особенности этой ситуации, называя
слова того же семейства, что и великолепный, Aptness-words
(aptness — Способность, предрасположенность') или А-слова,
потому что это слова, которые свидетельствуют, что объект
обладает определенными свойствами, которые способны,
предрасположены вызывать определенное чувство или гамму чувств. Я
намеренно употребляю слово «свидетельствуют» в неопределенном
164

смысле и не говорю, например, что слово страшный можно о п -
ределить как 'вызывающий страх'. Аналогично по причинам,
которые будут отмечены ниже, мы не можем сказать, что
великолепный или страшный просто выражают эмоцию говорящего. А-
слова имеют свою логику, отличную как от логики
дескриптивных слов (D-слов), так и от восклицаний или сообщений
говорящего о своих переживаниях.
А теперь рассмотрим, как мы употребляем слово weed
'сорняк'. Обычный человек (не последователь учения Беркли),
обоснованно или необоснованно, неуклонно придерживается
реалистической точки зрения на D-слова — такие, как одуванчик или
желтый. Он полагает, что, даже если бы на свете не было
садовников, одуванчики существовали бы все равно и все равно были бы
желтыми. Но если бы не было садовников, то могли бы мы тогда
говорить о сорняках? Сказать, что одуванчик — сорняк, значит
выразить нечто существенно отличное от того, что одуванчик —
представитель семейства сложноцветных; и различие состоит не
только в том, что одуванчик — слово обыденного языка. Сказать,
что одуванчики — это сорняки, вовсе не значит отнести их к
классу. Ведь противопоставление сорняков цветам (в том
смысле слова цветы, в каком они противопоставляются сорнякам)
зависит от интересов садовников. Если бы садовников не было,
это противопоставление было бы бессмысленным; а если бы
интересы садовников изменились, если бы, например, люди стали
разводить одуванчики за красоту, за редкость или за лечебные
свойства, одуванчики перестали бы быть сорняками. Сорняк — это
грубо говоря, растение, которое мы хотели бы уничтожать, а не
выращивать. Если бы кто-нибудь сказал, что он любит
выращивать крестовник, мы бы решили, что он со странностями; но если
бы он сказал, что любит выращивать сорняки, это было бы
странно логически, и мы решили бы, что он любит выращивать
те растения, которые другие обычно хотят уничтожить. Таким
образом мы бы сняли логическую (а не просто садоводческую)
несообразность того, что он говорит, превратив слово сорняк в
описательное выражение.
Для садоводов-любителей и тех, кто садовничает для себя,
сорняк является А-словом. Но у наемного садовника логика
меняется. Он может совсем не иметь интереса к своей работе, или
же ему может нравиться, когда на газоне растут
одуванчики и подорожник. Для него сорняк, грубо говоря, любое растение,
которое следует уничтожать; таков его долг, нравится это ему
или нет, и теперь слово сорняк — герундивное слово (G-слово),
в общих чертах аналогичное словам похвальный, примечательный,
предосудительный и т. п.2
Логические отношения между А-словами, D-словами и Q-слова-
165

ми будут рассмотрены позже. Сейчас мы ограничимся упрощенным
и схематическим описанием, так как оно предназначено лишь
для того, чтобы пролить свет на вопрос, все ли
прилагательные «замещают свойства». Эти различия можно было бы
отразить в утверждении, что они замещают разные виды свойств:
свойства-способности, свойства-описания и свойства-герундивы.
Но что это нам дает? Красный, великолепный и похвальный —
это прилагательные, и все они подчиняются тем же
грамматическим правилам; но мы убедились, что утверждение, что все они
замещают свойства, выражает нечто большее. Речь идет о том,
что прилагательные занимают одно и то же место в одной и той
же заданной схеме категорий, включающих субстанции, свойства,
состояния, события, процессы и т. д., а это в свою очередь
свидетельствует о том, что их логическое поведение сходно. Но
сходным оно как раз и не является. В высказываниях о выращивании
сорняков и о скуке, навеянной великолепным видом, есть
логическая несообразность, которая отсутствует, если мы говорим о
выращивании одуванчиков или о скуке, которую навевает вид
собора св. Павла. Описывать эти различия так, что все
прилагательные замещают свойства, но свойства разного рода, значит все
представлять неверно. В таком случае для описания логических
различий используется метод, пригодный для описания
логических сходств.
Один из наиболее существенных тезисов Мура, очевидно,
построен на игнорировании различий между А-словами и D-слова-
ми. «Представим себе некий мир, изумительно прекрасный.
Представьте его себе настолько прекрасным, насколько это возможно,
и пусть в нем будет все, что мы больше всего любим на земле...
И затем представим себе самый безобразный мир, какой только
можно вообразить. Представим его просто набором всего самого
отвратительного для нас... Единственное, чего мы не имеем права
представлять,— это то, что в этих двух мирах когда-либо жил или
может жить человек, который мог наслаждаться красотой одного
мира и ненавидеть другой» (Moore 1962:83 [154]). По
мнению Мура, мы должны принять вывод, что было бы лучше, если
бы существовал прекрасный, а не безобразный мир, даже если бы
никто в них и не жил. Но выделенные мною курсивом слова не
являются чисто дескриптивными, и им невозможно приписать
какое-либо значение, если исключить присутствие человеческих
существ, их вкусов и интересов, хотя, по Муру, именно это и
должно иметь место. Если бы, к примеру, вместо того чтобы
употребить слово безобразный, мы бы уточнили на нейтральном языке
химии, какие вещества должен заключать в себе этот второй мир,
тогда уже не так легко было бы представить, каким образом
один из миров оказывается лучше другого, если ни тот, ни дру-
166

гой мир некому видеть и обонять. Представить себе что-то как
прекрасное или безобразное, восхитительное или отвратительное
значит уже «реагировать» на это что-то.
ЛОГИКА СУЖДЕНИЙ И ОБОСНОВАНИЙ
1.
Вторая пара традиционных посылок, которую я подвергну
рассмотрению, тесно связана с первой и относится к логике
предложений и умозаключений. Мы убедились, что в тех случаях, когда
мы имеем дело с названиями обыденных предметов и с
собственными именами, значение слова часто можно раскрыть, указав на
соответствующий объект. Для того чтобы понимать значение
таких слов, нет необходимости учитывать, какую роль они играют
в предложении и какую роль содержащие их предложения играют
в умозаключениях. Но для того, чтобы охарактеризовать, пусть
даже в общих чертах, поведение А-слов, нужно было
проиллюстрировать их поведение на материале предложений и даже
диалогов, в которых они могут употребляться; это становится еще
более необходимым для более подробного анализа их поведения.
Говорить об А-словах и G-словах, конечно, удобнее, чем
пользоваться многословными описаниями, но, как будет показано ниже,
было бы ближе к истине, если бы мы говорили об А-употребле-
ниях или Q-y потреблениях слов, или об их употреблении в А-
функции и G-функции. Это не учитывается в двух следующих
тезисах: (а) всегда возможно провести четкую границу между
вопросом о том, что значит слово (или какое оно обозначает
свойство), и о том, с какими предметами соотносится (applies) слово
(или какие предметы обладают данным свойством); (б)
суждения можно четко разделить на аналитические и синтетические.
Из этих двух положений исходит критика натуралистической
ошибки; из них же следует необходимость обращения к особым
интуитивным знаниям. Муру для опровержения
натуралистических теорий было очень важно показать, что они неспособны
ответить на вопрос, отождествляется ли добро с некоторым
свойством или же только предметы, обладающие некоторым
свойством, оцениваются как добро (см. с. 29 наст, книги*). А
поскольку он считает, что понятие добра является простым,
неразложимым, он приходит к выводу, что пропозиции со словом good
неизбежно являются синтетическими, поскольку не могут
содержать в себе «анализ» значения этого слова.
* См. отсылочную сноску на с. 155. — Прим. перев.
167

Нет необходимости подробно рассматривать историю различия
между «аналитическим» и «синтетическим», историю, которая
началась гораздо раньше, чем появились сами эти слова, во всяком
случае, она восходит к локковскому разграничению тривиальных
и информативных суждений; нет также необходимости подвергать
детальному анализу различия, которые логики с полным
основанием проводят между суждениями аналитическими,
тавтологическими, логически необходимыми, истинными по определению
и т. д. Достаточно будет сказать, что два понятия или суждения
считаются связанными «аналитически», если их связь может быть
установлена обращением к логическим правилам языка и не
требует обращения к внеязыковым фактам. Так, аналитически
истинным является суждение, что если человека называют дядей,
значит у него есть племянник или племянница; суждение "Фидо —
животное" аналитически следует из "Фидо — собака". А такие
предложения, как Джон Доу — дядя или Фидо стоит на задних
лапах, выражают, напротив, синтетические истины. Их нельзя
подтвердить или опровергнуть обращением к логическим
правилам, здесь требуется изучение соответствующих фактов.
Это резкое разграничение между тем, что слово значит, и тем,
по отношению к чему оно употребляется, следующим образом
связано с положениями, рассмотренными в предыдущей главе. Если
функция всех существительных и прилагательных состоит в
назывании, тогда они выполняют только одну функцию. Раскрыть
значение слова в любом случае значит сообщить, что этим словом
именуется. Если слово имеет сложное значение, суждения, в
которых перечисляются признаки, входящие в состав его значения,
будут аналитическими, а все остальные суждения, включающие
это слово, будут синтетическими.
Необходимость интуитивного познания возникает по двум
причинам. Какая-то часть наших моральных знаний, по-видимому,
имеет универсальный характер. Жестокость — это всегда зло,
милосердие — всегда добро. Иногда требуется внести уточнения,
если две правильные линии поведения вступают в конфликт или
если налицо два несовместимых атрибута, каждый из которых
расценивается как добро. Этого можно достигнуть таким,
например, образом: можно сказать, что жестокость всегда имеет
тенденцию быть злом или что существует первостепенный
долг не быть жестоким или быть милосердным. Но все это по-
прежнему всеобщие суждения. Известно, что аналитические или
логически необходимые суждения всегда признаются истинными;
однако если мы определим жестокость как определенный вид
поведения и не будем в определении пользоваться словом зло, то
суждение о том, что жестокость — зло, должно считаться
синтетическим. Известно также, что моральные суждения являются ин-
168

формативными, а не тривиальными, и их истинность невозможно
установить путем обращения к правилам языка. А если это так,
то как же мы знаем, что жестокость всегда имеет тенденцию быть
злом? Это явно не эмпирическое обобщение, которое мы могли бы
сделать, проанализировав ряд конкретных фактов. Очевидно, у
нас есть особая способность интуитивного постижения
необходимых синтетических связей.
Этот довод нам уже знаком. Есть, однако, и другая причина,
требующая обращения к интуитивному знанию, которую
замечают не так часто. Когда мы решаем что-то сделать, или советуем
кому-то это сделать, или даем моральную оценку, мы приводим
основания. «Мне следует платить за его образование, потому что
он мой сын», «Вам следует это сделать, потому что вы обещали»,
«Он плохой человек, потому что бьет свою жену». Типично интуи-
тивистское объяснение этой ситуации состоит в том, что
моральные свойства, о которых идет речь, обязанность или
предосудительность, являются консеквентными свойствами, которые в
нашем понимании необходимо (но синтетически) связаны с
естественными или дескриптивными свойствами, упоминаемыми в
наших доводах. Но обратимся к следующему диалогу:
А: На вашем месте я выбрал бы этот.
В: Почему?
А: Потому что он более комфортабелен.
Употребление выражений «выбрал бы», «комфортабельный»
не определяется* тем правилом, что, если нам известно, что одна
вещь более комфортабельна, чем другая, из этого логически
вытекает, что ее и следует выбрать. Напротив, нам часто следует
выбирать то, что менее комфортабельно. Связь между следует
выбрать и комфортабельный должна, судя по всему, быть
синтетической; то же справедливо и по отношению ко всем случаям связи
между выбором чего-либо и основанием для этого выбора.
Коль скоро это так, то очевидно, что в данной ситуации
возможны только два хода рассуждений: либо встать на позицию
полного морального скептицизма (для выбора одной вещи в
предпочтение другой вообще не может быть достаточных оснований,
поскольку обязанность сделать выбор никогда не следует из
каких бы то ни было суждений о характере той или иной вещи),
либо встать на путь постулирования разнообразных интуиции,
устанавливающих связь между выбором, советом или оценкой и
соответствующими основаниями. А разница между этими двумя
возможностями совсем не так велика, как кажется на первый
взгляд. Разве заявлять, что необходимая синтетическая связь
доступна только интуитивному постижению, не значит допускать»
что она вообще необъяснима?
169

Согласно интуитивистской теории, нам нужны:
(а) интуитивное знание того, что поступок имеет
характеристики, делающие его правильным;
(б) интуитивное знание того, что это правильно;
(в) интуитивное знание связи между (а) и (б);
(г) интуитивное знание степени должного;
(д) интуитивное знание того, что самая непреложная
обязанность — наш долг;
(е) интуитивное знание того, что нам следует выполнять свой
долг;
(ж) необъяснимый скачок от "Мне следует сделать X" к
руководящему нашей деятельностью решению сделать это.
Несомненно, некоторые из этих фаз можно представить как
аналитические, но все они аналитическими быть не могут, и
поэтому не удивительно, что люди обычно не в состоянии дать
полное обоснование тех или иных своих действий. И вместе с тем
нельзя не признать, что мы все же даем полное обоснование
своих поступков уже хотя бы потому, что выражение «дать
полное обоснование» (give good reasons) употребляется по отношению
к тому, что, как всем известно, мы действительно делаем; и если
из какого-то рассуждения создается впечатление, что это
невозможно, значит в этом рассуждении что-то не так.
Потребность в этих связующих звеньях возникает потому, что
мы искусственно разделяем связанные друг с другом моменты, а
кажущаяся потребность в этом разъединении диктуется
представлением о том, что следствия, вытекающие или не вытекающие из
данного суждения, во всех случаях остаются одними и теми же.
Философы-натуралисты неоднократно предлагали определение
понятия «добро», и, делая это, они не устанавливали правил его
употребления и не выражали намерения употреблять его
определенным образом, но стремились показать, как оно употребляется
в действительности. Чтобы опровергнуть подобные теории,
достаточно указать на один случай, когда добро, очевидно, не значит
'то, что доставляет удовольствие' или 'то, чего я желаю' и т. п.,
или указать на тот факт, что если человек говорит, что нечто
доставляет ему удовольствие, то правомерно задать ему вопрос,
является ли это добром, что было бы бессмысленно, если бы
добро и удовольствие значили одно и то же. Интуитивисты часто
приводят этот аргумент, потому что им важно показать, что добро
и удовольствие должны называть разные свойства.
Однако этот аргумент покоится на предпосылке, что добро
всегда значит одно и то же, а такая предпосылка возникает лишь
в том случае, если мы рассматриваем добро как имя. Это
означает только, что добро не всегда значит 'удовольствие', а не
то, что оно никогда не значит 'удовольствие'. Поскольку пер-
170

вая теория настаивала на том, что добро всегда значит
'удовольствие', такое опровержение является достаточно
убедительным. Но победа, которую оно приносит,— это пиррова победа.
Таким способом легко опровергнуть любую несложную теорию о
значении слова добро, но нельзя доказать несостоятельность
любой теории, допускающей, что добро в разных случаях может
иметь разные значения. Как в первой теории, так и в ее
опровержении допускается одна и та же логическая ошибка:
предполагается, что слово добро может анализироваться в отрыве от
контекста.
2.
Рассмотрим следующий диалог:
А: Что вы делаете? (What are you doing?)
В: Я курю хорошую сигарету. (I am having a nice smoke.)
А: Вам это доставляет удовольствие? (Are you enjoying it?)
Последний вопрос вызывает недоумение. Раз В сказал, что он
курит хорошую сигарету, повода для вопроса Вам это доставляет
удовольствие? как будто не остается. Это не значит, что такой
вопрос вообще неуместен. Может быть, А собирается сообщить В
не совсем приятную новость и просто поддерживает беседу,
потому что знает, что если на этом остановиться, то гораздо труднее
будет перейти к главному. Может быть, А хочет, чтобы В лучше
подумал над тем, что ответить. Но если нет каких-либо особых
причин, этот вопрос кажется излишним, потому что в данном
контексте слово хороший (nice) уже свидетельствует об
удовольствии говорящего.
И если мы предположим, что слово nice 'приятный, хороший'
всегда функционирует таким образом, то можно бы пойти
дальше и отнести слово nice к разряду субъективных слов, допустив,
что this is nice 'это приятно' более или менее эквивалентно
выражениям I like it 'Мне это нравится' или I enjoy it 'Мне это
доставляет удовольствие'. Но этого делать нельзя.- Ведь
существуют контексты, в которых nice имеет весьма отдаленное
отношение и даже совсем не имеет отношения к удовольствию,
испытываемому говорящим. Допустим, что кто-то, никогда до этого не
пробовавший устриц, спрашивает, вкусны ли они (if they are
nice). По-моему, рассудительный человек откажется ответить на
этот вопрос прямо. Он скажет: «Ну, мне они очень нравятся, но
многим они не нравятся, особенно в первый раз». Однако если
бы такой вопрос был задан о клубнике, большинство людей без
колебания ответило бы утвердительно. И причину этой
непоследовательности найти нетрудно. Известно, что клубника нравится
почти всем, и, следовательно, у нас есть достаточные основания
предвидеть, что спрашивающему она тоже понравится; однако
171

относительно устриц у нас таких оснований нет. Доказательство
того, что в таком контексте ответ They are nice 'Они вкусные'
является предсказанием, я приведу позже, когда речь пойдет об
А-предложениях. Сейчас я только хочу показать, что
предложение They are nice в разных контекстах имеет разную импликацию.
В первом контексте nice было употреблено, чтобы выразить
удовольствие говорящего, во втором — чтобы предсказать
удовольствие слушающего. Это различие затушевывается, если мы
предположим, что nice во всех контекстах значит одно и то же и из
суждения It is nice во всех случаях вытекают одни и те же
следствия.
Вместо понятия логической импликации или аналитической
связи между суждениями я буду пользоваться понятием
«контекстной импликации», а вместо понятия внутреннего противоречия —
понятием «логическая несообразность», и, поскольку в
дальнейшем эти термины будут широко употребляться, необходимо их
пояснить.
Я буду считать, что суждение р контекстно имплицирует
суждение q> если любой человек, знающий нормальные правила
употребления (conventions) языка, с полным основанием выведет q
из р в том контексте, в котором они употребле-
н ы. Логические импликации образуют подкласс контекстных
импликаций, ибо, если р логически имплицирует q, у нас есть
основания вывести q из р в любом возможном контексте. Легче всего
показать сущность контекстной импликации в тех случаях, когда
логическая импликация явно отсутствует.
Если Джонс говорит: «Идет дождь», то Смит имеет основание
сделать вывод, что Джонс считает, что идет дождь, хотя
утверждение «Джонс считает, что идет дождь» логически не следует из
«Идет дождь». С другой стороны, ясно, что утверждения «Идет
дождь» и «Джонс считает, что нет дождя» не противоречат друг
другу, и все же было бы логически несообразно, если бы Джонс
сказал: «Идет дождь, но я так не считаю» *.
Излагаемые ниже правила контекстной импликации не
являются жесткими. В отличие от правил логической импликации они
могут быть нарушены, и от этого высказывание не становится
внутренне противоречивым или абсурдным.
Правило 1. Когда говорящий употребляет предложение для
того, чтобы сделать утверждение, контекстно имплицируется, что
он полагает, что это утверждение истинно. Аналогичным образом,
когда он употребляет его с любой другой целью, с какой может
быть употреблено предложение, возникает контекстная имплика-
* Автор обсуждает так называемый парадокс Мура (об этом см. подробнее
во вступительной статье, разд. 4). — Прим. ред.
172

ция, что он его употребляет с одной из тех целей, для которых
оно приспособлено в нормальных условиях.
Фактически это правило часто не соблюдается. Ложь,
притворство, фантазия и ирония — это все случаи, когда мы, явно или
неявно, нарушаем его. Но это вторичные употребления, то есть
такие употребления, которые для предложения были бы
(логически) невозможными, если бы у него не было какого-то
первичного употребления. Для всевозможных вторичных употреблений
предложения практически нет логических ограничений; во многих
случаях человек достигает своей цели, преднамеренно употребляя
предложение необычным образом или даже употребляя его в
смысле, противоположном обычному, иронически. Разграничение
между первичными и вторичными употреблениями крайне важно,
поскольку во многих случаях философы строят свои
доказательства, ссылаясь на типичные случаи употребления слова «...». Но
их доводы никогда не будут логически правильными, если в
качестве примера используется вторичное употребление, пусть даже
общепринятое.
Правило 2. Делая высказывание, говорящий контекстно
имплицирует, что у него есть достаточные основания для
выражаемого им суждения. И это правило мы часто нарушаем, и есть
специальные приемы, с помощью которых мы это показываем.
Говорящий дает понять, что у него нет достаточных оснований для
высказывания; скрупулезные люди пользуются в этих случаях
такими вводными фразами, как Судя по первому впечатлению...,
Я не знаю наверное, но... и Я склонен думать, что.... Если же
такой предостерегающей фразы нет, то мы вправе ожидать, что
говорящий считает, что высказывание обоснованно, и люди, которые
не соблюдают этого правила, вскоре утрачивают наше
доверие. [...]
Правило 3. Предполагается, что говорящий сообщает нечто
для его собеседника интересное. Из трех правил это самое
важное; к сожалению, и нарушается оно чаще других. Скучные
собеседники встречаются гораздо чаще, чем лгуны или пустословы.
Это правило особенно очевидно при ответах на вопросы,
поскольку ответ должен быть действительно ответом. Не все
высказывания являются ответами на вопросы; говорящий может
сообщать информацию и по собственной инициативе. Тем не
менее, если издается учебник по тригонометрии, предполагается, что
автор убежден, что есть люди, которые хотят изучить
тригонометрию; если дается совет, имеется предпосылка, что этот совет
может быть полезен в разрешении стоящей перед слушающим
проблемы.
Это правило чрезвычайно важно для этики. Ведь
первостепенная задача теоретической этики — ликвидировать логический про-
173

вал между решениями, рекомендациями, предписаниями и
советами, с одной стороны, и высказываниями о фактах, лежащих в их
основе,— с другой. К интуитивному осознанию необходимых
синтетических связей пришлось прибегнуть именно для того, чтобы
заполнить этот провал. С помощью третьего правила контекстной
импликации у нас есть возможность показать, что этих логических
провалов нет, потому что предложение, выражающее обоснование,
с самого начала оказывается практическим предложением, а не
высказыванием о факте, из которого каким-то образом можно
вывести практическое предложение.
Это правило, следовательно, представляет собой нечто
большее, чем правило хорошего тона; скорее, пожалуй, оно
показывает, каким образом там, где это касается обыденного языка,
правила хорошего тона переходят в логические правила. Только
допустив, что это правило соблюдается, можно понять связи между
решениями, советами и оценками и теми доводами, которые
приводятся в их пользу.
Логическая несообразность (oddness). Я буду называть вопрос
логически несообразным, если оказывается, что в данном
контексте он неуместен, потому что ответ на него уже дан. Это не
значит, что вопрос обязательно лишен смысла, но он озадачивает
слушающего, и ему приходится давать какую-то необычную
интерпретацию. В примере с человеком, который приятно проводил
время за курением, было логически несообразно спрашивать, получал
ли он от этого удовольствие, потому что в этом
конкретном контексте его предыдущая реплика предполагала, что
это так.
Задача философа-этика — дать схему взаимоотношений
этических слов, предложений и умозаключений, и она состоит не в
том, чтобы показать, что одно предложение следует из другого
или противоречит ему, а в том, чтобы показать, что в
определенном контексте было бы логически несообразно утверждать одно
и отрицать другое или задавать тот или иной вопрос.
Рассмотрим следующие диалоги:
(I) А: Я возьму баранину.
В: Почему?
А: Потому что я предпочитаю баранину говядине.
В: Почему? (Не в смысле 'Почему вы предпочитаете
баранину говядине', а 'Почему то, что вы
предпочитаете баранину, является основанием для того, чтобы
выбрать ее?').
(II) А. (решая, за кого болеть): Я болею за Джонса.
В: Почему?
А: Потому что это лучший вратарь.
174

В: Почему? (Не в смысле 'В чем состоит его
превосходство как вратаря?', а 'Почему то, что он лучший
вратарь, является основанием для того, чтобы выбрать
его?').
(III) А: Я заплачу мяснику.
В: Почему?
А: Потому что я ему должен.
В: Почему? (Не в смысле 'Как вы оказались в долгу?',
а 'Почему наличие долга является основанием для
того, чтобы ему заплатить?').
В каждом из этих диалогов А начинает с того, что выражает
решение что-то сделать, и, когда его спрашивают «Почему?», он
приводит обоснование своего решения. Затем В пытается вставить
логический клин между решением и его обоснованием. И с точки
зрения формальной логики В прав. Ни в одном случае
обоснование, приводимое А, поскольку оно является высказыванием о
факте, не влечет за собой логически решения сделать то, что он
решает сделать. И тем не менее в каждом случае второй вопрос В
логически несообразен. Чего же он добивается? Какой еще
довод он может ожидать от А?
Следует заметить, что хотя в каждом случае и дается
обоснование, эти обоснования разного характера, и легко убедиться, что
они по-разному связаны с решениями. В первом случае
обоснованием является выражение субъективного предпочтения, во
втором — объективное верифицируемое утверждение о факте, в
третьем — указание на обязанность. В основном все, что будет
дальше говориться в моей книге *, касается того, как соотносятся
эти разнородные обоснования. Здесь же я попытаюсь показать
текстовые функции А-предложений. Поскольку механизм
употребления слов добро, правильный и следует, а также G-слов во
многих отношениях сходен с употреблением А-слов, это отступление
не уведет нас далеко в сторону от основного вопроса.
з.
РОЛЬ А-ПРЕДЛОЖЕНИЙ В ТЕКСТЕ
Типичными А-словами являются, среди прочих,
душераздирающий (hair-raising), разочаровывающий (disappointing),
отвратительный, целебный, смехотворный, смешной, забавный,
великолепный. В употреблении многих из этих слов может присутствовать
герундивный элемент, в особенности если с ними сочетаются
слова поистине или действительно. Так, если мы что-нибудь называем
«поистине отвратительным», мы подразумеваем не только, что
* См. отсылочную сноску на с. 156. — Прим. перев*
175

это обычно внушает людям отвращение, но и что от них следует
ожидать такой реакции. Человек, у которого не вызывает
отвращения нечто поистине отвратительное, не просто необычен, он в
чем-то ущербен, неполноценен. Здесь я пока не буду касаться
герундивного потенциала А-предложений.
Не следует ожидать, что все входящие в наш список слова
проявляют себя одинаково во всех отношениях. Между ними есть
логические различия, но я их объединил, потому что они
обнаруживают важное сходство. Каждое из них связано с особой
человеческой «реакцией»: человек пугается, веселится, исцеляется,
остается под впечатлением и т. п. Слово «реакция» следует понимать
широко, так что в его сферу попадает многое из того, что в
обычных условиях вовсе не называется «реакциями». Оно включает
позицию, которую люди могут занять по отношению к чему-либо,
эмоции, которые они могут испытать, а также то, что с ними может
произойти, и то, что они могут сделать. Я буду считать реакцию
«надлежащей» (appropriate), если эта реакция логически связана
с данным А-словом, например испуг — со словом страшный, но
при этом я не стану предполагать, что эта реакция обязательно
проявляется в данном конкретном случае.
Чтобы понять логику А-предложений, мы должны спросить не
«Что это значит (всегда)?», а «Что это употребление контекстно
имплицирует в данном случае?», «Какой вопрос был бы здесь
логически несообразным?».
Вот элементы контекстных импликаций в типичных случаях
употребления таких предложений, хотя не обязательно, чтобы во
всех ситуациях присутствовали все элементы. Удельный вес
каждого элемента в различных ситуациях будет различным.
(а) Субъективный элемент. Когда нет других указаний,
употребление А-предложения обычно имплицирует, что говорящий
выражает надлежащую реакцию. Странно было бы сказать, что
книга поучительная или занимательная, а затем добавить, что сам
говорящий ничего из нее не извлек или читал ее без всякого
интереса. Странно, но не невозможно. «Это была страшная
ситуация, но я не испугался»; «Может, это и смешно, но мне не
хочется смеяться»; «Может быть, это и целебное средство, но мне оно
не помогло». Во всех этих случаях субъективный элемент
преднамеренно снимается, и, поскольку эти высказывания не создают
внутреннего противоречия, мы не можем сказать, что, если
«X страшен», это значит или влечет за собой в качестве следствия
«X вызывает у меня испуг». Тем не менее, когда нет оговорки, мы
с полным правом можем сделать вывод, что у говорящего налицо
надлежащая реакция.
Реакция не всегда выражается в каком-то явном поступке, но
явное выражение ее обязательно, если этому нет
противопоказа176

ний. Если человек считает клубнику вкусной, но клубнику никогда
не ест, то это характеризует его поведение как логически
несообразное, если он не может привести контрдоводы, например что у
него аллергия к клубнике или есть ее ему запрещают
религиозные принципы. Если такие доводы не приведены, то употребление
им слова вкусный не соответствует правилам языка.
(б) Элемент предсказания. А-предложение иногда
употребляется с импликацией, что у слушающего будет наблюдаться
надлежащая реакция на предмет речи при наличии соответствующих
обстоятельств. Так, если я вам говорю, что в кинотеатре «Скала»
идет развлекательный фильм, и вам нужно решить, стоит идти
ли нет, я предсказываю, что фильм вас развлечет. К кому
относится это предсказание, становится ясным из контекста. В данном
конкретном случае было бы неуместно предсказывать не вашу
реакцию, а чью-либо еще, и я бы нарушил правило 3, употребив
слово развлекательный в значении 'способный развлечь всех или
большинство людей' или 'способный развлечь меня'.
Гору, о которой на собрании опытных альпинистов говорят, что
она доступна, было бы несправедливо назвать доступной на
собрании начинающих альпинистов. Это утверждение подразумевает,
что успешное восхождение на эту гору зависит от возможностей
людей, собирающихся его предпринять.
(в) Обобщающий элемент. Благоразумные люди делают
предсказания (или предположения о том, что имело место) только на
основании конкретных данных, и, таким образом, человек, который
употребляет А-нредложение для того, чтобы высказать
предсказание, контекстно имплицирует (в соответствии с правилом 2), что у
него есть достаточные, по его мнению, основания для
предсказания. Если же это не так, то он либо лжет, либо неправильно
пользуется языком. А какое же может быть основание для
предсказания, что X вас испугает, если не тот факт, что люди вашего типа
обычно в этом случае пугаются. Если бы можно было доказать, что
при виде быков люди не пугаются, то пришлось бы вообще
отменить тезис о том, что быки страшны. Свойство быть страшными —
это не объективное свойство быков, которое было бы им присуще,
даже если бы они никого никогда не пугали.
(г) Элемент каузации. Предметы не бывают просто
страшными, или развлекательными, или комфортабельными; животные
страшны, если они обладают силой, свирепостью и
агрессивностью; пьесы развлекательны, если в них много реплик и ситуаций
определенного характера, а автомобили комфортабельны, если
снабжены хорошими амортизаторам, обогревателями,
просторными салонами. Если говорят о наличии у некоторого предмета
А-характеристики, то этим не сообщают, какими именно каузальными
свойствами, позволяющими определить его таким образом, этот
177

предмет обладает, но контекстно имплицируют, что такие свойства
у него есть. И если А-слово имеет достаточно узкую сферу
действия, часто можно сделать вывод о том, какие это свойства, хотя
говорящий их и не называет.
4.
ВНУТРЕНЯЯ СЛОЖНОСТЬ А-ПРЕДЛОЖЕНИЙ
Как понимать, что в употреблении А-предложения
«присутствуют» указанные выше четыре элемента? Поскольку ни один из них
полностью не исчерпывает значения А-предложения и поскольку
логически они друг друга не имплицируют, возникает соблазн
сказать, что А-слова обозначают особые каузальные свойства
быков, шуток, гор, автомобилей и т. д., в силу которых они вызывают
у людей надлежащие реакции. И это тем более соблазнительно,
что А-предложения действительно используются в качестве
объяснения: «Я смеялся, потому что это было смешно», «Конечно, я
испугался, и вы бы испугались на моем месте, это было очень
страшно». Но хотя А-предложения и употребляются как
объяснения, логика их употребления не зависит от обозначаемых ими
особых свойств, более того, эти свойства только мешают понять
особенности их употребления.
Ясно, что отношение между элементом предсказания и
элементом обобщения является индуктивным, и его можно было бы
выразить, вообще не прибегая к А-предложению.
(1) Большинство людей, относящихся к типу X, были испуганы Y.
(3) Так как вы принадлежите к типу X, вы испугаетесь при
встрече с Y.
Правомерность этого умозаключения может вызвать сомнения
(обоснованные или необоснованные), что является уделом всех
индуктивных умозаключений. В мою задачу не входит
рассмотрение логического разрыва между посылкой и выводом, если
таковой действительно имеет место, я только хочу показать, что его
можно преодолеть, введя в рассуждение А-предложение:
(2) Y-и страшны для людей типа X.
Введение такого предложения имеет или слишком серьезные, или
слишком незначительные последствия, (а) Если считать, что оно
логически следует из (1) и логически имплицировано в (3), то оно
превращает индуктивное умозаключение в дедуктивное. Однако
совершенно очевидно, что ваш испуг не следует логически из того,
что в прошлом его испытывали другие.
(б) Если считать индуктивным как переход от (1) к (2), так
и переход от (2) к (3), мы оказываемся в наихудшем положении.
Нам теперь приходится делать два индуктивных скачка, причем
один из них такого рода, что его невозможно обосновать. Дока-
178

зать, что Y-и страшны, нельзя иначе как через тот факт, что люди
пугались при встрече с ними; следовательно, связь того факта, что
Y-и страшны, с тем фактом, что люди пугались при встрече с
ними, не может быть основана на том, что между ними наблюдается
постоянная соотнесенность; а соотнесенностью такого рода и
определяется суть индуктивного перехода.
(в) Можно было бы сказать, что переход от (1) к (2)
является квазианалитическим, и, безусловно, так оно и есть. Но от этого
наше положение ничуть не улучшается. Ибо в соответствии с этой
интерпретацией мы полагаем, что Y-и страшны на основании тех
же данных, которые дают нам право полагать, что люди при
встрече с ними пугались. И если допустить возможность перехода от
(2) к (3), мы также должны допустить возможность перехода
непосредственно от (1) к (3), и, таким образом, введение (2) будет
излишним.
Соблазн рассматривать все А-слова как названия особых
свойств порожден не только общей тенденцией усматривать во
всех существительных и прилагательных имена. Он порожден еще
и тем обстоятельством, что, хотя такие слова очевидным обргзом
что-то значат, любая попытка однозначно установить это
значение обречена на неудачу. Человек, который говорит, что быки
страшные, не просто имеет в виду, что они его пугают. Мы
думаем, что «быть страшным» — это объективное свойство быков,
потому что «Быки страшные» утверждает факт, который можно
верифицировать так же, как верифицируются утверждения о
наличии объективных свойств. Оно истинно или ложно вне зависимости
от реакций говорящего, и именно поэтому мы употребляем
безличную форму выражения. Более того, если меня спрашивают,
почему я так испугался, я мог бы ответить: «Потому что это было
страшно», и мы бы этим удовлетворились, уверенные, что факт
нашел объяснение. А какой же еще довод может быть лучше?
Но это весьма необычное объяснение. Оно отличается от
объяснения «Бык меня напугал, потому что был сильный, свирепый
и агрессивный», поскольку это объяснение действительно
вскрывает причины моего испуга, а первое их не вскрывает. Меня
развлекает не развлекательность пьесы, а содержащиеся в ней шутки
и ситуации.
Значит, А-предложение ничего не объясняет? Значит, подобно
предложению «Опиум усыпляет, потому что обладает
снотворным действием», оно просто более тяжеловесно повторяет то, что
требует объяснения? На самом деле это не совсем так, хотя,
действительно, А-предложение дает объяснение лишь на очень
низком уровне. Задача объяснения — сделать непонятное понятным, и
первый шаг в любом объяснении состоит в том, чтобы показать, что
объясняемое явление вовсе не непонятно, а вполне закономерно
179

(Toulmïn 1958; 87). Поэтому «Они были (Я был) тогда
испуганы» в какой-то степени объясняется фразой «потому что
положение было страшное», так как последняя подразумевает, что
большинство людей в этом положении испытали бы страх. Их
(мой) испуг был вполне естественным.
Но А-предложения идут дальше объяснения на этом низком
уровне. Они имплицируют наличие каузальных свойств, не
называя самих этих свойств. Джонс нравится людям не потому, что он
симпатичный, а потому, что он добр, великодушен и имеет ровный
характер, и человек, говорящий, что Джонс симпатичен,
имплицирует, что Джонс обладает рядом качеств, за которые людей
обычно любят, но не уточняет, какими именно. Точно так же люди
могут подняться на гору не потому, что она доступна, а потому, что
ее поверхность позволяет альпинисту находить опору. А-слова
имплицируют наличие некоторых неконкретизированных
каузальных свойств, благодаря которым предмет вызывает именно такую
«реакцию», но не называют этих свойств.
Они не называют также и «консеквентных свойств».
Например, «быть сильным» является консеквентным свойством тигров,
потому что тигры не были бы сильными, если бы у них не было
таких сильных мускулов. Но несмотря на то, что тигры не были
бы страшны, если бы не были сильными, «быть страшным» не
является консеквентным свойством тигров, потому что «быть
сильным» связано с «иметь мускулы определенного рода» иначе, чем
с «быть страшным». Первые два являются эмпирическими
свойствами, между которыми существует наблюдаемая соотнесенность.
Между тем последнее не является свойством, поддающимся
наблюдению. Человек, называющий тигров страшными, контекстно
имплицирует, что они обладают определенными свойствами,
которые пугают людей. Но он это не утверждает, не говоря уже о том,
что он не уточняет, что это за свойства.
Теперь ясно, почему вопрос «С какой целью употребляется
слово ...?» важно отличать от вопроса «При каких условиях слово ...
можно правомерно использовать с этой целью?». А-слова
употребляются для объяснения и предсказания, но не для того, чтобы
уточнить основания для объяснения или предсказания. Их
употребление в этой функции оправдано, если только у говорящего
есть определенные основания, которые не констатируются явно, а
имплицируются контекстно. Эти слова употребляются также для
выражения реакций, и именно поэтому возникает соблазн
приравнять предложения «Х-ы приятны» к предложению «Х-ы мне
нравятся». Но даже помимо того, что предложения «Х-ы приятны»
употребляется с другими целями, его использование для
выражения реакции отличается от употребления «Х-ы мне нравятся».
180

Употребление безличного способа выражения вводило бы в
заблуждение, и, следовательно, было бы неправомерно, если бы
говорящий знал, что у него нестандартные вкусы и что это
обстоятельство существенно. Различие между личным и безличным
способами выражения кроется только в контекстном фоне
(contextual background).
Отношение между А-словами и названиями каузальных
свойств затемняется оттого, что иногда в языке нет специального
названия для свойства, вызывающего определенную реакцию, и
нам приходится употреблять в этой функции А-слово. Например,
у нас нет достаточного нейтрального лексикона для описания
различных вкусов и запахов, которые действительно вызывают у
людей тошноту, отвращение, неприятные ощущения. Поэтому мы
описываем такие запахи как «тошнотворные», «неприятные» или
«отвратительные», даже когда мы не наделяем их А-функцией.
Если же мы специально хотим исключить А-функцию, мы
прибегаем к описательным объяснениям, указывающим на те вещества,
которым присущ данный вкус или запах: несет карболкой, пахнет
сероводородом, имеет сильный привкус парафина, пахнет
грушевой эссенцией. С другой стороны, поскольку эти запахи
действительно вызывают у людей неприятные ощущения, эти нейтральные
выражения могут употребляться с А- или G-функцией: «Пиво в
баре „Розовый слон" имеет вкус парафина» — предложение,
которое можно употребить не для «констатации факта», а для того,
чтобы сделать предупреждение, нам не требуется добавлять, что
вкус этот неприятный. В то же время нейтральные выражения
употребляются чисто нейтрально в речи химиков, врачей и
юристов.
Это свидетельствует о том, что, говоря об А-словах и
G-словах, можно создать неверное представление о языке. Такие
классы слов не существуют, существуют различные цели, с которыми
могут употребляться слова, а в специальном контексте
практически любое слово может быть употреблено с практически любой
целью. Это важная особенность обыденного языка, отличающая
его от языка специального. Но поскольку существуют слова,
которые почти всегда употребляются с ограниченным набором
функций, можно говорить об особых классах слов, за исключением тех
случаев, где требуется более тщательное уточнение контекста.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Обширный не является в строгом смысле описательным словом, поскольку
сказать, что вид обширный, еще не значит описать его. Но оно принадлежит
языку описания, и это делает данный пример вполне удовлетворительным, так
как логика описательного языка сама по себе меня не интересует.
181

2 Еще несколько примеров: платье может быть красным, удобным и
неприличным. Человек может быть голубоглазым, интересным и достойным
восхищения.
ЛИТЕРАТУРА
Joseph 1936 — Joseph H. W. B. Introduction to logic. London, 1936.
Moore 1962 —Moore G. E. Principia ethica. Cambridge, 1962 (русский
перевод: Мур Дж. Принципы этики. М., «Прогресс», 1984).
Toulmin 1958 — Toulmin S. Е. An examination of the place of reason
in ethics. London— New York, 1958.

P. M. Хэар
ДЕСКРИПЦИЯ И ОЦЕНКА
1. Некоторые объекты могут получить двоякую
характеристику: дескриптивную (descriptive) и оценочную (evaluative). И это
различие чрезвычайно важно. Примерами первой могут послужить
предложения типа: Эта клубника сладкая; Эта клубника
крупная, красная и сочная; Примерами второй — Это хорошая
клубника; Эта клубника именно такая, какой и должна быть клубника.
Высказывания первого типа часто служат основанием для
высказываний второго типа, но ни первые сами по себе не влекут
вторых, и наоборот. И все же между ними должна существовать
тесная логическая связь, характер которой мы пока не знаем.
Вопрос может быть поставлен следующим образом: допустим,
нам известны все дескриптивные свойства, которыми обладает
клубника (мы знаем истинностное значение каждого
дескриптивного предложения, описывающего клубнику); нам известно также
значение слова хороший; что же еще нам нужно знать для того,
чтобы назвать данную клубнику хорошей? Ответ на этот вопрос
очевиден. Мы должны знать, по каким качественным критериям
клубника может быть признана хорошей, то есть наличие каких
черт и свойств делают клубнику хорошей или, другими словами,
каков стандарт хорошей клубники. Для этого нам должна быть
представлена главная посылка. Мы уже убедились, что можно
знать значение выражения хорошая клубника без знания всего, о
чем мы сейчас говорили. И хотя вопрос "Что значит назвать
клубнику хорошей?", безусловно, имеет смысл, мы не сможем на
него ответить, если мы не знаем ответа на вопросы, поставленные
выше. Перед нами стоит задача разграничить и описать эти два
способа, которыми можно судить о том, что значит назвать объект
хорошим представителем своего класса. Это поможет нам яснее
увидеть сходство и различие между словом хороший, с одной
стороны, и такими словами, как красный и сладкий, — с другой.
R. М. Hare. Description and evaluation. Глава 7 из книги: R. M. Hare. The
Language of Morals. Oxford University Press, London — Oxford — New York,
1972, p. 111—126.
183

Поскольку мы уже касались * различий между этими словами,
то теперь укажем на некоторые черты сходства. Рассмотрим для
этого два предложения: M—красный автомобиль и M —
хороший автомобиль. Надо заметить, что, согласно определению,
данному в предыдущей главе **, слово автомобиль в отличие от
слова клубника, является функциональным. Соответствующая статья
в «Shorter Oxford English Dictionary» говорит, о том, что
автомобиль — это транспорт, а транспорт есть средство для
перевозки. Если автомобиль непригоден для этой цели, то мы
непосредственно из определения можем сделать вывод, что его нельзя
назвать хорошим. Однако знание этого столь ничтожно по
сравнению с тем, что требуется для знания полного набора признаков
хорошего автомобиля, что в дальнейшем я намереваюсь
пренебречь этим усложняющим дело фактором. Я буду считать, что
слово автомобиль нельзя определить функционально и что мы можем
узнать (насколько это возможно) его значение просто при
зрительном восприятии соответствующих объектов. Конечно, не
всегда легко определить, является ли слово функциональным; это
зависит, подобно другим вопросам значения, от особенностей
употребления слова каждым конкретным говорящим.
Первая черта сходства между высказываниями M — красный
автомобиль и M — хороший автомобиль состоит в том, что оба
предложения могут быть использованы и в действительности
часто используются для передачи информации чисто фактического,
или дескриптивного, характера. Если я адресую фразу M —
хороший автомобиль человеку, который не видел и ничего не знает о
М, но которому, однако, известно, какие автомобили обычно
считаются хорошими (каков принятый стандарт хороших
автомобилей), то несомненно, что этот человек получит из моей реплики
информацию о некоторых свойствах М. Если впоследствии
обнаружится, что автомобиль не может развить скорость больше
30 миль в час, потребляет много горючего или местами проржавел,
то он упрекнет меня в том, что я сообщил ему неверную
информацию. Основания для упреков будут такими же, как если бы я
сказал, что автомобиль красный, а потом обнаружилось, что он
черный. Я бы заставил собеседника думать, что автомобиль имеет
определенные свойства, в то время как он имел бы совершенно
другие свойства.
* Здесь и далее автор ссылается на другие главы своей монографии (см.
отсылочную сноску на с. 183).— Прим. перев.
** Это определение гласит: «Слово является функциональным, если для
лучшего объяснения его значения мы должны указать, для чего предназначен
именуемый им предмет или что можно сделать с помощью этого предмета»
(р. 100). — Прим. перев.
184

Вторая черта сходства между двумя предложениями
заключается в следующем: иногда мы используем их не для передачи
информации, а для того, чтобы научить слушающего правильно
использовать слова хороший или красный в целях последующей
передачи или получения информации. Предположим, что
слушающий абсолютно не разбирается в автомашинах (подобно тому как
сейчас большинство из нас совершенно не разбирается в
лошадях) и знает о них не больше, чем нужно для того, чтобы
отличить автомобиль от двухколесного экипажа. В этом случае моя
фраза M — хороший автомобиль не даст ему каких-либо
дополнительных сведений о М, кроме информации о том, что M—
автомобиль. Но если у него впоследствии будет возможность хорошо
изучить М, то он обнаружит, что M обладает некоторыми
качествами и свойствами, благодаря которым люди (я по крайней мере)
называют этот автомобиль хорошим. Возможно, что сначала он
узнает не очень много. Но если я буду делать суждения подобного
рода о большом количестве автомашин, называя некоторые из них
хорошими, а некоторые плохими, а мой собеседник будет иметь
возможность осмотреть все или большинство из тех, о которых
я говорю, тогда он при условии, что я следую определенному
стандарту, называя машину хорошей или плохой, постепенно
узнает довольно много. Если он будет внимательным, то со
временем приобретет познания, достаточные для того, чтобы
правильно интерпретировать мое высказывание о том, что автомобиль
хороший, например, услышав такое высказывание, он будет
рассчитывать, что машина быстроходная, устойчивая и т. д.
Если бы мы сейчас рассматривали не слово хороший, а слово
красный, можно было бы назвать описанный выше процесс
«экспликацией значения слова» и сказать, что я делал то, что в
действительности было экспликацией значения выражения хороший
автомобиль. Однако мы должны подходить здесь с большой
осторожностью к использованию термина «значение», несмотря на
сходство определения понятийного содержания слов хороший и
красный. Я могу объяснить слушающему значение слова
красныйу указывая на различные автомобили и говоря при этом: Это
красный автомобиль, Это не красный автомобиль. Если
слушающий будет достаточно внимателен, он скоро сумеет использовать
слово красный для сообщения или получения соответствующей
информации, по крайней мере об автомашинах. Таким образом,
указанная процедура приложима как к слову хороший, так и к
слову красный. По отношению к слову красный мы можем назвать
ее «экспликацией значения», по отношению же к слову хороший
мы можем назвать ее так только с известной натяжкой; здесь
лучше говорить об «экспликации, или о передаче, или об установ-
185

лении стандартных признаков хороших автомобилей».
Стандартные признаки хорошего объекта, подобно значению
слова красный, обычно являются общепринятыми. После того как
я объяснил собеседнику значение выражения красный
автомобиль, он может рассчитывать (если, конечно, я не слыву за
эксцентричную личность), что и другие люди будут использовать это
выражение сходным образом. Со словами, обозначающими
объекты, по отношению к которым существует общепринятый стандарт
качества (как, например, автомобили), дело обстоит аналогичным
образом. Собеседник, узнав от меня, каковы стандартные
признаки хороших автомобилей, рассчитывает, что выражение хороший
автомобиль дает ему возможность передавать и получать от
других людей соответствующую информацию без всяких
недоразумений.
Третья черта сходства между выражениями хороший
автомобиль и красный автомобиль заключается в том, что слова
хороший и красный одинаковы по степени точности или
расплывчатости информации, которую они передают или могут передавать.
Выражение красный автомобиль обычно используется очень
широко. Любая машина, цвет которой лежит в промежутке между
пурпурным и оранжевым, может без нарушения правильности
языка быть названа красной. Набор признаков для выделения
класса хороших автомобилей тоже не является строго
фиксированным. Наличие некоторых характеристик (например,
невозможность развить скорость свыше 30 миль в час) будет достаточным
основанием для того, чтобы не считать автомобиль хорошим;
однако нет точного набора общепринятых признаков, руководствуясь
которым можно было бы утверждать: «Если автомобиль
удовлетворяет этим условиям, то он хороший, если же не удовлетворяет,
то плохой». Однако при желании в обоих случаях можно достичь
абсолютной точности. Так, можно было бы договориться не
называть автомобиль красным, если его цвет не обладает
определенной степенью чистоты и насыщенности; сходным образом мы
могли бы принять четкий стандарт для выделения хороших
автомобилей. Так, машину нельзя было бы назвать хорошей, если она не
может пройти определенное расстояние в течение определенного
времени без поломок, не обладает достаточным удобством и т. д.
Такого рода процедура выделения стандартных признаков была
проведена министерством сельского хозяйства для яблок
категории «супер» (см. Urmson 1950 : 152).
Важно отметить, что строгость или, напротив, широта
критериев абсолютно ничего не дает в тех случаях, когда нужно
отграничить слова типа хороший от слов типа красный. Слова обоих
классов могут быть как дескриптивно неопределенными, так и де-
186

скриптивно точными в зависимости от жесткости критериев,
которые либо установились сами собой, либо были установлены в
результате договоренности. Неверно, что оценочные слова
отличаются от дескриптивных тем, что первые дескриптивно более
неопределенны, чем вторые. В обоих классах слов встречаются как
дескриптивно неопределенные, так и дескриптивно точные слова.
Слова типа красный могут быть дескриптивно весьма
неопределенными, не приобретая при этом ни малейшего оттенка
оценочности, а выражения типа очищенная сточная вода могут быть
зависимы от очень жестких критериев, не переставая при этом быть
оценочными.
Если принять во внимание отмеченное сходство между
словами хороший и красный, то легко прийти к выводу, что между ними
как будто не существует различий, что определить признаки
хороших машин — это то же самое, что определить значение (во
всех смыслах этого слова) выражения хороший автомобиль, то
есть предложение M —- хороший автомобиль означает "М имеет
определенные характеристики, которые можно назвать словом
хороший".
2. Здесь надо заметить, что функции слова хороший, связанные
с передачей информации, могли бы успешно выполняться и в том
случае, если бы слово хороший совсем не имело рекомендательной
функции (commendatory function). Это может быть показано
с помощью искусственно придуманного слова, которое по замыслу
лишено рекомендательной силы слова хороший. В качестве такого
примера возьмем слово рохоший. Это слово, как и слово хороший,
может быть использовано для передачи информации только при
условии, что известны критерии его употребления; если же эти
критерии не выявлены, то слово рохоший в отличие от хороший
совершенно лишено всякого значения. Допустим, что я проясняю
эти критерии, указывая на различные автомобили и говоря:
M — рохоший автомобиль, N — не рохоший автомобиль и т. д.
Теперь мы должны предположить, что, хотя слово рохоший не
имеет никакой рекомендательной силы, критерии для выделения
свойства рохошести у автомашин аналогичны критериям, которые я
ввел для хороших автомобилей. Как и в предыдущем примере,
слушающий, если он достаточно внимателен, со временем
приобретает способность использовать слово рохоший для передачи и
получения информации; когда я говорю: Z — рохоший автомобиль,
слушающий понимает, какие характеристики я имею в виду; если
же он хочет сообщить кому-то, что машина Y имеет аналогичные
характеристики, то он может сделать это при помощи фразы Y —
рохоший автомобиль.
Таким образом, слово рохоший выполняет (впрочем, только по
отношению к автомобилям) лишь половину функций, которые
187

имеются у слова хороший, а именно те, которые связаны с
передачей или получением информации, но не с оценкой и
рекомендацией. Исходя из этого, можно сказать, что слово рохоший
является чисто дескриптивным. Слушающий учится использовать это
слово, анализируя примеры его употребления, и затем
приобретает способность применять его самостоятельно. Было бы
совершенно естественно назвать этот процесс изучением значения
слова рохоший, и это, казалось бы, вновь подтверждает мнение,
что, изучая критерии использования выражения хороший
автомобиль, мы изучаем его значение. Однако по отношению к слову
хороший это неверно. Ведь вполне можно знать значение
выражения хороший автомобиль (в другом смысле термина «значение»)
без знания критериев его использования — этим значением
является рекомендация. В то же время человек может использовать
слово хороший для передачи и получения информации, и при этом
не знать его значения, так как ему, может быть, и неизвестно, что
назвать автомобиль хорошим значит рекомендовать его.
3. Читатель может возразить, что считать дескриптивную или
информативную функцию слова хороший его значением (при
любой интерпретации этого понятия) неправильно. Такой читатель,
возможно, придерживается мнения, что значение слова хороший
включает только его рекомендательную функцию. Согласно этой
точке зрения, значением моей реплики M — хороший автомобиль
является рекомендация; если слушающий при этом, пользуясь
знанием стандарта, обычно применяемого мной для отнесения
автомобиля к классу хороших, получает некоторую
дескриптивную информацию о М, то эта информация не входит в сферу
значения. Слушающий просто делает индуктивный вывод из
суждений "Хэар раньше высоко оценивал машины, обладающие
определенными свойствами" и "Хэар высоко оценивает М" и
получает суждение вида "М обладает теми же свойствами". Мне
кажется, что вся эта полемика есть просто спор о
словоупотреблении. С одной стороны, мы должны согласиться с приведенным
выше рассуждением, что знание критериев использования слова
хороший по отношению к автомобилям еще не дает
исчерпывающего знания значения выражения хороший автомобиль; с другой
стороны, связь выражения хороший автомобиль с критериями
использования этого выражения очень напоминает связь
дескриптивного выражения с определяемыми им признаками. Это
сходство находит отражение в языке; например, на вопрос Что ты
подразумеваешь под словом "хороший"? возможен ответ
Я имею в виду, что этот автомобиль развивает скорость до 80 миль
в час и никогда не ломается. Я думаю, что самым подходящим
здесь будет термин «дескриптивное значение». Вполне
естественно считать, что если говорящий использует предложение в первую
188

очередь для передачи информации, то оно обладает
дескриптивным значением; так, например, если в газете говорится, что X
забил хороший гол, то целью сообщения является, конечно, не
выражение одобрения, а информирование читателя о том, каким был гол.
4. Теперь я хочу пояснить, почему дескриптивное значение
слова хороший вторично по отношению к его оценочному
значению. Во-первых, оценочное значение слова хороший постоянно
для любого класса объектов, по отношению к которому оно
используется. Называя автомобиль, хронометр, крикетную биту или
картину хорошими, мы их хвалим или рекомендуем. Но поскольку
во всех этих случаях оценка производится по разным основаниям,
дескриптивное значение слова хороший не будет одинаковым.
Хорошо зная его оценочное значение, мы тем не менее постоянно
учимся использовать его в новых дескриптивных значениях,
поскольку число классов объектов, чьи свойства мы описываем,
постоянно растет. Иногда мы начинаем использовать слово хороший
в новом дескриптивном значении после общения со специалистом
в той или иной области: так опытный наездник может научить
меня, как выбрать хорошую верховую лошадь. Вместе с тем мы
иногда можем выявить новое дескриптивное значение слова
хороший самостоятельно. Это происходит, когда надо оценить объект
(например, кактус), который принадлежит к классу, для
которого не существует определенного стандарта.
Оценочное значение слова хороший является первичным еще
и потому, что мы можем использовать его для изменения
дескриптивного значения. Это часто происходит в сфере морали,
но не только в ней. Так, может случиться, что внешний вид
автомобилей в ближайшем будущем резко изменится (скажем,
уменьшатся их размеры). Тогда, вероятно, мы не будем называть
хорошим автомобиль, который сейчас с полным правом
заслуживает такого определения.Как объяснить это явление с
лингвистической точки зрения? В настоящий момент мы располагаем более
или менее единым набором необходимых и достаточных условий
для отнесения автомобилей к классу хороших. Если описанный
выше процесс действительно произойдет, то мы, возможно,
скажем: Автомобили 50-х годов не были хорошими; До 1960 года
не было ни одного хорошего автомобиля, где слово хороший не
будет обладать тем дескриптивным значением, которое оно имеет
сейчас, потому что некоторые автомашины 50-х годов,
безусловно, обладали свойствами, которые позволяли называть их
«хорошими» в том дескриптивном смысле, которым это слово обладало
в 50-х годах. Таким образом, оценочное значение слова может
быть использовано для изменения его дескриптивного значения,
и если бы слово хороший было чисто дескриптивным, то весь
189

процесс мог бы быть назван переопределением значения. Однако
поскольку оценочное значение слова остается неизменным, то
здесь скорее имеет место просто изменение стандарта. Это
явление сходно с тем, что Стивенсон называет «убедительным
определением» значения слов (persuasive definition) (Stevenson
1944 : 210) *. Впрочем, этот процесс не обязательно бывает
эмоционально окрашенным.
Изменение в стандарте может вызвать изменения в языке
двумя различными способами. Первый способ я только что
описал; он состоит в том, что оценочное значение слова остается
неизменным и используется для изменения дескриптивного
значения и установления нового стандарта. Второй способ не часто
соотносится со словом хороший, ибо за ним настолько сильно
закрепилась роль оценочного, что процедура является
практически невозможной. Эта процедура заключается в том, что слово
постепенно теряет свое оценочное значение и начинает
использоваться в переносном смысле, а иногда и в кавычках. Когда оно
окончательно утрачивает свое оценочное значение и становится
чисто дескриптивным, для целей оценки и рекомендации начинает
использоваться какое-нибудь другое слово. Сказанное выше может
быть проиллюстрировано на примере изменений; которые в
последние два столетия претерпело английское выражение
eligible bachelor 'подходящий жених'. Сначала это выражение
было оценочным и означало: "такой, который должен быть
выбран (например, в мужья дочери)". Затем, вследствие того,
что критерии выбора стали четко определенными, выражение
приобрело дескриптивное значение: подходящим женихом в XVIII в.
считался человек, имеющий большое поместье и титул. К XIX в.
критерии изменились: подходящим делали жениха уже не
обязательно наличие поместья и титула, а денежное богатство. Мы
легко можем вообразить, как в XIX в. мать говорила дочери:
«Он нам подходит, хоть он и не из знатной семьи. Уже сейчас
его доход составляет 3000 фунтов в год, а после смерти отца
он будет значительно больше». Этот пример иллюстрирует первую
из двух возможностей изменения значения слова вследствие
изменения стандарта. Продолжая наш анализ, отметим, что в XX в.,
частично как реакция на имевшую раньше место жесткую
закрепленность стандарта, слово eligible 'подходящий' стало
использоваться в переносном смысле. Этот пример иллюстрирует вторую
возможность. В настоящее время при произнесении фразы
* Стивенсон в работе Stevenson 1944 пишет следующее: «Процедура
„убедительного определения" приложима к словам, имеющим как дескриптивное,
так и эмотивное значение. Цель процедуры состоит в изменении и уточнении
дескриптивного значения слова путем устранения его обычной неопределенности.
Эмотивное значение слова при этом не затрагивается». — Прим. перев.
190

He is an eligible bachelor 'Он подходящий жених' у нас может
появиться ощущение, что слово eligible употреблено как бы в
кавычках, с иронией. Для того чтобы одобрить выбор, мы
сейчас будем использовать совершенно другие слова. Мы скажем:
Не is likely to make a very good husband for Jane 'Он будет
хорошим мужем для Джейн' или She was very sensible to say
"yes" 'Она поступила правильно, дав свое согласие'.
Тесная связь оценочных стандартов с языком доказывается
также тем, что люди, говорящие на двух языках, часто попадают
из-за этого в затруднительное положение. Человек с двумя
родными языками — английским и французским — рассказывает, как
однажды, гуляя дождливым днем в парке, он встретил женщину,
одетую, по английским понятиям, вполне уместно, а по
французским понятиям — смешно. Его мыслительная реакция оказалась
выраженной на двух языках, ибо стандарты, из которых он
исходил, в английском и французском сильно отличаются друг от
друга. Он поймал себя на том, что говорит себе (сначала по-
английски): Pretty adequate armour. How unconformable though.
Why go for a walk if you feel-like this? Очень складный
комбинезон. Однако как неудобно!.. Зачем выходить на улицу в
таком виде?' — и далее по-французски: Elle est
parfaitement ridicule Юна выглядит ужасно нелепо'. Известно, что
двойственность стандартов может вызвать у двуязычного человека
невроз, так как оценочные стандарты оказывают большое
влияние на его деятельность (Lagarde-Quost 1947—1948:13).
5. Итак, в слове хороший оценочное значение является
первичным. Однако существуют другие слова, в которых оценочное
значение вторично по отношению к дескриптивному, например
аккуратный и деятельный. Сами по себе эти слова обычно
используются для одобрения и рекомендации, но такие фразы, как
слишком аккуратный или слишком деятельный мы, конечно, едва
ли можем сказать без оттенка иронии. Им в основном
присуще именно дескриптивное значение; и хотя для определенных
целей мы должны классифицировать их как оценочные (ибо если
мы будем рассматривать их как чисто дескриптивные, то
совершим логическую ошибку), они являются таковыми в гораздо
меньшей степени, чем слово хороший. Если оценочное значение слова,
являясь первичным, постепенно становится вторичным, это
говорит о том, что стандарт, к которому апеллирует слово, стал
общепринятым.
Несмотря на то что оценочное значение слова хороший
является первичным, его дескриптивное значение никогда не
устраняется полностью. Даже когда мы используем слово хороший в его
оценочном значении для установления нового стандарта, оно
все-таки имеет дескриптивное значение — не в том смысле, что
4 191

мы применяем его для передачи информации, а в том, что
его употребление для учреждения нового стандарта есть
необходимый подготовительный этап перед его последующим
использованием с новым дескриптивным значением.
Необходимо также отметить, что соотношение дескриптивного
и оценочного значений слова хороший изменяется в зависимости
от характеризуемого класса объектов. Мы можем
проиллюстрировать это на примере двух крайних случаев. Если я называю
яйцо хорошим, всем сразу понятно, какое именно свойство яйца
я имею в виду — это его свежесть. При таком использовании
слова в нем доминирует дескриптивное значение, что зависит от
наличия жесткого стандарта для оценки качества яиц. С другой
стороны, если я называю хорошим какое-нибудь стихотворение,
то в моем высказывании содержится очень мало дескриптивной
информации, потому что не существует общепринятого критерия
для выделения класса хороших стихотворений. Не следует,
однако, думать, что выражение хорошее яйцо по своему
характеру только дескриптивно, а выражение хорошее стихотворение —
только оценочно. Если мы начнем употреблять в пищу несвежие
яйца, как это делают в некоторых странах, мы тоже будем
называть их хорошими (ср. выражение хороший сыр „стилтон" *).
И если я назвал стихотворение хорошим, а мой слушатель знает,
что я не отличаюсь особой эксцентричностью, он вполне
справедливо может предположить, что это не какое-нибудь
стихотворение вроде «Поздравленье с днем рожденья!».
Итак, чем более фиксирован и общепринят стандарт, тем
больше информации содержит в себе слово хороший. Однако не
стоит думать, что оценочное значение слова находится в обратно
пропорциональной зависимости от его дескриптивного значения.
Они изменяются независимо друг от друга: там, где стандарт
определен четко, суждение, включающее слово хороший, может
быть высокоинформативным и не терять при этом своего
оценочного или рекомендательного характера. Рассмотрим следующее
описание оксфордских очистных сооружений: «Принцип их работы
достаточно прост и эффективен. Конечно, они могут вызывать у
живущих рядом людей не совсем приятные ощущения да и
экономически они не очень выгодны, однако после очистки вода
становится хорошей (в техническом смысле этого слова)». В
справочной литературе по данному вопросу приводятся тесты для
определения качества очищенной воды. Это могло бы привести нас к
мысли, что слово хороший в приведенном выше описании
обладает только дескриптивным значением и лишено оценочной силы.
* Сыр «стилтон» — полутвердый белый сыр с синими прожилками плесени и
характерным запахом. — Прим. перев.
192

И хотя очевидно, что, называя воду, прошедшую процесс очистки,
хорошей, мы оцениваем ее именно как воду, а не как духи,
причем именно оцениваем, а не только сообщаем некоторый набор
фактов из химии и биологии. Заявить, что вода плохая,— значит
дать реальные основания для увольнения с работы директора
очистных сооружений или принятия конкретных мер по
исправлению недостатков. Именно по поводу таких недостатков бывший
архиепископ Йоркский говорил в 1912 г. на заседании
Королевского института санитарии: «Мне кажется, не нужно
обладать язвительным красноречием Чарльза Кингсли, этого
благородного зачинателя санитарной науки, чтобы утверждать, что
оправдание любой болезни волей божьей есть проявление не
религиозности, а богохульства, ибо нельзя ссылаться на бога там,
где все зависело от человека, а он не выполнил свои
обязанности».
Конечно, верно, что, если слово хороший обладает в
предложении очень слабым оценочным значением, то велика
вероятность того, что превалирует дескриптивное значение, и наоборот.
Если бы оба значения были выражены слабо, слово не имело бы
права" на существование. Однако об обратно пропорциональной
зависимости между дескриптивным и оценочным значениями
можно говорить только как о тенденции. Правильное описание
рассматриваемого феномена должно быть таким: в слове хороший
представлены оба вида значения, причем представлены
достаточно, чтобы слово заслуживало употребления. Если первые два
условия выполнены, то объемы дескриптивного и оценочного
значений изменяются независимо друг от друга.
Слово хороший может, однако, вовсе не иметь оценочного
значения. Здесь мы должны различать несколько случаев. Сначала
рассмотрим цитатное употребление слова (the inverted
commas use). В разговоре о новейших архитектурных стилях я
мог бы сказать: Новое здание палаты общин — хороший образец
подражания готическому стилю. Эту фразу можно
интерпретировать по-разному. Во-первых, как сообщение о том, что
здание —"хороший образец типичных черт подражания готике".
Это специализированный оценочный смысл, который мы не будем
сейчас рассматривать. Во-вторых, предложение может означать:
"действительно лучший из многих других образцов подражания
готическому стилю, но не из всех зданий вообще". Этот смысл
мы тоже не будем рассматривать — здесь имеет место оценочное
употребление слова хороший при ограниченно заданном классе
сравнения. Интересующий нас смысл можно сформулировать
так: "Это здание — образец умелого подражания готическому
стилю; многие известные люди — вы знаете какие — сказали бы
о нем: „Это очень хорошее здание"". Для такого использования
7 Зак. 352
193

слова хороший характерно, что мы часто испытываем желание
поставить его в кавычки. Оценочные суждения этого вида не
являются самостоятельными, а основываются на оценочных
суждениях других людей. Это особенно важно для логики
этических суждений.
Слово хороший легко использовать в цитатном смысле, если
определенная группа людей, достаточно многочисленная и
известная своими оценочными суждениями (например, самые известные
люди в своей области), имеет четкие критерии оценки какого-
либо класса объектов. В этом случае цитатное употребление
слова может приобрести иронический смысл и выражать уже не
положительную, а скорее отрицательную оценку. Если бы я был
низкого мнения о Карло Дольчи, я мог бы сказать своим
собеседникам: Если вы хотите увидеть этого „хорошего"
Карло Дольни, вам надо посмотреть любой спектакль с его
участием.
Бывает и такое употребление слова хороший, когда отсутствие
оценочного значения оказывается не настолько явным, чтобы мы
могли говорить о цитатном или ироническом его использовании.
Это так называемое общепринятое употребление
(conventional use). Оно имеет место, когда говорящий хвалит или дает
положительную оценку тому или иному объекту просто потому,
что так делают все. Даже если мне не очень нравится, как
выглядит мебель, я все равно могу сказать: Это хорошая мебель,
но не потому, что хочу помочь кому-то сделать покупку, а потому,
что хочу показать, что знаю толк в мебели, так как мне известны
характеристики, при наличии которых мебель считается хорошей.
Трудно определить, присутствует в моем высказывании элемент
оценки или нет. Для того чтобы решить эту проблему, я задаю
себе следующий вопрос: "Если какой-то человек, не сообразуясь
с ценами, систематически заставляет свой дом мебелью, которую
никто не считает хорошей, буду ли я рассматривать это как
свидетельство того, что он не согласен с моим высказыванием?"
Если я отвечу: "Нет, не буду, ведь хороший вид мебели — это
одно, а выбор мебели для себя — совершенно другое",—
тогда мы вынуждены будем признать, что, называя мебель
хорошей, я не хвалил и не рекомендовал ее, а просто отдавал дань
общепринятому мнению.
Рассмотренные случаи не исчерпывают всего многообразия
употреблений слова хороший. Логик не в состоянии учесть все
тонкости использования языка, он может указать только на
основные особенности. Полное понимание логики оценочных
терминов может быть достигнуто лишь при постоянном и точном
анализе языковых употреблений соответствующих слов и
выражений.
194

ЛИТЕРАТУРА
Lagarde-Quost 1947—1948 — Lagarde - Quost P. H. J. The
Bilingual Citizen. — «Britain Today», Dec. 1947; Jan. 1948.
Stevenson 1944 — Stevenson Ch. L. Ethics and Language. New Haven,
Yale UP, 1944.
Urmson 1950 — Urmson J. О. On Grading. — «Mind», vol. 59, 1950, 152
(см. также в кн.; «Logic and Language», ser. II, P. Flew (ed.), 1953, 166).

Дж. О. Урмсон
ПАРЕНТЕТИЧЕСКИЕ ГЛАГОЛЫ
Данная статья посвящена ряду глаголов, которые обычно не
рассматриваются как единая группа. Многие из этих глаголов,
в том числе такие важные, как know 'знать', believe 'верить',
'полагать' и deduce 'выводить', зачастую неправильно
интерпретируются философами, и их совместное рассмотрение может
помочь прояснить истинное положение вещей. Ни один из этих
глаголов не получит здесь исчерпывающего анализа. Будут
высказаны лишь самые общие соображения, и сказанное можно
отнести ко всем глаголам. Для удобства назовем глаголы этой
группы парентетическими. Данному названию, впрочем,
не следует придавать большого значения, смысл его будет
разъяснен ниже.
Выделение группы парентетических глаголов. В прозаических
текстах глагол to read 'читать' употребляется в формах
настоящего длительного времени (Present Continuous) — I am reading
'я читаю' — для обозначения события, одновременного с
моментом речи, а форма настоящего неопределенного времени
(Present Indefinite) — I read 'я читаю' — используется только
для называния частых или обычных действий. Сказанное
справедливо для большинства английских глаголов. Однако до самого
последнего времени никто, даже филологи, не замечал, что
некоторые глаголы не подчиняются этой закономерности и либо вовсе
не имеют форм настоящего длительного времени, либо используют
их в одном из двух четко разграниченных случаев. Так,
например, глагол to prefer 'предпочитать' не употребляется в
длительном времени, то есть никогда не говорят I am preferring;
глагол to wish 'желать' может иметь форму длительного времени
в предложениях типа:
J. О. Urmson. Parenthetical verbs. — In: «Philosophy and ordinary
language» Ch. E. Caton (ed.), University of Illinois Press, Urbana — Chicago —
London, 1970, p. 220-240.
196

I wish whenever I pass a wishing-well
'Я всегда загадываю желание, проходя мимо «колодца
желаний»'
или
I am wishing at a wishing-well
'Я загадываю желание у «колодца желаний»',
но не может иметь такой формы в предложении
I wish that you would make up your mind
'Я желаю, чтобы вы приняли какое-то решение'.
В последнем примере употребление глагола wish отличается от
его употребления в первых двух примерах. Причем не следует
думать, что эти глаголы просто не употребляются в настоящем
длительном времени, а употребляются обычным образом в
настоящем неопределенном времени: выражения типа I prefer
'я предпочитаю' или I wish 'я желаю' в третьем примере
используются явно иначе, чем, например I read 'я читаю' или I play
'я играю'.
Некоторые из этих аномальных глаголов употребляются с
прямым дополнением, например, love 'любить', like 'любить',
hate 'ненавидеть', prefer 'предпочитать'; другие с придаточными
предложениями в сослагательной и иной неизъявительной форме,
например wish 'желать', command 'приказывать', beg 'просить',
beseech 'умолять'. Эти глаголы не попадают в группу парентети-
ческих и в данной работе не рассматриваются, хотя вполне
заслуживают изучения. Я же намерен сосредоточиться на особой
группе глаголов," которые не употребляются в настоящем
длительном времени.
Начнем с примеров. Глагол to suppose 'полагать' в первом
лице настоящего времени может быть употреблен в любом из
следующих предложений:
I suppose that your house is very old (1)
'Я полагаю, что ваш дом очень старый'.
Your house is, I suppose, very old (2)
'Ваш дом, я полагаю, очень старый'.
Your house is very old, I suppose (Э)
'Ваш дом очень старый, я полагаю'.
Парентетическими мы будем считать такие глаголы, которые,
подобно глаголу to suppose в приведенных примерах, могут
сочетаться с помощью союза that 'что' с повествовательным
придаточным предложением либо могут вставляться в середину или
конец простого повествовательного предложения. Заметим, что
это отличие чисто грамматическое и парентетическими такие
глаголы называются именно в силу указанных грамматических
особенностей их употребления. Термин «парентетический»
(«вводный») иногда применяют к фрагменту информации, вводи-
197

мому в чужеродный контекст; здесь же не предполагается, что
эти глаголы являются парентетическими в каком-либо смысле,
кроме грамматического; в остальных случаях термин
«парентетический» является просто удобным ярлыком. В некоторых
контекстах со всех точек зрения, кроме стилистической, практически
безразлично, стоит ли глагол в начале, середине или конце
повествовательного предложения. Такие перестановки возможны
не всегда, но там, где они возможны, мы будем говорить о
«чисто парентетическом» употреблении глагола. Так, в
большинстве контекстов предложение (1) будет употреблено чисто
парентетически, поскольку оно обозначает в сущности то же самое, что
и предложения (2) и (3). Однако если один человек говорит:
I suppose that your house is quite new
'Я полагаю, что ваш дом совсем новый',
а другой говорит:
Well, I suppose that it is very old
'Ну, я полагаю, что он очень старый',
то в последнем высказывании глагол to suppose употребляется
не чисто парентетически. Для простоты мы будем рассматривать
парентетические глаголы в более или менее чисто
парентетическом употреблении; наши наблюдения в основном будут сохранять
свою силу и для остальных случаев, но там они будут
сравнительно далеки от исчерпывающей картины. Возможно, точнее
было бы сказать, что интересующие нас свойства парентетических
глаголов составляют лишь один, но наиболее важный аспект их
употребления. Для удобства мы будем говорить просто о
парентетическом употреблении, пуристы же могут везде заменить слово
«употребление» на «аспект».
Прежде чем приступить к собственно философским проблемам,
необходимо сделать еще одно предварительное замечание. Среди
прочего я намерен показать, как по-разному употребляются эти
глаголы в первом лице настоящего времени и в других лицах и
временах. Поэтому сначала мы проанализируем чисто
парентетическое употребление глаголов в первом лице настоящего времени,
и, соответственно, во всех приводимых примерах глаголы будут
стоять именно в этой форме. Тот факт, что мои утверждения не
применимы к другим лицам и временам, не может считаться
контрдоводом, наоборот, он может служить частичным
подтверждением моих основных положений.
В чисто иллюстративных целях приведем теперь список
парентетических глаголов (заведомо неполный): know 'знать',
believe 'верить', 'считать', rejoice 'радоваться', regret
'сожалеть', conclude 'заключать', suppose 'полагать', guess
'догадываться', 'полагать', expect 'ожидать', admit 'признавать',
'допускать', predict 'предсказывать'. Список легко может быть
198

увеличен в несколько раз. Некоторые из перечисленных глаголов,
например conclude, всегда являются парентетическими, хотя,
конечно, не всегда употребляются чисто парентетически. Другие
глаголы, такие, как rejoice, могут быть непарентетическими и
употребляются в настоящем длительном времени, но мы будем
рассматривать их только в качестве парентетических,
разграничивая эти разные употребления с помощью простых тестов.
Парентетические глаголы не являются психологическими
дескрипциями. Сравним три предложения:
(1) I rejoice whenever my sailor brother comes home
'Я радуюсь всегда, когда мой брат-моряк приезжает
домой'.
(2) I am rejoicing because my sailor brother is at home
'Я радуюсь, потому что мой брат-моряк сейчас дома'.
(3) I rejoice that you have returned home at last
'Я радуюсь, что ты наконец вернулся домой'.
В предложениях (1) и (2) rejoice не является
парентетическим глаголом. В (1) глагол в главном предложении сообщает
о периодическом повторении некоторого психологического
состояния в ситуации, которая дана в придаточном предложении; в
(2) глагол главного предложения сообщает о некотором
происходящем сейчас событии, а придаточное предложение
указывает его причину. Подобное объяснение не подходит для (3), где
rejoice выступает как парентетический глагол, хотя и не в чисто
парентетическом употреблении. Это становится еще очевиднее,
если сравнить чисто парентетическое употребление с чисто
дескриптивным глаголом:
(A) Не is, I regret, unwell
'Он, к сожалению, нездоров'.
(B) I am miserable because he is unwell
'Я в отчаянии оттого, что он нездоров'.
Заметим, что было бы нелепо сказать:
(А') Не is, I am miserable, unwell
'Он, я в отчаянии, нездоров'.
(В') I regret because he is unwell.
'Я сожалею, потому что он нездоров'.
Выражение I am miserable описывает некоторое психологическое
состояние, а выражение I regret — не описывает. В (В)
выражение because he is unwell указывает причину некоторого
психологического состояния. Предложение (В') оказывается абсурдным,
так как в нем указывается причина, но нет ничего, что бы
требовало причинного объяснения. Хотя мы имеем дело с
глаголами психической деятельности, они отличаются от глаголов,
действительно описывающих психологические состояния, таких, как
ponder 'размышлять' или be miserable. Насколько я понимаю,
199

такие глаголы также не обозначают склонности к какому-то
определенному поведению. Однако это свойство отдельных
парентетических глаголов обычно ускользало от внимания философов;
как правило, отмечаются трудности, связанные с пониманием
выражений I know 'я знаю' и I believe 'я считаю' в качестве
указаний на события, синхронные моменту речи (то есть 1 know.
I believe понимается так, как если бы было сказано I am knowing
и I am believing), но при этом многие философы трактуют
глаголы know и believe как просто не имеющие форм настоящего
длительного времени. Таким образом, выражения I know и
I believe интерпретируются как обычные формы настоящего
неопределенного времени, и вместо того, чтобы приписать им
значение "часто бывает истинным, что I am knowing ('в
некоторый момент я знаю') и I am believing ('в некоторый момент я
полагаю')", им приписывают значение Т am doing this thing
and the other thing' ('в некоторый момент я делаю то-то и
то-то'). Ниже будет предложена другая, более точная
интерпретация этих явлений.
Подразумевамые претензии на истинность. Когда говорящий
произносит предложение, которое в принципе может быть
истинным или ложным, подразумевается, что он претендует на
истинность своего высказывания, если только обратное не
вытекает из самой ситуации (например, говорящий играет роль,
декламирует или с недоверием повторяет реплику собеседника).
Здесь требуются кое-какие пояснения. Допустим, некто
произносит предложение It will rain tomorrow 'Завтра будет дождь'
при обычных обстоятельствах. В этом акте содержится
претензия на истинность того, что завтра будет дождь. Это надо
понимать так: подобно тому как предполагается, что никто не станет
отдавать приказы, не имея на то права, предполагается, что
никто не станет произносить предложение, которое может быть
использовано как утверждение, если он не претендует на
истинность своего высказывания, а тот, кто произнесет такое
предложение, не думая претендовать на его истинность, введет
слушающих в заблуждение. Слово «подразумевать» означает здесь, что,
если существует соглашение о том, что X совершается только в
ситуации У, человек подразумевает, что ситуация Y имеет место,
когда он делает X.
Эти положения неоднократно выдвигались и прежде, хотя не
всегда в таких терминах, и я полагаю, что по своей сути они не
должны вызывать возражений. Я хочу также отметить, что когда
говорящий использует парентетический глагол с
повествовательным предложением р применительно к самому себе, то он
подразумевает, что не только все высказывание истинно, но и что р
истинно. В некоторых случаях это очевидно:
200

He is, I regret, too old
'Он, к сожалению, слишком стар'.
I believe, it will rain
'Я полагаю, что будет дождь'.
You intend, I gather, to refuse
'Вы собираетесь, насколько я понимаю, отказаться'.
По-видимому, нетрудно убедиться, что это верно и в таких
примерах, как
I hear that he is ill in bed
'Я слышал, что он болен*.
Не is, I hear, ill in bed
'Он, как я слышал, болен'.
Мы должны говорить и говорим так, если только считаем
сообщения, на которых основываются наши высказывания,
истинными, и, произнося их, мы претендуем на их истинность.
Претензия на истинность не должна быть слишком категоричной;
по сути дела, основное назначение многих парентетических
глаголов состоит в том, чтобы видоизменить или ослабить претензию
на истинность, которая подразумевалась бы в простом
высказывании р. Но даже если мы говорим:
Не is, I suppose, at home
'Он, я полагаю, дома'
или
I guess that the penny will come down heads
'Я предполагаю, что монета упадет орлом вверх",
то подразумеваем, что сказанное принимается как истина, пусть
даже и без достаточного на то основания.
Конкретное исследование парентетических глаголов.
Высказывания делаются в определенном социальном или логическом
контексте. Например, мы часто испытываем те или иные эмоции по
поводу сообщаемых нами фактов или ожидаем, что эти факты
вызовут эмоции у слушающих. В какой-то степени поведение
говорящего, интонация, выбор слов невольно или намеренно
выражают его позицию и подготавливают слушающих. Но все это
крайне неопределенно и зыбко, а выразить это в письме под силу
лишь тонким стилистам. Опять-таки содержание и способ подачи
информации дают слушающему или читателю некоторые, но
далеко не полные указания относительно того, как он должен
понимать высказывание в его логическом контексте. Более того,
наши высказывания могут базироваться на убедительных, не
очень убедительных или даже сомнительных основаниях, причем
слушающему не всегда ясно, какой из этих случаев имеет место,
201

а оговаривать это явным образом было бы слишком сложно.
Я утверждаю, что парентетические глаголы являются одним из
возможных средств, используемых для решения таких задач.
С их помощью мы подготавливаем слушающего к оценке
эмоциональной значимости, логической релевантности, а также степени
обоснованности наших высказываний. Мы добиваемся этого, не
говоря слушающему о впечатлении, которое производит на нас
или должно произвести на него наше высказывание, не говоря о
том, как оно соотносится с контекстом, и не приводя
подтверждающих его доводов. Соответствующий эффект достигается
применением предупреждающих, наводящих или подсказывающих
сигналов: мы скорее показываем, чем высказываем. Это основное
положение будет развито ниже.
Предположим, что во время войны я приезжаю к матери
солдата, чтобы сообщить ей о гибели ее сына. Конечно, я могу
просто сказать: Madam, yor son is dead 'Мадам, выш сын погиб'.
Но это будет звучать слишком резко и бессердечно, так что
скорее я скажу: Madam, I regret that your son is dead 'Мадам, я
сожалею, ваш сын погиб'. Любому человеку (если только он не
великий актер), оказавшемуся в роли такого вестника и
подыскивающему выражения, которые не отдавали бы ни бессердечием,
ни ложным участием, проще положиться на парентетические
глаголы, чем на интонацию. Очевидно, что главная задача здесь —
сообщить известие, а добавление I regret 'я сожалею' (не
обязательно в начале предложения) показывает, хотя и неявно, что это
сообщение передается и будет принято как печальная весть.
Я не впадаю в лицемерие, даже в его обычных, простительных
проявлениях, если при этом не испытываю никаких личных
чувств — в сущности, такого рода вестник во время войны вряд
ли может испытывать какие-то особые чувства в каждом
конкретном случае. Если же обратиться к не столь чистому случаю
парентетического употребления того же глагола, мы увидим, что
наши наблюдения в основном сохраняют свою силу. Допустим,
я прихожу к матери в качестве друга семьи уже после того, как
стало всем известно о гибели ее сына, и говорю:
I much regret that your son is dead, he was a dear friend
'Я искренне сожалею, что ваш сын погиб, он был моим
близким другом*.
Здесь я уже не сообщаю новость, но и не описываю свои
чувства. Мои слова — это сигнал, который возникает сам по себе в
качестве акта сочувствия. В повествовательном придаточном
предложении представлено основание для такого сочувствия. Regret
и rejoice — два из наиболее ярких примеров глаголов, дающих
эмоциональную ориентацию при парентетическом употреблении.
202

Другая группа парентетических глаголов используется в
качестве показателей того, как высказывание должно логически
включаться в разговор. Высказывание I admit that he is able
'Я допускаю, что он способный' точно характеризует логическую
функцию утверждения 'он способный'. Это утверждение
становится поддержкой мнения оппонента или той части его мнения,
которая не подвергается сомнению, а именно: говорится, что он
способный, и одновременно указывается, что это допущение.
Говорящий упреждает возможное недопонимание:
But don't you see, that is part of my point
'Разве вы не видите, это часть того, что я утверждаю',
а не сообщает о единичном допущении. В высказывании John
was, I conclude, the murderer, букв. 'Джон был, как я заключаю,
убийцей', парентетический глагол придает высказыванию статус
следствия из ранее сказанного и предотвращает понимание его
как, допустим, дополнительного факта, подлежащего
рассмотрению. Специальной деятельности «заключения» не существует.
В целом сходные функции выполняются также глаголами
deduce 'выводить', infer 'заключать', presume 'предполагать',
presuppose 'предполагать', confess 'признаваться', concede
'допускать', maintain 'утверждать' и assume 'предполагать'.
Еще одна ориентировочно выделяемая группа состоит из таких
глаголов, как know 'знать', believe 'верить', guess 'полагать',
suppose 'считать', suspect 'подозревать', estimate 'оценивать', а
также feel 'чувствовать' (в метафорическом употреблении). Эта
группа, по-видимому, является более спорной, чем предыдущая,
и требует больших пояснений. Глаголы этой группы используются
для указания (но не описания) «эвиденциальной ситуации»*,
в которой делается высказывание, и, следовательно,
сигнализируют о том, какая степень достоверности должна быть приписана
высказыванию, вводимому таким глаголом. Например,
предложение
I guess that this is the right road to take
'Мне кажется, что надо выбрать этот путь'
есть для говорящего один из способов сообщить, что это верный
путь, и одновременно дать понять, что он просто гадает, не
имея достаточной информации; тем самым высказывание будет
воспринято с должной осторожностью; I know 'Я знаю'
показывает, что все необходимые сведения налицо и т. п.
Некоторые глаголы можно ранжировать по степени достоверности
* То есть совокупности фактов, подтверждающих высказывание. — Прим.
перев.
203

вводимого высказывания, то есть по количеству имеющихся
сведений, например имеется ряд: know, believe, suspect, guess.
Присоединение наречий позволяет дополнительно прояснить
ситуацию — I strongly believe 'я полностью уверен', I rather suspect
'я склонен полагать' и т. д. Фактически говорящий может
выбирать: либо сделать «чистое» высказывание, предоставив
слушающему устанавливать степень его достоверности на основе
контекста и общих представлений о вероятности; либо дополнить
высказывание более или менее подробным описанием эвиденци-
альной ситуации; либо снабдить его предупреждением типа
Don't rely on this too implicitly but... 'He надо слишком
полагаться на это, но...'; либо, наконец, использовать в качестве
предупредительного средства парентетический глагол, например
I believe that it will rain 'Я считаю, что будет дождь'. Если
по какой-либо причине этого недостаточно (например, речь идет
о чем-то важном), слушающий может спросить, почему это так,
и получить описание эвиденциальной ситуации. Далее мы еще
вернемся к этим глаголам.
Наречия, соответствующие парентетическим глаголам. Выше
уже отмечалось, что парентетические глаголы не являются
единственным средством для предупреждения слушающего о том,
как надо воспринимать высказывание. Особенности употребления
парентетических глаголов, возможно, станут понятнее, если мы
кратко рассмотрим одно из альтернативных средств. В школе
учат, что наречие является обстоятельством при глаголе, но это
не совсем так, поскольку некоторые наречия присоединяются к
предложению столь же внешним образом, что и парентетические
глаголы. Примеры таких наречий: luckily, happily 'к счастью',
unfortunately 'к несчастью', consequently 'следовательно',
admittedly 'по общему мнению', certainly 'несомненно',
undoubtedly 'бесспорно', probably 'вероятно', possibly 'возможно'.
Заметим, что эти наречия, как и парентетические глаголы, могут
занимать разное положение относительно предложения, например,
можно сказать Unfortunately he is ill 'К несчастью, он болен'
или Не is, unfortunately, ill 'Он, к несчастью, болен'. Если
пользоваться словом «модифицировать», то, вероятно, можно сказать,
что эти наречия модифицируют целиком все высказывание, к
которому они присоединены, а именно предупреждают слушающего
о том, как следует его понимать. Например, luckily, happily к
unfortunately подсказывают уместную реакцию на
высказывание; admittedly, consequently, presumably и т. п. указывают на
отношение к контексту; certainly, probably, possibly и т. п.
показывают степень достоверности, приписываемую высказыванию.
Следует оговориться, хотя, по-видимому, это и так очевидно, что
предлагаемое разбиение глаголов и наречий на три группы прово-
204

дится исключительно для удобства изложения, и ему не следует
придавать самостоятельного значения. Слова, попавшие в одну
группу, отличаются друг от друга, границы между группами
недостаточно отчетливы, и легко привести примеры глаголов,
которые с одинаковым успехом могут быть помещены в две группы.
Необходимо еще раз подчеркнуть, что наша цель — не
исчерпывающее описание каких-либо конкретных парентетических
глаголов, а попытка наметить общие направления их интерпретации.
Сравнение указанных наречий и парентетических глаголов.
Перечисленные выше наречия могут быть попарно сгруппированы
с парентетическими глаголами: happily 'к счастью'—I rejoice
'я радуюсь'; unfortunately 'к несчастью' — I regret 'я
сожалею'; consequently 'следовательно' — I infer (deduce) 'я
вывожу'; presumably 'предположительно' — I presume 'я
предполагаю'; admittedly 'по общему признанию' — I admit ' признаю';
certainly 'несомненно' — I know 'я знаю'; probably 'вероятно'— I
believe 'я считаю'. Опять-таки необходимо подчеркнуть, что
элементы этих пар не являются синонимами: помимо отдельных
нюансов значения, между ними имеется общее различие —
наречия более обезличены, например, admittedly предполагает, что
содержание высказывания будет рассматриваться как
общепризнанное, тогда как выражение I admit 'я признаю' показывает,
как следует трактовать высказывание в данном конкретном
случае. Нельзя также утверждать, что каждому наречию
соответствует глагол с более или менее аналогичным значением, и
наоборот. Вместе с тем создается впечатление, что эти наречия
и парентетические глаголы действительно играют очень сходные
роли в предложении и находятся, по существу, в одном и том же
грамматическом отношении к высказывание, которое они
сопровождают, а тем самым их сравнение небесполезно для обеих
групп слов.
Здесь я хотел бы заранее ответить на возражения против
такого сравнения, которые несомненно должны возникнуть. Для
этого нам придется довольно подробно рассмотреть пример,
который вероятнее всего будет фигурировать в возражениях
оппонентов.
Выражения probably и I believe. Сообщение о том, что нечто
вероятно (probably), как скажет мой воображаемый оппонент,
подразумевает, что разумно считать, что обстоятельства
позволяют претендовать, с некоторыми оговорками, на истинность
высказывания; с другой стороны, сообщение о том, что некто
считает что-то, не подразумевает, что для этого лица разумно
так считать или что обстоятельства позволяют ему претендовать
на истинность его высказывания. Тем самым, отметит оппонент,
разница в употреблении слова believe и слова probably не сво-
205

дится, как мы предположили, к оттенкам и степени
обезличенности, поскольку в одном случае подразумевается обоснованность,
а в другом — нет. Это возражение может быть отведено, но для
этого нам понадобится сперва провести одно более общее
рассуждение.
Подразумеваемые претензии на обоснованность. Ранее уже
говорилось о подразумеваемой претензии на истинность в тех
случаях, когда предложение произносится в стандартном контексте,
и пояснялось, что это значит. Теперь следует добавить, что
каждый раз, когда высказывание делается в стандартном
контексте, подразумевается, что оно обосновано. Поясним это
утверждение. Если абстрагироваться от случаев, когда человек играет
некую роль, пересказывает какую-то историю или предваряет
свою речь словами типа I know I'm being silly, but... 'Я знаю,
это глупо с моей стороны, но...' или I admit it is unreasonable, but...
'Я признаю, что это неразумно, но...', то можно утверждать
наличие следующей презумпции общения: люди делают
высказывания, тем самым подразумевая их истинность, лишь тогда,
когда у них есть какие-то основания для таких высказываний,
пусть сколь угодно слабые. Если кто-нибудь скажет, например:
The King is visiting Oxford today 'Король еегодня посетит
Оксфорд', а на вопрос, почему он так думает, ответит: Oh, for
no reason at all 'Абсолютно без всяких оснований', то он тем
самым нарушит некоторые основополагающие соглашения,
лежащие в основе речевого общения. Отсюда следует, что
высказывание может быть сделано, если только говорящий
претендует на его обоснованность и готов отстаивать ее. После этого
отступления мы можем вернуться к вопросу о соотношении
мнения и вероятности.
Доводы в пользу предлагаемой трактовки мнения и
вероятности. Теперь читателю должно быть понятнее наше положение
о том, что, когда человек говорит:
I believe that he is at home
'Я считаю, что он дома'
или
Не is, I believe, at home
'Он, я думаю, дома',
он претендует на истинность, а также на обоснованность своего
утверждения. Таким образом, если наш оппонент укажет, что
высказывание probably he is at home 'возможно, он дома'
подразумевает, по мнению говорящего, обоснованность и оправданность
высказывания, мы можем возразить, что это же верно и
относительно глагола believe в первом лице настоящего времени,
например в высказывании I believe that he is at home. При этом
наш оппонент не замечает большого разнообразия ситуаций, в
206

которых употребляется глагол believe. Теперь мы рассмотрим
некоторые из этих употреблений.
(A) Джонс говорит: X is, I believe, at home 'X, я думаю,
дома'. Здесь Джонс ограничивает свою претензию (таков
результат добавления I believe) на истинность и обоснованность
высказывания X is at home 'X находится дома'. Этот случай уже
был рассмотрен.
(B) Смит, передавая слова Джонса, говорит: X is, Jones
believes, at home 'X, как считает Джонс, находится дома'. Это
косвенное высказывание, сообщающее о парентетическом
использовании глагола Джонсом. Смит, произнося это предложение,
подразумевает истинность и обоснованность высказывания о том,
что Джонс сообщил, что X находится дома (Джонс тем самым
подразумевает истинность и обоснованность этого высказывания
с обычным предупреждением относительно эвиденциальной
ситуации).
(C) Смит, узнавший о внезапном прекращении движения
поездов, видит, как Джонс утром спешит на станцию, и говорит:
Jones believes that the trains are working
'Джонс считает, что поезда ходят'.
Это некоторое новое и, несмотря на свою важность, производное
употребление глагола believe. Заметим, что в этом контексте
Смит не может сказать:
The trains, Jones believes, are working
'Поезда, как считает Джонс, ходят'.
Джонс, который, возможно, вообще не задумывался о
происходящем, ведет себя так, как если бы он был готов сказать: The
trains are running 'Поезда ходят' или I believe that the trains
are running 'Я считаю, что поезда ходят' (несомненно, он мог бы
сделать одно из этих высказываний, если бы стал обдумывать
происходящее). Итак, мы явным образом распространяем
употребление глагола believe на те ситуации, в которых человек
последовательно ведет себя так, как если бы он рассмотрел все данные
и был готов сознательно сказать I believe. В этом и только в
этом случае имело бы смысл говорить, что глагол используется
для обозначения предрасположения (диспозиции) к чему-либо, но
заметим, что это употребление предполагает отсылку к другому
употреблению believe. Существенно также, что глагол не может
употребляться таким образом в первом лице настоящего времени.
Выражение I believe в этом смысле равносильно выражению
I am under the delusion that 'Я нахожусь в заблуждении
относительно того, что'. I believe всегда употребляется
парентетически, хотя и не всегда чисто парентетически. Если человек
осознает, что мнение, которого он придерживался, необоснованно,
он либо отказывается от него, либо говорит нечто вроде I can't
207

help believing 'He могу отказаться от мысли, что'. Но это уже
психологический феномен, не связанный с претензиями на
истинность или обоснованность.
Таким образом, мы убедились, что высказывание Jones
believes р 'Джонс считает, что р' не подразумевает большей
обоснованности p, чем высказывание It seems probable to Jones
that p 'Джонсу кажется вероятным, что p'. В то же время
высказывание Probably p 'Возможно p', как и высказывание
I believe that p 'Я считаю, что p' предполагают обоснованность
р. Поэтому предлагаемая параллель между probably и I believe
оказывается вполне оправданной (по крайней мере в том, что
касается известного возражения об обоснованности).
Позволим себе небольшой экскурс в историю анализа
предиката мнения. В прежние времена философы считали, что в своем
первичном значении believe описывает некоторое психологическое
состояние; однако впоследствии стало ясно, что так определить
его значение нельзя, и тогда философы его отнесли к
диспозициональным предикатам, полагая, что, если глагол не описывает
никакого явления, он должен описывать тенденцию, склонность
субъекта к определенному поведению. Сторонники традиционной
точки зрения не без основания возражают на это, что мнение,
если считать его поведением, не может быть выделено как
самостоятельное явление. Как мне кажется, этот спор можно
разрешить, признав первичным недескриптивное парентетическое
употребление believe.
Это все, что можно сказать здесь о мнении. Мы далеко не
исчерпали всех соображений, относящихся к этому вопросу,
но исчерпывающее рассмотрение каких-либо конкретных
парентетических глаголов и не входит в нашу задачу. Вместо этого
хотелось бы прояснить общую картину и высказать некоторые
основные соображения относительно группы парентетических глаголов,
которые обычно не рассматриваются вместе. В будущем эти
соображения могут быть полезны при подробном исследовании
каждого конкретного глагола. При этом я отнюдь не имею в
виду, что какой-либо из этих глаголов может быть
исчерпывающе описан в своем парентетическом качестве в отрыве от
других.
Глаголы третьей группы. Выражение I guess 'я предполагаю'
употребляется теперь в разговорной речи в весьма неопределенном
значении. Но в более строгом смысле оно призвано предупредить,
что все в дальнейшем сказанное является догадкой. Если,
например, человека спрашивают:
Do you know who called this afternoon?
'Вы знаете, кто звонил сегодня днем?',
он может ответить:
208

No, but I guess that it was Mrs. Jones
'Нет, но предполагаю, что это была миссис Джонс'.
Даже здесь говорящий высказывает подразумеваемую претензию
на то, что звонила именно миссис Джонс и что так говорить
разумно. Если бы говорящий вдруг сказал:
1 guess that it was Mr. de Gaulle
'Я предполагаю, что это был мистер де Голль',
это была бы только неуклюжая шутка, а вовсе не догадка.
Мне кажется абсолютно невозможным интерпретировать здесь
I guess как процесс в ментальной сфере говорящего или как
предрасположенность к какому-то особому поведению. Это
выражение вставляется, чтобы показать, что высказывание не
основано ни на чем конкретном и является по существу догадкой.
Оно является догадкой не в силу каких-то умозаключений или
предрасположенности к определенному поведению, а в силу того,
что оно высказывается без всяких особых оснований и может
оказаться удачным, равно как и глупым или необоснованным.
Я не вижу никакой существенной разницы между guess, с одной
стороны, и словами know, opine 'полагать', suspect — с другой.
Для последней группы эпистемологическая ситуация является
более сложной, и некоторые из этих слов имеют собственные
тонкости употребления, как это хорошо известно, например, для
know, но этим дело и исчерпывается. По сути своей это все
глаголы одного типа.
Было бы целесообразно сравнить предлагаемый взгляд на
знания с тем, что говорит Остин в своей статье 1. Помимо всего
прочего, Остин выделяет класс перформативных глаголов и
сравнивает употребление этих глаголов с употреблением know.
В частности, он сравнивает know с guarantee 'гарантировать'.
Остин, однако, не утверждает, что know является
перформативным глаголом, и отмечает существенные различия между этими
двумя глаголами. Я тоже считаю, что проведенное им
сравнение know с перформативными глаголами является правильным и
информативным. Парентетические и перформативные глаголы
выделяются из общей массы дескриптивных глаголов и имеют
между собой много общего. Таким образом, я не возражаю
Остину, а пытаюсь определить положение глагола know внутри
класса слов, который он не рассматривал.
Отношение между парентетическими и непарентетическими
употреблениями парентетических глаголов. Итак, мы выделили
группу парентетических глаголов и установили следующие основ-
1 Austin J. L. Other minds. — In. «Proceedings of the Aristotelian Society»,
sup. XX, 1946, 148—187. Мой подход в значительной мере основан на
положениях этой статьи,
209

ные факты, касающиеся их парентетического употребления в
первом лице настоящего времени:
(I) Эти глаголы принимают формы настоящего
неопределенного, а не длительного времени, но при этом их употребление
отличается от употребления в настоящем неопределенном времени
тех глаголов, которые могут выступать в настоящем длительном
времени.
(II) Будучи в широком смысле психологическими глаголами,
эти глаголы не являются описаниями психических состояний.
(III) Подобно определенному классу наречий, эти глаголы
используются для правильной ориентации слушающего по
отношению к вводимому ими высказыванию. Это достигается, грубо
говоря, указанием на правильное соотношение высказывания с
эмоциональным, социальным, логическим и эвиденциальным фоном.
(IV) При соединении высказывания с парентетическим
глаголом, так же как и при его независимом употреблении, имеется
подразумеваемая претензия на истинность и обоснованность этого
высказывания.
До сих пор, говоря о парентетических глаголах, мы
рассматривали практически только парентетическое их употребление
в первом лице настоящего времени. Теперь необходимо сказать
несколько слов о других употреблениях этих глаголов.
Остановимся сперва на сходных свойствах. Пункт (I) применим к этим
другим употреблениям, хотя и с рядом оговорок. Для некоторых
глаголов здесь имеется полная аналогия; например, нельзя
Сказать: I was believing, he is believing, I was knowing, he is
knowing, I was suspecting, he was suspecting. Для некоторых
других глаголов возможны редкие нерегулярные случаи
употребления длительного времени. Например, мы можем сказать:
"Вы признавали что-то", если вас перебили в тот момент, когда
вы произносили высказывание, признающее нечто; опять-таки
можно сказать, что "человек выводит следствия из набора
посылок", если он высказывает последовательность утверждений в
качестве выводов. Все это, однако, не настоящие исключения.
Для другого набора парентетических глаголов длительное время
представляется более естественным. Например, выслушав мои
аргументы, собеседник может сказать: All the while you were
assuming (presupposing, accepting) that so and so 'Вы все время
предполагали (допускали, принимали) то-то и то-то'. Здесь,
однако, имеет место иная ситуация, чем при употреблении
длительного времени обычных глаголов, которое указывает на ход
действия в период некоторого события. Было бы неверно
утверждать, что в течение какого-то периода я непрерывно
проделывал акт предположения, тщательно избегая явного его
упоминания. Скорее я рассуждал как человек, который был бы готов
210

сказать: I assume that so and so 'Я предполагаю, что то-то и
то-то'; иными словами, для истинности моих рассуждений
требовалось то-то и то-то в качестве посылки. Следовательно, я должен
был быть готовым утверждать то-то и то-то в качестве посылки.
Таким образом, и здесь некоторое другое употребление должно
интерпретироваться через парентетическое употребление.
Необходимо также отметить, что, вообще говоря, эти глаголы
всегда могут быть употреблены как вводное выражение; например,
можно сказать: Jones was, Smith admitted, able 'Джонс был,
признавал Смит, способным'. Такая возможность имеет место во
всех случаях собственно косвенной речи или ее точных
перифразировок. Некоторые глаголы, как, например, deduce и admit,
всегда употребляются таким образом. Другие глаголы, в том
числе такие, как assume, presuppose и believe, иногда
применяются не просто к человеку, который говорит I assume (believe,
suppose) 'Я предполагаю (верю, допускаю)' или какие-то
аналогичные слова, а к человеку, который ведет себя так, как мог бы
вести себя человек, готовый произнести эти слова. При таком
употреблении, которое является подлинно дескриптивным,
употребление глагола во вставленном (вводном) выражении (в
грамматическом смысле), по-видимому, невозможно.
Из сказанного, как мне кажется, следует, что, за исключением
некоторых производных случаев, парентетические глаголы если
и используются в чисто дескриптивном значении, то только в
первом лице настоящего времени. Что же касается этих
производных случаев, то и они, по-видимому, описывают скорее общее
поведение, чем специфическое умственное состояние.
В плане различий в первую очередь надо отметить, что
наречия могут использоваться только там, где они соответствуют
первому лицу настоящего времени (см. пункт (III) выше).
Здесь, однако, имеется лишь ограниченное расхождение. Если
бы наречия точно соответствовали всей парадигме глагола, то
само спряжение глагола оказалось бы излишним. В то же время
можно установить систематические соответствия между всей
парадигмой парентетического глагола и наречием при помощи
глагола seem 'казаться'. Например:
I regret that it is too late — Unfortunately it is too late
'Я сожалею, что сейчас слишком поздно — К сожалению,
сейчас слишком поздно'.
Не regretted that it was too late—It seemed to him to be
unfortunately too late
'Он сожалел, что было слишком поздно — Ему казалось, что,
к сожалению, было слишком поздно'.
I believe that it is lost — It is probably lost
'Я считаю, что оно потеряно — Оно, возможно, потеряно'.
211

He believed that it was lost — It seemed to him to be probably
lost
'Он считал, что оно потеряно — Оно казалось ему, возможно,
потерянным'.
Другое очевидное различие — в связи с пунктом (IV):
говорящий, упоминая о том, что кто-то или он сам в прошлом нечто
предполагал, считал или о чем-то сожалел, в общем случае не
подразумевает, что это нечто было истинно или обоснованно
(здесь возможны исключения, и в частности наиболее очевидный
пример — случай с know). Опять же именно этого следовало
ожидать: высказывание Не believed that it was lost 'Он считал,
что оно было потеряно' в моих устах не предполагает с моей
стороны ограниченной претензии на истинность и обоснованность
утверждения, что оно потеряно, но приписывает именно такую
претензию человеку, о котором идет речь. То же самое
применимо к высказываниям he suggested 'он предполагал', he concluded
'он заключил' и т. д. Назначение этих глаголов состоит в том,
чтобы дать своего рода ориентирующий сигнал, но если они
стоят не в первом лице настоящего времени, то они скорее
сообщают о высказывании с таким сигналом другого лица, чем дают
сам сигнал.
Этим ограничиваются общие положения, которые я могу
высказать о соотношении парентетического употребления глаголов
в первом лице настоящего времени с другими употреблениями
этих глаголов. У разных глаголов эти соотношения хотя и
отличаются в деталях, в целом более или менее сходны. В некоторых
случаях парентетическое употребление глагола представляется
основным и дает ключ к пониманию других употреблений, а
иногда такое сравнение обладает гораздо меньшей
объяснительной силой. Например, я уже отмечал, что парентетическое
употребление является основным для глагола believe, а остальные
случаи стандартного употребления связаны с ним. Если
выражение I know является, грубо говоря, указанием на полную
достоверность высказывания, произносимого в оптимальных
эвиденциальных условиях, то можно сказать: другие употребления этого
глагола выражают утверждение, что некто или сам говорящий в
другое время находился в таком положении, что у него были
основания сказать I know. Эта ситуация отличается от той, что
характерна для глагола believe, хотя связь между
употреблениями глагола остается такой же тесной. Know составляет особый
случай, и большинство парентетических глаголов в этом
отношении похожи на believe. Например, если высказывание I
presuppose that р 'Я предполагаю, что p' равносильно утверждению р
с указанием, что р должно быть встроено в логический контекст
212

как недоказанная посылка, то высказывание Не presupposed that
р 'Он предполагал, что р' означает: либо он высказал р именно
такими словами, либо, отступив еще на один шаг, он выразил р
так, как это, скорее всего, сделал бы человек, высказывающий
предположение. Последнее употребление соответствует
употреблению he believes that р, указывающему, что некто действует
так, как он, скорее всего, действовал бы, если бы был готов
сказать I believe that р. Глагол assume в этом отношении ведет
себя так же, как и believe, а глаголы deduce, conclude и guess
ведут себя по-иному. Мы можем сказать, что 'некто вывел р'
(Someone deduced р) только в том случае, если полагаем, что он
видел, что р вытекает как возможное следствие из каких-то
предпосылок, и у нас сложилось впечатление, что он принимает
р; это явно отличается от ситуации с believe. В то же время мы
можем сказать, что "некто вывел р", и в том случае, когда мы
сами не готовы признать р в качестве законного вывода; это
будет отличием от ситуации с know. Существует еще одна группа
глаголов, которые могут употребляться парентетически в первом
лице настоящего времени, притом что это употребление отнюдь
не является у них главным, ключевым для понимания остальных
употреблений, как это было у рассмотренных выше слов.
Примерами таких глаголов могут служить hear 'слышать', rejoice
'радоваться', expect 'ожидать'; именно среди этих глаголов следует
искать исключения из сформулированных выше закономерностей.
Рассмотрим один пример, показывающий, что существенно
более сильных закономерностей, касающихся соотношения первого
лица настоящего времени с другими употреблениями,
сформулировать нельзя. Для тех глаголов, которые обычно не
употребляются парентетически, будучи даже в форме первого лица
настоящего времени, можно сконструировать парентетическое
употребление с помощью инфинитива глагола to say 'говорить'.
Например, I am sorry that обычно является формулой извинения или
упрека самому себе; однако, добавив say, мы можем превратить
его в парентетическое выражение:
Не is, I am sorry to say, unwell.
'Он, к моему сожалению, нездоров'.
Точно так же можно преобразовать I am glad 'Я рад' и другие
выражения. Отсюда с очевидностью следует, что не надо
стремиться всегда рассматривать парентетическое употребление как
основное. Интересно также отметить, что инфинитивная
конструкция позволяет присоединить два парентетических глагола к
одному предложению. Например, I regret to hear that p 'Мне жаль
слышать, что р' объединяет I regret 'мне жаль' и I hear 'я
слышу', ориентируя слушающего одновременно в двух разных
213

направлениях. Аналогично анализируется выражение I am
sorry to conclude 'Сожалею, но я должен сделать вывод...'. Эти
примеры показывают неуместность слишком широких обобщений
о соотношении парентетического и других употреблений глагола.
Попытаемся теперь свести воедино наши наблюдения, но
прежде ответим на одно возможное возражение. Можно сказать,
что способность глагола иногда употребляться в составе
вводного выражения (в грамматическом смысле) еще не является
достаточным свидетельством его парентетической природы в нашем
понимании. Например, глагол guarantee 'гарантировать' можно
считать перформативным, поскольку сказать I guarantee 'я
гарантирую' означает дать гарантию, а не просто ориентировать
слушающего. Аналогичным образом, сказать I bet 'держу пари'
означает предложить пари, а сказать I warrant 'я
уполномочиваю' означает уполномочить. Тем не менее эти глаголы могут
быть использованы в составе вводного предложения. Здесь все
дело в том, что в составе вводного предложения глагол не
употребляется перформативно. Рассматривать высказывание
He'll come to a bad end, I guarantee 'Он плохо кончит, я
гарантирую', как подлинную гарантию или ответить: Taken!
'Принимаю!', когда кто-нибудь говорит: He'll forget to come, I bet
Юн забудет прийти, держу пари\ значит, как сказал бы
Аристотель, выказать себя непросвещенным человеком. Здесь перед
нами еще один пример заимствования глагола из другого класса
для парентетическего употребления. Необходимо признать,
разумеется, что здесь, как и во всех случаях, грамматическая
форма— это лишь ненадежное отображение логической природы
высказывания. В конечном счете возможность употребления того
или иного глагола в составе вводного выражения является лишь
эвристическим приемом, позволяющим составить некоторый класс
глаголов, заведомо отличных, например, от перформативных
глаголов. Ниже мы остановимся немного подробнее на отношении
моих философских положений к отмеченным грамматическим
фактам.
Можно предвидеть и еще одно возражение, основанное на
другом. Меня могут упрекнуть в том, что я провел скорее
грамматическое, чем философское исследование и что, например, факт
отсутствия настоящего длительного времени не относится ко
многим другим языкам. Действительно, я пользовался
грамматическими фактами английского языка как ключом к философским
обобщениям, но и в других языках можно обнаружить
сходные, хотя и не тождественные грамматические факты. Основные
положения, касающиеся вводных предложений, применимы к
французскому языку, и следовало бы выяснить, почему
по-французски можно сказать:
214

Je regrette de vous informer que votre fils est mort
'Я с огорчением сообщаю вам, что ваш сын умер';
Je suis désolé du fait que votre fils est mort
'Я в отчаянии от того факта, что ваш сын умер'.
При этом невозможно сказать je regrette du fait que 'я
сожалею о том факте, что'. Аналогичным образом, люди, хорошо
знающие немецкий язык, отмечают, что мои наблюдения о
сходстве употребления парентетических глаголов и некоторых наречий
подкрепляются тем, что английский глагол часто переводится
немецким наречием, например I regret наиболее естественно
переводится как leider. Исследователь формулирует некоторые
положения на материале своего родного языка, но из этого еще не
следует, что они неприменимы к другим языкам, в которых есть
аналогичные механизмы. Хотя, конечно, нет никаких оснований
утверждать, что в любом языке имеются средства, полностью
аналогичные употреблению парентетических глаголов в английском.
Суммируем теперь основные положения, высказанные в
данной работе. Необходимо признать, что существуют глаголы,
описывающие умственные процессы, но и умственные процессы в
конечном счете подлежат анализу. Примерами могут служить
глаголы meditate 'размышлять', ponder 'обдумывать', worry
'тревожиться', imagine 'воображать', work out 'вырабатывать'. Все эти
глаголы могут употребляться в настоящем длительном времени
для обозначения того, что происходит в данный момент. Другие
глаголы, например wish 'желать', command 'приказывать',
implore 'умолять', или like 'любить', hate 'ненавидеть', approve
'одобрять', love 'любить', отличаются от вышеперечисленных
некоторыми интересными свойствами и заслуживают обсуждения,
но здесь не рассматриваются. Имеется еще один класс глаголов,
отличающийся от всех перечисленных тем, что эти глаголы могут
употребляться либо в качестве вводных выражений в обычном
грамматическом смысле, либо с союзом that, присоединяясь в
обоих случаях к повествовательному предложению. Далее, эти
глаголы употребляются в настоящем неопределенном времени,
хотя и с несколько другими интенциями, чем обычные глаголы.
Для этих слов был предложен рабочий термин «парентетические
глаголы». Эта группа особенно важна, потому что в нее входят
такие излюбленные философами слова, как know, believe и
deduce. Я пытался показать следующее.
1. Когда эти глаголы употребляются в первом лице
настоящего времени, особенно в составе вводного выражения, собственно
утверждение содержится в присоединенном повествовательном
предложении, для которого подразумевается одновременно
истинность и обоснованность. В таком употреблении сам глагол не
215

имеет никакого дескриптивного смысла и выступает скорее как
сигнал, ориентирующий слушающего на правильную оценку
высказывания в социальном, логическом или эвиденциальном
контексте. Он не является частью делаемого высказывания и не
составляет дополнительного высказывания, а играет по
отношению к высказыванию роль, аналогичную той, которую играет
предупреждение-заголовок «ВНИМАНИЕ!» по отношению к
последующему тексту объявления. Сходным образом в армии
чеканный шаг при подходе к начальнику и отдание чести
предваряют официальный рапорт. По-видимому, эти слова можно
сравнить с ремарками типа «говорит печальным (уверенным)
тоном» в тексте пьесы. Они способствуют пониманию и оценке
того, что говорится, скорее, чем являются частью того, что
говорится.
2. Я также пытался показать, что для многих важных
глаголов понимание такого употребления играет основополагающую
роль в их философском осмыслении; только оно позволяет
объяснить другие случаи их использования.
3. Необходимо, однако, отчетливо сознавать, что многое из
того, что следовало сказать об этих глаголах, не было сказано
здесь. Например, я не пытался исчерпывающе описать глагол
know, а лишь отметил некоторые особенности, сближающие его
с другими глаголами, вместе с которыми он обычно не
рассматривается. Не боясь показаться нескромным, я утверждаю, что
трактовка таких глаголов как сообщающих о процессах или
тенденциях к определенному поведению несостоятельна. Большинство
философов находились в плену своих представлений о том, что
глаголы всегда описывают нечто происходящее — простой процесс
или сложную совокупность процессов. Я попытался выявить группу
глаголов, которые вовсе не указывают на какой-либо процесс или
на характер процесса. Возможно, данное исследование страдает
отсутствием ясности и точности и, вероятно, не является
бесспорным. Я уверен лишь в одном: парентетические глаголы обладают
набором значимых и крайне важных общих характеристик.

Л Я. Грайс
ЛОГИКА И РЕЧЕВОЕ ОБЩЕНИЕ
В философской логике бытует — и, более того, является
общим местом — представление о том, что значение по крайней
мере некоторых формальных символов, таких как ~, Л, V
гэ, (х), 3(х),1 х*, отличается (при стандартной двузначной
интерпретации) от значения их аналогов в естественном языке, то
есть слов и выражений типа not 'не', and 'и', or 'или', if
'если', all 'все', some или at least one 'некоторые' или 'по
крайней мере один', the (определенный артикль). Были, правда,
логики, которые пытались отрицать существование этих различий;
но такого рода точки зрения если и высказывались, то слишком
поспешно и необдуманно; те же, кто был заподозрен в подобной
«ереси», подвергались суровым гонениям.
Исследователей, склонных допускать наличие указанного
расхождения, можно, как правило, отнести к одной из двух
конкурирующих групп, которые я назову, соответственно,
формалистической и неформалистической. Вот набросок достаточно типичной
позиции формалиста. Постольку, поскольку логики занимаются
построением самых общих схем надежного и эффективного
логического вывода, формальная символика обладает решающим
преимуществом перед соответствующими выражениями
естественного языка. Действительно, пользуясь формальными символами,
можно построить систему обобщенных формул, которые могут
рассматриваться как схемы логического вывода — или, по
крайней мере, эти формулы будут непосредственно связаны с такими
схемами. Такого рода система состоит, во-первых, из
определенного набора простейших формул, приемлемых в том случае, если
формальные символы имеют приписанное им значение; во-вторых,
в систему входит бесконечное число более сложных формул,
Grice Н. P. Logic and conversation. — In: «Syntax and semantics», v. 3,
ed. by P. Cole and J. L. Morgan, N'. Y., Academic Press, 1975, p. 41—58
Academic Press, 1975.
* В другой нотации—1 , &, V, -»-,V (x)> 3 (x), 1 x- — Прим. перев.
217

приемлемость которых уже менее очевидна, но может быть точно
установлена, исходя из приемлемости исходных формул. Тем
самым мы располагаем методом анализа различных способов
логического вывода, в том числе таких, приемлемость которых
сомнительна; если же оказывается возможным применить
разрешающую процедуру, то тем лучше. Исходя из этого, принято
считать, что наличие в значении естественноязыковых выражений
таких элементов, которые не имеют соответствий среди
формальных символов, должно, с философской точки зрения,
рассматриваться как недостаток естественного языка, а сами эти элементы
представляют собой не более чем нежелательные наросты. Ибо
из-за такого рода элементов те понятия, в значение которых они
входят, не могут быть строго (или ясно) определены, и по
крайней мере некоторым из утверждений, использующих эти понятия,
нельзя приписать определенного истинностного значения.
Неопределенность понятий неприятна и вызывает возражения не только
сама по себе, но и в силу того, что она открывает дорогу
метафизике — мы не можем быть уверены в том, что эти выражения
естественного языка не являются «метафизически нагруженными».
Поэтому рассматриваемые выражения, в том виде, как они
употребляются в естественном языке, нельзя считать полностью
приемлемыми, а при ближайшем рассмотрении они могут
оказаться вообще невразумительными. Правильная стратегия состоит
в разработке идеального языка, включающего формальную
символику; его предложения должны быть ясными, иметь строго
определенное истинностное значение и быть заведомо свободными
от всякой метафизики. Тем самым основания науки станут на
надежный философский фундамент, ибо утверждения ученого
будут выразимы (хотя и необязательно каждый раз в
действительности выражены) на таком идеальном языке. (Я не хочу сказать,
что все формалисты полностью согласятся с этим изложением; но
думаю, что каждый согласится хотя бы с какой-то его частью.)
Неформалистический ответ на это мог бы выглядеть примерно
так. Потребность философа в идеальном языке основана на
некоторых допущениях, принимать которые не следует. Это
допущения о том, что степень адекватности языка должна измеряться
его способностью служить нуждам науки; что выражение не
может считаться полностью понятным, пока мы не построим
экспликацию или анализ его значения; и что такая экспликация или
анализ должны иметь вид точной дефиниции, то есть быть
выражением (или утверждением) логической эквивалентности.
Язык служит не только целям научного исследования, но и
многим другим важным целям; мы можем прекрасно знать, что
значит некоторое выражение (и тем самым знать a fortiori, что
оно имеет разумный смысл), и при этом не знать того, как оно
218

анализируется; сам же этот анализ может (и так оно обычно и
бывает) состоять в указании — возможно более общем — условий
употребления анализируемого выражения. Более того, хотя нет
сомнения, что формальные символы поддаются систематическому
логическому изучению легче всего, но существует также
множество рассуждений и примеров логического вывода, выразимых на
естественном языке и не выразимых на языке формальных
символов, которые тем не менее могут быть признаны вполне
надежными. Тем самым имеет право на существование неупрощенная,
и потому более или менее несистематическая, логика
естественноязыковых аналогов формальных символов; упрощенная
формальная логика может подкреплять и направлять эту логику, но ни
в коем случае не вытеснять и не подменять ее. На самом деле
эти две логики не просто отличаются друг от друга — они могут и
противоречить друг другу: правила, верные для формального
символа, могут нарушаться для его естественноязыкового аналога.
Что касается глобального вопроса о роли философии в
реформе естественного языка, то я вообще не буду его затрагивать.
Я приму участие в этом споре в той мере, в какой он связан с
якобы имеющими место различиями между естественным языком
и формальным. Более того, я не собираюсь присоединяться к той
или иной из враждующих сторон. Мое утверждение состоит
скорее в том, что разделяемая обеими сторонами убежденность в
существовании указанных различий есть, вообще говоря, не что
иное как их общая ошибка; эта ошибка возникает из-за
недостаточного внимания к характеру и силе влияния тех условий и
факторов, которые управляют речевым общением. Поэтому я
сразу перейду к анализу тех общих условий, которые так или
иначе характеризуют речевое общение как таковое,
безотносительно к его теме и содержанию.
ИМПЛИКАТУРА
Предположим, А и Б разговаривают о своем общем приятеле
В, работающем в банке. А спрашивает, как дела у В на работе,
и Б отвечает: «Думаю, более или менее в порядке: ему нравятся
сослуживцы, и он еще не попал в тюрьму». Тут А вполне может
поинтересоваться, что Б имеет в виду, на что он намекает или
даже что значат его слова о том, что В еще не попал в тюрьму;
в ответ А может услышать, что В не тот человек, который
неспособен поддаться искушению своей профессии, или что на
самом деле сослуживцы В — люди крайне неприятные и вероломные
или что-нибудь еще в том же духе. Конечно, у А может и не
возникнуть необходимости обращаться к Б с вопросом — если в
данном контексте ответ известен ему заранее. В любом случае
219

мне кажется очевидным следующее: то, что (в рассмотренном
примере) Б подразумевал, имел в виду, на что он намекал
и т. д., отличается от того, что он сказал — сказано было только
то, что В еще не попал в тюрьму.
Я хотел бы ввести, в качестве специального термина, глагол
имплицировать (implicate) и относящиеся к нему
существительные импликатура (implicature), т. е.
имплицирование, импликация (implying), и импликат (implicatum),
т. е. то, что имплицируется, имплицируемое (what is
implied). Смысл этого маневра в том, что он избавляет от
необходимости каждый раз выбирать тот или иной конкретный
глагол из группы, для которой слово имплицировать должно
служить родовым понятием. Мне придется, по крайней мере здесь,
исходить из умения распознавать конкретные глаголы как
входящие в одну группу с имплицировать, а также из интуитивного
понимания значения слова сказать в определенном контексте
употребления. Сделаю несколько замечаний, проясняющих более
сомнительное допущение — относительно смысла слова сказать.
Я имею в виду такое понимание слова сказать, при котором
то, что говорится, рассматривается как нечто близкое к
конвенциональному смыслу слов (или предложений), которые были
произнесены. Так, предположим, что кто-то произносит
предложение Не is in the grip of a vice Юн зажат в тисках'/'Он зажат в
тисках порока' *. Если мы знаем английский язык, но не
знаем ничего относительно ситуации произнесения этого
высказывания, мы получим некоторое представление о том, что было
сказано говорящим — в предположении, что он говорил на
литературном английском языке и употреблял слова в прямом,
буквальном смысле; а именно, о некоем х — конкретном человеке или
животном мужского пола — было сказано, что во время
произнесения данного предложения (когда бы это ни было) либо (1) л:
был неспособен избавиться от какой-то дурной черты характера,
либо (2) какая-то часть тела x-sl была зажата в механизме или
инструменте определенного типа (толкование, разумеется
приблизительное). С другой стороны, для полного понимания того, что
было сказано, необходимо:
(а) уметь идентифицировать х\
(б) знать время произнесения высказывания;
(в) знать то, в каком именно значении было употреблено
выражение in the grip of a vice в данном высказывании (что
определяет выбор между (1) и (2)).
* Английское слово vice имеет два смысла: 1) 'порок, зло'; 2) 'тиски, клещи'.
Соответственно, приведенное английское предложение имеет два понимания. —
Прим. перев.
220

Эти краткие указания относительно смысла слова сказать
оставляют открытым следующий вопрос: одно и то же или нет
говорят два человека, если они произносят (в момент написания
данной статьи) Гарольд Вильсон — великий человек и Премьер-
министр Англии — великий человек, причем им известно, что
употребленные ими сингулярные термы имеют один тот же
референт. Каким бы ни был ответ на этот вопрос, излагаемый
ниже аппарат способен объяснить любые импликатуры,
связанные с выбором того или иного сингулярного терма; эти
импликатуры будут просто относиться к разным постулатам.
В некоторых случаях конвенциональное значение слов
определяет не только то, что говорится, но и то, что имплицируется.
Если я заявляю (спесивым тоном): Он англичанин, и поэтому он
храбр,— то, тем самым, из значения произнесенных слов
вытекает, что я считаю истинным утверждение: его "храбрость —
следствие того, что он является англичанином. При этом, хотя я
сказал, что он англичанин, и сказал, что он храбр, я не
сказал (в указанном выше смысле), что его храбрость следует из
факта его принадлежности к английской нации — несмотря на то,
что я, конечно, указал на это и, следовательно, имплицировал
это. Я вовсе не хочу утверждать, что в том случае, если
рассматриваемое следствие окажется ложным, мое высказывание
также окажется — в строгом смысле слова — ложным. Итак,
некоторые импликатуры являются конвенциональными — в отличие
от той, с которой я начал анализ понятия импликатуры.
Я хотел бы разобрать один подкласс неконвенциональных
импликатур, непосредственно связанных с некоторыми общими
характеристиками речевого общения; поэтому я назову их
импликатурами речевого общения, или
коммуникативными импликатурами (conversational implicatures *). Дальше
я попытаюсь описать сами эти общие характеристики.
Все последующее изложение может рассматриваться как
первое приближение к формулировке одного общего принципа.
В нормальной ситуации человеческий диалог не является
последовательностью не связанных друг с другом реплик — в этом
случае он не был бы осмысленным. Обычно диалог представляет
собой, в той или иной степени, особого рода совместную
деятельность участников, каждый из которых в какой-то мере признает
* Слово conversation 'разговор, беседа', используется в данной статье как
синоним для discourse 'речь, разговор'. Оба этих термина переводятся на
русский язык как «речевое общение» или «речевая коммуникация». При этом,
поскольку в лингвистическом контексте «коммуникация» понимается обычно только
как речевая коммуникация, соответствующее уточнение может быть опущено.
Поэтому термин «импликатура речевого общения» употребляется как
равнозначный терминам «импликатура коммуникации» и «коммуникативная
импликатура». — Прим. перев.
221

общую для них обоих цель (цели) или хотя бы «направление»
диалога. Такого рода цель или направление могут быть заданы
с самого начала (например, когда предмет обсуждения назван
эксплицитно) или же выявляются в процессе общения; цель
может быть четко определена, но иногда она бывает настолько
смутной, что у собеседников остается широкая «свобода слова»
(как при случайном разговоре о том о сем). В любом случае,
на каждом шагу диалога некоторые реплики исключаются
как коммуникативно неуместные. Тем самым можно в общих
чертах сформулировать следующий основной принцип,
соблюдение которого ожидается (при прочих равных условиях) от
участников диалога: «Твой коммуникативный вклад на данном шаге
диалога должен быть таким, какого требует совместно принятая
цель (направление) этого диалога». Это принцип можно назвать
Принципом Кооперации.
Допустим, какой-то общий принцип вроде Принципа
Кооперации принят; тогда можно выделить и более конкретные
постулаты, соблюдение которых в общем и целом соответствует
выполнению этого принципа. Эти постулаты можно разделить на
четыре категории, которые, вслед за Кантом, я назову
категориями Количества, Качества, Отношения и Способа. Категория
Количества связана с тем количеством информации, которое
требуется передать; к этой категории относятся следующие
постулаты:
1. «Твое высказывание должно содержать не меньше
информации, чем требуется (для выполнения текущих целей
диалога)».
2. «Твое высказывание не должно содержать больше
информации, чем требуется».
Второй постулат вызывает сомнения: можно сказать, что
передача лишней информации — это не нарушение Принципа
Кооперации, а просто пустая трата времени. На это можно
возразить, однако, что такая лишняя информация иногда вводит в
заблуждение, вызывая не относящиеся к делу вопросы и
соображения; кроме того, может возникнуть косвенный эффект, когда
слушающий оказывается сбит с толку из-за того, что он
предположил наличие какой-то особой цели, особого смысла в передаче
этой лишней информации. Как бы то ни было, существует еще и
другой источник сомнений относительно необходимости второго
постулата: тот же результат будет достигнут с помощью одного
из дальнейших постулатов, связанного с релевантностью.
К категории Качества относится общий постулат
«Старайся, чтобы твое высказывание было истинным», а также два
более конкретных постулата:
1. «Не говори того, что ты считаешь ложным».
222

2. «Не говори того, для чего у тебя нет достаточных
оснований».
С категорией Отношения связан один-единственный
постулат— это постулат релевантности («Не отклоняйся от темы»).
И хотя он сформулирован очень кратко, с ним связаны некоторые
проблемы, вызывающие у меня серьезные затруднения, а именно:
какие бывают различные типы и фокусы релевантности, как они
смещаются в процессе речевого общения, как описать законную
смену предмета разговора, и т. п. Подобные проблемы
представляются мне чрезвычайно трудными, и я надеюсь обратиться к
ним в другой работе.
Рассмотрим, наконец, категорию Способа. Я считаю, что
она касается не того, что говорится (как остальные категории),
а скорее того, как это говорится. К этой категории я отношу
один общий постулат — «Выражайся ясно» — и несколько
частных постулатов, типа:
1. «Избегай непонятных выражений».
2. «Избегай неоднозначности».
3. «Будь краток (избегай ненужного многословия)».
4. «Будь организован».
Возможно, понадобятся и другие постулаты.
Очевидно, что соблюдение одних постулатов более
обязательно, чем соблюдение других: обычно чересчур многословный
человек подвергается менее строгому осуждению, чем человек,
который говорит то, что он считает ложным. И действительно,
можно думать, что важность первого постулата Качества так велика,
что этот постулат не должен включаться в общую схему:
остальные постулаты вступают в силу лишь в предположении, что
постулат Качества выполнен. Может быть, так оно и есть на
самом деле; но в той мере, в какой речь идет о порождении
импликатур, роль этого постулата не отличается существенным
образом от роли других постулатов, и по крайней мере здесь
мне удобно рассматривать его в одном ряду со всеми
остальными.
Конечно, существуют постулаты и иной природы (эстетические,
социальные или моральные) — такие, как, например, «Будь
вежлив»; эти постулаты также обычно соблюдаются участниками
диалога, и они также могут порождать неконвенциональные имп-
ликатуры. Я думаю, однако, что именно коммуникативные
постулаты и относящиеся к ним коммуникативные импликатуры
связаны с теми специфическими целями, для выполнения которых
приспособлена и в первую очередь используется речь (и, тем
самым, речевое общение). Я сформулировал постулаты таким
образом, будто целью речевого общения является максимально
эффективная передача информации; естественно, это определение
223

слишком узко, и все построение должно быть обобщено в
применении к таким общим целям, как воздействие на других людей,
управление их поведением и т. п.
Поскольку я объявил о своем намерении рассматривать
говорение в качестве одного из видов целенаправленного — и, более
того, рационального — поведения, то стоит отметить, что
конкретные ожидания или презумпции, связанные по крайней мере с
некоторыми из перечисленных постулатов, находят свои аналоги
в сфере взаимодействий, не являющихся речевой коммуникацией.
Я укажу кратко такого рода аналоги для каждой из выделенных
коммуникативных категорий.
1. Количество. Если вы помогаете мне чинить машину, мне
естественно ожидать, что ваш вклад будет не больше и не
меньше того, который требуется: например, если в какой-то момент
мне понадобится четыре гайки, я рассчитываю получить от вас
именно четыре, а не две и не шесть гаек.
2. Качество. Мне естественно ожидать, что ваш вклад будет
искренним, а не фальшивым. Если вы помогаете мне готовить
торт и мне нужен сахар, я не ожидаю, что вы подадите мне
соль; если я прошу у вас хлеба, я не ожидаю получить
камень.
3. Отношение. На каждом шаге совместных действий мне
естественно ожидать, что вклад партнера будет уместен по
отношению к непосредственным целям данного шага. Когда я
замешиваю тесто, я не ожидаю, что вы подадите мне интересную
книгу или даже кухонное полотенце (хотя то же самое действие
могло бы стать уместным вкладом на одном из более поздних
шагов).
4. Способ. Мне естественно ожидать, что партнер даст мне
понять, в чем состоит его вклад, и что он выполнит свои
действия с должной скоростью.
Такого рода аналогии существенны в отношении следующего
фундаментального вопроса, касающегося Принципа Кооперации
и сопутствующих ему постулатов: на чем основано принятое
здесь допущение (которое, как я надеюсь показать, порождает
широкий класс импликатур), что говорящие — при прочих равных
условиях и при отсутствии указаний на обратное — ведут себя в
соответствии с подобными принципами. Неинтересным, но на
некотором уровне несомненно адекватным ответом является
следующий: эмпирически достоверный факт состоит в том, что люди н а
самом деле ведут себя именно таким образом; они
научаются этому в детстве и не теряют эту привычку в дальнейшем.
И вообще, очевидно, что радикальное изменение этой привычки
стоит больших усилий. Так, говорить правду проще, чем
придумывать ложь.
224

Я, однако, в достаточной степени рационалист, чтобы
пытаться найти этим фактам обоснование — как бы бесспорны они ни
были сами по себе. Мне бы хотелось рассматривать стандартный
канон речевого общения не просто как то, чего все люди (или
большинство людей) на самом деле придерживаются. Я бы
хотел понять, почему это разумно, почему нам не следует
отступать от этого канона. В течение некоторого времени меня
привлекала мысль, что соблюдение в речевом общении Принципа
Кооперации и постулатов следует рассматривать как своего рода
квазидоговор, аналогичный тому, который действует за пределами
сферы дискурса, то есть во внеречевом общении. Так, если вы
проходите мимо меня в тот момент, когда я пытаюсь починить
сломанную машину, то я, безусловно, в какой-то степени ожидаю,
что вы предложите мне помощь; если же вы начинаете вместе
со мной возиться в капоте, то мои ожидания подтверждаются
и приобретают более конкретный характер (при отсутствии
указаний на то, что вы просто-напросто некомпетентный бездельник,
который всюду сует свой нос). Мне казалось, что речевое
общение обладает, хотя и в своеобразной форме, общими свойствами,
характеризующими совместную деятельность любого типа, а
именно:
1. Участники взаимодействия имеют общую ближайшую цель
(например, починка машины). Разумеется, конечные цели могут
быть у каждого свои, и они могут даже противоречить друг
другу — каждый участник может хотеть починить машину для того,
чтобы потом на ней уехать, оставив другого ни с чем. В
нормальном диалоге общая цель есть всегда — даже если это цель
второго порядка, как в ситуации случайного разговора в очереди,
где от каждого участника требуется лишь кратковременное
сочувствие сиюминутным коммуникативным интересам собеседника.
2. Вклады участников должны быть согласованны,
взаимозависимы.
3. Имеется некоторое соглашение (оно может быть и
эксплицитным, однако обычно лишь подразумевается) относительно
того, что при прочих равных условиях взаимодействие будет
продолжаться в соответствующем жанре до тех пор, пока оба
участника не решат его прекратить. Мы не отходим от собеседника,
не говоря ни слова, и не начинаем ни с того ни с сего
заниматься чем-то другим.
Хотя такого рода квазидоговорное обоснование и позволяет
объяснить некоторые случаи, ко многим типам взаимодействия
(например, ссора или переписка) оно неприменимо. Как бы то
ни было, мне кажется, что человек, слова которого нерелевантны
или невразумительны, подводит в первую очередь не собеседни-
8 Зак. 352
226

ка, а себя самого. Поэтому мне хотелось бы найти другое
объяснение целесообразности соблюдения Принципа Кооперации и
постулатов. Предлагаемое объяснение должно выглядеть так: от
всякого, кто стремится к достижению конечных целей речевого
общения/коммуникации (это может быть передача и получение
информации, оказание влияния на других и подчинение себя
чьему-то влиянию и т. п.), ожидается, что он заинтересован в этом
общении; речевое общение, в свою очередь, может быть выгодно
и полезно только при условии, что соблюдаются Принцип
Кооперации и постулаты. Я не уверен, что это объяснение правильно;
в любом случае, я ничего не могу сказать на эту тему, пока не
будет достигнута ясность в отношении природы релевантности и
тех условий, в которых релевантность необходима.
Настало время показать, как связаны коммуникативные им-
пликатуры с Принципом Кооперации и постулатами.
Участник речевого общения может обойти тот или иной
постулат разными способами; среди этих способов назовем
следующие:
1. Он может с невозмутимым видом, недемонстративно не
соблюсти постулат; при этом он, скорее всего, введет собеседника
в заблуждение.
2. Он может уклониться от соблюдения как конкретного
постулата, так и вообще Принципа Кооперации: сказать или дать
понять, что он не склонен сотрудничать так, как того требует
данный постулат. Например, он может сказать: «Больше я
ничего не могу сказать; мой рот на замке».
3. Он может попасть в ситуацию конфликта — например,
оказаться не в состоянии выполнить первый постулат количества
(«Будь достаточно информативен»), не нарушая второго
постулата качества («Твои слова должны иметь достаточное
обоснование»).
4. Он может нарушить постулат, то есть откровенно
отказаться от его соблюдения. Предположив, что говорящий
а) способен следовать постулату без нарушения другого
постулата (то есть конфликта нет); б) не уклоняется; в) в силу
откровенности своих действий не пытается ввести в
заблуждение, слушающий сталкивается со следующей проблемой:
как можно согласовать слова и действия говорящего с
допущением о том, что он соблюдает глобальный Принцип Кооперации?
Такая ситуация обычно порождает коммуникативную
импликатуру; когда коммуникативная импликатура порождается
таким способом, я буду говорить, что постулат
эксплуатируется.
Теперь я могу охарактеризовать понятие коммуникативной
импликатуры. Пусть некто, сказав (или сделав вид, что он ска-
226

зал*), что р, тем самым имплицировал, что q. Мы будем
говорить, что он коммуникативно имплицировал, что q, если
выполнены следующие условия: (1) предполагается, что он соблюдает
коммуникативные постулаты или по крайней мере Принцип
Кооперации; (2) предположение о том, что он знает (или полагает),
что q, необходимо для приведения в соответствие с первой
презумпцией—о том, что он соблюдает Принцип Кооперации — того
факта, что он сказал (или сделал вид, что сказал), что р (или
того факта, что он это сказал именно так, а не иначе); (3)
говорящий считает (и ожидает, что слушающий считает, что
говорящий считает), что слушающий способен вывести или
интуитивно почувствовать реальную необходимость предположения (2).
Применим это к примеру, с которого я начал,— к замечанию Б
о том, что В до сих пор не попал в тюрьму. В соответствующей
ситуации А может рассуждать следующим образом:
«1) Б очевидным образом нарушил постулат релевантности;
тем самым можно считать, что он пренебрег одним из
постулатов, касающихся ясности выражения; у меня, однако, нет причин
считать, что он уклоняется от соблюдения Принципа Кооперации.
2) При данных обстоятельствах я могу объяснить
нерелевантность его высказывания, если и только если я предположу, что
он считает В потенциально бесчестным человеком.
3) Б знает, что я способен вывести умозаключение 2).
4) Следовательно, Б имплицирует, что В потенциально
бесчестен».
Коммуникативная импликатура должна быть выводимой,
потому что если наличие импликатуры постигается интуитивно, но не
может быть логически выведено, то такая импликатура (если она
вообще есть) будет считаться конвенциональной, а не
коммуникативной. При выводе определенной
коммуникативной импликатуры слушающий опирается на следующую
информацию: 1) конвенциональное значение использованных слов
и знание всех их референтов; 2) Принцип Кооперации и
постулаты; 3) контекст высказывания — как лингвистический, так и
любой другой; 4) прочие фоновые знания; 5) тот факт (или
допущение), что вся указанная выше релевантная информация
доступна для обоих участников коммуникации, и что они оба знают
или предполагают, что это так.
Общая схема вывода коммуникативной импликатуры выгляди!
так: «Он сказал, что р\ нет оснований считать, что он не соблю-
* Оговорка «или сделав вид, что сказал» («or making as if to say») нужна
для того, чтобы учесть возможность неискренности говорящего, употребление
слов в несвойственном им значении и т. п.; необходимость этой оговорки
возникает в силу суженного понимания, которое было приписано выше слову
сказать. — Прим. перев.
8*
227

дает постулаты или по крайней мере Принцип Кооперации; он
не мог сказать р, если бы он не считал, что q; он знает (и
знает, что я знаю, что он знает), что я могу понять необходимость
предположения о том, что он думает, что q; он хочет, чтобы я
думал — или хотя бы готов позволить мне думать — что q: итак,
он имплицировал, что q»,
ПРИМЕРЫ
Ниже приводится ряд примеров, которые я разделю на три
группы.
Группа А. Примеры, когда все постулаты соблюдаются или
хотя бы не очевидно, что какой-либо постулат не соблюдается.
А стоит около машины, явно неспособной передвигаться; к
нему приближается Б, и происходит следующий обмен
репликами:
(1) А. У меня кончился бензин.
Б. Тут за углом есть гараж.
(Комментарий. Если бы Б не считал или хотя бы не допускал
возможности того, что гараж открыт и что там можно купить
бензин, он бы нарушил постулат релевантности; тем самым Б
имплицирует, что гараж открыт или может быть открыт, и т. д.)
В этом примере, в отличие от случая с репликой «Он еще не
попал в тюрьму», неэксплицированная связь между репликами А
и Б настолько очевидна, что нет оснований говорить о
несоблюдении общего постулата «Выражайся ясно» — даже если считать,
что этот постулат касается не только того, что было сказано, но
также и связи сказанного с соседними репликами.
Следующий пример в этом отношении менее ясен:
(2) А. У Смита, кажется, сейчас нет девушки.
Б. В последнее время он часто ездит в Нью-Йорк.
(Б имплицирует, что у Смита в Нью-Йорке есть или может быть
девушка. Комментарии здесь излишни, см. предыдущий пример.)
В обоих примерах говорящий имплицирует нечто, что следует
принять за его мнение, чтобы можно было считать, что он
соблюдает постулат Отношения.
Группа Б. Примеры, в которых один из постулатов не
соблюдается из-за возникающего конфликта с другим
постулатом.
А разрабатывает вместе с Б маршрут предстоящего
туристического путешествия по Франции. Оба знают, что А хотелось бы
навестить своего друга В, если это не будет слишком большой
крюк.
(3) А. Где живет В?
Б. Где-то на юге Франции.
228

(Комментарий. Нет оснований считать, что Б уклоняется
от ответа; с другой стороны, его ответ, как он хорошо понимает,
менее информативен, чем того требуют нужды А. Это
несоблюдение первого постулата Количества может быть объяснено лишь
тем, что быть более информативным значит для Б нарушить
постулат Качества «Не говори того, для чего у тебя нет
достаточных оснований», и сам Б это понимает. Тем самым Б
имплицирует, что он не знает, в каком именно городе живет В.)
Группа В. Примеры эксплуатации постулата, то есть примеры,
когда говорящий нарушает постулат с целью порождения
коммуникативной импликатуры; это своего рода фигура речи.
В этих примерах на уровне того, что говорится, один из
постулатов не соблюдается; слушающий, однако, имеет презумпцию,
что этот постулат, или по крайней мере глобальный Принцип
Кооперации, соблюдается на уровне того, что имплицируется.
(1а) Нарушение первого постулата Количества.
А пишет рекомендацию одному из своих учеников,
претендующему на место на кафедре философии; его письмо выглядит
следующим образом: «Милостивый государь, мистер X превосходно
владеет английским языком; он регулярно посещал семинары.
Искренне Ваш, и т. д.» (Комментарий. А не уклоняется от
ответа — если бы он не хотел сотрудничать, тогда зачем вообще
писать рекомендательное письмо? Нельзя также предположить,
чтобы он не мог сказать больше в силу неосведомленности,
поскольку речь идет о его ученике; более того, он знает, что от
него требуется более подробная информация. Отсюда следует, что
А хочет передать сведения, которые он не желает сообщать
прямо. Такое предположение разумно только в том случае, если А
думает, что мистер X ничего не понимает в философии; тем
самым он это имплицирует.)
Примерами крайней формы нарушения первого постулата
Количества служат очевидные тавтологии типа Женщина есть
женщина или Война есть война. Моя точка зрения состоит в том,
что на уровне того, что говорится (в указанном выше смысле)
такие реплики абсолютно неинформативны; тем самым на этом
уровне они в любом коммуникативном контексте нарушают
первый постулат Количества. Конечно, такие реплики содержат
определенную информацию — на уровне того, что имплицируется;
способность слушающего понять их содержание на этом уровне
равносильна его способности объяснить, почему говорящий
выбрал именно эту очевидную тавтологию, а не какую-либо
другую.
(16) Нарушение второго постулата Количества «Не сообщай
больше информации, чем требуется» — при том условии, что этот
постулат вообще включается в список.
229

А хочет знать, верно ли, что р; Б не только сообщает, что р,
но также и то, что относительно истинности р нет никаких
сомнений и что в пользу истинности р свидетельствует то-то и то-то, а
также это, и еще вот это.
Такая говорливость Б может быть непреднамеренной, и если
А воспринимает ее как таковую, то он может засомневаться —
так ли уж Б уверен в истинности р, как он утверждает (Methinks
the lady doth protest too much 'По-моему, леди протестует
слишком бурно'*). Если же чрезмерная говорливость заранее
запланирована, она служит способом сообщить собеседнику в неявной
форме, что истинность р до некоторой степени проблематична.
Надо сказать, что такая импликатура может быть объяснена и
без привлечения сомнительного второго постулата Количества, а
именно, через обращение к постулату Отношения.
(2а) Примеры, иллюстрирующие нарушение первого
постулата Качества.
1. Ирония. X, с которым А до сих пор был в близких
отношениях, передал секрет А его конкуренту. Это знают и А, и тот,
кто его слушает. А говорит: «X — настоящий друг».
(Комментарий. Как для А, так и его слушателя совершенно очевидно,
что А сказал — или сделал вид, что сказал — нечто, в ложности
чего он уверен; кроме того, слушающий знает, что А знает, что
это для него, слушающего, очевидно. Тем самым, чтобы не
считать высказывание А совершенно бессмысленным, приходится
предположить, что А пытается выразить, некоторую пропозицию,
отличную от той, которую он, казалось бы, высказывает. Это
должна быть пропозиция, самым очевидным образом связанная с
данной; пропозиция, наиболее очевидным образом связанная с
данной — это ее отрицание. Тем самым А выражает пропозицию,
являющуюся отрицанием той, которую он делает вид, что
высказывает.)
2. Метафора. Примеры типа You are the cream in my
coffee, букв. Ты — сливки в моем кофе'**, характеризуются
наличием категориальной ошибки; поэтому отрицание такого
высказывания будет, строго говоря, трюизмом; тем самым исключено,
чтобы говорящий пытался сообщить это отрицание, как в случае
* Имеется в виду строчка из «Гамлета»: Queen. The lady doth protest too
much, methinks (III акт, 2-я сцена). Ср. также у Гейне:
Отказ длинен немножко—
Посланье в шесть листов!
Чтоб дать отставку, крошка,
Не тратят столько слов.
(Новые стихотворения (1828—1844), пер. В. Левика). — Прим. перев.
** Ср. русск. Ты — свет моих очей. — Прим. ne рев.
230

иронии. Наиболее вероятно, что говорящий приписывает объекту
некоторый признак, по которому этот объект сближается (более
или менее причудливым образом) с указанной субстанцией.
Можно комбинировать иронию и метафору, навязывая
слушающему два шага интерпретации. Я говорю: «Ты — свет моих
очей», предлагая слушающему расшифровать сначала
метафорический смысл "Ты — моя гордость, моя радость", а затем
иронический — "Ты — мое проклятье".
3. Литота (преуменьшение). Про человека, о котором
известно, что он переломал всю мебель в квартире, говорится: «Он
был немного возбужден».
4. Гипербола. «Все симпатичные девушки любят моряков».
(26) Примеры, иллюстрирующие нарушение второго
постулата Качества «Не говори того, для чего у тебя нет достаточных
оснований», найти непросто; по-видимому, таким примером может
служить следующий. Я говорю про жену господина X: «Очень
может быть, что в данный момент она ему изменяет». Произнеся
эту фразу в подходящем контексте, или в сопровождении
соответствующего жеста, или соответствующим тоном, я могу дать
понять, что у меня нет достаточных оснований для того, чтобы
считать, что это действительно так. Мой партнер, чтобы спасти
презумпцию продолжения речевой игры, делает предположение,
что я имею в виду некоторую другую пропозицию, связанную с
данной, обоснованием истинности которой я уже и в самом деле
располагаю. Этой пропозицией может быть то, что госпожа X
вообще склонна изменять своему мужу, или что она такой
человек, который перед этим не остановится, и т. д.
(3) Примеры, в которых импликатура порождается за счет
реального, а не кажущегося нарушения постулата Отношения,
довольно редки; хорошим кандидатом представляется мне
следующий. На великосветском приеме А заявляет: «Миссис X —
старая карга». После мгновенного всеобщего молчаливого
замешательства Б говорит: «Не правда ли, погода этим летом была
восхитительная?». Б совершенно неприкрыто отказался сделать
свое высказывание релевантным по отношению к предыдущей
реплике А; тем самым он имплицировал, что слова А не следует
обсуждать, или, более конкретно, что А совершил социальную
оплошность.
(4) Примеры, иллюстрирующие нарушение различных
постулатов, конкретизирующих общий постулат «Выражайся ясно».
1. Неоднозначность. Напомним, что нас интересуют только
случаи преднамеренной неоднозначности, то есть случаи, когда
говорящий ожидает, что неоднозначность его слов будет отмечена
слушающим. Тогда перед слушающим встает вопрос: зачем вообще
говорящему, при том, что он участвует в игре речевого общения,
231

понадобилось лезть из кожи вон ради производства
неоднозначного высказывания? Тут возможны два типа случаев.
(а) Примеры высказываний, имеющих две в равной степени
правдоподобные прямые интерпретации,— когда ни одна из
интерпретаций не является заметно более сложной, изощренной, менее
стандартной, более темной или более натянутой, чем другая.
Возьмем, например, строки Блейка: Never seek to tell thy love,
Love that never told can be 'Никогда не пытайся высказать
своей любви, Любви, которую высказать нельзя' *. Чтобы не
заниматься сложностями, связанными с повелительным наклонением,
я буду рассматривать похожее предложение I sought to tell my
love, Love that never told can be 'Я пытался высказать мою
любовь (моей любви), Любовь, которую высказать нельзя'. Здесь
возникает двойная неоднозначность. Во-первых, выражение my love
'моя любовь' может относиться как к эмоциональному
состоянию, так и к лицу — объекту этого состояния; во-вторых,
выражение love that never told can be может значить либо 'любовь,
которую невозможно высказать', либо 'любовь, которая, будучи
высказанной, перестанет существовать' **. Отчасти в силу
изысканности самого поэта, а отчасти в силу внутренних свидетельств
(неоднозначность не снимается последующим текстом) у нас нет
другого выбора, кроме как считать, что неоднозначность
интерпретации тут допущена сознательно и что поэт выражает
смыслы, соответствующие всем интерпретациям, хотя, конечно, он и
не говорит ничего эксплицитно, а только лишь намекает на это
(ср. Since she [nature] pricked thee out of women's pleasure, mine
be thy love, and thy love's use their treasure ***).
* «Из манускрипта Росетти» (1789—1793); первые строки первого
стихотворения цикла. — Прим. перев.
** В переводе С. Маршака выбрана первая интерпретация этого места:
Словом высказать нельзя Всю любовь к любимой, в то время как переводчик В.
Топоров принимает вторую интерпретацию: Изреченная любовь станет отреченной.
Thy love в обоих случаях понимается как 'чувство' (впрочем, в словах всю любовь
к любимой С. Маршак попытался, по-видимому, совместить оба понимания).—
Прим. перев.
*** Заключительное двустишие 20-го сонета Шекспира (с небольшим
искажением: в оригинале — pricked thee out for women's pleasure). Приведем
некоторые из существующих переводов этих строк Перевод П. А. Каншина: Но если
она [природа] выточила тебя для удовольствия женщин, пусть мне достанется
твоя любовь, а их сокровищем будет только наслаждение проявлениями твоей
любви. Этот перевод — наиболее буквальный из имеющихся.
Перевод М. Чайковского:
Раз сотворен ты женам в наслажденье,
Дай мне любовь, а им ея свершенье.
Переводы С. Маршака, В. Лихачева, А. Финкеля и Н. Гербеля не добавляют
ничего нового — в интересующем нас отношении — к уже приведенным. Как от-
232

(б) Примеры неоднозначных высказываний, для которых одна
интерпретация значительно менее естественна, чем другая.
Рассмотрим следующий сложный пример. Английский генерал,
захвативший город Синд, послал командованию донесение: Peccavi
(лат. 'Я согрешил'). Получающаяся неоднозначность I have
Sind/I have sinned 'Я взял Синд'/'Я согрешил',— фонемная, а не
морфемная, а реально употребленное выражение вообще не
является неоднозначным. Но поскольку это выражение на
иностранном для говорящего и слушающего языке, то его требуется
перевести; неоднозначность появляется в стандартном переводе
на родной язык коммуникантов, то есть английский.
Вне зависимости от того, выражает автор высказывания
естественную, прямую интерпретацию ('Я согрешил') или нет,
непрямую интерпретацию он заведомо выражает. На то, чтобы
использовать некоторое предложение только для выражения его
непрямой интерпретации, могут быть причины стилистического
характера; но если непрямая интерпретация бесполезна с точки
зрения целей коммуникации, то тратить силы на поиск
предложения, которое непрямо выражало бы р, заставляя тем самым
слушающего искать эту непрямую интерпретацию,
бессмысленно— и даже, быть может, стилистически нежелательно. Выражает
ли тот, кто произносит подобное предложение, также и его
прямую интерпретацию, или нет, зависит от совместимости
предположения о том, что прямая интерпретация на самом деле
выражается, с другими коммуникативными требованиями — такими,
как релевантность этой интерпретации, готовность слушающего
принять ее и т. п. В том случае, когда эти требования не
выполнены, прямая интерпретация говорящим не выражается, если же
требования выполнены, то выражается. Если есть основания
предполагать, во-первых, что автор сообщения «Peccavi» считал,
что захват Синда является проступком — например, нарушением
приказа; и, во-вторых, что такой проступок релевантен с точки
зрения предположительных интересов его адресата, тогда можно
утверждать, что он выразил обе интерпретации одновременно.
В противном случае он выразил только непрямую интерпретацию.
2. Неясность. Как в коммуникативных целях можно
эксплуатировать сознательное и явное нарушение требования избегать
неясности? Очевидно, в силу действия Принципа Кооперации я
должен рассчитывать на то, что мой партнер поймет смысл моих
слов, несмотря на неясность моего высказывания. Предположим,
А и Б беседуют в присутствии третьих лиц — например, ребенка;
мечает известный шекспировед А. Рауз, в 1-й строке имеется игра слов
(непереводимая на русский язык); см.: Shakespeare. Sonets. Ed. by A. Rowse. London,
1964. Именно эту игру слов Г. П. Грайс и имеет в виду. — Прим. пврев.
233

тогда А, надеясь на то, что Б его поймет, а третьи лица нет,
может сознательно выражаться неясно, хотя и не слишком.
Более того, разумно предположить следующее: если А ожидает от
Б понимания того, что его речь затемняется сознательно, то А
тем самым имплицирует, что содержание его слов не
предназначено для третьих лиц.
3. Отсутствие должной краткости или сжатости. Сравним
следующие реплики:
(а) Мисс X пела «Home sweet home» *.
(б) Мисс X испускала последовательность звуков,
соответствующую песенке «Home sweet home».
Предположим, очевидец предпочел описать ситуацию при
помощи (б), а не (а). (Комментарий. Почему было выбрано
чересчур многословное предложение (б) вместо краткого и почти
синонимичного ему (а)? Вероятно, говорящий хотел отметить
существенную разницу между поведением мисс X и тем
поведением, которое обычно обозначается глаголом петь. Первое
предположение, которое приходит в голову, что в исполнении мисс X
был какой-то вопиющий дефект. Говорящий знает, что это
предположение скорее всего придет в голову слушающему; именно
это он и имплицирует.)
До сих пор я рассматривал примеры только таких
коммуникативных импликатур, которые можно назвать
индивидуализированными, или конкретными. В этих примерах импликатура
порождается при произнесении высказывания р в данном
конкретном контексте, в силу специфических свойств этого контекста, и
нет никаких оснований предполагать, что такая импликатура
обычно возникает всякий раз, когда говорится, что р.
Существуют, однако, также и случаи обобщенной коммуникативной
импликатуры, когда можно утверждать, что употребление в
высказывании определенных слов обычно (при отсутствии
специальных указаний на обратное) порождает такую-то и такую-то
импликатуру или класс импликатур. Бесспорный пример найти нелегко:
обобщенную коммуникативную импликатуру легко представить
как конвенциональную импликатуру. Однако предлагаемый мною
пример, надеюсь, не вызовет возражений.
Человек, который говорит: X is meeting a woman this evening
'X сегодня встречается с женщиной', в нормальной ситуации
имплицирует, что эта женщина — не жена, не мать, не сестра и
даже не близкая, но чисто платоническая приятельница Х-а. Так
же точно, если я скажу: X went into a house yesterday and found
a tortoise inside the front door 'Вчера X зашел в (один) дом и
* «Родина, милая родина» — ставшая популярной английская песенка, ария
из оперы Г. Бишопа «Клари, миланская дева». — Прим. перев.
234

обнаружил в парадном черепаху', то в нормальной ситуации
слушатель будет крайне удивлен, если впоследствии выяснится, что
я имел ввиду дом Х-а. Я могу сконструировать аналогичные
примеры с выражениями a garden 'один сад', а car 'одна
машина', a college 'один колледж' и т. д. С другой стороны, иногда
указанная импликатура не появляется (I have been sitting in a
car all morning 'Я все утро просидел в машине'), а иногда
появляется противоположная импликатура (I broke a finger
yesterday 'Я вчера сломал палец'). Я не склонен думать, что найдет
поддержку предложение выделять три значения у выражения an
X ('один X'): первое, при котором это выражение означает,
грубо говоря, "нечто, удовлетворяющее определению слова X";
второе — примерно "an X (в первом понимании), имеющий лишь
отдаленное отношение к некоторому определяемому из контекста
лицу"; и третье — "an X (в первом понимании), имеющий непо-
средственое отношение к некоторому опредляемому из контекста
лицу". Скорее следует отдать предпочтение описанию примерно
следующего типа (оно, конечно, может быть неверным в
деталях). Пусть кто-то, употребляя выражение вида an X,
имплицирует, что X не принадлежит некоторому выделенному лицу (и
не находится к этому лицу в отношении близости какого-либо
иного рода). В этом случае импликатура возникает из-за того,
что говорящий выражается неточно — в том месте, где от него
естественно было бы ожидать точности; тем самым естественно
предположить, что он просто не может сказать точнее. Это уже
знакомая нам ситуация импликатуры, возникающей из-за
несоблюдения — в силу тех или иных причин — первого постулата
Количества. Единственный трудный вопрос — это почему в
определенных ситуациях предполагается, независимо от данного
конкретного контекста произнесения высказывания, что характер
связи (степень ее близости) между выделенным лицом или
объектом и другим лицом, упомянутым в высказывании (или ясным
из высказывания), вообще представляет интерес. Ответ должен
выглядеть примерно так. По своим последствиям, а также и по
сопутствующим обстоятельствам, взаимодействия между некоторым
лицом и другими лицами или объектами, непосредственно с ним
связанными, обычно отличаются от тех же взаимодействий при
отсутствии непосредственной связи; так, сопутствующие
обстоятельства и последствия того, что я обнаружил дыру в своей
крыше, будут, скорее всего, сильно отличаться от сопутствующих
обстоятельств и последствий обнаружения мною дыры в крыше
какого-то третьего лица. Передавая информацию (как и деньги),
человек зачастую не знает, как именно распорядится с нею
получатель. Когда человек, которому говорящий сообщает о
некотором событии, подвергает это сообщение дальнейшему анализу, у
235

него могут возникнуть такие вопросы, которых говорящий не в
состоянии был предугадать. Однако если возможны такие уточнения,
при наличии которых слушатель, скорее всего, сможет сам
ответить себе на такого рода вопросы, то имеется презумпция, что
говорящему следует включить эти уточнения в свое изложение
события.
Покажем, наконец, что постольку, поскольку коммуникативная
импликатура является тем, чем она является, она должна
обладать определенными свойствами:
1. Из того, что для появления коммуникативной импликатуры
необходима, как минимум, презумпция соблюдения Принципа
Кооперации, а от соблюдения этого принципа можно уклониться,
следует, что в определенных ситуациях обобщенная
коммуникативная импликатура может подавляться. Она может подавляться
эксплицитно — путем включения в высказывание какого-либо
выражения, содержащего прямое или косвенное указание на то, что
говорящий уклоняется от соблюдения Принципа Кооперации;
подавление импликатуры может быть также контекстным — когда
высказывание, обычно порождающее импликатуру, употребляется
в таком контексте, из которого явно следует, что говорящий на
самом деле уклоняется от соблюдения Принципа Кооперации.
2. Поскольку зывод коммуникативной импликатуры
предполагает, помимо фоновой информации и информации о контексте,
только знание того, что было сказано (и, быть может,
конвенционального приращения), и поскольку способ выражения не влияет
на результат этого вывода, может оказаться, что тот или иной
смысл нельзя выразить, не породив при этом некоторой
импликатуры. Исключение составляют те случаи, когда для вывода
импликатуры релевантна (в силу одного из постулатов Способа)
некоторая специфическая формальная характеристика
употребленного выражения. Если назвать это свойство
неотделимостью импликатуры, то можно ожидать, что обобщенная
коммуникативная импликатура, порождаемая стандартным,
неспецифическим выражением, будет обладать высокой степенью
неотделимости.
3. Поскольку вывод коммуникативной импликатуры
предполагает, что конвенциональное содержание выражения, произнесение
которого порождает эту импликатуру, известно заранее, то
коммуникативный импликат должен, вообще говоря, представлять
собой условие, не включаемое в исходное определение
конвенционального содержания высказывания. Хотя конвенционализация
исходно коммуникативной импликатуры и не невозможна, переход
такой импликатуры в число конвенциональных должен
обосновываться отдельно для каждого конкретного случая. Тем самым
коммуникативные импликаты не являются, по крайней мере изна-
236

чально, частью значения тех выражений, с употреблением
которых они связаны.
4. Поскольку истинность коммуникативного импликата не
необходима для истинности того, что говорится (то, что говорится,
может быть истинным, в то время как то, что имплицируется,
может быть ложным), импликатура порождается не тем, что
говорится, а самим произнесением, или тем, как именно это говорится
(«putting it that way»).
5. Вычисление коммуникативных импликатур — это
вычисление тех компонентов смысла, существование которых следует
предположить, чтобы сохранить презумпцию соблюдения Принципа
Кооперации. Конкретных предположений такого рода может быть
много, и их список может быть открытым. В этом случае
коммуникативный импликат будет представлять собой дизъюнкцию
таких предположений; и если список открыт, то понятие
коммуникативного импликата получает как раз ту степень
неопределенности, какой многие реальные импликаты, по-видимому, обладают
на самом деле.

3. Вендлер
ИЛЛОКУТИВНОЕ САМОУБИЙСТВО
В настоящей работе я буду исходить из допущения, что
предложенные мною грамматические критерии распознавания
иллокутивных глаголов (которые я, пока не найдено лучшего термина,
буду называть перформативами) действительно верны
(см. Vendler 1970а: 79—97, Vendler 1970b: 73—90, Vendler
1972).
Таким образом, я утверждаю, что следующие признаки
составляют в своей совокупности достаточное условие для отнесения
глагола к числу перформативов.
(а) Перформативы являются «глаголами-контейнерами», то
есть их дополнением может быть только номинализованное
предложение. Этот признак отличает перформативы от обычных
переходных глаголов, таких, как kick 'ударять' или push 'толкать'.
(б) Дополнением при этих глаголах должна быть неполная
номинализация («фактивная» именная группа в терминах Lees
1960), что отличает перформативы от таких
глаголов-контейнеров, как watch 'наблюдать' и imitate 'подражать', которые
требуют в качестве дополнения полную номинализацию
(«акциональную» именную группу (Lees 1960)). Этот признак имеет
внутреннюю связь с тем обстоятельством, что перформативы в
отличие от глаголов типа watch в нормальном случае не
допускают употребления в форме Continuous
(в) Подлежащим при перформативном глаголе может быть
только именная группа, обозначающая человека,— что неверно
для некоторых глаголов, удовлетворяющих двум первым
требованиям, например indicate 'указывать', entail 'влечь за собой'
и т. п.
(г) С точки зрения способа протекания ситуации во времени
перформативы относятся к глаголам «достижения» (achievement
Zeno Vendler. Illocutionary suicide. — In: «Issues in the Philosophy of
language», Yale University Press, 1976, p. 135—145.
© Yale University Press, 1976.
238

verbs) в отличие от глаголов состояния, таких, как believe
'считать' и intend 'намереваться' (см. Vendler 1967: гл. 4).
(д) Наконец, для перформативов наиболее характерно
употребление в форме 1-го лица ед. числа презенса индикатива
активного залога (на что обратил внимание Дж. Остин). Это
отличает перформативы от некоторых неперформативов, таких, как
decide 'решать' и find out 'обнаруживать', которые
удовлетворяют всем предыдущим критериям.
Как известно, Остин разделил речевые акты (с точки зрения
их иллокутивной функции) на пять классов: экспозитивы,
вердиктивы, акты обязательства (comissives), акты побуждения
(exercitives) и акты этикетного поведения (behabitives), см. Austin
1962: 147—163. В уже упоминавшихся своих работах я пытался
показать, что если эту классификацию, проведенную более или
менее интуитивно, определенным образом обобщить и уточнить,
то она будет соответствовать разбиению перформативов на
группы, различающиеся по своим синтаксическим свойствам.
Основная идея, а возможно, даже и некоторые детали этого разбиения
понадобятся нам и для настоящего исследования.
Семантическое единство класса перформативов
демонстрируется при помощи формул, которые использовал Остин, вводя
понятие перформатива. Эти формулы следующие:
(а) Сказать [to say] "Я V+", значит V+,
(б) Сказав [in saying] "Я V+", он У-л+,
(в) Настоящим [hereby] я V+,
где V+ обозначает глагол с его дополнением, а -л — показатель
прошедшего времени. Как оказывается, множество глаголов,
допускающих употребление в составе этих формул, и множество
глаголов, удовлетворяющих нашим синтаксическим критериям,
более или менее совпадают.
Кроме того, интуитивно очевидно, что разнообразие
перформативов отражает различие способов, которыми можно что-либо
сказать, или, что то же самое, выявляет тот факт, что глагол say
'говорить/сказать', по крайней мере в его основаном смысле,
являтся наиболее общим перформативом. Это подтверждается тем,
что на вопрос Что он сказал? ответом может быть любое из
следующих высказываний: Он заявил, что... (экспозитив), Он назвал
меня... (вердиктив), Он обещал... (обязательство), Он приказал
мне... (побуждение), Он извинился за... (этикетное поведение).
Следует отметить, правда, что глагол говорить имеет также и
более «слабый» смысл: можно «говорить» отдельные слова,
предложения, чепуху, скороговорку, бессмысленные слоги и т. д., не
осуществляя при этом никаких иллокутивных актов. Но в таком
239

случае ответом на вопрос Что он сказал? будет повторение
произнесенного текста — пословное или, возможно, пофонемное.
Между тем если в вопросе Что он сказал? глагол сказать
понимается в общеперформативном смысле, то ответом будет, как
правило, косвенная передача прямой речи, при которой всегда
возможно, а часто даже и требуется, изменение некоторых
дейктических элементов, лексики и синтаксиса воспроизводимого
высказывания. Таким образом, оказывается, что «говорение» чего-либо
в сильном смысле слова предполагает возможность косвенного
воспроизведения сказанного. Далее речь будет идти о
«говорении» именно в этом сильном смысле.
Напомним, наконец, что класс перформативов не должен
смешиваться с классом «перлокутивных глаголов». Ср., например,
различие между иллокутивными глаголами argue 'отстаивать
точку зрения' и warn 'предупреждать' и перлокутивными convince
'убеждать' и deter 'удерживать'. Если первые два — чистые
глаголы говорения, то есть служат для описания того, что делает
говорящий, то использование вторых двух глаголов предполагает
ситуацию, в которой принимает определенное участие и
слушающий. Можно отстаивать точку зрения, но не убедить аудиторию;
можно предупреждать человека, чтобы он не делал чего-то, и не
удержать его от поступка. Этих замечаний, я думаю, достаточно,
чтобы было ясно, что я имею в виду, говоря, что перлокутивный
аспект вообще не входит в круг нашего рассмотрения.
До сих пор границы перформативной области казались
достаточно ясными. К сожалению, однако, как это часто случается в
лингвистике, не говоря уже о философии, при ближайшем
рассмотрении мы замечаем в молоке муху, а скорее даже целое
скопище мух. Имеется небольшая группа причудливых глаголов,
которые, с одной стороны, очевидным образом являются
глаголами говорения, а с другой стороны, не отмечены «остиновской
меткой», то есть вообще не употребляются в 1-м лице ед. числа
настоящего времени. На первый взгляд это невероятно: глаголы
говорения, которые нельзя употребить для говорения. Тем не
менее такие редкие экземпляры существуют. Для начала я назову
лишь некоторые из таких глаголов, и, чтобы оттенить
существенный для меня момент, я даже намечу класс перформативов, к
которому их можно было бы отнести, если бы не этот их
недостаток. Так, глаголы allege 'голословно заявлять', insinuate
'инсинуировать' и brag 'похваляться' во многом похожи на экспо-
зитивы; egg on 'подбивать', goad 'побуждать', incite 'подстрекать,
поощрять' и threaten 'угрожать' подобны глаголам побуждения;
наконец, scold 'ругать', berate 'поносить', scoff 'высмеивать' и
flatter 'льстить' можно было бы отнести к глаголам этикетного
поведения.
240

Уточним некоторые детали. Сказать, например, что Джо что-
то голословно заявил или инсинуировал или чем-то похвалялся,—
значит описать некоторый экспозитивный речевой акт, который
он совершил,— аналогично тому, как можно сказать, что он
утверждал нечто или что он о чем-то нас информировал.
Аналогично я могу описать какой-то побудительный речевой акт Джо,
сказав, что он приказал мне или просил меня что-то сделать
или предупредил меня, чтобы я чего-то не делал, и с таким же
успехом я могу сказать, что он подстрекал или побуждал меня
что-то сделать или угрожал мне с целью не допустить
совершения какого-то поступка. Опять-таки так же, как я могу сообщить
о его речевом акте, сказав, что он обвинял, хвалил или осуждал
меня, я могу сообщить и о том, что он ругал, поносил меня,
насмехался надо мной, придирался ко мне и т. д.
Эти наблюдения носят не случайный характер — за ними
стоят языковые факты. А именно на вопрос Что он сказал?,
который мы использовали в предыдущем тесте, все эти глаголы
могут служить ответом в той же мере, что и настоящие
перформативы: "Что он сказал?" — "Он [можем мы ответить] нечто
голословно заявил; он похвалялся, угрожал, насмехался, ругался
и т. д.". Однако — и в этом главная загвоздка — нельзя сделать
голословное заявление, сказав "Я голословно заявляю, что...";
нельзя инсинуировать словами "Я инсинуирую, что..."; нельзя
побуждать, говоря "Я побуждаю...", нельзя угрожать словами
"Я угрожаю...". Действительно, если исключить не
относящееся к делу узуальное настоящее, то мы вообще не употребляем
этих глаголов в 1-м лице ед. числа настоящего времени — при
том, что эта форма является первичной и самой характерной для
всех подлинно перформативных глаголов. В результате
напрашивается вывод, что здесь мы имеем дело с глаголами говорения,
которые, однако, не являются перформативными.
Почему это так? То есть по какой причине эти глаголы не
поддаются перформативному употреблению? Именно этот вопрос
и будет предметом дальнейшего обсуждения. Непосвященному
подобное исследование может показаться бессодержательным.
Однако тем, кто помнит результаты проведенного Остином анализа
иллокутивных неудач, не покажется удивительным, что случаи,
когда возникает аномалия, дают нам гораздо больше
информации, чем те случаи, когда все идет гладко. Подобно тому как
«учение о коммуникативных неудачах» породило учение о
пресуппозициях, я надеюсь получить в данном исследовании
полезный побочный результат, относящийся к семантике
перформативов, то есть, иными словами, какое-то прояснение в вопросе
о том, что значит "сказать нечто". Мухи — это менее важный
вид живых существ, чем слоны, но тем не менее исследование
241

мух может больше способствовать нашему пониманию природы
жизни, чем изучение слонов.
Я начну с группы квазиэкспозитивов. Прежде всего, чтобы в
нашем распоряжении был более представительный набор, я
добавлю глаголы, парные к тем, которые уже были упомянуты:
brag 'похваляться' вызывает в памяти boast 'хвастаться';
insinuate 'инсинуировать' — более мягкое hint 'намекать'; к allege
примыкает более сильный и в высшей степени важный глагол
lie 'лгать'.
Почему происходит так, что, хотя, может быть, верно, что
Джо голословно заявил, что встретил Ховарда Хью, он не может
сделать соответствующего заявления, сказав: "Я голословно
заявляю, что я встретил Ховарда Хью"? Вы можете на это сказать:
"Ну, хотя бы потому, что ему в этом случае никто не поверит".
Но, отвечу я, какое это имеет отношение к полноценности его
речевого акта? Предположим, что я утверждаю, несмотря на
полет «Аполлона» на Луну, что Луна сделана из зеленого сыра.
Разумеется, мне никто не поверит; но это всеобщее неверие не
подорвет мой речевой акт и не пресечет мое перформативное
действие; сказать (в соответствующих условиях): "Я утверждаю,
что Луна сделана из зеленого сыра", — значит "сделать глупое
заявление; но тем не менее это будет заявление. В то же время
я не могу сделать голословное заявление, сказав, например:
"Я голословно заявляю, что я виделся вчера с твоей женой", хотя
-здесь речь идет о вещах вполне правдоподобных.
Го, что мне не поверят, если я начну свое высказывание с
"Я голословно заявляю", обусловлено не тем, что дальше идет
что-то неправдоподобное, а самим фактом употребления этого
выражения. Сказав "Я голословно заявляю", я бы бросил тень
сомнения на то, что я намеревался заявить. Однако — могут мне
возразить — вовсе не обязательно, чтобы такой ход был
незаконным. В конце концов, весь смысл выражений "Я догадываюсь"
или "Я предполагаю" вместо "Я утверждаю" или "Я
заявляю" состоит в том, чтобы бросить тень сомнения на истинность
того, что я говорю. Если это законно для догадываться, то
почему не для голословно заявлять?
Попробуем пойти другим путем. Что, собственно говоря, я
имею в виду, когда говорю в прошедшем времени, что Джо (или
ты, или я, если на то пошло) голословно заявил, что р? Ответ
прост: используя это слово, я хочу сказать, что он утверждал (а
не просто высказывал догадку или предположение), что р, тогда
как для меня р кажется ложным или по крайней мере
сомнительным. Но тогда снова возникает вопрос: почему сам Джо не
может сделать голословное заявление, используя само это
выражение? Что мешает ему заявить, что р, и добавить, что р является,
242

или по крайней мере может быть, ложным? Ответ состоит в том,
что утверждение пропозиции р несовместимо с допущением
о том, что р может быть сомнительным или ложным.
Что я делаю, когда я утверждаю, что р? Я требую, чтобы вы
поверили, что р, я призываю вас поверить в то, что р, поскольку
я это говорю (я использую здесь теорию значения Г. П. Грайса;
см. Grice 1957). .Разумеется, в таком случае я не могу
разрушать левой рукой то, что построил правой: я не могу просить
вас поверить мне, что р, добавляя одновременно, что р
недостойно доверия. А это именно то, что требовалось бы при
перформативном употреблении allege. Потому я и не могу голословно
заявить, что р, говоря "Я голословно заявляю, что р"; сказать так
было бы равносильно иллокутивному самоубийству.
Чтобы упростить дальнейшее изложение, я введу понятие
иллокутивной цели. Иллокутивная цель речевого акта —
это ментальный акт, совершения которого добивается от
слушающего говорящий, или ментальное состояние, в которое говорящий
намерен привести слушающего. Так, например, если я говорю
вам "Я там буду" и хочу, чтобы вы в это поверили, то
речевой акт, который я совершаю,— это утверждение или
предсказание. Если, кроме того, я хочу, чтобы вы могли положиться на
мои слова, то это обещание. Наконец, если мое намерение состоит
в том, чтобы вызвать у вас страх по поводу того, что я там
буду (поскольку вы, допустим, собираетесь там говорить про
меня гадости), тогда это предупреждение. В большинстве случаев
мое намерение -может быть выявлено из контекста и ситуации.
Если оно не вполне однозначно или если я хочу быть уверен,
что собеседник меня понял, я использую эксплицитный
перформатив: утверждать, обещать или предупреждать. И если вы меня
полностью понимаете, то вы знаете, какой иллокутивной цели я
стремлюсь достичь. Будет ли эта цель достигнута — поверите ли
вы мне, положитесь ли вы на меня, испугаетесь ли,—
несущественно с точки зрения понимания сообщения, то есть понимания
того, что я сказал, так же как несущественны и те действия,
которые вы в конечном счете совершите.
Таким образом, когда я говорю, что Джо голословно заявил,
что р, я имею в виду, во-первых, что он, говоря р, имел
иллокутивную цель заставить своего слушателя поверить, что р, и, во-
вторых, что, по моему мнению, р сомнительно. В этом
неперформативном контексте указанные два компонента не
противоречат один другому. Но в перформативном контексте они приходят
в столкновение: иллокутивная цель, которую подразумевает
употребление слова allege, лишается смысла под действием второго
компонента его значения. Следовательно, Джо, если он
использует для своего голословного заявления эксплицитный перформатив,
243

должен выбрать надежный перформатив, такой, как утверждать
или заявлять, который, с одной стороны, выражает ту же самую
иллокутивную цель, а именно внушение собеседнику
определенного мнения, но, с другой стороны, лишен второго компонента,
разрушающего эту цель (я буду называть его «подрывным
фактором»).
Используя понятия иллокутивной цели и подрывного
(spoiling) фактора, мы можем объяснить, в чем состоит трудность
перформативного употребления других квазиэкспозитивов,
упоминавшихся выше. В случае глагола лгать иллокутивная цель та
же самая: тот, кто лжет, так же как и тот, кто утверждает, или
тот, кто голословно заявляет, хочет, чтобы ему поверили.
Подрывной фактор здесь того же типа, что и в слове allege, только
более сильный. Когда говорится, что Джо солгал, что р,
подразумевается, что он знал, что р ложно. И действительно, Джо не
может начать свое ложное высказывание словами "Я лгу". Как
я уже говорил, лгать — это важное слово, и я еще вернусь к
нему в конце. Здесь я упомяну только близко связанное с ним
слово slander 'клеветать'; оно означает лгать о людях с целью
нанесения им ущерба, так что подрывной фактор, уже достаточно
существенный в слове лгать, здесь оказывается еще более
сильным.
Инсинуировать и намекать дают другую, более сложную
картину. Что я имею в виду, когда говорю, что Джо инсинуировал
или намекал, что нечто имеет место. Это значит опять-таки, что
он намеревался создать у собеседника некоторое представление,
но не прямо, а путем хождения вокруг да около. Предположим,
Джо говорит Джиму: "Что, твоя жена все еще работает у
Джона? Я каждый день вижу их, они вместе обедают". Тот факт,
что они каждый день вместе обедают, имеет определенные
импликации, но Джо, который не просто недосказывает, а
инсинуирует, как бы разрушает эту импликацию, предлагая другую
возможность: они вместе работают. Если бы Джо этого не сказал,
Джим мог бы спросить его: "Что ты хочешь этим сказать?" и
Джо, если бы у него хватило смелости, должен был бы ответить:
"Я хочу сказать [заметим, что здесь употреблен перформатив],
что Джон и твоя жена..." и т. д. Но в данном случае он не
хочет провоцировать Джима на этот вопрос и прикидывается
дурачком: он делает вид, что не осознает импликации, содержащейся
в его словах. Таким образом, иллокутивная цель инсинуации —
это тоже внушение собеседнику определенного мнения (а именно
речь идет о мнении, основанном на заключении, которое он сам
должен сделать), но эта цель замаскирована. Этот последний
компонент значения и является подрывным фактором при
перформативном употреблении: нельзя успешно инсинуировать что
244

бы то ии было словами "Я инсинуирую..."; в этом случае
тайное стало бы явным.
В ситуации намека, насколько я понимаю, подрывной фактор
более слабый: говорящий не скрывает своей цели, но
предоставляет слушателю возможность угадать ее, то есть понять намек.
Даже imply 'подразумевать' имеет, хотя и слабую, подрывную
силу: нельзя начать разговор словами "Я подразумеваю...".
Теперь перейдем к глаголу brag 'похваляться' и его более
слабому эквиваленту — boast 'хвастаться, хвалиться'. В свете
сказанного выше легко понять, почему перформативное
употребление невозможно для brag и, хотя и в меньшей степени, для
boast. Когда мы говорим про человека, что он похваляется, мы
имеем в виду, что он сообщает или напоминает нам в своей речи
о каких-то своих реальных или воображаемых достоинствах,
достижениях или владениях с дополнительной целью вызвать у вас
чувство восхищения или зависти, которого, по нашей оценке, он
не заслуживает. Этот последний компонент значения и является
подрывным фактором, наличие которого не дает возможности
человеку говорить "Я похваляюсь", когда он похваляется. Что
касается глагола boast, то здесь подрывной фактор более слабый
(он состоит в нашей неуверенности в том, что человек
действительно достоин восхищения), так что, хотя и с некоторыми
опасениями, человек может сказать "Я (по) хвастаюсь" и начать
хвастаться, как апостол Павел во Втором послании к
коринфянам, гл. 11: «Еще скажу: не почти кто-нибудь меня неразумным;
а если не так, то примите меня, хотя как неразумного, чтобы и
мне сколько-нибудь похвалиться (boast)... Они Евреи? И я...
Христовы служители? в безумии говорю: я больше». Но так или
иначе, и похвальба и хвастовство противоречат идее скромности,
так что откровенное признание соответствующего намерения
уменьшает тот эффект, которого хвастун хочет достичь. Эта
сторона дела, разумеется, усугубляет подрывной фактор, упомянутый
выше.
Прежде чем закончить обсуждение квазиэкспозитивов, я
остановлюсь еще на одном глаголе — blurt out 'сболтнуть,
выболтать7. Выболтать секрет — это не то же самое, что раскрыть
секрет или нарушить тайну. Последние два действия являются
сознательными: предатель сообщает сведения, понимая, что они
секретны. С выбалтыванием дело обстоит иначе: когда человек
сболтнул, это значит, что он не знает или на какой-то момент
забыл, что то, что он говорит,— секрет, который он не должен
раскрывать. Следовательно, сказать: "Я выбалтываю секрет,
что..." — это то же самое, что сказать: "Я говорю тебе нечто,
чего я не должен говорить, но я не знаю, что я не должен этого
говорить". И это будет опять-таки иллокутивное самоубийство.
245

Переходя теперь к квазипобудительным глаголам, я дам
более полный их список, чем в начале статьи. Легко видеть, что
глаголы egg on и goad 'подбивать, подначивать' близки по
значению, тогда как incite и instigate 'подстрекать' попадают в
другой класс. Глагол threaten 'угрожать' стоит особняком.
Первые два глагола следует отличать от их перлокутивных
«родичей» entice 'вовлекать', seduce 'соблазнять' и, быть может,
cajole 'уговаривать с помощью лести7.
Перформативное употребление egg on и goad обречено на
неудачу по той же причине, что bint 'намекать' и insinuate
'инсинуировать'. Разумеется, иллокутивная цель здесь иная: как и в
случае с остальными глаголами побуждения, от слушателя
требуется, чтобы он что-то сделал, а не просто возымел какое-то
мнение. Человек, который подбивает и подначивает, так же как
и тот, кто намекает или инсинуирует, имеет в виду эту цель, но
не обнаруживает ее, а обычно пытается маскироваться. "Ты ведь
это никогда не сделаешь, Чарли... У тебя кишка тонка... Вот
Джо —другое дело, он настоящий мужчина!.." Именно так
происходит и подначивание: говорящий хочет, чтобы его жертва
сделала что-то, быть может, очень глупое, но не просит его об этом
прямо — он говорит ему такие вещи, которые могут
спровоцировать его на глупый поступок. Именно в силу наличия этого
подрывного фактора говорящий не может сказать "Я подстрекаю
тебя...", "Я провоцирую тебя...", если он действительно
подстрекает или провоцирует.
Глаголы incite и instigate 'подстрекать' не допускают
перформативного употребления не из-за предположения о честности
говорящего, а по другой причине. Говоря, что Джо подстрекал
кого-то к насилию или убийству, я подразумеваю, что то, чего он
хотел добиться, является — по крайней мере на мой взгляд —
дурным или нежелательным. В таком случае источник конфликта
при перформативном употреблении очевиден; сказав, например,
"Я подстрекаю тебя сделать X", я бы сказал, с одной стороны,
что я хочу, чтобы ты сделал X, а с другой стороны, что я
считаю, что этого не следует делать, поскольку это дурно.
Наконец, о глаголе threaten 'угрожать'. Как я уже говорил,
threaten подобно warn 'предупреждать', по крайней мере в его
побудительном значении (I warn you not to do X 'Я
предупреждаю тебя, чтобы ты не делал X'), которое отличается от экспо-
зитивного warn (The bull is going to charge 'Бык вот-вот
бросится'). Тем не менее я могу сказать "Я предупреждаю" с целью
сделать предупреждение, но не могу сказать "Я угрожаю" с
целью высказать угрозу. Почему это так? Каков здесь подрывной
фактор? Он довольно тонкий. Если я описываю нечто сказанное
кем-то как предупреждение, у меня нет предпосылки, что тот че-
•246

ловек был недружествен, а если я оцениваю сказанное как
угрозу, то в нормальном случае у меня есть такая предпосылка.
Действительно, в случае с угрожать я имею в виду, что
говорящий оказал недопустимое давление на свою жертву. Тем самым
я не могу угрожать словами "Я угрожаю", поскольку,
используя этот глагол, я приглашаю вас не принимать во внимание
мою угрозу: я сам говорю, что это такое побуждение, которому
следует сопротивляться.
Перейдем теперь к той мошке, которая роится в классе
глаголов этикетного поведения. Это малоупотребительные глаголы,
так что их семантическая структура не всегда ясна. Как
кажется, они разделяются на две группы: scold 'ругать', berate
'поносить7, nag 'пилить' и upbraid 'придираться' являются типичными
представителями одной группы, a scoff 'высмеивать', mock
'дразнить', taunt, gibe 'насмехаться', jeer 'язвить', belittle
'умалять достоинства' и его антоним flatter 'льстить' принадлежат
ко второй. Все они имеют уничижающие коннотации. У глаголов
первой группы противопоказание к перформативному
употреблению находится на уровне поведения: грубость, назойливость,
преувеличение и т. п. У глаголов второй группы оно заложено
глубже: употребляя эти слова, мы хотим показать, что то, что
говорилось, было незаслуженным — объект высмеивания не
заслуживает такого пренебрежения, объект лести не заслуживает
похвалы, быть может, даже в собственном мнении того, кто
высмеивает или льстит.
Как мы помним, иллокутивная цель речевого акта этикетного
поведения состоит в том, чтобы выразить отношение говорящего
к поступкам или качествам слушающего — похвалу, порицание,
благодарность, отвращение и т. п. Естественно, что эта цель
несовместима с импликацией незаслуженности, которая является
подрывным фактором у глаголов второй группы. Так,
высмеивать, говоря "Я высмеиваю тебя", или льстить, говоря "Я тебе
льщу" было бы саморазрушительным действием.
Что же является подрывным фактором в первой группе?
Почему я не могу ругать или поносить кого-то, используя сами эти
глаголы? Единственная видимая причина состоит в том, что эти
глаголы включают намек на плохие манеры и преувеличение, и
поэтому их употребление уменьшает моральное право говорящего
выносить обвинение. Так, если я начинаю свое обвинение с
формулы "Я ругаю" или "Я поношу", то я даю вам возможность
частично дискредитировать мое обвинение как исходящее из
недостойного источника или по крайней мере имеющее недолжное
облачение. В конце концов, я могу отвергнуть утверждение,
сказав: "Кто ты такой, чтобы это утверждать?", имея в виду, что
ты невежда; я могу отвергнуть приказ, сказавши: "Кто ты такой,
247

чтобы мне приказывать?", имея в виду, что у тебя нет власти;
и совершенно так же я могу отвергнуть твою критику, сказав:
"Кто ты такой, чтобы меня осуждать?", имея в виду, что ты не
имеешь на это морального права.
В качестве общего итога нашего исследования мы можем
предложить альтернативный остиновскому подход к
иллокутивным глаголам. Для Остина первичным и наиболее показательным
для перформативного глагола является перформативный
контекст— 1-е лицо настоящего времени. Мое предложение состоит в
следующем: будем исходить из того, что «первичным»
употреблением для всех глаголов говорения является дескриптивное, а не
перформативное. Иными словами, примем, что «первично» (я не
имею в виду предшествование в историческом плане 1) было
использование этих глаголов для передачи речевых актов других
людей. Соответственно значение этих глаголов строится из
разнообразных семантических компонентов, характеризующих эти
речевые акты на различных уровнях: уточнение иллокутивной цели
(ср. различие между утверждением, приказом и извинением);
способ ее выражения (ср. различие между утверждением и
настаиванием или между требованием, просьбой и мольбой);
собственное мнение передающего относительно содержания или
способа подачи, характеризующего описываемый речевой акт, ср.
различие между утверждением и голословным заявлением, между
похвалой и лестью, между похвальбой, хвастовством и
ликованием (crowing) и т. д. Большая часть этих глаголов такова, что
их семантическая структура не препятствует перформативному
употреблению, поскольку не содержит такого фактора, который
сводил бы на нет иллокутивную цель говорящего. Тем самым
становится объяснимо — если прибегнуть все же к исторической
модели, — что люди испытывали потребность использовать этот
набор глаголов для уточнения своих целей в своих собственных
речевых актах. Таким путем большая часть глаголов говорения,
то есть «иллокутивных» глаголов, превратилась в перформативы.
Тот небольшой класс, о котором шла речь,— это глаголы, для
которых в силу наличия подрывного фактора в их семантической
структуре этот сдвиг оказался невозможен.
Сказавши всю правду, я теперь возвращусь к глаголу лгать,
который, как я уже говорил, занимает принципиально важное
место в рассматриваемом круге проблем. Основной вывод здесь
следующий: нельзя солгать, сказавши "Я лгу...", поскольку
человек, который поступает таким образом, требует доверия к тому
утверждению, которое он эксплицитно назвал ложным. Если я
1 Сам Остин, впрочем, иногда пускается в исторические рассуждения
подобного рода, см. Austin 1962: 71—73. — Прим. автора.
248

использую глагол лгать, то подрыв речевого акта осуществляется
самим глаголом. Возникает вопрос: можно ли достичь того же
результата другими средствами? Несомненно, но выражение
будет несколько более длинным. Например:
Идет дождь, но это неверно.
Идет дождь, но ты этому не верь.
Идет дождь, но я в это не верю.
Последний пример — это парадокс Мура. Его объяснение в
рамках нашей теории очень простое: я прошу кого-то поверить, что
р, поскольку я это говорю, но одновременно я добавляю, что я
сам в это не верю. Тогда почему он должен верить?
Аномальность в этих предложениях с экспозитивными
глаголами можно сравнить с аналогичными ситуациями в других
разрядах глаголов. Приведем некоторые примеры.
Я приказываю тебе пойти, но, пожалуйста, не ходи.
Я дарю тебе этот дом, но он не мой.
Объявляю вас мужем и женой, но у меня нет на это
полномочий, и т. д.
Таким образом, использование неправильного глагола
говорения — это не единственный способ совершить коммуникативное
самоубийство; есть и другие средства.
Парадокс Мура напоминает нам о старом и заслуженном
парадоксе лжеца. Предположим, я говорю: "То, что я сейчас
говорю, ложь". Это истина или ложь? Что же это? «Это —
предложение» не подходит, поскольку предложения не бывают
истинными или ложными, в особенности предложения, набитые
дейктическими элементами, как то, о котором идет речь. «Это
утверждение» — тоже не годится, поскольку иллокутивная цель
утверждения — формирование у собеседника определенного мнения —
откровенным образом перечеркивается самим говорящим. С
другой стороны, произнося эти слова, он не мог и лгать, поскольку
ложь имеет ту же цель формирования мнения. Следовательно,
говорящий просто ничего не сказал (в сильном смысле), говоря
(в слабом смысле) то, что он сказал. А поскольку в релевантном
смысле он ничего не сказал, то и нет ничего, что могло бы быть
истинным или ложным. Если я дарю вам дом, который мне не
принадлежит, то мой подарок не является ни щедрым, ни
скудным — его просто нет.
Наконец, когда критянин говорит: "Все критяне лжецы",
имея в виду, что всякое высказывание критянина в настоящем,
прошлом и будущем является намеренно ложным, то он не
может включить данное свое высказывание в тот же разряд * под
* То есть в разряд ложных. — Прим. ред.
249

угрозой разрушения его утвердительней силы (а именно его
претензии на истинность), то есть под угрозой срыва его как
высказывания. Поэтому возможно, что сказанное им было истинно
(если критяне действительно такая лживая компания). В этом
случае, однако, любое другое высказывание о том, что все
критяне лжецы, в том же значении должно быть ложным, поскольку
мы признали, что высказывание нашего критянина было
истинное.
Если вы спросите: "А как же быть с утверждением,
что все критяне лжецы?" — я отвечу, что такой абстракции
просто не существует. Утверждения принадлежат людям. Это их
утверждения, сделанные в тот или иной момент. Следовательно,
с точки зрения естественного языка мы не обязаны волноваться
по поводу письменных утверждений. Это все не утверждения,
они не имеют иллокутивной функции: за ними не стоит никакого
лица. Если все же стоит — например, если я запишу их на
бумаге и вручу бумагу вам для внимательного прочтения, — даже
тогда это будет не утверждение, а вещественное доказательство
иллокутивного самоубийства.
Внутри формальной системы, разумеется, может возникнуть
парадокс, и он может быть устранен обычными формальными
средствами, такими, как обращение к метаязыку. Однако в
естественном языке таких трудностей не возникает.
ЛИТЕРАТУРА
Vendler 1967 — Vendler Z. Linguistics in Philosophy. Ithaca, N.Y.,
Cornell Universit- Press, 1967.
Vendler 1970a--Vendler Z. Say what you think.— In: «Studies in
Thought and Language», J. L. Cowan (ed), Tuscon, University of Arizona Press,
1970.
Vendler 1970b — Vendler Z. Les performatifs en perspective. —
«Langages», № 17, 1970.
Vendler 1972 —Vendler Z. Res Cogitans. Ithaca, N. Y., Cornell
University Press, 1972.
Lees 1960 — Lees R. B. The grammar of English nominalization. The
Hague, Mouton, 1960.
Austin 1962 — Austin J. L. How to do things whith words. Oxford, Cla
rendoii, 1962.
Grice 1967 —Grice H. P. Meaning. — «Philosophical Review», 1957, №66.

Анна Вежбицка
РЕЧЕВЫЕ АКТЫ
Подумай о выражении Я говорю,
например, в высказывании
Я говорю, что сегодня пойдет дождь,
которое попросту сводится к тому же,
что и утверждение
Сегодня пойдет дождь.
Л. Витгенштейн. Философские
исследования (Wittgenstein 1966:
192).
СООБЩЕНИЕ
Рассмотрим следующие предложения:
(1) Идет дождь!
(2) Идет дождь *.
Первое из них представляет собой спонтанное восклицание,
второе — утверждение. В одной из более ранних работ
(Wierzbicka 1969: 13—32) я пыталась объяснить семантическое
различие между этими предложениями с помощью следующих
глубинных структур:
(1)= Я полагаю, что идет дождь.
(2) = Я хочу, чтобы ты знал, что идет дождь.
Однако сейчас я уже не думаю, что полагать относится к
семантическим примитивам: я думаю, что это слово может быть
истолковано через слово говорить, которое действительно
относится к числу неопределяемых. Исходя из этого, я бы хотела
предложить следующую модификацию моего предыдущего
толкования:
(1)= Я говорю: идет дождь.
(2)= Желая, чтобы ты знал об этом, я говорю: идет дождь.
Эта интерпретация перекликается с мыслью, выдвинутой
Дж. Россом в его широко обсуждаемой статье
«Повествовательные предложения» (Ross 1970). Согласно Россу, любое
повествовательное предложение содержит перформативный глагол,
который может появляться или не появляться в поверхностной
форме предложения; роль подлежащего при этом глаголе выпол-
Anna Wierzbicka. Acts of speech. — Глава 7 из книги: Wierzbicka А.
Semantic primitives. Frankfurt-am-Main, Athenäum, 1972, p. 122—146.
* Здесь и далее, где возможно, английские примеры заменены на
соответствующие русские. — Прим. перев.
251

няет местоимение я, роль косвенного дополнения —
местоимение ты. Этот перформативный глагол, согласно Россу, может
быть охарактеризован следующим пучком признаков: + Глагол,
+ Перформативный, + Общение, + Языковой, +
Повествовательный. Дж. Лакофф, присоединяясь к предложению Росса, однако,
не использует языка семантических признаков: «... даже
утверждения должны быть представлены в логической форме с помощью
перформативного глагола, означающего нечто вроде "говорить"
или "утверждать"» (Lakoff 1970:166). Дж. МакКоли, также
выразив солидарность с точкой зрения Росса, предлагает для
нее новую формулировку: «Росс считает, что семантическое
представление любого предложения (...) построено по форме, которую
можно перифразировать как "Я заявляю тебе, что...", "Я прошу
тебя, чтобы...", "Я обещаю тебе, что...", то есть в виде
структуры, в которой вершинный глагол выражает "иллокутивный акт",
осуществляемый говорящим при произнесении этого предложения
(...); так, простое повествовательное предложение типа Линдон
Джонсон — империалист будет иметь семантическое
представление, перифразируемое как "Я заявляю тебе, что Линдон
Джонсон — империалист"» (McCawley 1970). А в другой статье
МакКоли высказывает предположение, что опущенные
«перформативы Росса — это не просто абстрактные пучки признаков, как
он сначала полагал, а реальные лексемы, такие, как tell
['сообщать'] и ask ['спросить, спрашивать']» (McCawley 1968:157).
Думаю, что колебания при выборе слов говорить (say),
утверждать (state), заявлять (declare) и сообщать (tell) прямо
объясняются отсутствием какой-либо общей концепции,
сформулированной в виде набора неопределяемых элементов (хотя бы
пробного); кроме того, это связано с тем, что Росс не
предлагает никакой интерпретации для выражения тебе, то есть, иными
словами, никакой интерпретации для понятия «косвенное
дополнение». Хотелось бы спросить, каково соотношение между
"говорением чего-то" и "говорением чего-то кому-то"? Выражение,
употребляемое МакКоли (Я заявляю тебе), звучит довольно
странно. Выражения Я говорю тебе (Я говорю это тебе) и Я
сообщаю тебе не кажутся странными; но какова их семантическая
структура, в чем различие между ними?
Чтобы успешно решить эти (а также другие) проблемы
семантики утверждения, нам нужен список неопределяемых
семантических единиц и толкования таких слов, как истинный, знать,
полагать и каузировать (то есть быть причиной, сделать так,
чтобы; побудить)*, выполненные в терминах этих единиц. Не пре-
* Для англ. cause 'вызвать, заставить', занимающего важное место в
метаязыке толкований, используется несколько переводных эквивалентов — быть
причиной; сделать так, чтобы; побудить. Невозможность подобрать единый экви-
252

тендуя на окончательное решение этой проблемы, я бы
предложила следующее пробное толкование*:
S есть Р = Я сообщаю тебе, что S есть Р =
Желая сделать так, чтобы ты знал это, я говорю: S есть Р.
Идет дождь=Я сообщаю тебе, что идет дождь =
Желая сделать так, чтобы ты знал это, я говорю: идет дождь.
Таким образом, сообщать толкуется через говорить, так как
элементарной семантической единицей является именно второе
слово, а не первое К А ты — косвенное дополнение предиката
сообщать — в глубинной структуре не связано с говорением
непосредственно: это предполагаемый субъект передаваемого знания,
а не «объект» его коммуникации.
Выражение говорить (что-то) кому-то прямо не связано с
повествовательными предложениями (иначе говоря, в глубинной
структуре повествовательного предложения нет выражения я
говорю это тебе). Семантическая структура этого выражения
представляется весьма непростой. Мне кажется, что косвенное
дополнение предиката говорить должно толковаться через слово
ты независимо от того, какое реальное выражение занимает
позицию косвенного дополнения; лицо, которому мы что-либо
говорим, есть лицо, о котором мы думаем, произнося ты, или,
точнее, лицо такое, что мы хотим, чтобы оно полагало, что,
говоря ты, мы думаем о нем. (Присутствует или отсутствует слово
ты в поверхностной структуре данного предложения, не
существенно: важно ты, содержащееся в глубинной структуре.)
Джон сказал нечто Мэри=Джон сказал нечто, желая, чтобы
Мэри думала, что, говоря "ты", он думает о ней.
Отношение между глаголами говорить и сообщать очень
интересно и очень сложно **. Хотя перформативное сообщаю (первое
лицо единственного числа изъявительного наклонения настоящего
валент носит принципиальный характер, поскольку нет такого неомонимичного
слова естественного языка, которое могло бы употребляться во всем
необходимом наборе контекстов без нарушения семантической нормы. Наиболее близкий
смысловой эквивалент для cause — быть причиной (ср. польск. spowodowac,
используемое в этой роли в других сочинениях того же автора). Однако он не
употребляется в контексте активного субъекта, например, в императиве (ср.
*будь причиной того, что) или при наличии обстоятельства цели или орудия
(ср. X был причиной того, что Y, путем говорения Z). В этом контексте
употребляется сделать так, чтобы. Кроме того, сделать так, чтобы X осуществил Z
часто означает просто 'побудить Y осуществить Z'; таким образом возникает
эквивалент побудить. — Прим. ред.
* Здесь и далее в примерах точка, маркирующая конец повествовательного
предложения, в переводе опускается. — Прим. ред.
** Говорить (сказать) и сообщать (сообщить) — это переводы английских
глаголов say и tell. Следует иметь в виду, что эти переводные эквиваленты не
всегда в точности передают смысловые оттенки английских глаголов. — Прим.
пврев.
253

времени), которое можно считать частью глубинной структуры
любого повествовательного предложения, не строится на основе
выражения говорить кому-то (тебе), тем не менее это последнее
выражение содержится в неперформативных употреблениях
глагола сообщать. Так, например, оба неперформативных
употребления сообщать (в остальном весьма различные),
иллюстрируемые нижеследующими примерами:
Гарри сообщил Мэри, где был Джон
Гарри сообщил Мэри, что Джон в Лондоне, —
явно содержат компонент "говорение кому-то". Чтобы сообщить
Мэри, где был Джон, Гарри должен был что-нибудь сказать
Мэри, и, чтобы сообщить Мэри, что Джон был в Лондоне, Гарри
опять же должен был сказать что-нибудь Мэри.
Это не значит, что толкование вышеприведенных двух
предложений через "говорение кому-то" — легкое дело. Даже при
толковании второго предложения, когда напрашивается простое
решение
Гарри сообщил Мэри, что Джон в Лондоне = Гарри сказал
Мэри: Джон в Лондоне,
при ближайшем рассмотрении становится ясно,- что это
решение неприемлемо. Можно сказать что-либо кому-либо (например,
Джон в Лондоне) во время игры, в качестве пароля, условного
знака, и в этом случае никакое «сообщение о том, что...» не
может иметь место. При рассмотрении первого предложения (Гарри
сообщил Мэри, где был Джон) ситуация еще труднее, так как
мы не можем ни процитировать, ни перифразировать того, что
действительно было сказано.
Можно попытаться истолковать разницу между Гарри
сообщил Мэри, что Джон в Лондоне и Гарри сказал Мэри: Джон в
Лондоне через намерения: тот, кто сообщает кому-либо другому,
что..., по-видимому, хочет, чтобы второе лицо знало или
полагало то, что он сказал, тогда как тот, кто говорит что-либо
кому-либо, не манифестирует своих намерений. Но и это объяснение
неверно: я могу точно передать увиденную сцену, сказав "X
сообщил Y, что Z", не зная ничего о намерениях X. Более точным
было бы сказать, что "X сообщил Y, что Z" означает *Х сказал
Y : Z, ведя себя так, как если бы он хотел, чтобы Y знал (или
полагал), что Z'. Однако формулировка "вести себя, как если бы"
столь туманна и загадочна, что она не может служить целям
объяснения (представления смысла) чего-либо другого.
Обсуждаемые проблемы, по-видимому, более или менее точно
соответствуют тем, которые рассматривал Дж. Остин в связи с
понятием «условий успешности» высказывания (Austin 1962):
когда кто-то говорит, что Z, это можно назвать сообщением кому-
254

то, что Z, лишь в том случае, если выполнены условия
успешности акта сообщения2. А эти условия успешности не могут быть
сформулированы ни в терминах намерения говорящего, ни в
чисто внешних терминах.
Признаюсь, при толковании выражения говорить кому-то... я
сделала то, чего не могу себе позволить, толкуя выражение
сообщать кому-то, что...
X сказал Y : Z = X сказал: Z, желая сделать так, чтобы Y
думал, что, говоря ты, он думал о нем.
X сообщил Y, что Z = X сказал (Y) : Z, желая сделать так,
чтобы Y знал (полагал), что Z.
Вариант второго толкования, содержащий слово знать,
совершенно неприемлем, так как он исключает всякую возможность
лжи со стороны X. Но я думаю, что вариант, содержащий слово
полагать, также неприемлем, потому что, как я уже говорила,
можно сказать про X, что он сообщил Y, что Z, не зная,
действительно ли X хотел, чтобы Y поверил, что Z. (Возьмем,
например, предложение Джон сообщил Мэри, что она — самая
красивая женщина в мире, которое вовсе не обязательно означает, что
Джон хотел, чтобы Мэри в это поверила.) С другой стороны
предложение типа X сказал Y : Z предполагает, что X хотел,
чтобы Y думал, что, говоря ты, он подразумевает Y — если бы это
было не так, то мы бы сказали:
X притворялся, что он говорит это Y или Казалось, будто X
говорит это Y и т. п., но не X сказал это Y.
Итак, я утверждаю, что, хотя "X говорит Y : Z" толкуется
через желание X, но "X сообщает Y, что Z" не может быть
истолковано подобным образом.
Я бы хотела предложить следующую гипотезу: различные так
называемые речевые акты типа сообщения, просьбы, совета,
обещания, предостережения и т. д. по определению включают
различные намерения и предположения; наблюдая извне речевой
акт любого рода, мы можем назвать или не назвать его
сообщением, просьбой или советом и т. д. в зависимости от двух
факторов: (1) что было сказано и (2) считаем ли мы, что намерения
и/или предположения, выражаемые словами или интонацией того,
что говорится, действительно могут быть приписаны говорящему.
Так, например,
Я сообщаю тебе, что Джон в Лондоне = Желая сделать
так, чтобы ты знал это, я говорю; Джон в Лондоне.
Гарри сообщил Мэри, что Джон в Лондоне = Гарри,
который мог хотеть путем говорения этого сделать так, чтобы
Мэри знала это, сказал Мэри: Джон в Лондоне3.
Прежде чем применять ту же самую схему толкования к
анализу других речевых актов, вернемся назад, чтобы завершить
255

обсуждение различных употреблений глагола сообщать. Обсудив
выражение сообщать, что..., я ничего не сказала о выражении
сообщать,... ли (почему, где, кто...). Легко заметить, что, в то
время как первое употребление допускает возможность ложных
или ошибочных сообщений, второе не допускает. Соответственно
толкования этих двух употреблений должны быть существенно
различными.
Гарри сообщил Мэри, где был Джон = Гарри сделал так,
чтобы Мэри узнала, где был Джон, путем говорения
этого ей.
(Чтобы продолжить этот анализ дальше, мы должны будем
дать семантическое разложение понятия "знание") 4.
И аналогично:
Сообщи мне, где Джон = Путем говорения этого сделай
так, чтобы я знал, где Джон.
ПРОСЬБЫ И ПРИКАЗЫ
В своей книге «Абстрактный синтаксис и латинская
комплементация» Робин Лакофф (Lakoff 1968) интерпретирует
предложение Приходи/ как "Я приказываю тебе прийти", и в
этом она солидаризуется со многими другими лингвистами,
обсуждавшими глубинную структуру повелительных форм.
Интересно, почему она — как и многие другие — думает, что это
приказ, а не просьба. Разве Приходи! не может иметь глубинную
структуру "Я прошу тебя прийти" или "Я умоляю тебя
прийти" или "Я советую тебе прийти"?
На мой взгляд, значение императива зависит от его
интонации. Приходи!, сказанное с интонацией мольбы, означает то же
самое, что Я умоляю тебя прийти; Приходи!, сказанное с
интонацией приказа, означает то же самое, что Я приказываю тебе
прийти-, Приходи!, сказанное с интонацией совета, означает то же
самое, что Я советую тебе прийти и т. д. Выясняется, что есть
один неизменный компонент, общий и характерный для
большинства императивов (если не для всех), и этот компонент
(способный, впрочем, выражаться также с помощью других
показателей)— "Я говорю, что я хочу, чтобы ты...". Однако есть и другие
компоненты, определяющие различие между приказами,
просьбами, советами и т. д. И способ представления этих других
компонентов не зависит от того, являются ли их внешние показатели
словесными или интонационными (сегментными или
супрасегментными).
Я бы предложила следующий способ различения приказов и
просьб (более подробное обсуждение приказов см. в главе
«Модальность» настоящей книги *):
* Здесь и далее см. отсылочную сноску на с. 251, —Прим. ред.
256

Пойди сюда! (интонация приказа) = Я приказываю тебе
пойти сюда =
Предполагая, что ты должен сделать то, что я
хочу, чтобы ты сделал,
желая побудить тебя это сделать,
я говорю: я хочу, чтобы ты пошел сюда.
Пойди сюда (интонация просьбы) = Я прошу тебя пойти
сюда =
Предполагая, что ты можешь сделать это, а можешь и
не сделать этого,
желая побудить тебя это сделать,
я говорю: я хочу, чтобы ты пошел сюда.
Различие между приказом и просьбой состоит в исходных
предложениях: приказ содержит в глубинной структуре
предположение, что адресат должен делать то, что хочет от него
говорящий; просьба содержит в глубинной структуре предположение,
что адресат может сделать, а может и не сделать то, чего хочет
от него говорящий. Общий компонент "желание побудить тебя
это сделать" необходим, чтобы отличить такие «языковые
игры», как приказ, просьба, запрещение, требование и т. д., от
выражения желания (Я хочу, чтобы ты пришел сюда!). »В случае
приказов и просьб может выясниться, что два компонента
"Я говорю: я хочу, чтобы ты..." и "Желая сделать так, чтобы
ты..." содержат ненужное повторение. Однако сравнение с
толкованиями других речевых актов покажет, что это не так.
В своей интересной статье «Постулаты речевого общения»
Дж. Лакофф и Д. Гордон (Gordon — Lakoff 1971)
сформулировали следующие «постулаты значения» для просьб: "Если
а искренне просит b, чтобы b сделал p, то а хочет, чтобы b
делал p, а предполагает, что b может сделать p, а предполагает, что b
захочет сделать p, и a предполагает, что b не станет делать p в
в случае отсутствия просьбы".
Мне кажется, что из этих четырех «постулатов значения»
первый фиксирует реальный компонент семантической структуры,
второй представляет собой своего рода усеченный компонент
семантической структуры (существенной чертой просьб в
противоположность приказам является то, что они содержат
предположение о том, что адресат может, но не должен делать то, о чем
его просят), а третий и четвертый постулаты избыточны, так как
они всего лишь следствия компонента (не постулируемого
Гордоном и Лакоффом) "желая сделать так, чтобы ты...".
Аналогичные возражения можно выдвинуть против анализа
просьб Дж. Серлем (Searle 1969:66). Согласно Серлю,
существенной чертой просьбы является то, что она
«рассматривается как попытка "заставить слушающего С совершить Д", уело-
9 Зак. 352
257

вием искренности — то, что "Г хочет, чтобы С совершил Д",
пропозициальным содержанием — некоторое будущее Д С, а
пресуппозициями ("предварительными условиями") являются: то,
что С способен совершить Д; что Г полагает, что С способен
совершить Д; и ни для Г, ни для С не очевидно, что С совершит
Д по своей воле при нормальном течении событий» (здесь Г —
говорящий, С — слушающий, Д — действие).
Очевидно, что этот анализ основан на здравых наблюдениях.
Однако в связи с тем, что автор не интересовался
моделированием реальных языковых высказываний (просьб), он вложил в
свое исследование и больше, и меньше, чем требуется для
построения парафразы, способной заменить реальное высказывание.
Задача, которую не пытались решить ни Лакофф и Гордон,
ни Серль (хотя она прямо относится к проблемам, которые они
обсуждают), состоит в том, как представить значения просьб
(приказов, вопросов и т. д.) в косвенной речи.
Анализируя собственные попытки в этой области, я пришла к
выводу, что единственный путь к достижению этой цели —
представить косвенную речь через перформативные высказывания от
первого лица (так же, как косвенное сообщать может быть
истолковано лишь через перформатив я сообщаю). Так, например:
X попросил Y сделать Z =
X, который мог предполагать, что Y может сделать Z,
а может и не сделать Z, и который мог путем
говорения этого побудить Y сделать Z, сказал Y:
предполагая, что ты можешь сделать Z, а можешь и не
сделать Z,
желая побудить тебя сделать Z,
я говорю: я хочу, чтобы ты сделал Z.
X приказал Y сделать Z =
X, который мог предполагать, что Y должен
сделать то, что X от него хотел, и который мог хотеть
путем говорения этого побудить его это сделать,
сказал Y:
предполагая, что ты должен сделать то, что я от тебя
хочу, желая побудить тебя сделать это,
я говорю: я хочу, чтобы ты сделал Z.
Первая часть этих толкований ("который мoг...,,)
соответствует «условиям успешности» Дж. Остина.
Мысль о том, что косвенные, или дескриптивные употребления
глаголов, соответствующих различным речевым актам, вторичны
по отношению к перформативному употреблению в первом лице,
можно найти у Лейбница. Ср., например, следующие дефиниции:
«Imperare est significare Tibi, nos velle, ut sit imposita Tibi
nécessitas faciendi»; «Consülere significare, nos utile Tibi judicare, ut
258

iacias» * (Leibniz 1903:499). Лейбниц не комментирует этих
дефиниций, но тот факт, что они строятся из таких слов, как
tibi 'тебе' и nos 'мы', весьма знаменателен.
Я рассмотрю вторую из этих дефиниций Лейбница при
обсуждении советов. Следует заметить, что первая дефиниция во
всех существенных деталях соответствует той, которая была
предложена выше. Бойд и Торн в статье «Семантика модальных
глаголов» (см. Boyd —Thorne 1969:60) замечают, что «всегда,
когда приказывать используется перформативно, объект должен
быть вокативным. Для большинства людей команда Я
приказываю мальчику уйти кажется несколько аномальной — заметьте, в
отличие от утверждения Я приказал мальчику уйти. Причина
такой асимметрии, я полагаю, состоит именно в том, что
утверждение Я приказал вторично по отношению к команде Я
приказываю, так как здесь утверждение представляет собой команду,
переведенную в косвенную речь: Я приказал мальчику уйти = Я,
который мог..., сказал мальчику: Я приказываю тебе уйти».
Остроумную лейбницевскую интерпретацию просьб тоже
уместно процитировать: «Petere — proponere aliquid tanquam bo-
num dicenti, quod effici possit ab audiente» ** (Leibniz 1903 : 499).
Согласно Лейбницу, просящий намеревается побудить
адресата сделать то, что хорошо для него (для просящего), тогда
как приказывающий намеревается побудить адресата сделать то,
чего он от него хочет. Это разграничение хотя и кажется
остроумным, однако оно не вполне убедительно. Я скорее была бы
склонна представить возможную разницу между приказами и
просьбами, которую имел в виду Лейбниц (если такая разница
действительно есть), следующим образом: для просьб
постулируется компонент "Я говорю: я сильно желаю (desire), чтобы ты
это сделал", а для приказов — "Я говорю: я хочу, чтобы ты это
сделал" (понятие "сильно желать" (desire), на мой взгляд,
построенное из понятий "хотеть" и "чувствовать", обсуждается
в той главе настоящей книги, которая посвящена эмоциям). Но
проблема в целом остается открытой.
ВОПРОСЫ
Гордон и Лакофф пишут: Предполагалось (П. Посталом,
Дж. Лакоффом, Дж. Россом и др.), что логическая форма
вопросов должна быть не СПРАШИВАЕТ (a, b, S), a ПРОСИТ
* «Приказывать — сигнализировать тебе, что мы хотим, чтобы на тебя была
возложена обязанность делать <что-то>»; «Советовать — сигнализировать, что
мы считаем полезным для тебя, чтобы ты сделал <или: какое твое действие мы
считаем для тебя полезным)» (лат.).
** «Просить — предлагать что-то как хорошее для говорящего, что сможет
быть выполнено слушающим» (лат.).
9*
259

(a, b, СООБЩИТЬ (b, a, S)); иными словами, не "Я спрашиваю
тебя...", а "Я прошу, чтобы ты сообщил мне...". Неудивительно,
что предлагаемое толкование подтверждается вышеизложенным
анализом просьб.
Ср. (7) и (2) (из Gor don —Lakoff 1971), где (2)— набор
предложений, передающих одну и ту же просьбу:
(7) а. Я хочу, чтобы ты мне сообщил, уехал ли Гарри.
b. Можешь ли ты сообщить мне, где останавливается авто-
бус?
c. Ты не хочешь мне сказать, почему ты разошелся с женой?
d. Ты не скажешь мне, как настроить телевизор?
(2) а. Я хочу, чтобы ты вынес мусор.
b. Можешь ли ты вынести мусор?
c. Ты ничего не имеешь против того, чтобы вынести мусор?
d. Ты не вынесешь мусор?
Каждое из предложений примера (7) содержит вопрос. Если
вопросы анализировать в соответствии с вышеизложенным
решением как тип просьб, то этот вывод следует автоматически
(Gordon-Lakoff 1971 :4).
Однако я склонна не согласиться с этим решением. На мой
взгляд, вопросы, хотя и тесно связаны с просьбами, все же не
являются частным случаем просьб. (Кстати, мне неясно, почему
Гордон и Лакофф думают, что вопросы — это именно просьбы, а
не приказы; неясно также, почему вопросы не могут быть
нейтральны с точки зрения различия между просьбой и приказом.)
Рассмотрим следующие два предложения:
( 1 ) Сообщи мне, что случилось.
(2) Что случилось?
Первое из них может быть распространено, причем
различными способами. Можно сказать: сообщи мне вкратце, что случи-
лось, сообщи мне честно, сообщи мне подробно, сообщи мне
своими словами и т. д. Ни одно из этих выражений нельзя употребить
в составе вопроса Что случилось?. С этой точки зрения Что
случилось? аналогично высказыванию Я спрашиваю тебя, что случилось,
а не Сообщи мне, что случилось.
Можно предложить этому различию следующее объяснение.
Хорошо известно, что презумптивный компонент предложения не
может ни подвергаться отрицанию, ни квалифицироваться каким-
либо другим образом; отрицанию или квалификации какого-либо
другого рода может быть подвергнут лишь утверждаемый, или ас-
сертивный, компонент (Wierzbicka 1967). Применительно к
вопросам, просьбам, приказам и т. п. мы не можем говорить об
утверждаемом компоненте. Но это понятие можно обобщить так,
чтобы оно применялось как к повествовательным предложениям,
260

так и к предложениям друих типов: утверждаемый
компонент — это компонент, представленный в глубинной
структуре с помощью выражения, начинающегося словами я говорю.
Коррелятом этого выражения в составе вопросов, просьб, и т. п.
будет компонент, глубинная структура которого начинается с того
же самого элемента "я говорю". За неимением лучшего термина
я буду называть этот компонент главным компонентом
предложения. Я полагаю, что главный компонент вопроса
выражает "желание" знать, а не "желание" повлиять на кого-
либо таким образом, чтобы заставить его сделать так, чтобы мы
знали. Это то, что связывает настоящие вопросы с вопросами,
обращенными к самому себе, или так называемыми медитативными
вопросами типа Интересно, что случилось?.
Другой аргумент против рассмотрения вопросов как типа
просьб состоит в следующем: так как сегментные показатели цели
высказывания могут отсутствовать и часто действительно
отсутствуют, то окончательным и решающим критерием, с помощью
которого мы можем отличить просьбу от приказа, совет от
разрешения и т. д., является интонация (по крайней мере в тех
случаях, когда сегментные показатели действительно
отсутствуют). Интонация вопросов, хоть она и различна для разных
типов вопросов, отличается от интонации просьб; поэтому для
этих двух типов высказываний желательно иметь два разных
семантических представления.
И наконец, если лицо X говорит другому лицу Y: Пожалуйста,
сообщи мне, где Z!y следует ли передавать высказывание X в
форме "X спросил Y, где Z"? Мне кажется, что не следует. А если
бы кто-нибудь так сделал, его можно было бы подвергнуть
критике за неточность или недостоверность передачи чужих слов.
Правильной формой косвенной речи должно было бы быть: X
попросил Y сообщить ему, где был Z.
Я бы хотела предложить следующий способ представления
разницы между сообщи мне... и я спрашиваю тебя... (то есть
вопроса):
Сообщи мне, что случилось = Путём говорения этого сделай
так, чтобы я знал, что случилось.
Что случилось? = Желая, чтобы ты путем говорения этого
сделал так, чтобы я знал, что случилось, я говорю: я хочу
знать, что случилось.
Здесь опять-таки предположение о том, что адресат знает то,
что хочет знать спрашивающий, кажется излишним. Косвенный
вопрос следует представить так:
X спросил Y, что случилось = X, который мог хотеть путем
говорения этого побудить Y сделать так, чтобы он (X) знал,
261

что случилось, сказал, желая побудить тебя сделать так,
чтобы я знал, что случилось,
я говорю: я хочу знать, что случилось.
Предлагая эти толкования, я в основном следую за
Лейбницем, который дал следующую дефиницию вопросов: «Querere id
est interrogare est voluntatem cognoscendi ostendere ei, qui potest
docere seu dare cognitionem. Qui si det, dicitur respondere» *
(Leibniz 1903:494).
Согласно Серлю, презумпции вопроса — следующие: (1) Г
(говорящий) не знает ответа, то есть не знает, является ли
пропозиция истинной, или, если речь идет о пропозициональной
функции, не знает информации, необходимой для построения истинной
пропозиции (...). (2) Ни для Г, ни для С (слушающего) не
очевидно, что С сообщит эту информацию в данный момент без того,
чтобы его об этом попросили; условием искренности
является то, что «Г хочет получить эту информацию», а
существенным условием — то, что вопрос «рассматривается
как попытка получить эту информацию от С» (Searle 1969:66).
Опять же нельзя не признать, что такой анализ в основном
соответствует фактам. Однако, стремясь найти инвариантные
характеристики вопросов, мы не имеем права вводить в описание такие
компоненты, как, например, "Ни для Г, ни для С не очевидно, что
С в данный момент сообщит нужную информацию, не будучи
спрошен",— не потому, что они неправильны, а потому, что они
избыточны.
Следуя Лейбницу, давайте сразу рассмотрим и ответы. Я и в
этом случае буду утверждать, что ответ имеет особую
семантическую структуру, отличную от структуры повествовательного
предложения. Так, Ничего не случилось, или Я не знаю или Старик
под машину попал, сказанные в ответ на вопрос (например, Что
случилось?), могут быть представлены так:
Я не знаю = Я отвечаю, что я не знаю = Желая сказать
нечто, что ты хотел побудить меня сказать путем говорения, что
ты хочешь это знать, я говорю: я не знаю.
X ответил, что он не знает = X, который мог хотеть путем
говорения этого сказать нечто, что Y хотел побудить его
сказать (путем говорения, что он хочет это знать),
сказал Y:
желая сказать нечто, что ты хотел побудить меня сказать
путем говорения, что ты хочешь это знать,
я говорю: я не знаю.
* «Спрашивать (то есть вопрошать) — обнаруживать желание познания
перед тем, кто может научить или обеспечить познание. Если тот это делает, мы
говорим, что он отвечает» (лат).
262

ПРИКАЗЫ, ЗАПРЕТЫ И ПОЗВОЛЕНИЯ
Я приказываю тебе сделать Z =
Предполагая, что ты не можешь не сделать того, чего я хочу
от тебя,
желая побудить тебя сделать Z,
я говорю: я хочу, чтобы ты сделал Z.
Я запрещаю тебе делать Z =
Предполагая, что ты не можешь сделать то, что я не хочу,
чтобы ты делал,
желая побудить тебя не делать Z,
я говорю: я не хочу,,чтобы ты делал Z.
Я позволяю тебе сделать Z =
Предполагая, что ты не можешь сделать то,
что я не хочу, чтобы ты делал,
не желая побуждать тебя не делать Z,
я говорю: я не говорю: я не хочу, чтобы ты делал Z.
Я повторила здесь толкование приказов, чтобы выявить тесную
взаимосвязь между этими тремя типами высказываний. Следует
заметить, что исходное предположение остается одним и тем же в
случае запретов и разрешений, но имеет несколько другой вид в
случае приказов. С другой стороны, цель запрещений ближе
скорее к цели приказаний, чем к цели разрешений. Если приказы, по
словам Серля, представляют собой «попытки заставить кого-то
сделать что-то», а запреты могут быть названы «попытками
заставить кого-то не делать что-то», то позволения в свою очередь
вряд ли могут быть названы «попытками» в каком-либо смысле.
(Более подробное обсуждение приказов и запретов содержится в
главе «Модальность» наст, книги.)
Интересно пронаблюдать игру отрицаний в высказываниях
этих трех типов. Несколько огрубляя картину, можно сказать, что
запрет — это отрицательный приказ, а позволение — это
отрицаемый запрет. Суть дела в том, что позволение действительно
имеет более сложную семантическую структуру, чем запрет, так
как позволение некоторым образом строится на основе запрета;
между тем отношение между запретом и приказом при всей своей
явной симметричности слишком сложно для того, чтобы запрет и
приказ можно было сравнивать по их простоте.
Дж. Лич ставит знак равенства между запрещать и не
разрешать: «запрещать = не разрешать» (Leech 1969:206). Однако
X разрешил Y делать Z, конечно, относится к X запретил Y делать
Z не так же, как, например, X попросил Y сделать Z относится к
X не просил Y делать Z. Поэтому, когда мы говорим, что
запрещать эквивалентно не разрешать, то нам лишь кажется, что мы
истолковали первое через последнее. Бойд и Торн со своей стороны
263

пошли в своем толковании противоположным путем. Я
позволяю ему уйти, по их мнению, «примерно эквивалентно Я не
запрещаю ему идти, из чего следует, что иллокутивный потенциал
Я позволяю ему уйти состоит в том, что говорящий отрицает, что
он что-то запрещает» (Boyd — Thorne 1969 : 60). Это
расхождение во мнениях по вопросу, казалось бы довольно простому,
лишний раз показывает, что нужно разработать такой подход к
толкованиям, который выглядел бы менее импрессионистично и
ad hoc.
Может показаться, что у запретов и позволений есть другое
общее исходное предположение, которое отсутствует у приказов: что
адресат хочет или может хотеть делать то, о чем идет речь.
Трудно решить, составляет ли это предположение часть значения или
нет, а если составляет, то какова должна быть его собственная
формулировка: "предполагая, что ты хочешь" или "предполагая,
что ты можешь хотеть". Рассмотрим высказывание типа Не
курить!. Оно обращено ко всем (в предположении, что каждый
может хотеть курить) или только к тем, которые захотят курить
(в предположении, что они захотят курить)?
А может быть, данное предположение, какой бы его вариант
мы ни сочли более адекватным, уже содержится в формулировке
"желая побудить тебя не делать Z" и "не желая побуждать
тебя не делать Z"? Я бы предпочла пока не присоединяться ни
к одному из ответов на эти вопросы.
ТРЕБОВАТЬ, ВОЗРАЖАТЬ:
ПОРУЧАТЬ, ГАРАНТИРОВАТЬ, ОБЕЩАТЬ
Мы требуем, чтобы узники были освобождены,
Я требую немедленного возвращения моего паспорта.
Существенная особенность требования (в отличие от приказа,
запрета, разрешения и просьбы) состоит в том, что говорящий
убежден (в действительности или притворно), что он имеет право
настаивать на том, чтобы адресат сделал то, что он, говорящий,
хочет от него (Апресян 1969:22). Обычно говорится, что
условие успешности для приказов состоит в том, что говорящий по
своему положению вправе распоряжаться адресатом. Ясно, что то
же самое может быть сказано как о запретах, так и о
разрешениях. Тот, кто просит, не находится в таком положении — равно как
и тот, кто требует. Это признак, общий для требований и просьб.
В то же время, однако, в требованиях есть нечто категорическое и
не допускающее отказа, что сближает их с приказами, отличая
в то же время от просьб. Может быть, эти интуитивные
наблюдения можно выразить при помощи следующего толкования:
Я требую, чтобы это было сделано =
264

Предполагая, что я имею право сказать:
это должно быть сделано,
желая сделать так, чтобы это было сделано,
я говорю: я хочу, чтобы это было сделано.
Безличная форма "чтобы это было сделано" — в частном
случае это могло бы быть "чтобы это было сделано тобой"
("чтобы это сделал ты")—необходима, чтобы разрешить
трудность, отмечавшуюся Бойдом и Торном: «Я могу потребовать,
чтобы моя секретарша была ростом в шесть футов, но я не могу
приказать своей секретарше быть ростом в шесть футов (...). Можно
сказать I demand to know 'Я требую сведений', но нельзя сказать
*I command to know 'Я приказываю сведений'» (Boyd-—Thorne
1969:60).
Важное и интересное понятие "иметь право" следует
объяснить отдельно. Здесь отметим лишь, что требовать — не
единственный перформативный глагол, включающий в себя это понятие.
Вот еще два:
Я возражаю =
Предполагая, что я имею право сказать:
я не хочу, чтобы это было сделано,
желая сделать так, чтобы это не было сделано,
я говорю: я не хочу, чтобы это было сделано.
Я поручаю тебе сделать это =
Предполагая, что путем говорения этого
я могу сделать так, что ты будешь иметь право
это сделать,
желая сделать так, чтобы ты имел право это сделать,
я говорю: я хочу, чтобы ты имел право это сделать.
С понятием "право" тесно связано (хотя и требует
отдельного толкования) понятие "обязательство"; соответственно
перформатив Я гарантирую, основанный на понятии
"обязательство", тесно связан с перформативами, основанными на понятии
"права".
Я гарантирую, что это будет сделано =
Предполагая, что ты хочешь, чтобы это было сделано,
желая сделать так, чтобы ты мог думать,
что я обязуюсь сделать так,
чтобы это было сделано и чтобы ты был уверен,
что это будет сделано,
я говорю: это будет сделано.
А гарантировать в свою очередь тесно связано с обещать.
Может возникнуть вопрос, входит ли понятие "обязательство"
в состав значения глагола обещать, как оно входит в состав
значения глагола гарантировать (если это действительно так).
265

Обычно считается, что на человеке лежит обязательство выполнять
свои обещания. Однако считается также, что нельзя воровать или
лгать. Быть может, обязательство выполнять обещания входит в
состав значения слова обещать не в большей мере, чем
обязательство не воровать или не лгать входит в состав значения слов
воровать и лгать? Или эти две ситуации (то есть, с одной стороны,
воровство и ложь, а с другой стороны, обещание) различны?
Я вслед за Серлем склонна думать, что обязательство есть
составная часть значения слова обещать. Среди девяти условий,
которым, по мнению Серля, должно удовлетворять высказывание,
чтобы быть обещанием, имеются следующие: «7. Г (говорящий)
имеет намерение, чтобы высказывание Т наложило на него
обязательство сделать А; 8. Г ставит перед собой цель наделить С
(слушающего) знанием К о том, что высказывание Т следует
рассматривать как связывание Г обязательством сделать A»
(Searle 1969:60). Если мы согласимся с Серлем, нам придется
включить в толкование слова обещать следующие два компонента:
"желая быть обязанным сделать это" и "желая сделать так,
чтобы ты знал, что я обязан сделать это". Мне кажется, что это
в любом случае излишне: необходимым может быть один из этих
компонентов (или какой-нибудь его видоизмененный вариант),
но не оба сразу. Я бы предложила следующее пробное
толкование:
Я обещаю сделать Z =
Предполагая, что ты хочешь, чтобы я сделал Z,
не желая не делать то, чего ты от меня хочешь,
желая сделать так, чтобы ты мог думать, что я
обязан сделать это,
я говорю: я хочу сделать Z.
Предполагаемая уверенность адресата, характерная для
гарантий, отсутствует у обещания. Отрицательный компонент "не
желая..." связывает обещания с разрешениями: как для
обещания, так и для разрешения характерно то, что они являются не
столько спонтанными актами, сколько результатом
действительного или возможного давления со стороны адресата.
ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ И УГРОЗА, СОВЕТ И НАСТАВЛЕНИЕ
Согласно Серлю, предостережение «рассматривается как
доведение до сведения С, что событие Е не соответствует интересам
С», а совет «рассматривается как доведение до сведения С, что
действие Д соответствует его интересам». Формулируя условия
искренности и предварительные условия для этих слов, Серль
употребляет выражения «быть (не быть) в интересах С» и «быть
в пользу С» вместо «(не) наилучшим образом соответствовать ин-
266

тересам С», употреблявшегося им ранее (Searle 1969:67).
Читая дефиниции подобных слов у Лейбница, поражаешься их
простоте и тонкому ощущению структурных соотношений: «suadere est
proponere aliquid tanquam bonum audienti», «dissuadere tanquam
malum» * (Leibniz 1903:499) — в частности, потому что те же
самые понятия "bonum" и "malum" встречаются в толкованиях
многих других соотносительных с ними слов, таких, как
benedicere, maledicere, minari (Leibniz 1903 : 499) и т. д. В этих
толкованиях можно увидеть те мотивы, которые побудили
Лейбница истолковать слово petere 'просить' следующим образом:
«petere proponere aliquid tanquam bonum dicenti, quod effici
possit ab audiente»** (Leibniz 1903:499). Это толкование, следуя
непосредственно за толкованиями слов suadere 'убеждать' и
dissuadere 'разубеждать', звучит довольно внушительно (хотя,
как было сказано ранее, не совсем убедительно) благодаря своей
удивительно простой и симметричной связи с другими
определениями.
Должны ли мы следовать Лейбницу в выявлении понятий
"bonum" и "malum" в значении слов типа убеждать,
разубеждать, угрожать, а возможно также предостерегать и советовать?
Из пяти слов, как кажется, слова угрожать и советовать
содержат ссылку на понятия "хорошее" и "плохое" в более
явной форме, чем слова убеждать, разубеждать и предостерегать.
Так как глаголы убеждать и разубеждать вряд ли допускают
перформативное употребление (будь то имплицитное или
эксплицитное употребление), я пока что отложу их рассмотрение. Для трех
остальных мне бы хотелось предложить следующие, весьма
предварительные толкования:
Если ты двинешься, я выстрелю (угрожающе) =
Предполагая, что ты не хочешь, чтобы я стрелял в тебя
(или: что если я выстрелю в тебя,
это будет для тебя плохо),
желая сделать так, чтобы ты знал это заранее и не делал
этого,
я говорю: если ты двинешься, я выстрелю.
Я предостерегаю тебя, что, если ты двинешься, я выстрелю —
Предполагая, что ты не хочешь, чтобы я стрелял
в тебя
(или: что если я выстрелю в тебя, это будет
для тебя плохо),
желая сделать так, чтобы ты знал это заранее
* «Убеждать — предлагать что-то как хорошее для слушающего»,
«разубеждать — как плохое» (лат.).
** Перевод см. в сноске на с. 259.
267

(и не делал того, чего ты потом не захотел бы
делать),
я говорю: если ты двинешься, я выстрелю.
Я советую тебе уйти (Мой совет — уходи) =
Предполагая, что ты не знаешь, что делать,
желая сделать так, чтобы ты знал, что тебе было бы хорошо
сделать, и ставя себя на твое место,
я говорю: я хочу, чтобы ты ушел.
Я пожалуй, согласна с Серлем в том, что «предостережение
(...) не обязательно является попыткой заставить тебя избежать
чего-либо» (Searle 1969:67). В ряде случаев мы
предостерегаем людей по поводу того, что считаем неизбежным, желая,
таким образом, самое большее сообщить им о некотором будущем
событии и дать им возможность подготовиться к нему. Не знаю,
какие выводы должны быть из этого сделаны; эта неуверенность
отразилась и в моем варианте толкования слова предостерегать:
мы можем либо приписать ему два различных значения, одно из
которых содержит компонент, заключенный в скобки, а другое —
не содержит, либо приписать ему ровно одно значение, не
включающее этого компонента.
С другой стороны, угроза действительно, по-видимому,
представляет собой попытку заставить кого-то сделать (или, скорее,
не сделать) нечто.
Что касается совета, то я и здесь согласна с Серлем, что он
«представляет собой не попытку заставить тебя что-то делать в
том смысле, в каком это можно сказать о просьбе. Совет
напоминает сообщение тебе того, что будет для тебя лучше всего»
(Searle 1969:67). Тем не менее я ввела в толкование компонент
"Я говорю: я хочу, чтобы ты...", пытаясь таким образом
выявить здравое зерно в том, что в советах употребляется
повелительная форма глагола. Парадоксальность советов заключается
в том, что, хотя, советуя кому-то сделать что-то, мы не говорим
ему, что мы хотим, чтобы он это сделал, мы тем не менее
употребляем (или можем употребить) повелительную форму. Конечно,
можно было бы игнорировать этот факт как случайное явление
из области поверхностной грамматики. Однако, если учесть тот
факт, что эта черта свойственна советам в различных языках,
необходимо, по-видимому, дать какое-то семантическое объяснение
этому явлению. Одно из возможных объяснений состоит в том,
что, давая совет, мы воображаем себя на месте другого лица, и,
таким образом, мыслим наш совет как воображаемое решение
или приказ, отдаваемый самим себе. В конце концов, совет часто
начинается словами На твоем месте... .
Другой тип высказываний, использующих повелительную
форму, не будучи "попыткой заставить кого-то сделать что-то",—
268

это наставления (инструкции). Здесь опять же если мы хотим не
игнорировать эту повелительную форму, а попробовать найти ей
какое-либо семантическое обоснование, то можно было бы
предположить, что наставляющий мысленно ставит себя на место того,
кого он наставляет. Так, если раздел поваренной книги,
посвященной французскому омлету, начинается предложением типа
Взбейте четыре яйца..., то его значение можно попробовать представить
следующей формулой:
Взбейте четыре яйца...=
Предполагая, что ты хочешь сделать французский омлет,
желая сделать так, чтобы ты знал, как сделать это,
воображая себя на твоем месте,
я говорю: я хочу, чтобы ты взбил четыре яйца...
ГЛАГОЛЫ ЭТИКЕТНОГО ПОВЕДЕНИЯ (behabitives)
Термин «behabitives» принадлежит Остину (Austin 1962:
151) *. Однако здесь я использую его с некоторой степенью
вольности, не имея в виду, что выражения, обсуждаемые под этим
заголовком, составляют какую-либо конкретную семантическую
категорию.
Привет (с Капри)! =
Желая сделать так, чтобы ты знал, что, будучи
вдали от тебя, я думаю о тебе,
зная, что я не могу путем говорения этого
сделать так, чтобы это произошло,
я говорю: я хочу, чтобы с тобой произошли
хорошие вещи.
Добро пожаловать (в Польшу)! =
Желая сделать так, чтобы (некоторые) хорошие
вещи произошли с тобой, пока ты вместе со
мной находишься у меня,
зная, что я не могу путем говорения этого
сделать так, чтобы это случилось,
я говорю: я хочу, чтобы с тобой произошли
хорошие вещи.
Примите мои соболезнования =
Зная, что с тобой произошло нечто плохое
(умер кто-то близкий тебе),
* Термин «behabitives», который ввел Дж. Остин, ранее переводился как
«формулы социального этикета, обычно выражающие реакцию на поведение
других людей» (Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл.
Логико-семантические проблемы. М., 1976, с. 48) или как «перформативы поведения»
(Демьянков В. 3. Англо-русские термины по прикладной лингвистике и автоматической
переработке текста. Вып. 2: Методы анализа текста. — «Тетради новых
терминов», № 39, ВЦП. М, 1982, с. 159). — Прим. перев.
269

предполагая, что ты несчастлив из-за этого,
желая сделать так, чтобы ты знал, что я тоже
несчастлив из-за этого,
я говорю: я тоже несчастлив из-за этого.
Поздравляю! =
Зная, что ты сделал так, что с тобой произошло
нечто хорошее,
предполагая, что тебе из-за этого приятно,
желая сделать так, чтобы ты знал, что мне
тоже приятно,
я говорю: мне тоже из-за этого приятно.
Спасибо! =
Зная, что ты был причиной того, что нечто хорошее
произошло со мной,
желая сделать так, чтобы ты знал, что я ценю
это,
я говорю: я тебе благодарен.
Приношу извинения! =
Зная, что я был причиной того, что с тобой
произошло нечто плохое,
желая сделать так, чтобы ты простил меня,
я говорю: я сожалею, что сделал это.
Разумеется, приведенные эскизы толкований охватывают
далеко не все: слова типа несчастливый, приятно, ценить,
благодарный, простить, сожалеть должны быть рассмотрены отдельно.
Специальное исследование слов простить и ценить может привести к
результатам, не вполне совместимым с этими эскизами. Может
оказаться, что они неточны или частично избыточны. Несмотря
на свой предварительный характер, они все же требуют
некоторых кратких пояснений.
Согласно Серлю, поздравлять сходно с благодарить в том
отношении, что это слово является «выражением своего условия
искренности» (Searle 1969:66); эти условия искренности
состоят соответственно в том, что поздравляющему приятно
некоторое событие, связанное с адресатом и соответствующее интересам
адресата, а благодарящий чувствует благодарность или
признательность за некоторое прошедшее действие, приятное ему и
совершенное адресатом. С другой стороны, приветствие не выражает
какого-либо условия искренности, ибо оно таковых не имеет (как
не имеет оно и никакого «пропозиционального содержания»), и
рассматривается лишь как вежливое узнавание одного лица
другим.
Как следует из моих толкований, я склонна думать, что
приветствия — по крайней мере некоторые виды приветствий, типа
тех, которые выражаются словами Приветствую! или Добро по-
270

жаловать!,— имеют определенное содержание и определенные
условия искренности. Тот факт, что они обычно используются чисто
условным, механическим способом, с этой точки зрения
несуществен: многие формулы, которые в рамках данной культуры чисто
условны и потому «бессмысленны», тем не менее лингвистически
осмысленны. Поэтому я и здесь склонна присоединиться к мнению
Лейбница: «Salutare est conversationem incipere cum
significatione benevolentiae, praesertim cum voto. Valedicere est tali
signification conversationem finire» * (Leibniz 1903 : 500).
Вряд ли можно найти другие языковые высказывания,
которые были бы (или могли бы быть) столь же условны и пусты, как
приветствия; но это не мешает им нести «significatio
benevolentiae» («значение доброжелательства»).
Дефиниция глагола congratulari как «testari eventum tibi
gratum etiam nobis gratum esse»** (Leibniz 1903:500),
предложенная Лейбницем, близка к дефиниции Серля (хотя и более
точна); мне кажется, оба не замечают того факта, что eventum tibi
gratum ('событие, приятное тебе') должно быть каким-то
образом каузировано адресатом, так, чтобы оно рассматривалось как
его достижение.
Остиновская категория глаголов этикетного поведения
включает также следующие особенно интересные глаголы:
благословлять, проклинать и желать (кому-либо). Лейбниц рассматривал
благословения и проклятия просто как вид пожеланий («benedi-
care est optare bonum alteri», «maledicere est optare malum alte-
ri» *** (Leibniz 1903:499)), по-видимому, не замечая
магического или религиозного мировоззрения, отразившегося в этих двух
понятиях. Существенная разница между благословением и
проклятием, с одной стороны, и пожеланием — с другой,
по-видимому, состоит в том, что в первом случае предполагается могущество
произносимых слов, а во втором — их бессилие.
Я благословляю тебя =
Желая быть причиной того, чтобы с тобой произошло нечто
хорошее,
предполагая, что я могу сделать так, чтобы это произошло
путем говорения этого,
я говорю: я хочу тебе хорошего.
* «Здороваться — начинать разговор с выражения доброжелательности,
преимущественно с пожелания. Прощаться — кончать разговор такой
сигнализацией» (лат.).
** «Поздравлять — заверять, что событие, приятное тебе, приятно также и
мне» (лат.).
*** «Хвалить (прославлять, славить, благословлять) —желать хорошего
другому»; «ругать (хулить, злословить, бранить) —желать плохого другому» (лат.).
271

Я проклинаю тебя =
Желая быть причиной того, чтобы с тобой произошло нечто
плохое,
предполагая, что я могу сделать так, чтобы это произошло
путем говорения этого,
я говорю: я хочу (чего-то) плохого для тебя.
Я желаю тебе счастья =
Желая, чтобы ты был счастлив,
зная, что я не могу сделать так, чтобы это произошло путем
говорения этого,
я говорю: я хочу, чтобы ты был счастлив.
Возможно, что в приведенных толкованиях глаголов
благословлять и проклинать содержатся некоторые излишества *. Я думаю,
однако, что найти более экономные варианты можно будет лишь
после того, как будет проведено более тщательное и
систематическое изучение отношений в обсуждаемом семантическом поле (то
есть в поле «перформативных глаголов»). То же можно сказать и
об отношении между различными типами компонентов, в
частности об отношении между компонентами, начинающимися с
оборота зная, что....
НЕКОТОРЫЕ ЭКСПОЗИТИВЫ
Термин «экспозитив» тоже восходит к Остину (Austin
1962 : 160). В этом случае, как и в предыдущем, я считаю (вслед
за Остином), что группа слов, которую он окрестил этим именем,
не составляет какой-либо естественной семантической категории;
этот заголовок используется исключительно для удобства
изложения. Слова сообщать, спрашивать и отвечать, включенные
Остином в эту группу, были рассмотрены выше.
Я утверждаю (maintain), что он это сделал =
Желая сказать то, что, как я уверен, верно,
я говорю: он это сделал.
Я заявляю (claim), что он это сделал =
Предполагая, что люди не уверены, что то, что я говорю,
верно,
желая сказать то, что, как я уверен, верно,
я говорю: он это сделал.
Я согласен с тобой =
Желая сделать так, чтобы ты знал, думаю ли я так же, как
ты,
я говорю: я думаю, что ты прав.
* Поправка А. Вежбицкой к дефинициям понятий benedicare и maledicere,
предлагаемым в работе Лейбница, неверна, так как соответствующие латинские
глаголы имеют более широкое значение: benedicare — 'хвалить, прославлять,
славить', maledicere — 'ругать, хулить, бранить, злословить'. — Прим. перев.
272

Я не согласен с тобой =
Желая сделать так, чтобы ты знал, думаю ли я так же, как
и ты,
я говорю: я думаю, что ты не прав.
Я подтверждаю то, что он сказал =
Желая сделать так, чтобы ты знал, верно или неверно то,
что он сказал,
я говорю: то, что он сказал, верно.
Я отрицаю это =
Желая сделать так, чтобы ты знал, верно это или нет,
я говорю: это неверно.
Я уверяю тебя, что я сделал это =
Желая сделать так, чтобы ты не сомневался в том, что
верно,
я говорю: я это сделал.
Я подчеркиваю, что я это сделал =
Желая предотвратить тебя от незамечания (сделать так,
чтобы ты не не заметил) того, что я говорю,
я говорю: я это сделал.
Я признаю, что я это сделал =
Предполагая, что никто бы не захотел быть обязанным
сказать это,
не желая сказать, что то, что верно, не является верным,
я говорю: я это сделал.
Я сознаюсь, что я сделал это =
Предполагая, что никто бы не захотел, чтобы это знали про
него,
желая сказать то, что верно,
я говорю: я сделал это.
Я объявляю заседание закрытым =
Предполагая, что я могу путем говорения этого сделать так,
чтобы это имело место,
я говорю: заседание закрыто.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
У разных типов высказываний (сообщений, вопросов, просьб,
советов, обещаний, благословений, благодарностей и т. п.)
семантические структуры различны. Присутствие или отсутствие в
данном высказывании эксплицитного выражения типа я сообщаю
тебе, я прошу тебя, я советую тебе, я обещаю и т. п.
несущественно с точки зрения его семантической структуры; если можно
показать, что выражение этого вида составляет имплицитную, но
интегральную часть высказывания (главным образом основываясь
на показаниях интонации), то оно должно быть включено в
семантическое представление этого высказывания.
273

Независимо от того, входят эти выражения в высказывание
имплицитно или эксплицитно, их значение всегда содержит
единицу "Я говорю", семантический коррелят которой Остин
назвал «иллокутивной силой» высказывания (Austin 1962:99).
Вопрос о том, рассматривать ли эту единицу как простой элемент
или считать ее сочетанием двух простых (неопределимых)
элементов "я" и "говорю", остается открытым. Один из аргументов
в пользу рассмотрения "Я говорю" как простого,
неопределимого элемента, состоит в его особенном соотношении с временем.
Я говорю, употребляемое в терминологическом смысле,
по-видимому, не является сокращенным вариантом выражения Я говорю
сейчас. Чтобы это понять, достаточно рассмотреть выражения,
соответствующие единице "Я говорю" в поверхностной структуре
высказывания (то есть, грубо говоря, перформативные глаголы):
Я приказываю тебе, Я предостерегаю тебя, Я обещаю, Я требую,
Я протестую и т. п. При всем желании нельзя интерпретировать
эти выражения как сокращения для "Я приказываю тебе
сейчас", "Я протестую сейчас" и т. п.
Все остальные употребления перформативных глаголов
(дескриптивные, констативные, пересказывательные и другие, как бы
их ни называли) предполагают явную или неявную
соотнесенность со временем. Можно предположить, что эти
неперформативные употребления семантически вторичны по отношению к
перформативному употреблению и что их семантическое
представление состоит из семантического представления перформативного
глагола плюс представление условий успешности, которые сами
по себе соответствуют отдельным компонентам значения данного
перформатива.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Двоеточие после слова говорить в составе толкования не означает, что
последующая запись представляет собой буквальное цитирование конкретной
звуковой последовательности: это скорее цитирование того, что говорится на lingua
mentalis (языке мысли).
2 По этому вопросу я целиком согласна с Дж. Лакоффом, который говорит:
«Таким образом, условия успешности могут быть представлены как
пресуппозиции, составляющие часть значения перформативных глаголов, если противоречие,
содержащееся в примере (35), представить как часть языковой компетенции
человека» (Lakoff 1970:335—336). Пример (35) звучит так: Сэм разбил
бутылку о нос корабля, тем самым окрестив его именем Джекки Кеннеди, хотя он
не имел права присваивать кораблям имена.
3 См. выше, сноску 1.
4 Я уже делала попытку проанализировать слова знать и истинный в своей
книге Wierzbicka 1969.
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1969 —Апресян Ю. Д. Толкование лексических значений как
проблема теоретической семантики. — «Известия АН СССР», Серия литературы и
языка, т. XXVIII, 1969, № 1, с. 11—23.
274

Austin 1962 —Austin J. L. How to do things with words. Clarendon
Press, Oxford, 1962.
Boyd — Thorne 1969 — Boyd J., Thorne J. P. The semantics of modal
verbs. — «Journal of linguistics», 1969, v. 5, 57—74.
Gordon — Lakoff 1971 — Gordon D., Lakoff G. Conversational
postulates. — In: «Papers from the 7 Regional Meeting of the Chicago Linguistic
Society». Chicago, 1971 (русский перевод см. наст, сборник с. 276—302).
Lakoff 1968—Lakoff R. Abstract Syntax and Latin Complementation.
MIT Press, Cambridge (Mass.), 1968.
Lakoff 1970 — Lakoff G. Linguistics and natural logic. — «Synthese»,
v. 22, 1970, № 1/2, 151—271.
Leech 1969 — Leech G. N. Towards a semantic description of English.
London, 1969.
Leibniz 1903 — Leibniz G. W. Table de définitions. — In: Opuscules et
fragments inédits de Leibniz, ed. par L. Couturat. Paris, 1903, 437—509.
McCawley 1968 — McCawley J. D. The role of semantics in a
grammar.— In: «Universals in Linguistic Tneory» E. Bach, R. T. Harms (eds.), Holt,
Rinehart and Winston, Inc., New York, etc., 1968, 124—169 (русский перевод см.
в сб. «Новое в зарубежной лингвистике», вып. X. М., «Прогресс», 1981, с. 235—
301).
McCawley 1970 — McCawley J. D. Semantic Representation. — In:
«Cognition. A Multiple View» P. L. Garvin (ed.), New York, 1970, 227—247.
Ross 1970 — Ross J. R. On declarative sentences. — In: «Readings in
English Transformational Grammar» R. A. Jacobs, P. S. Rosenbaum (eds.), Waltham
(Mass.), 1970, 222—272.
Searle 1969 — Searle J. R. Speech acts: An essay in the philosophy of
language. Cambridge Univ. Press. London, 1969.
Wierzbicka 1967 — Wierzbicka A. Negation. A Study in Deep
Grammar, MIT Press, Cambridge (Mass.), 1967 (mimeographed).
Wierzbicka 1969 — Wierzbicka A. Dociecania semantyczne. Wroslaw —
Warszawa, 1969.
Wittgenstein 1966 — Wittgenstein L. Philosophical investigations,
iransl. J. E. Anscombe. New York, 1966 (русский перевод см. наст, сборник,
с. 79—128).

Д. Гордон, Дж. Лакофф
ПОСТУЛАТЫ РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ
ВВЕДЕНИЕ
В речи мы нередко употребляем одно предложение, чтобы
выразить смысл, соответствующий другому. Например, если герцог
Барделло говорит своему дворецкому: Здесь холодно, он, скорее
всего, имеет в виду распоряжение закрыть окно. Это вовсе не
значит, что предложение Здесь холодно совпадает по смыслу с
предложением Закройте окно. Это означает лишь то, что при
определенных условиях высказывание одного содержания влечет
выражение другого. Относительно нашего примера мы хотим сказать,
что фраза Здесь холодно имеет свое обычное буквальное
значение. В описанной ситуации она представляет собой выражение
ощущения дискомфорта; при этом она высказывается лицом,
обладающим властью над другим лицом, обязанность которого
состоит, в частности, в устранении дискомфорта, ощущаемого его
нанимателем. В этой ситуации, где наиболее ясный способ
устранения упомянутого дискомфорта состоит в закрывании окна,
фраза адекватно выражает распоряжение это сделать.
В работе Grice 1975 показано, что случаи, когда
высказывание одного содержания влечет выражение другого,
объясняются действием некоторых общих принципов речевого общения.
В настоящей работе мы преследуем двойную цель: во-первых,
наметить пути формализации принципов речевого общения и
включения их в теорию порождающей семантики; во-вторых, показать,
что существуют правила грамматики, определяющие дистрибуцию
морфем в предложении, применение которых зависит от этих
принципов. Наша стратегия включения подобных наблюдений в
теорию грамматики и формулировки правил с их помощью опирает*
ся на понятие естественной логики и трансдеривационных правил
(Lakoff G. 1900).
David Gordon, George Lakoff. Conversational Postulates. — In:
«Syntax and Semantics», Volume 3 (Speech Acts), Ed by P. Cole and J. L. Morgan,
New York—San Francisco —London, Academic Press, 1975, p. 83—106.
(Ü) Academic Press Inc., 1975,
276

Задача естественной логики — охарактеризовать класс
следствий, вытекающих из каждого данного предложения. Пусть дана
логическая структура L некоторого предложения; множество
следствий из L (при заданных аксиомах и постулатах значения
естественной логики) мы обозначим через Е (L); тогда:
(1) L ||—E(L) ['Из L следует каждый элемент множества E(L)'].
Мы сформулируем принципы речевого общения в виде постулатов,
называемых постулатами речевого общения, или
коммуникативными постулатами (conversational postulates
(СР)), которые могут быть заданы в том же формате, что и
постулаты значения.
Обозначим множество постулатов речевого общения через СР.
Поскольку применение таких постулатов зависит от контекста,
нам нужно ввести в рассмотрение класс контекстов CONi —
конечное непротиворечивое множество логических структур.
CONi можно понимать как множество тех контекстов, в которых
логическая структура L истинна. В заданном классе контекстов
CONi предложение с логической структурой L в общем случае
должно иметь больше следствий, чем их содержится в E(L), и
еще больше, если учитываются постулаты речевого общения.
Иными словами, из CON} U СР U {L} должно следовать множество
большего объема, чем E(L). Например, если имеется контекст
(в действительности — класс контекстов), описанный в начале
данной работы, и задан постулат речевого общения, неформальна
описанный выше, из фразы Здесь холодно следует Закройте окно.
Таким образом, мы можем охарактеризовать понятие
импликации речевого общения (коммуникативной импликации) в
некотором классе контекстов CONi: (2)L коммуникативно
имплицирует Р в CONi, если и только если CONi U CPU {L}/-P
(то есть если в контексте CONi при данных постулатах речевого
общения СР из L следует Р).
Мы будем называть L первичным, или буквальным
значением; а Р — коммуникативно имплицирован-
н ы м, или фактически выражаемым («фактическим»),
значением.
НЕКОТОРЫЕ ПОСТУЛАТЫ РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ
Условия искренности
Начнем с рассмотрения некоторых принципов, относящихся к
искренности просьб (стрелка —► обозначает материальную
импликацию) :
(3) а. ИСКРЕННЕ (а, ПРОСИТ (а, 6, Q))-> ХОЧЕТ (а, Q)
b. ИСКРЕННЕ (а, ПРОСИТ (а, Ь, Q))-> ПРЕДПОЛАГАЕТ
(а, МОЖЕТ (b,Q))
277

c. ИСКРЕННЕ (a, ПРОСИТ (a, b, Q))—> ПРЕДПОЛАГАЕТ
(a, СКЛОНЕН (b, Q))
d. ИСКРЕННЕ (a, ПРОСИТ (a, b, Q))—> ПРЕДПОЛАГАЕТ
(a, 1 Q), где Q имеет вид БУДУЩЕЕ (ДЕЛАЕТ (b, R))
['b сделает действие R']
Таким образом, если a искренне просит b, чтобы b сделал R, то
a хочет, чтобы b сделал R, a предполагает, что b может сделать
R, a предполагает, что b склонен сделать R, и a предполагает, что
b не будет делать R при отсутствии соответствующей просьбы. Мы
полагаем, что (3) представляет собой множество постулатов
значения, частично характеризующих понятие искренности, в данном
случае — смысл искренности для случая просьбы 1. Однако в
данных постулатах значения существенно то, что они являются
одновременно постулатами речевого общения для английского языка,
а также для большого числа других языков 2. Рассмотрим прежде
всего следующие предложения:
(4) а. I want you to take out the garbage
'Я хочу, чтобы ты вынес мусор'.
b. Can you take out the garbage?
'Можешь ли ты вынести мусор?'
c. Would you be willing to take out the garbage?
'Склонен ли ты вынести мусор?'
d. Will you take out the garbage?
'Вынесешь ли ты мусор?'
Каждое из этих предложений может выражать просьбу вынести
мусор. Сравните (4) с (5), где похожие предложения не
выражают такой просьбы:
(5) a. I suppose you're going to take out the garbage
'Я полагаю, что ты собираешься вынести мусор'.
b. Must you take out the garbage?
'Должен ли ты вынести мусор?'
c. Are you likely to take out the garbage?
'Похоже ли на то, что ты вынесешь мусор?'
d. Ought you to take out the garbage?
'Обязан ли ты вынести мусор?'
Как объяснить тот факт, что предложения из (4) выражают
просьбу вынести мусор, а предложения из (5) не выражают этой
просьбы? Заметим, что существует регулярное соотношение
между предложениями примера (4) и постулатами из (3).
Посмотрим на выражения, стоящие справа от стрелок в (3).
Предложение (4а) представляет собой утверждение вида ХОЧЕТ
(a, Q), где a = I и b = you. Предложения (4b). (4c) и (4d)
представляют собой вопросы, соответствующие выражениям МОЖЕТ
(b, Q), СКЛОНЕН (b, Q) и IQ3. В первом случае в предло-
278

жении (4а) субъектом предиката ХОЧЕТ является a, то есть
говорящий. Назовем постулат (За) условием искренности,
ориентированным на говорящего. В трех других случаях b, то есть
слушающий, является подлежащим в предложении, которое
указывает, что предполагается говорящим. Мы назовем соответствующие
постулаты условиями искренности, ориентированными на
слушающего. Таким образом, мы видим, что:
(6) Просьбу можно выразить посредством (а) утверждения
условия искренности, ориентированного на говорящего, или (б)
вопроса к условию искренности, ориентированному на
слушающего.
Иными словами, (6) задает следующие постулаты речевого
общения 4:
(7) а. ГОВОРИТ (a, b, ХОЧЕТ (a, Q))*—> ПРОСИТ (a, b, Q)
b. СПРАШИВАЕТ (a, b, МОЖЕТ (b, Q))*—> ПРОСИТ
(a, b, Q)
c. СПРАШИВАЕТ (a, b, СКЛОНЕН (b, Q))*—>ПРОСИТ
(a, b, Q)
d. СПРАШИВАЕТ (a, b, Q)*—> ПРОСИТ (a, b, Q),
где Q имеет вид БУДУЩЕЕ (ДЕЛАЕТ (b, R)) ['b сделает
действие R'] (смысл звездочки будет разъяснен ниже).
Отметим, что каждый постулат в (7) содержит
перформативный глагол как слева, так и справа от стрелки. Именно такие
постулаты позволяют объяснить, как из одного речевого акта
следует другой.
Строго говоря, постулаты (7) (без звездочки) существенно
неадекватны. Предложение типа Can you take out the garbage?
'Можешь ли ты вынести мусор?' вне контекста неоднозначно: оно
может быть реальным вопросом, то есть просьбой к слушающему
сообщить информацию о том, может ли он вынести мусор, или же
выражать просьбу к слушающему сделать это. Однако оно может
выражать просьбу только в том случае, если слушающий считает,
что говорящий не имеет в виду задать реальный вопрос. Иначе
говоря, коммуникативно имплицированное значение (просьба)
может быть выражено только тогда, когда не имеется в виду
буквальное значение (то есть вопрос) и слушающий это понимает.
Мы будем обозначать это условие звездочкой, которая ставится
после иллокутивного содержания:
(8) Vp(a, b, S)* = Vp(a, b, S) И 1 НАМЕРЕН (a, ВЫРАЖАЕТ
(a, b, Vp (a, b, S))) И ПРЕДПОЛАГАЕТ (b, 1HAMEPEH
(a, ВЫРАЖАЕТ (a, b, Vp(a, b, S)))),
где Vp — перформативный предикат.
Из предшествующего анализа вытекают интересные следствия
для анализа логической формы вопросов. Согласно ряду предло-
279

жений (Постала, Дж. Лакоффа, Росса и других), логическая
форма вопросов должна иметь вид: ПРОСИТ (a, b, СООБЩАЕТ
(a, b, S)), а не СПРАШИВАЕТ (a, b. S), то есть Я прошу, чтобы
ты сообщил мне... [I request that you tell me...], а не Я спрашиваю
тебя... [I ask you...]. Эта точка зрения подтверждается
изложенным выше анализом просьб, и в этом нет ничего удивительного.
Сравните (4) и (9):
(9) a. I want you to tell me whether Harry left5
'Я хочу, чтобы ты сказал мне, ушел ли Гарри'.
b. Can you tell me where the bus stops?
'Можешь ли ты сказать мне, где останавливается
автобус?'
c. Would you be willing to tell me why you left your wife?
'Склонен ли ты сказать мне, почему ты оставил свою
жену?'
d. Will you tell me how to adjust the TV?
букв. 'Скажешь ли ты мне, как настраивать телевизор?'
Каждое из предложений в (9) выражает вопрос. Если вопрос
анализируется в соответствии с нашим предположением как
разновидность просьбы, из этого автоматически вытекает указанная
выше логическая форма вопроса.
В настоящее время нам еще неизвестно, сколь широко
применим предложенный здесь анализ просьб и охватывает ли он
другие перформативы; однако заведомо сфера его применения
достаточно широка. Рассмотрим, например, следующие условия
искренности, ориентированные на говорящего 6:
(10) а. ИСКРЕННЕ (a, ПРОСИТ (a, b, Q))—> ХОЧЕТ (a, Q)
b. ИСКРЕННЕ (a, ГОВОРИТ (a, b, Q)) —> СЧИТАЕТ (a, Q)
c. ИСКРЕННЕ (a, ОБЕЩАЕТ (a, b, Q))—> НАМЕРЕН (a, Q).
Условия (10b) и (Юс) гласят, что если вы искренне
говорите что-либо, то вы считаете это истинным; а если вы искренне
обещаете что-то сделать, то вы намерены это сделать. Как и в
случае просьбы, утверждение и обещание можно выразить
высказыванием соответствующих условий искренности, ориентированных
на говорящего:
(11) а. I want you to shut the door
'Я хочу, чтобы ты закрыл дверь'.
b. I believe it's time to go home7
'Я считаю, что пора идти домой'.
c. I intend to pay you back
'Я намерен вернуть тебе деньги'8.
280

Предложение (11 b) может пониматься как утверждение
дополнения при believe, а (11с)—как обещание. Это дает следующие
постулаты речевого общения:
(12) а. ГОВОРИТ (a, b, ХОЧЕТ (a, Q))*—> ПРОСИТ (a, b, Q)
b. ГОВОРИТ (a, b, СЧИТАЕТ (a,Q))*—> ГОВОРИТ (a, b, Q)
c. ГОВОРИТ (a, b, НАМЕРЕН (a, Q))*—> ОБЕЩАЕТ (a, b, Q).
Эти постулаты можно предсказать на основе условий из (10),
применив принцип (6 а) или, точнее, распространив этот принцип
на речевые акты, отличные от просьб. Условия из (10) дают
формальное объяснение наблюдениям Остина о том, что предложения
типа (13) ни при каких условиях не могут быть высказаны
искренне:
(13) а. Please close the window though I don't want you to
'Пожалуйста, закрой окно, хотя я не хочу, чтобы ты эта
сделал'.
b. Harry is sleeping with Sheila, but I don't believe it
'Гарри спит с Шейлой, но я так не считаю'.
c. I promise you to pay you back, but I don't intend to
4Я обещаю вернуть тебе деньги, но я не намереваюсь это
делать'.
Условия мотивированности
Кроме вопроса о том, когда речевой акт является искренним,
необходимо выяснить, когда он является мотивированным,
поскольку, если он не мотивирован, к нему всегда можно предъявить
претензии некоторых стандартных типов. Мы начнем с анализа
того, что может быть основанием для претензий к речевым актам,
поскольку такого рода претензии составляют обширный и важный
класс диалогических реакций. Вообще говоря, для каждого
условия искренности речевого акта существует соответствующее
условие мотивированности, а именно условие, состоящее в том, что
говорящий должен иметь основание для соблюдения данного
условия искренности:
(14) МОТИВИРОВАННО (a, Vp(a, b, Q))—>(3r)
ОСНОВАНИЕ (г, a, [условие искренности]).
Например, вернемся к упомянутым выше условиям искренности:
(15) а. ИСКРЕННЕ (a, ПРОСИТ (a, b, Q))—> ХОЧЕТ (a, Q)
b. ИСКРЕННЕ (a, ПРОСИТ (a, b, Q))—> ПРЕДПОЛАГАЕТ
СМОЖЕТ (b,Q))
c. ИСКРЕННЕ (a, ПРОСИТ (a, b, Q))—> ПРЕДПОЛАГАЕТ
(a, СКЛОНЕН (b,Q))
d. ИСКРЕННЕ (a, ПРОСИТ (a, b, Q))—> ПРЕДПОЛАГАЕТ
(a, 1 Q)
e. ИСКРЕННЕ (a, ГОВОРИТ (a, b, Q)) —> СЧИТАЕТ (a, Q)
281

f. ИСКРЕННЕ (a, ОБЕЩАЕТ (a, b, Q))—> НАМЕРЕН
(a, Q)
Если принять схему (14), то из условий (15 а) — (15 f) вытекают
следующие условия мотивированности:
(16) а. МОТИВИРОВАННО (a, ПРОСИТ (a, b, Q))—>(3r)
ОСНОВАНИЕ (г, ХОЧЕТ (a, Q))
b. МОТИВИРОВАННО (a, ПРОСИТ (a, b, Q)) —> (Эг)
ОСНОВАНИЕ (г, a, ПРЕДПОЛАГАЕТ (a, МОЖЕТ
(b,Q))
c. МОТИВИРОВАННО (a, ПРОСИТ (a, b, Q))—>(3r)
ОСНОВАНИЕ (г, a, ПРЕДПОЛАГАЕТ (a, СКЛОНЕН
(b,Q)))
d. МОТИВИРОВАННО (a, ПРОСИТ (a, b, Q))—>(3r)
ОСНОВАНИЕ (г, a, ПРЕДПОЛАГАЕТ (a, IQ))
e. МОТИВИРОВАННО (a, (a, b, Q)) — (3r) ОСНОВАНИЕ
(r, a, СЧИТАЕТ (a, Q))
f. МОТИВИРОВАННО (a, ОБЕЩАЕТ (a, b, Q))—>(3r)
ОСНОВАНИЕ (г, a, НАМЕРЕН (a, Q))
Иными словами.
(17) а. Просьба мотивирована, если только говорящий имеет
основание хотеть ее выполнения.
b. Просьба мотивирована, если только говорящий имеет
основание считать, что слушающий может ее выполнить.
c. Просьба мотивирована, если только говорящий имеет
основание считать, что слушающий будет склонен ее
выполнить.
d. Просьба мотивирована, если только говорящий имеет
основание считать, что без этой просьбы не сделает того же
же самого действия.
e. Утверждение мотивировано, если только говорящий имеет
основание считать его истинным.
f. Обещание мотивировано, если только у говорящего есть
основания быть намеренным его выполнить.
Эти условия характеризуют некоторые типы претензий к
речевым актам. В (18) приводятся примеры, когда вопрос относится к
одному из оснований речевого акта:
(18) а. Why do you want me to do that?
'Почему ты хочешь, чтобы я это сделал?'
b. What makes you think I can do that?
'Что заставляет тебя думать, что я могу это сделать?'
c. What makes you think I would be willing to do that?
букв. 'Что заставляет тебя думать, что я склонен это
делать?'
d. Why do you think I wouldn't do that anyway?
282

'Почему ты думаешь, что я не сделаю этого в любом
случае?'
е.> What makes you thiriK that?
букв. 'Что заставляет тебя так думать?'
f. Why do you intend to do that?
'Почему ты намереваешься это сделать?'
Другие претензии могут быть получены посредством отрицания
условий мотивированности:
(19) a. You don't really want me to do that — it's against your
best interests
'На самом деле ты не хочешь, чтобы я это сделал,— это
не в твоих интересах'.
b. I can't do that — I hurt my arm
'Я не могу это сделать — я повредил руку'.
c. I'd never be willing to do that — it's against my religion
'Я никогда не смог бы это сделать — это противоречит
моей религии'.
d. I was going to do that anyway
'Я собирался сделать это в любом случае'.
e. There isn't any reason to believe it
Нет никаких оснований так думать'.
f. You don't have any reason for intending to do that —
why make a promise?
'У тебя нет оснований намереваться это сделать — зачем
(тогда) давать обещание?'
Общая идея состоит в том, что, если вы подвергаете сомнению
одно из условий мотивированности, вы тем самым подвергаете
сомнению мотивированность самого речевого акта. В одном из
последующих разделов мы коснемся общей проблемы о том, что вопрос,
касающийся какого-либо из оснований речевого акта, может быть
равносилен отрицательному предположению.
Разумеется, существует много других условий
мотивированности, кроме тех, которые предсказываются принципом (14).
Например, неразумно просить кого-либо что-то сделать, если в этом
последнем нет нужды. Отсюда претензии типа Does it need to be
done? 'Есть ли в этом необходимость?' или It's been done
already 'Это уже сделано'. Несомненно, существует много других
условий такого рода.
Некоторые другие примеры
Грайс подробно обсуждает в своих работах то, что он назвал
Приниипом Кооперации; он упоминает разнообразные принципы
речевого общения, которые соблюдаются в нормальных речевых
ситуациях, когда участники взаимодействуют друг с другом. В та-
283

ких ситуациях, как отметил Грайс, предполагается, что говорящий
передает такой объем содержания, который он считает
релевантным с точки зрения интересов адресата его высказывания.
Например, допустим, что на каком-то званом вечере все гости рано
уходят и это огорчает хозяина. Если вас спросят, что произошло, то
ответ «Кто-то рано ушел с вечера» будет «некооперативным», то
есть он будет противоречить Принципу Кооперации, хотя, строго
говоря, он истинен. Или допустим, вы были очевидцем убийства и
кто-то вас спрашивает, что произошло; ответ Кто-то пытался
убить Гарри был бы некооперативным. При этом вы не сказали
бы ничего ложного — ведь если кто-то кого-то убил, то он,
конечно же, и пытался его убить. Однако вы бы создали у слушающего
ложное впечатление, что соответствующая попытка была
неудачной.
Попытаемся в предварительном порядке предложить
формализацию данного принципа речевого общения:
(20) [ОТВЕЧАЕТ (a, b, ГОВОРИТ (a, b, Q)) И ВЗАИМОД.
(a, b, ГОВОРИТ (a, b, Q)) И ДОПУСКАЕТ (a,Q->P)]->
[1 ЗНАЕТ (a, P) ИЛИ ДОПУСКАЕТ (a, 1 РЕЛЕВАНТНО
(b, P)) ИЛИ ДОПУСКАЕТ (a, ГОВОРИТ (a, b, Q))—>
ВЫРАЖАЕТ (a,b, P)].
Иными словами, если a отвечает b, говоря Q, если a
взаимодействует с b, говоря Q, и если a допускает, что Q имплицирует Р,
то либо a не знает, что Р, либо a допускает, что Р нерелевантно,
либо a допускает, что говоря b, что Q, он тем самым сообщает
b, что Р. Разумеется, этот постулат опирается на понятие
релевантности. Скажем, в каких случаях ответ релевантен
относительно вопроса? Он опирается также на понятие ответа. Что, вообще
говоря, считается ответом? Оба эти понятия требуют серьезного
исследования. Но если мы когда-либо придем к точному
пониманию конституирующих признаков ответа и релевантного ответа, то
тогда (20) будет первым разумным приближенным к реальному
постулату речевого общения.
Рассмотрим другой пример. Допустим, я подхожу на улице к
знакомому и говорю ему:
(21) Your wife is faithful
Твоя жена (тебе) верна'.
Скорее всего, он выразит крайнее недоумение или разозлится на
меня. Причина здесь совершенно ясна. В речевой ситуации, не
имеющей характера пустой болтовни, то есть в такой ситуации, в
которой утверждения делаются с реальной целью сообщить нечто
слушающему, вы обычно не говорите того, что лицо, с которым вы
разговариваете, по предположению, знает или принимает как само
собой разумеющееся9. Вот формальная запись, частично
отражающая содержание понятия "намерен сообщить":
284

(22) ГОВОРИТ (о, Ь, Q) + ->- НАМЕРЕН (о, КАУЗИРУЕТ
(ИМЕЕТ МЕСТО (ЗНАЕТ (b, Q)))),
где символ + означает, что исключается ситуация пустой
болтовни и другие речевые ситуации, в которых говорящий не
ставить иель сообщить слушающему какую-либо информацию.
Если принять постулат значения для КАУЗИРУЕТ:
(23) КАУЗИРУЕТ (a, S) -*-S,
то из (22) следует, что:
(24) ГОВОРИТ (a, b, Q) + -> НАМЕРЕН (а, ИМЕЕТ МЕСТО
(ЗНАЕТ (6, Q))).
Тогда (25) должно следовать из значения предиката НАМЕРЕН
{хотя это недостаточно исследовано с формальной точки зрения):
(25) НАМЕРЕН (о, ИМЕЕТ МЕСТО (R)) -> ДОПУСКАЕТ
(а,1 Ю-
Из (22), (23), (24) и (25) должно следовать, что:
(26) ГОВОРИТ (а, Ь, Q)+ -»- ПРЕДПОЛАГАЕТ (а, 1 ЗНАТЬ
(*,Q)).
Таким образом, получается, что говоря моему знакомому фразу
(21), я допускаю, что он не знает, верна ему его жена или нет.
Это, конечно, может вызвать у него крайнее недоумение или гнев.
Как показывает пример (21), говорящий может сделать
высказывание, первичное значение которого невинно в данном
контексте, при том, что коммуникативно имплицированное значение
далеко не невинно. Другой случай такого рода разобран в работе
Searle 1969: 124. В начальных курсах логики обычно
указывается, что предложения вида Р или не Р являются тавтологиями и
поэтому ничего не выражают. Однако, как указывает Серль,
предложения типа (27) все же могут выражать некоторый смысл:
(27) Either Senator Quirk is a Communist or he isn't
'Либо сенатор Квирк является коммунистом, либо нет'.
Вообще говоря, если некто утверждает дизъюнкцию, он допускает,
что оба дизъюнктивных члена возможны:
(28) ГОВОРИТ (a, b, Р ИЛИ Q) —> [ДОПУСКАЕТ (a,
ВОЗМОЖНО (Р)) и ДОПУСКАЕТ (a, ВОЗМОЖНО (Q))].
Если кто-либо высказывает (27), он допускает возможность того,
что сенатор Квирк является коммунистом. Поскольку в США в
некоторых кругах считается, что быть коммунистом плохо, а
сенатор для этих людей должен быть вне подозрений, тот, кто
высказывает (27), подвергает сомнению лояльность сенатора
Квирка. Любопытно, что (29) имеет то же содержание:
(29) Either Senator Quirk is a loyal American or he isn't
'Либо сенатор Квирк является лояльным американцем,
либо нет'.
Здесь говорящий также допускает возможность того, что сенатор
285

Квирк не является лояльным американцем, и тем самым опять-
таки подвергает сомнению его лояльность.
РОЛЬ ПОСТУЛАТОВ РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ
В ГРАММАТИКЕ
Вопросы со словом why
Рассмотрим вопрос (30):
(30) Why are you painting your house purple?
'Почему ты красишь свой дом в пурпурный цвет?'
Это высказывание может выступать как нормальный вопрос. Вы
видите, что кто-то красит свой дом в пурпурный цвет, и
спрашиваете, почему он это делает. С другой стороны, это высказывание
может пониматься как совет не красить дом в пурпурный цвет.
Таким образом, мы можем ожидать в качестве адекватных
ответов на вопрос (30) либо (31 а), либо (31 b):
(31) a. I don't have much money and there was a sale on purple
paint at the hardware store.
'У меня мало денег, а в хозяйственном магазине была
дешевая распродажа пурпурной краски',
b. What's wrong with purple?
'А чем плох пурпурный цвет?'
Нас будет интересовать то истолкование исходного высказывания,
которое не является прямым вопросом. Как мы можем объяснить
это истолкование, принимая во внимание контекст? Какие
постулаты речевого общения для этого понадобятся?
Предположим, что логическая форма высказывания (30)—-это
нечто вроде (32) :
(32) ПРОСИТ (a, b, СООБЩАЕТ (b, a, (Тг) ОСНОВАНИЕ
(г, b, ДЕЛАЕТ (b, Q)))), где (Тr) ОСНОВАНИЕ (г, b,
ДЕЛАЕТ (b, Q)) означает 'то г, которое является для b
основанием сделать Q' *.
Иными словами, когда человек спрашивает об основании какого-
либо действия, он либо обращается с простой просьбой сообщить
некоторую информацию и не имеет намерения оценивать
достоинства или недостатки данного основания, либо он выясняет
оправдания для данного действия и, следовательно, намерен дать
оценку этому основанию. Таким образом, в любой подобной ситуации
будет верно следующее:
(33) НАМЕРЕН (a, ОЦЕНИВАЕТ (a, ЛИ (ДОЛЖНОЕ
(ОСНОВАНИЕ (г, b, ДЕЛАЕТ (г, b, Q)))))) ИЛИ 1НАМЕРЕН
(a, ОЦЕНИВАЕТ (a, ЛИ (ДОЛЖНОЕ (ОСНОВАНИЕ
* То есть Т — оператор дескрипции. — Прим. ред.
286

(r, b, ДЕЛАЕТ (b, Q)))))),
где ДОЛЖНОЕ (ОСНОВАНИЕ (r, b, ДЕЛАЕТ (b, Q)))
означает 'r должно быть основанием для b делать Q' или
'r — веское основание для b делать Q'.
Если говорящий всего-навсего просит сообщить ему
информацию и не намерен давать никакой оценки, мы имеем случай
прямого вопроса со словом why. Но если говорящий склонен
оценивать достоинства соответствующего основания, тогда в
рассмотрение входят другие факторы. Допустим, что b сообщает a основа-
ние для своего действия Q, и допустим, что a не считает это
основание веским, то есть считает, что оно не должно служить для b
основанием делать Q, тогда с почти абсолютной обязательностью
a должен считать, что b не следует делать Q:
(34) Стaндapтнoe пpeдпoлoжeниe
[ОСНОВАНИЕ (r, b, ДЕЛАЕТ (b, Q)) И ОЦЕНИВАЕТ
(a, 1 ДОЛЖНОЕ (ОСНОВАНИЕ (r, b, ДЕЛАЕТ (b,
Q))))] —> СЧИТАЕТ (a, ВОЗМОЖНО (1 ДОЛЖНОЕ
(ДЕЛАЕТ (b, Q)))).
Теперь допустим, что говорящий осуществляет некоторый речевой
акт, который коммуникативно имплицирует, что говорящий
считает, что слушающему, скорее всего, не следует делать Q; тогда
говорящий предлагает слушающему не делать Q. Это олин из
способов выражения «ненавязчивого предложения». Например,
допустим, что некто говорит:
(35) May be you shouldn't paint your house purple
'Может быть, тебе не стоит красить свой дом в пурпурный
цвет'.
Если говорящий в (35) соблюдает условие искренности, то он
выражает предложение адресату не красить его дом в пурпурный
цвет. Общая форма соответствующего коммуникативного
постулата такова:
(36) Пocтyлaт нeнaвязчивoгo пpeдлoжeния:
Vp(a, b, R) И [Vp (a, b, R)—> СЧИТАЕТ (a, ВОЗМОЖНО
(S))]—>ПРЕДЛАГАЕТ (a, S),
где Vp — перформативный предикат, a R и S — любые суждения.
Частным случаем (36) будет (37) :
(37) Vp(a, b, R) И [Vp(a, b, R)—> СЧИТАЕТ (a, ВОЗМОЖНО
(I ДОЛЖНОЕ (ДЕЛАЕТ (b, Q))))—>ПРЕДЛАГАЕТ (a,
IДОЛЖНОЕ (ДЕЛАЕТ (b, Q))).
Теперь пусть Vp(a, b, R) = (32); тогда если говорящий намерен
давать оценку основаниям действий адресата, то его высказыва-
ние (30) выражает следующее:
(38) ОЦЕНИВАЕТ (a, 1ДОЛЖНОЕ (ОСНОВАНИЕ (r, b,
ДЕЛАЕТ (b, Q)))) —>ПРЕДЛАГАЕТ (a, |ДЕЛАЕТ (b, Q)).
287

Смысл (38) таков:
(39) Если ты не имеешь веского основания для действия Q, то
тебе не следует делать Q.
Именно по этой причине (30) в контексте, в котором исключается
прямой безоценочный вопрос со словом why, выражает смысл
(39'):
(39') Если у тебя нет веского основания для того, чтобы красить
свой дом в пурпурный цвет, то тебе не следует красить свой
дом в пурпурный цвет.
Проведенный анализ представляется в общих чертах вполне
правдоподобным. Особый интерес представляет то, что при этом
анализе неоднозначность фразы (30), то есть тот факт, что она
может выражать два совершенно разных значения, не требует
приписывания ей двух различных логических структур. Скорее
всего, неоднозначность фразы (30)—это неоднозначность
выражаемого значения, которое зависит от контекста. В одном
классе контекстов выражается нормальное значение вопроса.
В другом классе контекстов под действием определенных
постулатов речевого общения может выражаться совершенно другое
значение.
Не следует думать, что этот вид неоднозначности, которому
не соответствует различие логических структур, представляет
собой какой-то лингвистический курьез. Оказывается, что такого
рода неоднозначность может в некоторых случаях различаться
грамматическими средствами. Рассмотрим пример:
(40) Why paint your house purple?
'Зачем красить твой дом в пурпурный цвет?'
В (40) местоимение you 'ты' и показатель времени опущены.
Предположительно (40) имеет ту же логическую структуру, что
и (41):
(41) Why do you paint your house purple?
'Зачем ты красишь свой дом в пурпурный цвет?'
или какую-то структуру, близкую к (41). Однако (41)
неоднозначно точно так же, как и (30). Что же касается предложения
(40), то оно представляет интерес в силу своей однозначности.
Оно никогда не выражает прямого вопроса. Оно выражает
следующее:
(39") Если у тебя нет веского основания для того, чтобы
красить свой дом в пурпурный цвет, тебе не следует красить
свой дом в этот цвет.
Иными словами, правило, опускающее you и показатель времени,
может применяться только при условии, что выражается (39").
Если наш анализ правилен и смысл (39') выражается через
коммуникативную импликацию, то есть только в определенных
контекстах, тогда получается, что условия правильного применения
288

правила опущения you и показателя времени зависят от
контекста и от коммуникативной импликации.
Подобное правило в неформальном первом приближении
имеет следующий вид:
(42) Относительно некоторого класса контекстов CONi и
множества коммуникативных постулатов СР имеет место
следующее: WHY YOU TENSE х —►WHY х тогда, и только тогда,
когда CONi U СР U {L}||- 'Если у тебя нет какого-либо
веского основания для действия ху тебе не следует делать х'
(где L — логическая структура данного предложения).
Можно предложить разнообразные способы записи правил такого
типа, выделяя те объекты, которые должны выступать во всех
подобных правилах. Другим неформальным, но несколько более
компактным способом записи может быть следующий:
(43) WHY YOU TENSE х-> WHY х ТОЛЬКО ЕСЛИ С||-'Если у
тебя нет какого-либо веского основания для действия ху
тебе не следует делать х'.
Здесь знак С ||— указывает, что применение правила опущения
ограничено такими контекстами и постулатами речевого общения,
что из них, взятых совместно с логической структурой
предложения, следует высказывание, стоящее справа от С||-. Подобное
правило будет, разумеется, трансдеривационным. По мере более
детального изучения логических структур и трансдеривационных
правил станет возможной их последующая формализация.
Итак, в связи с рассмотренным типом вопросов мы приходим
к следующим выводам. У вопросов со словом why типа (30)
неоднозначность обусловлена не наличием различных логических
структур, а тем, что предложение может высказываться в
различных контекстах. В некоторых контекстах говорящий выражает
нормальное значение вопроса, тогда как в других контекстах
действие постулатов речевого общения приводит к выражению
другого значения, в частности значения вида (38). Располагая
таким объяснением, мы можем использовать его для выявления
правила, описывающего эффект предложений типа (40), которые
в результате действия правила опущения определенных
элементов оказываются однозначными.
Некоторые другие случаи
Если принять, что изложенная концепция в своей сущности
правильна, т. е. что она ориентирована в правильном
направлении, можно попробовать применить соответствующий научный
аппарат к другим языковым явлениям, до сих пор не
поддававшимся анализу. Ниже дана небольшая антология примеров,
иллюстрирующих подобные случаи.
|0 Зек. 352
289

Сейдок заметил, что слово please 'Пожалуйста' имеет
различную дистрибуцию в начальной и конечной позиции в
предложении:
(44) В начальной позиции please соединяется с любым
предложением, которое выражает просьбу в данном контексте,
независимо от поверхностного грамматического оформления
предложения 10.
В конечной позиции please соединяется с любым
предложением, логическая структура которого выражает прямую просьбу и
которое реально выражает просьбу в данном контексте.
Рассмотрим следующие примеры *:
(45) a. Please, can you open a window?
'Пожалуйста, можете ли вы открыть окно?'
b. Please, will you get me a glass of water?
'Пожалуйста, принесете ли вы мне стакан воды?'
c. Please, it 's cold in here
'Пожалуйста, в доме холодно'.
d. Please, my daughter's a virgin
'Пожалуйста, моя дочь девственница'.
e. Please, it's 10 o'clock
'Пожалуйста, сейчас 10 часов'.
f. Please, be glad that they didn't fire you
'Пожалуйста, будь рад, что они тебя не уволили',
g. Please, get me a drink
'Пожалуйста, принеси мне выпить'.
Сравним (45) с (46):
(46) a. Can you open a window please?
'Можете ли вы открыть окно, пожалуйста?
b. Will you get me a glass of water please?
'Принесете ли вы мне стакан воды, пожалуйста?'
c. * It's cold in here, please
'В доме холодно, пожалуйста'.
d. * My daughter's a virgin, please
'Моя дочь девственница, пожалуйста'.
e. * It's 10 o'clock, please
'Сейчас 10 часов, пожалуйста'.
f. * Be glad that they didn't fire you, please
'Будь рад, что они тебя не уволили, пожалуйста'.
g. Get me a drink, please
'Принеси мне выпить, пожалуйста'.
В (45) все предложения без please могли бы в соответствующих
контекстах выражать просьбы. С присоединенным please в на-
* Русские переводы примеров (46) — (47) в большинстве случаев не
являются правильными русскими предложениями и должны нередко
сопровождаться пометкой букв. — Прим. перев.
290

чальной позиции эти предложения сохраняют грамматическую
правильность, однако в этом случае эти предложения уместны
только в тех контекстах, в которых они выражают просьбу.
Пример (46) показывает, что явные просьбы, типа (46g), и вопросы,
которые, как мы убедились выше, представляют собой типы
просьб, как (46а) и (46b), допускают please в конечной позиции.
Между тем утвердительные предложения, выражающие просьбы,
не допускают конечного please; не допускают его также и
повелительные предложения, выражающие совет, типа (46f), которые
не выражают просьб непосредственно в логической структуре.
Существуют вопросы, которые не могут выражать просьбу об
информации или просьбу иного рода ни в каком контексте, и
такие вопросы не присоединяют please ни в начальной, ни в
конечной позиции:
(47) a. Who has ever lifted a finger to help me?
'Кто хоть когда-нибудь пошевелил пальцем, чтобы помочь
мне?'
b. * Please, who has ever lifted a finger to help me?
с * Who has ever lifted a finger to help me, please?
Риторические вопросы типа (476) и (47с) могут выражать только
утверждения и поэтому никогда не присоединяют please.
Таким образом, кажется, что дистрибуция please обусловлена,
по крайней мере частично, контекстом и наличием
коммуникативных импликаций.
Довольно схожим образом употребляется слово here 'вот',
'эй', Послушай!' Когда here находится в начале предложения и
сопровождается последующей паузой, оно имеет два различных
употребления, каждое из которых связано с определенной
коммуникативной импликацией:
(48) а. Слово here, сопровождаемое последующей паузой, может
находиться в начале любого предложения, которое в
соответствующем контексте коммуникативно имплицирует
некоторую просьбу и в котором говорящий старается
завладеть вниманием адресата.
b. Слово here, сопровождаемое последующей паузой, может
находиться в начале любого предложения, которое в
соответствующем контексте коммуникативно имплицирует
предложение говорящего, обращенное к адресату.
Рассмотрим сначала примеры употреблений типа (48а):
(49) a. Here, I want a roast beef special to go
'Будьте любезны, я хочу порцию фирменного ростбифа
взять с собой'.
b. Here, I need that wrench
'Послушай, мне нужен этот гаечный ключ'.
ю*
291

c. Here, can you take care of me?
'Эй, можешь ты позаботиться обо мне?'
d. Here, let me through
'Эй, пропусти меня'.
В каждом из этих примеров говорящий старается завладеть
вниманием адресата и одновременно выражает просьбу. В (49а) и
(49с) просьба не является прямой, но выражается
коммуникативно в соответствии с приведенными ранее постулатами. В
каждом случае просьба может быть выражена и без here, хотя
тогда предложения становятся неоднозначными. Слово here
разрешает неоднозначность, оно допускается только при
коммуникативно выражаемых просьбах, но не при подлинных утверждениях
или вопросах. Рассмотрим теперь примеры употреблений типа
(48b):
(50) а. Here, pass me that wrench
'Эй, передай мне тот гаечный ключ'.
b. Here, that's no way to fix a flat tire
'Послушай, таким способом нельзя починить спустившую
шину'.
c. Here, can you get me a large wrench?
'Эй, можешь ты достать мне большой гаечный ключ?'
d. Here, I knpw how to do that
'Послушай, я знаю, как это сделать'.
Допустим, вы встречаете человека, который пытается починить
спустившую шину, и вы говорите ему какую-то из фраз примера
(50). Такая фраза может быть понята только как предложение
со стороны говорящего помочь адресату. Нельзя сказать (50b)
или (50d), а потом пойти своей дорогой. Каждая из этих фраз
без here, конечно, неоднозначна и может либо выражать
предложение помощи, либо нет в зависимости от контекста и от
коммуникативных импликаций. И здесь слово here разрешает
неоднозначность: оно допустимо при выражении какого-либо
предложения со стороны говорящего, но не утверждения или вопроса.
В случае просьбы возникает неоднозначность, все зависит от
того, старается ли говорящий завладеть вниманием слушающего.
Если он уже располагает вниманием слушающего, то фраза типа
(50а) может быть только предложением помощи. Если, допустим,
говорящий также участвует в починке спустившей шины и при
этом не располагает вниманием слушающего, то фраза (50а)
остается неоднозначной и может выражать либо просьбу, либо
предложение помощи.
Другой тип составляют случаи инверсии личного глагола и
подлежащего. В большинстве идиолектов инверсия личного
глагола и подлежащего обязательна в косвенных вопросах, подчинен-
292

ных главному предложению, а в независимых вопросах
неприменима *:
(51) a. I am asking you where Harry went
'Я тебя спрашиваю, куда пошел Гарри',
b. Where did Harry go?
'Куда пошел Гарри?'
Как можно ожидать на основе предшествующего изложения,
просьба об информации может быть выражена посредством
утверждения, сообщающего о желании говорящего приобрести
некоторое знание:
(52) I want to know where Harry went
'Я хочу знать, куда пошел Гарри'.
Предложение (52) либо понимается буквально — как сообщение
о желании знать, — либо, в таких контекстах, которые исключают
буквальное понимание, выражает просьбу говорящего,
обращенную к слушающему и состоящую в том, чтобы слушающий
сообщил ему, куда пошел Гарри. Понимание предложения (52) как
выражающего просьбу об информации следует из постулатов
речевого общения, приведенных выше.
Хотя инверсия глагола и подлежащего обычно обязательна, в
некоторых идиолектах возможны оба следующих варианта:
(53) a. I want to know where Harry went,
b. I want to know where did Harry go.
Предложение (53a) в этих идиолектах, как и во всех других,
неоднозначно: оно может выражать либо буквальное утверждение
желания, либо просьбу об информации. Однако (53b) в этих
идиолектах может выражать только просьбу об информации. Оно
неуместно в контекстах, в которых говорящий лишь сообщает о
своем желании знать и не просит сообщить ему нужную
информацию. Отсутствие инверсии сказуемого и подлежащего служит
фактором, разрешающим неоднозначность. Но раз
неоднозначность предложения (53а) обусловлена не различием логических
структур, а применением постулатов речевого общения в
соответствующих контекстах, то из этого следует, что условия
применения или неприменения правила инверсии сказуемого и
подлежащего формулируются не в терминах буквального содержания
предложения, а с обращением к коммуникативно
имплицированному содержанию. Заметим, что в описанных идиолектах
инверсия сказуемого и подлежащего обязательна, если предложение не
выражает просьбу об информации, как это имеет место в
утверждениях, относящихся к прошедшему времени:
* Инверсия понимается как трансформация, применяемая к глубинной
структуре, в которой личный глагол стоит слева от подлежащего. — Прим. ред.
293

(54). a. Yesterday I wanted to know where Harry went
'Вчера я хотел знать, куда ушел Гарри'.
b. * Yesterday I wanted to know where did Harry go.
Отличие этих идиолектов от стандартного идиолекта может быть
сформулировано следующим образом:
(55) а. Стандартный идиолект
Инверсия сказуемого и подлежащего неприменима в
буквальных просьбах об информации, которые не вставлены
в другое предложение.
b. Нестандартный идиолект
Инверсия сказуемого и подлежащего неприменима ни в
каких просьбах об информации — ни в буквальных, ни в
фактически выраженных.
Здесь, как и во многих других случаях, нестандартное правило
носит более общий характер.
Некоторые нерешенные проблемы
Мы видели, что существуют определенные регулярные
правила— постулаты речевого общения, — которые определяют, какое
значение фактически выражается высказыванием, на основе
буквального содержания высказывания и контекста, в котором оно
делается. Мы также видели, что существуют правила
грамматики — правила, определяющие дистрибуцию морфем,— которые
зависят от фактического, а не от буквального значения
предложений. Мы попытались на нескольких примерах продемонстрировать
несложный анализ нескольких относительно ясных случаев
посредством введенного понятийного аппарата. Сейчас мы хотели
бы обсудить ряд проблем, в решении которых мы не сумели
существенно продвинуться вперед, но которые представляются в
общем плане весьма сходными с рассмотренными выше.
Вопрос в (56) может быть осмыслен несколькими способами
в зависимости от контекста, и на него можно ответить тоже
несколькими способами:
(56) Do you know who lives next door to you?
'Знаешь ли ты, кто живет в соседней комнате?'
a. Yes 'Да'.
b. No, tell me 'Нет, скажи мне'.
c. Sylvia Vigones.
Эти реплики соответствуют следующим фактически выраженным
значениям:
(57) а. (буквальное)
b. 'Если ты не знаешь, кто живет в соседней комнате, я
скажу тебе'.
294

с. 'Я прошу тебя сказать, кто живет в соседней комнате'.
Возможно, существуют контексты, в которых (56) должно
пониматься буквально, и тогда будет достаточно ответа типа Да или
Нет. Однако это очень редкий случай. Обычно вопрос типа (56)
выражает значения (57b) или (57с). Каким же образом это
происходит? Довольно очевидно, какие контексты обеспечивают
дифференциацию значений:
(58) а. У меня нет никаких предположений относительно того,
знаешь ли ты, кто живет в соседней комнате.
b. Я предполагаю, что ты, по-видимому, не знаешь, кто
живет в соседней комнате.
c. Я предполагаю, что ты, по-видимому, знаешь, кто живет
в соседней комнате.
Эти предположения говорящего определяют взаимно
исключающие классы контекстов. Проблема состоит в том, что же в
точности представляют собой постулаты речевого общения, которые
обеспечивают возможность выражения значений (57) на основе
буквального значения и предположений из (58). Как
сформулировать эти постулаты?
Аналогичная проблема возникает в связи со следующими
примерами:
(59) a. I don't know whether the frying pan goes in the closet
or not
'Я не знаю, помещается сковородка в кухонном шкафу
или нет'.
b. Either the frying pan goes in the closet or not
'Либо сковородка помещается в кухонном шкафу, либо
нет'.
Если вы вытираете посуду, вы можете обратиться к своей
супруге и сказать предложение (59а), и тогда оно выражает вопрос;
(60) Does the frying pan go in the closet or not?
'Помещается сковородка в кухонном шкафу или нет?'
Однако фраза (59b), по крайней мере если она произносится с
нормальной интонацией, не может быть употреблена для
выражения этого вопроса. Почему? И почему (59а) можно употребить
в такой ситуации для выражения значения (60)? Снова встает
вопрос о том, каковы соответствующие постулаты и как в
точности они могут быть сформулированы.
К одной весьма интересной проблеме привлекла наше
внимание Робин Лакофф. Рассмотрим следующие примеры:
(61) a. May I offer you some of this brandy?
'Могу ли я предложить вам этого бренди?'
(предложение).
b. Must I offer you some of this brandy?
295

'Должен ли я предложить вам этого бренди?* (не
предложение).
(62) a. I may offer you some of this brandy
'Я могу предложить вам этого бренди' (не предложение),
b. I must offer you some of this brandy
'Я должен предложить вам этого бренди' (предложение).
Фраза (61а) выражает предложение выпить бренди, а (61b) не
выражает этого. Очевидно, что такое осмысление возможно
только при пермиссивном употреблении глагола may, но не при may,
выражающем возможность. Почему вопрос о разрешении сделать
некоторое предложение, как в (61а), выражает это предложение?
Почему в случае вопроса с глаголом must, как в (61b), этого не
происходит? В (62) мы имеем противоположное соотношение.
Почему утверждение необходимости предложить бренди
выражает данное предложение, как в (62b)? Заметим, между прочим,
что в (62а) глагол may может интерпретироваться только как
may возможности, но не как may разрешения, как всегда бывает
в утверждениях от первого лица; поэтому и не встает вопрос о
том, почему (62а) не выражает предложения, поскольку (62а)
не еоответствует в данном отношении (61а).
Как можно было ожидать, это явление наблюдается не только
в высказываниях, выражающих предложение говорящего сделать
что-либо для слушающего, но и в речевых актах другого рода.
Это вполне общее явление:
(63) a. May I tell you that I love you?
'Могу я сказать вам, что я вас люблю?' (утверждение).
b. May I ask you how you got in here?
'Могу ли я спросить вас, как вы сюда попали?' (вопрос).
c. May I warn you that my pet wombat is dangerous?
'Могу ли я предупредить вас, что мой домашний
вомбат * опасен?' (предупреждение).
d. May I suggest that you accept the nomination?
'Могу ли я предположить, что вы принимаете
кандидатуру?' (предположение).
e. May I apologize for dripping ice cream on your dress?
'Могу ли я извиниться за то, что я испачкал ваше
платье мороженым?' (извинение).
(64) a. I may tell you that I love you
'Я могу сказать вам, что я вас люблю' (не выражение
чувства),
b. I may ask you how you got in here
'Я могу спросить вас, как вы сюда попали' (не вопрос).
* Вомбат — сумчатое млекопитающее, обитающее в Австралии и
Тасмании. — Прим. первв.
296

c. I may warn you that my pet wombat Is dangerous
'Я могу предупредить вас, что мой домашний вомбат
опасен' (не предупреждение в обычном смысле).
d. I may suggest that you accept the nomination
'Я могу предположить, что вы принимаете кандидатуру'
(не предположение).
e. I may apologize for dripping ice cream on your dress
'Я могу извиниться за то, что я испачкал ваше платье
мороженым' (не извинение).
Однако это явление ни в коем случав не носит глобального
характера:
(65) May I accuse you of murder?
'Могу ли я обвинить вас в убийстве?' (не обвинение).
(66) a. May I ask you to move your car?
'Могу ли я попросить вас передвинуть вашу машину?'
(просьба),
b. May I tell you to move your car?
'Могу ли я сказать вам, чтобы вы передвинули вашу
машину?' (не просьба).
(67) a. May I offer to marry you?
'Могу я предложить вам вступить со мной в брак?*
(предложение),
b. May I promise to marry you?
'Могу ли я обещать вступить с вами в брак?' (не
обещание).
Почему дело обстоит так, что в некоторых, но не во всех
случаях вопрос о разрешении сделать перформативное высказывание
выражает само это перформативное высказывание? И почему
иногда утверждение, выражающее обязанность сделать
перформативное высказывание (как в (62Ь)), выражает это
перформативное высказывание, а соответствующий вопрос его не
выражает?
В каждом из этих случаев подчиненное перформативное
высказывание выражается, по-видимому, в силу действия какого-то
еще не выявленного коммуникативного постулата. Разумеется, есть
много других случаев, когда высказывание фактически выражает
подчиненное перформативное. Например:
(68) a. I am obligated to warn you that unless you pay up, your
car will be repossessed
'Я уполномочен предупредить вас, что, если вы не
выплатите ваш долг, ваша машина будет возвращена
предшествующему владельцу' (предупреждение).
b. I'm supposed to tell you that Billy won't be home until
six
297

'Я должен сообщить вам, что Билли не будет дома до
шести часов' (утверждение),
с. I regret that I must ask you to leave
'Я сожалею, что должен попросить вас уйти' (просьба).
В связи с подобными примерами встает вопрос о более общих
принципах речевого общения, в силу которых фактически
выражаемым оказывается не целое высказывание, а подчиненное
перформативное. Разумеется, для каждого из приведенных примеров
можно придумать какой-нибудь постулат ad hoc, объясняющий
этот пример. Однако подлинная задача состоит в том, чтобы
найти обобщения, охватывающие достаточно широкий класс
явлений. Из каких независимо мотивированных принципов
следует тот факт, что (67а) выражает некое предложение со
стороны говорящего, а (67b) не выражает обещания?
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
То, что предложено в настоящей работе, представляет собой
весьма малое добавление к теории порождающей семантики, но
такое добавление, которое должно объяснить широкий круг
языковых явлений, ранее не поддававшихся формальному описанию.
Было показано, что теория грамматики требует опоры на
естественную логику и на множество трансдеривационных правил.
Естественная логика должна определить понятие следования.
В частности, она должна задавать множество следствий данного
предложения для каждого данного класса контекстов,
охарактеризованного конечным непротиворечивым множеством логических
структур. Наша задача заключалась в том, чтобы определить
понятие следования относительно класса контекстов и выявить
некоторые постулаты речевого общения, обеспечивающие
порождение коммуникативных импликаций, релевантных по отношению
к данному классу контекстов.
Понятие следования остается тем же, что и раньше; понятие
класса контекстов и логической структуры тоже. Единственное,
что является новым в нашей работе, — это постулаты речевого
общения, задаваемые обычными логическими структурами. Что
касается грамматики, то в числе грамматических правил должны
присутствовать трансдеривационные правила.
Трансдеривационные правила показывают, что должно происходить в данном
выводе, на основе того, что происходит в одном или нескольких
выводах, связанных с данным. Трансдеривационные правила в
том виде, как их понимали раньше, учитывали лишь
ограниченное число возможных отношений между выводами. Например,
рассмотрим выводы Da и Db.
298

(69) Da : Sa, ... La
Db : Sb, ... Lb
(где Sa, Sb — поверхностные структуры, La, Lb —
логические структуры).
К числу отношений между выводами Da и Db, использовавшихся
до сих пор в трансдеривационных правилах, относятся
следующие:
(70) Из La следует Lb
La эквивалeнтна Lb
La является пресуппозицией Lb
La предполагает Lb
t(Sa) = t(Sb), где t(Si)—терминальная цепочка
поверхностной структуры Si.
Мы предлагаем включить в этот список одно новое отношение, а
именно:
(71) La коммуникативно имплицирует Lb.
Мы полагаем, что включение в рассмотрение постулатов речевого
общения и расширение сферы трансдеривационных правил за
счет отношения коммуникативной импликации в конечном счете
даст возможность адекватно объяснить весь диапазон языковых
явлений, рассмотренных в данной работе, разумеется, с учетом
дальнейшего развития естественной логики и трансдеривационной
грамматики.
Поскольку в области естественной логики сделано не слишком
много, все предложенные в нашей работе логические структуры
носят приблизительный, неточный характер. Иными словами,
подобно синтаксическим деревьям, изображаемым при обсуждении
проблем синтаксиса, наши логические структуры представляют
собой приблизительные объекты, отражающие состояние наших
научных дел в данный момент и, разумеется, открытые для воз-
можных изменений. И подобно правилам грамматики,
упоминаемым при обсуждении проблем синтаксиса, предлагаемые нами
постулаты представляют собой в лучшем случае аппроксимации.
Однако эти аппроксимации все же достаточно точны в плане их
предсказательной силы и опровержимости. Подобно правилам
грамматики, они применяются рекурсивно и поэтому
обеспечивают довольно обширные предсказания, которые могут быть
опровергнуты. На самом деле мы были бы удивлены, если бы в
ближайшее время не выяснилось, что предложенные нами
предварительные формулировки постулатов в целом ряде отношений
неадекватны.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 На самом деле каждый пункт в (3) должен быть теоремой, вытекающей
из единого постулата значения, задающего необходимые и достаточные условия
для искренних просьб.
299

2 Мы не знаем, универсальны или нет обсуждаемые здесь постулаты рече
вого общения. Однако мы проверяли их с рядом носителей сильно
отличающихся друг от друга языков, и каждый из информантов обнаруживал, что
прямые переводы предложений (4) могут выражать просьбы на его языке. Мы
вовсе не будем удивлены, если выяснится, что эти постулаты универсальны.
3 Мы полагаем, что вопрос, соответствующий отрицательному предложению
задается в положительной форме. Любопытно, что нет способа выразить
отрицательную просьбу посредством вопроса, относящегося к будущему. Иными
словами, нельзя передать смысл приказа Don't take out the garbage 'He выноси
мусор', ни с помощью вопроса Won't you take out the garbage?. 'He вынесешь
ли ты мусор?', ни с помощью вопроса Will you take out the garbage? 'Вынесешь
ли ты мусор?' Мы не знаем, чем это объясняется.
Как бы то ни было, то обстоятельство, что положительный вопрос
соответствует отрицательному условию, можно использовать для объяснения одного
факта, который, как отметила Робин Лакофф, иначе выглядел бы весьма
таинственно. Предположим, вы хотите выразить отрицательную просьбу типа Do not make
that noise 'He устраивай такого шума' посредством обращения к постулату (7b).
Результат окажется весьма неуклюжим: Can you not make that noise? 'Можешь
ли ты не устраивать такого шума?' Однако, исходя из соотношения ф>| = | D,
отвечающего модальной эквивалентности, и из того факта, что предикат D,
соответствующий ф\ то есть can 'мочь', есть must 'должен', мы приходим к
выводу, что вышеупомянутую отрицательную просьбу можно выразить с помощью
положительного вопроса Must you make that noise? 'Должен ли ты устраивать
такой шум?'
Как должно быть очевидно читателю, мы допускаем определенную
некорректность, представляя смысл 'предполагает, что иначе | Q' в виде
ПРЕДПОЛАГАЕТ (а, Т Q); мы игнорируем компонент 'иначе'. Можно надеяться, что
когда-нибудь мы будем в состоянии избавиться от данной некорректности, но
сейчас мы не можем предложить ничего лучшего.
4 Фактически мы предсказываем дополнительные постулаты речевого
общения:
(1)а. ГОВОРИТ (а, b, ПРЕДПОЛАГАЕТ (а, МОЖЕТ (b, Q))) -> ПРОСИТ (а,
b, Q)
b. ГОВОРИТ (а, b, ПРЕДПОЛАГАЕТ (а, СКЛОНЕН (b, Q))) ->ПРОСИТ
(а, b, Q)
c. ГОВОРИТ (а, b, ПРЕДПОЛАГАЕТ (а, | Q))-* ПРОСИТ (а, Ьу Q)
Действительно, формулы (la) и (lb) дают почти правильный результат:
(II) a. I assume you can take out the garbage
'Я предполагаю, что ты можешь вынести мусор'.
b. I assume you'd be willing to take out the garbage
'Я предполагаю, что ты будешь склонен вынести мусор'.
c. I assume you won't take out the garbage
'Я предполагаю, что ты не вынесешь мусор'.
Предложения (IIа) и (IIb) являются просьбами, но, подобно всем утверждениям
условий, ориентированных на слушающего, они выражают высокомерные (или
несколько раздраженные) просьбы. Мы не знаем способов формального
объяснения этого явления. Предположение (1с) не преходит для наших диалектов, но
проходит для других. Для нас (Не) не может быть просьбой, но существуют
носители (английского) языка, для которых это предложение выражает просьбу.
Мы не знаем причины подобных вариаций, но они тем не менее существуют.
5 Более обычным способом выражения этого смысла является предложение
I want to know whether Harry left 'Я хочу знать, ушел ли Гарри'. В любой
адекватной естественной логике должна быть следующая теорема: СООБЩАЕТ
(а, b, имеет ли место S)-* КАУЗИРУЕТ (а, ЗНАЕТ (b, имеет ли место S)).
Обращаясь к постулату значения КАУЗИРУЕТ (a, S) -> S получаем, что СООБ-
300

ЩАЕТ (a, b, имеет ли место S) -*- ЗНАЕТ (6, имеет ли место S). Следовательно,
из того факта, что выражение:
ИСКРЕННЕ (а, ПРОСИТ (а, ft, СООБЩАЕТ (ft, а, имеет ли место Q)))-*
-» ХОЧЕТ (а, СООБЩАЕТ (ft, а, имеет ли место Q) )
является теоремой, вытекает, что выражение:
ИСКРЕННЕ (а, ПРОСИТ (а, ft, СООБЩАЕТ (ft, а, имеет ли место Q)))-*-
-> ХОЧЕТ (а, ЗНАЕТ (а, имеет ли место Q) )
также является теоремой. В соответствии с (6) получаем:
ГОВОРИТ (a, ft, ХОЧЕТ (а, ЗНАЕТ (а, имеет ли место Q))) *-*
ПРОСИТ (а, ft, СООБЩАЕТ (ft, а, имеет ли место Q)).
Вот почему предложение I want to know whether Harry left 'Я хочу знать, ушел
ли Гарри' выражает просьбу сообщить некоторую информацию.
6 В качестве других примеров рассмотрим следующие условия искренности,
ориентированные на слушающего:
(I) а. ИСКРЕННЕ (а, ПРЕДЛАГАЕТ (a, ft, Q) ) -* ПРЕДПОЛАГАЕТ (а,
ХОЧЕТ (ft, Q))
b. ИСКРЕННЕ (а, УГРОЖАЕТ (а, ft, Q)) ->- ПРЕДПОЛАГАЕТ (а, 1
ХОЧЕТ (ft, Q)).
Условие (la) говорит, что если вы искренне предлагаете что-либо кому-либо, то
вы предполагаете, что он этого хочет. Условие (lb) говорит, что если вы
искренне угрожаете кому-либо чем-либо, то вы предполагаете, что он этого не хочет.
Как и в случае с просьбами, предложения и угрозы можно выражать вопросами
к соответствующим условиям искренности, ориентированным на слушающего
В данной связи особенно любопытно то обстоятельство, что, поскольку
содержание предположения в (Ib) носит отрицательный характер, соответствующий
положительный вопрос выражает угрозу, которая, как оказывается, имеет ту же
синтаксическую форму, что и предложение сделать что-либо.
(II) Do you want me to leave now?
'Хочешь ли ты, чтобы я сейчас ушел?'
Вопрос (II) может быть употреблен либо в смысле угрозы, либо в смысле
предложения уйти; он неоднозначен во многих контекстах. Приведем примеры
однозначных высказываний в нормальных ситуациях реального мира:
(III) a. Do you want some cake?
'Хочешь ли ты пирожное?' (предложение)
b. Do you want your candy store to burn down, Mr. Schwartz?
'Вы хотите, чтобы ваша кондитерская сгорела, мистер Шварц?' (угроза)
Это наводит на следующие постулаты речевого общения:
(IV) а. СПРАШИВАЕТ ( a, ft, ХОЧЕТ (bf Q))*-* ПРЕДЛАГАЕТ (а, b, О)
b. СПРАШИВАЕТ (а, Ь, ХОЧЕТ (6, Q) )* -*- УГРОЖАЕТ (а, b, Q).
Какой постулат применяется в каких контекстах, зависит от предположений,
возникающих в этих контекстах.
7 Предложение (Hb), хотя и выражает утверждение, делает это с меньшей
убедительностью, чем непосредственное утверждение. Мы не знаем, объясняется
ли это каким-либо дефектом в постулате (10b) или же это должно следовать
из других, независимо мотивированных постулатов.
8 Относительно (11с), очевидно, имеются расхождения в разных идиолектах.
Для одних говорящих (11с) выражает обещание, для других — нет.
9 Есть и другие ситуации, помимо пустой болтовни, в которых утверждения
не предназначаются для передачи сообщения Например, развивая какой-либо
довод, говорящий обычно приводит посылки, которые, по его предположению,
уже известны, например: The Pope's a Catholic, right? So why should he be
celebrating Passover? 'Папа ведь католик, так? Так как же он может праздновать
еврейскую пасху?'
10 На самом деле это условие нуждается в строгом ограничении. Например,
слово please обычно соединяется с просьбами, которые являются таковыми для
говорящего или того, кого он представляет. Оно не соединяется с просьбами
301

содержание которых относится к тому, что адресат и без того обязан выполнить,
например: Shouldn't you close the door, please? букв. 'He следует ли вам закрыть
дверь, пожалуйста?' (пример Сейдока).
Вообще говоря, в просьбах нередко выражается гораздо больше, чем мы
непосредственно понимаем. Как заметил Вилбур Хаас (устное сообщение),
утвердительное предложение, выражающее просьбу, может быть сочинено с
повелительным предложением: I want two hamburgers, and put mustard on both 'Я хочу
две булочки с рубленым бифштексом, и намажьте обе горчицей*. Однако это не
всегда возможно. Вспомним, что в определенных контекстах предложение Здесь
холодно может выражать значение предложения Закрой окно. Хотя мы вполне
можем сказать: Закрой окно и уходи, мы не можем в соответствующих
контекстах сказать: Здесь холодно и уходи.
Как указал Стив Стрейт (устное сообщение), иногда говорящий может
обратиться к одному лицу и выразить просьбу, адресованную другому. Например,
если на собрании кто-то из публики громко говорит выступающему: Don't you
think the people in the back of the room should shut up? 'He думаете ли вы, что
людям в глубине комнаты стоит замолчать?', он тем самым выражает просьбу
к людям, сидящим в глубине комнаты.
ЛИТЕРАТУРА
Austin 1962 —Austin J. L. How to do things with words. New York —
London, Oxford University Press, 1962.
Bolinger 1967 — Bolinger D. The imperative in English. — In: «To
Honor Roman Jakobson». The Hague, Mouton, 1967.
Green 1970 — WH-imperatives. Unpublished manuscript, 1970.
Grice 1975 —Grice H. P. Logic and conversation. — In: «Syntax and
Semantics», Volume 3 (Speech Acts), New York — San Francisco — London,
Academic Press, 1975, 41—58 (русск. геревод см. наст, сб., с. 217—237).
Lakoff G. 1973 — Lakoff G Some thoughts on transderivational
constraints. University of Michigan mimeo, 1970. — In: «Issues in linguistics: papers
in honor of Henry and Renée Kahane», B. Kachru et al. (eds.), Urbana, Linguistic
Research, Inc., 1973.
Lakoff R. 1973 — Lakoff R. Questionable answers and answerabele
questions.—In: «Issues in linguistics: papers in honor of Henry and Renée Kahane»,
B. Kachru et al. (eds.), Urbana, Linguistic Research, Inc., 1973.
Sadock 1970 — Sadock J. WH-imperatives. — In: «Studies presented to
Robert B. Lees by his students», Edmonton, 111.: Linguistic Research, Inc., 1970.
Schiffer 1970 — Schiffer S. Meaning. — Ph D. dissertation. Oxford
University. 1970.
Searle 1969 —Searle J. Speech acts. New York —London, Cambridge
University Press, 1969.

Л. Карттунен
ЛОГИКА АНГЛИЙСКИХ КОНСТРУКЦИЙ
С СЕНТЕНЦИАЛЬНЫМ ДОПОЛНЕНИЕМ
ВВЕДЕНИЕ
Заглавие моей статьи представляет собой модификацию
названия известной диссертации П. Розенбаума «Грамматика
английских конструкций с сентенциальным дополнением» (которая была
защищена им в Массачусетском технологическом институте в
1965 году). Этим названием я хотел подчеркнуть различие в
акцентах между более ранними исследованиями конструкций с
дополнением (работы Розенбаума и др.) и исследованиями
последних лет, среди которых можно назвать статьи П. и К. Кипар-
ских, Дж. Лакоффа, Дж. Моргана и др.1 К кругу этих новейших
разработок примыкает и настоящая статья.
В приложении к своей диссертации Розенбаум приводит
классификацию английских глаголов с точки зрения структуры их
возможных дополнений. Предложенное Розенбаумом описание
механизма присоединения дополнения было в дальнейшем
подвергнуто критике, а критерии, положенные в основу
классификации, были большей частью отвергнуты; саму же идею
классификации глаголов по их синтаксическим свойствам можно,
по-видимому, считать здравой. Так, например, очевидно, что в
словарных статьях глаголов order 'приказывать' и force 'заставлять'
необходимо указать, что они могут иметь сентенциальное
дополнение только при наличии в предложении также и именного
дополнения, а в словарных статьях глаголов believe 'полагать' и
realize 'понимать' — что они могут присоединять подчиненную
предикацию в качестве единственного дополнения. Иными
словами, realize — это двухместный предикат, a force — трехместный.
Тем самым оказывается, что приведенное в (1) разбиение
перечисленных глаголов на четыре группы естественно и в том
случае, если основывается на этих простых синтаксических
критериях.
L. Karttunen. La logique des constructions anglaises à complément
predicate. — «Langages», 1973, № 30, p. 56—80.
© Ditter, Paris, 1973.
303

(1) a) order 'приказывать' (x, y, S),
force 'заставлять' (x, y, S);
6) realize 'понимать, осознавать' (x, S),
belive 'полагать' (x, S) ;
b) manage 'суметь <что-л. сделать>', 'удаться' (x, S),
decide 'решить <что-л. сделать>' (x, S)
able 'быть в состоянии < что-л. сделать>' (x, S);
г) seem 'казаться' (S), happen 'случаться' (S),
certain 'уверен, точно' (S), odd 'странно' (S),
possible 'возможно' (S).
Так, объединение в один класс глаголов happen и seem имеет
синтаксическое обоснование, поскольку у этих глаголов много
общего в синтаксическом поведении — они оба присоединяют
фразовое подлежащее и подвергаются многочисленным сходным
трансформациям.
Выбор примеров в (1) не так случаен, как может показаться
на первый взгляд. А именно: легко заметить, что глаголы,
которые на основании синтаксических критериев в этом разбиении
попадают в один класс, по своим семантическим свойствам могут
быть различны. Рассмотрим классификацию (2), которая должна
дать представление о том круге явлений, о котором пойдет речь
в статье, и сравним ее с (1):
(2) ФАКТИВНЫЕ: realize 'понимать', odd 'странно, что';
ИМПЛИКАТИВНЫЕ: manage 'суметь', happen 'случаться';
IF-ГЛАГОЛЫ: force 'заставлять', certain 'уверен, точно';
ONLY-IF-ГЛАГОЛЫ: able 'быть в состоянии', possible
'возможно'.
Иногда возможно установить связь между семантическими
свойствами глагола и некоторыми его синтаксическими
характеристиками. Например, как отмечается в работе Kiparsky
1968, фактивные глаголы типа (1г) не допускают трансформации,
связывающей (За) с (Зб), то есть (Зг) грамматически
неправильно:
(3) a) It was certain that Bill was alone
'Было точно [известно], что Билл был один',
б) Bill was certain to be alone
'Билл был точно один'.
в) It was odd that Bill was alone
'Было странно, что Билл был один'.
г) * Bill was odd to be alone
* 'Билл был странно один'.
Я не думаю, однако, что ценность любой предлагаемой
классификации глаголов должна коренным образом зависеть от того,
удалось ли нам обнаружить синтаксические параллели для
каждого различия, так что я и не буду их приводить. Для моих це-
304

лей достаточно продемонстрировать семантическую реальность
этих различий и показать, что они действительно играют
определенную роль в повседневном использовании языка.
1. ФАКТИВНЫЕ ГЛАГОЛЫ
Термин «фактивные глаголы» был введен в работе П. и
К. Кипарских (Kiparsky 1968)2, наметившей путь
дальнейших исследований в этой области. Приведем примеры наиболее
типичных фактивных глаголов *:
(4) ФАКТИВНЫЕ ГЛАГОЛЫ
significant 'важно' know 'знать'
tragic 'ужасно' realize 'понимать, осознавать'
relevant 'существенно' bear in mind 'иметь в виду'
odd 'странно' take into account 'учитывать'
regret 'сожалеть' make clear 'прояснять'
ignore 'не обращать внимания' find out 'обнаруживать'
resent 'негодовать'
Перечисленные предикаты имеют то общее, что утвердительное
высказывание** с любым из них — как, например,
(5а)—заставляет говорящего считать, что подчиненная предикация сама
по себе тоже истинна.
(5) a) It is odd that Bill is alone
'Странно, что Билл (сейчас) один'.
б) Bill is alone
'Билл (сейчас) один'.
в) It is possible that Bill is alone
'Возможно, что Билл (сейчас) один'.
Человек, который стал бы утверждать (5а), не будучи уверен,
что (бб) истинно, поступил бы нечестно. Произнося (5а),
говорящий бессознательно исходит из того, что Билл сейчас один;
именно этот факт является предметом его высказывания.
Аналогичным образом связаны (6а) и (66) :
(6) a) Mary realized that it was raining
'Мэри поняла, что идет дождь',
б) It was raining
'Шел дождь'.
* Слово глагол в сочетаниях фиктивные, импликативные и пр. глаголы
употребляется здесь, как и в Kiparsky 1968, в значении "предикат",то есть
имеется в виду любое выражение, способное выступать в предикативной функции. —
Прим. перев,
** Термин «утвердительное высказывание» употребляется здесь и далее в
значении 'утверждение истинности выражаемой пропозиции', «отрицательное
высказывание» — в значении 'утверждение ложности выражаемой пропозиции'. —
Прим. перев.
305

в) Mary believed that it was raining
'Мэри считала, что идет дождь'.
При замене odd на possible или realize на believe описанная
связь исчезнет: предложения (5в) и (6в) не предполагают
истинности подчиненной предикации.
Для фактивных глаголов не имеет значения то, входят они в
утвердительное или в отрицательное высказывание. Отрицания
предложений (5а) и (6а), представленные в (7), также
заставляют говорящего считать подчиненную предикацию истинной.
(7) a) It isn't odd that Bill is alone
'Ничего нет странного в том, что Билл один'.
б) Mary didn't realize that it was raining
'Мэри не поняла, что идет дождь'.
Несущественной оказывается даже иллокутивная функция
высказывания: вопрос (8) содержит то же требование по отношению
к подчиненной предикации, что и утверждения (5а) и (7а).
(8) Is it odd that Bill is alone?
'Разве это странно, что Билл один?'
Важность отмеченных фактов, касающихся отрицательных
высказываний и вопросов, проявится в полной мере, когда речь пойдет
о различии между фактивными и импликативными глаголами.
1.1. Пресуппозиция
Приведенные выше примеры показывают, что предложения с
фактивным предикатом содержат указание на то, что говорящий
считает подчиненную предикацию истинной. Обычно в этом
случае говорится, что дополнение фактивного предиката является
пресуппозицией предложения в целом. Термин «пресуппозиция»
взят из логики, но в лингвистике он обычно употребляется в
более широком смысле, чем это позволяет его собственно
логическое определение. В логике принято следующее определение
пресуппозиции 3:
(9) Р имеет в качестве пресуппозиции Q тогда, и только тогда,
когда T(P)idT(Q) и F(P):dT(Q), где Т(Х) означает
'X истинно', a F(X) — 'X ложно'.
Иными словами, Р имеет своей пресуппозицией Q в том случае,
если Q верно всегда, когда Р имеет истинностное значение.
Однако определение в терминах истинностных значений не
вполне устраивает лингвиста. Лингвисты обычно опираются на
более или менее интуитивное представление о пресуппозиции,
которое я попытался эксплицировать в (10)—хотя, быть может, и
не очень удачно 4.
(10) Р имеет пресуппозицией Q при следующем условии:
если утверждается, отрицается или спрашивается Р,
говорящий вынужден считать, что Q.
306

1.2. Возможные миры
Дж. Морган в статье о пресуппозициях (Morgan 1969)
указал на существование предложений типа (11):
(11) a) If I had missed the train I would have regretted it
'Если бы я опоздал на поезд, я бы сожалел об этом',
б) I dreamed that I was a German and that nobody realized it
'Мне приснилось, что я немец и что никто этого не
понимает'.
Проблема, возникающая в связи с этими примерами, состоит в
том, что в обоих случаях говорящий очевидным образом не
считает, что подчиненная предикация при фактивном глаголе
истинна. В (11а) местоимение it 'это' замещает предложение that I
had missed the train 'что я опоздал на поезд'. Поскольку
regret— это фактивный глагол, вторая часть предложения (11а)
имеет в качестве пресуппозиции, что говорящий опоздал на поезд.
Однако именно это отрицается ирреальным условием в первой
части того же предложения, и в соответствии с тем, что было
сказано о фактивных глаголах, предложение (Па) неизбежно
оказывается внутренне противоречивым. Так же точно из (11 б)
должно следовать, что говорящий считает себя немцем не только
во сне. Оба эти вывода явно неправильны. С другой стороны,
примеры из (12), очень близкие к (11), не создают никаких
проблем.
(12) a) If I regretted that I missed the train, I would
not have mentionned it
'Если бы я сожалел о том, что я опоздал на поезд,
я бы не стал говорить об этом1,
б) I dreamed that nobody realized that I was a German
'Мне приснилось, что никто не понимает, что я немец'.
Человек может искренне утверждать (12а) только в том случае,
если он считает, что он действительно'опоздал на поезд; в (12б)
говорящий должен считать, что он действительно немец.
Кардинальное различие между (11) и (12) состоит в том, что
предложение с фактивным глаголом в (12а) является антецедентом
ирреального условного периода, а в (126) подчинено глаголу dream
'сниться' *.
На основании такого рода примеров Морган делает вывод,
что условное if 'если', слово dream 'сниться' и другие подобные
слова должны рассматриваться как «миропорождающие»
предикаты. Утверждение, находящееся в сфере действия миропорожда-
ющего предиката, полагается истинным не в реальном, а в одном
* То есть в (12а) и в (12б) в отличие от (11а) и (11б) предложение с
фактивным глаголом находится в сфере действия миропорождающего оператора —
если... то и сниться. — Прим. ne ре в.
307

из «возможных» миров 5. Порождение возможного мира
происходит в естественном направлении развертывания дискурса: слева
направо. Например, в (116) первое предложение, которое следует
за глаголом dream,— I was a German 'Я был немец' — является
фактом в мире моего сна; тем самым оно может служить
пресуппозицией для следующего за ним предложения nobody
realized that I was a German 'никто не понимает, что я немец',
которое тоже находится в сфере действия глагола dream. Точно так
же в (11а) антецедент условного периода I had missed the train
*Я опоздал на поезд' задает такой возможный мир, в котором
может быть истинно то, что я сожалею об этом факте.
Изложенный метод анализа позволяет объяснить различие
между примерами (11) и (12). В (12б) пропозиция, выраженная
дополнением глагола realize, не является фактом в мире сна;
следовательно, она должна быть фактом в действительном мире
говорящего. Предложение (12б) может быть сказано только
человеком, который действительно полагает, что он немец. В (11б)
та же пропозиция вводится как факт, относящийся к миру сна.
То, что говорящий не считает ее истинной в действительном мире,
не имеет никакого значения.
Я не собираюсь предлагать формальное описание того, каким
образом понятие возможных миров должно быть включено в
теорию языка. Я не думаю, что по этому поводу можно сказать что-
нибудь существенное, помимо тех нескольких соображений,
которые были высказаны. Речь идет о той области исследований, где
необходим обмен идеями между лингвистами и логиками, так как
в логике понятие возможных миров разработано гораздо глубже,
чем в лингвистике. Впрочем, предложения типа (11) ни в
лингвистике, ни в философии не были до самого последнего времени
предметом пристального внимания.
1.3. Степени фактивности
Другая важная проблема состоит в том, что среди фактивных
глаголов есть такие, которые в определенных синтаксических
условиях не имеют ожидаемой пресуппозиции; например, в
контексте условного предложения возникает необъяснимое различие в
поведении между глаголами regret и realize. При том, что оба
эти глагола являются фактивными в утвердительном контексте,
условные предложения с realize не имеют пресуппозиции
истинности подчиненной предикации. Сравним (13а) и (136):
(13) a) If I realize later that I have not told the truth,
I will confess it to everyone
'Если я впоследствии пойму, что я сказал неправду,
я публично в этом признаюсь'.
308

6) If I regret later that I have not told the truth,
I will confess it to everyone
'Если я впоследствии пожалею, что я сказал неправду,
то я публично в этом признаюсь'.
Очевидно, что предложение (13а) со словом realize в условном
придаточном не имеет пресуппозиции, что говорящий сказал
неправду; оно лишь допускает такую возможность. Между тем
произнося (136)^ человек тем самым уже признает, что
пропозиция "я сказал неправду" истинна. Еще одним примером таких
глаголов, которые сами по себе фактивны, но теряют это
свойство в указанном контексте, является глагол find out
'обнаруживать'.
2. ИМПЛИКАТИВНЫЕ ГЛАГОЛЫ
Следующий класс глаголов, о котором пойдет речь, может
быть проиллюстрирован списком (14).
(14) ИМПЛИКАТИВНЫЕ ГЛАГОЛЫ:
manage 'суметь, удаться <Счто-либо сделать>'
bother 'позаботиться'
happen 'случиться'
see fit 'счесть нужным, уместным < что-л. сделать>'
get 'получить'
care 'побеспокоиться'
have the misfortune 'иметь несчастье <что-л. сделать >'
have the foresight 'проявить предусмотрительность'
take (the) time 'не торопиться < что-л. делать>'
take (the) opportunity 'воспользоваться возможностью'
take (the) trouble 'дать себе труд'
condescend 'снизойти, соизволить'.
Если мы ограничимся утвердительными высказываниями, то
импликативные глаголы окажутся очень похожи на фактивные. Так,
в предложениях типа (15) говорящий обязан считать, что
подчиненная предикация выражает истинную пропозицию.
(15) a) Yesterday, Bill happened to break a window
'Вчера случилось так, что Билл разбил окно',
б) То everyone's surprise, Sam managed to solve
the problem
'Ко всеобщему удивлению, Сэму удалось решить задачу".
(16) a) Yesterday, Bill broke a window
'Вчера Билл разбил окно',
б) To everyone's surprise, Sam solved the problem
'Ко всеобщему удивлению, Сэм решил задачу'.
Утверждая (15а), говорящий вынужден считать (16а) истинным;
то же верно для пары (156) и (166). Но если мы заменим
309

manage на глагол типа decide, эта связь исчезнет. Между (17) и
(16б) нет аналогичного отношения.
(17) То everyone's surprise, Sam decided to solve the problem
'Ко всеобщему удивлению, у Сэма появилось намерение
решить задачу'.
Заметим также, что в примерах (15а) и (15б)
обстоятельственные модификаторы главного предложения yesterday 'вчера'
и to everyone's surprise 'ко всеобщему удивлению', по-видимому,
относятся к подчиненной предикации — в отличие от (17), где
обстоятельственная группа to everyone's surprise относится к
главной предикации.
Другое бросающееся в глаза различие между фактивными и
импликативными глаголами обнаруживается в отрицательных
высказываниях. Сравним примеры из (18) с примерами из (7).
Как уже отмечалось, в случае фактивного глагола отрицание в
главном предложении не влияет на истинность подчиненной
предикации, поскольку она составляет презумпцию. Если же
отрицанию подвергается предложение с импликативным глаголом,
говорящий обязан считать, что подчиненная предикация ложна. Так,
например, нельзя искренне утверждать (18а), не считая
истинным (19а).
(18) a) Sheila didn't bother to come
'Шейла не потрудилась прийти'.
6) Max didn't have the foresight to stay away
'Макс не был столь предусмотрителен, чтобы остаться в
стороне'.
(19) a) Sheila didn't come
'Шейла не пришла',
б) Max didn't stay away
'Макс не остался в стороне'.
Высказывание типа (20) было бы противоречивым:
(20) *Sheila didn't bother to come, but she came nevertheless
*'Шейла не потрудилась прийти, но она все же пришла'.
Точно так же из (18б) следует (19б).
2.1. Следование (импликация)
Говоря, что (18б) имплицирует (19б), я употребляю термин
«имплицирует» («следует») не в смысле 'логически следует' или
'влечет'; имеется в виду более слабая связь, как это видно из
определения (21).
(21) Р имплицирует Q тогда, и только тогда, когда говорящий,
утверждая Р, всякий раз обязан считать, что Q.
По-моему, именно так использовал этот термин Дж. Остин
(Austin 1962). «Следование» в нашем понимании близко так-
310

же к понятию «вынуждения» («nécessitation») у Ван Фраассена
(см. Van Fraassen 1968)6. Заметим, что к импликации в
нашем слабом смысле неприменимо правило вывода, известное
под названием Modus Tollens*; так, в (21) не требуется,
чтобы утверждение не-Q вынуждало говорящего считать, что не-Р.
Это обстоятельство особенно важно подчеркнуть, чтобы избежать
смешения с думя другими пониманиями термина
«импликация» — «материальная импликация» и «логическая импликация»,
которые включают применимость правила Modus Tollens.
Используя этот термин в смысле (21), мы можем сказать, что из
(22а) следует (226):
(22) a) John managed to kiss Магу
'Джону удалось поцеловать Мэри\
б) John kissed Mary
'Джон поцеловал Мэри'.
Однако было бы ошибочным заключить, по правилу Modus
Tollens, что из отрицания (226) следует отрицание (22а), другими
словами, что из (23а) следует (236) :
(23) a) John didn't kiss Mary
'Джон не поцеловал Мэри'.
6) John didn't manage to kiss Mary
'Джону не удалось поцеловать Мэри'.
Достаточно вникнуть в смысл предложений (23), чтобы понять,
что человек вполне может утверждать (23а), не считая при этом,
что (236) истинно. Глагол manage в (236) содержит
дополнительную презумпцию, отсутствующую в (23а). Утверждение (236)
будет справедливо только в том случае, если Джон
действительно сделал безуспешную попытку поцеловать Мэри. Тем самым
эти два предложения — (23а) и (236) — не являются логически
эквивалентными; здесь имеется импликация только в одну
сторону: из (236) следует (23а); аналогично из (22а) следует (226).
2.2. Постулаты смысла
Попробуем теперь объяснить вышеизложенные факты,
касающиеся импликативных глаголов. Можно, например, считать, что
семантическое представление предложения (15а) содержит
импликацию (16а) в качестве составной части. Сторонники теории
порождающей семантики могли бы даже настаивать на том, что
(15а) получено трансформационным путем из структуры, которая
включает в качестве составной части глубинную структуру
предложения (16а). Если следовать такому взгляду, то семантическое
представление простого предложения ничем не будет отличаться
* Иначе — правило обращения или закон контрапозиции. — Прим. ред.
311

от множества следствий, которые могут быть из него выведены;
эти понятия окажутся эквивалентными7. Я сторонник другой
точки зрения: следствия не входят в глубинную структуру
предложения, а получаются из него при помощи постулатов смысла и
общих правил вывода.
В одной своей статье (Karttunen 1971) я предложил
следующую трактовку импликативных глаголов. Глаголы типа
manage, bother и т. п. имеют то общее, что они могут
рассматриваться как представляющие необходимое и достаточное условие
осуществления события, описываемого подчиненной предикацией. Все
они опираются на два постулата смысла 8, которые могут быть
представлены в виде формулы (24), где v обозначает
произвольный импликативный глагол, a S—его дополнение (подчиненную
предикацию).
(24) a) v(S):d5 'v(S)—достаточное условие для S'.
б) ~v(S):d ~S 'v(S) — необходимое условие для S'.
В чем состоит это решающее условие в каждом конкретном
случае, зависит от данного импликативного глагола. Оно может
состоять в приложении определенных усилий, как в глаголе bother
'потрудиться', в проявлении достаточной ловкости и
изобретательности, как в глаголе manage 'суметь, удаться', или это может
быть вопросом случая, как в happen 'случиться'. Предложение с
любым из этих глаголов в качестве главного предиката может
рассматриваться как суждение относительно выполнения или
невыполнения этого решающего условия в той или иной
пространственно-временной точке. Из утвердительного высказывания мы
можем заключить, что подчиненная предикация истинна; из
отрицательного — что она ложна. Правило вывода, которое я здесь
предлагаю, представляет собой обычный Modus Ponensi
(25) а) P»Q б) ~P=>~Q
.". Q .". ~Q
Так, например, можно заметить, что, хотя предложения из (26а)
предполагают содержательно различные условия истинности
подчиненной предикации, в них во всех утверждается, что вчера это
условие не было выполнено.
(26) a) Yesterday, John did not happen \
ZIT t0 kiss Mar*
see fit '
'Вчера Джону не довелось
Джон не сумел
не потрудился
ие счел нужным
поцеловать Мэри'»
312

6) Yesterday, John did not kiss Mary
'Вчера Джон не поцеловал Мэри'
Во всех этих случаях (1:66) может быть получено как законное
следствие по правилу вывода (266).
2.3. Отрицательные импликативы
(27) forget 'забыть' decline 'отклонить'
fail 'не удаться' avoid 'избежать'
neglect 'пренебречь' refrain 'удержаться от'
Из утвердительного высказывания с любым из этих глаголов (в
качестве главного предиката) следует отрицание подчиненной
предикации. Так, например, из (28а) следует (28б).
(28) a) John avoided getting caught in the traffic
'Джон избежал того, чтобы попасть в пробку'.
6) John didn't get caught in the traffic
'Джон не попал в пробку'.
Напротив, отрицательное утверждение содержит положительную
импликацию, чего и следовало ожидать в соответствии с законом
снятия двойного отрицания. Так, из (29а) следует (29б).
(29) a) John didn't avoid getting caught in the traffic
'Джон не избежал того, чтобы попасть в пробку',
б) John get caught in the traffic
'Джон попал в пробку'.
Наш метод допускает две принципиальные возможности
объяснения этих фактов.- Первая состоит в том, чтобы считать, что для
отрицательных импликативов существует отдельная пара
постулатов смысла, а именно:
(30) a) v(S) =э ~S 'v(S)—достаточное условие для S'.
б) ~v(S)zdS 'v(S)—необходимое условие для S'.
С другой стороны, можно предположить, что отрицательные
импликативы содержат отрицание в своей глубинно-синтаксической
структуре и что они могут быть получены из обычных
импликативов при помощи операции «введение лексемы» (lexical
insertion), то есть замены обычного импликативного глагола с
отрицанием на глагол этого класса. Например, можно
сформулировать правило типа (31), в котором глагол fail (в одном из
значений) приравнивается к not succeed 'не преуспеть, не удаться'.
Эта эквивалентность может интерпретироваться как возможность
замены not suoceed на fail в глубинно-синтаксической структуре.
(31) fail se not succeed.
Очевидное преимущество такого метода состоит в том, что он
позволяет обойтись одной парой постулатов смысла — (24). Но в
то же время возникает затруднение, связанное с тем, что боль-
313

шинство глаголов из списка (27) не имеют соответствующей
«положительной» пары. Что могло бы быть такой парой, например,
для глагола avoid?
Решающими аргументами в пользу того или иного из
предложенных методов анализа отрицательных импликативов я пока не
располагаю.
2.4. Особые случаи
Конечно, существует много импликативных глаголов и помимо
тех, которые были приведены в списке (14); найти их
нетрудно— коль скоро мы уже знаем об их существовании.
Некоторые из таких предикатов представляют особый интерес.
Так, слова true 'истинно' и false 'ложно', по крайней мере в
их нетерминологическом, естественно-языковом значении,
являются импликативными. Эта пара могла бы быть хорошей
иллюстрацией того метода анализа отрицательных импликативов, при
котором они определяются через положительные импликативы.
Все (кроме, пожалуй, специалистов по трехзначной логике)
согласятся с тем, что false эквивалентно not true. Другой пример
импликатива — слово fact 'факт', которое не является фактив-
ным, как этого можно было бы ожидать, судя по .его форме. Это
обстоятельство говорит о томг что в вопросе об отнесении
выражения к числу фактивных или импликативных требуется
известная осторожность; так глагол imply 'имплицировать, следовать',
как оказывается, не является импликативным. Этот глагол, с
одной стороны, фактивный, а с другой стороны, он может быть
также отнесен к категории, о которой речи пока не было, а
именно к if-глаголам.
3. IF-ГЛАГОЛЫ И ONLY-IF-ГЛАГОЛЫ
Глаголы следующих двух классов также порождают
импликативные отношения, хотя и в менее явной форме, чем
собственно импликативные глаголы. Эти два типа глаголов объединяет
своеобразная асимметрия между отрицательным и
утвердительным предложением, заключающаяся в том, что импликация
присутствует только в одном из них. К этим глаголам применим,
по-видимому, только один из постулатов смысла (24). Глаголы
одной из этих групп выражают достаточное условие истинности
подчиненной предикации; для краткости я буду их называть
if-глаголами. Глаголы другой группы выражают необходимое
условие; это only-if-глаголы. Иногда, кроме того, я буду называть
if-глаголы и only-if-глаголы вместе простыми
импликативами (one-way implicatives) в отличие от двойных
импликативов (two-way implicatives) — глаголов, содержащих
314

импликацию как в утвердительном, так и в отрицательном
предложении (только о них и шла речь до сих пор).
3.1. If-глаголы
В число if-глаголов входят, например, следующие:
(32) cause Заставлять' make sure 'убедиться'
make 'заставлять' bring about 'вызвать, спровоцировать'
have Заставлять' see to it 'проследить, позаботиться'
force 'вынуждать' mean 'означать'
certain 'точно, уверен' imply 'влечь за собой'
prove 'доказывать' indicate 'указывать'
show 'показывать'
Если какой-либо из этих глаголов выступает в роли главного
предиката в утвердительном высказывании, то из этого следует,
что подчиненная предикация истинна. Рассмотрим, например,
предложения (33а).
(33) a) ( forced
John < made ^ Магу to stay home
I caused
}
'Джон J з^^вдл } Мэри остаться дома'.
) ( ordered ^
John < asked > Mary to stay home
I advised )
{велел ^
попросил > Мэри остаться дома*,
посоветовал )
Произнося любое предложение из (33а), говорящий вынужден
считать, что Мэри осталась дома. В противном случае подобное
высказывание означало бы, что он покривил душой. Указанное
обстоятельство отличает глаголы из (33а) от синтаксически
очень близких к ним глаголов из (ЗЗб): очевидно, что ни одно
из предложений (ЗЗб) не содержит никакой определенной
импликации.
Однако в отрицательных высказываниях различие между
глаголами из (ЗЗб) и if-глаголами исчезает. В примерах (34) force
и order в интересующем нас отношении ведут себя одинаково:
они оба нейтральны по отношению к подчиненной предикации.
(34) a) John didn't force Mary to stay home
'Джон не заставлял Мэри оставаться дома'*.
* В русском языке принадлежность глагола к тому или иному из
рассматриваемых классов зависит от вида. При переводе мы используем тот вид,
который более точно соответствует смыслу данного английского предложения. —
Прим. перев.
315

б) John didn't order Mary to stay home
'Джон не велел Мэри оставаться дома'.
в) .. and she didn't
'. . и она не осталась'.
... but she stayed anyway
'. . но она все же осталась'.
Как легко видеть, (34в) является допустимым продолжением для
обоих высказываний—(34а) и (34б). Это говорит о том, что,
хотя глагол force и выражает достаточное условие истинности
подчиненной предикации, он не выражает необходимого условия.
Таким образом, мы можем сопоставить с глаголом force только
первый из двух постулатов смысла (24), а именно (24а):
v(S)zdS 'v(S) — достаточное условие для S'
До сих пор речь шла только о таких if-глаголах, при которых
подчиненная предикация оформляется инфинитивным оборотом.
Однако в целом, по-видимому, семантические свойства глагола не
связаны с синтаксическим типом его дополнения. Так же как
существуют фактивные глаголы с инфинитивным дополнением —
например, такие, как wise 'мудр' и proud 'горд',— существуют
if-глаголы, при которых дополнение выражено придаточным
предложением с союзом that 'что', например bring about, see to
it и make sure. To, что это действительно if-глаголы,
подтверждается, например, возможностью задать вопрос (35), не зная,
получила ли Мэри то, что она хотела.
(35) Did Bill see to it that Mary get what she wanted?
'Позаботился ли Билл о том, чтобы Мэри получила то, что
она хотела?'
Показательно также то, что, давая положительный ответ на этот
вопрос, мы тем самым утверждаем, что Мэри действительно
получила желаемое; отрицательный же ответ будет в этом
отношении нейтральным. Было бы очень интересно найти чистый случай
некаузативных if-глаголов, ибо все такие глаголы, которые мне
известны, обязательно связаны с дополнительными проблемами.
Рассмотрим, например, слово certain 'точно, уверен'. Это слово
очевидным образом принадлежит к if-глаголам в конструкциях
типа (36а).
(36) a) It is certain that Sheila left with Max
'Совершенно точно, что Шейла уехала с Максом'.
б) Bill is certain that Sheila left with Max
'Билл уверен, что Шейла уехала с Максом'.
Было бы нечестно утверждать (36а), не считая, что Шейла
уехала с Максом. Но очевидно также и то, что certain не является
if-глаголом в предложении (36б). По-видимому, слово certain,
помимо подчиненной предикации, имеет в глубинной структуре
еще одно дополнение, представленное именной группой, которую
316

в терминах Филлмора можно назвать «экспериент»
(«experience!*») 9. Эта именная группа может оставаться невыраженной,
если ее референтом является геворящий, как, например, в (36а).
Следовательно, слово certain не является if-глаголом, за
исключением того случая, когда его экспериент совпадает с говорящим.
Та же самая проблема возникает и в случае с глаголами
mean и imply, что можно видеть из примеров (37).
(37) a) That the grass is wet implies that it has been raining
'To, что трава мокрая, говорит о том, что был дождь',
б) For Bill, it means that somebody has watered the lawn
'Для Билла это значит, что кто-то полил газон'.
В (37а) говорящий выдает себя, обнаруживая свое мнение, что
был дождь, а (376), где экспериент не совпадает с говорящим,
не несет никакой информации относительно представлений
говорящего об истинности подчиненной предикации.
Другое свойство этих глаголов состоит в том, что по
отношению к фразовому подлежащему они являются фактивными: и в
(37а) и в (37б) предполагается, что трава на газоне мокрая.
Наличие указанных сложностей приводит к тому, что отнесение
этих слов к числу if-глаголов остается проблематичным.
Другой интересный случай представлен глаголом prove
'доказывать'. В отличие от только что рассмотренных глаголов prove
удовлетворяет требованиям, предъявляемым к if-глаголам,
безотносительно к тому, совпадает ли экспериент с говорящим. Все
примеры из (38) предполагают истинность подчиненной
предикации.
(38) a) Bill proved to me that Max was a liar
'Билл доказал мне, что Макс обманщик'.
б) Bill proved to Sally that Max was a liar
'Билл доказал Сэлли, что Макс обманщик'.
в) That there is no money in the bag proves that Max is a
liar
To, что в сумке нет денег, доказывает, что Макс
обманщик'.
Отрицательные же высказывания ни к чему не обязывают:
(39) That there is no money in the bag doesn't prove that
Max is a liar; perhaps he is, perhaps he isn't
To, что в сумке нет денег, не доказывает, что Макс
обманщик; может быть, он обманщик, а может быть, и нет'.
Таким образом, на основании приведенных фактов мы должны
считать prove if-глаголом.
Однако те же факты можно объяснить и при помощи более
сложного анализа глагола prove. Предположим, что prove
включает постулат смысла (40), в котором консеквент представляет
317

собой каузативное предложение с фактивным дополнением.
(40) prove (х, у, S) id cause (х, know (у, S)).
Тот факт, что все примеры из (38) предполагают истинность
подчиненной предикации, можно объяснить эффектом соединения
смыслов cause и know. Так, в соответствии с постулатом смысла
(40) из (38б) следует (41а), из которого в свою очередь следует
(416). Это последнее предложение содержит фактивный предикат;
следовательно, оно имеет пресуппозицией (41в), что и требовалось
доказать.
(41) a) Bill caused Sally to know that Max was a liar
букв. 'Билл каузировал Сэлли знать, что Макс
обманщик'.
б) Sally knew that Max was a liar
'Сэлли узнала, что Макс обманщик'.
в) Max was а liar
'Макс обманщик'.
С другой стороны, тот факт, что (39) не накладывает никаких
ограничений на истинность (41в), объясняется тем, что cause в
контексте отрицания не порождает импликации; поэтому из (39)
нельзя вывести ни то, что я знаю, что Макс обманщик, ни то,
что я не знаю, так это или нет.
Такую же интерпретацию можно предложить и для глаголов
indicate 'указывать', show 'показывать' и т. д. На основании
анализа подобных глаголов, предлагаемого в (42), мы сможем
объяснить те факты, интерпретация которых ранее вызывала
затруднения.
(42) indicate (х, у, S) => cause (х, believe (у, S))
'указывает (х, у, S) zd каузирует (х, считает (у, S))\
Так, например, получает объяснение тот факт, что только
первое из приведенных ниже предложений содержит импликацию
истинности дополнения.
(43) a) That there is no money in the bag indicates to me that
Max is a liar. (*But I don't think that he is.)
'To, что в сумке нет денег, указывает мне, что Макс
обманщик. (*Но я не думаю, что он это так.)'
б) That there is no money in the bag indicates to Sally that
Max is a liar. (But I don't think he is.)
'To, что в сумке нет денег, указывает Сэлли, что Макс
обманщик. (Но я не думаю, что он это так.)'
Тот факт, что в примерах (43) совпадение экспериента с
говорящим влияет на наличие импликации, может быть объяснен тем,
что дополнение глагола cause в (42) содержит нефактивный
глагол. Поэтому из (436) следует, что Сэлли полагает, что Макс
лжет; по отношению к говорящему подобная импликация
отсутствует.
318

3.1.1. Отрицательные if-глаголы. Существует также класс
отрицательных if-глаголов, в который входят глаголы,
перечисленные в (44).
(44) ОТРИЦАТЕЛЬНЫЕ IF-ГЛАГОЛЫ:
prevent 'предотвратить, помешать'
dissuade 'отговорить'
keep (from) 'удержать (ся) <от>'
discourage 'отбить охоту, лишить веры в свои силы'
Отрицательные if-глаголы, так же как и соответствующие им
положительные, содержат ограничение на подчиненную
предикацию в утвердительных высказываниях — с тем отличием, что
подчиненная предикация предполагается ложной. Так, например, из
(45а) очевидным образом следует, что Мэри не уехала.
(45) a) John prevented Mary from leaving
'Джон помешал Мэри уехать',
б) ...* but she left anyway
'...* но она все же уехала'.
Отрицательные же утверждения подобной импликации не
содержат. Так, (46а) допускает оба продолжения из (466). Это
обстоятельство отличает глагол prevent от avoid и других двойных
импликативов, перечисленных в (27), которые сохраняют
импликацию и в отрицательных высказываниях.
(46) a) John didn't prevent Mary from leaving
'Джон не мешал Мэри уехать'.
б) Г and she left \
' * * t but she chose not to leave J
{'и она уехала ^
'но она предпочла остаться* J '
С отрицательными if-глаголами возникает та же проблема, что
и с отрицательными импликативами. В принципе возможны три
способа объяснения их свойств. Один из них заключается в том,
чтобы считать, что к этим глаголам применим первый из
постулатов смысла (30), а именно (30а):
(30а) v(S) =э ~S 'v(S)—достаточное условие для ~S\
Другая возможность — обращение к правилам вставки лексемы,
действием которых часть глубинной структуры этих глаголов,
содержащая показатель отрицания, замещается одним из глаголов
списка (44). Эта возможность была предложена Дж. Лакоффом
(Lakoff 1969). Как легко видеть, отрицательную импликацию
глагола discourage, например, можно объяснить при помощи
(47а).
(47) a) discourage ss cause not to have courage
'обескуражить sa каузировать не иметь мужества',
б) keep es cause not to be able
'держать ss каузировать не быть способным'.
319

С глубинной структурой для глагола keep дело обстоит
несколько сложнее. Мы предлагаем формулу (47б), для принятия
которой нужно еще убедиться в том, что логические свойства
слова keep соответствуют свойствам сложного предиката cause
not to be able. To, что это действительно так, станет ясно
позднее, когда речь пойдет о семантике выражения be able и других
only-if-глаголов.
Третья из возможных интерпретаций if-глаголов уже
предлагалась для prove и indicate: это введение новых постулатов
смысла. Эти постулаты будут близки к правилам введения
лексемы Дж. Лакоффа; а именно, вместо того чтобы заменять
структуру cause not to be able простой лексической единицей keep,
можно сформулировать постулат смысла (47б'), который
позволит нам получить keep из cause not to be able путем
логического вывода.
(4767) keep (х, у, S) zd cause (x, ~able (y, S)).
Вряд ли существуют окончательные аргументы, позволяющие
предпочесть какое-либо одно из двух последних решений.
Заметим лишь, что гипотеза (476') представляет собой более слабое
утверждение, чем конкурирующее с ним (47б); в отличие от
правила введения лексемы — типа предложенного Лакоффом —
гипотеза (476') позволяет избежать возможных возражений со
стороны тех, кто считает, что лексическая единица, полученная в
результате трансформации, на самом деле не синонимична
исходному выражению.
Не останавливаясь на дальнейшем обсуждении этой проблемы,
я буду просто исходить из того, что отрицательные if-глаголы
опираются на постулат смысла (30а) —так же как avoid и
другие двойные импликативы.
3.1.2. Прочие скрытые каузативы. В ходе исследования if-гла-
голов обнаружились некоторые интересные факты, относящиеся к
проблеме так называемого «каузативного анализа» таких
глаголов, как kill Сбивать' и break 'ломать'. В работе
McCawley 1969 (и некоторых других) предлагается считать, что в
глубинно-синтаксическом представлении подобные глаголы не
являются неразложимыми лексическими единицами, а получаются
трансформацией введения лексемы из поддерева с вершинным
предикатом cause. Соответственно, глаголу kill приписывается
примерно следующая глубинная структура:
(48) kill = cause to become not alive.
Поскольку cause является lf-глаголом, то при данной
интерпретации отсюда следует, что глагол kill должен относиться к той
же семантической категории. Как показывает следующий пример,
этот вывод, по-видимому, вполне согласуется с нашей интуицией:
из утвердительного высказывания с глаголом kill следует, что
320

лицо, обозначенное объектной именной группой, умирает
(becomes not alive — 'становится неживым'). Таким образом, из (49а)
следует (496).
(49) a) John killed Harry
'Джон убил Гарри'.
б) Harry died
Тарри умер'.
в) John didn't kill Harry
'Джон не убивал Гарри'.
Отрицательное утверждение (49в) в этом отношении нейтрально;
оно совместимо как с представлением, что Гарри продолжает
быть живым, так и с тем, что Гарри мертв, но его убил кто-то
другой. Каузативный анализ глагола kill позволяет без каких-
либо дополнительных предположений правильно объяснить
семантические отношения между тремя предложениями из (49).
Если все же почему-либо окажется невозможным считать, что
kill вводится трансформационным путем, то можно предложить
соответствующий постулат смысла — (48').
(480 kill (х, у) id cause (х, become (~alive (у))).
3.2. Only-if-глаголы
Вторая большая группа простых импликативов,
заслуживающая нашего внимания, это only-if-глаголы, примеры которых
приведены в (50).
(50) ONLY-IF-ГЛАГОЛЫ:
сап 'мочь'
able 'быть в состоянии, быть способным'
possible 'возможно'
be in the position 'мочь себе позволить, быть в состоянии*
f time
have (the) «^»Ity
v courage
/ время'
имрт, J возможность'
иметь \ терпение'
v смелость'
Когда какое-либо из этих выражений выступает в качестве
главного предиката в отрицательном высказывании, то подчиненная
предикация предполагается ложной, как это видно из следующих
примеров:
(51) a) Sebastian did not have an opportunity to leave the
country
'Себастьян не имел возможности покинуть страну'.
H Зак. 352
321

б) Sebastian was not able to leave the country
'Себастьян был не в состоянии покинуть страну'.
в) ...* but he left anyway
'...* но он все же уехал'.
Произнося (51а) или (51б), говорящий обязательно должен
считать, что Себастьян не уехал: продолжение (51 в) в обоих
случаях приводит к противоречию. Этот факт указывает на то, что
глаголы из списка (50) выражают необходимое условие для
истинности подчиненной предикации. Это значит, что они связаны
со вторым постулатом смысла из (24), а именно (24б): ~v(S) =
= ~S 'v(S) —необходимое условие для S'. Опираясь на этот
постулат смысла, мы можем вывести из отрицательного
высказывания (такого, как (51а) или (51б)), что подчиненная предикация
предполагается ложной.
При этом соответствующие утвердительные высказывания не
содержат никакой определенной импликации; оба примера, (52а)
и (52б), допускают продолжение (52в).
(62) a) Sebastian had the opportunity to leave the country
'Себастьян имел возможность покинуть страну'.
б) Sebastian was able to leave the country
'Себастьян был в состоянии покинуть страну'.
в) ...but he chose not to do so
'...но он предпочел этого не делать'.
Тем самым глаголы из списка (50) не являются двойными
импликативами; они не содержат достаточного условия для
истинйости подчиненной предикации.
Возможно, стоит отметить, что среди предикатных выражений,
имеющих вид have the X (to) 'иметь X, (чтобы)', различаются
три семантические группы. Одну из них составляют чистые
двойные импликативы — такие, как have the foresight 'иметь
достаточно предусмотрительности' и have the misfortune ,иметь
несчастье', упоминавшиеся в (14); вторая представлена простыми
импликативами из списка (50); третья группа состоит из
предикатов, не содержащих никакой импликации по отношению к
подчиненной предикации. Приведем некоторые примеры таких
предикатов:
(63) / right / право*
"-в (the) ^SSL '™- ^
v orders ^ приказ*
Легко заметить, что отрицательное высказывание с этими
предикатами не содержит никаких требований по отношению к
подчиненной предикации: предложение (54) в отличие от похожих на
него предложений из (51) допускает возможность того, что
Себастьян все-таки уехал.
322

(54) Sebastian did not have a permission to leave the country
'Себастьян не имел разрешения покинуть страну'.
3.2.1. Отрицательные only-if-глаголы. Поскольку существуют
отрицательные двойные импликативы и отрицательные if-глаголы,
естественно также предположить и существование отрицательных
only-if-глаголов. Глаголы этого типа будут близки к be able и
другим положительным only-ii-глаголам в том отношении, что
они должны содержать импликацию лишь в отрицательных
высказываниях; однако это будет импликация противоположного
типа, то есть положительная. Эти глаголы связаны со вторым
постулатом смысла из (30), а именно с (306): ~v(S) zd SV (S) —
необходимое условие для S'. Утвердительные же высказывания
с этими глаголами нейтральны по отношению к истинности
подчиненной предикации.
Класс глаголов, обладающих всеми перечисленными
требованиями, по-видимому, очень невелик. Единственное слово, которое
я с уверенностью могу отнести к отрицательным
only-if-глаголам, это hesitate колебаться'10. Рассмотрим следующий пример!
(55) a) Bill did not hesitate to call him a liar
'Билл не колеблясь назвал его (букв, не поколебался
назвать его) обманщиком',
б) Bill called him a liar
'Билл назвал его обманщиком'.
Всякий, кто утверждает (55а), вынужден считать, что (55б)
истинно. При этом соответствующее утвердительное высказывание
(56а) нейтрально; оно допускает оба продолжения из (56б).
(56) a) Bill hesitated to call him a liar
Ъилл не решался (букв, колебался) назвать его
обманщиком',
б) Therefore, he didn't say anything
'...И поэтому он ничего не сказал'.
...but his conscience forced him to do so
'...но совесть заставила его это сделать'.
Это значит, что hesitate не является, подобно avoid, двойным им-
пликативом.
Хотя нет никакой видимой причины считать, что hesitate
является единственным отрицательным only-if-глаголом, до сих пор
мне не удалось обнаружить других глаголов этого типа.
Заметим, что глагол hesitate и отрицательный if-глагол
prevent связаны с одним из двух постулатов смысла (30), при
помощи которых описывается семантика двойных импликативов
типа avoid. Отношение между этими тремя глаголами такое же,
как и между соответствующими им положительными be able,
cause и manage, которые связаны с постулатами смысла (24). Как
уже отмечалось выше, класс отрицательных if-глаголов (таких,
н*
323

как prevent) можно элиминировать, рассматривая эти глаголы
как результат замещения структур типа cause not to be able +
положительный if-глагол. Если бы этот метод был применим ко всем
импликативам, то не было бы необходимости вводить вторую пару
постулатов смысла (30). Однако все же сомнительно, что глаголы
типа avoid и hesitate могут быть подвергнуты подобному
лексическому разложению. Таким образом, пока я буду исходить из того,
что нужны обе пары постулатов смысла—(24) и (30).
4. БОЛЕЕ СЛОЖНЫЕ СЛУЧАИ
Итак, было введено шесть категорий импликативных глаголов:
два типа двойных импликативов и четыре типа простых импли-
кативов. Большинство примеров, рассматривавшихся до сих пор,
представляли собой относительно простые предложения,
содержащие не более одного уровня подчинения (embedding). Теперь
пришло время рассмотреть некоторые более сложные случаи, а
именно когда несколько глаголов разных типов в сочетании
с отрицанием входят в одну сложную фразу. Мы должны
убедиться в том, что те семантические свойства, которые
предсказываются предложенным методом анализа, и здесь будут
соответствовать нашей интуиции. Рассмотрим сначала предложения из (57).
(57) a) Bill saw to it that the dog not have the opportunity to
run away
'Билл позаботился о том, чтобы собака не имела
возможности убежать'.
б) The dog did not have the opportunity to run away
'Собака не имела возможности убежать'.
в) The dog did not run away
'Собака не убежала'.
Поскольку (57а) — это утвердительное высказывание с
if-глаголом в качестве главного предиката, из него следует (576). Это
последнее представляет собой отрицательное высказывание с
only-if-глаголом; тем самым из него следует отрицание его
подчиненной предикации, то есть предложение (57в). Поскольку
отношение следования очевидным образом транзитивно, из (57а)
должно следовать, что собака не убежала. Теперь рассмотрим
другую комбинацию из тех же глаголов, представленную в (58).
(58) a) Bill had the opportunity to see to it that the dog did not
run away
'Билл имел возможность позаботиться о том, чтобы
собака не убежала'.
б) Bill saw to it that the dog did not run away
'Билл позаботился о том, чтобы собака не убежала',
в) The dog did not run away
'Собака не убежала'«
324

Поскольку have an opportunity — это only-if-глагол, то из утвер-
дителыюго высказывания (58а) не следует истинность
подчиненной предикации, то есть (58б). Если бы высказывание (58б)
было истинным, то из этого следовала бы истинность (58в). Но
поскольку истинность (58б) не вытекает из (58а), не существует
такой цепочки следствий, которая бы связывала предложение
(58а) с его подчиненной предикацией наиболее глубокого уровня
включения. Таким образом, произнося (58а), говорящий не
обязан иметь какое-либо мнение относительно судьбы
вышеупомянутой собаки. Тем самым ясно, что в рассмотренном случае (а
также и в подобных ему) семантические отношения, которые
предсказываются нашим методом, вполне согласуются с интуицией.
Заметим кстати, что предложение (59) содержит ту же
импликацию, что и (57а).
(59) John prevented the dog from running away
'Джон помешал собаке убежать'.
Следует отметить также, что отрицания предложений (57а) и
(59) в равной мере нейтральны по отношению к истинности
подчиненной предикации. Тем самым отрицательные if-глаголы,
такие, как prevent, оказываются эквивалентными
последовательности «if-глагол — отрицание — only-if-глагол», что дает основание
вводить их трансформационным путем.
В завершение рассмотрим пример (60).
(60) Bill did not have the foresight not to force Mary to
prevent Sheila from having an opportunity to try that new
detergent
Билл не был столь предусмотрителен, чтобы не заставить
Мэри помешать тому, чтобы Шейла имела возможность
попробовать это новое моющее средство'.
Вопрос в том, чтобы определить, является ли предложение (60)
нейтральным по отношению к истинности подчиненной
предикации, находящейся на наиболее глубоком уровне включения,
то есть дает ли предложение (60) основание считать, что Шейла
попробовала это моющее средство (или что она не попробовала
его). Сразу ответить на этот вопрос трудно; однако после
некоторого размышления становится очевидно, что из предложения
(60) следует, что Шейла не попробовала моющее средство. На
формальном уровне это можно продемонстрировать следующим
образом.
Представим (60) в виде (61) п.
(61) ~V! (~V2 (V8 (V4 (S)))), где:
Vi = have the foresight (двойной импликатив) ;
V2 = force (if-глагол) ;
V3 = prevent (отрицательный if-глагол);
V4 = have an opportunity (only-if-глагол);
325

V5 = Sheila tried that new detergent 'Шейла попробовала
это новое моющее средство'.
Исходя из того, что перечисленные глаголы обладают теми
свойствами, которые мы им приписали, можно показать, что (61)
дает возможность получить желаемый вывод (62), где в правой,
части каждой строки цифрой обозначен тот постулат смысла, при
помощи которого данная строка получается из предыдущей.
(62) а) -V! (-V2 (V3 (V4 (S)))) (= (61))
b) V2 (V3 (V4 (S))) - (246)
b) V2 (V3 (V4 (S))) —закон снятия двойного
отрицания
г) V3 (V4 (S)) - (24a)
Д) ~V4 (S) - (30a)
e) ~S — (246)
Последняя строка из (62) указывает на то, что из (60) следует
(63).
(63) Sheila did not try that new detergent
'Шейла не попробовала это новое моющее средство*.
Конечно, предложение (60) несколько сложно для понимания.
Однако, как мне кажется, те интуитивные соображения, которые
человек все же имеет относительно его смысла, подтверждают
правомерность предложенного метода анализа.
5. ВТОРИЧНЫЕ („ПРИГЛАШЕННЫЕ") СЛЕДСТВИЯ
Нам осталось дать объяснение еще нескольким существенным
фактам.
Рассмотрим предложение (64а)
(64) a) John's wooden leg didn't keep him from dancing with
Mary
'Деревянная нога не помешала Джону танцевать с Мэри',
б) John danced with Mary
'Джон танцевал с Мэри'.
При беглом взгляде на предложение (64а) создается
впечатление, что Джон, несмотря на свою деревянную ногу, все-таки
танцевал g Мэри. Однако более детальный анализ этого
предложения показывает, что из него не следует (646). Отрицательный
if-глагол keep (from) содержит импликацию только в
утвердительном высказывании. Поскольку (64а) — отрицательное
высказывание, оно должно быть нейтрально по отношению к (646).
Это, конечно же, не значит, что наше построение было
ошибочным — предложение (64а) без труда может быть помещено в
такой контекст, в котором становится очевидно, что Джон не
танцевал с Мэри. Так, (64а) можно расширить, например, до (65).
(66) John's wooden leg didn't keep him from dancing with Mary,
but her husband did

'Деревянная нога не помешала Джону танцевать с Мэри —
ее муж помешал'.
И тем не менее при отсутствии каких-либо указаний на обратное
(64а) все же, по-видимому, дает нам основания считать, что
Джон танцевал с Мэри.
То же самое можно сказать и о следующем примере.
Поскольку force — это if-глагол, который здесь употреблен в
отрицательном высказывании, (66а) должно быть нейтрально по
отношению к (66б).
(66) a) Bill didn't force Mary to change her mind
'Билл не заставил Мэри изменить точку зрения',
б) Mary didn't change her mind
'Мэри не изменила точку зрения'.
Однако здесь все же наиболее естественным кажется такое
понимание, при котором (66б) следует из (66а) — при условии, что
мы не располагаем никакой дополнительной информацией *.
То же явление характерно и для only-if-глаголов. Так, если
нет каких-либо специальных оснований считать иначе, то
предложение (67а), скорее всего, будет означать, что Джон
действительно вышел рано **.
(67) a) John was able to leave early
'Джон был в состоянии выйти рано',
б) John left early
'Джон вышел рано'.
Опять-таки предложение (67а) должно было бы быть
нейтральным: поскольку выражение be able относится к числу only-if-
глаголов, оно содержит импликацию только в отрицательных
высказываниях. Почему же получается так, что предложение (67а)
все-таки дает нам основание считать, что (676) истинно, хотя
оно и не следует логически из (67)? Здесь, как и в двух
предыдущих примерах, простой импликатив как бы «приглашает» нас
к тому, чтобы сделать заключение, которое является логическим
следствием только для двойного импликатива. Другими словами,
выводя (67б) из (67а), мы интерпретируем be able аналогично
глаголам типа manage.
Судя по всему, явление, о котором идет речь, представляет
собой одно из проявлений принципа, обсуждаемого в работе
Geis — Zwicky 1971 в связи с семантикой условных предло-
* Русский перевод не эквивалентен английскому предложению, поскольку
в русском языке импликации сильно зависят от вида глагола: X не заставил У
изменить точку зрения имеет импликацию 'Y не изменил точку зрения', a X не
заставлял Y менять точку зрения «приглашает» к пониманию Т изменил точку
зрения независимо от X' — Прим. ред.
** Перевод не эквивалентен оригиналу: для русского предложения (67а)
импликация (676) отсутствует. — Прим. ред.
327

жений. Как отмечается в этой работе, в человеческом сознании
существует тенденция интерпретировать некоторые условные
предложения как содержащие два условия. Слушатели курса
элементарной логики часто предлагают для предложений типа
(68) формализацию, содержащую два условия, а не одно.
(68) If you mow the lawn, I'll give you five dollars
'Если ты подстрижешь газон, я дам тебе пять долларов'.
Другими словами, для большинства людей логическая форма
предложений типа (68) представляет собой конъюнкцию (69а) и
(696).
(69) a) Si=>S2; б) ~SiZD~S2.
Это не совсем точно, поскольку на самом деле достаточно одного
(69а). Но с другой стороны очевидно, что в подавляющем
большинстве случаев употребления условных предложений типа (68)'
истинность утверждения вида (69б) молчаливо предполагается.
В естественном языке произнесение предложения (68) достаточно
определенно обязывает адресата считать, что если он не
подстрижет газон, то он не получит пять долларов. Откуда же берется
условие, которое не является необходимым условием истинности
консеквента? Согласно принципу, предложенному в Geis —
Zwicky 1971, всякое утверждение вида (69а) «наводит», или
«приглашает», вторичное следствие (696). Но все же оно остается
«наведенным» следствием: в том случае, если оно не реализуется,
противоречия не возникает; ср. пример (70).
(70) If you mow my lawn, 111 give you five dollars, but I'll
give you five dollars even if you don't
'Если ты подстрижешь мой газон, я дам тебе пять
долларов, но я дам тебе пять долларов, даже если ты и не
сделаешь этого'.
Единственное, что странно в этом предложении, так это
непонятно, зачем было брать на себя труд сообщать условие, которое не
является необходимым. Однако предложение (70) заведомо не
является противоречивым (хотя оно, возможно,
бессодержательно).
Подобным же образом мы можем сказать, что if-глаголы —
такие, как force в примере (66а),— связанные, строго говоря,
лишь с постулатом смысла (24а): v(S) гэ S, «притягивают»
(«приглашают») еще и соответствующий отрицательный постулат
смысла (24б): ~v(S) =э ~S. Указанное обстоятельство и является
объяснением того факта, что (66а) навязывает нам
представление о том, что (66б) тоже истинно — хотя (66б) в буквальном
смысле не следует из (66а). С другой стороны, only-if-глаголы
(такие, как be able), связанные с постулатом смысла (246):
~v(S)=> ~S, «притягивают» постулат (24а): v(S)=)S. Именно
поэтому человеку хочется вывести из (67а) следствие (676). Тем
328

самым общая тенденция понимания как простых, так и двойных
импликативов очевидным образом включает нечто вроде
принципа Гайса — Цвики — по крайней мере в тех случаях, когда
контекст не требует более строгой их интерпретации 12.
6. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В приводимой ниже таблице (71) перечислены семантические
классы глаголов, о которых шла речь в настоящей статье. В
таблице для каждого из семи классов глаголов указывается, при
каких условиях утверждение главной предикации влечет
истинность или ложность подчиненной. Символ „+" используется для
обозначения того, что соответствующая пропозиция истинна,
символ „—" означает, что она ложна. Знак „+/—" указывает, что
соответствующая пропозиция может быть как истинной, так и
ложной. Переменная а может принимать значения „+" и „—";
она используется для обозначения того, что подчиненная
предикация имеет то же истинностное значение, что и главная. Если
подчиненная предикация имеет истинностное значение,
противоположное главной, то ей приписывается знак —а.
(71)
Классы глаголов*
фактивный
импликативный
отрицательный
if-глагол
отрицательный
only-if-глагол
отрицательный
only-if-глагол
импли-
катив

if-глагол
Главная

предикация
+/-
а
а
+
+
' —
Подчиненная
предикация
+
а
—а
+
—
+
Примеры
regret
'сожалеть'
manage
'суметь, удаться'
avoid
'избежать'
cause
'заставить'
prevent
'помешать'
be able
'быть в состоянии*
hesitate
'колебаться'
По первой колонке признаков можно узнать, при каких условиях
главная предикация содержит ограничение на истинностное
значение подчиненной предикации. Так, например, можно видеть, что
предложение с отрицательным if-глаголом содержит такое
требование только в том случае, когда оно само истинно. Во второй
колонке указаны признаки, которыми должна обладать
подчиненная предикация; так, в случае с отрицательными if-глаголами
329

она должна быть ложной. С другой стороны, предложение с
only-if-Глаголом в качестве главного предиката накладывает
ограничение на истинность подчиненной предикации только в том
случае, если оно само ложно (то есть если only-if-глагол входит
в отрицательное высказывание). Двойные импликативы — такие,
как manage и avoid,— содержат импликацию как в
утвердительных, так и в отрицательных высказываниях, и характер
импликации (то есть является она положительной или отрицательной)
зависит от истинности главной предикации и от типа самого
двойного импликатива.
Наконец, в таблице (72) показано, с какими постулатами
смысла связаны различные категории импликативных глаголов.
(72)
(24)
(30)
(а)
(б)
(а)
(б)
v(S) п S cause 'заставлять*
~ v (S) ZD ~ S be able 'быть в состоянии*
v (S) ZD ~ S prevent 'помешать*
~ v (S) ZD S hesitate 'колебаться*
manage
'суметь,
удаться*
avoid
'избежать*
Очевидно, что логические отношения между главной и
подчиненной предикацией должны занимать важное место в любой
системе автоматической обработки данных на основе естественного
языка. Тем самым систематическое изучение этих отношений в
том направлении, которое было намечено в настоящей статье,
имеет большое практическое значение, тем более что это может
способствовать разработке семантической теории естественного
языка. Очевидно также, что логические отношения должны
учитываться при исследовании целого ряда явлений, которые
обычно рассматриваются как чисто синтаксические. Примерами таких
явлений могут служить ограничения на кореферентность,
описанные в работе Karttunen 1969, и проблема лексических
единиц, реагирующих на полярность, см. Baker 1970.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Имеются в виду работы Karttunen 1970, 1971; Kiparsky 1968;
Lakoff 1969, 1970; Morgan 1969.
2 В статье Кипарских вводится противопоставление «семантически фактив-
ные» глаголы и «синтаксически фактивные» глаголы. Основанием для такого
разграничения послужило то обстоятельство, что некоторые слова, например know
'знать' и realize 'понимать', обладающие нужными свойствами, не удовлетворяют
некоторым синтаксическим критериям фактивности, установленным авторами.
Я буду использовать термин «фиктивный» в смысле «семантической фактивности»
Кипарских. И в самом деле, я не вижу никаких оснований считать, как это
330

делают они, что свойства поверхностных дополнений фактивных глаголов
определяются наличием слова факт в глубинной структуре.
3 Приводимое здесь определение дано Ван Фраассеном (Van Fraassen
1968).
4 Вообще говоря, существует по крайней мере три выражения (иногда они
даже встречаются в одной статье) :
(I) (произнося предложение X) "говорящий имеет пресуппозицию, что...":
(II) "глагол X имеет пресуппозицию, что..";
(III) "предложение X имеет пресуппозицию, что...".
В действительности (I) и (II), по-видимому, представляют собой сокращенную
формулировку более длинных выражений, включающих (III). При употреблении
(II) обычно имеется в виду нечто вроде следующего: "Всякое предложение с
предикатом X имеет пресуппозицию, что ..." Безразличное употребление этих
трех формул не обязательно даже отражает действительную неясность в
сознании самого автора относительно того, понимается ли пресуппозиция как акт
говорящего, как отношение между глаголом и дополнением или как отношение
между пропозициями; однако неразличение формул (I) — (III) может -породить
подобное смешение в сознании других.
5 Понятие «возможного мира» идет из модальной логики, см., например,
Hintikka 1967.
6 Ван Фраассен (в работе Van Fraassen 1968) дает следующее
определение «вынуждения»: «Р вынуждает Q тогда, и только тогда, когда если Р
истинно, то Q тоже истинно». Это отношение иногда также называют
«семантической импликацией».
7 Некоторые авторы считают эти понятия эквивалентными. Так, Ирена
Беллерт (Ëellert 1969) определяет семантическое представление высказывания
как множество следствий, которые могут быть из него выведены.
8 Понятие «постулат смысла» введено Р. Карнапом (С а тар 1947),
который определяет его так: постулат смысла — это предложение формализованного
языка, выражающее отношение между некоторыми элементарными предикатами
этого языка. Так, чтобы избежать при переводе на формальный язык
аналитичности английского предложения If Sheila is a spinster, then she is not married
'Если Шейла — старая дева, то она не замужем*, этот формальный язык должен
содержать в качестве постулата смысла предложение (V х) (старая дева (х)=з
^> ~ замужем (х) ).
Нам постулаты смысла нужны для того, чтобы описать логические
отношения между главным предложением и подчиненной предикацией.
9 О глаголах такого типа Филлмор говорил на своих лекциях в
Лингвистическом институте в 1970 году. Экспериент (Experiencer)—это падеж, который
разделил с другим новым падежом (Целью (Goal)) функции Датива—падежа
Из более ранних версий теории падежной грамматики.
10 К only-if-глаголам можно было бы отнести также глагол be afraid
'бояться' — с той оговоркой, что, например, в предложении
(I) The princess wasn't afraid to kiss the frog
'Принцесса не боялась поцеловать лягушку'
истинность подчиненной предикации является следствием лишь при отсутствии
указаний на обратное.
Другой возможный кандидат — глагол help в конструкции can't help ...ing
'не мочь не...'. Если бы help относился к only-if-глаголам, и (II) следовало бы
(III), а (IV) было бы нейтральным.
(II) The frog couldn't help feeling happy
'Лягушка не могла не чувствовать себя счастливой'.
(Ill) The frog felt happy
'Лягушка чувствовала себя счастливой'.
(IV) *The frog helped feeling пярру
'*Лягушка смогла не чувствовать себя счастливой*.
331

Действительно, из (II) следует (III). Но глагол help мог бы быть также
двойным импликативом аналогично avoid; в этом случае из (IV) следовало бы, что
лягушка не чувствовала себя счастливой. Но поскольку (IV) грамматически
неправильно, окончательное суждение здесь вынести трудно.
11 Для простоты с глаголами из (60) я обращаюсь так, как если бы все
они были одноместными предикатами. В данной статье я отвлекаюсь также от
проблемы приписывания правильного грамматического времени предложениям-
следствиям.
12 Это наблюдение объясняет также некоторые случаи распределения союзов
и и но Рассмотрим, например, предложение (46а) с обоими его возможными
продолжениями. Поскольку prevent — это отрицательный if-глагол, (46а)
навязывает нам представление, что Мэри уехала — хотя это и не является следствием
в строгом смысле слова. Если последующее предложение отменяет это
напрашивающееся следствие, то вместо союза и употребляется но.
ЛИТЕРАТУРА
Austin 1962 —Austin J. L, How to do things with words. N. Y., Oxford
University Press, 1962.
Baker 1970 — Baker C. L. Double negatives — «Linguistic Inquiry», 1970,
v. Î, № 2, 169—186.
Bellert 1969 — Bellert, Irena. On the use of linguistic quantifying
operators in the logico-semantic structure representation of utterances. — In:
«International' Conference on Computational Linguistics», Stockholm, KWAL, 1969.
Сarnap 1947 — Carnap R. Meaning and necessity. Illinois, The
University of Chicago Press. Chicago, 1947 (Русск. перевод: Карнап P. Значение и
необходимость. M., 1959.)
Van Fraassen 1968 — Van Fraassen В. C. Presupposition,
implication and self-reference. — «Journal of Philosophy», v. 65, 1968, 136—153.
Geis — Zwicky 1971 — Geis M., Zwiсky A. M. On invited inference. —
«Linguistic Inquiry», 1971, 2, 561—566.
Hintikka 1967 — Hintikka J. A program and a set of concepts for
philosophical logic.— «The Monist», 1967, v. 51, 69—92.
Karttunen 1969 — Karttun en L. Discourse referents. — Preprint № 70.
International Conference on Computational Linguistics. Stockholm, KVAL, 1969.
Karttunen 1970 — Karttunen L. On the semantics of complement
sentences. — In: «Papers from the sixth Regional Meeting», Chicago Linguistic
Society, Chicago, Illinois, 1970.
Karttunen 1971 — Karttunen L. Implicative verbs.— «Language», v. 47,
1971, part 2, 71—77.
Kiparsky 1968 —Kiparsky P., Kiparsky С Fact. — In: «Recent
Advances in Linguistics», ed. by Bierwisch and Heidolf. The Hague, Mouton & Co.,
1971.
Lakoff 1969 — Lakoff J. On derivational constraints. — In: «Papers from
the Fifth Regional Meeting of the Chicago Linguistic Society», Department of
Linguistics, University of Chicago, 1969.
Lakoff 1970 —Lakoff J. Linguistics and natuial logic.— In: «Studies in
generative semantics», № 1, Ann Arbor, Michigan. Phonetic Laboratory, University
of Michigan, 1970 (русск. перевод см. наст, сб., с. 439—470).
McCawley 1969 — McCawley J. Semantic representation. — In: «Paper
presented at the Symposium on Cognitive Studies and Artificial Intellegence,
research», University of Chicago, 1969.
Morgan 1969 — Morgan J. L. On the treatment of presupposition in
transformational grammar. — In* «Papers from the fifth regional meeting of the
Chicago Linguistic Society», Chicago, 1969,

Ф. Кифер
О РОЛИ ПРАГМАТИКИ В ЛИНГВИСТИЧЕСКОМ ОПИСАНИИ
Языковые явления можно рассматривать с разных точек
зрения; мы можем, например, ограничиться описанием одной лишь
языковой формы, не имея при этом в виду, что форма не
зависит от смысла. Возможен и обратный подход, когда нас
интересует именно смысловая сторона языка, а изучение языковой
формы отодвигается на второй план. Однако описание формы и
смысла — то есть синтаксис и семантика—еще не дают нам
полного описания языка, поскольку языковые факты можно
рассматривать также и с точки зрения их зависимости от контекста, их
контекстной обусловленности. Мы попытаемся показать, что
именно в этом состоит главная задача лингвистической
прагматики и что семантико-синтаксическое описание должно служить
предварением для описания прагматического.
1. Изучение языка включает в себя, во-первых, описание
синтаксической формы; во-вторых, описание значения, которое
определяется через эту форму и через значение лексических единиц
(в дальнейшем я буду называть его контекстно-свободным
значением); наконец, необходимо также иметь описание значения,
обусловленного контекстом (в дальнейшем оно называется
контекстно-зависимым значением). Описание синтаксической формы
опирается на синтаксическую теорию, которая приписывает
каждому предложению его синтаксическую структуру. Термин
«языковая форма» употребляется здесь в смысле, несколько отличном
от традиционного; а именно, в это понятие мы включаем не
только «собственно» синтаксические аспекты языка, но также и
морфологические и фонологические явления; тем самым
синтаксис включает в себя также и морфологию, и фонологию.
Ferenc Kiefer. Zur Rolle der Pragmatic in der linguistischen
Beschreibung. — «Die Neueren Sprachen», Heft 3/4, Juli 1978, Verlag Moritz Diesterweg,
Frankfurt am Main, S. 264—268.
© Ferenc Kiefer
333

Описание контекстно-свободного значения предложения
опирается на семантическую теорию и уже имеющееся описание
языковой формы. Семантическая теория задает значения лексических
единиц, а также содержит семантические правила, определяющие
значение предложения исходя из значений лексем и языковой
формы. Полученное таким образом значение предложения
является контекстно-свободным, поскольку оно зависит исключительно
от свойств, внутренне присущих самому этому предложению как
таковому.
Предложение — это абстрактная сущность, выступающая в
реальном языковом употреблении в виде высказывания. Конечно,
существуют высказывания, состоящие из нескольких предложений
или вообще непосредственно не соотносимые со структурой
предложения; мы в дальнейшем ограничимся рассмотрением только
таких высказываний, которым и на синтаксическом, и на
семантическом уровне соответствует ровно одно предложение. Можно
сказать, что описание контекстно-зависимого значения опирается
на прагматическую теорию, которая обеспечивает вывод значения
высказывания на основе значения соответствующего предложения.
Заметим, что такого рода вывод не может быть успешным, если
он будет опираться лишь на чисто лингвистическую
информацию: решающую роль играют здесь экстралингвистические
факторы.
Если принять такое понимание прагматики, то описание
прагматики предваряется описанием семантики; поскольку, как мы
видели, описание семантики предваряется описанием синтаксиса,
то и прагматика тем самым опирается на синтаксис.
Схематически эти соотношения можно представить следующим образом:
Синтаксис: (Форма)
Семантика: (Форма, контекстно-свободное значение)
Прагматика: (Форма, контекстно-свободное значение,
контекстно-зависимое значение)
Как уже отмечалось, это ни в коем случае не значит, что
иерархически организованные уровни зависят друг от друга только в
направлении Синтаксис ->- Семантика ->- Прагматика; существует
зависимость и в направлении Прагматика ->■ Семантика и
Семантика -> Синтаксис (в принципе, также и Прагматика ->-
Синтаксис).
Далее на конкретных примерах мы постараемся показать,
как намеченное здесь включение прагматики в лингвистическое
описание может быть обосновано практическим анализом.
2. АНАЛИТИЧЕСКОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ КАК ВЫСКАЗЫВАНИЕ
Семантическая теория должна отнести предложения типа
(1а) — (1в) к аналитическим (см., например, Katz 1966).
334

(1) а. Ребенок есть ребенок.
б. Война есть война.
в. Подарок есть подарок.
Однако (1а) — (1в) могут выступать в качестве полноценных
высказываний. Поскольку (1а) — (1в) не являются определениями —
определения имеют выделенную среди других аналитических
предложений функцию, см. об этом Bierwisch — Kiefer
1969,— то прагматическая теория должна уметь объяснять, как
интерпретируются высказывания этого типа. Аналитическое
предложение не несет само по себе никакой новой информации;
поэтому чисто аналитические высказывания должны нарушать
Принцип Кооперации Грайса (см. Grice 1975). Тем самым,
когда (1а) — (1в) выступают в качестве высказываний, их
релевантность и информационная нагрузка должны быть выводимы
на основе постулатов Грайса и экстралингвистических знаний.
Это можно показать с помощью следующих рассуждений. Если
принимать во внимание только понятийное содержание слов
ребенок, война и подарок, то высказывания (1а) — (1в) являются
аналитическими. Однако с понятиями "ребенок", "война" и
"подарок" связаны различные представления, ожидания и
эмоции, которые зависят от конкретного говорящего или, в более
общем смысле, от конкретной речевой ситуации. Пусть дана
речевая ситуация с говорящим (Г) и адресатом (А). Услышав
аналитическое высказывание типа (1а) — (1в) А сразу же делает
вывод, что информационное содержание этого высказывания не
составляется из элементов понятийного (когнитивного) значения,
а непосредственно зависит от ситуативно обусловленных
ожиданий, представлений и эмоций. Более точное определение
информационного содержания такого рода высказываний требует учета
осведомленности А о данной коммуникативной ситуации.
Предположим, например, что от ребенка ожидали, что он будет вести
себя как взрослый. Тогда, если это ожидание не оправдывается,
может быть произнесено (1а). В таком случае это высказывание
значит примерно следующее: от ребенка не следует ожидать, что
он будет вести себя как взрослый.
Для интерпретации примера (1б) можно представить себе
следующую ситуацию: некто хочет в условиях войны жить так
же, как в мирное время, и возмущается, что это не выходит.
В такой ситуации высказывание (1б) звучит вполне уместно, и
значит нечто вроде того, что во время войны невозможно жить
так же, как в мирное время.
(1в) может быть произнесено и будет вполне уместно,
например, при следующих обстоятельствах: А получает подарок,
который ему совершенно не нравится, либо он хотел получить что-то
совсем другое; Г тоже не в большом восторге от этой вещи,
335

однако Г и А совершенно согласны в том, что она в общем-то
вполне полезна. Тогда и Г, и А могут произнести (1в), и это
будет значить, что от подарка нельзя ожидать, чтобы он
нравился так же, как то, что человек выбирает себе сам *.
Толкования выражений (1а) — (1в) можно свести к общей
формуле: "х есть x, а не y то есть те ожидания, которые
обычно связываются с у, не должны переноситься на х. Здесь
понятия х и у не независимы друг от друга: ребенку
противопоставляется взрослый, антоним войны — мир, в множестве
приобретенных человеком вещей множество тех вещей, которые куплены,
является теоретико-множественным дополнением к множеству
подарков. Таким образом, приведенные выше толкования не
полностью произвольны; отчасти они определяются семантической
структурой входящих в (1а) —(1в) лексических единиц.
Разумеется, может случиться и так, что А не может понять
смысл высказывания типа (1а) — (1в); тогда на это
высказывание он ответит вопросом: «Что ты хочешь этим сказать?» *.
3. ПРОТИВОРЕЧИВЫЕ ВЫСКАЗЫВАНИЯ
Предложения, содержащие противоречие, будут
.квалифицироваться семантической теорией именно как таковые. Рассмотрим,
например, (2):
(2) а. Анна красива и безобразна.
б. Петер высокого и низкого роста.
в. Петер с Анной «на ты» и не «на ты».
г. Работа Петера нам всем доступна и недоступна.
д. Анна работает много, и она работает немного.
С семантической точки зрения все эти предложения содержат
противоречие и тем самым характеризуются как семантически
аномальные (неправильно построенные). В предложениях (2в) —
(2д) это видно сразу, поскольку в каждом из них утверждается,
что некоторое положение вещей является одновременно истинным
и ложным, или соответствующим и не соответствующим
действительности. Противоречие в (2а) — (26) выводится из семантики
входящих в эти примеры прилагательных (ср. например Kiefer
1978); а именно, интервал, заданный прилагательными красивый
и безобразный, содержит на самом деле три подинтервала:
, 1 1 1
v v /v , /< у /
безобразный ни то, ни другое красивый
* Ситуация «Дареному коню в зубы не смотрят». — Прим, перев%
336

Тем самым для третьего (промежуточного) подынтервала истинно
(3):
(3) Анна ни красива, ни безобразна.
Подинтервал «ни красивый, ни безобразный» представляет собой
значение на шкале «красивый — безобразный». Соответственно,
красота Анны может лежать выше этого среднего значения, и
тогда Анна красива, или ниже его, и тогда она безобразна; в
качестве третьей возможности имеется также (3). То же верно
и для пары высокий — низкий. Тем самым значение (2а) можно
определить так: мера красоты Анны одновременно выше и ниже
среднего значения, что с семантической точки зрения
представляет собой противоречие. Аналогичным способом выводится
семантическое противоречие в (26).
С другой стороны, совершенно очевидно, что (2а) — (2д)
вполне могут встретиться в качестве высказываний. Когда Г
произносит, например, (2а), то А сначала воспринимает это
высказывание как противоречивое; однако одновременно А предполагает,
что произнесение противоречивого высказывания входило в
намерения Г. С семантической точки зрения противоречия типа (2а) —
(2д) бессмысленны, то есть предложения (2а) — (2д),
рассматриваемые сами по себе, как таковые, являются бессмысленными
предложениями. Тогда А пытается понять, почему Г произносит
бессмысленное предложение, исходя при этом из того, что Г,
поступая так, должен что-то иметь в виду. По существу эти
рассуждения А основываются опять же на Принципе Кооперации
Грайса, а именно, на постулатах Способа (см. Grice 1975:
46-47)*.
Другими словами, А предполагает, что Г придерживается
Принципа кооперации и не только знает все вытекающие из этого
Принципа коммуникативные постулаты, но и строит свои
высказывания в соответствии с этими постулатами. Естественно, то же
самое предполагает и Г относительно А.
Вернемся к нашим примерам. (2а) противоречиво, если
исходить из предположения о том, что Анна в фиксированный момент
времени с некоторой фиксированной точки зрения определяется
одновременно как красивая и безобразная; тем самым здесь
присутствует по меньшей мере два параметра, значение которых
может быть поставлено Адресатом под сомнение. Во-первых,
Анна может быть красивой с одной точки зрения и
безобразной — с другой,— например: у нее может быть красивое лицо и
безобразные ноги, или наоборот. Как только такое понимание
признается возможным, противоречие исчезает. Во-вторых, Анна
может быть временами красивой, а временами безобразной —
* См. наст, сборник, с. 223. — Прим. перев.
337

например, безобразной по утрам и красивой вечером, или наоборот,
В любом случае важно твердо понимать, что А может сделать
вывод о возможности такого рода понимания, исходя
непосредственно из высказывания (2а), поскольку на основании своего
опыта А знает, что оценка часто дается лишь по тому или иному
параметру, например, что она зачастую зависит от момента
времени и от точки зрения. В примере (2а) эти две возможности
равновероятны; высказывание (2б) устроено в этом отношении
иначе. Маловероятно, чтобы Петер был временами высокого, а
временами низкого роста, то есть чтобы он постоянно менял свой
рост 2. Однако снять противоречие удается на основании других
принципов; Петер может быть высоким, если его рассматривать
с какой-то одной точки зрения, и иметь низкий рост с другой
точки зрения — например, по сравнению с братом он может
быть высоким, а по сравнению с сестрой — быть низкого роста.
Высказывание (2в) опять-таки функционирует иначе: понимание
"с одной точки зрения так, с другой иначе" здесь совершенно
исключено, но представить себе, что иногда Петер обращается к
Анне «на ты», а иногда — «на вы», легче легкого. Что касается
примера (2г), то тут надо искать другие пути, поскольку ни один
из обсуждавшихся выше способов понимания здесь, по-видимому,
неуместен. Работа Петера не может быть однажды доступной, а
в другой раз стать недоступной; маловероятно также, чтобы она
была доступна с одной точки зрения и недоступна с другой.
Однако пример (2г) допускает другие возможные понимания.
Можно считать, что характер работы Петера известен как Г, так и
А; вероятно, и Г и А располагают также еще какими-то
сведениями относительно Петера и его работы, иначе такое
высказывание, как (4), было бы неуместно:
(4) Работа Петера нам всем доступна.
Общие представления о работе и о ее доступности позволяют
вывести, среди прочих, также и следующие возможные
интерпретации: может быть, официально работа Петера недоступна, но
неофициальный доступ к ней имеется; или, возможно, в принципе
эта работа доступна, на практике же нет — например, если
реально добраться до нее невозможно.
Противоречие в (2д) также легко снимается. Среди прочих
это высказывание допускает такую интерпретацию, при которой
с некоторой точки зрения Анна работает много, но если на ее
работу взглянуть с иной точки зрения, то она работает мало. Но
высказывание (2д) можно понять и так: послушать Аннну, она
работает много, но судя по отсутствию реальных результатов, это
не так.
До сих пор обсуждались следующие возможные способы
разрешения противоречий:
338

(5) (а) временами X, временами не X.
(б) с точки зрения А—X, с точки зрения В — не X.
(в) официально X, неофициально не X.
(г) в принципе X, на практике не X.
(д) кажется, что X, а на самом деле не X.
Этот список, очевидно, неполон: его можно продолжить за счет
других способов возможного понимания такого рода
высказываний 3.
Подчеркнем, что перечисленные в (б) возможные
интерпретации становятся в самом деле возможными только тогда, когда
высказывание содержит семантическое противоречие. Если
противоречия нет, то для его разрешения и не надо искать
интерпретаций, внутренне предложению не присущих. Это подтверждает
нашу гипотезу, что прагматическое значение предполагает
семантическое значение уже известным и что прагматический анализ
опирается на семантический.
Выбор среди интерпретаций (5а) —(5д) не произволен, для
каждого конкретного высказывания рассматриваемые
интерпретации определяются отчасти сематической структурой этого
высказывания, а отчасти — экстралингвистическими знаниями. Это дает
нам право высказать гипотезу, что полученные таким образом
возможные понимания иерархически упорядочены на основе
отношения предпочтительности. Вполне возможно, что при
интерпретации (2а) в первую очередь будет рассматриваться возможность
(56), а затем (5а); для (2г) можно предположить, что в
зависимости от характера работы (секретная — не секретная, и т. п.)
иногда порядок предпочтительности будет от (бв) к (5г), а иногда
от (5г) к (5в).
В том случае, когда А не в состоянии разрешить
противоречие, он, как и в случае с тавтологией, спросит у Г: «Что ты
хочешь этим сказать?».
4. ПРАГМАТИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ
ПРИ ИНТЕРПРЕТАЦИИ СРАВНИТЕЛЬНОЙ КОНСТРУКЦИИ
В известных случаях сравнительные предложения регулярным
образом связаны с определенными предположениями
(Voraussetzungen), или пресуппозициями (ср. об этом Kiefer 1978).
Рассмотрим следующие примеры:
(6) а. Петер выше Пауля.
б. Пауль ниже Петера.
(7) а. Анна красивее Марии.
б. Мария безобразнее Анны.
Чтобы можно было сказать (6а) или (66), ни Петеру, ни
Паулю не надо иметь ни высокий, ни низкий рост; эти предло-
339

жения выражают попросту соотношение сравниваемых величин,
и предложение (6а) синонимично (6б)4. Другое дело—(7а) и
(76). Чтобы можно было произнести (7а), ни Анне, ни Марии не
надо быть красивыми; между тем (7в) имеет пресуппозицию, что
они обе безобразны. (8а) — нормальное предложение, в то время
как (86) содержит противоречие 5:
(8) а. Анна некрасива, однако она красивее Марии.
б. Мария не безобразна, однако она безобразнее Анны.
Из этого следует, что (7а) и (76) не синонимичны.
Так же, как красивый, ведут себя прилагательные
старательный, интересный, занимательный и т. д., а так же, как
безобразный,— прилагательные, ленивый, неинтересный, скучный и т. д.
Другими словами, при употреблении в сравнительной конструкции
прилагательных, содержащих положительную оценку, никаких
пресуппозиций не возникает. В противоположность этому,
прилагательные, содержащие отрицательную оценку, индуцируют в
сравнительной конструкции соответствующие пресуппозиции.
В рассмотренных случаях положительная или отрицательная
оценка задана в большой степени лексически, то есть входит в
семантическое описание. Однако часто бывает и так, что
прилагательные, исходно оценочными не являющиеся, приобретают
оценочные признаки в соответствующем контексте; случается
даже, что контекст меняет знак оценки на противоположный, то
есть превращает прилагательное положительной оценки в
прилагательное отрицательной оценки и наоборот. Сейчас мы займемся
исследованием того, что в такой ситуации происходит с
пресуппозициями. Сравним следующие примеры:
(9) а. Хоффман был обстоятельнее Шмидта.
б. А ты щедрее папы.
в. Тетя Ольга более благочестива, чем тетя Хельга.
Очевидно, прилагательные обстоятельный, щедрый и
благочестивый отмечаются в словаре как содержащие положительную
оценку; однако легко построить такие контексты, которые обращали
бы эту оценку в отрицательную. Обратимся к примеру (9а),
Предположим, что речь идет о двух убийцах и что это предлог
жение продолжено следующим образом:
(10) Хоффман был обстоятельнее Шмидта: он убил всю семью.
В такой ситуации обстоятельный не может считаться
положительной оценкой. В соответствии с нашим правилом, здесь должны
появиться свойственные сравнительной конструкции
пресуппозиции, то есть (10) должно иметь пресуппозицию, что Хоффман и
Шмидт оба обстоятельны. Так оно и есть на самом деле:
представить себе предложение (10) без такой пресуппозиции
невозможно.
340

Рассмотрим пример (9б). Пусть маленький Петер получает от
своих родителей карманные деньги, 5 марок от отца и 2 марки
от матери. Получив деньги от матери, он произносит (96).
Очевидно, тут не могло иметься в виду буквальное значение
высказывания — это гораздо больше похоже на иронический
комментарий. Прилагательное щедрый означает здесь, собственно
'Жадный' ('скупой'). Итак, мы здесь имеем дело с отрицательно
оцениваемым свойством, и, как и ожидалось, щедрый индуцирует
здесь пресуппозицию, что отец и мать оба щедры (то есть
скупы). То же верно и для иронического употребления слова
хороший:
(11) Ханс — лучший друг, нежели Петер.
Если предположить, что как Ханс, так и Петер доставили
говорящему массу неприятностей, причем Ханс проявил особое рвение,
то становится очевидным, что в (11) хороший значит 'плохой'.
В этой ситуации предложение (11) имеет пресуппозицию, что и
Ханс, и Петер — плохие друзья.
Обратимся к примеру (9в). Легко представить себе такое
общество, в котором благочестие (оно же набожность) считается
отрицательным свойством. Когда предложение (9в)
произносится в таком обществе, оно имеет пресуппозицию, что тетя Ольга
и тетя Хельга обе благочестивы (наивны, простоваты) *.
Существуют также случаи, когда появление пресуппозиции не
связано (или по крайней мере не обязательно связано) с
отрицательной оценкой. Сравним предложения (12а) и (126), а
также (13а) и (136):
(12) а. Петер более мужествен **, чем Ханс.
6. Петер более женствен, чем Ханс.
(13) а. Анна более женственна, чем Мария.
б. Анна более мужественна, чем Мария.
Если считать, что имена Ханс и Петер обозначают особей
мужского пола, то их мужественность — нормальное, ожидаемое,
обычное свойство. Петер и Ханс не обязательно достигают или
превышают среднее значение (норму) мужественности.
Предложение (12а) означает не более чем констатацию того факта,, что
поведение, поступки, лицо, фигура, и т. д. Петера обнаруживают
большую степень мужественности, чем поведение, поступки, лицо,
фигура и т. д. Ханса.
* В переводе на русский язык указанные автором пресуппозиции,
порождаемые контекстной (лексически не выраженной) отрицательной оценкой, не
чувствуются. — Прим. ред.
** Здесь мужественный (männlicher) употребляется как антоним к слову
женственный, то есть в значении 'обладающий качествами мужчины'.. — Прим.
перев.
341

Схематически представим это так:
Ханс Петер
1 1 ^
I 1 1 1
женственность ни то, ни другое мужественность
Тем самым (12а) не обязательно должно иметь пресуппозицию,
что Петер и Ханс на самом деле мужественны. В
противоположность этому (126) непременно имеет пресуппозицию, что и Ханс
и Петер в каком-то отношении женственны. Женственность— не
то, что ожидается от существ мужского пола.
С предложениями (13а) — (136) ситуация обратная. Коль
скоро Анна и Мария — имена существ женского пола, для них
нормальным и естественным свойством является женственность.
Как и ожидалось, с (12а) не связано никаких пресуппозиций,
касающихся женственности Анны и Марии; обе могут быть
относительно «неженственны». Предложение (126), напротив, имеет
пресуппозицию, что и Анна и Мария принадлежат к
мужественному, мужеподобному типу: их поведение или внешний вид не
таковы, как естественно ожидать от женщин. Очевидно, что
социальные предрассудки, так же как и предрассудки других
типов, играют важную роль в такого рода оценках; таким путем
прилагательные, не содержащие оценки в своей лексической
структуре, могут приобретать оценочный компонент значения.
Такие прилагательные, как толстый, худой, теплый, холодный
и т. п., употребляются часто с оттенком оценочности; эта оценка,
однако, задается отнюдь не словарно, но связана в первую
очередь с контекстными факторами.
Проведенные выше рассуждения позволяют сформулировать
следующее правило: когда прилагательное положительной оценки
или вообще не оценочное приобретает в некотором контексте
элемент отрицательной оценки, то в сравнительной конструкции
вида "а в большей степени Adj, чем b" оно индуцирует
пресуппозиции "а есть Adj" и "Ь есть Adj". Важно подчеркнуть, что
это — семантические, а не прагматические пресуппозиции. Когда
прилагательные обстоятельный, щедрый, благочестивый
употребляются так, как это обсуждалось в связи с примерами (9а) —
(9в), то индуцируемые ими пресуппозиции обязательны. Это
значит, что предложения типа ( 14а) — (14с) должны содержать
противоречие.
(14) а. + Хотя Хоффман и не обстоятелен, он все же
обстоятельнее Шмидта.
б. + Хотя ты и не щедра, но все же более щедра, чем папа.
342

в. + Хотя тетя Ольга и не благочестива, она все же
благочестивее тети Хельги.
То же верно и для предложения (126) и (136). Рассмотрим (15):
(15) а. + Хотя Петер и не женствен, он все же женственнее
Ханса.
б. + Хотя Анна не мужественна, она все же мужественнее
Марии.
Заметим далее, что вызываемые прагматическими факторами
изменения происходят всегда по отношению, к заранее заданной
семантической структуре лексических единиц или предложений
(в принятой здесь терминологии — по отношению к контекстно-
свободному значению). Контекстно-зависимое значение
(оценочные аспекты, ирония и т. п.) может быть установлено лишь
относительно контекстно-свободного значения.
То, что прагматические факторы могут влиять на контекстно-
свободное значение, хорошо известно и верно не только для
определенных типов пресуппозиций (пресуппозиции, связанные со
сравнительной конструкцией; пресуппозиции, индуцированные ин-
хоативом, и т. д.), но и для ассертивного значения6. Рассмотрим
(16):
(16) Вчера я видел твою тетю.
Истинностное значение (16) может быть установлено только
тогда, когда известны значения определенных прагматических
параметров. Как минимум следующие три выражения должны быть
идентифицируемы: я, твоя тетя, вчера. Другими словами,
установление истинности значения (16) предполагает, что известны
говорящий и слушающий (адресат) этого высказывания, а также
время его произнесения. В более общей форме можно сказать
(ср. Lewis 1972), что с высказываниями типа (16) связано
некое множество координат, конкретизирующих это высказывание
в отношении говорящего, слушающего, момента времени,
местоположения и т. д. Значение, приписываемое предложению (16)
после фиксации этих координат, не становится менее
семантическим от того, что при определении этого значения учитываются
также и прагматические факторы.
Пресуппозиции предложения, которые к тому же являются
всегда и пресуппозициями говорящего, могут отвергаться
адресатом — в том случае, если он их не разделяет. Совершенно другой
вопрос — могут ли пресуппозиции подавляться контекстом тем же
способом, каким они могут контекстом вводиться.
Как мы видели, прагматические факторы, обращая
прилагательные положительной оценки или не оценочные в
прилагательные отрицательной оценки, могут тем самым порождать
пресуппозиции, связанные со сравнительной конструкцией. Возможно ли,
чтобы те же пресуппозиции подавлялись в ситуации, когда
343

прилагательные отрицательной оценки или неоценочные
приобретают компонент положительной оценки? Если бы это оказалось
возможным, это свидетельствовало бы в пользу прагматического
характера понятия пресуппозиции. Однако для рассматриваемого
случая поставленный вопрос получает отрицательный ответ.
Представим себе, например, такую ситуацию, в которой леность
считается добродетелью; можно даже устроить «соревнования по
лени»: чем ленивее, тем лучше! Заметим, однако, что даже в
ситуации такого рода, где прилагательное ленивый несет
положительную оценку, предложение типа (17) тем не менее имеет
искомые пресуппозиции:
(17) Петер ленивее Ханса.
Здесь обязательно должно предполагаться, что Петер и Ханс
ленивы. То же верно и для прилагательного безобразный,
употребленного в такой ситуации, когда безобразие рассматривается как
нечто положительное, полезное. Кто-то может, например,
придерживаться того мнения, что безобразные девушки симпатичны; или
безобразие может быть преимуществом, когда, к примеру,
кинорежиссер ищет для своего нового фильма исключительно
безобразных девушек. Тем не менее, если в такой ситуации
произносится предложение (18), то его пресуппозиции остаются
прежними:
(18) Анна более безобразна, чем Мария.
Итак: контекст может порождать новые пресуппозиции в
сравнительной конструкции, однако уже существующие
(лексически обусловленные) пресуппозиции, в том смысле, который был
намечен выше, он подавить не может.
5. ОБЩИЕ ВОПРОСЫ
В качестве последнего примера обратимся к рассмотрению
некоторых прагматических факторов, влияющих на понимание
общих вопросов. С семантической точки зрения пара
(19) (общий вопрос, ответ)
считается правильно построенной, если ответ звучит как Да или
Нет. Однако семантическая правильность еще не обеспечивает
прагматической уместности (адекватности). Точное описание
условий, при которых семантически правильная пара вида (19)
оказывается прагматически неадекватной,— задача трудная (см.
König 1977. Kiefer 1980); поэтому здесь мы ограничимся лишь
несколькими примерами.
Известно, что на вопрос нельзя ответить просто Да или Нет
в том случае, когда этот вопрос представляет собой на самом
деле не вопрос, а просьбу — иными словами, когда иллокутивная
функция предложения — это не вопрос, а просьба. Так обстоит
344

дело, например, в следующем случае (вариация на тему
известного примера):
(20) Ты можешь передать мне солонку?
(см. об этом Searle 1975, Wunderlich 1976). Фраза
(20) вообще не требует словесного ответа: просьба выполняется,
если говорящий получает солонку. Общий вопрос,
представляющий собой косвенный речевой акт просьбы, требует от адресата
ответного действия, поскольку просьбы, требования и приказы
вообще обычно требуют в ответ действия, а не словесной реакции.
Так, когда на месте общего вопроса в (19) стоит предложение
(20), то (21)
(21) (общий вопрос, Да)
неуместно, если за ответом не следует действия. Однако и (22)
(22) (общий вопрос, Нет)
также неуместно, поскольку в нормальной- ситуации на просьбу
нельзя ответить отказом, никак это не мотивировав — это было
бы нарушением постулата вежливости 7.
Итак, на вопрос, представляющий собой косвенный речевой
акт просьбы, нельзя ответить ни просто Да (без последующего
действия), ни просто Нет (без мотивировки). Как
охарактеризовать косвенный речевой акт вообще — эту проблему в рамках
данной работы придется оставить нерешенной (см., впрочем,.
Searle 1975).
Существуют, однако, и чистые общие вопросы (не косвенные
просьбы), которые устроены несимметрично в плане того, как на
них можно ответить. Ясно, что на следующие общие вопросы
можно ответить просто Нет, но нельзя ответить только Да:
(23) а. Кто-нибудь видел, как Петер ушел?
б. Кто этот человек? Его кто-нибудь знает?
На вопросы (23а) и (236) можно ответить Нет без дальнейшего
обоснования; однако ни на (23а), ни на (236) нельзя ответить
просто Да. Причина этого, видимо, в том, что и вопрос (23а), и
вопрос (236) содержат в скрытой форме еще по одному вопросу,
а именно (24а) и (246) соответственно:
(24) а. Кто видел, как Петер ушел?
6. Кто знает этого человека?
Простое Да означало бы только ответ на вопросы (25а) и (256),
но не на одновременно поставленные имплицитные вопросы (24а)
и (246).
(25) а. Есть ли кто-нибудь, кто видел, как Петер ушел?
6. Есть ли кто-нибудь, кто знает этого человека?
Тот, кто не отвечает на имплицитные вопросы (24а) и (246),
неправильно понял (23а) и (246). Заметим, что существенными
являются именно вопросы (24а) и (246), поскольку положительный
345

{удовлетворительный) ответ на эти вопросы имплицирует и
положительный ответ на вопросы (25а) и (256).
Важно подчеркнуть, что связь между (24а—б) и (23а—б)
носит чисто прагматический характер. Это подтверждается тем,
что для (23а—б) легко сконструировать контекст, в котором
(24а—б) уже не будут подразумеваться. Достаточно, например,
предварить вопросы (24а) и (246) чем-то вроде (26):
(26) Мне достаточно знать, (видел ли кто-нибудь, как Петер
уходил или знает ли кто-нибудь этого человека)?
Возможна также и прямо противоположная ситуация, когда
на общий вопрос нельзя ответить простым Нет, в то время как
одно Да — вполне уместный ответ. Рассмотрим следующие
примеры:
(27) а. Это главпочтамт?
б. Это твой сын?
Скорее всего, адресат должен предположить, что говорящего
интересует, где расположен главпочтамт или кто его сын;
поэтому, отвечая на вопрос (27а) или (276), он должен следовать
Постулату количества, сформулированному Грайсом (см. Grice
1975). Тем самым, если он знает, где расположен главпочтамт,
он должен это объяснить говорящему; если же он этого не
знает, то Постулат вежливости требует, чтобы он признал это в
явной форме. Что касается (276), то с этим вопросом связана
презумпция, что в нормальной ситуации адресат знает своего
собственного сына. В качестве ответа на этот вопрос слова Я не
знаю звучали бы необычно и, тем самым, требовали бы
дальнейшего разъяснения.
Вполне возможно также, что тот, кто произносит (27а), хочет
получить информацию о том здании, перед которым он стоит, а
вовсе не о главпочтамте. В этом случае уместен был бы ответ
типа (28):
(28) Нет, это универмаг.
Два прочтения (27а) можно отличить друг от друга по
интонации; однако все же интонация не может служить надежной
точкой опоры. Поэтому для надежности адресат может ответить
как-нибудь вроде (29) :
(29) Нет, это универмаг, главпочтамт расположен на
Кенигштрассе.
То же верно и для (276).
В том случае, когда темо-рематическая структура предложения
выражена однозначно, верно следующее: если вопрос относится к
рематической составляющей предложения, простой ответ Нет
неуместен. Во многих языках, в том числе и в немецком, фразовое
ударение часто падает на рему (точнее — на так называемый
фокус). Сравните:
346

(30) a. Fährst du morgen nach Wien?
'Ты завтра едешь в Вену?'
б. Fährst du mit dem Zug nach Wien?
'Ты едешь в Вену поездом?
в. Fährst du morgen nach Wien?
Ты завтра едешь в Вену?
Составляющие, выделенные курсивом, находятся в реме и несут
ударение. На вопросы (30 а) — (30 в) можно ответить Да, но
нельзя ответить Нет. Причина этого в том, что эти вопросы
содержат в скрытой форме вопросы (31 а) — (31 в) соответственно:
(31) а. Когда ты едешь в Вену?
б. Каким видом транспорта ты едешь в Вену?
в. Куда ты завтра едешь?
Соответствие между (30 а — в) и (31а — в) совершенно
регулярное: имплицитный вопрос получается путем замены рематической
составляющей на соответствующее вопросительное елово.
Отметим также, что вопросы (30а — в) связаны со следующими
исходными предположениями (background assumptions):
(32) а. В какой-то момент ты едешь в Вену.
б. Ты едешь в Вену каким-то видом транспорта.
в. Завтра ты куда-то едешь.
Сфера вопроса в (30а — в) не распространяется на (32а —в).
Таким образом, краткое «Нет» неуместно в качестве ответа на
(30 а — в) по той причине, что оно отвечает только на сами
эксплицитные вопросы (30 а — в), но не на соответствующие
имплицитные вопросы (31 а — в).
Хотя многие детали понимания общих вопросов пока неясны,
одно несомненно: прагматические условия, определяющие
уместность пары (19), должны рассматриваться как условия,
дополнительные к заранее заданной семантической структуре (19).
6. В этой работе я пытался показать, что семантика и
прагматика взаимно дополняют друг друга. Во многих случаях
семантическое описание исходит из прагматического; верно, однако, и
то, что в общем и целом прагматический анализ предложения
опирается на семантическое описание. Не существует семантики
без прагматики — но не существует также и прагматики без
семантики. Убедительность такой точки зрения была
продемонстрирована на нескольких конкретных примерах, а именно, на примере
интерпретации: 1) тавтологий, 2) противоречивых высказываний,
3) сравнительной конструкции и 4) общих вопросов.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 В этом случае высказывание и в самом деле воспринимается как
тавтология.
2 Если понимать эти прилагательные в переносном значении, то, естественно
347

Петер может быть то высокого, то низкого роста —ср., например, ситуацию,
когда на Петера примеряют одежду разных размеров.
3 На то, что в такой ситуации могут существовать различные способы
понимания, мне указал Эвальд Ланг (личное сообщение). По его мнению, было бы
интересно показать, что список (5) конечен и что возможные понимания могут
быть приведены к некоторому каноническому виду
4 (6а) и (66) синонимичны в том смысле, что они имеют одинаковое
истинностное значение (и одни и те же условия истинности).
5 Как известно, пресуппозицию нельзя отрицать (хотя другой говорящий
вполне может ее отвергнуть).
6 Здесь мы исходим из того, что контекстно-свободное значение состоит из
двух частей: из ассертивного и презумптивного значения.
7 Постулат вежливости (Будь вежливХ) отмечен, хотя и не сформулирован,
у Грайса (см. Grice 1975:47). Роль этого постулата в речевой коммуникации,
я думаю, гораздо важнее, чем считает Грайс.
ЛИТЕРАТУРА
Bierwisch —Kiefer 1969 — Bierwisch M., Kiefer F. Remarks on
definitions in natural language. — In: «Studies in syntax and semantics»
ed. F. Kiefer, Dordrecht, Reidel Publisching Co, 1969, 55—79.
Grice 1971— Grice P. Logic and conversation. — In: «Syntax and
semantics», P. Cole, J. L. Morgan (eds.) vol. 3, 1975, 41—58. (Русск. перевод см. в
наст, сб., с. 217—237.)
Katz 1966 —Katz J. J. The Philosophy of language. New York, 1966.
Kiefer 1978 — Kiefer F. Adjectives and presupposition. — «Theoretical
linguistics», 1978.
Kiefer 1980 — Kiefer F. Yes-no questions as wh-questions, — In. «Speech
act theory and pragmatics». F. Kiefer, J. R. Searle (eds.), 1980.
König 1977 — König E. Form und Funktion. Tübingen, Niemeyer Verlag,
1977.
Lewis 1972 — Lewis D. General semantics. — In: «Semantics of natural
language». D. Davidson, G. Harman (eds.), Dordrecht, Reidel Publishing Co, 1972,
162—218. (Русский перевод см. в сб. «Семиотика», М, «Радуга», 1983).
Searle 1975—Searle J. R. Indirect speech acts, P. Cole I L.
Morgan (eds.), 1975, 59—82.
Wunderlich 1976 —W u n d er 1 ich D. Studien zur Sprechakttheorie.
Frankfurt a. M., Suhrkamp, 1976.

Р. Конрад
ВОПРОСИТЕЛЬНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
КАК КОСВЕННЫЕ РЕЧЕВЫЕ АКТЫ
Употребление вопросительных предложений в значении
просьбы, требования, угрозы и т. п. — феномен, известный
лингвистам достаточно давно. В последнее время, однако, это явление,
изучение которого важно для описания вопросов и
вопросительных предложений как таковых, вызывает большой интерес еще и
потому, что примеры подобного рода весьма часто приводятся в
работах по теории речевых актов, затрагивающих проблему
«иллокутивной силы» высказываний и связанную с ней проблему
косвенных речевых актов. Увеличение интенсивности исследований,
посвященных проблематике косвенных речевых актов, а также
заметно возросший интерес к вопросам и вопросительным
предложениям привели к тому, что в некоторых работах были сделаны
попытки более систематического рассмотрения подобных косвенных
употреблений вопросительных предложений. Дж. Серль
(Searle 1975), опираясь на работу Gordon — Lakoff 1975,
выделил в некоторых типичных употреблениях вопросительных
предложений с модальными и служебными глаголами значение
требования и сделал попытку объяснить это наблюдение; в работе
Rosengren 1979 рассматриваются и другие типы подобных
употреблений. Особый тип общих вопросов, представляющих
собой косвенные частные вопросы, был описан Ф. Кифером
(Kiefer 1980).
В настоящей работе предпринимается попытка продолжить
систематическое описание вопросительных предложений на основе
их употреблений в качестве косвенных речевых актов.
Рассмотрение некоторых типичных способов употребления вопросительных
предложений может способствовать прояснению ряда узловых
теоретических вопросов, непосредственно связанных с проблемой
Rudi Conrad. Fragesätze als indirekte Sprechakte. — «Studia Grammatical,
XXII: Untersuchungen zur Semantik, R. Rûîtëka und W. Motsch (Hrsg.),
Akademie-Verlag, Berlin, 1983, S. 343—367
© Akademie-Verlag, Berlin, 1983,
349

косвенных речевых актов. Кроме того, автор настоящей работы
рассматривает ее и как первый шаг в выполнении своего рода
обязательства, которое он «косвенно» взял на себя в более ранней
работе, также посвященной исследованию вопросов (см.
Conrad 1978), исключив в ней из рассмотрения подобные
употребления вопросительных предложений как «не соответствующие их
основной функции».
1. К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ
Отнюдь не случайно то, что в дискуссиях, посвященных связи
между семантикой и прагматикой, большую роль играют
косвенные речевые акты, выражающие, например, просьбу в форме
вопросительного предложения, как в следующем часто цитируемом
высказывании:
(1) Can you pass me the salt?
'Можете ли вы передать мне соль?'
Основная проблема, с которой мы сталкиваемся здесь, это вопрос
о связи между прямым, или буквальным, значением предложения
и тем, что обычно имеется в виду на самом деле, то есть тем, что
часто называют «прагматическим значением» или
«коммуникативным смыслом» высказывания 1. Общая проблема значения
языковых единиц (в особенности предложений) выступает здесь,
безусловно, в особом аспекте. В связи с этим возникает ряд
конкретных вопросов, которые мы бы и хотели сделать предметом
нашего обсуждения:
— Каковы причины того, что вопросительные предложения
часто употребляются в значении просьбы или требования?
— Сохраняется ли при косвенном употреблении исходное
вопросительное значение или оно полностью вытесняется
императивным значением?
— Как вообще возникает косвенное значение предложения?
Какие факторы или условия являются для этого решающими и
какие содержательные отношения необходимо установить для
понимания и адекватного описания косвенных употреблений?
— Является ли вообще описание подобных феноменов чисто
лингвистической задачей или для этого необходима какая-то
дополнительная информация? Если да, то какова эта информация и
как она взаимодействует с лингвистическими данными?
— Какую роль при этом играют механизмы семантического
вывода (Inferenzmechanismen), имеющие, как известно, решающее
значение для всей интеллектуальной деятельности человека?
— Насколько обоснованна принадлежность так называемых
«косвенных речевых актов» к речевым актам? Быть может, они
вообще не являются речевыми актами?
350

— Является ли «косвенное значение» предложений сущностью
того же рода, что и значение в обычном смысле, или это нечто
принципиальное иное?
Это лишь некоторые из множества еще не решенных вопросов,
которые в конечном итоге упираются в проблему того, что мы
понимаем под значением предложения. Решение этой проблемы
могло бы способствовать значительному прояснению сложных
отношений между языком и мышлением, которые, как очевидно,
едва ли можно рассматривать исключительно в аспекте
непосредственной связи звучания и значения.
Не следует также слишком упрощать проблему, как это
характерно для той точки зрения, согласно которой исходное,
прямое значение предложений является элементом языковой
системы, тогда как косвенное значение относится к сфере реализации
(Verwendung) этой системы и поэтому не представляет большого
интереса для лингвистики, так как выводится, скорее всего, из
общих закономерностей человеческого поведения. Разумеется,
терминологическое различение системы и ее реализации верно и
методологически важно; однако это не означает, что между этими
двумя сферами нет взаимодействия. Напротив, естественнее
предполагать, что языковая система в принципе в своем
функционировании существенно определяется человеческим поведением, с
которым она неразрывно связана. В процессе языковой
коммуникации от говорящего к слушающему не просто передаются какие-то
готовые единицы, языковые структуры с готовым семантическим
содержанием; процесс передачи информации всегда
сопровождается когнитивными процессами, лежащими в основе
языкового сообщения. В этом процессе (особенно в той его части,
которая касается понимания текста), на мой взгляд, значительную
роль играют различные механизмы вывода, что до сих пор еще не
полностью признано в лингвистике и не описано с необходимой
научной строгостью. Изучение косвенных речевых актов могло бы
способствовать прояснению природы явлений, связанных с
реализацией языковой системы.
Традиционная грамматика практически не уделяла внимания
проблематике косвенных речевых актов. А если они и
обсуждались, то рассматривались именно в связи с вопросительными
предложениями, которые, как утверждалось, часто могут
употребляться в «переносном значении» требования, просьбы, угрозы и т. п.
(см., например, Грамматика 1970: 573—574). Практически при
этом предполагается (эксплицитно или имплицитно), что
вопросительное предложение ?(S) может иметь два типа значений,
которые противопоставляются ему в системе языка, то есть на уровне
Семантического описания: основное, прямое значение вопроса и
одно или несколько «переносных» значений типа "просьба",
351

"требование" и др. В таком случае можно, например,
вопросительное предложение
(2) Steigen Sie jetzt aus?
'Вы сейчас выходите?',
обращенное к стоящему в трамвае человеку, интерпретировать
как просьбу (типа «Подвиньтесь, пожалуйста!» или
«Позвольте мне пройти!"), признать существование
непосредственного соответствия между поверхностной структурой
вопросительного предложения и значением просьбы и, следовательно,
рассматривать это явление в рамках семантического описания
вопросительных предложений как составной части грамматики. Очевидно,
однако, что если примеры типа (1) еще в какой-то мере
допускают такую интерпретацию, то для примеров типа (2)
представить подобное описание в сколько-нибудь общей форме не
представляется возможным. Поэтому одна из задач настоящей
работы — с помощью подробного анализа продемонстрировать
неприемлемость этого упрощенного, хотя и весьма распространенного,
понимания соответствий между звучанием и значением в
исследуемой области.
Существенные стимулы к исследованию косвенных
употреблений предложений дает теория речевых актов. Прежде всего здесь
следует упомянуть несколько мистическое понятие «иллокутивной
силы» высказываний, с помощью которого тем не менее удалось
показать, что тип предложения и тип речевого акта отнюдь не
являются одинаковыми сущностями, и один и тот же речевой акт
может быть реализован посредством нескольких различных
предложений. Это, с одной стороны, наводит на мысль, что в составе
грамматики должна существовать особая дисциплина, изучающая
речевые акты (Sprechaktwissen), в задачу которой, в частности,
входит установление того, как одни речевые акты могут быть
выражены посредством других речевых актов. Это необходимо в
особенности потому, что представление о
непосредственном воплощении значения любого речевого акта в некоторой
(единственной) языковой структуре все еще производит
впечатление достаточно распространенного.
С другой стороны, необходимо подчеркнуть, что именно в
рамках теории речевых актов стала возможной интерпретация
обсуждаемых здесь явлений как косвенных речевых актов; и если,
например, Д. Гордон и Дж. Лакофф (Gordon — Lakoff
1975) проводили это разграничение только с позиций теории
речевых актов, то уже Дж. Серль (Searle 1975), не без влияния
Грайсовой теории речевого общения, поместил эту проблему в
более широкий контекст, что в конечном счете позволило включить
косвенный речевой акт непосредственно в сферу понятий,
связанных с теорией поведения, см., например, Wunderlich 1976.
352

В работе Гордона и Лакоффа вопросы типа (1) изучаются в
связи с так называемыми условиями успешности речевого акта
(Sprechaktbedingungen) и делается вывод, что выяснение того, в
состоянии ли слушающий выполнить некоторое действие, может
быть равносильно требованию (косвенному) выполнить это
действие. Этот вывод был сформулирован в виде известных
«постулатов речевого общения», например:
СПРАШИВАЕТ (а, Ъ, МОЖЕТ (b, Q)) * —> ПОБУЖДАЕТ
(а, b, Q).
Подобные «постулаты» должны были, по замыслу авторов,
входить в теорию речевых актов в качестве одного из типов имплика-
тивных правил. В то же время Гордон и Лакофф вполне отдавали
себе отчет в том, что данные правила, не обладая универсальной
значимостью, применимы только к определенным ситуациям (или
классам ситуаций) и, следовательно, подчиняются внеграмматиче-
ским, то есть в некотором смысле «прагматическим» ограничениям.
Указанием на этот факт является звездочка в приведенной выше
формуле. Кроме того, следует подчеркнуть, что, согласно
утверждениям авторов, вопросительное предложение может выражать
либо вопрос, либо требование, но не то и другое вместе, так что
соответствующие правила должны применяться во
взаимоисключающих ситуациях (ср. Gordon — Lakoff 1975: 86—87, 104).
Серль (Searle 1975) в принципе также поддерживает
основную идею о том, что «косвенное» значение является производным
от прямого значения вопросительного предложения, однако этот
тезис дополняется и уточняется в двух отношениях.
Во-первых, Серль подчеркивает, что собственно-вопросительное
значение в предложениях косвенного вопроса все же сохраняется,
и тем самым он—вполне справедливо — отказывается
присоединиться к широко распространенному мнению о том, что в
подобных случаях вопросительное значение полностью исчезает, вытес-
няясь императивным значением «косвенного речевого акта». Во-
вторых, интерпретацию предложений как косвенных речевых
актов он связывает с более общими закономерностями,
рассматривая ее как результат определенных операций логического вывода,
для описания которых он предлагает аппарат, состоящий из
4 различных частей: 1) теория речевых актов; 2) общие принципы
речевого общения (приблизительно в духе Грайса); 3)
«фоновые сведения» (Hintergrundinformationen) о соответствующих
фактах, единые для говорящего и слушающего; 4) способность
слушающего к логическим выводам. В то же время Серль
специально отмечает, что вследствие всего вышесказанного для
описания косвенных речевых актов особые «постулаты речевого
общения» в качестве дополнения к теории речевых актов не
требуются, равно как отпадает необходимость в поисках скрытой импера-
12 Зак. 352
353

тивной потенции или особой многозначности в вопросительных
предложениях.
Этот в сущности, как мне кажется, верный замысел Серля во
многих важных пунктах совпадает со взглядами других авторов,
из которых уже был упомянут Д. Вундерлих. Следует, впрочем,
заметить, что Серль, развивая свои идеи на материале одного-
двух примеров, пытается сформулировать обобщенные
теоретические утверждения, однако в конце концов получает правила,
связанные исключительно с условиями успешности речевых актов и в
силу этого совпадающие с постулатами речевого общения,
выдвинутыми Гордоном и Лакоффом, хотя Дж. Серль из осторожности
и не называет их правилами, а предпочитает говорить о
«генерализациях» (Searle 1975:72). Таким образом, этот обширный
теоретический замысел в нескольких местах реализован не вполне
последовательно.
Безусловно, верно, что возможность осуществления косвенного
речевого акта, выражающего просьбу, связана с определенными
условиями успешности, однако это лишь часть истины. Я имею в
виду, во-первых, то, что при таком подходе учитываются не все
возможные значения косвенно-вопросительного предложения; так,
осмысление предложений типа (2) как косвенной просьбы не
может быть объяснено как результат использования условия
успешности речевого акта для неявного выражения просьбы. Должны
существовать и другие закономерности, благодаря которым у
слушающего возникает «косвенное» осмысление вопросительных
предложений; возможно, эти закономерности имеют более
глубокую природу, и тогда «вопросы к условию успешности речевого
акта» следует рассматривать лишь как частный случай.
Во-вторых, чтобы выразить косвенную просьбу, недостаточно просто
построить вопросительное предложение, пропозициональное
содержание которого соответствует, например, условию "слушающий
в состоянии сделать р", ср.:
(3) Kannst du das Fenster öffnen?
Ты можешь открыть окно?*
Подобные предложения, представимые в виде МОЖЕТ (р),
допускают в соответствующих условиях и осмысление в качестве
обычных прямых вопросов. Осмысление же в качестве косвенной
просьбы возникает только в том случае, когда речевая ситуация,
в которой употребляется предложение, сама по себе становится
ситуацией просьбы, то есть если в стратегию поведения
говорящего "р" включается в качестве цели. Собственно говоря,
МОЧЬ (р) именно в таких ситуациях и становится фактическим
условием успешности речевого акта. Этой важной особенности
«вопросов к условию успешности речевого акта» до сих пор не
было уделено достаточно внимания.
354

Основная задача настоящей работы состоит, таким образом, в
попытке продемонстрировать взаимодействие между
лингвистической структурой и приписанным ей в системе языка значением,
с одной стороны, и определенными параметрами ситуации — с
другой, так как последние, с нашей точки зрения, имеют решающее
значение для интерпретации предложения как «косвенного
речевого акта». При этом мы будем опираться на теорию,
включающую язык в сферу человеческой деятельности вообще и
рассматривающую речевое поведение в более широком, в том числе и
неязыковом, контексте. Это, в частности, означает следующее:
1. Прежде всего, мы предполагаем, что для каждого речевого
акта существуют особые ситуативные условия успешности,
которые должны считаться выполненными, если предложение
употребляется как речевой акт в соответствии с некоторой своей
основной функцией. Если это соблюдается, то возникает согласование
между значением предложения и соответствующими
ситуативными условиями успешности. Применительно к вопросительному
предложению это означает, что его основная функция, согласно
нашему предположению,— выражение вопроса, или, в терминах
теории речевых актов, осуществление эротетического речевого акта.
Это — его стандартное значение, жестко закрепленное за ним в
языковой системе и не допускающее на уровне языковой системы
никаких замен на другие значения. Вопросительное предложение
в том случае употребляется в соответствии со своей функцией
если оно употребляется в ситуации вопроса. Эта точка зрения,
обосновывавшаяся нами еще в работе Conrad 1978: 81—82,
соответствует взглядам Дж. Катца (Katz 1977), с тем отличием,
однако, что мы не исходим из понятия «нулевого контекста».
Подробнее ситуация вопроса будет рассмотрена ниже.
2. Если при употреблении вопросительного предложения
условия успешности для вопросительной ситуации выполнены не
полностью или если их действие блокируется ввиду наличия
условий успешности для какого-либо другого речевого акта
(возможно, тесно связанного с вопросительной ситуацией), то
возникает неинтеррогативная интерпретация предложения, так как в
этом случае имеет место употребление предложения не в
соответствии (или в неполном соответствии) с его основной функцией.
При этом вид и степень рассогласованности между семантикой
вопросительного предложения и ситуацией могут быть
различными; они, однако, не являются полностью произвольными и,
следовательно, представляют собой объект научного исследования.
3. Необходимо уточнить существующее определение
косвенного речевого акта. Та формулировка, согласно которой косвенный
речевой акт имеет место тогда, когда посредством языковой
структуры, которая связана в системе языка с выражением одного ре-
12*
355

чевого акта, SAi, выражается некоторый другой речевой акт,
SA2, допускает различные понимания. Прежде всего, в ней ничего
не сказано о том, сохраняется ли значение речевого акта SA! или
оно замещается значением SA2; кроме того, в ней не содержится
никаких уточнений относительно того, что имеется в виду под
словом «выражение» (или другими аналогичными
формулировками)2— непосредственное соответствие между звучанием и
значением или более сложные семантические связи. Исходя из всего
сказанного, мы предлагаем следующее определение понятия
косвенный речевой акт:
Определение 1. Косвенный речевой акт SAi имеет место в том
случае, если SAi.
может быть получен с помощью операций логического
вывода из прямого значения предложения Si, реализующего
некоторый речевой акт SAi, и из определенных сведений о
соответствующей ситуации, непосредственно не связанных с
предложением Si и речевым актом SAi.
В данном определении фиксируются два существенных для
косвенного речевого акта признака, (а) В нем указывается, что
значение «прямого» речевого акта SAi обязательно сохраняется и
при этом образует одну из необходимых посылок для операций
логического вывода. Мы полагаем также, что в случае косвенного
употребления вопросительных предложений значение вопроса
обязательно сохраняется, а осмысление предложения в качестве
косвенного речевого акта происходит на другом уровне.
(b) «Косвенные значения» рассматриваются как результат
операций вывода, осуществляемого на основе принципиально
разнородного комплекса данных, как лингвистических, так и
экстралингвистических; необходимо, таким образом, подчеркнуть, что под
«значением косвенного речевого акта» SA/ понимается нечто в
принципе совершенно отличное от значения предложения Si.
В этом контексте «значение» рассматривается уже как
«подчиненное» всему комплексу данных, из которого оно выводится с
помощью соответствующих операций, а не как значение
предложения Si само по себе. Сказанное, разумеется, не исключает того,
что на основе подобных косвенных осмыслений в стереотипных
ситуациях могут в результате автоматизации логических связей
возникать новые прямые значения, что в свою очередь приводит
к частичной или полной идиоматизации. Однако в настоящее
время слишком многие такие «вторичные» языковые структуры
поспешно интерпретируются лингвистами как «прямые», без
исчерпывающего исследования лежащих в основе этих структур
первоначальных косвенных значений в указанном выше смысле.
4. Решающим фактором косвенного осмысления
вопросительных предложений является наличие типичных «схем поведения»
356

(Handlungsabläufe), очевидных и естественных для говорящего
и слушающего в некоторой заранее заданной иерархии целей3.
За ситуацией, в которой произносится вопросительное
предложение, обычно следует некоторая просьба, которая непосредственно
связана с одним из возможных ожидаемых ответов на заданный
вопрос. Эта связь, как правило, очевидна для обоих участников
диалога, имеющих общую стратегию поведения (в том числе в
речевого), и играет важную роль в процессе практического вывода,
ведущего к косвенному осмыслению вопросительных предложений.
Таким образом, источником косвенных употреблений
вопросительных предложений мы считаем в общем случае последовательность
нескольких речевых ситуаций (Sprechhandlungsituation),
предполагающую определенную заключительную реакцию; это можно
изобразить при помощи двух следующих основных схем
(устроенных в принципе аналогично):
4а) a.-SA.-Rsa
4 Au
(4b) ykx
К
\A2-SAr-RSAl
Символ F обозначает вопросительное предложение,
произнесенное говорящим в той или иной ситуации вопроса, символы Ai и
Аг обозначают два различных возможных ответа,
соответственно "да" и "нет". В зависимости от того, какую цель в
конечном счете преследует вопрос, в случае положительного ответа
Ai или в случае отрицательного ответа А2 возникает, например,
ситуация просьбы, побуждающая говорящего к планированию
речевого акта SAi (то есть, например, просьбы), непосредственно
следующего за этим ответом. Поскольку эта взаимосвязь очевидна
и для слушающего, то он не только выдает требуемый ответ, но
и дает в то же время понять с помощью своей реакции R sa*, что
он воспринял вопрос как косвенную просьбу, то есть он в то же
время реагирует на подразумеваемый говорящим, но еще не
реализованный им речевой акт (SAi).
Будучи ориентированным на общую теорию человеческого
поведения, данное описание косвенных употреблений
вопросительных предложений призвано более отчетливо выявить некоторые
аспекты, существенные для принципиального понимания того, что
в действительности имеет место в подобных случаях. Во-первых,
мы хотели бы отметить, что вопросительные предложения в
рассматриваемых нами примерах не должны в общем случае
интерпретироваться как речевые акты другого рода; «косвенная» ин-
тепретация возникает только при одном из возможных ответов.
357

Этот факт можно считать указанием на то, что вопросительное
значение при косвенных употреблениях сохраняется.
Во-вторых, введенное схематическое представление позволяет сделать
вывод, что мы имеем дело с некоторым сокращением
запланированной или по крайней мере потенциально возможной схемы
поведения. Отсюда следует, что под косвенными речевыми актами
имеются в виду потенциальные, то есть, собственно говоря,
пропущенные, воображаемые, а не реальные речевые акты.
Локутивный акт, необходимый для реализации SAb отсутствует, однако
слушающий, несмотря на это, все-таки продвигается на один шаг
дальше. И, наконец, в-третьих, оказывается, что во многих
случаях, вероятно, происходит своеобразная переинтерпретация, а
именно тогда, когда говорят, что с помощью определенного
вопросительного предложения выражается «косвенная просьба» и т. п.
Для того чтобы существовала возможность говорить, например, о
косвенной просьбе, соответствующее побудительное предложение
должно обязательно существовать в качестве «запланированного»
говорящим. Именно это условие, однако, не соблюдается во
многих случаях, вследствие чего сохраняется известная
неопределенность как в отношении содержания подразумеваемого косвенного
речевого акта SAi, так и относительно того, к какому виду этот
речевой акт относится: является ли он, например, требованием,
просьбой или пожеланием. Однозначная интепретация речевого
акта SAi во многих случаях невозможна, и соответствующие
поверхностные классификации типа «косвенная просьба»
представляют собой недопустимое упрощение.
Прежде чем продемонстрировать возможность применения
сформулированных здесь положений к описанию различных
употреблений вопросительных предложений, представляется
целесообразным сделать несколько предварительных замечаний по поводу
требований и вопросов, которые могут быть полезны для
дальнейшего обсуждения.
2. СИТУАЦИЯ ПОБУЖДЕНИЯ И АКТ ПОБУЖДЕНИЯ;
СИТУАЦИЯ ВОПРОСА И ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ РЕЧЕВОЙ АКТ
В значительной части работ по речевым актам, особенно в
тех, которые отмечены влиянием Серля, побуждение и вопрос
недостаточно отчетливо различаются при классификации речевых
актов. Если вопросы вообще признаются речевыми актами, то,
как правило, при классификации они попадают в число обычных,
прямых речевых актов. На этот недостаток уже указывал Вун-
дерлих (Wunderlich 1976: 189, 234 и сл.), ссылаясь в
подтверждение того, что эротетический речевой акт следует признавать
самостоятельным типом речевого акта, на две его особенности:
1. Различия в ограничениях на пропозициональное содержание.
358

связанные с тем, что вопросительные предложения содержат
«открытую» пропозициональную структуру; 2. Состояние «незнания»
(у говорящего), характерное для ситуации вопроса. Мы хотели бы
несколько детальнее рассмотреть эти различия в качестве
подготовительного этапа перед анализом примеров, попытавшись при этом
вначале зафиксировать некоторые существенные признаки
ситуации требования, на которые мы могли бы в последующем опереться.
Из тех условий успешности для императивных высказываний,
которые обычно приводятся в литературе по речевым актам,
некоторые имеют явно семантическую природу, а некоторые —
скорее прагматический статус. Первые могут в том или ином виде
входить в качестве составной части в семантическое описание
различных типов побуждений, точнее, соответствующих глаголов,
вторые же — нет. Мы хотели бы из соображений удобства
переписать в несколько более формализованном виде наиболее
известные формулировки различных условий успешности, относящихся
к побуждению (просьбе) "1р" 4:
(81) ХОЧЕТ (Г, р (С))
"Говорящий хочет, чтобы слушающий выполнил действие р"
(«условие искренности»).
(82) НАМЕРЕН (Г КАУЗИРУЕТ (Г, р (С)))
"Говорящий имеет цель/намеревается побудить
слушающего к совершению действия /?".
(83) Момент времени ti совершения р(С) позже, чем момент to
произнесения \р («условие пропозиционального содержания»).
Эти три условия необходимы для любого семантического
описания побуждений. Если они выполняются, то имеет место
ситуация побуждения и с помощью соответствующих языковых средств
(например, императива) может быть реализован акт побуждения.
При этом наряду с морфологическими средствами типа формы
императива существуют и лексикализованные образования в виде
глаголов побуждать, приказывать и др., «императивная» часть
значения которых выявляется на основе строгих
структурно-семантических закономерностей, и поэтому данные глаголы в их
стандартном значении могут употребляться только в
определенных ситуациях. В связи с проблематикой косвенных речевых актов
важно подчеркнуть, что можно говорить о существовании
ситуативных признаков типа охарактеризованных выше (в особенности
(В1) и (В2)) даже и в том случае, если они не получают
непосредственного языкового выражения, то есть если вербальный акт
требования и не имеет места. Это полностью аналогично такому
положению, когда, например, присутствие в данной ситуации
некоторых лиц и объектов может непосредственно не выражаться в речи.
К утверждениям (В1) — (ВЗ), характеризующим семантику
побуждения, следует добавить еще один важный факт, который
359

часто недооценивался или вовсе игнорировался: отражение
социальных ролевых отношений говорящего и слушающего в различных
видах требований5. Прежде всего это явление необходимо
учитывать при анализе ряда лексических единиц. Мы
ограничимся здесь только тем важным для последующего анализа
замечанием, что все типы требований можно разделить на две большие
подгруппы, в зависимости от выражаемых ими ролевых
отношений, и, следовательно, условия (В1) — (ВЗ) должны быть
дополнены условиями (В4а) и (В4Ь), из которых в зависимости от
контекста выбирается только одно:
(В4а) ОБЯЗАН (С,р)
"Слушающий обязан сделать р".
(В4Ь) ПОВЯЗАН (С, р)
"Слушающий не обязан делать р".
Условие (В4а) имеет место, например, для побуждений в
собственном смысле, приказов, распоряжений, команд и т. п., в то
время как для просьб, предложений, рекомендаций, советов и т. п.
применяется (В4Ь).
Те условия успешности для побуждений, которые обычно
называют «предварительными» (Vorbereitungsbedingungen), имеют
скорее статус прагматических пресуппозиций. Из них нас в первую
очередь интересует следующее условие:
(Вб) МОЖЕТ (С, р)
"Слушающий в состоянии сделать р".
Прагматическая природа этого условия определяется тем, что от
его выполнения зависит, может ли говорящий осуществить акт
побуждения с расчетом на успех, или нет. Если это условие не
выполняется, то побуждение становится беспредметным, даже
если акт побуждения сам по себе является успешным. Это
условие играет главную роль при оформлении косвенных побуждений
в виде вопросов, поскольку во всех случаях, когда говорящий не
знает, выполнено ли (В5), он должен вначале выяснить это с
помощью вопроса, если он хочет избежать риска, связанного с
возможностью провала прямого побуждения.
Тесно связано с предыдущим шестое условие, имеющее, однако,
свою четкую специфику:
(В6) ГОТОВ (С, р)
"Слушающий готов сделать р".
Это условие имеет существенное значение для всех высказываний,
попадающих в область действия (В4Ь), то есть прежде всего для
особенно интересующих нас здесь просьб. Назначение условий
(В5) и (В6) аналогично, поскольку от выполнения (В6) также
зависит успешность соответствующего речевого акта. По этой
причине уточняющие «предварительные» вопросы часто бывают
направлены и на данное условие.
360

Если теперь попытаться соотнести описанные выше условия
успешности побуждений с конкретными вопросительными
предложениями, то сразу же обнаружится целый ряд трудностей,
связанных с некоторыми существенными свойствами вопросов.
Во-первых, неизменно подвергается сомнению возможность
использования вопросов в той же степени, что и побуждений, для
воздействия на собеседника в диалоге. Если для информационных
вопросов эта возможность вполне допустима, то по поводу так
называемых проблемных вопросов типа
(4) Существует ли внеземная жизнь?
(5) Являются ли косвенные речевые акты речевыми актами?
в лингвистической литературе не существует единого мнения (ср.
Conrad 1978: 23—24). Однако мы сейчас оставим эту проблему
в стороне, так как она не имеет непосредственного отношения к
дальнейшему изложению, и обратимся к интерпретации условий
(В1)-(ВЗ).
Примем в соответствии с представлением "!р" для
побуждений аналогичное представление "?р" для вопросов. Покажем
теперь на одном простом примере, что к вопросам (В1) — (ВЗ)
непосредственно в данной форме не применимы. Ср. следующую
пару предложений:
(6) Иди домой! — ! (Ты идешь домой)
(7) Ты идешь домой? — ? (Ты идешь домой)
Если для императивного предложения (6) в соответствии с
условиями (В1) — (ВЗ) выполняются постулаты "Г ХОЧЕТ
(Ты идешь домой)", "Г НАМЕРЕН (КАУЗИРУЕТ Г, (Ты
идешь домой))" и "Момент времени ti события (Ты идешь
домой) позже, чем момент речи to", то для соответствующего
вопроса (7) не является очевидным, хочет ли говорящий, чтобы
слушающий шел домой, и намеревается ли он побудить его к этому.
Нарушение условия (ВЗ) для вопросов также возможно,
поскольку они в отличие от требований могут относиться и к прошедшим
событиям, ср.: Ты ушел домой?
Перенос условий успешности для побуждений на вопросы
будет, однако, отчасти приемлемым, если возводить вопросы к
императивным перифразам. При этом возможны два варианта: чисто
императивно-логическая интерпретация, предполагающая
понимание вопроса как обычного требования сообщить некоторую
информацию, то есть описание "?р" в виде "! (сообщи р)" (ср.
Conrad 1978: 18 и сл.), и восходящее к Л. Оквисту (Âqvist
1965) объединение оператора побуждения с эпистемическим
оператором "!К", читающимся как Bring it about that I know
или Let me know (« 'сделай так, чтобы я знал'). В обоих
случаях часть, следующая за оператором "!", целиком соответствует
4|р" в структуре побуждения "!/?" — разумеется, с одним су-
361

щественным ограничением по сравнению с обычными
побуждениями: необходимо отчетливо различать это "р" и то, которое
присутствует в схематическом представлении поверхностной структуры
данной пропозиции ("?р"). Мы имеем дело с двумя
различными пропозициями, причем граница первой пропозиции, в
которую вторая пропозиция входит в качестве одного из аргументов,
проходит посередине оператора вопроса, то есть примерно
следующим образом:
(8) ! (СООБЩАЕТ (С,Г, р'))
р
Первая пропозиция ("р" в (8)), таким образом,
удовлетворяет всем условиям успешности побуждения, однако только в том
случае, если вторая пропозиция (р') не отождествляется ни с
первой пропозициональной структурой, ни с пропозициональной
структурой соответствующего вопросительного предложения: ведь
содержанием побуждения отнюдь не является повторение того же
самого предложения, а получение некоторого содержательного
ответа. Это означает, что для вопросов необходимы более
сложные ограничения на пропозициональное содержание, чем для
побуждений, и именно эти ограничения выражают сущность
вопроса. Они связаны с тем, что для описания вопросительных
ситуаций в отличие от чистых побуждений следует эксплицитно вводить
в качестве дополнительного условия указание на исходное
«состояние незнания». То, что говорящий уже знает, когда он задает
вопрос "?р", содержится в пропозиции "р", которая является
открытой структурой в том смысле, что "р" определенным
образом должна быть расширена до ответного предложения
рА(р). Именно эта расширенная пропозиция "ра"(р)"> то есть
ответ "/)А" на вопрос "р", представляет собой то, что
неизвестно говорящему и то, на выяснение чего направлены его
усилия. Отношение рд к р устанавливается на основании
структурного определения ответа (см. Conrad 1978: 27 и сл.).
Таким образом, мы выявили целый ряд специфических
особенностей вопросов, которые можно обобщить по аналогии с
условиями успешности для требований в следующих характеристиках
вопросительной ситуации:
(BF1) 13НАЕТ (Г, рА (р))
"Говорящему неизвестен ответ рА на вопрос р".
(BF2) ХОЧЕТ (Г, рА (р)), или точнее: ХОЧЕТ (Г, ЗНАЕТ (Г,
Ра (Р)))
"Говорящий хочет знать ответ рА на вопрос р".
В качестве особого варианта этого условия, который
соотносится только с информационными вопросами, можно принять
следующую формулировку:
362

ХОЧЕТ (Г, СООБЩАЕТ (С, Г, pA (р)))
"Говорящий хочет, чтобы слушающий сообщил ему pA",
(BF3) НАМЕРЕН (Г, КАУЗИРУЕТ (ЗНАЕТ (Г, pA (p))))
"Говорящий намеревается (с помощью вопроса) сделать
так, чтобы он знал ответ pA на вопрос p",
В качестве варианта этого условия в ситуации, аналогичной (BF2),
выступает следующее:
НАМЕРЕН (Г, КАУЗИРУЕТ (СООБЩАЕТ (С, Г, pA (p))))
"Говорящий преследует цель побудить слушающего к тому,
чтобы он сообщил ему ответ pA на вопрос p".
(BF4) pA является допустимым ответом на вопрос p;
Момент времени U произнесения ответа pA(p) следует
после момента t0 вопросительного акта.
Последующие условия могут быть сформулированы аналогично
(В4), (В5) и (В6); в особенности это относится к таким условиям
прагматического характера, которые касаются знаний слушающего
и его готовности отвечать. Мы, однако, не будем рассматривать эти
условия, так как они не представляют интереса для дальнейшего
обсуждения. Примем, что вопросительное предложение
употреблено в соответствии со своей функцией в том случае, если оно
соотносится с такой ситуацией, которой свойственны все
перечисленные выше признаки.
Сравнение характеристик ситуации побуждения и ситуации
вопроса показывает, что между ними имеется не только ряд
параллелей, но и некоторые весьма существенные расхождения, что,
разумеется, вполне естественно. Мы также выделили некоторые
Важные параметры ситуации, которые могут быть использованы
при последующем анализе косвенных употреблений
вопросительных предложений.
3. АНАЛИЗ КОСВЕННЫХ УПОТРЕБЛЕНИЙ
ВОПРОСИТЕЛЬНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
Кратко обрисовав суть проблемы, мы проанализируем далее
лишь некоторые типичные употребления вопросительных
предложений в функции косвенных речевых актов. Какие именно типы
мы имеем в виду, будет пояснено вначале с помощью примеров,
представленных в несколько схематизированном виде.
Используемые ниже формулы мы хотели бы рассматривать не как
полностью формализованные правила, а лишь как некоторое очень
грубое приближение; в первую очередь эти формулы предназначены
для того, чтобы создать достаточно отчетливое представление о
том, какая совокупность языковых фактов связана с каждым
типом вопросов, а также с самого начала обратить внимание на не-
363

которые важные различия. Таким образом, приводимые ниже
формулы (Т1) — (Т6)—это не более чем предварительная запись
некоторых наиболее очевидных закономерностей семантики
данных вопросительных предложений; впоследствии, в ходе более
глубокого анализа, эта запись будет проверена и уточнена 6.
(Т1) ?p—>!q
Steigen Sie jetzt aus? 'Вы сейчас выходите?' —>
Lassen Sie mich bitte durch! 'Пропустите меня,
пожалуйста!'
(T2) ?МОЖЕТ (p) —> !p
Können Sie diese Uhr reparieren? * 'Вы можете починить
эти часы?' —> Reparieren Sie bitte diese Uhr!
'Почините, пожалуйста, эти часы!'
(ТЗ) ?МОЖЕТСОсл. (p) -> !р
Könnten Sie mir helfen? 'Вы могли бы мне помочь?' —>
Bitte helfen Sie mir! 'Помогите мне, пожалуйста!'
(Т4) ?WÜRD ** (p)—> !p
Würden Sie mich abschleppen? 'Вы не возьмете меня на
буксир?' —>
Bitte schleppen Sie mich ab! 'Возьмите меня, пожалуйста,
на буксир!'
(Т5) ?p—>!p
Gibst du mir das Buch? Ты мне (не) дашь книгу?' —>
Cib mir das Buch! 'Дай мне книгу!'
(Т6) ?ЗНАЕТ (p) —> ?p
Wissen Sie, wie spät es ist? 'Вы (не знаете, который час?—>
Wie spät ist es? 'Который час?'
Вопрос типа (Т1) может в зависимости от ситуации
пониматься или как косвенное побуждение определенного рода, или как
чисто информационный вопрос. Нас интересует первое; при этом
следует прежде всего обратить внимание на то, что особенностью
(Т1) в отличие от (Т2) —(Т5) является отсутствие структурной
общности между пропозициональной частью вопросительного
предложения и пропозициональным содержанием
подразумеваемого императивного предложения: вопрос относится к
пропозициональной структуре "p", а требование относится к реализации
совершенно иной пропозиции "q". Между тем в типах (Т2) —
(Т5) пропозиция подразумеваемого императивного предложения
уже практически целиком содержится в самом вопросительном
предложении.
* Точная передача немецких косвенных вопросов по-русски представляет
значительную трудность в связи с их идиоматичностью в обоих языках; поэтому
ниже в ряде случаев приводятся лишь приблизительно эквивалентные по смыслу
русские выражения Грамматическая структура немецких вопросов подробно
рассматривается в тексте статьи. — Прим. перев.
364

Типичная ситуация, в которой будет иметь место
интерпретация (Т1) как косвенного побуждения, может быть описана
приблизительно следующим образом:
1. Говорящий (Г) хочет выйти, то есть целью своих действий
он полагает определенное состояние, которое может быть описано
как ZE = "Г выходит".
2. Положение слушающего (С) в определенной точке делает
невозможной реализацию этой цели, то есть достижение Ze
возможно только в том случае, если С освободит путь, в результате
чего будет иметь место состояние, которое можно описать как
"С не является препятствием".
3. Отсюда у Г возникает новая (промежуточная) цель,
представляющая собою необходимое условие для реализации ZE:
"С не должен являться препятствием".
4. Г знает, что цель (3) может быть достигнута только в двух
случаях:
(а) если С отойдет в сторону;
(б) если С тоже выйдет.
5. Если верно (б), то все разрешается само собой, то есть
реализуется без дальнейших усилий Г.
Если же (б) не верно, то необходимо побудить С к тому,
чтобы он выполнил (а) — если, конечно, С не выполнил (а)
самостоятельно.
6. Действия С не дают возможности установить, намеревается
ли он выполнить (б) или нет.
7. Из (5) и (6) следует, что Г необходимо принять следующую
промежуточную цель:
"Получить сведения о том, имеет место (б) или не (б)".
Эта цель предполагает использование специального языкового
средства — вопроса, что означает переход говорящего от чисто
внутреннего осмысления ситуации к вербальному поведению:
Вы сейчас выходите?
8. В случае положительного ответа имеет место (3) и,
следовательно, Ze достигается естественным путем, в результате
ожидаемого выхода С. Если ответ отрицательный, то С или сам
совершает необходимое действие, то есть отходит в сторону, или об
этом должен позаботиться говорящий, например с помощью того
или иного побуждения, соответствующего правилам вежливости.
Это положение вещей может быть наглядно изображено с
помощью следующей — разумеется, весьма приблизительной, однако
вполне достаточной для наших иелей — схемы поведения в
случае (Т1) (см. схему на стр. 366).
Из данного описания ситуации и связанных с ней возможных
схем поведения очевидно, что вопрос не всегда интерпретируется
как косвенная просьба, а только в случае отрицательного ответа
365

Z9 ("Г не выходит")
Z8 ("С является препятствием")
ZE ("Г выходит")
Z4 ("С не является препятствием")
Ч"ТС отходит в сторону") Z3 ("С зыходит")
Z5 (Побуждение Г:
"С, отойдите, пожалуйста,
в сторону")
z2 (Ответ С: "Нет")
zl (Ответ С: "Да")
Zq (Вопрос Г: "Вы выходите?")
на него. Если С при этом сразу же отходит в сторону, то это
свидетельствует о том, что на основании всего предыдущего
поведения Г, включая сам факт вопроса и его содержание, С понимает
его намерения и предвидит избранную им для реализации этого
намерения схему поведения. В результате С мысленно
предвосхищает следующий шаг Г, то есть требование пропустить его, и
своим поведением делает осуществление этого шага излишним.
Таким образом, то, что слушающий совершает, не является
исключительно результатом установления соответствия между
определенным текстом (вопросительным предложением) и смыслом
(значением ожидаемого императивного предложения), слушающий
действует не только на основе лингвистического анализа
возможных значений вопросительных предложений: его действия — это
результат интерпретации предложения в рамках известной ему
схемы поведения. Другими словами, слушающий определяет
смысл вопроса не на основе какого-то фиксированного, всегда
неизменно свойственного вопросительным предложениям
«переносного значения» (например, побуждения), а на основе своей
способности ориентироваться в ходе событий и мысленно
предугадывать их дальнейшее развитие. Говорящий со своей стороны также
366

знает., что слушающий располагает такой способностью, и,
следовательно, вправе ожидать от него после получения отрицательного
ответа совершения определенных действий (то есть в нашем
случае освобождения пути).
Это означает, что предложение (2) в первый момент
представляет собой именно чистый вопрос и не теряет этого значения
и впоследствии, так как говорящий действительно хочет получить
определенные сведения. Наряду с этим у говорящего имеются и
некоторые предположения относительно последующего развития
событий. Наличие этих предположений обусловлено: (а) знаниями
о человеческих способностях вообще; (б) определенными
правилами вежливости, к которым в данном случае, по-видимому,
относится то, что не следует позволять собеседнику формально
«разыгрывать» заранее очевидные ситуации, а необходимо
действовать в «заданном направлении», как только намерение собеседника
стало ясным — если оно не идет вразрез с собственными целями
и установками, а также с принятыми в обществе правилами
поведения.
Таким образом, то, что имеет место при «косвенном
осмыслении» подобных вопросов, является практическим сокращением
заранее очевидной схемы поведения. Подобные сокращения имеют
универсальную природу. Они используются не только на
«вербальных участках» взаимного общения — практические действия
невербального характера также могут интепретироваться как
своего рода «косвенные речевые акты», если с их помощью может
быть осуществлено сокращение (полной) схемы поведения без
привлечения вербальных средств. Так, например, в ситуации,
описываемой предложением (2), возможны и такие реакции
слушающего, которые делают излишними соответствующие промежуточные
шаги, описанные выше. Слушающий, например, может дать
«косвенный ответ» тем, что сразу же после вопроса (2) отойдет в
сторону, то есть не только отреагирует на заранее ожидаемое
требование, но и избавит себя от необходимости произносить отрицательный
ответ. Он может сделать излишним даже и сам вопрос, если,
заметив приготовления говорящего к выходу, упредит его словами:
Я тоже выхожу или сразу отойдет в сторону. В любом случае
отношение к невербальным действиям полностью аналогично
интерпретации вербальных выражений как «косвенных речевых актов».
Итак, какие общие выводы можно извлечь из приведенного
выше анализа (Т1) относительно содержащихся в разделе 2
характеристик ситуаций побуждения и вопроса?
В отношении р в (TT) выполняются все четыре условия
(BF1) — (BF4) для вопросительной ситуации, начиная с (BF1)
1 ЗНАЕТ (Г, Ра (Вы сейчас выходите)), еще раз
подтверждающего, что у (Т1) не потеряно вопросительное значение. Некоторые
367

трудности, напротив, связаны с императивным осмыслением, если
учесть условия (В1) и (В2). Из схемы поведения, помещенной в
начале данного раздела, однозначно следует, что более точная
запись формулы для (Т1) должна быть следующей:
(TT) ?р->Пр^!<7),
так как при последовательности действий, проходящей через
состояния Zi — Z3 — Z4, не возникает необходимости в акте
побуждения со стороны говорящего; косвенное побуждение
необходимо лишь в варианте с отрицательным ответом (=Z2)7. Только
после отрицательного ответа возникает ситуация побуждения: в
этом случае истинно, в соответствии с (В 1), ХОЧЕТ (Г, Ze) и, в
соответствии с (В2), НАМЕРЕН (Г, КАУЗИРУЕТ (Г, Z6)), где Ze
соответствует q. Поскольку, однако, такое развитие событий,
включая возникновение ситуации побуждения, является заранее
запланированным, можно установить определенную связь между
вопросом и указанными элементами ситуации; последнее
позволяет сформулировать для (Т1) следующее правило вывода:
(RT1) ?p& ХОЧЕТ (Г, q) & НАМЕРЕН (Г, КАУЗИРУЕТ (Г,
<7))-Ч1р-и?).
Данное правило требует некоторых комментариев.
Во-первых, предложенный здесь способ представления
несколько затушевывает тот факт, что элементы левой части
правила (посылки) резко различаются по своему происхождению и
статусу. Если "?p" непосредственно присутствует в языковой
структуре в виде вопросительного предложения, то ХОЧЕТ (Г,
q) и НАМЕРЕН (Г, КАУЗИРУЕТ (Г, q)) не существуют в
языковом виде ни в составе вопросительного предложения "?р",
ни в каком-либо другом месте; они являются продуктом
когнитивных процессов переработки определенной информации о данной
ситуации, существующим в момент реализации коммуникативного
акта только на уровне сознания говорящего и слушающего. Таким
образом, они в любом случае должны рассматриваться как
результат целого ряда интеллектуальных операций, использующих— и
это следует особо подчеркнуть — значително больше, чем просто
«постулаты коммуникации» и другие социально обусловленные
соглашения и правила кооперации при взаимном общении.
По поводу этого, связанного с (Т1), мыслительного процесса
следует сделать еще одно замечание. Подразумеваемое
побуждение "!q" является весьма неопределенным в отношении
конкретного языкового выражения. Z5 Отойдите, пожалуйста, в
сторону! является, вообще говоря, лишь одной — и к тому же далеко не
самой вероятной — из возможных форм. В зависимости от
конкретных условий могли бы быть вполне приемлемыми предложения
типа Пропустите меня, пожалуйста/, Освободите, пожалуйста,
место! и др. Из имеющихся сведений о ситуации не всегда очевидно,
368

какую форму должно принять "!q"; собственно говоря, это и
не имеет первостепенной важности. Важно само по себе лишь то,
что в схеме поведения вообще предусмотрен акт требования
"Ig", целью которого является наступление состояния Ze и
Z4, делающих возможным достижение ZE.
И наконец, последнее замечание по этому поводу. Среди
возможных косвенных осмыслений (Т1) понимание его как
косвенного побуждения представляется не единственно возможным.
Вопрос в (Т1) вполне можно, например, рассматривать как
косвенное желание, в смысле ХОЧЕТ (Г, Z6) или ХОЧЕТ (Г, Z4),
причем это понимание отнюдь не следует рассматривать как
строго альтернативное по отношению к побуждению. Весьма вероятна
возможность двойной интерпретации «желание/побуждение» на
основе связей между (В1) и (В2).
Посмотрим теперь, существует ли принципиальное сходство
между (Т1) и другими типами несобственных вопросов и какие
следствия для лингвистического описания можно извлечь из того
факта, что в остальных типах имеется структурное сходство
между пропозицией вопросительного предложения и
пропозициональным содержанием подразумеваемого требования. В целом для
(Т2) — (Т5) справедливо, что в отличие от (Т1)
пропозициональное содержание подразумеваемого косвенного речевого акта
строго определено самим вопросительным предложением. То есть то,
в чем состоит побуждение, можно установить — в отличие от
(Т1) —из самого вопроса. Следует выяснить, однако, достаточно
ли этих структурных связей между императивным и
вопросительным предложением для косвенной интерпретации или и в этом
случае, как и для (Т1), требуется привлечь дополнительные
ситуационные признаки.
Мы хотели бы вначале более подробно рассмотреть примеры
(Т2) — (Т4), которые в целом можно считать одной из форм
(косвенной) вежливой просьбы. Поэтому в качестве причины для
объяснения подобных употреблений вопросов часто приводятся
именно соображения вежливости (как, например, в работах
Searle 1975:74; Franck 1975: 219—231); например,
утверждается, что целью вопроса с МОЖЕТ отнюдь не является
выяснение того, что слушающий может; подобные вопросы используются
для того, чтобы предоставить слушающему более приемлемую
возможность «выйти из игры» по сравнению с прямым отказом
выполнить требование. Эта аргументация справедлива в том
смысле, что соображения вежливости в большинстве случаев
действительно играют определенную роль, однако по многим причинам
представляется сомнительным, что принцип вежливости может
исчерпывающим образом объяснить подобные употребления.
Абстрактный принцип вежливости в качестве универсальной максимы
369

"Будь вежлив!" практически лишен содержания, так как для
того, чтобы быть вежливым, то есть уметь действовать некоторым
правильным образом, следует знать, что значит быть вежливым,
то есть знать, что и при каких обстоятельствах расценивается как
вежливость. Таким образом, если принимать этот принцип в
качестве аргумента для объяснений, необходимо всегда уметь
отвечать на вопрос, что именно и в каких конкретных обстоятельствах
считается вежливым. Только в том случае, если принцип
вежливости наполнен содержанием, он может работать, в противном
случае он не имеет никакой ценности для реального диалога и не
в состоянии ничего объяснить. Применительно к аргументации
Д. Франка и др. по поводу употребления вопросительных
предложений это означает, что прежде всего необходимо выяснить,
всегда ли более вежливо задать вопрос, чем прибегнуть
непосредственно к требованию или просьбе. То есть можно ли, например,
принять в качестве «правила вежливости», что "?р" всегда
вежливо в противоположность "!p"? Казалось бы, те доводы,
согласно которым "?p" предоставляет партнеру более
благоприятные возможности для продолжения диалога, поддерживают
эту точку зрения. Однако едва ли подобные соображения
осмысленны. Мне кажется, данную аргументацию надлежит отвергнуть
по следующим причинам.
Во-первых, далеко не при всяких обстоятельствах считается
вежливым задать вопрос; не всегда это соответствует и условиям
успешности речевого акта. Например, вопросы с глаголом
können не всегда расцениваются как вежливые; при некоторых
обстоятельствах они могут восприниматься даже как оскорбление —
например, если вопрос относится к какому-либо из
самоочевидных в определенной ситуации человеческих навыков, ср.:
(9) Können Sie mit Messer und Gabel essen?
'Вы умеете есть ножом и вилкой?'
или в качестве вопроса к часовому мастеру:
(10) Können Sie Uhren reparieren? 'Вы умеете чинить часы?'
Таким образом, неверно считать, что задать вопрос более
вежливо просто в силу того, что вопросам вообще присуща более
высокая степень вежливости. Вежливость, очевидно, определяется не
тем, что высказывание принимает вид вопроса, а тем, к чему
относится, по поводу чего и в какой ситуации задается вопрос.
Во-вторых, мне не кажется, что вопросы действительно
предоставляют более благоприятную возможность для выхода из
диалога (второй аспект вежливости), чем, например, прямая
просьба. Во всяком случае, языковые факты, с моей точки
зрения, никак не свидетельствуют в пользу этого. Для вопросов типа:
(11) Вы можете сказать мне, который час?
(12) Вы можете передать мне соль?
37Ü

простой ответ "нет" является точно в той же степени
невежливым, что и для соответствующих прямых просьб:
(IV) Скажите, пожалуйста, который час!
(12') Передайте, пожалуйста, соль!
Отказ выполнить просьбу в любом случае должен
сопровождаться некоторым дополнительным текстом, в котором
содержится извинение или сожаление с соответствующим обоснованием
отрицательной реакции, например: У меня, к сожалению, нет часов,
Мне очень жаль, но я сам не могу дотянуться, Извините, у меня
сейчас нет времени и т. п. Это дополнение обязано своим
появлением принципу вежливости, который применяется с
одинаковым результатом как к вопросам, так и к побуждениям. Причина
этого заключается в том, что считается невежливым отказывать
в желании или просьбе без весомой на то причины. И
напротив, вежливость предписывает относиться к желаниям, как и
вообще к личности другого человека с постоянным уважением и не
беспокоить его без его согласия. Именно поэтому в
определенных ситуациях необходим упреждающий вопрос, дающий
возможность удостовериться в том, что собеседник готов к
дальнейшему общению. И именно потому, что указанные
предпосылки ввиду существования определенной социальной иерархии не
выполняются, например в отношении приказов или команд, эти
последние, как правило, никогда не реализуются в виде вопросов.
Если все же это происходит, то по двум причинам: ирония (на
основе контраста между ситуацией и языковой формой) или «игра
в вежливость», целью которой является затушевать— или
обыграть— реально существующую иерархию.
И наконец, в-третьих, существует много случаев, когда вопрос
задается вместо просьбы не столько из соображений вежливости,
сколько потому, что имеет место реальное состояние незнания, то
есть говорящему на самом деле неизвестно, будет ли его просьба
(прямая) успешной. Например, если встреченному на улице
человеку задают вопрос:
(13) Вы можете сказать мне, как пройти на вокзал?
то этот вопрос не просто дань вежливости, а естественный
продукт вопросительной ситуации, когда говорящему совершенно
неизвестно, действительно ли случайный прохожий ориентируется
в городе и в состоянии дать нужные сведения. В такой
ситуации было ничуть не менее вежливо обратиться, например, с
просьбой:
(13') Скажите, пожалуйста, как мне пройти на вокзал?
или прямо спросить:
(13") Простите, пожалуйста, как мне пройти на вокзал?
Следовательно, в подобных случаях различие между прямым
и косвенным императивным (соответственно вопросительным)
371

актом никоим образом не может интепретироваться как различие
в степени вежливости.
Из всего сказанного вытекает, что, хотя некоторую часть
рассмотренных фактов можно объяснить с помощью принципа
вежливости, этот принцип не может служить универсальным
объяснением для всей совокупности косвенных употреблений
вопросительных предложений. Действительные причины глубже и имеют, в
общем, такую же природу, как в случае с (Т1). Иными словами,
мы исходим прежде всего из того, что и в случае (Т2) — (Т4)
имеет место настоящая вопросительная ситуация (которая в
числе прочих может быть мотивирована и соображениями
вежливости). Она описывается как 1 ЗНАЕТ (Г, рА (МОЖЕТ (С, р))),
или 1 ЗНАЕТ (Г, рА (МОЖЕТСОсл. (С, р)))9 или 1 ЗНАЕТ (Г,
рА (WORD (С, р))) в соответствии с условием (BF1) и далее —
с помощью условий (BF2) — (BF4). Цель вопроса в (Т2) —
(Т4)—выяснить прагматические условия успешности
императивного акта, осуществление которого планируется в случае
положительного ответа. Общая структура исходных посылок и
логическая цепочка, приводящая к косвенному речевому акту,
таким образом, полностью аналогичны (Т1), поэтому (Т2)-*-
(Т4) также могут быть представлены в виде следующих правил
вывода:
(RT2) ?МОЖЕТ (С, р) & ХОЧЕТ (Г, р) & НАМЕРЕН (Г,
КАУЗИРУЕТ (Г, р))-*
(МОЖЕТ (С, р)-Ир).
(RT3) ?МОЖЕТСосл. (С, р) & ХОЧЕТ (Г, р) & НАМЕРЕН (Г,
КАУЗИРУЕТ (Г, р)) —(МОЖЕТ (С, р)-+\р).
(RT4) ?WÜRD (С, р) & ХОЧЕТ (Г, р) & НАМЕРЕН (Г,
КАУЗИРУЕТ (Г, р))-> МОЖЕТ (С, р)-+\р).
В качестве особенности этих типов по сравнению с (Т1)
следует отметить, что "!р" в (Т2) — (Т4) обозначает не просто
любой императивный акт, а всегда понимается как просьба.
Этим объясняется также существование параллельных
конструкций, в которых слово bitte 'пожалуйста', букв, 'прошу'
непосредственно содержится в структуре вопросительного
предложения. Подробнее этот вид вопросов мы рассмотрим в
разделе 4.
В первую очередь мы хотели бы обсудить проблему,
действительно ли (Т2) — (Т4) можно считать вопросами. Наиболее рас-
пространенная точка зрения такова, что этот вид вопросов может
употребляться в таких ситуациях, когда слушающий, вне всякого
сомнения, может сделать р; поэтому они практически утрачивают
свой вопросительный характер. Необходимо, однако, выяснить,
что является предметом вопроса в (Т2) — (Т4). Это, очевидно,
тесно связано с лексическим значением глагола können 'мочь;
372

уметь'. Когда одно из предварительных условий для требования
записывается просто в виде МОЖЕТ (С, р), то это значительное
упрощение; это условие можно перефразировать в виде "С
способен сделать р" или "С в состоянии сделать р", и эти две
формулировки семантически никоим образом не тождественны.
Вполне возможна также и третья интерпретация этого
выражения: "С имеет возможность сделать р". Не углубляясь более
подробно в то, с какой степенью точности следует определять
условия успешности речевого акта, ограничимся тем существенным
для нас выводом, что глагол können может выражать целую
шкалу отчасти достаточно четко разграниченных, отчасти плавно
переходящих друг в друга значений, охватывая значительное
семантическое пространство от значений универсальной способности,
возможности и вплоть до значений долженствования (dürfen).
В вопросах типа (Т2) — (ТЗ), очевидно, имеется в виду не
значение универсальной способности, а, скорее, некоторое довольно
трудноопределимое значение возможности (ср. Es ist möglich,
daß ... 'Возможно, что ...'), допускающее различные понимания.
Те вопросы, в которых глагол können выражает значение
универсальной способности выполнить действие, вообще не могут быть
интерпретированы в соответствии с (Т2) — (ТЗ), ср.:
(14) Können Sie Auto fahren?
'Вы умеете водить машину?'
(15) Können Sie lesen?
'Вы умеете читать?'
(16) *Könnten Sie Auto fahren?
*'Вы умели'бы водить машину?'
(17) *Könnten Sie lesen?
*'Вы умели бы читать?'
Если предложения (16) — (17) вообще не являются
правильными с точки зрения немецкого языка9, то предложения (14) —
(15), будучи правильными, тем не менее никогда не могут быть
осмыслены в соответствии с (Т2) как общее побуждение вида:
(14') Fahren Sie Auto!
'Водите машину! (ä'Занимайтесь автоделом!')
(15') Lesen Sie!
'Читайте!' («'Посвятите себя чтению!')
Если эти предложения все же воспринимаются как
побуждение, то только в смысле побуждения совершить конкретное
действие, принадлежащее к тому классу действий, который имеется
в виду в (14) или (15), то есть:
(14") (Wenn Sie Auto fahren können, dann:) Fahren Sie bitte
mal mit diesem Auto!
'(Если вы умеете водить машину, то:) Возьмите,
пожалуйста, управление этой машиной на себя!'
373

(15") (Wenn Sie lesen können, dann:) Lesen Sie das bitte mal vori
' (Если вы умеете читать, то:) Прочтите, пожалуйста, это
место вслухГ
Такая интерпретация является промежуточной между (Т1) и
(Т2) и может быть в общем виде записана как ?МОЖЕТ (С, р)-+\р\
где р' содержит предикат F', являющийся элементом класса
предикатов F, упомянутого в р. Для вопросов (Т2) — (ТЗ) суще-
стование универсальной способности к выполнению некоторого
определенного класса действий всегда является заранее
заданным; предметом вопроса является лишь принципиальная
возможность выполнить определенное индивидуальное действие,
субъективная возможность слушающего выполнить р. В
зависимости от того, что является очевидным в данной ситуации, глагол
können интерпретируется по разному. Так, например, если вопрос:
(18) Können Sie diese Uhr reparieren?
'Вы можете починить эти часы?'
употребляется в такой ситуации, когда известно, что адресат в
принципе способен выполнить эту задачу, то können
автоматически интерпретируется в другом смысле, а именно в качестве
вопроса о том, имеются ли другие факторы, позволяющие сделать
это. К последним могут относиться и субъективные намерения
слушающего, его желание или готовность совершить р.
Вежливость здесь проявляется именно в том, что вначале говорящий
задает вопрос о наличии со стороны слушающего указанных
предпосылок к совершению действия, а не обращается к нему с
прямой просьбой. В (ТЗ) и (Т4) сделан еще один шаг в этом
направлении, поскольку употребление конъюнктива создает
гипотетическую ситуацию, связанную с определенными
дополнительными условиями. В этом случае вопрос направлен на выяснение
того, было ли бы возможно для слушающего при определенных
обстоятельствах совершить р (ТЗ) или совершил ли бы он р при
определенных обстоятельствах (Т4).
Завершая рассмотрение этого комплекса проблем, следует
подчеркнуть, что наша основная гипотеза, согласно которой в
(Т2) — (Т4) сохраняется вопросительное значение, причем цель
вопроса заключается в том, чтобы выяснить наличие
определенных предпосылок к совершению действия со стороны
слушающего,— эта гипотеза не противоречит и тому факту, что ряд
побуждений типа:
(19) Fliege mit Interflug!
'Летай самолетами «Интерфлюга»!'
(20) Sei klug, lebe gesund!
'Будь мудрым, береги здоровье!'
(21) Werde Vollmatrose! Fahre zur See!
'Стань настоящим матросом! Выходи в море!'
374

(22) Nehmt Rücksicht auf Kinder und ältere Leute!
'Будьте внимательны к детям и пожилым людям!'
не могут быть реализованы с помощью вопросов типа (Т2) —
(Т4). Объяснение заключается в том, что в предложениях (19) —
(22) некоторые общие способы поведения объявляются своего
рода образцом, то есть эти предложения представляют собой
требования, для которых выполняется условие (В4а) ОБЯЗАН
(С, р). Поэтому необходимость выяснять у слушающего его
субъективную готовность или возможность совершить действие
полностью отсутствует, в то время как в (Т2) — (Т4) содержатся
просьбы, для которых выполняется условие (В4b) 1 ОБЯЗАН
(С,р).
Отдельного рассмотрения заслуживает (Т5). На первый
взгляд кажется, что в этом типе представлено простое
употребление вопроса в ситуации побуждения, то есть:
(Т5') ?р & ХОЧЕТ (С, р) & НАМЕРЕН (Г, КАУЗИРУЕТ
(Г,р))-Ир.
Подобная интерпретация, отличающаяся в этом случае от
всех остальных типов, включая (Т1) и (Т6), едва ли допускала
бы возможность говорить о сохранении вопросительного значения,
что явно противоречит интуиции. Ясно, однако, что в данном
случае глагол в вопросительном предложении употреблен не
в значении настоящего времени, поскольку спрашивается о том,
сделает ли слушающий р, готов ли он к этому, имеет ли
намерение сделать р. Следует, таким образом, несколько иначе
сформулировать, правило, чтобы подчеркнуть данный аспект:
(RT5) ?ГОТОВ (С,р) & ХОЧЕТ (Г,р) & НАМЕРЕН (Г,
КАУЗИРУЕТ (Г,р))~>(ГОТОВ (С,р)->!р).
Следовательно, в (Т5) имплицитно выражается просьба на
случай, если слушающий готов сделать р, и вся интерпретация в
целом аналогична (Т2) — (Т4).
Для правил вывода (RT2) — (RT5), так же как и для (RT1),
справедливо, что из всех элементов левой части только первый
(вопрос) существует в качестве языкового объекта, в то время
как ХОЧЕТ (Г, р) и НАМЕРЕН (Г КАУЗИРУЕТ (Г, р))
логически выводятся из реальной ситуации. С этим связана весьма
существенная проблема: почему ко многим вопросам с МОЖЕТ
неприменима чисто вопросительная интерпретация, то есть
интерпретация без дополнительного значения побуждения, и не следует
ли ввиду этого непосредственно приписать некоторым
вопросительным предложениям также и две другие посылки. Однако
убедительных доводов в пользу такого решения (затрудняющего
возможность найти принципиальную связь между всеми
обсуждавшимися здесь типами вопросов), как кажется, не существует.
Причина того, что подобные вопросы обычно задаются в таких
375

«ситуациях, в которых на условия успешности вопроса
«наслаиваются» условия успешности ситуации побуждения, заключается в
том, что не имеет особого смысла задавать вопрос о способности,
возможности или готовности к действию в качестве самоцели.
То есть подобный вопрос весьма трудно представить себе вне
некоторого более обширного ситуативного контекста, включающего
в качестве подчиненной вопросительному акту цели также
намерение побудить собеседника к действию (то есть р). Вследствие
этого возникает ситуативно обусловленная, стереотипная связь
между вопросом и просьбой, на основе которой, очевидно,
происходит и развитие гибридных речевых актов, как будет показано
в разделе 4.
Весьма заметное сходство с описанным положением
обнаруживает также тип (Т6), где вместо реально подразумеваемого
вопроса задается вопрос относительно знаний слушающего, и,
таким образом, имеется как бы последовательность из двух
вопросительных ситуаций. Второй, лишь косвенно задаваемый в (Т6)
вопрос Который час? запланирован говорящим в случае
положительного ответа на первый вопрос (Знаете ли вы, который час?),
и, таким образом, мы получаем полностью аналогичную основную
структуру:
(Т6') ?ЗНАЕТ (р)-^ (ЗНАЕТ (р)-+?р)
и следующие правила вывода:
(RT6) ?ЗНАЕТ (С, рА (р)) & ХОЧЕТ (Г, СООБЩАЕТ (С,рА
<р))) & НАМЕРЕН (Г, КАУЗИРУЕТ (СООБЩАЕТ (С, Г, рА
(р))))-+ (ЗНАЕТ (С, рА (р))-*?р).
И в этом случае вопрос о знаниях действительно понимается
как вопрос, однако вне более обширной ситуативной структуры,
предполагающей наличие более глубокой цели, он практически не
представим. Это вопрос по поводу прагматической возможности
ответа слушающего на планируемый в дальнейшем вопрос "?р".
4. КОСВЕННЫЕ И ГИБРИДНЫЕ РЕЧЕВЫЕ АКТЫ
В связи с некоторыми типами косвенных употреблений
вопросительных предложений, рассмотренных в предыдущем разделе,
мы уже указывали на то, что для большинства из них
существуют также параллельные конструкции, в которых подразумеваемая
просьба эксплицитно выражена в вопросительном предложении
словом bitte. Подобные варианты существуют для типов (Т2) —
(Т5):
(Т2а) Können Sie bitte diese Uhr reparieren?
« 'Прошу вас, вы можете отремонтировать эти часы?'
(ТЗа) Könnten Sie mir bitte helfen?
ä 'Прошу вас, (не) могли бы вы мне помочь?
376

(T4a) Würden Sie mich bitte abschleppen?
« 'Прошу вас, не возьмете ли вы меня на буксир?'
(Тба) Gibst du mir bitte das Buch?
ä; 'Прошу тебя, не дашь ли ты мне эту книгу?'
Слово bitte в этой позиции, очевидно, не является идентичным
начальному bitte, которое — в значении извинения — может
стоять перед любым вопросом. Это можно показать на примере
вопроса типа (Т1):
(23) Bitte, steigen Sie jetzt aus?
ä; 'Прошу прощения, вы сейчас выходите?'
Добавление bitte ничего не меняет в описанной выше
интерпретации вопросов этого типа, тогда как bitte, вставленное в это
же предложение по типу (Т2а) — (Т5а), вызывает изменение
значения, в результате которого вопрос
(24) Steigen Sie jetzt bitte aus?
ä 'Прошу вас, вы сейчас не выходите?'
должен интерпретироваться уже в соответствии с (Т5а), то есть
меняет свой тип. Отсюда следует, что сфера действия bitte
может быть различна, и bitte в данной позиции следует
рассматривать как иллокутивный показатель просьбы, пропозициональным
содержанием которой является та пропозиция, к которой bitte
непосредственно относится, то есть "р" в нашем формальном
представлении для (Т1) — (Т5). Поскольку, однако, при этом
значения вопроса и просьбы выражаются в синтаксической и
семантической структуре предложения одновременно и эксплицитно,
не представляется возможным говорить в этих случаях о «кос-
венных речевых актах». Этим различием между (Т2)—-(Т5) и
(Т2а)— (Т5а) при анализе речевых актов обычно пренебрегают.
Поэтому мы хотели бы специально его отметить, сопоставив
соответствующим предложениям такую семантическую структуру,,
которая отличалась бы от структур (Т2) — (Т5) :
(Т2а) ?МОЖЕТ (С, р) & ПОЖАЛУЙСТА (/?).
(Т4а) ?МОЖЕТСосл. (С, р) & ПОЖАЛУЙСТА (р).
(Т4а) ?WÜRD (С, р) & ПОЖАЛУЙСТА (/?).
(Тба) ?ГОТОВ (С, р) & ПОЖАЛУЙСТА (р).
Это означает, что в данных предложениях значение просьбы
не выводится из значения вопросительного предложения и
дополнительных сведений о конкретной ситуации, а с самого начала
существует гибридная языковая структура, включающая в равной
мере вопрос и просьбу. Подобные структуры, в которых в рамках
одной пропозиции одновременно реализуются два различных
речевых акта, мы называем гибридными речевыми актами.
Причиной образования гибридных речевых актов, без сомнения, явля-
377

ется необычайно тесное сцепление и взаимное наложение двух
различных акторечевых ситуаций, как это уже было показано
при рассмотрении типов (Т2) — (Т5). Стереотипный характер
связей при определенных косвенных речевых актах приводит к
образованию специфической языковой структуры, в которой элементы
двух различных ситуаций объединяются в новую комплексную
единицу, получающую непосредственное языковое выражение.
Особой проблемой, о которой нельзя не упомянуть в связи с
различием косвенных и гибридных речевых актов, является
функция слова mal *, которое в немецком языке очень часто
встречается как в вопросах типа (Т2) — (Т5) и (Т2а) — (Т5а), так и в
императивных предложениях и имеет все основания считаться
таким же иллокутивным показателем, как bitte, ср.:
(25) Können Sie mal diese Uhr reparieren?
ä 'Можете ли вы починить эти часы?'
(26) Können Sie bitte mal diese Uhr reparieren?
« 'Прошу вас, можете ли вы починить эти часы?'
(27) Gibst du mir mal das Buch?
« 'Ты мне не дашь эту книгу?'
{28) Gibst du mir bitte mal das Buch?
« 'Прошу тебя, не дашь ли ты мне эту книгу?'
(29) Reparieren Sie (bitte) mal diese Uhr!
« '(Прошу вас), почините эти часы!'
(30) Gib mir (bitte) mal das Buch!
ä '(Прошу тебя), дай-ка мне эту книгу!' и т. д.
Если предложения типа (26) и (28) так или иначе являются
гибридными речевыми актами (ввиду наличия bitte), то статус
предложений (25) и (27) зависит от того, можно ли считать mal
структурным элементом — носителем императивного значения.
Такая постановка проблемы связана с тем, что вопросы с
können, по-видимому, всегда осмысляются как просьбы, если в их
составе имеется mal; поэтому представляется целесообразным
интерпретировать mal как иллокутивный показатель просьбы.
В пользу этого свидетельствует также частое употребление mal в
императивных предложениях (ср. выше, (29) и (30)). С другой
стороны, аргументом против такого решения может служить
употребление mal в вопросах типа:
(31) Kommst du in der nächsten Zeit mal nach Berlin?
« 'Не приедешь ли ты в ближайшее время в Берлин?'
В таком контексте mal может быть понято в смысле
'когда-нибудь, однажды'. Кроме того, вполне вероятно существование
семантической связи (хотя и весьма трудно определимой) между
* Употребляется обычно при императивных формах глаголов в значении,
отчасти близком русскому -ка\ подробнее см. ниже. — Прим. перев.
378

mal и einmal 'один раз, однажды', имеющей также историческое
обоснование. Попытка выявить эту связь принадлежит В.
Бублитцу (Bublitz 1978: 72 и сл.), который рассматривает mal как
средство выражения точки зрения говорящего, имеющее
ограничительную функцию со значением "я не требую от тебя ничего
другого, это совсем немного, это все, это не причинит тебе
затруднений" и т. п. (Bublitz 1978: 74). Поэтому нам кажется
более справедливым не пытаться на основе приведенных выше
наблюдений во что бы то ни стало приписывать mal
«императивное значение», а вслед за В. Бублитцем принять, что mal
обладает своего рода «обесценивающей» (bagatellisierend) функцией,
которая определенным образом, пока еще не ясно каким,
отражает в семантической структуре предложения точку зрения
говорящего; это значение возникает примерно так: "только один
раз" —► "это не много, это не слишком большое требование" ->
-> "это совсем не обременительно, это легко, это выполняется без
труда"->- "ты вполне можешь это сделать!". Имея в виду, что
эта проблема еще нуждается в дальнейшем исследовании, можно
предварительно заключить, что mal в вопросительных
предложениях рассмотренного выше типа образует гибридные акторечевые
структуры, которые в отличие от структур со словом bitte
характеризуются тем, что в дополнение к пропозиции, находящейся в
сфере действия вопроса, в них выражена доксастическая
установка говорящего:
(Т2Ь) ?МОЖЕТ(С, р) & ПРЕДПОЛАГАЕТ (Г, МОЖЕТ (С, р)).„
(ТЗЬ) ?МОЖЕТСосл. (С, р) & ПРЕДПОЛАГАЕТ (Г, МОЖЕТСОСл.
(С,р))...
(T4b) ?WÜRD (С, р) & ПРЕДПОЛАГАЕТ (Г, WÜRD (С, р))...
(ТбЬ) ?ГОТОВ (С, р) & ПРЕДПОЛАГАЕТ (Г, ГОТОВ (С, /?))...
В случае если bitte и mal одновременно присутствуют в
вопросительном предложении (ср. выше, (26) и (28)), образуется
более сложная гибридная структура:
(Т2с) ?МОЖЕТ (С, р) & ПРЕДПОЛАГАЕТ (Г, МОЖЕТ (С,р))
& ПОЖАЛУЙСТА (р) (и аналогично для других типов).
Если mal содержится в вопросительном предложении без
bitte, как в примерах (22) и (27), то следует рассматривать
такие случаи, как косвенные речевые акты, подчиняющиеся
правилам, аналогичным (RT2) — (RT5) и имеющим, кроме того,
добавочную посылку вида "ПРЕДПОЛАГАЕТ (Г, МОЖЕТ (С, р))"
и т. п. в зависимости от конкретного типа (Т2Ь) — (Т5Ь). В
дополнительном изучении нуждается вопрос о том, можно ли
считать, что выражающее точку зрения говорящего mal — это проста
контекстуальный показатель императивного акта (не приписывая
379

при этом самому слову mal императивного значения). Мы не
будем подробно останавливаться здесь на этом вопросе, так как он
связан с более широким кругом проблем, требующих отдельного
рассмотрения, поскольку возможности включения в
вопросительные предложения дополнительных, главным образом доксастиче-
ских компонентов, отражающих точку зрения говорящего, очень
разнообразны 10. Полное описание косвенных употреблений
вопросительных предложений, безусловно, должно учитывать роль
подобных вопросительных структур при реализации косвенных
речевых актов.
5. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Предпринятый в разделе 3 анализ некоторых типичных
случаев косвенного употребления вопросительных предложений
показал, что при косвенном понимании языковых выражений мы
имеем дело не со значениями в обычном смысле этого слова,
несмотря на то что в результате стереотипизации и
автоматизации прагматических связей могут возникать новые семантические
структуры, реализуемые, например, в виде гибридных речевых
актов. Так называемые косвенные речевые акты — это не только
лингвистический феномен, но явление более сложной природы,
которое может быть описано лишь в более широком понятийном
контексте, выходящем за пределы грамматики и семантики, как
и языкознания в целом. Исследование этих явлений, однако,
представляет интерес для лингвистики, притом в различных
аспектах. Уже упомянутая область гибридных речевых актов —
лишь один из этих аспектов, относящийся к изменениям и
преобразованиям языковых структур вообще и семантических структур
в частности.
Другой аспект связан с тем, что в правилах вывода, на
которых основаны косвенные интерпретации, содержатся элементы
как имеющие, так и не имеющие языкового выражения, поэтому
в описании каждого такого класса явлений необходимо
отчетливо выделять его собственно лингвистическую часть. Решение этой
задачи никоим образом не может считаться априорно очевидным
и требует трудоемкого и тщательного исследования. Даже для
выделенной выше области фактов вопрос о проведении границы
между лингвистикой и нелингвистикой не имеет однозначного
решения. Элементы ХОЧЕТ (Г, р) и НАМЕРЕН (Г,
КАУЗИРУЕТ (Г, р)) во всех рассмотренных в разделе 3 типах не имеют
языкового выражения, а выводятся из ситуации. Это можно
считать закономерностью. Не исключено, однако, что по крайней
мере один из этих элементов может непосредственно
присутствовать в тексте; ср., например, следующие высказывания:
380

(32) Ich möchte diesen Wecker reparieren lassen. Können Sie das
machen?
'Я хотел бы починить этот будильник. Вы можете это
сделать?'
(33) Ich möchte Sie bitten, mir den Reifen zu wechseln. Würden
Sie das machen?
'Я хотел бы попросить вас сменить мне шину. Не могли бы
вы сделать это?'
В (32) эксплицитно сформулировано желание, в (33) —
намерение. В некоторых случаях в тексте может быть также
выражена итоговая цель спрашивающего, по которой можно
определить его желание или намерение, например:
(34) Wir müssen jetzt raus. Steigen Sie auch aus?
'Нам надо сейчас выходить. Вы тоже выходите?'
Кроме того, существуют такие классы ситуаций, для которых,
в результате некоторых общих соглашений, определяемых
функцией соответствующего общественного учреждения, установлено,
что с помощью вопроса автоматически выражается желание,
просьба или требование. Таковы, например, ситуации покупки
или заказа в магазинах, ресторанах, предприятиях обслуживания
и других учреждениях. В подобных ситуациях не принято
задавать вопрос по поводу той деятельности, которая входит в сферу
обязанностей соответствующего предприятия, не имея желания
или намерения воспользоваться при этом ее плодами. Например,
в магазине не принято спрашивать:
(35) Haben Sie Zündkerzen?
'У вас есть свечи зажигания?',
не выражая при этом (косвенно) желания или намерения купить
их. Подтверждением этому может служить тот факт, что при
наличии одного лишь желания получить некоторую информацию
необходимо сделать специальное пояснение, нейтрализующее
действие описанного соглашения, например:
(36) Ich habe bloß mal eine Frage: Haben Sie Zündkerzen?
« 'Мне нужно только спросить, у вас есть свечи?'
(37) Ich wollte bloß mal fragen, ob Sie Zündkerzen haben.
ä 'Я только хотел спросить, есть у вас свечи или нет'.
Таким образом, крайне необходимо более детальное
исследование условий, при которых должны применяться правила,
действующие для косвенных речевых актов; причем для описания
экстралингвистических условий следует привлечь аппарат
социолингвистики.
И наконец, третий аспект, наиболее интересный для
языкознания, связан со свойствами языковых структур, участвующих в
операциях логического вывода; прежде всего это касается первой
381

посылки в рассмотренных выше типах вопросительных
предложений. Здесь необходим как анализ отдельных конструкций,
которым могут быть сопоставлены характерные косвенные
осмысления, так и детальное исследование частных языковых условий
для р (например, ограничение на 2-е лицо, возможные типы
предиката в р, употребление модальных и служебных глаголов, роль
и значение отдельных частиц и т. п.).
Исследования во всех этих направлениях, обещающие
пополнить наши знания о взаимодействии грамматической и
семантической структур с прагматическими факторами самого различного
рода, требуют систематического описания конкретных типов
речевого поведения, и в том числе дальнейшего изучения неинтерро-
гативных употреблений вопросительных предложений.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Ср. также различие между понятиями значение предложения, значение
высказывания и коммуникативный смысл, предложенными в статье М. Бирвиша
(Bierwisch 1983).
2 По поводу критического анализа практически бесконтрольного
употребления глагола «выражать» в литературе, посвященной проблематике речевых актов,
см. также статью Lang 1983.
3 Излагаемые здесь взгляды имеют целый ряд общих черт с концепцией
Д. Фивегера (Viehweger 1983).
4 Здесь "!" является оператором побуждения/просьбы; р — пропозиция,
выражающая действие — объект побуждения, Г — говорящий, С — слушающий;
НАМЕРЕН и КАУЗИРУЕТ — абстрактные предикаты, передающие значение
"намереваться, иметь намерение" и "быть причиной, побуждать" соответственно
5 Более подробный анализ типов требований с этой точки зрения
содержится, например, в работе Motsch 1975.
6 При этом здесь, как и во всех последующих формулировках, имеющих вид
правил, знак "-»-" следует понимать не как логическую импликацию, а как
определенную операцию вывода, логический статус которой остается еще далеко не
ясным.
7 Заметим, что (Т1) следует, вообще говоря, разбить на два подтипа, так
как существуют и такие вопросы этого типа, которые осмысляются как
косвенное требование в случае положительного, а не отрицательного ответа, ср. Wollen
Sie auch mit? 'Вы не хотите пройти?'-*■ (Если да, то: Выходите]), то есть
1p-+(p + \q).
8 Ср. также правила, разработанные для соответствующих вставленных ко»«
струкций в статье Motsch 1979 : 175.
9 Они могли бы быть употреблены, пожалуй, только в контекстах типа
Könnten Sie Auto fahren/lesen, wenn Sie wollten? 'Сумели бы вы водить
машину/читать, если бы захотели?'.
10 Подробнее об этом см. в работе Conrad 1978: 42—50, 128—134.
ЛИТЕРАТУРА
Грамматика 1970 — Грамматика современного русского литературного
языка. М., «Наука», 1970.
Aqvist 1965 — Aqvist L. A New Approach to the Logical Theory ol
Interrogatives. Uppsala, 1965.
382

Bierwisch 1983: Bierwisch M. — In: «Studia grammatica XXII:
Untersuchungen zur Semantik». R. Rûzicka und W. Motsch (Hrsg) Akademie-
Verlag, Berlin, 1983.
Bublitz 1978 — Bublitz W. Ausdrucksweisen der Sprechereinstellung im
Deutschen und Englischen. Tübingen, 1978.
Conrad 1978 — Conrad R. Studien zur Syntax und Semantik von Frage
und Antwort. Akademie-Verlag, Berlin, 1978.
Franck 1975 — Franck D. Zur Analyse indirekter Sprechakte. — In:
«Beiträge zur Grammatik und Pragmatik», V. Ehrich und P. Finke (Hrsg.)
Kronberg/Ts., 219—231.
Gordon — Lakoff 1975 — Gordon D. and Lakoff G. Conversational
Postulates. — In: «Syntax and Semantics», P. Cole and J. L. Morgan (eds.), vol. 3:
fpeech Acts. New York etc., 1975, 83—106 (русск. перевод см. наст. сб. с. 276—
02).
Katz 1977 — Katz J. J. Propositional Structure and Illocutionary Force.
The Harvester Press 1977
Kiefer 1980 — Kiefer F. Yes-No Questions as WH-Questions.— In: «Speech
Act Theory and Pragmatics», J. Searle, F. Kiefer and N. Bierwisch (eds.), Synthese*
Library, 1980, 97—119.
Lang 1983 — Lang E. — In: «Studia grammatica XXII», R. Ruzicka und
W. Motsch (Hrsg.), Akademie-Verlag, Berlin, 1983.
Motsch 1975 — Motsch W. Sprache als Handlungsinstrument. — In:
«Linguistische Studien des Zentralinstituts für Sprachwissenschaft der Akademie der
Wissenschaften der DDR», Reihe A, H. 19.
Motsch 1979 — Motsch W. Einstellungskonfigurationen und sprachliche
Äusserungen. — In: «Sprache und Pragmatik: Lunder Symposion 1978», I. Rosen-
gren (Hrsg.), Malmö, 188—213.
Rosengren 1979 — Rosengren 1. Die Sprachhandlung als Mittel zum
Zweck. — In: «Sprache und Pragmatik: Lunder Symposion 1978», Ï. Rosengren
(Hrsg.), Malmö, 1979 188—213.
Searle 1975 — Searle J. Indirect Speech \cts. — In: «Syntax and
Semantics», P. Cole and J. L. Morgan (eds.), vol. 3: Speech Acts New York etc., 1975,
59—82 (русский перевод см. в сб. «Новое в зарубежной лингвистике», вып. XVII
(готовится к изд.)).
Viehweger 1983 — Viehweger D. Sequenzierung von Sprachhandlungen
und Prinzipien der Einheitenbildung im Text.— In: «Studia grammatica XXII»,
R. Ruzicka und W. Motsch (Hrsg.), Akademie-Verlag, Berlin, 1983.
Wunderlich 1976 — Wunderlich D. Studien zur Sprechakttheorie, 1976.

П. Сгалл
ЗНАЧЕНИЕ, СОДЕРЖАНИЕ И ПРАГМАТИКА
О. Отношение между значением знака и обозначаемой
единицей (независимо от того, что понимается под ней — мысленный
образ некоторого класса явлений, логическая или онтологическая
константа) носит чрезвычайно сложный характер. Естественный
язык часто приводится в качестве доказательства того, что
существуют семиотические системы, в которых значение знака (а его
развитие не всегда непосредственно следует за эволюцией
познания) нет нужды отождествлять с единицей той или иной
онтологической или когнитивной структуры. Эта точка зрения
объединяет различные направления европейской структурной
лингвистики, от школы Соссюра и Ельмслева до школы Косериу и других
исследователей 1. Что же касается американской лингвистики, то
ни в дескриптивной лингвистике, ни в трансформационной теории
Хомского подобным вопросам не уделялось достаточно
внимания 2. Универсальность уровня семантических представлений, как
утверждают многие приверженцы трансформационной теории 3 и
другие ученые, разумеется, базируется на допущении, что при
семантической интерпретации представлений предложения могут
и должны непосредственно использоваться логические и
когнитивные системы. Явная конфронтация двух мнений была
рассмотрена Рорером (Rohrer 1971), предполагавшим, что логические
структуры должны быть включены в лингвистическое описание
посредством генеративного компонента, а уровень,
соответствующий значениям языковых знаков, должен быть помещен между
логическим представлением и трансформационным компонентом.
В этой связи возможен ряд возражений; в частности, можно
указать на то, что введение дополнительного уровня должно быть
поддержано убедительными аргументами.
С другой стороны, можно утверждать, что и
трансформационный подход часто сталкивается с явно неразрешимыми проблема-
Petr Sgall. Meaning, content, and pragmatics. — In: «Prague Studies in
Mathematical Linguistics», 1978, № 6, s. 215—225.
© «Academia», Praha, 1978.
384

ми (всем известен скептицизм Постала и других исследователей)
и это связано как раз с невозможностью адекватной трактовки
семантических проблем без разграничения языкового значения и
когнитивного содержания, с невозможностью систематического
анализа содержания без надежного предварительного знания
уровня значения. Та область, которую априорно именуют
семантикой (или семантико-прагматикой) покрывает многочисленные
разнообразные комплексы проблем: отношения между значениями
и поверхностными (текстовыми) формами; связь между
языковыми единицами и «объектами», «событиями» и т. п. реального
мира, а также отношение между языком, его использованием и
его носителями, рассматриваемое не только в смысле
индивидуального использования языка, но и в плане отношений между
языком и познанием, включая структуру человеческой памяти.
Представляется, что необходимой предпосылкой серьезного
исследования естественного языка является разграничение указанных
комплексов проблем.
Чтобы показать необходимость изучения содержания,
опирающегося на всесторонний анализ уровня языкового значения,
обратимся к старой проблеме конверсивных предикатов. Разумеется,
если Билл купил книгу у Мэри, то это значит, что Мэри
продала Биллу какую-то книгу. Однако это вовсе не означает, что
здесь два глагола (или две конструкции) имеют одно и то же
семантическое представление (языковое значение). Как отмечает
Бирвиш, добавление к соответствующим фразам выражения для
того, чтобы... достаточно для демонстрации того, что указанные
варианты должны рассматриваться как семантически различные
явления. Объяснить данное различие можно либо тем способом,
который используется в диссертации Грубера (а именно: парти-
ципант Агенс считается кореферентным либо с Покупателем, либо
с Продавцом), либо посредством трактовки глагола как носителя
комплексной структуры в смысле «плана» в терминологии
Д Г. Хейса (партиципант, непосредственно каузирующий, или
выполняющий, действие, выбирается среди его непосредственных
партиципантов), либо на основе подхода Мартина Кэя,
считающего, что «сценарий» ситуации «покупка» не соотносится
непосредственно с каким-либо семантическим фреймом языка, так что
в качестве Агенса должен быть выбран покупатель, продавец или
товар (этому языковому актанту должна быть приписана одна из
трех ролей, так как только после этого может быть использован
фрейм (Агенс, Действие и Цель), грамматикализованный в
некоторых языках).
В настоящей работе мы хотим продолжить дискуссию,
относящуюся к проблеме разграничения языкового значения и
когнитивного содержания (которое, возможно, более точно было бы
13 Зак. 352
385

назвать онтологическим содержанием); при этом мы стремимся
скорее к установлению взаимопонимания между приверженцами
двух упомянутых точек зрения, чем к достижению какого-либо
«окончательного решения», а также к обоснованию взгляда, в
соответствии с которым отношение между значением и
содержанием соответствует скорее различению «смысла» и экстенсионала в
логических языках, чем различию уровней в смысле Рорера.
1. Формулировки разграничения между значением и
содержанием в том виде, в каком они давались в «классический» период
европейской структурной лингвистики, могут быть
охарактеризованы как включающие по меньшей мере один из следующих
трех пунктов:
(a) языковое значение противопоставляется онтологическому
(когнитивному) содержанию как структура, типичная для языка
и обусловленная языком, а не человеческим знанием как
таковым;
(b) языковое значение понимается как зависящее от
языка, тогда как когнитивные структуры универсальны, более или
менее сходны для разных языков;
(c) языковое значение рассматривается как «функция» (без
учета неоднозначности) языковой системы и ее структур
(например, структуры предложения), тогда как экстралингвистическое
содержание зависит от реального использования подобных
структур в речевом акте или в тексте (например, реальные
высказывания одного и того же предложения могут различаться по
содержанию) .
1.1. Можно легко обнаружить, что (b) по своим следствиям
не слишком существенно отличается от (а), выступая скорее как
довод в пользу (а), чем как независимая точка зрения.
1.11. Данное понимание противопоставления «значение vs.
содержание», строго говоря, не предполагает философской
позиции Ельмслева, в соответствии с которой «экстралингвистическая
реальность» структурируется не сама по себе, но лишь
посредством человеческого языка. Достаточно признать, что структура,
навязываемая человеческим языком, не всегда согласуется с
некоторыми другими, более или менее врожденными структурами;
это необходимым образом приводит к вопросу о статусе любого
изучаемого противопоставления (релевантного для условий
истинности утверждений, формулируемых на исследуемом языке):
включается ли противопоставление в состав данного языка или
относится к экстралингвистическим структурам.
Используемые нами критерии можно проиллюстрировать на
следующем примере.
386

Различие между двумя единицами языкового значения имеет
место (или не имеет места), если существует (или не
существует) постоянное различие содержания, то есть условий истинности,
систематически обусловливаемое данным языком 4.
Так, если семантическое различие между двумя вариантами
в примере (1) (состоящее в том, что вариант с are уместен при
условии, что поражение не было смертельным) повторяется и в
других лексических контекстах, то необходимо признать также,
что два варианта в примере (2)— и даже два варианта в (3) —
различаются своим языковым значением (независимо от того,
совпадают их содержания или нет) :
(1) The animals we hit yesterday are/were chipmunks
'Животные, которых мы подстрелили вчера, являются/были
бурундуками'.
(2) The animals we saw yesterday are/were chipmunks
'Животные, которых мы видели вчера, являются/были
бурундуками'.
(3) The mountain we saw yesterday is/was Snowdon
Тора, которую мы видели вчера, называется/называлась
Сноудон'.
Даже если мы не будем вдаваться в дискуссию о том,
возможна ли ситуация, при которой Сноудон не находится на
обычном месте, при том что английский язык остается тем, чем он
был, можно видеть, что некоторые вопросы, поставленные Робин
Лакофф, могут быть исследованы под указанным углом зрения 5.
В соответствии со сказанным если две конструкции, связанные
«парафрастическим отношением», не являют собой случая полной
синонимии, то есть если можно найти контексты или ситуации, в
которых их истинностные значения не совпадают (как в
примерах (4) и (5)), то нет и совпадения языковых значений (см.
Panevova 1967).
(4) Не wrote her about the quarrel of a husband and his wife
'Он написал ей о ссоре мужа и жены'.
(5) Не wrote her about a husband and his wife, who were in
quarrel
'Он написал ей о муже и жене, которые были в ссоре'.
Отметим, что, если «его» интересовала сама ссора, ему не
требовалось точно указывать супружескую пару (и тогда (4), но
не (5)" может быть истинным); если же он писал о супружеской
паре, ему не требовалось упоминать ссору (и тогда только (5),
но не (4) может быть истинным).
1.12. Как мы уже отметили в начале раздела 1.1, различия
между семантическими системами разных естественных языков
предполагают, что каждую из них следует отличать также от
13*
387

онтологических и когнитивных структур. Факты семантических
различий между языками часто относятся к сфере словаря (ср.
широко известные примеры Ельмслева); возможно, они и не
являются решающими 6, однако для грамматики вопрос о единицах
значения гораздо более важен, ибо здесь семантические
различия, будучи абстрактными и обязательными, составляют основу
классификации эксгралингвистических явлений, тогда как другие
разграничения, не играющие в системе языка существенной роли,
могут быть проведены лишь случайно.
Однако и в грамматике нетрудно найти соответствующие
факты. В русском словосочетании сын царя Федора, возможно,
имеет место случай неоднозначности *; а в английском предложении
We bought a new dog yesterday 'Вчера мы купили новую
собаку' не сообщается вся информация, необходимая для перевода
на язык, в котором имеется двойственное число или различаются
инклюзивные и эксклюзивные формы, но вряд ли найдется
специалист, который захотел бы приписать этому предложению два
или четыре семантических представления 7.
1.2. В разделе 1.3 ниже пункт (III) отличается от пункта (I)
более существенно, чем (II). В настоящее время, когда широкую
известность получили не только исследования Бар-Хиллела,
касающиеся индексных высказываний, или работы Стросона и других,
посвященные условиям правильного употребления предложений и
пресуппозициям 8, но и работы Льюиса, Скотта, Монтегю и их
последователей, можно утверждать, что различие между языковой
единицей (семантическое представление которой содержит
референциальные индексы или указатели референции в виде
переменных) 9 и реальным текстом (семантическое представление
которого содержит конкретные значения этих переменных)
соответствует различию между теорией референции и теорией вывода
или, в случае естественного языка, лингвистической семантикой
в собственном смысле слова.
1.3. С определенной точки зрения различие между значением
и содержанием можно сопоставить с различием интенсионала и
экстенсионала (если взять за основу понятия интенсионала
интенсиональные структуры по Карнапу, а не неэкстенсиональные
контексты). Если не предполагать, что любое различие в языковой
форме связано с различием в значении (как вытекает из
некоторых крайних формулировок в структурной лингвистике), то
можно различать:
* Допустимые понимания: 'единственный сын' и 'один из сыновей' —см»
авторское примечание 7. — Прим. ред.
388

(I) случаи подлинной синонимии, будь то синонимия
существительных (например, oculist 'окулист' и eye-doctor 4глазной
врач') или синонимия предложений-перефразировок — см. (6) и
(7) ниже;
(II) структуры, которые при определенном «лексическом
наполнении» (или, точнее, при определенном выборе единиц,
заполняющих ячейки в данной конструкции) могут быть
«синонимичными», но которые различаются по своим условиям истинности при
каком-либо другом выборе единиц, то есть не являются
семантически тождественными в общем случае; так, хотя (8) и (9)
являются парафразами друг друга, сопоставление с (10) и (11)
показывает, что данные синтаксические конструкции как таковые
не являются синонимичными;
(III) структуры с неполной синонимией, способные во многих
ситуациях использоваться одна вместо другой без различия в
значении; если (1) произносится в ситуации, когда говорящий
подразумевает, что бурундуки еще живы, или если в (4) или (5)
имеется в виду письмо, содержащее лишь характеристику
поведения супружеской пары в ссоре, тогда семантическое различие
между соответствующими вариантами не релевантно для данного
акта коммуникации.
(6) When he arrived, we went to the other room.
'Когда он приехал, мы ушли в другую комнату'.
(7) After his arrival we went to the other room
'После его приезда мы ушли в другую комнату'*
(8) Charles read Waverley
'Чарлз прочитал «Уэверли»'.
(9) Waverley was read by Charles
'«Уэверли» был прочитан Чарлзом'.
(10) Many men read few books
'Многие люди читают мало книг'.
(11) Few books are read by many men
'Мало книг читается многими людьми'.
Мы предложили трактовку пар типа (10) и (11) и других
явлений, связанных с различением пресуппозиции и фокуса в
другой работе (см. Sgall — Наjiëovâ —Beneâovâ 1973).
Относительно случая (1) мы лишь добавим, что метаязыковыв
(или метатекстовые) контексты (явные, как в (12), или скрытые,
как в (13)) должны рассматриваться отдельно от других
неэкстенсиональных контекстов; синонимичные предложения типа (6)
и (7) могут заменять друг друга salva veritate в любом
контексте, который не является метаязыковым, например, каждое из
них можно подставить вместо X в (14), и соответствующие
предложения являются полными парафразами друг друга; однако в
389

метаязыковых контекстах дело обстоит не так: подстановка
предложений (6) и (7) вместо X в (14) очевидным образом дает
два различных утверждения:
(12) The sentence „X11 contains a nominalized temporal clause
'Предложение „X" содержит номинализованный временной
оборот1.
(13) If I told that after his arrival we went to the other
room, I only meant that X
'Если я сказал, что после его приезда мы ушли в другую
комнату, я лишь имел в виду, что X*'
(14) Charles believes that X
'Чарлз считает, что X'.
Что касается случаев (II) и (III), то часто бывает трудно
указать границу между этими двумя типами тождества
содержания и подлинной синонимией, как она охарактеризована в (I).
Соответствующие критерии еще не были эксплицитно
сформулированы и не применялись достаточно систематично к
сколько-нибудь представительному корпусу примеров. Один из таких
критериев мы упомянули в примечании 4; другую возможность (или,
по-видимому, лишь другой способ применения того же критерия)
дал бы пример, показывающий, что при некотором лексическом
наполнении две конструкции не являются свободно
взаимозаменимыми; только до обнаружения такого рода примеров гипотезу
синонимии можно рассматривать в качестве допустимой.
Дихотомия интенсионала и экстенсионала (даже если она
будет рассматриваться не только относительно возможных миров,
но и относительно индексов, как в универсальной грамматике
Монтегю) не соответствует непосредственно дихотомии значения
и содержания. Если интенсионал, равно как и экстенсионал,
базируется в конечном счете на условиях истинности, то понятие
языкового значения (или смысла) остается без эксплицитной
характеристики, поскольку всем аналитически истинным
предложениям, а также всем аналитически ложным предложениям
приписывается один и тот же интенсионал. Для описания их
различных значений необходимо прибегнуть к некоторому научному
приему, более или менее близкому к интенсиональным
структурам Карнапа, или, другими словами, к переводу предложений на
семантический язык11 (то есть к уровню семантических
представлений), структура которого должна удовлетворять определенным
методологическим и лингвистическим требованиям, нуждающимся
в отдельном обсуждении.
Если интенсионал затем определяется так, как предписывается
данным переводом предложений, то оказывается, что основное
различие между дихотомией экстенсионал vs. интенсионал в фор-
390

мальных языках и дихотомией содержание vs. значение в
естественных языках обусловлено относительной сложностью
естественных языков. Мы уже упоминали точку зрения Хомского, в
соответствии с которой дихотомию (энциклопедического)
содержания и языкового значения нельзя охарактеризовать
посредством общих признаков в области словаря (лексикона).
Возможно, более точным было бы здесь разграничение не между
словарем и грамматикой (поскольку внутри словаря также существуют
сложные образования — конструкции, то есть единицы
лексического значения в общем случае складываются из элементарных
единиц и операторов, к которым может быть применен
упомянутый критерий «образования значения целого из значений его
элементов»), но между элементарными и сложными единицами
языка. Хорошо известно, что не только составные или
производные лексические значения (которые не всегда передаются
сложными или производными словами), но и переносные значения
можно описать с помощью оператора и его аргумента
(аргументов). Таким образом, учитывая, разумеется, то обстоятельство,
что лексические единицы нередко «ре-лексикализуются» (скажем,
не всякий пишущий человек — писатель: not every writing person
is a writer), можно прийти к выводу, что даже в сфере
лексической семантики может оказаться полезным в некотором смысле
понятие, близкое к понятию интенсиональной структуры. Тогда
лишь элементарную единицу естественного языка можно будет
непосредственно сопоставлять с именем в логических языках.
Разумеется, в языках обоих типов существуют синонимичные
имена; но для естественного языка характерна именно
размытость границ синонимии не только в рассмотренном выше смысле
(тождество vs. расхождение значений), но и в противоположном
направлении: тождество vs. расхождение выражения. Обратимся
к примеру логического языка: если текст, записанный, скажем, в
польской нотации исчисления предикатов, сначала записывается
вручную, а затем печатается, то эти два варианта записи могут
быть сопоставлены, и различные по форме индивидуальные буквы
очевидным образом рассматриваются просто как варианты
способов выражения, никак не связанные со структурой языка как
такового; разумеется, могут быть обнаружены и более сложные
случаи, когда можно обсуждать, затрагивает ли то или иное
изменение только условность записи или же оно затрагивает
существенным образом и сам язык. Однако подобное обсуждение
чаще всего касается только этого вопроса (а не его последствий
для структуры данного языка), поскольку если можно показать,
что то или иное различие сводится к вариативности в записи, то
его значимость может быть продемонстрирована лишь
посредством какого-либо внешнего фактора.
391

В естественном языке, наоборот, различия в форме выражения
(затрагивают ли они элементарные аргументы или операторы)
относятся к существенным характеристикам языка. Здесь
рассматривается не орфографическое употребление, но «аллоформы»
на различных уровнях языковой структуры — от фонетических
вариантов через морфемные алломорфы (одна и та же единица
множественного числа связывается с двумя различными морфами
в словоформах girls и children) к альтернативным вариантам
поверхностного синтаксиса (ср. наши примеры (6) и (7)).
Нам не хочется продолжать здесь идти по пути столь неясной
аргументации, поскольку ее более эксплицитная формулировка
неизбежно зависит от избранной лингвистической концепции. Мы
стремимся показать, что одна из основных причин, по которой
дихотомия содержания и значения не отождествляется с
дихотомией экстенсионала и интенсионала, может скрываться в
сложности языкозой системы, состоящей из нескольких уровней, что
делает «верхний» или «глубинный» уровни труднодоступными.
Если же мы основываемся на некоторой лингвистической
концепции, то у нас появляется возможность непосредственно
рассмотреть единицы этих уровней и тем самым проверить, выполняется
ли в рамках данной концепции условие, по которому
произвольная сложная единица семантического уровня соответствует
различным поверхностным единицам только тогда, когда эти
единицы состоят из соответствующих компонентов (например, если
принять некоторую разновидность компонентного анализа
лексических значений, то значение слова oculist окажется состоящим
из элементов, более эксплицитно представленных в eye-doctor;
отсутствие четкой границы между самим значением и
контекстными вариантами может, разумеется, затруднить решение
вопроса о том, адекватно ли описание, скажем, предложений (6) и
(7) как выведенных из одного и того же семантического
представления).
Другую причину расхождения между парами интенсионал —
экстенсионал и значение — содержание можно видеть в том, что
значение выражений естественного языка часто является
нечетким в еще не вполне хорошо описанном смысле (ср. нечеткость
значения местеимения we, отмеченную в примечании 7), так что
само языковое значение не определяет однозначно неиндексную
часть содержания и должно находить опору в
энциклопедическом знании при интерпретации соответствующего речевого
события.
2. В предшествующем изложении (отражающем положение дел
в лингвистике вплоть до последних лет) понятия
«семантический», «семантика» предполагают понятия «прагматический».
392

«прагматика» — в отличие от известного по Моррису и Карнапу
тройственного деления семиотики на синтактику (отношения,
определенные на множестве символов), семантику (включающую
также множество объектов) и прагматику (включающую также
третье множество — множество говорящих); это тройственное
деление отнюдь не очевидно, в особенности применительно к
естественным языкам 10. Прежде всего разграничение символов,
объектов и говорящих усложняется, среди прочего, тем
обстоятельством, что второе и третье множества пересекаются. На первый
взгляд кажется, что такие местоимения, как me и you,
обозначают речевых партнеров прагматически, а их собственные имена
могут обозначать тех же лиц вне прагматического аспекта, и
аналогичным образом, что слова типа here, now (и другие шифтеры
или дейктические элементы) являются прагматическими и т. п.
Тем самым обнаруживается тенденция рассматривать некоторые
из взаимно пересекающихся случаев (в которых участники
дискурса или сам дискурс обозначаются как объекты) как
принадлежащие к сфере семантики, а прочие случаи — как
принадлежащие к несемантическому слою прагматики. Однако
прагматический элемент в now тождествен прагматическому элементу в
today, this year и т. п., которые семантически различаются.
Другими словами, для изучения отношения между подобными
языковыми единицами и обозначаемыми ими объектами необходимо, с
одной стороны, принять во внимание их индексную природу
(ссылку на время высказывания, на место высказывания в
случае here, in this town 'в этом городе*, in this country 'в данной
стране', на говорящего в случае I, we, my... и на слушающего в
случае you, your), но, с другой стороны, необходимо исследовать
их семантические (непрагматические) компоненты, причем это
исследование выявит не только тот факт, что, скажем, в today
время высказывания сочетается с лексическим значением day, но
и то, что референты I и today однозначно определяются данным
конкретным высказыванием, тогда как диапазон референтов we
или here, now и т. п. остается нечетким. Таким образом,
«объединенный», «семантико-прагматический» подход, который с
давних времен практиковался в лингвистике, обусловливается не
только внешними потребностями эмпирического исследованияп;
в теории положение дел тоже совсем не просто. Если
предложение (15) используется как некоторое утверждение, делаемое в
Праге в июне 1975 года, является ли это утверждение
тождественным утверждению в (16)? Более точно, обусловливается ли
различие этих предложений лишь относительной
неопределенностью значений слов now (= in this moment 'в этот момент', in
these hours 'в эти часы' или in these months 'в эти месяцы', не
только in these days 'в эти дни') и here ( = in this part of the
393

room 'в этой части комнаты', in this part of Europe 'в этой
части Европы' и г. п.)?
(15) At the beginning of June 1975 A. D. the weather is nice in
Prague
'В начале июня 1975 г. в Праге стоит прекрасная погода*.
(16) Now the weather is nice here 'Сейчас здесь прекрасная
погода'.
Не только индексные выражения в (16) или в (18), но и
соответствующие морфемы или сочетания в (15) и (17) содержат
отсылку к прагматическому контексту утверждения, однако только
в (16) и (18) этот факт выражен явным образом (средства
выражения носят индексный характер); в то же время только в (15) и
(17) референция может быть однозначной (поэтому высказывание
(18) должно быть дополнено указанием имен адресата и
говорящего, если требуется, чтобы оно функционировало в том или ином
языке независимо от. данной речевой ситуации).
(17) X. Y. confirms herewith that he borrowed 100 DM from N. N.
'X. Y. настоящим подтверждает, что он взял у N. N. в
долг 100 марок'.
(18) I confirm herewith that I borrowed 100 DM from you
'Настоящим подтверждаю, что я взял у Вас в долг 100
марок'.
Таким образом, по выражению Бар-Хиллела, следует
соблюдать осторожность в обращении с прагматической мусорной
корзиной; это, однако, касается также нечеткости очертаний самой
прагматической мусорной корзины, сферы охвата прагматики, ее
границ с семантикой и т. п., а не только содержания прагматики
в узком смысле (см. Bar - Hillel 1971: 50 и сл.).
3. Было бы ошибочно предполагать, что проблема значения vs.
содержания и вопрос о необходимости единообразного
исследования карнаповской семантики и прагматики в рамках лингвистики
лишены эмпирической значимости и могут рассматриваться лишь
как проблемы построения определений, рабочих гипотез или
классификаций. В другой работе12 мы пытаемся показать, что
различные точки зрения в подобных вопросах особым образом
отражаются в эмпирических позициях многих лингвистов.
В заключение этой небольшой статьи мы лишь напомним (см.
раздел 1.3), что естественный язык как необычайно сложная
знаковая система изучается (в самых разных теоретических
концепциях) на базе расчленения бинарного отношения знака (см.
Sgall et al. 1969: 4, 9 и сл.; см. также Sgall 1966) или
соответствующей операции (общего соответствия, характеризую-
394

щегося так называемым «асимметричным дуализмом») на
несколько этапов, соответствующих известным уровням языка,
линейно упорядоченным от семантики к фонетике13. Эта точка
зрения, выдвинутая нашей пражской группой, а также некоторыми
другими учеными в начале 60-х годов, с тех пор получила свое
место и в трансформационной грамматике, а именно в
порождающей семантике. Однако расчленение составляет лишь первый
этап необходимого структурного расслоения обширной области
семантики. Готовых решений еще не существует, но
представляется, что противопоставление значения и содержания 14 не
относится к упомянутому упорядочению уровней (поскольку они
принадлежат системе языка, а когнитивное содержание — нет) ; тем
не менее предположение о существовании «универсального»
логического 15 языка (обладающего достоинствами и богатством
исчисления предикатов высших порядков, деонтической логики,
модальной и временной логик, исчисления действий и т. п.), отношение
между значением (или языком как таковым) и сознанием,
по-видимому, можно обосновать на базе процедур преобразования
лингвистической информации (которые не обязательно
предполагают однозначность) 16.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Ср. такие понятия, как «субстанция содержания» («смысл») vs. «форма
содержания», или Bezeichnung vs. Bedeutung; философское обсуждение этих
проблем см. Dokulil — Danes 1958.
2 Лишь в последние годы можно отметить некоторые значительные
достижения, такие, как введенное Филлмором противопоставление «падежей»
(глубинных) и «ролей» или предложенное Мак Коли противопоставление
семантических и логических представлений; о двух более эксплицитных исследованиях —
Chomsky 1974; Fillmore 1974 — говорится ниже.
3 Не только Лакофф и его последователи, но и некоторые европейские
исследователи, например Rûzicka 1970: 265; см. также Dik 1968; однако
следует заметить, что «пересечение» или «объединение» (семантических исходных
элементов) может представлять интерес лишь в том случае, если различие
между ними относительно мало.
4 Иными словами, если различие в содержании, обусловленное различием
между двумя языковыми единицами, имеет один и тот же характер при любом
лексическом наполнении предложения, то различие между этими языковыми
единицами должно рассматриваться как различие по значению, даже если при
определенном лексическом наполнении (или определенной ситуации) различия в
содержании отсутствует. Один часто упоминаемый тест, сформулированный в
работе Pos пег 1972 как Konstruktivitätsprinzip и усовершенствованный
логиками (см. Montague — Schnelle 1972: 21), связан с принципом, согласно
которому значение (структурное или языковое) синтаксической конструкции
совпадает с соответствующим объединением (некоторых) значений ее
компонентов.
5 См. ее статью Lakoff R. 1970; что касается работы Даля (Dahl 1975),
то на нее можно возразить следующим образом: говорящий, выбирая формы is
или was, руководствуется примерно теми же нелингвистическими соображениями,
что и при выборе между выражениями this text 'этот текст1, this paper 'эта
395

работа' или this contribution 'этот доклад', когда речь идет об определенном
тексте.
6 См. обзор в Coseriu 1973: 7, 13—15, 17, 27 и сл. В области
словаря различие между языковым значением и неязыковым (относящимся к
фактам, энциклопедическим) знанием не может быть проведено «принципиальным
образом» в соответствии с предложением Хомского (см. Chomsky 1974: 11);
но, по-видимому, вопрос о том, имеет ли та или иная единица значения
независимый статус или нет, может быть сведен к вопросу о различии между
постоянной единицей наименования и конструкцией, возникающей лишь в
конкретном речевом акте (ср. Sorensen 1967). Как указывает Барбара Парти
(Partee 1975), количество ног у того или иного живого сщества относится
к энциклопедическому, а не к языковому знанию. Добавим, что существуют
возможные миры с утонувшими рыбами и летающими лошадьми, но нет миров
с дядями женского пола или с матерями, не имеющими детей. Заслуживает
внимания также тонкое наблюдение Куриловича, еще недостаточно
использованное в лингвистических исследоваиях, — см. его работу Kurylowicz 1973: 175.
Можно ожидать, что вторичное (контекстное) лексическое значение совпадает с
первичным значением другой единицы или регулярно соответствует такому
значению. Аргументация Филлмора (Fillmore 1974: V-2), по которой, например,
выражение next Friday 'следующая пятница' неоднозначно в отличие от next
Monday 'следующий понедельник', не достигает цели, поскольку само значение
слова next может быть описано как 'ближайший в будущем' или как
'принадлежащий к ближайшему отрезку времени из однородного ряда' (например,
недели) (в случае с Monday два значения, как оказывается, в данной культуре
приводят к одному и тому же фактическому содержанию, но этот факт
нерелевантен с точки зрения лингвистики)
7 По И. И. Ревзину и В. Ю. Розенцвейгу (см. Ревзин — Розенцвейг
1964: 61—64), для выбора между выражениями Tsar Fedor's son и One of Tsar
Fedor's sons в качестве английских переводов русского сочетания сын царя
Федора требуется экстралингвистическая информация. Использование подобной
экстралингвистической информации для разрешения неоднозначности отдельных
частей предложений (перед построением представления всего предложения) было
исследовано Виноградом. Что касается второго примера, Филлмор (Fillmore
1974: V-3) говорит о неоднозначности в похожем предложении (We'll go there
right away 'Мы пойдем туда немедленно') ; но не обусловлена ли эта неязыковая
размытость данного предложения именно размытостью содержания слова we
(которое может включать 'я и ты\ а также 'я и моя жена', 'все мы, находящиеся
в данный момент в этой комнате', 'все представители моей нации* и т. п.), при
том что языковое значение we определяет его содержание только в двух
аспектах: включение говорящего и некоторого другого существа (существ)?
8 Мы не располагаем еще удовлетворительным определением пресуппозиции
(ср. возражения Катца в Katz 1973); а стросоновское понятие уместного
употребления предложений все же противоречит «расселовскому» подходу, согласно
которому суждение ложно в том случае, если его пресуппозиции не выполняются
(и его отрицание тоже ложно в этом случае); ср. Zuber 1972; см. также статью
Kur od а 1974. Далее, если значение в собственном смысле и пресуппозиции
разграничены, необходимо также выделить третий тип семантических
компонентов, который был первоначально охарактеризован Гаичовой как такое
утверждение, являющееся следствием данного высказывания, которое не остается
неизменным и в то же время не полностью отрицается при отрицании данного
высказывания (аллегация) ; см. Hajicova 1976; см. также
Sgall-Hajicové — BeneSovâ 1973.
9 Ср. Dahl 1972, где рассматриваются классы морфем (словосочетаний),
которые следует рассматривать в данной рубрике
10 Наряду с хорошо известными критическими замечаниями Карри, следует
отметить, что сам Карнап в работе Сагпар 1955 в конечном счете пришел
396

к выводу о том, что семантика естественного языка не принадлежит к
семантике в его понимании.
11 Симптоматичен факт образования нового прилагательного «семантико-
прагматический», обнаруживающий неадекватность простого включения
семантики в прагматику.
12 См работу Sgall — Panevovâ 1976; некоторые примеры
(относящиеся к значению времени и другим областям) были упомянуты автором данной
работы в статье Sgall 1975; анализ языкового значения отрицания дается в
Hajicovâ 1973; анализ партиципантов, или (глубинных) «падежей», с
указанной точки зрения можно найти в Panevovâ 1978 (из этой статьи, возможо,
становится ясно, что скептицизм Ч. Филлмора — Fillmore 1974: IV-2 — не
обязательно является последним словом в науке: даже в связи с глагольной
валентностью имеет смысл разграничивать словарь и энциклопедию).
13 Новые аргументы в пользу того, что семантика структурно предшествует
поверхностному синтаксису, приводятся в работе Eliasson 1975.
14 Те объекты, которые Даль в работе Dahl 1975 называет
«субиндивидуалы» (как бесконечные множества манифестаций), по-видимому, относятся
главным образом к области когнитивного содержания (или энциклопедического
знания), они или их корреляты фигурируют на уровне языкового значения в том
случае, если они выражаются такими именными группами, как the John I had
known in my childhood 'тот Джон, которого я знал в детстве', но только в
особых случаях субиндивидуал лексикализуется посредством своего собственного
существительного (ср. значения разных названий одного города — Петроград и
Ленинград).
15 Или — предпочтительно — специфический (и при этом универсальный)
язык познания, ср. Hays 1973. Как мы пытались показать в книге Sgall —
H a j i £ о v а — BeneSové 1973, в естественном языке (но не в логическом
исчислении) информация структурируется как последовательность инструкций
для слушающего по отождествлению определенных объектов в его памяти
(топик) и связыванию их с другими объектами (фокус).
16 См. Hajicovâ — Kfizek — Sgall 1975, где раскрываются некоторые
аспекты подобной процедуры преобразования.
ЛИТЕРАТУРА
Bar - Hillel 1971 — Bar - Hillel Y. Out of the pragmatic wastebasket. —
«Linguistic Inquiry», 2, N 3, 1971, 401—406.
Carnap 1955 — Carnap R. Meaning and synonymy in natural
languages. - «Philosophical Studies», 7, 1955, 33—47. Перепечатано в книге:
Carnap R. Meaning and Necessity. Chicago, 1966.
Chomsky 1974 —Chomsky N. Questions of forms and interpretation.—
In: «Montreal Working Papers in Linguistics», 3, 1974.
Coseriu 1973 —Coseriu E Probleme der strukturellen Semantik.
Tübingen, 1973
Dahl 1972 —Dahl ö. On points of reference. — «Logical Grammar Report»,
Göteborg, 1972.
Dahl 1975 — Dahl Ö. Individuals, sublndividuals. — «Logical Grammar
Report», 15, Göteborg, 1975.
Dik 1968 — Dik S. Some remarks on the notion on universal semantics.—In:
«Logic, Methodology and Philosophy of Science, IV, P. Suppes et al. (eds.)),
Amsterdam, 1968, 833—843.
Dokulil —DaneS 1958—Dokulil M, Danes F К tzv. vyznamové
a mluvnické stavbë vëty. — In: «О vëdeckém poznâni soudobych jazyku», Praha,
MCSAV, 1958, 231—246.
397

Eliasson 1975 — Eliasson S. On the issue of directionality. — In: «The
Nordic Languages and Modern Linguistics», 2, 1975, 421—445.
Fillmore 1974 — Fillmore Ch. J. Pragmatics and the description of
discourse. — In: «Berkeley Studies in Syntax and Semantics», I, Univ. of California,
Berkeley, 1974.
Hajicovâ 1973 — Hajicovâ E. Negation and topic vs. comment. — «Phi
lologica Pragensia», 16, 1973, 81—93.
Hajicovâ 1976 — Hajicovâ E. Some remarks on presuppositions. — In:
«Papers in Computational Linguistics» (Proceedings of the 3-rd International
Meeting on Computational Linguistics, held at Debrecen, Hungary, 1971). Ed. by
F. Papp and G. Szépe, Budapest, 1976, 189—197.
Hajicovâ —Krizek — Sgall 1975 — Hajicovâ E., Krizek P.,
Sgall P. A generative approach to semantics. — «Linguistica Silesiana», 1, 1975,
Katowice, 17—31.
Hays 1973 — Hays D. G. Types of processes on cognitive content (Mimeo
for the Int. Conf. on Comput. Linguistics). Pisa, 1973
Katz 1973 — Katz J. J. On defining «presupposition». — «Linguistic
Inquiry», 4, 1973, N 2, 256—260.
Kuroda 1974 — Kuroda S.-Y. Geach and Katz on presupposition. —
«Foundation of Language», 12, 1974, N 2, 177—199.
Kurylowicz 1973 — Kurylowicz J. Заметки о значении слова. — In:
«Esquisses linguistiques», I, Munich, 1973.
Lakoff R. 1970 — Lakoff Robin Tense and its relation to participants. —
«Language», 46, 1970, N 4, 838-849.
Montague — Schnelle 1972 — Montague R., Schnelle H.
Universale Grammatik. Braunschweig, View eg, 1972.
Panevovâ 1978 — Panevova J. К вопросу о грамматической
синонимии в генеративном описании языка. — «Prague Studies in Mathematical
Linguistics», 6, 1978, 227—254.
Partee 1975 — Partee Barbara H. Comments on Ch. Fillmore's and
N. Chomsky's Papers. — In: «The Scope of American Linguistics» (R. Austerlitz
ed.), Lisse: Peter de Ridder, 1975, 197—209.
Pozner 1972 — Pozner R. Theorie des Kommentierens. Frankfurt/M., 1972.
Rohrer 1971—Rohrer Ch. Funktionelle Grammatic. München, 1971.
Ruzicka 1970 — Ruzicka R. Progress in Linguistics. The Hague, 1970.
Sgall 1966 — Sgall P. Generative Beschreibung und die Ebenen Des
Sprachsystems. — In: «Zeichen und System der Sprache». III, Berlin, Akademie
Verlag, 1966, 225—239.
Sgall 1975 — Sgall P. Linguistics and artificial intelligence. — In: «Prague
Bulletin of Mathematical Linguistics», 24, 1975, 5—33.
Sgall — Hajicovâ — Benesovâ 1973 — Sgall P., Hajicovâ E.,
Benesovâ E. Topic, Focus and Generative Semantics Kronberg/Ts., 1973.
Sgall et al. 1969 —Sgall P., Ncbesky L., Goralcikovâ A., Ha-
jioovâ E. A Functional Approach to Syntax. New York, 1969.
Sgall — Panevovâ 1976 — Sgall P., Panevovâ J. Obsah, vyznam
a gramatika se sémantickou bâzi. — «Slovo a slovesnost», 37, 1976, 14—25.
Sorensen 1967 — Sorensen H. S. Meaning. — In: «To Honor Roman
Jakobson», III, The Hague, 1967, 1876—1889.
Zuber 1972 — Zuber R. Structure présuppositionnelle du langage. Paris,
1972.
Ревзин — Розенцвейг 1964 — Ревзин И. И., Розен цвейг В. Ю.
Основы общего и машинного перевода. М., 1964.

Хоанг Фэ
СЕМАНТИКА ВЫСКАЗЫВАНИЯ
1. В нашей повседневной коммуникации имплицитное
содержание высказываний зачастую очень важно, а иногда составляет
весь смысл сообщения.
По мнению некоторых авторов (Ducrot 1972; Grice 1975),
имплицитная форма высказывания используется для выражения
того, что по каким-либо причинам не может быть выражено
эксплицитно. Высказывания с имплицитным содержанием являются
в какой-то мере неполными и усложненными для восприятия,
поскольку имплицитный компонент должен быть выявлен
слушающим самостоятельно.
В имплицитной форме мы можем выразить не только то, о
чем мы не хотим говорить прямо, но и то — и это более
важно,— что вообще не может быть полно и точно выражено
эксплицитно. Неверно", что «в принципе человек может точно высказать
все, что он хочет» (Searle 1972: 54). Тем не менее у каждого
есть некоторые чувства и мысли («отражение действительности
выступает до некоторой степени в преломленном виде»
(Серебренников 1970:80)), которые, несомненно, могут помочь
людям абсолютно полно и точно интерпретировать полученное
сообщение. Говорящий, выражая свои мысли имплицитно,
предоставляет слушающему возможность диалога с самим собой.
Подчас только в результате такого диалога слушающий может до
конца понять, что же имел в виду говорящий, Имплицитное
содержание высказывания, как и содержание мысли, практически
не имеет пределов и ничем не ограничено. В поисках
имплицитного содержания высказывания каждый слушающий может
проводить внутренний диалог каким-то своим, отличным от других
способом, но всегда с учетом эксплицитного содержания,
контекста и коммуникативной ситуации. Имплицитно выраженное
смысловое содержание может соответствовать требованиям различных
Hoàng Phê. Semantics of Utterance (Summary). — «Review Ngôn ngu»
(«Language»), Hanoi, 1981, JSfe 3—4, p. 3—24.
399

категорий слушателей и различным обстоятельствам
произнесения данного высказывания. Многие хорошо известные крылатые
слова, выражения, а также пословицы были сначала конкретными
высказываниями, а потом «максимально
деконтекстуализировались» (в терминологии Лайонза — Lyons 1979 : 590) и стали
выражать обобщенные истины. В каждом конкретном
употреблении эти предложения вновь контексту ал изируются и осмысляются
как высказывания с тем или иным, различающимся в зависимости
от обстоятельств произнесения имплицитным содержанием.
2. Имплицитный семантический компонент присутствует в
высказываниях благодаря тому, что в результате мыслительной
деятельности неизвестное может стать известным. В
высказываниях известное не является однородным по своему характеру.
Существует известное, которое выражено непосредственно и
составляет содержание эксплицитного компонента, но, кроме того,
существует известное, которое прямо не высказано и не
нуждается в выражении: это пресуппозиции высказывания, наличие
которых есть проявление закона экономии в языке.
Пресуппозиции не имеют статуса сообщаемой информации и
поэтому, как показал Ч. Дж. Филлмор (Fillmore 1971), не
могут быть приравнены к имплицитному содержанию
высказывания. Мы не можем также «считать пресуппозиции
разновидностью имплицитного», как это было предложено Дюкро
(Ducrot 1972:23). Основу пресуппозиций составляют знания языка,
мира, контекста и особенностей коммуникативных ситуаций: в
конкретной речевой деятельности часть этих знаний
актуализируется и становится пресуппозициями высказывания. Так, слова
вьетнамской народной песни:
(1) Когда угорь пойдет на нерест в заросли смоковниц,
А сорока начнет высиживать птенцов на дне реки,
Я женюсь на тебе,—
могут быть правильно поняты только на основе следующих
пресуппозиций (составляющих часть нашего знания окружающего
мира): угорь (рыба) не может нереститься на суше, а сорока
(птица) не может высиживать птенцов на дне реки. Таким
образом, в высказывании имплицитно выражена мысль, что я не могу
жениться на тебе. Высказывание
(2) Мальчик не был бы так несчастен, если бы была жива его
мать
в определенном контексте может иметь следующую
пресуппозицию: у мальчика есть мачеха; тогда в высказывании может
подразумеваться, что она плохо с ним обращается.
3. В конкретной коммуникативной ситуации слушающий,
анализируя высказывания, обращенные к нему, должен определить,
400

что же именно хотел выразить говорящий. Мы будем называть
этот вид мыслительной активности семантическим
выводом (semantic inference). "Слушающий из А семантически
выводит В" означает по определению: при произнесении А
говорящий хотел выразить В. Семантический вывод имеет свои правила,
сходные с правилами дедукции; однако нельзя рассматривать
семантический вывод как обычный логический вывод. Ниже
приводятся несколько правил семантического вывода:
p->q\=~p->~q\ или
(= ~ q <- ~ р
Например:
(3) Если будет хорошая погода, после обеда я пойду на
прогулку.
\=если пойдет дождь, я останусь дома\
или
\= я останусь дома, если пойдет дождь.
Иногда семантический вывод выявляет в свернутом
дедуктивном рассуждении опущенную предпосылку или вывод:
Р Р
Например:
(4) Конечно, хорошие студенты сдадут экзамены. Он, безусловно,
сдаст экзамены. ((=Он хороший студент).
(5) Конечно, хорошие студенты сдадут экзамены. Он очень
хороший студент. ([=Он, безусловно, сдаст экзамены.)
Степень точности и степень правильности семантического
вывода отнюдь не идентичные понятия. Различие этих понятий
лежит в основе разграничения импликаций (implications),
которые очень слабо зависят от контекста, и ссылок,
намеков (allusions), которые сильно зависят от контекста, так что
степень правильности семантического вывода для них невысока.
Импликации и ссылки в сумме составляют содержание
имплицитного семантического компонента. Приведенное выше
высказывание (2) обычно имеет следующую импликацию: мальчик
несчастен, потому что он потерял мать; однако в определенном
контексте (с пресуппозицией, указывающей на то, что у мальчика есть
мачеха) высказывание может содержать намек на то, что она
плохо с ним обращается, хотя и заняла место матери.
4. Семантическая структура высказывания — это
многоуровневая структура, компонентами которой являются пресуппозиции, а
также эксплицитное и имплицитное содержание высказывания.
401

Семантическую структуру можно представать в виде следующей
схемы:
X уровень пресуппозиций
Y уровень эксплицитного содержания
Z (импликации) уровень имплицитного содержания
Z' (ссылки, намеки)
или по-другому:
[X] Y |= Z\V
При анализе высказывания (2) получается следующая
картина:
у мальчика нет матери, и он несчастен, и у него есть махеха
если бы мальчик не потерял мать, он не был бы несчастен
он несчастен потому, что у него нет матери
мачеха плохо с ним обращается
Уровни семантической структуры высказывания образуют
иерархию. Пресуппозиции в силу своей роли в формировании
семантики высказывания занимают самый высокий уровень. Они
служат базисом для эксплицитного семантического компонента, а
в комплексе они составляют основу для имплицитного
семантического компонента. Пресуппозиции не подвергаются отрицанию.
Если возникает противоречие между пресуппозицией и
эксплицитным содержанием высказывания или если пресуппозиции
тавтологичны по отношению друг к другу, надо искать новую,
нестандартную интерпретацию эксплицитного семантического
компонента. Например, высказывание:
(6) У него нет матери
имеет следующие пресуппозиции: "он (мальчик) — человек и,
подобно другим людям, должен иметь мать". Эксплицитное
содержание высказывания должно быть переинтерпретировано
следующим образом: "у мальчика должна быть мать, но ее нет (она
или умерла, или оставила его)".
Ср. с высказыванием
(7) У него нет жены.
Сравним еще два высказывания!
(8) У него нет бороды
и из вьетнамского языка:
(9) N6 không со тот
букв, 'у него нет рта' (что означает "он не очень находчив
в разговоре").
402

Если предложение понимать как высказывание,
абстрагированное от конкретной ситуации произнесения, то из этого следует,
что одному предложению может соответствовать несколько
высказываний с различными семантическими структурами. Поскольку
«дискурс выполняет избирательные функции, отбирая из числа
возможных у отдельного (изолированного) предложения (...)
лишь только те, которые являются релевантными для данного
высказывания» (Звегинцев 1976: 279), то возможны случаи,
когда пресуппозиции предложения не сохраняются в
высказывании. При этом они не отвергаются, а только лишаются своего
статуса. Содержание пресуппозиций переходит на импликативный
уровень, и из неинформативных они становятся
информативными. Например, предложение
(10) Если бы я не опоздал на поезд, я бы мог вернуться вовремя
имеет следующие пресуппозиции: (а) "я опоздал на поезд";
(б) "я не вернулся вовремя". Однако если это высказывание
служит ответом на вопрос Вы вернулись вовремя?, пресуппозици-
ция (б) лишается своего статуса и переходит на уровень
имплицитного содержания: "я не вернулся домой вовремя (так как
опоздал на поезд)".
Актуализация предложения в речи может вызвать некоторые
изменения в семантической структуре: семантика предложения
может по-новому распределиться как между уровнями, так и в
пределах одного уровня, стать богаче и сложнее в результате
влияния контекста. Если принять во внимание структуру речевых
актов, то обнаруживается, что в семантике высказывания
существует оппозиция между логико-информационной структурой
высказывания, с одной стороны, и иллокутивной силой и
перлокутивным эффектом — с другой. Можно сравнительно точно
определить импликации и иллокутивную силу, а вот о намеках, ссылках
и перлокутивном эффекте часто можно говорить лишь
предположительно в силу их зависимости от многих прагматических
факторов.
5. Семантика высказывания, особенно когда в ней
наличествует имплицитный компонент, всегда конкретна и индивидуальна.
Каждое высказывание с имплицитным содержанием можно
рассматривать как математическую задачу и анализировать его
семантику с помощью метода «семантического поиска». Это значит,
что мы можем выявить импликации, намеки, а также определить
иллокутивную силу и перлокутивный эффект высказывания,
опираясь на некоторый набор определений, семантических постулатов,
законов, правил и теорем, последовательно применяя процедуру
семантического вывода неизвестного из известного, новой
информации из данной информации, отталкиваясь при этом от
пресуппозиций и эксплицитного семантического содержания.
403

Ниже дается несколько примеров семантических постулатов,
правил и теорем.
Постулат L Люди обычно не делают противоречивых,
тавтологичных или бессмысленных суждений.
Постулат 2. Пресуппозиции не подвергаются отрицанию.
Правило 1. Если эксплицитное содержание высказывания при
обычной интерпретации является противоречивым, тавтологичным
или бессмысленным, мы должны интерпретировать его по-другому.
Правило 2. Когда пресуппозиция теряет свой статус, ее
смысловое содержание сохраняется и, перейдя на уровень импликаций,
становится информативным.
Теорема 1 для предложений со схемой "из р следует q".
Предложение со схемой "из p следует q" (без пресуппозиций,
касающихся p и q) при актуализации в речи может иметь
следующие импликации:
1° ~ p —> ~ q; или
2° (если q обладает самостоятельным семантическим
статусом) ~ q <- ~ p.
Теорема 2 для предложений со схемой "из р следует q".
Предложение со схемой "из p следует q" (с пресуппозициями
~p и ~q) при актуализации в речи может иметь следующие
импликации:
1° (~я)+-(~р)* или
2° (если пресуппозиция ~p теряет свой статус)
~Р (~* ~ Я)\ или
3° (если пресуппозиция ~q теряет свой статус) ~q (—> ~p).
Описанный метод был применен к семантическому анализу 79
случаев импликаций, найденных в знаменитом вьетнамском
романе «Изношенная жизнь» писателя Нам Као. Интересно отметить,
что при этом только в шести случаях потребовалось знание
вьетнамской литературы и истории.
♦ * *
Таким образом, мы попытались проанализировать имплицитное
содержание высказываний с точки зрения слушающего. Это,
однако, не устраняет необходимости изучения имплицитного
семантического компонента с точки зрения говорящего. Говорящий,
имея определенные идеи и стараясь как можно лучше их
выразить, сначала распределяет их содержание по многоуровневой
семантической структуре и выделяет те из них, которые могут
быть выражены эксплицитно. Эта семантическая структурализа-
ция происходит по своим правилам. «Глубинная» семантическая
структура представляет собой гораздо более сложное
образование, чем то, которое мы рассматривали.
404

ЛИТЕРАТУРА
Звегинцев 1976 — Звегинцев В. А. Предложение и его отношение
к языку и речи. М., Изд. МГУ, 1976.
Серебренников 1970 — Серебренников Б. А. К проблеме
сущности языка — В кн.: «Общее языкознание. Формы существования, функции,
история языка». М, Наука, 1970
Ducrot 1972-Dutrot О. Dire et ne pas dire. Pans, 1972.
Fillmore 1971 — Fillmore С J. Verbs of judging: An exercise in
semantic description. — In: «Studies in Linguistic Semantics»; С. J. Fillmore and
D. T. Langendoen (eds.), New York, 1971, 273—289.
Grice 1975 — Grice H P. Logic and conversation. — In: «Syntax and
semantics», vol. 3- Speech acts, P. Cole and J. L. Morgan (eds.), New York, 1975,
41—58 (русск. перевод см. наст. сб. с .217—237).
Lyons 1979 —Lyons J. Semantics. Vol. 2. Cambridge, 1979.
Searle 1972 — Searle J. R. Les act de language Paris, 1972.

А. Бейкер
ПРЕСУППОЗИЦИЯ И ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
Часть труда Г. Фреге «Смысл и денотат» (Frege 1957)
посвящена рассмотрению придаточных предложений. Фреге
приходит к выводу, что смысл высказывания следует отличать от его
денотата не только для отдельного слова или словосочетания, но
и для целого предложения. В результате по аналогии с
обычными предметами реального мира, которые являются денотатами
слов и словосочетаний, Фреге вынужден ввести объекты особого
рода — «истинностные значения»,— которые являются денотатами
предложений. Разница между двумя типами денотатов состоит в
том, что в качестве истинностных значений могут выступать
только два — «истина» и «ложь». Однако если принять эти два типа
денотатов, то возникает вопрос, что же считать денотатом
придаточных предложений, которые, подобно словам и
словосочетаниям, являются составляющими сложных предложений. Ответ
Фреге сводится к тому, чте некоторые придаточные сходны со
словами и словосочетаниями, тогда как другие аналогичны
самостоятельным предложениям и имеют истинностное значение.
В настоящее время многое в этом ответе представляется спорным.
Не исключено, что рассуждения Фреге об истинностных
значениях могли навести кого-то на мысль, что Фреге просто в туманной
форме говорит о том, что (некоторые) предложения
используются как утверждения истинности или ложности, однако очевидно,
что сам Фреге имел в виду нечто большее. Согласно Фреге, хотя
имена собственные и предложения имеют в качестве денотатов
объекты разных типов, принципиальной разницы между
денотацией (=референцией) и утверждением все же нет, и
предложения как таковые являются разновидностью имен собственных. Не
останавливаясь на уязвимых местах его общей семантической
теории, я хотел бы рассмотреть поднимаемые Фреге вопросы о
роли придаточного в составе сложного предложения. В частности,
я надеюсь показать, что понятие пресуппозиции предложения,
затронутое в названной работе Фреге и недавно подробно
исследованное Стросоном (Strawson 1950; 1952; 1954), позволяет
* A. J. Baker. Presuppositon and types of clauses. — «Mind», vol. LXV,
№ 259, 1956, n. 368—378.
406

провести логическое разграничение между придаточными разных
типов.
Фреге различает три основных типа придаточных: (а)
предложения, следующие за такими словами, как говорить, верить,
осуждать, надеяться, а среди остальных придаточных — (б)
зависимые и не выражающие «законченной мысли» и (в)
относительно независимые и выражающие «законченную мысль».
(Я буду называть их соответственно предложениями типов (а),
(б) и (b).) Рассматривая тип (а), Фреге отмечает, что
предложения с прямой речью, например Колумб сказал: "Земля
круглая", предложения с косвенной речью, например Колумб
сказал, что Земля круглая, a также предложения типа Колумб
полагал (надеялся), что Земля круглая можно трактовать одним и
тем же способом. В каждом из них у придаточного, согласно
Фреге, нет «прямого денотата», но он бы имелся, если бы
придаточное было оформлено как самостоятельное; вместо этого у него
есть «косвенный денотат», который соотносим не с истинностным
значением, а с «обычным смыслом». Фреге обосновывает свою
точку зрения тем, что каждое из трех рассматриваемых
предложений может быть истинным независимо от истинности
придаточного. Если бы у Колумба было другое представление о форме
Земли, то было бы истинным предложение Колумб полагал, что
Земля плоская. Не обсуждая в деталях предложений типа (а),
мы можем просто суммировать основные соображения Фреге по
этому поводу следующим образом: каждый, кто сообщает нечто
в высказывательной форме "х полагает (говорит, надеется и т. п.);
что р" оставляет открытым вопрос об истинности р; другими
словами, он не утверждает и не предполагает, что р истинно.
По Фреге, придаточные типов (б) и (в) имеют «прямые», или
«обычные», денотаты, однако если придаточные типа (б),
подобно именам собственным, указывают на объекты как таковые, то
придаточные типа (в), подобно предложениям, имеют в качестве
денотатов истинностные значения. Различие между ними
основывается на том, что выражает придаточное — «законченную мысль»
или только «часть мысли». Таким образом, Фреге, хотя и в
неявном виде, предлагает для данного разграничения два критерия.
Один критерий связан с противопоставлением законченной и
незаконченной мысли. Фреге указывает, что определительное
придаточное в предложениях типа Квадратный корень из 4, который
меньше О, равен —2 является зависимым и может быть понято
только в составе всей фразы, потому что «в нем нет
независимого подлежащего и, следовательно, отсутствует возможность
оформления придаточного в виде самостоятельного предложения»
(Frege 1957). В то же время придаточное определительное во
фразе Наполеон, который заметил опасность, грозящую его пра-
407

вому флангу, сам повел свою гвардию на врага выражает
законченную мысль и понятно отдельно от главного предложения. То
же самое можно сказать и о предложениях с подлежащим во
множественном числе, таких, как, например, Кенгуру, которые
обитают в Австралии, являются сумчатыми. Различие между
двумя типами определительных придаточных отмечалось
лингвистами. Так, Есперсен называет эти два класса предложений
соответственно «ограничительными или связанными» (тип (б)) и
«неограничительными или несвязанными» (тип (в)) и указывает
на следующий способ их различения для английского языка: в
придаточных первого, но не второго типа местоимения who и
which который' можно заменять на that 'что, который' (The
square root of 4 whiсh is smaller than 0... — The square root of 4
that is smaller than 0...); в то же время перед придаточным
второго, но не первого типа имеется пауза или запятая
(Kangaroos, which are indigenous to Australia 'Кенгуру, которые
обитают в Австралии' (Jespersen 1927; 87 и сл.). Таким
образом, логической основой для данного разграничения можно
считать то, что функция определительных предложений типа (б),
но не типа (в) состоит в идентификации индивидуального
объекта или класса AB, о котором утверждается С. Отсюда следует,
что при попытке разделить предложение с придаточным типа (б)
на два автономных предложения ("А является С" и "В
является С") идентифицирующая функция придаточного разрушается;
так, в примере Квадратный корень из 4, который меньше 0,
равен —2 не имеется в виду, что квадратный корень из 4 меньше
0 и что он равен —2. В то же время в предложениях с
придаточным типа (в) комбинация AB не является необходимой, и
потому, в частности, приведенное выше предложение о кенгуру
может быть перефразировано следующим образом: Кенгуру
обитают в Австралии и являются сумчатыми. (Я пока отвлекаюсь от
вопроса точности соответствия оригинала и парафразы.) Это
различие проявляется также в соотношении между
определительными придаточными двух рассматриваемых типов, с одной стороны,
и прилагательными и словосочетаниями — с другой. Как
отмечал Фреге, придаточные типа (б) легко преобразуются в
прилагательные или словосочетания, например отрицательный
квадратный корень из 4. В то же время при аналогичном
преобразовании придаточных типа (в) получаются либо выражения с
привнесенной риторичностью (например, мудрый Гераклит вместо
Гераклит, который был мудр), либо малоприемлемые выражения
(так, фраза Австралийские кенгуру являются сумчатыми кажется
избыточной).
Фреге считает важным случаем типа (б) придаточные в
предложениях типа Тот, кто открыл эллиптическую форму планетных
408

орбит, умер в нищете. Он показывает, что в этом придаточном
отсутствует законченная мысль, сравнивая приведенное
предложение со следующим, не являющимся его правильной
парафразой: Некто открыл эллиптическую форму орбит планет и умер в
нищете, отрицанием которой могут служить высказывания либо
о том, что никто не сделал этого открытия, либо о том, что
сделавший это открытие не умер в нищете. Против подобной трактовки
Фреге возражает следующим образом: «Если мы беремся утверждать
что-либо, то мы всегда заранее предполагаем, что употребленные
нами простые и сложные собственные имена все без исключения
имеют денотат» (Frege 1957:69 [198]). Вследствие этого
выражение тот, кто открыл эллиптическую форму планетных орбит,
будучи «сложным именем», «не содержит мысли», а лишь
предполагает, что кто-то сделал это открытие. Тем самым Фреге
предвосхищает разграничение, которое позже было в явном виде
сформулировано Стросоном, а именно разграничение между
утверждением и пресуппозицией, которое состоит в следующем: в
некотором высказывании р является утверждением, a q —
пресуппозицией, если q должно быть истинным как в случае
истинности, так и в случае ложности р. Применяя это определение к
нашему примеру, можно сказать, что пресуппозиция "некто
открыл эллиптическую форму планетных орбит" является
условием того, чтобы считать предложение в целом либо истинным,
либо ложным; если же пресуппозиция ложна, то из этого следует
не ложность утверждения, а беспредметность предложения [то
есть отсутствие у него истинностного значения].
Своим обращением к тому, что «заранее предполагается», то
есть к пресуппозиции, Фреге задает критерий, названный мною
вторым критерием разграничения придаточных типа (б) и (в).
Как представляется, он считает, что все придаточные,
относящиеся к типу (б), следует трактовать аналогично только что
рассмотренному случаю; так, зависимый характер придаточного в
примере Квадратный корень из 4, который меньше 0 обусловлен
тем, что предложение Существует квадратный корень из 4
меньший, чем 0 играет роль пресуппозиции, а не утверждения.
Однако мне бы хотелось указать, что на самом деле критерий (2)
предполагает критерий (1). Это можно пояснить, сформулировав
оба критерия применительно к определительным придаточным
следующим образом. Пусть имеется высказывательная форма "А,
которое есть В, есть С". С помощью критерия (1) определяется,
необходимо ли АВ для идентификации объекта или класса, или
же, в противоположном случае, допустима парафраза "А есть В
и А есть С". Критерий (2) связан с парафразой "AB существует
и оно есть С". Назначение критерия (2) состоит в
выявлении того, является ли "AB существует" утверждением или
409

пресуппозицией; во втором случае, согласно Фреге, придаточное
следует относить к типу (б). Однако при применении этой
парафразы важен не столько вопрос о пресуппозиции, сколько вопрос
об использовании местоимения оно, которое выполняет
идентифицирующую функцию для AB; "оно есть С" следует понимать
как "AB есть С", что возвращает нас к критерию (1). Сходным
образом при рассмотрении примера Кенгуру, которые обитают в
Австралии, являются сумчатыми для нас не важно, является ли
предложение Существуют кенгуру, обитающие в Австралии
утверждением или пресуппозицией; на относительную независимость
придаточного указывает необязательность сохранения формы "AB
есть С" и допустимость ее замены на "А есть В, и А есть С".
Обратимся теперь к примеру Фреге Тот, кто открыл
эллиптическую форму планетных орбит, умер в нищете. Если мы расширим
критерий (1) так, чтобы он охватывал придаточные подлежащие,
то можно показать принадлежность данного сложного
предложения к типу (б): очевидно, что придаточное здесь не может быть
понято само по себе. (Это можно показать и по-другому,
заменив придаточное-подлежащее, начинающееся с кто, на
придаточное определительное, начинающееся с который: Тот, который
открыл...) Пусть вместо критерия (1) мы используем критерий (2).
Поскольку в нашем примере придаточное предложение
неотделимо от главного, его парафраза имеет вид: "А существует, и оно
есть С". Однако первая часть этой высказывательной формы
("А существует") и в этом случае оказывается нерелевантной,
поскольку ее вторая часть ("А есть С") достаточна для
выявления роли придаточного, состоящей в идентификации лица, о
котором идет речь. Таким образом, критерий (1) является
достаточным для определения зависимого характера придаточных типа
(б). Критерий (2), основывающийся на пресуппозиции, не
является необходимым (равно как и достаточным, что я попытаюсь
показать ниже).
Различие между придаточными типов (б) и (в)
прослеживается и в условных предложениях. Предложения, содержащие
придаточные условия, которые задают переменные (типа той, что
приведена Фреге: Если число меньше 1 и больше 0, его квадрат
меньше 1 и больше 0), сходны с предложениями, содержащими
придаточные определительные типа (б), и могут быть в них
преобразованы (Квадрат числа, которое меньше 1 и больше 0,
меньше 1 и больше 0). К условным предложениям применим критерий
(1); так, из рассматриваемого примера не следует, что квадрат
(любого) числа меньше 1 и больше 0. В то же время фразы с
«конкретизирующими» придаточными условия, например Если
3/4 является числом меньше 1 и больше 0, его квадрат меньше 1
и больше 0, хотя и не могут быть перифразированы как 8Д
410

меньше 1 и больше 0 и имеет квадратный корень меньше 1 и
больше 0, тем не менее близки к типу (в) в том отношении, что
в обоих случаях придаточные являются независимыми. (У самого
Фреге, однако, возникли бы трудности при разграничении двух
типов придаточных условий с помощью критерия (2), поскольку,
хотя в нашем примере можно считать пресуппозицией
существование чисел меньше 1 и больше 0, однако ни из пресуппозиции,
ни из утверждения не следует, что 3/4 — это одно из таких
чисел; то есть с помощью критерия (2) указанные типы
придаточных условия не различаются.)
К типу (в), кроме уже рассмотренных случаев внутри
определительных придаточных и придаточных условия, принадлежат
еще причинные и уступительные, а также — в противоположность
типу (а)—придаточные дополнительные, зависящие от таких
глаголов, как знать или открывать. Про все подобные
придаточные предложения можно сказать, что они, в терминологии Фреге,
выражают законченную мысль; так, "q, потому что р" или
"хотя р, с" выражают две отдельные мысли — рис. На этом
основании Фреге считает, что придаточные, входящие в состав
таких предложений, имеют в качестве денотатов истинностные
значения. Разрабатывая теорию истинностных значений, Фреге
столкнулся с проблемой определения роли союзов, объединяющих
простые предложения в сложные. Пусть х — союз; если
истинностные значения, или денотаты, высказываний "р х q" и "р и
q" совпадают, то есть если союз логически нерелевантен, то
следует допустить возможность замены р и q на другие
предложения с теми же истинностными значениями. Но тогда нам
придется мириться с неудовлетворительными сочетаниями
предложений, такими, как, например, Шел дождь, потому что 2 + 2 = 4.
У Фреге имеется два соображения по этому поводу. С одной
стороны, он считает, что сложные предложения, которые содержат
условные и уступительные придаточные, принадлежащие к типу
(в), нечувствительны с точки зрения своего денотата к замене
придаточного на другое, «неподходящее», имеющее то же
истинностное значение; он пишет, что союз хотя фактически «не имеет
смысла и не меняет смысла вводимого им придаточного; он
просто освещает смысл вводимого предложения особым образом
(Frege 1957: 73 [204]). С другой стороны, он считает, что
союз потому что не только «освещает», но и изменяет смысл; так,
в высказывательной форме "q, потому что р" каждое из
предложений, р и q, само по себе, выражает законченную мысль, а
также часть третьей мысли "если р, то q'\ и истинностное
значение этой последней оказывает влияние на истинностное
значение предложения в целом. (Фреге, по-видимому, считает
достаточным показывать совместимость пар предложений, объединен-
411

ных союзом потому что, однако на самом деле это следует
показывать и для пар предложений, входящих в высказывательную
форму "если р, то q", если согласиться с тем, что эта форма
является семантической составляющей ложного предложения "q,
потому что р".) Разграничение, которое проводит Фреге, не
кажется мне неопровержимым. Как сейчас признано, толкование
формы "если p, то q" как 'р материально имплицирует q' для
большинства случаев изменяет логический статус если; то же
самое можно показать и для толкования формы "хотя р, q"
как 'р и q'. Таким образом, Фреге следовало бы трактовать эти
союзы аналогично союзу потому что, а именно считать их не
внешней надстройкой, а существенным внутренним компонентом
соответствующих предложений. Отметим, что в тех случаях,
когда Фреге не принимает союзы во внимание, они тем не менее
нарушают стройность его теории истинностных значений. Точка
зрения, согласно которой простые предложения, подобно именам
собственным, имеют денотаты, вместе с предположением, что
формы "q, потому что р" выражают третью мысль "если р, то
q", наталкивает на «атомистический» подход к логическим
отношениям. А отсюда следует, что форма "если p, то q" должна
иметь в качестве денотата третий «объект» или «атом», задача
которого состоит в том, чтобы связывать р и q.
Не рассматривая эту тему более подробно, я хотел бы
обратиться к спорному, на мой взгляд, тезису Фреге о том, что
предложения типа (в) отличаются от предложений типа (б) в том
отношении, что первые содержат не пресуппозиции, а
утверждения. Рассуждения Фреге о придаточных времени показывают, что
и сам он не считал это положение бесспорным. Рассматривая
пример После того как Шлезвиг-Гольштейн был отторгнут от
Дании, между Пруссией и Австрией возник конфликт, он сначала
предполагает, что придаточное в нем принадлежит к типу (б).
Фреге дает по этому поводу следующие разъяснения: независимо
от истинностного значения утверждения главного предложения
факт отторжения Шлезвиг-Гольштейна от Дании предполагается
истинным, что убедительно подтверждается при замене
придаточного на обстоятельство времени: После отторжения
Шлезвиг-Гольштейна от Дании между Пруссией и Австрией возник конфликт.
Однако в дальнейшем Фреге относит такие придаточные к типу
(в), если, как и в случае фраз с потому что, каждое из двух
простых предложений в составе сложного содержит законченную
мысль, а также часть третьей мысли; так, форма "после того как
р, q" утверждает р, q и "с следует за р". Однако здесь Фреге
смешивает два критерия, о которых шла речь выше. Как уже
говорилось, критерий (1) разграничивает идентифицирующие
придаточные и придаточные, которые могут быть поняты отдельно
412

от главных предложений. Применяя этот критерий к форме
"после того как р, q", мы убеждаемся в возможности отделения от
р и q (независимо от того, играет ли р роль пресуппозиции или
утверждения) компонента смысла 'р предшествует q' : р и q
могут быть поняты сами по себе, и между ними нет связи такого
рода, которая наблюдается между главным предложением и
идентифицирующим придаточным. (То же самое можно сказать
о других примерах, относящихся к типу (в).) Фреге же ошибочно
объясняет это различие при помощи критерия (2). Он считает,
что тот факт, что оба предложений в составе высказывательной
формы "после того как р, q" могут быть поняты независимо
друг от друга, находится в противоречии с выдвинутым им ранее
предположением, что р является не утверждением, а
пресуппозицией. Мне же представляется, что р является пресуппозицией,
хотя и принадлежит к типу (в). Иначе говоря, придаточные
могут играть роль пресуппозиции как в типе (б), так и в типе (в).
Аналогичные рассуждения приложимы и к другим случаям
типа( в). Возьмем пример с союзом потому что: Курс акций упал,
потому что была безработица. В нормальном случае каждый, кто
произносит это предложение, предполагает, что падение курса
акций действительно произошло. Считая подлежащее объяснению
предложение Курс акций упал истинным, говорящий утверждает,
что безработица существовала и что именно она вызвала падение
курса акций. Опровержением исходного предложения может
служить отрицание либо объясняющего условного предложения Если
существует безработица, то курс акций падает, либо утверждения
о существовании безработицы. Можно предположить также и
ложность подлежащего объяснению предложения — Курс акций
упал. Однако тогда не вставало бы вопроса о том, чтобы так
или иначе объяснять это предложение, и следовало бы говорить
не о ложности предложения Курс акций упал, потому что была
безработица, а о неправомерности приписывания ему
истинностного значения, поскольку оно беспредметно: сама тема сообщения
отсутствует. (Из ложности подлежащего объяснению
предложения следует ложность хотя бы одного из объясняющих его
утверждений, и поэтому в дальнейшем может возникнуть проблема
выявления того, которое из двух утверждений ложно. Однако эта
проблема далека и в корне отлична от интересующего нас
предмета — истинностного значения рассматриваемого предложения,
которое складывается из того, действительно ли "р" и "если p,
то q" обеспечивают истинность q.) Наши рассуждения о
статусе подлежащего объяснению предложения подтверждаются при
исследовании того, каким образом можно формулировать
вопросы, касающиеся объяснений. При вопросе Действительно ли курс
акций упал, потому что была безработица? ответ Нет кажется
413

весьма странным, если на самом деле курс акций не упал.
Конечно, мы не всегда точны в нашей обыденной речи и можем в
ответ на такой вопрос сказать Это ложь. Однако так же мы
можем отреагировать на фразу типа Нынешний король Франции
лыс, и именно сравнение этих примеров выявляет разницу между
истинностью/ложностью в строгом смысле, с одной стороны, и
беспредметностью, то есть неправомерностью вопроса об
истинностном значении,— с другой. Существуют и особые случаи
использования союзов причины. Иногда предложения, содержащие
утверждения, могут свертываться в слова или словосочетания,
например Курс акций упал из-за безработицы, и тогда наряду с
пресуппозицией падения курса акций появится пресуппозиция
существования безработицы. Иногда придаточные причины
используются в роли аргумента, как в примере Поскольку была
безработица, курс акций должен был упасть. Однако в случаях,
которые я считаю типичными для союзов причины, например "q
потому, что р", q является пресуппозицией, а р и "если р, то
q" — утверждениями. Сходная картина наблюдается при
рассмотрении уступительных союзов, например Хотя он устал, он
ушел из дома. Здесь имеется пресуппозиция "Он устал"; и все
допустимые вопросы к этому предложению сводятся к выяснению
того, действительно ли он ушел из дома, и, если это так, к
выражению удивления по этому поводу. Если же предположить
ложность придаточного уступительного, то предложение
оказывается не ложным, а попросту беспредметным. Тем самым в
высказывательной форме "хотя р, q" р является пресуппозицией, а
q и "даже если р, q возможно" — утверждениями. (Отметим,
что придаточные уступительные, равно как и все остальные виды
придаточных, кроме причинных, играют в сложных предложениях
роль пресуппозиции; это дает основание считать, что придаточные
причины, будучи грамматически подчиненными, логически
являются главными в соответствующих предложениях.)
Можно упомянуть еще два примера предложений типа (в).
Во-первых, это неидентифицирующие определительные
придаточные, как, например, в предложении Кенгуру, которые обитают в
Австралии, являются сумчатыми. Об истинностном значении
здесь можно говорить лишь по отношению к главному
предложению. Как показывает формулирование вопросов к этому
предложению {Являются ли кенгуру, которые обитают в Австралии,
сумчатыми?), определительное придаточное играет роль
пресуппозиции, не реагируя на то, положителен или отрицателен ответ
на поставленный вопрос. Однако придаточное в таких
предложениях связано с главным предложением не так тесно, как
причинное и уступительное придаточное (подобные предложения обычно
не содержат «третьей мысли»), поэтому в случае, когда прида-
414

точное, являющееся пресуппозицией, ложно (Кенгуру, которые
обитают в Новой Зеландии, являются сумчатыми), можно
игнорировать это придаточное и рассматривать главное предложение
Как передающее определенное содержание. Во-вторых, имеется ряд
придаточных дополнительных, как, например, в предложении Он
знал, что поезд опаздывает, в которых в отличие от типа (а)
говорящий должен считать придаточное истинным. Придаточное
здесь играет роль не утверждения, а пресуппозиции; в случае
когда оно ложно, мы все же можем в обыденной речи сказать,
что и предложение в целом ложно; однако, если быть точным, до тех
пор пока неизвестно, истинно ли содержание придаточного, вопрос
о том, знает или не знает об этом кто-либо, просто не встает.
Подобный подход позволяет нам анализировать и сочиненные
предложения, поскольку предложенное Фреге разграничение двух
типов придаточных предложений по существу оказывается
разграничением сочиненных и подчиненных предложений. Как
указывают филологи, подчинение предложений возникает на поздних
стадиях развития языка; на более ранних стадиях все
предложения автономны и связаны отношением сочинения. В современных
языках, если отвлечься от стилистических особенностей, сочинение
все так же задает эквивалентность предложений с точки зрения
их важности и автономности внутри сообщения. Как говорилось
выше, особенностью многих сложных предложений, содержащих
придаточные, является наличие у них пресуппозиции. Однако в
сложносочиненных предложениях каждое из составляющих
предложений играет роль утверждения. Так, в предложении Была
безработица, и в' результате этого курс акций упал утверждаются
два соответствующих факта, а также то, что первый из них
вызвал второй. Сложносочиненное предложение в целом ложно,
если ложно хотя бы одно из составляющих его предложений.
Принимая во внимание сказанное, можно объяснять и различие
между связанными по смыслу словами (союзами, предлогами,
наречиями и т. п.), вводящими подчиненные и сочиненные
предложения, например хотя — но, тем не менее; после —
впоследствии. Различие ' хотя р, q" — "р, тем не менее q" или "по-
еле того как р, q" — "р, впоследствии q" состоит в том, что
р соответственно играет роль пресуппозиции и утверждения. То
же различие наблюдается в парах "Л, который В, является С"
(тип (b))—"А является В и является С"; именно этим различием
и объясняется неэквивалентность соответствующей парафразы
оригиналу.
Особый случай представляет собой отношение потому что —
итак, следовательно. В этой связи уместно вспомнить
предложенное профессором Райлом разграничение между объяснениями и
аргументами (Ryle 1950). Согласно Райлу, объяснения относят-
416

ся к утверждениям, тогда как аргументы, с одной стороны, не
могут быть ни истинными, ни ложными, а с другой стороны, не
могут занимать позицию после слов что, который в придаточном.
В подтверждение своего мнения он указывает, что объяснения
можно переформулировать в вопросы; например, вопросом к "q,
потому что р" будет: "Является ли р причиной q?", тогда как для
аргументов таких, как "р, следовательно q", подобная
переформулировка невозможна. Другим отличием объяснений от
аргументов Райл считает то, что они по-разному используются в
случае условных предложений. Как мне представляется, Райл
ошибается, полагая, что аргументы не являются ни истинными,
ни ложными. Действительно, аргумент нельзя переформулировать
как единый вопрос; так, мы не можем преобразовать аргумент
вида "Истинно, что р, следовательно, q" в вопрос
"Действительно ли истинно, что р, следовательно, q?". Однако в то же
время по аналогии с вопросом "Действительно ли истинно, что q,
хотя р?" нельзя построить вопрос "Действительно ли истинно,
что р, тем не менее q?"; но было бы странным на основании
этого утверждать, что форма "хотя р, q" имеет истинностное
значение, а форма "р, тем не менее q" не имеет истинностного
значения. Более того, способ, которым можно задавать вопросы
к аргументам (в частности, и к таким, которые содержат тем не
менее), все же существует, а именно: "Действительно ли истинно,
что р и что, следовательно, q?" — как представляется, этот
вопрос действительно относится к аргументу. Однако основной пункт
рассуждений Райла состоит в том, что для формулирования
вопросов к объяснениям и аргументам нельзя пользоваться одним
и тем же приемом, а это, как мы видели, снова приводит нас к
тому, что в одном случае следует использовать подчинение
предложений, а в другом — сочинение. Мы можем просто задать
вопрос о том, действительно ли "q, потому что р", поскольку q,
будучи пресуппозицией, не является предметом выяснения; в то
же время мы вынуждены задавать два отдельных вопроса к
форме "р, следовательно, q, поскольку как р, так и q являются
утверждениями, и вопросы, касающиеся как р, так и q, в
равной степени уместны. Конечно, во втором случае, выясняя q,
мы должны задать вопросы и об одной или нескольких посылках
9, однако суть состоит в том, что в случае аргумента в отличие
от объяснения вопрос относительно q оказывается допустимым.
Этот факт связан с разными способами использования
аргументов и объяснений. Так, при аргументации нас больше всего
интересует вывод, следующий из посылок, при объяснении мы
заранее считаем вывод истинным и сосредоточиваем внимание на
том, как именно он был получен. (Мне представляется, что
именно это различие среди прочих и имеет в виду Райл, когда
416

он анализирует условные предложения.) По этой причине мы, как
правило, легко находим обоснованные аргументы в случае
ложных посылок или выводов, но в то же время мы обычно не
можем отыскать истинных объяснений для ложных фактов и не
говорим об объяснениях методом reductio ad absurdum *.
Имеется различие и при использовании аргументов и
объяснений в качестве предсказаний. Предложение Он хороший оратору
следовательно, он будет избран предсказывает избрание, тогда
как предложение Он будет избран, потому что он хороший
оратор трактует факт избрания как данное и предлагает объяснение
этого факта. В определенных случаях, однако, это различие
стирается. Так, можно использовать сочиненные предложения для
построения объяснений в форме "q, вследствие этого p". В
высказываниях такого рода q, как и p, является утверждением, что
сближает данное объяснение с аргументом, но в то же время
рассматриваемая форма сходна с формой "q, потому что p" в
том отношении, что в ней отражается повышенный интерес
говорящего к причинам q.
Выше было cказано, что мы обычно не интересуемся
истинными объяснениями ложных утверждений, то есть не говорим
"q, потому что p, но q ложно". Однако в определенном
отношении именно такую роль для предложений с потому что
выполняют нереальные условные предложения. Между высказываниями
двух названных типов существует своего рода параллелизм. Мы
выбираем вариант Урожай был плохим, потому что стояла
засуха или вариант Если бы (летом) стояла засуха, то урожай был
бы плохим в зависимости от того, осуществилось ли событие,
выраженное соответствующей посылкой. В первом предложении
говорится, что "p объясняет q", а во втором — что "p
объясняло бы q". Однако роль нереальных условных предложений не
сводится лишь к объяснению неосуществившихся событий. Если
бы это было так, то пресуппозиции q и утверждению p в форме
"q, потому что p" должна была бы соответствовать пресуппозиция
не-q и утверждение ne-p в форме "если бы произошло p, то
произошло бы q". На самом деле в этом случае пресуппозициями
являются как не-р, так и не-q, а утверждение сводится только к "если p,
то q". Пусть имеется высказывание Если бы стояла засуха, то
урожай был бы плохим и некто имеет основания возражать
против одной из двух частей этого высказывания; тогда, поскольку
речь идет об истинности исходного условного предложения в
целом, из этого, строго говоря, следует не ложность условия, а
беспредметность соответствующего высказывания.
Итак, изучение взглядов Фреге на придаточные предложения
показывает, что различия между типами фраз можно описывать
* Доведение до нелепости (как способ доказательства) (лат.).
14 Зак. 352
417

с помощью понятия пресуппозиции. Некоторые придаточные —
тип (а) — используются таким образом, что их истинность не
утверждается и не составляет пресуппозицию. Среди прочих
придаточных выделяются идентифицирующие или ограничительные
придаточные — тип (б), а также широкий круг относительно
независимых придаточных — тип (в). Особое место занимают
придаточные условия: некоторые придаточные с если относятся к
типу (б), другие аналогичны типу (в), прочие напоминают тип
(а), поскольку в соответствующих сложных предложениях не
утверждается и не предполагается истинность ни посылок, ни
следствий. Что касается всех остальных придаточных, то их
использование очень похоже на использование слов и
словосочетаний. Как показал Стросон, в обыденной речи утверждения типа
"X является У-ом", "Все X являются У-ами", "XZ является У-ом"
с референтным употреблением имен и выражений содержат
информацию о существовании объектов в качестве пресуппозиции, но не
утверждения или следствия. Дальнейшее применение понятия
пресуппозиции позволяет пополнить класс таких имен придаточными
типов (б) и (в). В типичном случае при подчинении предложений
истинностное значение «истина» играет роль пресуппозиции в
одном из них и утверждения —в другом. Однако существуют и
исключения; так, в случае нереальных условий предложений как
для главного, так и для придаточного предлагается истинностное
значение «ложь»; а в предложениях вида "X из-за У", где У —
именная группа, как для X, так и для У предполагается
истинностное значение «истина». И наконец, завершая описание
соотношения предложений в составе сложного предложения, упомянем
сочинение, то есть случай, когда в отличие от имен и придаточных
в каждом из предложений утверждается истинностное значение
«истина».
ЛИТЕРАТУРА
Frege 1957 — Frege Q. Sinn und Bedeutung. — In: «Translations from the
Philosophical Writings of Gottlob Frege», New York, 1957 (русск. перевод: Ф p e -
re Г. Смысл и денотат. — В кн. «Семиотика и информатика», вып. 8. М., 1977»
с. 181—210).
Jespersen 1927 — Jespersen О. A modern English grammar on
historical principles, Part III. Heidelberg, 1927 (более позднее издание — London, Allen
& Unwin, 1954).
Ryle 1950 —Ryle G. "If", "so" and "because". — In: «Philosophical
Analysis», A Collection of Essays, M. Black (ed.), Cornell University Press, Ithaca
(N. Y.), 1950.
Strawson 1950 —Strawson P. On referring. — «Mind», LIX, 1950,
320—344 (русск. перевод, см. в сб. «Новое в зарубежной лингвистике», вып. XIII.
М., 1982, 55—86).
Strawson 1952 — Strawson P. Introduction to logical theory. London,
Methuen, N. Y. Wiley, 1952.
Strawson 1954 — Strawson P. A. reply to Mr. Sellars. — «The
Philosophical Review», 63, 1964, № 2.

Р. С. Столнейкер
ПРАГМАТИКА
Из трех традиционных разделов науки о знаках — синтаксиса,
семантики и прагматики — последним, то есть прагматикой, до
недавнего времени практически не занимались. Прагматика — это
наука, изучающая язык в его отношении к тем, кто его
использует. Проблемы прагматики на неформальном уровне
обсуждались философами школы «обыденного языка» и некоторыми
лингвистами; между тем логики и философы формального
направления эти проблемы обычно либо игнорировали, либо
относили к компетенции семантики или синтаксиса. В настоящей
статье я попытаюсь очертить область науки, которая могла бы с
полным правом называться прагматикой и при этом
соответствовала бы уровню современных исследований по формальной
семантике. Я не ставлю перед собой цель решить все затронутые
проблемы, но я- хотел бы убедить читателя в перспективности
предлагаемой теории.
Хотя данная статья написана в неформальном стиле, сама
теория легко поддается формализации. Полученная таким образом
формальная прагматика может стать не менее точной
наукой, чем современный логический синтаксис или логическая
семантика. На мой взгляд, разработкой формальной прагматики
стоит заниматься по крайней мере по двум причинам: во-первых,
она позволяет наметить новый подход к изучению некоторых
философских проблем, неразрешимых в рамках традиционной
формальной семантики; во-вторых, проясняет отношение логики и
формальной семантики к изучению естественного языка.
Я начну со второго члена традиционной триады — с
семантики. Границы этой науки очерчены не так четко, как может
показаться; а поскольку прагматика и семантика — дисциплины
смежные, важно определить, где начинается собственно прагматика.
Выделив область прагматики, я опишу несколько задач, попадающих
Robert С. Stalnaker. Pragmatics. — In: «Semantics of natural language»,
D. Reidel Publishing Company, Dordrecht-Holland, 1972, p. 380—397.
14*
419

в ее компетенцию, а затем приведу аргументы в пользу
существования кардинального различия между семантикой и
прагматикой.
I. СЕМАНТИКА
Если присмотреться к общим определениям Морриса и
Карнапа, предмет семантики оказывается в значительной мере
неясным. По их мнению, семантика рассматривает отношения между
знаком и его десигнатом (означаемым, designatum). Десигнат
знака, пишет Моррис, это то, что «учитывается (is taken account
of)* благодаря наличию знака». Моррис говорит также, что
«десигнат является не объектом, но типом объекта или классом
объектов» (Morris 1938:4—5). Карнап дает не менее
туманное общее определение. «Десигнат выражения,— говорит
Карнап,— это то, к чему намерен отослать (refer) человек,
употребивший это выражение, например объект, или свойство, или
положение вещей... (Мы сейчас не пытаемся дать точное
определение десигната; этот термин используется просто как удобное
общее обозначение для различных сущностей — объектов, свойств
и т. д., причем не отвергается существование фундаментальных
различий между этими сущностями в других отношениях.)»
(С а тар 1939: 4).
Хотя четкого общего определения предмета формальной
семантики найти не удается, ее историческое развитие прослеживается
достаточно хорошо. Центральные проблемы семантики всегда
касались выяснения истинности или условий истинности для
предложений различных конкретных языков. Формальная семантика
описывает условия истинности предложений без учета намерений
говорящего. Язык используется человеком для разных целей, в
частности для выражения пропозиций (в соответствии с тем или
иным намерением говорящего) ; при этом сами пропозиции —это
абстрактные сущности, представляющие условия истинности.
Семантика изучает этот аспект языка в отрыве от всех остальных;
далее я рассматриваю семантику именно как изучение
пропозиций.
Экспликация понятия пропозиции в формальной семантике
основана на определенных наивно-интуитивных представлениях,
которые заключаются в следующем. Истинность или ложность
утверждения определяется двумя обстоятельствами: первое — что
говорится в утверждении, то есть какая именно пропозиция
утверждается; второе — каково положение вещей в мире,
соответствует ли оно тому, что было сказано. Чем же должна быть
* Здесь мы сохраняем переводы терминов Морриса, предложенные в
издании: «Семиотика». М., «Радуга», 1983, а. 39—41; см. там же, прим. ред. на
с. 585—686. — Прим. перев.
420

пропозиция, чтобы это интуитивное представление можно было
считать верным? Она должна иметь вид правила, или функции,
связывающей положения вещей в мире с истинностными
значениями. Но поскольку наше представление о мире меняется и мы
можем пожелать включить в рассмотрение утверждения о
гипотетических и воображаемых ситуациях, это должна быть
функция, сопоставляющая с истинностными значениями не просто
действительное состояние мира, но множество возможных его со-
стояний. Истинностных значений существует ровно два, поэтому
пропозиция представляет собой способ — вообще говоря,
произвольный — разбиения множества возможных состояний мира на
две части: те состояния мира, для которых эта пропозиция
истинна, и те, для которых она ложна (см. Scott 1970).
Тем, кто находит понятие возможного мира неясным,
такая экспликация представления о пропозиции может
показаться бессодержательной: это понятие, как и понятие
индивидуального объекта (индивида), считается в формальной семантике
неопределяемым 1. Возможно, какое-то объяснение тут и требуется,
но мне не очень ясно, какое именно. Понятие возможного мира
интуитивно кажется мне в достаточной мере содержательным,
чтобы быть полезным для семантики. По этому поводу скажу
лишь, что для задания возможного мира необходимо, в числе
прочего, задать множество тех индивидуальных объектов,
которые считаются существующими в этом мире 2.
Пропозиция, определенная как функция из множества
возможных миров в истинностные значения, будет иметь те свойства,
которые ей приписываются традиционно. Пропозиции — это
сущности, которые можно рассматривать, отвлекаясь, с одной
стороны, от конкретного языка и языкового выражения (то есть от
предложения, выражающего пропозицию), а с другой стороны —
от типа речевого акта (linguistic act), в котором пропозиция
выступает (например, от того, утверждение это или приказ). Таким
образом, коль скоро вышеупомянутая наивная интуиция сделала
свое дело, мы можем забыть о высказывании и заниматься
пропозициями как таковыми наряду с близкими им сущностями,
такими, как функции, задающие соответствие между индивидами и
пропозициями или между пропозициями и пропозициями.
Формально-семантическое исследование строится обычно
следующим образом: сначала задается некоторый язык, а затем
формулируются правила, по которым предложениям этого языка
ставятся в соответствие пропозиции или истинностные значения.
Однако сам этот язык вводится, как правило, лишь в качестве
средства записи пропозиций — во всяком случае, именно таким
образом формализованные языки используются философами.
Формализация языка — но более чем способ прояснить условия
421

истинности для предложений этого языка, то есть прояснить,
какие пропозиции выражаются предложениями этого языка. Однако
при наличии адекватной теории пропозиций как таковых
философский анализ в этом направлении может проводиться и без
посредства строго описанного и формализованного языка-объекта.
Тогда при анализе неясного высказывания можно будет сразу
назвать содержащуюся в нем пропозицию — без перевода на
такой язык-объект, для которого известно, какие пропозиции
выражаются его предложениями; конечный результат будет тот же.
Если только мы не занимаемся теорией доказательств, мы можем
безо всяких потерь вообще отказаться от языка.
Итак, если исходить из предложенного определения семантики,
эта наука вообще не имеет прямого отношения к языку, ни к
естественному, ни к искусственному. (Конечно, семантические
теории излагаются на языке, но то же можно сказать и о
теориях горных пород.) Этим я вовсе не хочу сказать, что
между языком и нашей концепцией пропозиции не может быть
причинной связи. Не исключено, например, что наше представление
о возможном мире как о классе индивидов с приписанными им
свойствами есть отражение того факта, что наш язык имеет субъ-
ектно-предикатную структуру. Не приходится отрицать также,
что изучение грамматики естественного языка может
способствовать более глубокому проникновению в природу пропозиций,
может стать богатым источником сведений о релевантных для
пропозиций противопоставлениях. Если мы обнаруживаем
грамматическое средство маркировки какого-то смыслового различия, мы
можем считать, что это различие действительно существует,
поскольку оно требует маркировки. Но как бы то ни было, какие
бы соображения и свидетельства ни лежали в основе наших
взглядов на пропозицию, представляется возможным отделить
изучение пропозиций от изучения языка; и я думаю, что, поступив
таким образом, мы получим более ясное представление об
отношениях между ними.
Итак, хотя мы и можем заниматься изучением пропозиций
независимо от языка, выяснение отношений между языком и
пропозициями все-таки входит отчасти в компетенцию семантики.
Одна из функций естественного языка — выражение пропозиций,
и задача семантики — описать правила, по которым предложения
естественного языка соотносятся с выражаемыми ими
пропозициями. В большинстве случаев, однако, эти правила не будут
соотносить предложения непосредственно с пропозициями;
пропозиция будет ставиться в соответствие предложению с учетом
свойств контекста, в котором оно употребляется. Эти свойства
входят в предмет изучения прагматики, к которой я сейчас и
перейду.
422

II. ПРАГМАТИКА
Синтаксис изучает предложения, семантика изучает
пропозиции. Прагматика занимается изучением речевых актов и тех
контекстов, в которых они реализуются. Соответственно перед
прагматикой встает два рода проблем: во-первых, определение
интересных типов речевых актов и «продуктов» речи; во-вторых,
описание признаков и свойств речевого контекста, влияющих на
определение того, какая именно пропозиция выражается данным
предложением. Анализ иллокутивных актов служит примером
проблемы первого рода; изучение дейктических (indexical)
выражений относится к кругу проблем второго рода, которые меня в
первую очередь интересуют, но, прежде чем перейти к ним,
я выскажу несколько общих соображений о проблемах первого
рода.
Утверждение, приказ, контрфактическое высказывание,
требование, догадка и опровержение, просьба, возражение,
предсказание, обещание, призыв, рассуждение, объяснение, оскорбление,
вывод, умозаключение, предположение, обобщение, ответ и
обман— все это суть типы речевых актов. Задачей анализа
является обнаружение необходимых и достаточных условий успешного
(или, возможно, для некоторых типов нормального)
осуществления речевого акта. Эта задача относится к области прагматики,
поскольку необходимые и достаточные условия как таковые
обычно связаны с наличием/отсутствием определенных свойств
контекста, в котором осуществляется данный речевой акт3,—
скажем, таких, как намерения говорящего; знания, мнения,
ожидания и интересы говорящего и слушающего; другие речевые
акты, уже осуществленные в том же самом контексте; время
произнесения высказывания и результат его произнесения;
истинностное значение выражаемой пропозиции, а также семантические
отношения между этой пропозицией и некоторыми другими, так
или иначе включенными в рассмотрение.
Почти все перечисленные нами речевые акты включают
выражение пропозиции; и при рассмотрении прагматических задач
первого типа распознавание самой этой пропозиции считается
не представляющим трудностей. В большинстве случаев, однако,
контекст произнесения высказывания влияет не только на ту
иллокутивную функцию, которую говорящий придает определенной
пропозиции,— контекст влияет и на саму эту пропозицию. Вполне
вероятно, что семантические правила определения пропозиции,
выражаемой данным предложением, могут быть сформированы
лишь с учетом некоторых признаков той ситуации, в которой это
предложение произносится.
Рассмотрим высказывание: Everybody is having a good time'Все
423

Хорошо проводят время'. Я исхожу из того, что вы понимаете
употребленное в нем предложение достаточно хорошо.
Предположим, что вы подробно осведомлены о людях, хорошо
проводящих время: о каждом когда-либо жившем человеке и о
каждом моменте времени вплоть до настоящего вы достоверно
знаете, проводил ли данный человек хорошо время в данный
момент. Но даже и при этих условиях вы все-таки испытываете
сомнения относительно истинности приведенного утверждения—
в силу как минимум двух причин: во-первых, вы не знаете, когда
было сделано это утверждение; во-вторых, вы не знаете, о
какой группе людей идет речь. Вряд ли говорящий имел в виду
всех людей в мире. Он мог иметь в виду всех гостей на какой-
то вечеринке или всех слушателей какой-нибудь лекции по
философии. А коли так, то для того, чтобы понять, что же именно
было сказано, не говоря уже об истинности сказанного, нам надо
знать, что это за вечеринка или лекция.
Наиболее характерными примерами такого рода являются
высказывания, содержащие личные и указательные местоимения.
Когда вы говорите: We shall overcome 'Мы победим', мне надо
знать, кто вы такой и от чьего лица выступаете. Если вы
скажете: That is a great painting 4Это великолепная картина', мне
необходимо будет знать, на что вы глядите, или на что указываете,
или к чему относилось ваше предыдущее высказывание.
Зависимость интерпретации модальных слов от контекста также
общеизвестна. Для однозначного установления того, какая пропозиция
выражается предложением со словами can, may, might, must или
ought — возможно', 'разрешено', 'могло бы быть', 'необходимо',
'обязательно',— нам нужно иметь заранее заданную или
подразумеваемую область «всех возможных миров». Это вовсе не
должны быть все мыслимые миры в каком бы то ни было
абсолютном смысле (если таковой вообще существует). Предложения,
содержащие модальности, анализируются обычно относительно
множества всех возможных миров, совместимых или со
знаниями говорящего, или с некоторым набором пресуппозиций, или с
тем, что является правильным с точки зрения морали или
закона либо считается нормальным, или, наконец, с тем, что в чьих-
либо силах. Если релевантный класс возможных миров из
контекста не ясен, то выражаемая пропозиция не определена.
Формальный семантический анализ таких понятий, как
универсальность и необходимость, вычленяет релевантные
контекстные и прагматические параметры интерпретации, например
такие, как область дискурса (domain of discourse) в
классической логике первого порядка или множество возможных миров q
424

заданным на них отношением относительной достижимости
(relation of relative possibility) в семантике Крипке для модальной
логики; условия истинности задаются относительно этих
параметров. Экспликация отношений между этими параметрами, а
также между ними и более просто выделяемыми характеристиками
речевого контекста относится к прагматическим проблемам второго
типа.
Построение, которое я предлагаю, в общих чертах выглядит
следующим образом. Синтаксические и семантические правила
языка определяют предложение вместе с его интерпретацией;
интерпретированное предложение вместе с некоторыми
характеристиками контекста его произнесения задает пропозицию. Пропозиция
в свою очередь в совокупности с возможным миром определяет
истинностное значение. Таким образом, проинтерпретированному
предложению соответствует функция, сопоставляющая контекстам
пропозиции, а пропозиция — это функция из возможных миров в
истинностные значения.
Согласно этой схеме, как контекст, так и возможный мир
вносят вклад в определение истинности того, что говорится в
данном предложении. Можно было бы объединить эти два
компонента и рассматривать пропозицию как функцию,
сопоставляющую истинностное значение паре «контекст — возможный мир»
(эту пару можно назвать точкой референции). Тогда прагмо-
семантика трактовалась бы как изучение видов зависимости от
контекста, свойственных не пропозициям, а истинностным
значениям, а сам возможный мир, в котором произносится предложение,
был бы частью этого контекста. Именно таков, как мне кажется,
способ построения прагматики, предложенный и разработанный
Ричардом Монтегю (Montague 1968)4. Его метод проще, чем
намечаемый здесь; тем самым мне нужно представить аргументы
в пользу необходимости или желательности введения лишнего шага
на пути от предложения к истинностному значению. Введение этого
шага оправдано только в том случае, если промежуточная
сущность — пропозиция — представляет самостоятельный интерес, а
также если между контекстом и возможным миром обнаруживается
функциональное различие.
Пропозиции важны сами по себе уже потому, что они
представляют собой содержание (object) иллокутивных актов и
пропозициональных установок. Пропозиция считается смыслом,
общим для утверждений, оценок, обещаний, желаний и
потребностей, вопросов и ответов, суждений о возможности и вероятности.
Смыслы (meanings) предложений, понимаемые как правила,
определяющие истинностное значение непосредственно из
контекста, не могут убедительно представить такого рода общее
содержание.
425

Если О'Лири спрашивает: Are you going to the party? 'Вы
идете на вечеринку?' и вы отвечаете: Yes, I'm going 'Да, иду',
то ваш ответ уместен, ибо вы подтверждаете именно ту
пропозицию, которая выражена вопросом. При более простом анализе не
остается ничего, что могло бы быть общим содержанием вопроса
и ответа, кроме истинностного значения. Пропозиции,
содержащиеся в вопросе и ответе, имеют разные точки референции, и,
следуя более простому анализу, это разные пропозиции. Однако
очевидно, что истинностным значением общее содержание
вопроса и ответа не исчерпывается. Если на вопрос О'Лири: Are you
going to the party? 'Вы идете на вечеринку?' вы ответите: Yes,
snow is white 'Да, снег белый', то ваш ответ будет неуместен.
Когда О'Лири говорит на вечеринке: I didn't have to be here
you know 'Знаешь, меня могло бы здесь и не быть', он имеет в
виду примерно следующее: „Не было необходимо, чтобы О'Лири
присутствовал на этой вечеринке". Слова I 'я' и here 'здесь'
вносят вклад в построение пропозиции; эта пропозиция и есть то,
что, по утверждению О'Лири, не является необходимым. При
том условии, что О'Лири действительно не был обязан или
вынужден присутствовать на вечеринке, то, что он сказал, является
истинным. Если бы, однако, объявленная не необходимой
пропозиция была чем-то вроде смысла предложения, О'Лири был бы
не прав: предложение I am here 'Я здесь' является истинным
для всех точек референции, а тем самым при более простом
анализе и необходимо истинным.
Предположим, вы говорите: Не is a fool 'Он дурак', глядя в
сторону Даниелса и О'Лири. Предположим, для меня ясно,
что О'Лири — дурак, а Даниелс — нет, но я не знаю точно, о
ком вы говорите. Сравним эту ситуацию с другой, когда вы
говорите: Не is a fool, совершенно однозначно указывая на О'Лири;
для меня, однако, не очевидно, так это или нет. В обоих
случаях у меня нет уверенности относительно истинности ваших слов,
однако источники сомнения в этих случаях совершенно
разные. В первом примере неясность касается того, какая
пропозиция выражена, в то время как во втором сомнительны сами
факты.
Из рассмотренных примеров не вытекает никаких критериев
того, как разграничивать два типа факторов, влияющих на
истинность: тех, которые относятся к контексту, и тех, которые
относятся к возможному миру. Однако эти примеры подтверждают
тезис об обоснованности такого разграничения, а также
свидетельствуют о наличии у нас на этот счет определенной интуиции.
Я вовсе не хочу сказать, что можно легко провести такого рода
границу, что отнесение того или иного фактора, влияющего на
истинностное значение, к числу семантических или прагматиче-
426

ских не может быть иногда крайне затруднительным или
произвольным 5. Я утверждаю лишь, что в некоторых случаях можно
провести четкую границу между контекстом и возможным миром,
что существуют расхождения в языковых употреблениях,
определяемые способом проведения этой границы. Для более серьезного
обоснования этого тезиса я рассмотрю сначала понятие
прагматической пресуппозиции — центральное для
описания контекстов в противоположность возможным мирам; а затем
опишу один тип прагматической неоднозначности,
основанной на проведенном разграничении.
III. ПРЕСУППОЗИЦИИ
Пресуппозиция в предлагаемом мной понимании относится к
прагматическим явлениям; это понимание следует отличать от
семантического понимания пресуппозиции, изложенного ван
Фрассеном (van Fraassen 1966; 1968). С семантической
точки зрения пропозиция Q является пресуппозицией пропозиции
Р тогда, и только тогда, когда Q необходимо следует как из Р,
так и из не-Р. Это значит, что Q истинно в любой модели, в
которой Р либо истинно, либо ложно. Следуя
прагматическому взгляду, пресуппозиция — это пропозициональная
установка, а не семантическое отношение. Пресуппозиции в таком
понимании имеются скорее у людей, чем у пропозиций или
предложений. В общем случае любой участник речевого контекста
(отдельное лицо, группа лиц, организация, возможно даже
машина) может быть субъектом пресуппозиции. В качестве ее
содержания может выступать любая пропозиция.
Между понятиями семантической и прагматической
пресуппозиции противоречия нет: эти два понятия являются формальными
аналогами различных, хотя и связанных, представлений. В
общем, можно сказать, что любая семантическая пресуппозиция
пропозиции, выраженной в некотором контексте, будет и
прагматической пресуппозицией участников этого контекста; обратное,
очевидным образом, неверно.
Пропозиция является пресуппозицией в прагматическом
смысле, если говорящий считает ее истинность само собой
разумеющейся и исходит из того, что другие участники контекста считают
так же. Это вовсе не значит, что у человека должна быть какая-
то особая ментальная установка по отношению к такой
пропозиции или что он должен исходить из каких бы то ни было
допущений о ментальных установках других участников речевого
контекста. По-видимому, пресуппозиции лучше всего
рассматривать как сложные предрасположения, которые проявляются в
речевом поведении. Набор пресуппозиций человека определяется
427

на основании тех утверждений, которые он делает, вопросов,
которые он задает, приказов, которые он отдает, и т. п.
Пресуппозиции— это не что иное, как пропозиции, неявно
подразумеваемые еще до начала передачи речевой информации.
Множество всех пресуппозиций, имеющихся у человека в
определенном контексте, задает класс возможных миров, а
именно тех, которые совместимы со всеми пресуппозициями из этого
множества. Заданный таким образом класс возможных миров
определяет границы речевой ситуации. Так, например, в ситуации
запроса проблема будет состоять в следующем: какой из
возможных миров, совместимых со всеми пресуппозициями запроса,
является действительным? Если это ситуация принятия решения, то
вопрос в том, какой из этих миров мы сделаем действительным.
Если это лекция — задача в том, чтобы информировать
аудиторию по возможности более точно относительно расположения
действительного мира в данном классе возможных миров.
Относительно приказов и обещаний предполагается, что они будут
исполняться в рамках набора пресуппозиций. Итак, пресуппозиции
играют очень существенную роль в определении того, как будет
развиваться речевая ситуация; поэтому для достижения
взаимопонимания крайне важно, чтобы участники любого
фиксированного контекста имели общий набор пресуппозиций. Тем самым,
если кто-либо из участников речевого контекста уверен, что
данная пропозиция истинна, это еще не делает ее пресуппозицией;
при этом он должен быть уверен, что остальные участники
контекста полагают так же.
Ограничения, накладываемые пресуппозициями, действуют в
двух направлениях. С одной стороны, в нормальном случае
нельзя утверждать, велеть, обещать и даже предполагать нечто, что
противоречит пресуппозициям. С другой стороны, так же точно
невозможно утверждать, велеть, обещать и предполагать сами
пресуппозиции. В том случае, если пропозиция не выделяет среди
возможных миров альтернативы, актуальные для говорящего в
данном контексте, эту пропозицию просто не имеет смысла
высказывать.
Пресуппозиции, естественно, не обязаны быть истинными. Если
они оказываются ложными, то весь смысл запроса, принятия
решения, лекции, обсуждения, приказа или обещания в одних
случаях теряется, а в других, напротив, не имеет особого значения.
Предположим, например, мы обсуждаем, голосовать ли нам за
Даниелса или О'Лири, имея при этом пресуппозицию, что они
являются кандидатами на пост президента соответственно от
демократов и республиканцев. Если мы действительно
заинтересованы в решении вопроса, за кого нам голосовать на
президентских выборах, то все дебаты окажутся пустой тратой времени,
428

как только выяснится, что реальные кандидаты — Никсон и
Маски. Если, однако, нас на самом деле занимают сравнительные
достоинства характеров и деловых способностей Даниелса и
О'Лири, то ложность нашей пресуппозиции существенной роли
не играет. Ценой незначительных изменений мы можем привести
наш спор в согласие с новыми пресуппозициями. То же самое
противопоставление применимо и к научному эксперименту,
который выполняется на основе определенной теоретической
конструкции, находящейся в пресуппозиции: он может потерять смысл,
если старая теория будет отвергнута; или же может статься,
что его удастся без труда приспособить к новой теории. И
действительно, бывает так, что неясности исчезают, а аномалии
получают объяснение именно тогда, когда обнаруживается ложность
какой-либо пресуппозиции. Может оказаться, что некоторый
экспериментальный результат легче согласовать с новыми
пресуппозициями, чем со старыми.
В нормальной ситуации человек по меньшей мере убежден
в истинности своих пресуппозиций. Именно поэтому мы часто
извлекаем из высказываний данного лица больше информации о
его убеждениях, чем он нам сообщает. Иногда, однако, в
пресуппозиции может быть пропозиция, в истинности которой мы
сомневаемся, и даже такая пропозиция, про которую мы считаем или
внаем, что она является ложной. Это происходит в ситуации
обмана: в качестве пресуппозиции говорящий использует нечто, что
слушающий считает истинным; ему же самому известно, что это
ложь. Цель говорящего в этом случае — заставить слушающего
верить в истинность дальнейших ложных утверждений. Возможен
и безобидный случай, когда говорящий использует в качестве
пресуппозиции нечто неверное ради облегчения коммуникации.
Так поступает, например, этнограф, принимающий в течение
опроса своего информанта его наивные пресуппозиции. Самая
невинная ситуация — это ситуация вымысла или «делания вида»:
говорящий и слушающий могут договориться принимать неверные
утверждения в качестве пресуппозиций. Так поступает автор
романа, допуская в качестве пресуппозиции рассказанное в
предыдущих главах. 3 некоторых контекстах истинность вообще не
имеет никакого значения. В конце концов, реальный мир —не
более чем один из многих возможных миров.
Общие пресуппозиции участников речевой ситуации являютсяг
возможно, самой важной составляющей контекста. Понятие
прагматической пресуппозиции играет большую роль как в
определении различных речевых актов — таких, как утверждение,
предсказание или контрфактическое высказывание,— так и в
обнаружении и описании семантических правил, которые сопоставляли
бы предложениям пропозиции в заданном речевом контексте.
429

IV. ПРАГМАТИЧЕСКАЯ НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ
Наиболее показательным примером того типа неоднозначности,
о которой пойдет речь, является различие между референтным и
атрибутивным употреблением определенных дескрипций, описанное
К. Доннеланом (Donnellan 1966). Обрисую в общих
чертах это различие в рамках теории прагматики, а затем укажу
несколько других примеров прагматической неоднозначности,
допускающих аналогичное объяснение.
Рассмотрим следующие три утверждения (в скобках даны
комментарии относительно тех контекстов, в которых эти
утверждения были сделаны).
(1) Charles Daniels is bald
'Чарлз Даниелс лыс' (сказано о философе по имени Чарлз
Даниелс одним из его друзей).
(2) I am bald
'Я лыс' (сказано вышеупомянутым Чарлзом Даниелсом).
(3) The man in the purple turtleneck shirt is bald
'Человек в лиловом свитере лыс' (сказано кем-то в комнате,
в которой находится один, и только один, человек в лиловом
свитере, и этот человек — Чарлз Даниелс).
Вопрос в том, какая пропозиция выражена в каждом из этих
трех высказываний? В первом случае, поскольку Чарлз
Даниелс — собственное имя и поскольку говорящий знает
подразумеваемый референт, проблемы нет, то есть здесь выражена
следующая пропозиция: этот человек имеет свойство быть лысым.
В тех возможных мирах, где тот же самый человек, Чарлз
Даниелс, лыс, соответствующее утверждение истинно; в тех
возможных мирах, где он не лыс, утверждение ложно. Каково же
истинностное значение этого высказывания для тех возможных
миров, где Чарлза Даниелса не существует? Возможно, следует
считать, что функция для таких аргументов не определена.
Впрочем, для нас это не имеет большого значения, так как
существование Чарлза Даниелса будет находиться в пресуппозиции в
любом контексте, в котором будет выражена рассматриваемая
пропозиция.
Второе утверждение выражает ту же самую пропозицию, что
и первое, поскольку оно истинно в тех возможных мирах, где
референт местоимения I 'я\ Чарлз Даниелс, лыс, и ложно в тех
возможных мирах, где он не лыс. Считать истинным то, что
сообщается в одном из этих двух утверждений,— значит считать
истинным и то, что сообщается в другом. Второе утверждение
может быть пересказом содержания первого. С другой стороны,
для интерпретации первого и второго конкретных предложений
необходимо обладать разными сведениями о контексте; однако
430

как только оба эти предложения поняты, между ними уже нет
никакой существенной разницы.
В обоих случаях возникает одна и та же прагматическая
задача: требуется по контексту установить, какой именно индивид
обозначен сингулярным термом. Ответ на этот вопрос фиксирует
некоторую пропозицию — содержание сказанного. В примере (1)
используется относительно произвольное соглашение, задающее
соответствие между собственными именами и индивидами. Во
втором примере имеется регулярное, системное правило,
соотносящее определенный элемент контекста (говорящего) с
сингулярным термом I V. Таким образом, применение разных правил к
разным предложениям в разных контекстах дает в результате
одну и ту же пропозицию.
Перейдем к третьему примеру. Здесь ситуация может быть
проанализирована двумя способами: они соответствуют
проведенному Доннеланом разграничению референтного и атрибутивного
употребления определенной дескрипции.
С одной стороны, можно считать, что отношение между
сингулярным термом the man in the purple turtleneck shirt
'человек в лиловом свитере' и его референтом, Чарлзом Даниелсом,
задается контекстом; тогда здесь выражена та же пропозиция,
что и в утверждении (1) и (2). Как и в случае с термом I 'я',
здесь существуют более или менее регулярные правила
соотнесения определенных дескрипций с их денотатами в том или ином
контексте: референтом данной дескрипции является тот
единственный элемент соответствующей предметной области,
относительно которого имеется пресуппозиция, что он обладает
названным в этой дескрипции свойством.
С другой стороны, мы можем рассматривать само правило
выбора предмета, обозначенного сингулярным термом, как часть
пропозиции. Это значит, что отношение между определенной
дескрипцией и ее денотатом зависит не от контекста, а от
возможного мира. В разных возможных мирах истинностное значение
пропозиции может быть различным, в силу того что имеются в
виду разные индивиды. Это значит также, что мы можем понять
пропозицию — содержание высказывания — и не зная, кто такой
человек в лиловом свитере, хотя эта информация может нам
понадобиться для выяснения истинности самой пропозиции.
Более простое изложение прагматики, объединяющее
возможные миры с контекстами, не в состоянии объяснить
разграничение Доннелана. Если непосредственно от предложения (вместе с
контекстом) переходить к истинностному значению, то
неоднозначность теряется: условия истинности предложения в
фиксированном контексте (по крайней мере в нормальных случаях)
431

совпадают для обоих прочтений. Если же мы переходим от
предложения в совокупности с контекстом к пропозиции, а от
пропозиции в совокупности с возможным миром — к
истинностному значению, то неоднозначность выявляется на промежуточном
шаге.
Существует по крайней мере три важных различия между
референтным и атрибутивным употреблением дескрипций. Эти
различия дают дальнейшие аргументы в поддержку теории,
позволяющей провести и описать указанное разграничение.
Первое. В модальных контекстах и контекстах
пропозициональной установки разница между референтным и атрибутивным
употреблением определенных дескрипций может влиять даже на
истинностное значение высказывания, содержащего *
дескрипцию. Сравним:
(4) The man in the purple turtleneck shirt might have been
someone else 4Человек в лиловом свитере мог бы быть и
кем-нибудь другим*.
(б) The man in the purple turtleneck shirt might have worn white
tie and tails 'Человек в лиловом свитере мог бы быть одет
во фрак и белый галстук'.
В обоих высказываниях утверждается, в общем, возможность
истинности некоторой пропозиции. Но в каждом из этих примеров
может иметься в виду по две пропозиции; то, какую из них мы
выберем, влияет на истинность утверждения. Если первое
высказывание значит, грубо говоря, что Даниелс мог бы быть
кем-нибудь другим, то оно ложно, или, может быть, противоречиво.
С другой стороны, если оно значит, что кто-нибудь другой мог бы
быть одет в лиловый свитер (например, если Даниелс чуть было
не одолжил этот свитер мне), то это высказывание вполне может
оказаться истинным. Рассмотрим второе высказывание; оно может
пониматься как утверждение о том, что Даниелс мог бы быть
одет во фрак и белый галстук; но возможно и другое понимание:
могло бы быть так, что кто бы ни был одет в лиловый свитер,
он мог бы быть одет еще и во фрак и белый галстук.
Очевидно, что условия истинности для этих двух прочтений
различны.
В формальном языке, содержащем модальные или эпистемиче-
ские операторы и дескрипции, описанное различие может
интерпретироваться как различие синтаксическое. Таким
образом, высказывания (4) и (5) могли бы быть формализованы
каждое двумя синтаксически различными способами — в зависимости
от того, попадает ли дескрипция в сферу действия модального
оператора (см. Thomason — Stalnaker 1968; Stalnaker —
Thomason 1968). Такое решение, однако, имеет два
недостатка:
432

(а) Предположение о синтаксической неоднозначности
английских предложений (4) и (5) кажется малоправдоподобным:
нельзя указать ни одной естественно-языковой синтаксической
трансформации этих предложений, которая устраняла бы
указанную неоднозначность.
(б) Смыслы модальных выражений и выражений
пропозициональной установки могут выступать не только в качестве части
утверждения; они могут также служить комментариями или
выражать отношение говорящего к самому утверждению. Так,
содержание предложения (3) может быть объектом различных
установок типа подтверждения, сожаления, сомнения или уверенности, в
то время как само это предложение даже в формализованном
языке не может рассматриваться как синтаксически
неоднозначное. Вместе с тем от выбора того или иного прочтения
предложения (3) зависит смысл того, что мы, собственно, делаем, принимая
по отношению к этому предложению какую-либо из
перечисленных установок.
Второе. Уже Доннелан отметил, что описанное им
разграничение влияет на содержание пресуппозиций, необходимых в
данном контексте произнесения высказывания. Вообще говоря, когда
делается простое утверждение субъектно-предикатной структуры,
то обычно имеется пресуппозиция существования субъекта. Когда
мы говорим: «Человек в лиловом свитере лыс», мы предполагаем,
что этот человек в лиловом свитере существует. Само собой
разумеется, что отмеченная неоднозначность распространяется и на
содержание этой пресуппозиции; то, как мы ее понимаем, зависит
от того или иного прочтения исходного высказывания. Если
высказыванию приписывается референтное прочтение, так же
должна пониматься и пресуппозиция — то есть в нашем примере
пресуппозицией будет существование Даниелса. При
атрибутивном прочтении высказывания пресуппозицией будет
существование (в соответствующем классе индивидов) единственного
человека, одетого в лиловый свитер. Именно об этом различии
в пресуппозициях говорил Доннелан; в рамках же
конструкции, которой пользуюсь я, указанное различие в
пресуппозициях может быть описано как частное проявление единого
общего принципа.
Третье. Рассматриваемое разграничение существенно влияет на
то, что происходит, когда не удается однозначно соотнести
дескрипцию с контекстом. И при референтном, и при атрибутивном
употреблении дескрипций пресуппозиция существования и
единственности референта дескрипции является частью контекста;
однако последствия ложности этой пресуппозиции для указанных
двух случаев совершенно различны. Как отмечает Доннелан, в
случае референтного употребления дескрипции ложность пресуп-
433

позиции может и не иметь большого значения для самого
утверждения: говорящий может все-таки успешно указать на кого-либо и
сказать о нем что-то. В том случае, однако, когда дескрипция
употреблена атрибутивно, ложность пресуппозиции существования
и единственности референта этой дескрипции обычно означает, что
вообще не было сказано ничего, что было бы истинным или
ложным. Эта разница получает естественное объяснение в рамках
нашего построения. А именно в том случае, когда правила,
определяющие денотат сингулярного терма, рассматриваются как часть
контекста, релевантно не то, что является истинным, а то, что
предполагается таковым (находится в пресуппозиции). При
референтном прочтении определенная дескрипция в высказывании (3)
обозначает того индивида, который в силу пресуппозиции
является (в релевантном классе индивидов) единственным
человеком в лиловом свитере. Если нет никого, о ком предполагалось
бы, что он соответствует дескрипции, тогда референция терпит
неудачу (даже если и в самом деле есть некое лицо, соответ-,
ствующее этой дескрипции). Если же, напротив, о ком-либо
имеется пресуппозиция соответствия дескрипции, истинность или
ложность этой пресуппозиции не играет уже никакой роли.
Пресуппозиция помогает определить, какая именно пропозиция
выражается; как только пропозиция определена, она может существовать
и сама по себе: тот факт, что Даниелс лыс, ни в коей мере не
зависит от цвета и фасона его одежды.
Однако при атрибутивном употреблении дескрипции правило,
определяющее ее денотат, является частью пропозиции; поэтому
существенны уже не пресуппозиции, а реальное положение дел.
В этом случае сама пропозиция относится к тому единственному
объекту, который соответствует дескрипции, и тем самым если
такого объекта не существует, то истинностное значение не может
быть определено.
Наблюдения, сделанные при разграничении указанных типов
употребления определенных дескрипций, могут быть обобщены на
другие сингулярные термы. Имена собственные, к примеру,
обычно употребляются референтно, для указания на объект; однако
и они могут использоваться таким способом, который напоминает
атрибутивное употребление определенных дескрипций. Когда вы
спрашиваете: Which one is Daniels? 'Который из них
Даниелс?' — вы не указываете на Даниелса, и ни к кому
конкретно не относится пресуппозиция, что он и есть Даниелс.
Отвечая: Daniels is the bald one 'Даниелс — это тот, который лысый',
я употребляю дескрипцию „тот, который лысый" референтно, а
собственное имя Даниелс — атрибутивно. Я сообщаю вам не то,
что Даниелс лыс, но то, что это Даниелс. Используя это различие,
можно объяснить, за счет чего утверждение тождества может
434

быть информативным — даже если по обе стороны предиката
тождества стоят имена собственные.
То, что референция осуществляется не термами как таковыми,
но людьми при помощи термов, подчеркивалось многими
философами. Именно поэтому проблема референции — это проблема
прагматическая, и роль сингулярного терма зависит не столько от
синтаксической или семантической категории самого этого терма
(то есть, например, от того, является ли он именем собственным,
определенной дескрипцией или местоимением), сколько от
говорящего, от контекста и от пресуппозиций говорящего в этом
контексте.
Понятие прагматической неоднозначности может быть
расширено таким образом, что оно окажется применимо к некоторым
другим случаям. В общем, можно сказать, что предложение
потенциально является прагматически неоднозначным, если какое.-
либо правило, участвующее в его интерпретации, применяется к
контексту или к возможному миру. Применяясь к контексту, такое
правило будет влиять либо на определение самой пропозиции (как
в случае референтного употребления определенных дескрипций),
либо на иллокутивную функцию высказывания. Применяясь к
возможному миру, правило инкорпорируется в саму пропозицию и
влияет на определение истинностного значения.
Дополнительными примерами такого рода потенциально
неоднозначных предложений могут служить условные предложения,
некоторые виды модальных предложений и предложения с
глаголами, которые иногда называют парентетическими.
Когда мы делаем высказывание вида «Если Л, то ß», оно
может интерпретироваться двояко: либо как категорическое
утверждение условной пропозиции, либо как утверждение консеквента,
истинность которого ставится в зависимость от истинности
антецедента. В первом случае условная пропозиция определяется на
семантическом уровне как функция от пропозиций, выраженных
антецедентом и консеквентом. Во втором случае антецедент
выступает в качестве дополнительной пресуппозиции, принятой лишь
на время — либо потому, что говорящий берется утверждать кон-
секвент только при условии истинности антецедента, либо потому,
что при ложности антецедента содержание консеквента
нерелевантно (как, например, для высказывания There are cookies in
the cupboard if you want some 'Если ты хочешь печенья, оно в
буфете')6.
Предложение вида "Возможно, что р" также может быть
понято двумя способами: с одной стороны, как выражающее
модальную пропозицию, которая является функцией от пропозиции р\ с
другой стороны, как эксплицитное выражение того, что
отрицание р не является пресуппозицией в данном контексте. В послед-
435

нем случае р будет единственной пропозицией, содержащейся в
высказывании; модальное слово выражает ту иллокутивную
функцию, которую оно имеет в высказывании.
Предложение вида «Я полагаю, что /?» может мыслиться или
как сообщение о предположении говорящего, или как несколько
неуверенное, некатегорическое утверждение истинности р. Понимать
это предложение вторым способом — значит рассматривать
Я полагаю как парентетический глагол, поскольку при
таком прочтении это предложение синонимично предложению «р,
я полагаю». Различия между указанными двумя прочтениями
исследуются в знаменитой статье Урмсона о парентетических
глаголах (Urmson 1952).
Каждый из приведенных примеров имеет свои специфические
особенности и ставит свои проблемы. Я вовсе не предлагаю
считать их просто частными случаями одного и того же явления.
Но в каждом из этих случаев источником неоднозначности является
различие между контекстом и возможным миром.
V. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Резюмируем основное содержание статьи. В первом разделе я
говорил о том, что семантику лучше всего рассматривать как
науку, изучающую пропозиции, и что сами пропозиции могут
изучаться совершенно независимо от языка. Во втором разделе я
определил прагматику как изучение речевых актов и их контекстов, в
которых они производятся. Было рассмотрено два типа
прагматических проблем: во-первых, определение речевых актов —
проблема задания необходимых и достаточных условий успешного
выполнения самого речевого акта, а не условий истинности
заключенной в нем пропозиции; во-вторых, изучение того, каким
образом речевой контекст влияет на пропозицию, выражаемую
предложением в этом контексте. Проблемы второго типа
формулируются на основании фундаментального различия контекстных
детерминантов пропозиции и пропозитивных детерминантов
истинностного значения. Я старался показать, что существование этого
различия подтверждается интуицией и полезно при анализе
явлений языка. В последних двух разделах моей целью было
представить дальнейшие аргументы в пользу проведенного
разграничения: было определено понятие прагматической пресуппозиции,
которая является центральной характеристикой контекста, но не
возможного мира; затем был описан тип прагматической
неоднозначности, основанной на указанном разграничении.
В этом наброске теории прагматики я пользовался некоторыми
неопределенными и неясными понятиями, такими, как возможный
мир, контекст, пресуппозиция. Я старался дать этим понятиям
436

наглядное определение либо опирался на наглядные определения,
данные другими; не делалось никаких попыток сведения этих
понятий друг к другу или к чему-нибудь еще. Меня могут упрекнуть
в том, что все они слишком неопределенны и неясны, чтобы
служить базовыми понятиями в теории; но я думаю, что это
возражение основано на неверном понимании роли базовых понятий. Во-
все не предполагается, что эти понятия ясны, но одна из задач
теории как раз и состоит в том, чтобы сделать их более ясными.
В той мере, в какой каждое понятие имеет некое интуитивное
содержание, мы можем пытаться прояснить их путем соотнесения
друг с другом. Успех теории определяется не тем, можно ли дать
этим понятиям строгие дефиниции, а тем, обеспечивает ли теория
аппарат для описания интересных языковых явлений и
проведения существенных понятийных разграничений. В рамках
философских, так же как и научных, теорий теоретические понятия могут
объясняться не путем их определения, но через их использование
для описания наблюдаемых явлений.
ПРИМЕЧАНИЯ*
1 Это не единственно возможная стратегия. Вместо того чтобы в качестве
исходных использовать понятия индивида и возможного мира, а свойства и
отношения определять как функции из множества первых в множество вторых,
можно поступить и иначе: принять за неопределяемое индивиды, отношения и
свойства, а возможные миры определить через них.
2 Теория возможных миров и, далее, пропозиций не привязана ни к какому
абсолютному пониманию синонимии или аналитичности. Поскольку пропозиция—
это функция, имеющая возможные миры своими аргументами, для того чтобы
была задана область определения этой функции, должен быть задан класс
возможных миров. Однако этот класс вовсе не должен содержать все возможные
миры в абсолютном или метафизическом смысле. Не исключается возможность
расширения класса возможных миров за счет развития нашего воображения, за
счет совершения новых открытий или изменения наших интересов.
Пропозициональное тождество, естественно, определяется только относительно
фиксированного класса возможных миров.
3 Это, впрочем, не обязательно так. Определением речевого акта может
служить совершенно произвольный способ задания множества конкретных речевых
актов; ведь можно определить речевой акт так, что контекст будет совершенно
нерелевантен, и задача анализа тем самым сведется к синтаксическсй или
семантической проблеме В качестве примера можно привести речевой акт
произнесения грамматически правильного английского предложения или речевой акт
выражения пропозиции X.
4 Монтегю употребляет выражение «точка референции» так же, как и Дана
Скотт в своей статье: Scott 1970
5 Интересным представляется, например, соотношение грамматических
времен и реального времени. Выражает ли предложение с временным показателем
(tensed sentence) пропозицию, которая для некоторых моментов времени истинна,
а для других ложна? Или оно выражает различные вневременные пропозиции
в различные моменты времени? Я сомневаюсь, чтобы здесь возможно было
дать единый общий ответ; подозреваю, однако, что склонность принимать ту
437

или иную точку зрения может влиять на наши философские представления
о времени.
6 О семантической теории условных пропозиций см. Stalnaker 1968.
Теорию условных суждений разработал Н. Белнап в В ein ар 1970.
ЛИТЕРАТУРА
Belnap 1970 — Belnap N. Conditional assertion and restricted
quantification. — «Nous», 4, 1970.
Carnap 1939 — Carnap R. Foundations of logic and mathematics.
Chicago, 1939.
Donnellan 1966 —Donnellan K. S. Reference and definite descrip*
tions. — «Philosophical review», 75, 1966, 281—304. (русск. перевод см. в сб.
«Новое в зарубежной лингвистике», вып. XIII. М., «Радуга», 1982, с. 134—160).
van Fraassen 1966 — van Fraassen В С. Singular terms, truth value
gaps and free logic. — «Journal of philosophy», 63, 1966, 481—495.
van Fraassen 1968— van Fraassen В. С Presupposition,
implication, and self reference. — «Journal of philosophy», 65, 1968, 136—151.
Montague 1968 — Montague R. Pragmatics — In: «Contemporary
philosophy.— La philosophie contemporaine», R. KHbansky (ed.), La Nuova Italia
Editrice, Florence, 1968, Vol. I, 102—122.
Morris 1938 —Morris Ch. W. Foundations of the theory of signs.
Chicago, 1938 (русск. перев.: Моррис Ч. У. «Основания теории знаков. — В сб.:
«Семиотика». М., «Радуга», 1983).
Scott 1970 — Scott D. Advice on modal logic. — In: «Philosophical
problems in logic. Recent developments», Lambert (ed.), D. Reidel Publishing
Company, Dordrecht, 1970, 143—173 (русск. перевод см. в сб. «Семантика модальных
и интенсиональных логик». М., «Прогресс», 1981).
Stalnaker 1968 — Stalnaker R. A theory of conditionals. — In:
«Studies in Logical Theory», N. Rescher (ed.), Oxford. 1968, 98—112.
Stalnaker —Thomason 1968 —Stalnaker R. and Thomason R.
Abstraction in the first order modal logic. — «Theoria», 34, 1968, 203—207.
Thomason —Stalnaker 1968 —Thomason R. and Stalnaker R.
Modality and reference. — «Nous», 2, 1968, 359—372.
Urmson 1952 — Urmson O. Parenthetical verbs.— «Mind», 61, 1952, 192—
212 (русск. перевод см. в наст, сб., с. 196—216).

Дж. Лакофф
ПРАГМАТИКА В ЕСТЕСТВЕННОЙ ЛОГИКЕ
Я хотел бы обсудить два аспекта прагматики, которые в
последние годы трактовались по-разному: указательные элементы
(indexicals) и импликатуры речевого общения. Монтегю и Скотт
предложили трактовку указательных элементов, основанную на
том, что к точкам отсчета (points of reference), иногда
называемым «индексами», добавляются дополнительные координаты,
соответствующие говорящему, слушающему, времени и месту
высказывания. Это предложение вводит указательные элементы в
ряд тех явлений, которые могут изучаться в формальной логике,
и такие системы в последние годы были действительно построены,
в частности Льюисом и Кэмпом. Что касается импликатур, то они
рассматривались Грайсом как явления, по своей природе
относящиеся к классу неформальных выводов, то есть принадлежащие к
существенно иному типу, чем логические выводы, и поэтому не
поддающиеся исследованию с помощью аппарата формальной
логики. В ряде моих работ содержатся замечания о том, что
указательные элементы и импликатуры следует трактовать несколько
иначе, чем они трактуются Монтегю — Скоттом и Грайсом. Здесь
я хотел бы развить эти замечания.
Основное исходное положение данной работы состоит в
следующем:
(1) Если выделение той области, которую я назвал естественной
логикой, признается целесообразным, то возможна трактовка
указательных элементов без каких-либо дополнительных
координат для говорящего, слушающего, времени и места
высказывания, а также трактовка импликатур без обращения к
экстралогическому выводу.
Основные составные части этой программы таковы:
(А) Так называемый перформативный анализ императивных
предложений, вопросов, утверждений, обещаний и т. п.
George Lakoff. Pragmatics in Natural Logic. — In: «Formal Semantics of
Natural Languages», E. L. Keenan (ed.). Cambridge University Press, Cambridge,
London, 1975, p. 253—286 (публикуется с сокращениями).
© George Lakoff, 1973.
439

(Б) Ограничение точек отсчета координатами, которые
приписываются переменным и атомарным предикатам.
(B) Возложение на естественную логику задачи формальной
семантической характеризации всех понятий естественного
языка, включая понятия, связанные с социальным
взаимодействием, такие, как искренность, вежливость, формальный
стиль общения, кооперация и т. п.
(Г) Глобальные, трансдеривационные и нечеткие грамматики
соответствия.
Мы начнем с рассмотрения того, что было названо выше
перформативным анализом, который собственно
представляет собой не единую концепцию, но семейство различных
частных концепций, выдвинутых такими грамматистами, как
Санкциус, Лансло и Уитни, а в более позднее время — Посталом,
Робин Лакофф, Россом, Сейдоком, МакКоли и автором данной
статьи. Теоретические позиции, занимаемые этими
исследователями, отличаются друг от друга подчас весьма значительно, и моя
цель отнюдь не состоит в обзоре этих позиций. Их общей чертой
является анализ императивных предложений типа Leave 'Уходи'
как предложений с логической структурой, содержащей
перформативный императивный предикат, аргументы которого
обозначают говорящего и слушающего; иными словами, этому
предложению приписывается по существу такая же логическая
структура, что и предложению I order you to leave 'Я приказываю
тебе уйти', содержащему на поверхностном уровне явный
перформативный предикат (order) и его аргументы, обозначающие
говорящего и слушающего (I и you). В пользу такого анализа
приводилось немало синтаксических аргументов; по моему мнению,
мы располагаем достаточным синтаксическим материалом такого
рода, позволяющим убедительно обосновать адекватность этой
трактовки императивных предложений. В дополнение к этому
Росс указал, что синтаксический материал такого же рода и
приблизительно такого же объема можно привести в обоснование
аналогичного перформативного анализа повествовательных
предложений. Так, повествовательное предложение типа There exist
unicorns 'Существуют единороги' трактуется как содержащее
перформативный повествовательный предикат (state
'утверждать') и аргументы, обозначающие говорящего и слушающего
(I и you). До сих пор аргументы, приводившиеся в защиту
указанных теоретических предложений, основывались в основном на
синтаксисе; в данной работе я хотел бы добавить к ним ряд
аргументов семантико-прагматического характера.
Прежде всего рассмотрим две точки зрения на формальное
представление семантики перформативных предложений; одно из
них было выдвинуто Д. Льюисом (Lewis 1972), а второе — ав*
440

тором данной статьи (Lakoff 1972а). Льюис принимает
подход Монтегю — Скотта, состоящий в использовании индексов
(термин Монтегю), или точек отсчета (термин Скотта)
для объяснения указательных элементов в рамках общей
интенсиональной логики в том виде, как она была обрисована
Монтегю:
«Мы будем рассматривать индексы как n-ки (конечные последовательности)
разнообразных объектов, отличных от значения, от которых может зависеть экс-
тенсионал языкового выражения. Мы назовем эти объекты координатами
индекса и будем исходить из того, что координатам присвоен некоторый
произвольный фиксированный порядок.
Во-первых, нам нужна координата возможного мира. Истинностное
значение конкретного предложения зависит от фактов данного мира, так что-
предложение может быть истинным в одних возможных мирах и ложным в
других. Возможный мир соответствует некоторой возможной совокупности
согласованных между собой фактов. Существительные нарицательные в разных
возможных мирах имеют различные экстенсионалы, равно как и некоторые собственные
имена, во всяком случае, если мы примем точку зрения (отстаиваемую
Льюисом— Lewis 1968), в соответствии с которой объекты связаны со своими
коррелятами в других мирах отношением сильного подобия, а не тождества.
Во-вторых, нужно иметь несколько контекстных координат,
соответствующих хорошо известным типам зависимости смысла выражения от
контекста. (Сама координата возможного мира могла бы рассматриваться как признак
контекста, поскольку различные возможные употребления предложения имеют
место в различных возможных мирах.) Мы должны располагать координатой
времени — из-за предложений с охарактеризованной по времени личной
формой глагола, а также таких предложений, как Today is Tuesday 'Сегодня
вторник'; координатой места — из-за таких предложений, как Неге there are tigers
'Здесь есть тигры'; координатой говорящего — из-за таких предложений, как
I am Porky 'Я Порки'; кородинатой адресата — из-за таких предложений, как
You are Porky Ты Порки ; координатой указываемых объектов — из-за
таких предложений, как That pig is Porky 'Эта свинья — Порки' или Those men
are Democrats 'Эти люди — демократы'; и координатой предшествующей
речи — из-за таких предложений, как The afore-mentioned pig is Porky
'Вышеупомянутая свинья — Порки'.
В-третьих, удобно ввести в индекс координату приписывания, то есть
бесконечную последовательность объектов, выступающих в качестве значения
свободной переменной в таких выражениях, как X is tall 'x высокий' или son of у 'сын
у-а\ Соответственно каждая переменная, используемая в данном языке, будет
трактоваться как имя, имеющее в качестве своего интенсионала n-ый
переменный интенсионал, где п — произвольное натуральное число, то есть
интенсионал переменной — это функция, значением которой для любого
индекса i является тот объект, который является /г-ым термом координаты
приписывания индекса /. Этот объект есть экстенсионал, или значение, данной
переменной на /. <.. .> Экстенсионалы выражений х is tall и son of у зависят от
координаты приписывания и координаты возможного мира, входящих в индекс, —
точно так же, как экстенсионалы выражений I am tall *Я высокий' и son of mine
'один из моих сыновей' зависят от координаты говорящего и координаты
возможного мира. Однако координату приписывания нельзя естественным образом
включить в число признаков контекста. Можно, конечно, сказать, что в реальных
предложениях естественного языка нет переменных; -однако, даже если с этим
согласиться, наличие переменных в категориальной базе может быть полезным.
Так или иначе, поскольку я стремлюсь к достаточной общности описания, я
принимаю во внимание языки, в которых есть переменные.
441

...Таким образом, индекс в предварительном порядке может быть определен
как упорядоченная система из восьми элементов: первая координата —
возможный мир, вторая — момент времени, третья координата — место, четвертая — лицо
(или другое существо, способное выступать в качестве говорящего), пятая —
множество лиц (или других существ, способных выступать в качестве
адресатов), шестая — множество (возможно, пустое) конкретных объектов, на которые
можно указать, седьмая — речевой сегмент и восьмая — бесконечная
последовательность объектов» (Lewis 1972: 175—176).
Далее Льюис, отклоняя точку зрения Стениуса, дает
следующую трактовку семантики неповествовательных предложений:
«Я предпочитаю другую трактовку неповествовательных предложений,
которая не требует пересмотра никаких понятий в моей системе категорий, интенсио-
налов и значений. Рассмотрим S как категорию предложение, не
разграничивая наклонений. Обратим, однако, особое внимание на те сентенциальные
значения, которые представлены базовыми структурами приблизительно следующего
вида: «5
(S/N)/NS
N
you
'тебе(я)'
command
'приказываю'
ask-whether
'спрашиваю'
Эти значения могут быть выражены в перформативных предложениях типа:
I command you to be late 'Я приказываю тебе опоздать*.
I ask you whether you are late 'Я спрашиваю тебя, опоздал ли ты'.
(В работе Austin 1962 дан анализ перформативов, но, как будет ясно из
дальнейшего, я частично отвергаю этот анализ.) Эти значения могут также быть
представлены при более сложном трансформационном выводе
неповествовательными предложениями:
Be late! 'Опоздай!'
Are you late? Ты опоздал?'
Я считаю, что эти неповествовательные предложения следует трактовать как
442

парафразы соответствующих перформативных предложений, имеющих ту же
базовую структуру, значение, интенсионал и истинностное значение на данном
индексе или в данной ситуации. Я считаю, далее, что нет никакого различия между
значениями этих перформативных и неповествовательных предложений и
значениями обычных повествовательных предложений, рассмотренных ранее».
Льюис воздерживается, однако, от распространения
перформативного анализа на все виды предложений; в частности, он
отказывается от аналогичного анализа повествовательных
предложений:
«Если кто-либо говорит „Я утверждаю, что Земля плоская" (искренно, не
в ситуации игры и т. д.), то я считаю, что он высказался правдиво: он
действительно это утверждает. Я считаю так вовсе не в угоду собственной теории, а
просто на основе здравого смысла. В то же время можно было бы, вообще
говоря, считать., что этот человек сказал ложь, поскольку предложение,
подчиненное перформативу и выражающее содержание его утверждения, то есть то
убеждение, которого он придерживается, является ложным. Таким образом, я
не предлагаю трактовать обычные повествовательные предложения как
парафразы перформативных (как предлагается в Ross 1970), поскольку это
нарушило бы их условия истинности» (Lewis 1972: 210).
Анализ, который принимает Льюис для неповествовательных
перформативов, напоминает в своих основных чертах трактовку,
предложенную мною, для всех перформативных предложений,
включая повествовательные (Lakoff 1972а; 1972b):
«...Мы утверждаем, что логическая форма императивных предложений,
вопросов и утверждений имеет вид (А).
S
(А)
PRED
ARG
ARG
ARG
order
'приказываю*
ask
'спрашиваю*
state
'утверждаю'
say
Говорю' I ,i, , У°»
тебе (я) '
В схеме (A) Si — это пропозициональное содержание приказа, вопроса или
443

утверждения. Отметим, что в утверждении именно пропозициональное
содержание, а не все предложение является истинным или ложным. Например, если
я говорю вам: I state that I am innocent 'Я утверждаю, что я невиновен', а вы
отвечаете: That's false 'Это ложь', то вы отрицаете мою невиновность, а не факт
моего утверждения. Таким образом, в предложениях, содержащих эксплицитный
перформативный глагол говорения, заявления или утверждения,
пропозициональное содержание, которое может быть истинным или ложным, передается отнюдь
не всем предложением, а скорее дополнением при данном перформативном
глаголе. В предложении 1 state that I am innocent прямое дополнение — это
вставленное предложение I am innocent, которое и является пропозициональным
содержанием всего предложения. Таким образом, вовсе не удивительно, что и для
утверждений способом представления иллокутивной функции в логической
форме служит глагол.
При анализе, эскизно иллюстрированном схемой (А), подлежащее и
косвенное дополнение перформативных глаголов отражены в виде индексальных
выражений х и у. Правила грамматики приписывают подлежащему перформативного
глагола значение первого лица, а косвенному дополнению — значение второго
лица. Таким образом, логические формы не обязаны содержать какое-либо
особое указание на первое лицо или второе лицо, отличное от третьего лица.
Если имеются другие вхождения индексальных выражений х и у в sb они
будут маркироваться как первое и второе лицо соответственно посредством особого
грамматического правила, обеспечивающего согласование по лицу именной
группы и ее антецедента. Так, все вхождения местоимений первого или второго лица
будут либо подлежащим или косвенным дополнением перформативного глагола,
либо порождаться посредством правила согласования по лицу. На основе
анализа, представленного схемой (А), и соответствующей трутовки местоимений
первого и второго лица можно сделать определенные предсказания. Поскольку
структура (А) —это в точности та структура, которую мы обнаруживаем в
случае неперформативного употребления глаголов приказа, вопроса или
утверждения, можно предсказать, что правила грамматики, касающиеся обычных
глаголов этих классов, явно фигурирующих в предложении, могут быть обобщены на
случай перформативных глаголов — даже тогда, когда эти глаголы эксплицитно
не представлены на поверхностном уровне, что наблюдается в обычных
приказах, вопросах и утверждениях» (Lakoff 1972а: 560—561).
«Схема (А) не только позволяет обобщить грамматические правила, но и
упрощает формальную семантику. Рассмотрим, например, понятие индекса в
смысле Скотта (Scott 1969). Скотт исходил из того, что индексы должны
включать среди прочих координат указание на говорящего, адресата, место и
время высказывания, чтобы можно было описать условия истинности
предложений типа Bring what you now have to me over here 'Принеси то, что у тебя
сейчас есть, мне сюда\ Схема (А) позволяет исключить координаты говорящего
и адресата из числа координат индекса Скотта. Более того, если расширить
схему (А) — а это следует сделать — за счет включения указания места и времени
высказывания, то и координаты места и времени можно исключить из индекса
Скотта9. В результате условия истинности такого рода предложений сводятся
к условиям истинности предложений с обычными наречиями места и времени.
Более того, условия истинности предложений типа I am innocent 'Я невиновен'
и I state that I am innocent 4Я утверждаю, что я невиновен* могут быть
обобщены за счет понятия „пропозициональное содержание", см. Si в (А). Таким
образом, схема (А) мотивирована как с логической, так и с грамматической
точки зрения» (Lakoff 1972а: 569).
Я ознакомился с работой Льюиса после написания
приведенных выше строк, но до получения гранок, и сумел в последний
момент добавить примечание 9:
444

«9 Следует обратить внимание на анализ Льюиса в его работе „General
Semantics", который отличается от анализа Скотта. Льюис разграничивает
„контекстные координаты" и „координату приписывания". Контекстные координаты
предназначены для таких объектов, как говорящий, адресат, время
высказывания и место высказывания. Координата приписывания задает „значения любых
переменных, которые могут фигурировать в таких выражениях, как х is tall или
son of у".
Координата приписывания должна присваивать значение, соответствующее
говорящему, переменным лица, поскольку говорящий по предположению
находится во всех возможных мирах. То же относится и к адресату. Если значения
времени присваиваются переменным времени посредством координаты
приписывания, то тем самым и время высказывания включается в соответствующий мир.
И если значения места присваиваются переменным места, можно предположить,
что и место высказывания задается координатой приписывания. При наличии
всех этих предпосылок и анализа, представленного схемой (А), контекстные
координаты становятся излишними, поскольку функция, которую они призваны
выполнять в системе Льюиса, будет автоматически выполняться координатой
приписывания совместно с анализом согласно схеме (А). Поскольку схема (А)
не предполагает никаких новых структурных элементов — в неперформативных
случаях фигурируют те же предикаты (или они должны быть заданы, во всяком
случае), — мы получаем значительный выигрыш. Тем самым мы в значительной
мере, если не полностью, избавились от прагматики, сведя ее к тепличной
разновидности семантики» (Lakoff 1972а: 655).
Принципиальный пункт, по которому позиция Льюиса
расходится с моей,— это анализ повествовательных предложений.
Я считаю ошибочной аргументацию, с помощью которой он
отвергает перформативный анализ повествовательных предложений.
По Льюису, если говорящий произнес:
(1) I state that the earth is flat
'Я утверждаю, что Земля плоская'
и кто-то ответил на это:
(2) a. That's true
'Это верно'
или
b. That statement is true
'Это утверждение верно',
то тот, кто произнес (2а) или (2Ь), вовсе не берет на себя
ответственность за утверждение о плоской форме Земли, но лишь за
то, что 1-й говорящий высказал это утверждение. Льюис,
безусловно, ошибается: естественный язык не функционирует таким
образом. Произнесший (2а) или (2Ь) именно берет на себя
ответственность за утверждение о плоской форме Земли.
Предложение Льюиса напоминает известную историю
(возможно, выдуманную) о питтсбургском судье, которого обвиняли
в том, что он брал взятки. Представ перед большим жюри, судья
дал показание под присягой и сказал: «Клянусь, что я никогда не
брал взяток». Тогда прокурор округа привлек его к суду за дачу
ложного показания под присягой, предъявив свидетелей,
подтвердивших, что факт взяточничества имел место. Оправдательное
446

возражение нашего судьи состояло в том, что он вовсе не нарушил
присяги, поскольку его высказывание «Клянусь, что я никогда не
брал взяток» относилось к факту клятвы, а ведь он действительно
поклялся в том, что он никогда не брал взяток. На этой основе
иск был отклонен судьей, участвующим в рассмотрении дела,
который оказался старым другом судьи-ответчика. По мнению
Льюиса, правосудие в данном случае было соблюдено. Но по моему
мнению, оно не было соблюдено.
Путаница, характерная для позиции Льюиса, объясняется
отчасти тем, что правильное употребление английского
прилагательного true 'истинный, верный' определяется некоторыми
условиями, общими почти для всех носителей английского языка, за
исключением тех логиков и философов, которые превратили это
прилагательное в технический термин. Когда Остин говорил о том,
что перформативное предложение не является ни истинным, ни
ложным и что соответствующие понятия могут применяться
только к утверждениям, он употреблял прилагательные true
'истинный' и false 'ложный' в их обычном смысле. Утверждение — это
то, что утверждается, или то, что по меньшей мере может быть
утверждаемым, то есть то, что может быть прямым дополнением
предиката утверждения. Следует добавить также, что нормально
английские прилагательные true и false характеризуются также
дополнительными условиями употребления, а именно:
утверждение, к которому они относятся, высказывается или по меньшей
мере каким-то образом имеется в виду. Рассмотрим предложения
типа:
(3) a. It is true that it is raining outside
'Верно, что на улице идет дождь',
b. It is false that it is raining outside
'Ложно, что на улице идет дождь'.
Нельзя ни с того ни с сего обратиться к собеседнику и
высказать подобное предложение, чтобы оно было уместно. Вопрос о
том, идет дождь или нет, должен возникнуть в предшествующей
ситуации общения. Хотя предложения (4а) и (4b) во всех
ситуациях, в которых они уместны, истинны или ложны
одновременно, уместны они в ситуациях совершенно различных
классов.
(4) a. It is raining outside
'На улице идет дождь',
b. It is true that it is raining outside
'Верно, что на улице идет дождь'.
Логики крайне редко занимались проблемой условий уместного
употребления языковых выражений, а перформативы никогда не
изучались в классической логике, поэтому обычное английское
прилагательное true многие логики стали употреблять как техни-
446

ческий термин. В рамках традиции формальной семантики
прилагательное true было превращено в относительный термин со
значением "истинный в модели (при данных точках отсчета) ", что
приравнивается к техническому термину со значением
"выполнимый в модели (при данных точках отсчета)". Если я понимаю
Льюиса правильно, он использует прилагательное true именно в
этом смысле. Рассмотрим следующее заявление Льюиса (Lewis
1972: 210):
(5) «Я склонен считать, что предложение I bet you sixpence it
will rain tomorrow 'Я бьюсь с тобой об заклад на шесть
пенсов, что завтра будет дождь' истинно в той ситуации его
произнесения, когда говорящий действительно держит пари
с адресатом на шесть пенсов, что на следующий день будет
дождь; и при соблюдении ряда условий, нормальных для
ситуации пари, говорящий действительно держит пари;
следовательно, его высказывание истинно (true)».
Этому утверждению трудно придать смысл, если
рассматривать прилагательное true в его обычном смысле. Рассмотрим
следующие диалоги:
(6) a. I bet you sixpence it will rain tomorrow
'Я бьюсь с тобой об заклад на шесть пенсов, что завтра
будет дождь',
b. That's false, because you don't have a penny to your name.
You didn't just make a bet.
'Это ложь, потому что у тебя нет и пенни за душой.
Так что ты и не побился об заклад',
b'. That's true — you did just bet me sixpence
'Это правда — ты только что побился со мной об заклад
на шесть пенсов'
(7) a. I hereby christen this battleship Borman
Настоящим я даю имя этому линейному кораблю —
Борман'.
b. That's false, you have no authority to give a name to that
ship!
'Это ложь, ты не имеешь полномочий давать имя этому
кораблю!'
b'. That's true — you did just give that name to that ship
'Это правда — ты только что дал это имя этому
кораблю'.
(8) a. I hereby pronounce you husband and wife
'Настоящим я объявляю вас мужем и женой',
b. That's false, you have no authority to marry those people!
'Это ложь, ты не имеешь полномочий сочетать браком этих
людей V
447

b'. That's true, he did just marry them
'Это правда, он только что сочетал их браком'.
Предложения (b) и (b') во всех примерах являются неуместными
реакциями на предложения (а); Остин прав, что прилагательные
false и true не могут уместным образом применяться к
перформативным высказываниям. По этой причине заявление Льюиса в
(5), по-видимому, расходится с интуицией большинства носителей
английского языка, включая многочисленных философов языка
и лингвистов. Однако оно приобретает полноценный смысл, если
true в (5) трактуется в смысле "выполненный в модели (при
данной точке отсчета)". «Условия истинности» в смысле Льюиса —
это условия выполнения, но не условия, при которых можно
уместным образом употребить прилагательное true.
Это было четко сформулировано мной в статье
«Перформативные антиномии» (Lakoff 1972b: 570);
«Задача состоит в том, чтобы приравнять истинностное значение,
свойственное неперформативным предложениям, к значению успешности (felicity values),
свойственному перформативным предложениям. Аналогично оценке вида VW[P]=
= 1, которая означает "Р истинно в мире w" для всякого Р, являющегося не-
перформативным предложением, мы введем оценку VW[P] = 1 также для
перформативного предложения Р и придадим ей смысл "Р успешно в мире w"».
Здесь я использую нейтральное обозначение "1" как для
перформативных, так и для неперформативных предложений.
Когда я говорю о значениях успешности, я вовсе не имею в виду
предложить новый тип значения, называемый значением
успешности; скорее я предлагаю считать, что имеется только
один тип значения, значение выполнения, и что прилагательные
felicitous 'успешный' и true 'истинный' должны
рассматриваться как сигнализирующие выполнение в случае перформативных и
неперформативных предложений соответственно. Именно это я
имел в виду (Lakoff 1971: 335—336), когда указывал, что
пресуппозиции перформативных глаголов в их неперформативных
употреблениях совпадают с некоторыми условиями успешности
этих глаголов в их перформативных употреблениях.
Следует иметь в виду, что если так называемые «условия
истинности» являются условиями выполнения в смысле теории
моделей, то и в концепции Льюиса, и в моей эти условия
применяются к логическим, а не к поверхностным структурам
предложений. В обеих системах понимание предложения на
поверхностном уровне как объекта, выполняющегося в некоторой модели
при некоторых точках отсчета, просто лишено смысла, поскольку
условия выполнения заданы для логических структур, а не для
поверхностных цепочек. При перформативном анализе
повествовательных предложений все условия выполнения окажутся правиль-
448

(9)
So
V N N N
state x y S
'утверждаю'
S
/\
V N
unicorn Z
'носорог' exist
'существует*
ными, и тем самым будет объяснено употребление
прилагательного true в английском языке (см. приложение).
(10) a. I state to. you that unicorns exist
*Я утверждаю, обращаясь к тебе, что единороги
существуют',
b. Unicorns exist
'Единороги существуют'.
Приблизительная логическая структура обоих предложений —
(10а) и (10b)—представлена на схеме (9). Условия выполнения
для делаемого утверждения совпадают с условиями выполнения
для So. Условия выполнения, то есть истинности, для содержания
утверждения совпадают с условиями выполнения для Si.
Прилагательное true применяется к тому, что утверждается, то есть к
дополнению глагола утверждения, а именно к Si. Именно поэтому
человек, отвечающий на (10а) репликой That's true 'Это верно*
или That statement is true 'Это утверждение верно', берет на
себя ответственность за истинность Si в составе (9).
Рассмотрим основные моменты в двух обсуждаемых
теоретических позициях.
(11) Позиция Льюиса Моя позиция
а. Выполнение в модели определено Выполнение в модели определено для-
для всех перформативных предло- всех перформативных предложений,.
/\
1/215 Зак. 352
449

жений, за исключением
имплицитных повествовательных
перформативных предложений
b. Перформативные предикаты имеют
те же условия выполнения, что и
неперформативные предикаты
c. Логические структуры содержат
местоимения и наречия I 'я', you
'ты', here 'здесь', now 'сейчас* и т. п.
d. Предполагается использование
трансформационных грамматик.
e. Логические структуры не
универсальны (хотя бы потому, что они
содержат конкретные английские
местоимения I, you и т.п.).
f. Индекс имеет вид {w, s, h, t, p, d,
g. Значение полностью задается
теоретико-модельными
интерпретациями логических структур.
включая имплицитные повествовательные
перформативные предложения.
Перформативные предикаты имеют те же
условия выполнения, что и
неперформативные предикаты.
Местоимения и наречия I 'я', you 'ты',
here 'здесь', now 'сейчас' и т. п. не со-
дежатся в логических структурах, а
«вводятся» правилами грамматики в
качестве заместителей переменных.
Предполагается использование
грамматик глобального трансдеривационного
соответствия.
Логические структуры трактуются как
универсальные.
Индекс имеет вид {а, частичное
приписывание значений предикатам}.
Теоретико-модельные интерпретации
логических структур задают лишь
буквальное значение Фактическое значение
задается теоретико-модельными
интерпретациями логических структур,
выводимых из собственно логических структур
на основе коммуникативных постулатов
в конкретных речевых контекстах. Не
все буквальные значения передаются.
Следует отметить, что принятие перформативного анализа для
имплицитных повествовательных предложений позволяет
избежать введения местоимений и наречий типа I, you, here и now в
логическую структуру и, следовательно, позволяет избавиться от
прагматических координат для говорящего, слушающего, времени
и места высказывания. Однако более важно то, что определение
выполнения в модели для всех перформативов, как предлагаю
я, позволяет определить отношение следования для всех случаев
перформативных высказываний тем же способом, каким
следование определяется для неперформативных случаев, а именно:
(12) Из X 1){Р} следует Q (где Р и Q — логические структуры,
а X — конечное множество логических структур), если, и
только если, Q выполняется во всех моделях при всех
точках отсчета, при которых выполняются X и Р.
1 w = координата возможного мира, s — координата говорящего, h =
координата слушающего, t = координата времени, р = координата места, d =
указательная координата, а = координата приписывания значений переменным.
450

Если принять для перформативов ту же трактовку выполнения и
следования," что я для неперформативных высказываний,
откроются следующие возможности:
(13) а. Можно не разделять теории речевых актов и теории
описаний речевых актов. Например, условия выполнения
для предиката promise обещать' в предложениях I
promise to marry you 'Я обещаю на тебе жениться' и I
promised to marry you 'Я обещал на тебе жениться' могут
совпадать.
b. Импликатуры речевого общения можно понимать как
логические следствия перформативных высказываний в
определенных контекстах.
c. Возможна единообразная характеризация
перформативных антиномий.
d. Косвенно выражаемые значения вставленных
предложений можно трактовать в точности так же, как косвенно
выражаемые значения перформативных высказываний.
Начну с косвенно выражаемых значений. В работе Gordon —
Lakoff 1971 (см. примечание 2 на с. 452) мы предложили
включить в число постулатов речевого общения следующий:
(14) ИСКРЕННЕ (х, СООБЩАЕТ (х, у, Р) zd СЧИТАЕТ (х, Р)
["если х искренен, сообщая слушающему у', что Р, то х
считает, что Р"].
В то время мы исходили из того, что этот и другие предложенные
нами постулаты должны быть введены для учета того, что Херин-
гер назвал «косвенной иллокутивной функцией», а именно для
косвенно выражаемых значений перформативных высказываний.
Теперь я думаю, что мы ошибались, выделяя перформативы в
отдельный класс. Я склонен теперь рассматривать (14) как обычный
компонент естественной логики, то есть как постулат значения,
относящийся к значениям слов sincere 'искренний', state
'сообщать, утверждать' и believe 'считать, полагать'. (14)
принадлежит к тому виду знаний, которым вы располагаете, если вы
знаете значения слов sincere, state и believe. Логики нередко
пытались выявить условия выполнения для believe, но, насколько я
знаю, никто никогда не пытался выявить эти условия для state
и sincere. Однако если признать, что естественная логика имеет
право на существование, то следует задать условия выполнения
для всех понятий, выражаемых в естественном языке, в том числе
и для упомянутых. В адекватной естественной логике постулат (14)
должен выполняться во всех моделях при всех точках отсчета.
(15) а. Spiro was sincere in stating that Tricky Dick had betrayed
him 'Спиро был искренен, утверждая, что Хитрый Дик
предал его'.
i/215*
451

b. Spiro believed that Tricky Dick had betrayed him
'Спиро полагал, что Хитрый Дик предал его'.
Если (14) рассматривается как постулат значения в естественной
логике и если (12) рассматривается как определение
семантического следования, то из (15а) семантически следует (15b).
Рассмотрим теперь пример (16).
(16) a. Sam was being sincere
'Сэм говорил искренне'.
b. Sam stated that Tricky Dick had betrayed him
'Сэм утверждал, что Хитрый Дик предал его'.
c. Sam believed that Tricky Dick had betrayed him
'Сэм считал, что Хитрый Дик предал его'.
Полагая в качестве X предложение (16а), а в качестве Р в
определении (12) — (16Ь), получаем, что из (16b), взятого в
контексте, в котором предполагается истинность (16а), семантически
следует (16с)—в силу постулата значения (14). Более того,
(17') будет противоречием, если принимаются постулаты
значения (14), (17) и презумпция рациональности.
(17) СЧИТАЕТ (а, СЧИТАЕТ (а, S)) =э СЧИТАЕТ (а, S)
Заметим, что постулат (17) здесь вполне достаточен и нет
необходимости допускать обратное ему утверждение, которое, по всей
вероятности, ложно2.
(17х) Sam was sincere in stating that Tricky Dick had betrayed him
but that he believed that Tricky Dick had not betrayed him
'Сэм был искренен, утверждая, что Хитрый Дик его
предал, но что он при этом считал, что Хитрый Дик не предал
его'.
Если (14) истинно при всех точках отсчета во всех моделях, то
(17х) не может быть истинным ни в одной модели ни при какой
2 Я допускаю также, что (I) является постулатом значения:
(I) СЧИТАЕТ (x, Р и Q) =5 СЧИТАЕТ (*, Р) и СЧИТАЕТ (*, Q).
Предполагаемая рациональность состоит в частности в допущении, что ни один
человек не может иметь противоречивых убеждений:
(И) СЧИТАЕТ (*, Р) => 1 СЧИТАЕТ (*, 1 Р).
Если приняты (14), (17), (I) и (II), то (17') порождает противоречие:
<Ш) а. ИСКРЕННЕ (а, УТВЕРЖДАЕТ (а, Ь, Р и СЧИТАЕТ (а, TP)))
Г=(17')1
b. СЧИТАЕТ (а, Р и СЧИТАЕТ (а, IP)) [из (14)]
c. СЧИТАЕТ (а, Р) и СЧИТАЕТ (а, СЧИТАЕТ (а, 1 Р))
d. СЧИТАЕТ (а, СЧИТАЕТ (а, 1 Р)) [часть с]
e. СЧИТАЕТ (а, 1 Р) [из (17)1
f. СЧИТАЕТ (а, Р) [часть с]
g. 1 СЧИТАЕТ (а, 1 Р) [из (II) 1
h. СЧИТАЕТ (а, 1 Р) и Т СЧИТАЕТ (а, TP) [ей g]
Противоречие. Поскольку (17') порождает противоречие в презумпции
рациональности, единственный способ сделать (17') непротиворечивым состоял бы в
допущении, что Сэм в (17') разделяет противоречивые убеждения.
452

точке отсчета. По той же причине в естественной логике из (18а)1
следует (18b).
(18) a. Sam stated that Tricky Dick had betrayed him but that he
did not believe that Tricky Dick had betrayed him
'Сэм утверждал, что Хитрый Дик его предал, но что он
не считает, что Хитрый Дик его предал',
b. Sam was not being sincere
'Сэм не был искренен'.
Если принять перформативный анализ повествовательных
предложений, определение следования (12) и независимо
мотивированные постулаты значения (14), (17), а также (I) и (II) в сноске 2,
то парадокс Мура получает объяснение автоматически.
(19) a. Tricky Dick betrayed me, but I don't believe that Tricky
Dick betrayed me
'Хитрый Дик меня предал, но я не считаю, что Хитрый
Дик меня предал'.
b. Произнесший (19а) не искренен (в предположении, что он
не разделяет противоречивых убеждений).
(19а) не может быть высказано искренне и разумно, и это
объясняется на основе (12), (14), (17), (I) и (II) в сноске 2 — при
условии перформативного анализа повествовательных предложений.
Далее, если мы примем постулаты в (20), предложенные Гордоном
и мной, мы сможем аналогичным образом объяснить странность
предложений примера (21).
(20) а. ИСКРЕННЕ (х, ОБЕЩАЕТ (*, у, Р)):э
НАМЕРЕВАЕТСЯ (х Р^ ■
b. ИСКРЕННЕ (х, ПРОСИТ (х, у, Р))гэ ХОЧЕТ (х, Р);
c. ИСКРЕННЕ (х, ПРОСИТ (х, у, СКАЗАТЬ (у, х, Р)))=э
zd ХОЧЕТ (х, СКАЗАТЬ (у, Р)).
(21) a. I promise to marry you, but I don't intend to
'Я обещаю жениться на тебе, но я не собираюсь это
делать'.
b. Please close the window, but I don't want you to
'Пожалуйста закрой окно, но я не хочу, чтобы ты это
делал'.
c. Who left, but don't tell me
'Кто ушел — но не говори мне это'.
Ни одно из этих предложений не может быть высказано
искренне и разумно.
В связи с этими примерами любопытно то обстоятельство, что
предположительно прагматические парадоксы могут быть
объяснены с помощью аппарата формальной семантики, при условие
что мы принимаем перформативный анализ для всех типов
предложений и вышеуказанные постулаты значения, которые все рав-
15 Зак. 352
453

но необходимы для адекватного описания условий истинности
неперформативных высказываний.
Есть и другой класс парадоксов, предположительно
прагматических, которые можно трактовать чисто семантически при
условии, что принимается перформативный анализ в широком
смысле и определение выполнения и следования, единое для
перформативных и неперформативных предикатов. Я имею в виду
парадоксы, которые я назвал «перформативными антиномиями», то
есть случаи типа:
(22) a. Don't obey this order
'He выполняй настоящего приказа' [т. е.
высказываемого в данный момент].
b. I promise not to keep this promise
'Я обещаю не сдержать настоящего обещания'.
c. I advise you not to follow this advice
'Я советую тебе не следовать настоящему совету' и т. п.
Объяснение этих случаев было дано в Lakoff 1972b, где были
сформулированы следующие принципы:
(23) а. Приказ успешен, если, и только если, сущестует (логиче-
ческая) возможность его выполнить.
b. Обещание успешно, если, и только если, -существует
(логическая) возможность его сдержать.
c. Совет успешен, если, и только если, существует
(логическая) возможность ему последовать.
Предполагается, что приказ успешен, если, и только если,
значение выполнения для представляющей его логической структуры
равно 1.
На основе (23) и обычного условия выполнения для
" О Р", а именно (24), мы можем объяснить перформативные
антиномии из (22).
(24) Vw[OP] = 1, если, и только если, (3w) (Rww'& VW[P = 1),
где w и w' — возможные миры *.
Рассмотрим (22а). Приказ, содержащийся в (22а), считается
выполненным, если, и только если, он не выполняется. Если Р =
= "Ты не выполняешь этого приказа", то не может быть такой
ситуации, в которой Р истинно, поскольку в любой возможной
ситуации, в которой Р истинно, оно одновременно ложно.
Следовательно, нет ситуации, в которой значение Р может
равняться 1. Поэтому (22) никогда не может быть успешным
приказом.
* Выражение "фР" в модальной логике означает "Р возможно". R — это
отношение достижимости на множестве возможных миров. — см., например,
Крипке С. А. Теорема полноты в модальной логике. — В кн.: Фейс Р.
Модальная логика. М., 1974, с. 223—246, 258 и сл. — Прим. пврвв.
454

При разборе примера (22а) мы объяснили так называемые
прагматические парадоксы средствами формальной семантики —
с привлечением перформативного анализа императивных
предложений и принципов из (23). Аналогичные трактовки возможны
для (22Ь) и (22с).
Хотя повествовательные антиномии не обсуждались в
Lakoff 1972b, они существуют и могут быть объяснены
аналогично. Повествовательные антиномии усматриваются в следующих
предложениях:
(25) a. You do not believe this statement
Ты не считаешь настоящее утверждение истинным'.
b. I state that you do not believe this statement
'Я утверждаю, что ты не считаешь настоящее
утверждение истинным'.
c. You believe that this statement is false
Ты считаешь, что настоящее утверждение ложно'.
d. I state that you believe that this statement is false
'Я утверждаю, что ты считаешь, что настоящее
утверждение ложно'.
Каждое из утверждений в (25) обладает следующим свойством:
оно истинно, если, и только если, ты считаешь, что оно ложно, и
ложно, если, и только если, ты считаешь, что оно истинно.
Поэтому слушающий и не может иметь правильного мнения по поводу
этих утверждений.
Перформативный анализ повествовательных предложений
позволяет объяснить все повествовательные антиномии тем же
способом, каким мы объясняли неповествовательные антиномии, если
мы добавим следующий принцип:
(23) d. Утверждение успешно, если, и только если, существует
(логическая) возможность считать его истинным.
Как и в предшествующих случаях, исключается возможность
ситуации, в которой выполнялось бы утверждение " О believe
(у, Р)", поскольку у может считать, что Р, если, и только если,
у не считает, что Р. Таким образом "О believe (у, Р)" всегда
будет ложно, и поэтому утверждения в (26) никогда не могут
быть успешными.
Отметим в этой связи, что принципы (23а — d) независимо от
чего-либо нужны в естественной логике для объяснения отношения
следования в неперформативных случаях:
(26) a. Sam ordered Olga not to obey the order he was then
giving
'Сэм приказал Ольге не выполнять приказа, который он
ей отдавал в тот самый момент',
b. Sam did not give a felicitous order
'Сэм не отдал успешного приказа'.
16*
455

(27) a. Sam stated to Olga that she did not believe the statement
he was then making
'Сэм утверждал, обращаясь к Ольге, что она не считает
истинным утверждение, которое он делал в тот самый
момент'
b. Sam did not make a felicitous statement
'Сэм не сделал успешного утверждения'.
Принципы (23а — d) требуются для объяснения логических
выводов предложения (b) из предложения (а) в (26) и (27).
Итак, мы показали, что перформативные антиномии подобны
парадоксам Мура в том отношении, что принципы, необходимые
для описания отношения следования в неперформативном случае,
сами по себе дают объяснение перформативным антиномиям, при
условии что признается перформативный анализ в широком
смысле. Это отнюдь не малое достижение. Дело в том, что если
принимается единый перформативный анализ для повествовательных
предложений, равно как и для императивных предложений,
обещаний и т. п., то явления, внешне выглядящие как парадоксы
прагматической природы, получают объяснение на базе общего и
независимым образом обоснованного аппарата формальной
семантики. Даже если бы не было чисто синтаксических свидетельств в
пользу перформативного анализа, то, как показывают эти факты,
нам все равно пришлось бы принять какой-либо анализ в этом
роде, чтобы объяснить парадоксы Мура и перформативные
антиномии на базе независимо обоснованного аппарата формальной
семантики. Особенно любопытно то, что чисто синтаксические факты
подкрепляют результат, полученный в области
теоретико-модельной семантики. При этом поразительно, что аргументы и в том
и в другом случае однотипны.
(28) ФОРМА СИНТАКСИЧЕСКИХ АРГУМЕНТОВ В ПОЛЬЗУ
ПЕРФОРМАТИВНОГО АНАЛИЗА
(I) Для объяснения тех или иных синтаксических явлений
в неперформативных предложениях требуются
определенные правила.
(II) При перформативном анализе те же правила
автоматически объясняют соответствующие синтаксические
явления в перформативных предложениях, причем если бы
перформативный анализ не был принят, то для
объяснения этих явлений потребовались бы дополнительные
особые правила.
(29) ФОРМА СЕМАНТИКО-ПРАГМАТИЧЕСКИХ
АРГУМЕНТОВ В ПОЛЬЗУ ПЕРФОРМАТИВНОГО АНАЛИЗА
(I) Для объяснения тех или иных семантических фактов
нам требуется определенный аппарат естественной
логики. (Этот аппарат включает задание условий вы-
456

полнения для конкретных классов предикатов,
постулаты значения и определение отношения следования.)
(II) При перформативном анализе тот же аппарат
автоматически объяснит соответствующие явления в
перформативных предложениях; при этом если не принимать
перформативного анализа, то для объяснения этих
явлений потребуется дополнительный аппарат.
Сходство синтаксических аргументов с
семантико-прагматическими, как мне кажется, служит веским основанием для принятия
перформативного анализа в той или иной его разновидности
(впрочем, не обязательно совпадающей с каким-либо из
вариантов, предложенных Санкциусом, Лансло, Уитни, Посталом, Р. Ла-
кофф, Россом или Сейдоком).
Выше я сформулировал предположение, что перформативный
анализ дает возможность построить теорию речевых актов в
рамках формальной семантики. На самом деле идея такой теории
неявным образом присутствует уже в том подходе к теории речевых
актов, который изложен в главе 3 книги Searle 1969, где Серль
формулирует условия истинности для описаний речевых актов в
третьем лице и допускает, что эти условия являются как раз
условиями успешности для речевых актов. Аналогичным образом и
в естественной логике условия выполнения должны быть заданы
для каждого атомарного предиката, включая все перформативные
предикаты: условия выполнения являются одновременно и
условиями истинности, и условиями успешности. Условия искренности,
заданные формулами (14) и (20), представляют собой примерь!
постулатов значения, функционирующих в качестве условий
выполнения. Существенные условия Серля — это просто
постулаты значения, ср. постулат (30).
(30) ПРОСИТ (х, у, Р) ZD ПЫТАЕТСЯ (х, КАУЗИРУЕТ (х, Р)).
Формула (30) соответствует у Серля существенному условию
просьб, которое состоит в том, что просьба рассматривается как
попытка говорящего побудить слушающего выполнить
необходимое действие. Необходимость в постулате значения (30), не
связанная с перформативными предложениями, может быть
усмотрена из примера (31).
(31) a. Henry requested of Jill that she take her clothes off
Тенри просил Джилл, чтобы она разделаоь'.
b. Henry attempted to get Jill to take her clothes off
Тенри пытался побудить Джилл раздеться'.
Из значения request должно следовать, что если (31а) истинно,
то и (Sib) истинно. Таким образом, постулат значения (30)
необходим для экспликации отношения следования в
неперформативных предложениях.
457

Предварительные условия Серля представляют особый
интерес, поскольку по крайней мере некоторые из их по своей природе
относятся к пресуппозициям. Рассмотрим, например,
предварительное условие приказов, состоящее в том, что говорящий
занимает господствующее положение по отношению к слушающему.
Анализ неперформативных предложений показывает, что здесь мы
имеем дело с пресуппозицией, а не просто со следствием.
(32) a. Sam ordered Harry to get out of the bar
'Сэм приказал Гарри уйти из бара\
b. Sam didn't order Harry to get ut of the bar
'Сэм не приказал Гарри уйти из бара\
c. Sam may order Harry to get out of the bar
'Сэм может приказать Гарри уйти из бара\
Каждое из предложений в примере (32) имеет следствие, что Сэм
обладает господством над Гарри.
Если признается перформативный анализ в широком смысле,
то теория речевых а-ктов должна включать только два
компонента: (I) описание условий выполнения для всех перформативных
предикатов и (II) описание законов социального взаимодействия,
специфических для каждой культуры, по крайней мере постольку,
поскольку это касается речевого взаимодействия.. Мы подробно
обсудили компонент (I); он независимым образом требуется для
экспликации неперформативных употреблений перформативных
предикатов, здесь достаточно аппарата формальной семантики.
Как же обстоит дело с (II) — с социально обусловленными
допущениями? В связи с компонентом (II) Серль имел в виду
допущение типа (33) :
(33) В нормальной речевой ситуации вы предполагаете, что лицо,
с которым вы разговариваете, говорит искренне, если только
у вас нет серьезных оснований отказаться от такого
предположения.
Так, в приведенном выше примере (16) предложение (16а) ('Сэм
говорил искренне') должно рассматриваться как часть социально
обусловленных допущений говорящего и слушающего в
нормальной речевой ситуации. Я сомневаюсь, однако, что (33)
является социально обусловленным допущением, а не
истиной, которая вытекает из значений понятий "нормальный" и
'" речевая ситуация". Последнее представляется мне более
правдоподобным; в таком случае (33) становится просто теоремой
естественной логики. Мне не кажется, что (33) имеет
существенно разный статус в разных культурах.
Как бы то ни было, реальные социально обусловленные
допущения существуют, и для понимания тех или иных сторон данного
типа речевого акта в данной культуре они должны быть
выявлены. Но это отнюдь не означает, что для достижения такого пони-
458

мания речевых актов необходимо выйти за пределы формальной
семантики. В частности, в естественной логике не требуется
никакого нового понятия прагматического или нелогического
вывода. Нас устроит обычное семантическое следование, как в
примере (16) выше. Социально обусловленные допущения играют в
семантическом выводе такую же роль, что и любые другие
допущения.
Это подводит нас к проблеме импликатур речевого общения.
Я склонен (весьма скромно) предполагать, что импликатуры не
являются «свободными» или неформальными умозаключениями.
В рамках перформативной гипотезы импликатуры следовало бы
рассматривать как разновидность семантических следствий, если
бы мы располагали адекватной естественной логикой и
адекватным анализом релевантных, специфических для каждой культуры
принципов социального взаимодействия. Теория импликатур
речевого общения, разработанная Грайсом, базируется на «принципе
кооперации», то есть на представлении о том, что в речевых
ситуациях взаимодействия участников должны соблюдаться
определенные «постулаты поведения». Постулаты Грайса могут быть
переформулированы в виде следующих принципов:
(34) а. Если х взаимодействует [is cooperating with] с у, то х
делает лишь то, что релевантно в данном совместном
предприятии, если его действия вообще имеют какое-либо
значение в этом предприятии [ПРАВИЛО
РЕЛЕВАНТНОСТИ].
b. Если х взаимодействует с у, то х не делает меньше того,
что необходимо для успешности предприятия.
c. Если х взаимодействует с у, то х не делает существенно
больше того, что от него требуется [ПРАВИЛА
КОЛИЧЕСТВА] и т. п.
Мне кажется, что правила типа (34) скорее вытекают из
смысла слова взаимодействовать [cooperate], чем являются особыми
обусловленным культурой принципами социального
взаимодействия. Поскольку естественная логика нацелена на изучение всех
понятий естественного языка, включая понятие "кооперация",
принципы типа (34) должны входить в компетенцию формальной
семантики в рамках естественной логики, и для их объяснения
вовсе не требуется отдельного множества прагматических
принципов. К сожалению, ни лингвисты, ни логики еще не предприняли
серьезного формального исследования логики кооперации. Без
подобных исследований мы не можем с уверенностью говорить о
том, можно ли трактовать импликатуру как разновидность
обычного семантического следования — или же нам необходимо
допустить некий новый, неформальный способ вывода. В настоящее
время мы можем лишь (I) привести некоторые свидетельства в
459

пользу нашего предложения, (II) показать, что кажущиеся
противоречия не являются таковыми на самом деле, и (III) показать,
что для аналогичных случаев в области косвенно передаваемых
значений можно надеяться получить объяснение в пределах
формальной семантики.
Некоторые свидетельства в пользу нашего предложения
вытекают из некоторых работ, в том числе из работы Karttunen
1973, посвященных пресуппозициям сложных предложений.
В этих работах было сделано наблюдение, что если предложение
S имеет вид "Если А, то В" и если В предполагает [то есть
имеет в качестве пресуппозиции] С, то S в контексте X
предполагает С, если только не верно, что X U А ||— С*. Этот принцип
предназначен для объяснения примеров типа следующих:
(35) a. If Jack has children, then all of Jack's children are
bald
'Если у Джека есть дети, то все дети Джека лысы'.
b. If Nixon invites Angela Davis to the White House then he
will regret having invited a black militant to his residence
'Если Никсон пригласит Анджелу Дэвис в Белый дом, он
пожалеет, что пригласил негритянскую активистку в свою
резиденцию'.
Эти предложения имеют вид "Если А, то В". В (35а) В имеет
пресуппозицию С Jack has children 'У Джека есть дети'.
Следовательно, А = С, и, таким образом, X U А (I— С для любого X.
В (35Ь) В имеет пресуппозицию С Nixon will have invited a black
militant to his residence 'Никсон пригласит негритянскую
активистку в свою резиденцию'. Следовательно, в любом контексте
X, в котором предполагается, что Angela Davis is a black militant
'Анджела Дэвис является негритянской активисткой' и что the
White House is Nixon's residence 'Белый дом является
резиденцией Никсона', условие XUAIh-С будет выполнено, и, таким
образом, в указанном контексте X суждение С не будет
пресуппозицией предложения (35Ь).
Если импликатуры действительно представляют собой
следствие в фиксированном контексте, то мы можем рассчитывать, что
упомянутый выше принцип, который формулируется как раз в
терминах следования в контексте, будет действовать и в случае им-
пликатур. В самом деле, пусть мы имеем некоторое предложение
вида "Если А, то В", где В предполагает С и где в контексте
X суждение А имплицирует С. Если импликатура есть
действительно контекстное следствие, мы можем ожидать, что целое
предложение "Если А, то В" не имеет пресуппозиции С в контексте
* Знак It- обозначает логическое следование (вывод). — Прим. ред,
460

X. Это предсказание подтверждается, что показывает следующий
пример:
(36) If Sam asks Proiessor Snurd to write hirn a recommendation
to graduate school, and Professor Snurd writes the
recommendation, saying only that Sam has nice handwriting, then
Sam will regret that Professor Snurd wrote him a bad
recommendation
'Если Сэм попросит профессора Снерда написать ему
рекомендацию в аспирантуру, а профессор Снерд напишет
рекомендацию, в которой будет лишь сказано, что у Сэма
прекрасный почерк, то Сэм будет огорчен тем, что профессор
Снерд написал ему плохую рекомендацию'.
В (36) В имеет пресуппозицию С, что Professor Snurd will have
written Sam a bad recommendation 'профессор Снерд напишет
Сэму плохую рекомендацию'. Рассмотрим все ситуации X, в
которых предполагается, что если при рекомендации студента в
аспирантуру профессор указывает лишь, что у рекомендуемого
прекрасный почерк, то профессор пишет плохую рекомендацию. Это
будет случай, когда X|JA||-C. Таким образом, предсказание о
том, что (36) как целое не имеет пресуппозиции С в контексте X,
как мы знаем, сбывается. Однако логический вывод о том, что
рекомендация плохая, если в ней сообщается лишь о прекрасном
почерке рекомендуемого, представляет собой классический случай
импликатуры в смысле Грайса. Пример (36) показывает, таким
образом, что импликатуры функционируют подобно следствиям в
контексте подавления пресуппозиции. Другие пресуппозиции
функционируют, по-видимому, аналогичным образом. Поскольку
импликатуры могут трактоваться как контекстные следствия, пример
(36) дает основание полагать, что они и должны так
трактоваться, ибо в этом случае пресуппозиционные явления в (36)
объясняются по тому же принципу, что и соответствующие явления в (35).
В качестве дополнений к свидетельствам в пользу нашего
предложения покажем, что некоторые кажущиеся противоречия в
действительности не являются таковыми и что аналогичные случаи в
области косвенного выражения значения, по всей вероятности,
поддаются объяснению в пределах формальной семантики. Возможно,
основное возражение против трактовки импликатур средствами
формальной семантики состоит в том, что импликатуры могут
подавляться, а следствия — нет. Рассмотрим следующие примеры.
(37) a. John has three children
'У Джона трое детей',
b. John has three children — and he may even have six
'У Джона есть трое детей, а возможно, их у него
шестеро'.
461

(38) a. Jon caused Harry to leave
'Джон заставил Гарри уйти',
b. John caused Harry to leave — but Harry may not have
left
'Джон заставил Гарри уйти, но Гарри, возможно, не
ушел'.
По Грайсу, в примере (37а), согласно коммуникативной
импликатуре, напрашивается вывод о том, что у Джона было только
трое детей; однако это не есть следствие из (37а).
Соответствующая импликатура может быть подавлена, что и имеет место в
(37b). (37а) отличается от (38а) тем, что (38а) имеет следствие
(а не импликатуру), что Гарри ушел. Любая попытка подавить
импликатуру приводит к противоречию, ср. (38b). Различие
между (37а) и (38а) очевидно, но это не означает, что формальный
семантический механизм следования нельзя использовать в обоих
случаях. Объясню, как это можно сделать. Следование, заданное
выше определением (12), носит контекстно зависимый характер;
это обычное понятие теории моделей. Особый случай составляет
понятие контекстно независимого следования, как оно
определяется в (39).
(39) КОНТЕКСТНО НЕЗАВИСИМОЕ СЛЕДОВАНИЕ
Из Р следует Q, если, и только если, Q выполняется
во всех моделях при всех точках отсчета, где выполняется Р.
(38) является примером контекстно независимого следования;
(37а) заведомо не является таковым. Я склонен, однако,
предполагать, что (37а) — это случай контекстно зависимого следования.
Если это так, то из (37а) будет следовать, что у Джона есть
только трое детей в одних контекстах, но не в других. Функция
подавляющего выражения в (37Ь) состоит тогда в ограничении
контекстов, допускающих употребление данного предложения, то
есть в выделении такого множества контекстов, в которых
данного следствия не возникает.
Чтобы обосновать данное утверждение, нам нужно показать,
что соответствующее подавление импликатур является контекстно
зависимым. Оказывается, что сделать это очень легко.
(40) a. We've got a job for a welfare recipient who has at least
three children — and the more the better. Do you
definitely know someone who fills the bill?
'У нас есть место для человека, получающего пособие, у
которого есть не меньше трех детей — и чем больше, тем
лучше. Вы не знаете кого-нибудь подходящего?'
b. We've got a job for a junior executive with children, but
no more than three. Do you definitely know someone who
fills the bill?
'У нас есть место для мелкого служащего с детьми, но не
462

более трех. Знаете ли вы кого-либо, кто подходит для
этого больше других?'
(41) Exactly how many children does John have?
'Сколько в точности детей у Джона?'
Рассмотрим предложения примера (37) как ответные реплики на
(40) и (41). Если (37а) —это ответ на (40а), то соответствующая
импликатура подавляется, как показывает тот факт, что (37b)
тоже является адекватной и вполне приемлемой реакцией на
(40а). Однако если (37а) рассматривается как ответная
реплика на (40b) или на (41), то импликатура не подавляется, как
показывает тот факт, что (37b) не является приемлемой реакцией
в обоих случаях. Причина этого вполне ясна. Соответствующая
импликатура опирается на принцип (34b). Этот принцип будет
частью X в выражении "Из X U{P} следует Q" в (12).
Связано появление импликатур с (34Ь) или нет, зависит от того, что
еще предполагается в контексте, а именно: что еще релевантного
содержит X для «успеха речевого предприятия». В
рассматриваемом случае релевантный вопрос состоит в том, существенно ли то,
что у Джона больше трех детей. В (40а) это не существенно.
В (40b) и (41) это существенно. Я утверждаю, что если бы
вышеприведенные примеры удалось соответствующим образом
формализовать, то наличие или отсутствие импликатур можно было бы
объяснить с помощью контекстно зависимого следования, как оно
определено в (12).
Хотя в связи с проблемой формализации импликатур Грайса не
было проведено никакой серьезной работы, все же следует
отметить ряд значительных исследований, касающихся других типов
косвенно выраженных значений или, по терминологии Херингера,
«косвенных иллокутивных функций». В настоящее время эти
исследования основываются на предпосылке о том, что к косвенна
выражаемым значениям применим аппарат контекстно
зависимого семантического следования в соединении с глобальными и
трансдеривационными правилами грамматики.
Основная мысль состоит в следующем. Грамматики
рассматриваются как порождающие устройства, представляющие собой
упорядоченные последовательности из четырех элементов
следующего вида:
(42) (S, L, С, СМ), где S — предложение (более точно — его
фонетическое представление), L — логическая структура,
интерпретируемая в теории моделей (представляющая
буквальное значение предложения), С — непротиворечивое
множество логических структур (модели, в которых они
выполняются,— это контексты, в которых предложение имеет
буквальное значение L) и СМ — последовательность логических
структур (представляющих значение, выражаемое предло-
463

жением в контексте С; последний член последовательности —
это «окончательно выражаемое значение»)
Более конкретно, пары вида (S, L) характеризуются выводами, то
есть последовательностями деревьев, связывающих S и L. Каждый
вывод D однозначно характеризует некоторую пару (S, L).
Можно сказать по-другому: грамматика порождает тройки вида
(D, С, СМ), где D определяет пару (S, L). Выводы сами по
себе не являются правильно или неправильно построенными—
они становятся таковыми только относительно контекстов С и
выражаемых значений СМ. Выводы характеризуются локальными и
глобальными правилами соответствия. Трансдеривационные
правила представляют собой ограничения, которые определяют, какие
выводы являются правильно построенными относительно каких
контекстов и каких выражаемых значений.
Необходимость разграничения буквального и фактически
выражаемого значения представляется совершенно очевидной в
свете анализа фактов саркастического использования языка. Возьмем
предложение (43) :
(43) Harry is a real genius
Тарри — настоящий гений'.
В зависимости от контекста (43) может быть понято либо в
буквальном, либо в саркастическом смысле. В контекстах, где оно
должно рассматриваться в саркастическом смысле, буквальное
значение вообще не выражается, а вместо этого выражается его
диаметральная противоположность, а именно значение Тарри —
идиот'. Хотя в большинстве нормальных ситуаций, о которых
говорят лингвисты, логики и философы языка, выражается
буквальное значение предложения, а также, возможно, и другие значения
в ситуации саркастического употребления буквальное значение не
выражается вовсе. Любопытно при этом то, что существуют
определенные языковые правила, касающиеся выражения сарказма.
Р. Лакофф обнаружила, что в американском варианте
английского языка (по крайней мере во многих его диалектах) имеется
правило саркастической назализации, по которому все предложение
целиком или та его часть, которая употребляется в
саркастическом смысле, подвергается назализации. Таким образом, если
(43) или его саркастическая часть — real genius 'настоящий
гений' — назализуется, это предложение может иметь только
саркастическое истолкование. Правило назализации, как
представляется, действует при некотором трансдеривационном условии,
сводящем фактически выражаемое значение к диаметральной
противоположности буквального значения того же предложения.
Причина, по которой фактически выражаемые значения
задаются в виде цепочки, состоит в том, что предложения часто
464

выражают более одного значения — буквальное значение плюет
одно или несколько других значений. Рассмотрим следующие
примеры:
(44) Can you pass the salt?
'Вы можете передать соль?'
(45) I want a beer
'Я хочу пива'.
(46) Why don't you ask Harriet for a date?
'Почему ты не попросишь Гарриет назначить тебе
свидание?'
(47) Your mother would like it if you asked Harriet for a date
Твоей матери понравилось бы, если бы ты попросил
Гарриет назначить тебе свидание'.
Каждое из этих предложений имеет буквальное истолкование, и
в некоторых ситуациях выражается как раз буквальное значение.
Например, предложение (44) в буквальном смысле представляег
собой вопрос, относящийся к возможностям адресата, и может
быть употреблено в этом смысле, скажем, врачом, желающим
выяснить, насколько правильно протекает лечение поврежденной
рукь пациента. Но, разумеется, чаще (44) используется для
выражения просьбы. Фраза (45) буквально является утверждением о
желании говорящего и может быть употреблена в этом смысле,
скажем, страдающим от голода и жажды пленником в ответ на
садистский вопрос What do you want most? 'Что тебе хочется
больше всего?'. Однако более типичным является употребление
этого предложения для выражения просьбы. (46) и (47) имеют
совершенно разные буквальные значения, но оба могут быть
употреблены в смысле совета адресату попросить Гарриет
назначить ему свидание.
Однако в тех случаях, когда эти предложения выражают
просьбы, советы или предложения, их буквальные значения тоже
выражаются, и небуквальные значения появляются только в силу того,
что выражаются буквальные значения. Так, (44) в
соответствующем контексте может выражать и вопрос относительно
возможностей слушающего, и — вследствие этого — просьбу. Д. Гордон и
автор этих строк предложили экспликацию отношения между
буквальным и фактическим значением, основанную на использовании
контекстно зависимого следования в соединении с
перфомативным анализом. Мы полагали, что существуют объекты, названные
нами «постулатами речевого общения», на которых базируется
это отношение, и что из буквальных значений, взятых совместна
с постулатами, при условии принятия перформативного анализа и
контекстно зависимого следования должны следовать фактически
выражаемые значения предложений. Формула (48) — пример од-
465

ного из предложенных нами постулатов (несколько
видоизмененный) .
(48) ПРЕДПОЛАГАЕТ (х, НЕ СУЩЕСТВЕННО (ХОЧЕТ (х,
Q))) & ГОВОРИТ (х, у, ХОЧЕТ (х, Q)= ПРОСИТ (х, у, Q
[Если х предполагает, что тот факт, что он хочет Q,
несуществен, и он говорит у, что он хочет Q, то он просит, чтобы у
сделал Q].
Таким образом, постулат (48) должен объяснить тот факт, что
(45) выражает просьбу именно в тех контекстах, где вопрос о
моем желании сам по себе является несущественным. Если к (45)
применить перформативный анализ и правила контекстно
зависимого следования, то постулат (48) выполнит данную задачу.
Следует указать, что есть и независимое обоснование
постулата (48), возникающее на базе неперформативных предложений.
{4) a. Sam assumed that the pure question of his desires was
irrelevant
'Сэм предполагал, что вопрос о его желаниях сам по себе
несуществен',
b. Sam said to Mary that he wanted a beer
'Сэм сказал Мэри, что он хочет пива'.
с. Sam requested that Mary get him a beer
'Сэм попросил, чтобы Мэри достала ему пива\
Из (49а) и (49Ь), взятых вместе, следует (49с).
Формулируя постулаты типа (48) и называя их «постулатами
речевого общения», мы с Гордоном исходили из того, что они
порождаются культурой социального взаимодействия. В настоящее
время у меня есть некоторое сомнение на этот счет, и я думаю,
что они, возможно, представляют собой не что иное, как
постулаты значения или теоремы естественной логики, в которых просто
содержатся перформативные предикаты.
В заключение мне остается сжато сформулировать то, в чем,
как я надеюсь, мне удалось убедить читателя:
(50) а. Существуют надежные семантико-прагматические
свидетельства в пользу перформативного анализа в широком
смысле.
b. При условии принятия перформативного анилиза в
широком смысле трактовка указательных элементов в
естественном языке не требует добавления к точке отсчета
дополнительных координат для говорящего, слушающего,
времени и места высказывания.
c. Для экспликации речевого акта и импликатур речевого
общения не требуется никакой дополнительной
прагматической теории, при условии что признается право на
существование естественной логики и необходимость в
глобальных трансдеривационных грамматиках.
466

Приложение
В связи с позицией Льюиса (и моей позицией) следует учесть один важный
момент: так называемые условия истинности рассматриваются как условия
выполнения в смысле теоретической модели; далее, в моей системе и системе
Льюиса они рассматриваются в применении к логическим, а не к поверхностным
структурам. В обеих системах лишено смысла понимание предложений на
поверхностном уровне как объектов, непосредственно выполняемых в некоторой
модели при некоторой точке отсчета, поскольку условия выполнения заданы для
логических структур, а не для цепочек на поверхностном уровне. В связи с этим
может возникнуть определенное недоразумение, если не проводить разграничения
между нормальным английским прилагательным true 'истинный' и техническим
термином true in a model 'истинный в модели', понимаемым в смысле
'выполняемый в модели'. Можно говорить об английских предложениях как об истинных
(true) или ложных (false) в нетехническом смысле этих прилагательных. С точки
зрения поверхностного вида предложений может показаться, что нормальное
английское прилагательное true может относиться к предложениям на
поверхностном уровне, тогда как техническое true, означающее 'выполнимый в модели', не
обладает такой способностью.
Нам легче будет понять суть дела, если мы рассмотрим такие классические
примеры (из работ Postal 1969 и В о г k i п 1971) :
(1) a. IBM went up six points букв. 'Фирма ИБМ повысилась на шесть пунктов'
[в отношении своих акций].
b. IBM stock went up six points 'Курс акций ИБМ повысился на шесть
пунктов'.
(2) a. Proust is impossible to read 'Пруста невозможно читать'.
b. Proust's works are impossible to read 'Произведения Пруста невозможно
читать'.
(3) a. This page is illegible Эту страницу трудно понять'.
b. The writing on this page is illegible 'To, что написано на этой странице,
неразборчиво'
(4) a. This page is impossible to understand 'Эту страницу невозможно понять',
b. What is expressed by the writing on this page is impossible to understand
букв. 'To, что выражено написанным на этой странице, невозможно
понять'.
В каждом из этих примеров предложение (а) понимается точно так же, как
предложение (b). Имя Proust в (2а) понимается в смысле 'произведения Пруста';
тогда как Proust в (5а) относится к останкам Пруста, a Proust в (5Ь)
обозначает Пруста как личность.
(5) a. Proust is buried in France 'Пруст похоронен во Франции',
b. Proust wrote a lot 'Пруст много написал'.
Аналогичным образом, this page 'эта страница' в (За) относится к почерку на
этой странице, а в (ЗЬ) — к содержанию того, что написано (или напечатано)
на соответствующей странице, тогда как в (6) эта именная группа обозначает
самое страницу как физический объект.
(6) Tnis page weighs l/50th of a gram 'Эта страница весит 1/50-ую грамма'.
Можно пытаться трактовать предложения (1а) — (4а) самыми разнообразными
способами. Постал предположил, что предложения (а) выводятся из структур,
представляющих предложения (b), посредством правила (или правил) опущения,
и ограничения на подобные предложения, указанные Воркин и Лолером, делают
такое предположение вполне вероятным. С другой стороны, если кому-либо не
нравится решение, связанное с правилом опущения, то он может предложить
вместо него семантическое решение, согласно которому, например, логическая
структура предложения (2а) будет содержать имя Proust, соответствующее тому
же элементу (тем же элементам) логической структуры, что и имя Proust в (5b),
но будет иметь разные референции в этих двух предложениях. Насколько я
467

могу судить к настоящему моменту, такое решение будет весьма трудно
адекватным образом реализовать средствами формальной семантики по следующей
причине: именная группа (ИГ) Proust в (2а) отнюдь не просто обозначает
произведения Пруста. В некотором смысле она также обозначает самого Пруста, а если
она и обозначает произведения Пруста, то она делает это благодаря тому, что
она обозначает самого писателя. Это в точности согласуется с предложением
Постала. Если логическая структура (2а) совпадает с логической структурой (2b)
и если Proust в (2а) выводится с помощью правила опущения из структуры,
представляющей словосочетание Proust's works, тогда в логической структуре
(2а) Proust обозначает само лицо, а словосочетание Proust's works обозначает
произведения этого лица. Согласно предложению Постала, здесь можно
довольствоваться обычным присвоением референтов, используемым в формальной
семантике; при альтернативном подходе нам пришлось бы контролировать
референцию описательного оборота или собственного имени каким-либо другим
способом. В качестве очевидной альтернативы можно было бы принять
«прагматическое» решение, при котором к точкам отсчета добавляется новая координата
для каждого собственного имени и каждого описательного оборота в языке,
то есть бесконечное число новых координат, и тогда для каждого описательного
оборота и собственного имени в логической структуре пришлось бы решать
вопрос о том, имеет этот оборот или это имя свой обычный референт — или же
обозначает то, что было задано в его «прагматической» координате. При
подобном решении пришлось бы не только ввести дополнительную бесконечную
последовательность прагматических координат, а также специальные пометы в
логической структуре для маркировки обычной vs. «прагматической» референции, но
и столкнуться с осложнениями, которые равным образом возникают и в связи
с предложением Постала. Причина этого состоит в том, что существуют
эмпирические ограничения на то, каким образом может пониматься референт
произвольной именной группы. Например, ИГ Proust в (2а) не может пониматься
в смысле произведений, не написанных Прустом; она не может пониматься ни
в смысле произведений Шекспира, ни в смысле произведений, о которых мой
кузен Херби думает, что их написал Пруст, ни в смысле настоящей статьи
(которой я не дал название «Пруст»). Основная нерешенная проблема в связи с
предложением Постала состоит в том, каким образом ограничить предложенное
им правило опущения, чтобы получить правильные поверхностные представления
именных групп на основе их правильных глубинных представлений. В точности
та же проблема сохранится и при прагматическом решении. Именно по этой
причине я и предпочитаю предложение Постала, связанное с правилом опущения.
Оно требует менее сложного аппарата. Оба предложения требуют одних и тех
же ограничений, но при предложении Постала для объяснения референции
именных групп используется обычный аппарат формальной семантики и не требуется
введение дополнительных прагматических координат, то есть дополнительных
указателей нестандартной референции.
Теперь вернемся к английскому прилагательному true. Обратим внимание на
то, что (7а) понимается так же, как (7b).
(7) a. That sentence is true Это предложение истинно.
b. The proposition that the logical structure of that sentence expresses is true
'Суждение, которое выражает логическая структура этого предложения,
истинно'.
ИГ «that sentence» в (7а) имеет тот же референт, что и ИГ «the proposition that
the logical structure of that sentence expresses» в (7b), тогда как в (8) эта
именная группа относится к самому предложению как таковому.
(8) That sentence contains five words 'Это предложение содержит пять слов'.
В связи с этими примерами возникает та же проблема, что и в связи с (1) — (4)
выше, и снова я склонен принять предложение Постала, т. е. выводить (7а) из
структуры, представляющей (7Ь), посредством правила опущения. Согласно
этому предложению, английское прилагательное true не относится к поверхностному
468

виду самих предложений, но лишь к суждениям, выражемым логическими
структурами предложений. Как в предложении Льюиса, так и в моем суждения
выражаются не непосредственно предложениями на поверхностном уровне, но
логическими структурами, сопоставленными предложениям. Таким образом, в
соответствии с обеими нашими позициями, истина утверждается не относительно
предложения на поверхностном уровне, но относительно суждения,
выражаемого логической структурой, сопоставленной предложению.
Иными словами, чтобы определить условия выполнения для данной
поверхностной структуры S, мы прежде всего должны выявить логическую структуру S,
соотносимую с ней по грамматике данного языка. Вопрос состоит в следующем:
всегда ли можно однозначно найти логическую структуру S, сопоставленную
произвольному предложению S? Следует отметить, что проблема определения
условий выполнения для предложения S частично пересекается с проблемой
присвоения референтов поверхностным структурам, соответствующим именным
группам. Если дана поверхностная структура N, мы должны выявить сопоставленную
ей логическую структуру N, а затем установить, что обозначает эта логическая
структура при данной точке отсчета. И здесь встает вопрос о том, всегда ли
можно однозначно установить логическую структуру N, сопоставленную
произвольной поверхностной структуре N. Согласно предложению Постала от
трактовке усеченных ИГ, ответ на этот вопрос в общем случае отрицателен. Например,
в (2а):
(2) a. Proust is impossible to read 'Пруста невозможно читать'
поверхностной структуре имени Proust должны быть сопоставлены две
логические структуры: одна обозначает Пруста, а другая — произведения Пруста.
Таким образом, вопрос «Что же обозначает имя Proust на поверхностном уровне
в предложении (2а)?» лишен смысла, поскольку о референции поверхностных
представлений имен можно говорить лишь в том смысле, что они имеют
референты постольку, поскольку им сопоставляются логические структуры, у
которых есть полноценные референты. Если перифразировать данный вопрос (а это
стоит сделать) следующим образом: «Что обозначает логическая структура N,
сопоставленная поверхностной структуре N имени Proust в (2а)?», становится
ясно, что этот вопрос лишен смысла, поскольку соответствующая пресуппозиция
ложна. Следует также отметить, что отсутствие какого-либо разумного ответа
на такого рода вопрос поднимает проблему присвоения референта в случае
логической структуры (2а). [...]
ЛИТЕРАТУРА
Austin 1962 — Austin J. Performative utterances. — In: «Austin J How
to do things with words. Cambridge, 1962.
Borkin 1971 — Borkin A. Coreference and beheaded NP's. Unpublished
paper, 1971.
Gordon — Lakoff 1971 — Gordon D., Lakoff G. Conversational
postulates.— «Chicago linguistic Society», 7, 1971 (русск. .перевод см. в наст, сб.,
с. 276—302).
Grice 1967 — Grice Н. P. Logic and conversation. — In: «Syntax and
semantics», v. 3, P. Cole and J. Morgan (eds.), N. Y., 1975, p. 41 —58 (русск.
перевод см. в наст, сб., с. 217—237).
Karttunen 1973 — Karttunen L. Presuppositions of compound
sentences. — «Linguistic Inquiry», 1973, 4, 2.
Lakoff 1971—Lakoff G. Presuppositions and relative well-formedness.—
In: «Semantics», Jacobovits, Steinberg (eds.), Cambridge, Cambridge University
Press, 1971.
Lakoff 1972a — Lakoff G. Linguistics and natural logic.—In: «Semantics
for Natural Language», G. Harman, D. Davidson (eds.), Dordrecht, Reidel
Publishing Co, 1972.
469

Lakoff 1972b — Lakoff G. Performative antinomies. — «Foundations of
Language», 1972.
Lakoff 1973 — Lakoff G. The logic of politeness: Or, minding your P's
and Q's. — «Chicago Linguistic Society», 9, 1973.
Lewis 1972 — Lewis D. General semantics. — In: «Semantics for Natural
Language», G. Harman, D. Davidson (eds.), Dordrecht, Reidel Publishing Co, 1972.
Postal 1969 — Postal P. Anaphoric islands —«Chicago Linguistic
Society», 5, 1969.
Ross 1970 — Ross J. R. On declarative sentences. — In: «Readings in
English Transformational Grammar», Waltham (Mass.), Toronto — London, Ginn and
Co, 1970.
Searle 1969 — Searle J. Speech Acts. Cambridge, Cambridge University
Press, 1969.

ФИЛОСОФИЯ, СЕМАНТИКА, ПРАГМАТИКА
Прагматика — относительно молодая область лингвистики, истоки которой
связаны с именами таких известных философов, как Ч. Пирс, У. Джемс,
Д. Дьюи, Ч. Моррис. В их работах конца XIX — начала XX века были вперт
вые сформулированы общие идеи функционирования знаков и знаковых систем,
определены основные понятия семиотики, введено различие между синтаксисом,
семантикой и прагматикой. Однако в дальнейшем идеи этой единой «триады» не
развивались равномерно.
Лингвисты, следуя установкам Соссюра и Блумфилда, свое внимание
сконцентрировали на анализе элементов поверхностных структур (фонем и морфем)
и их классификации. Логики, развивая семантические идеи Фреге и Рассела, в
основном интересовались проблемами истины, референции и существования, то
есть того, что в дальнейшем стали относить к сфере логической семантики.
Несмотря на внутреннюю системность и упорядоченность, структурная
лингвистика и логическая семантика имели один существенный недостаток — слабую
связь с реальностью и практической деятельностью людей. Все больше и больше
назначение этих теоретических конструкций отдалялось от первоначально
здравой цели — объяснения механизмов функционирования языка — и приобретало
самодовлеющий характер. Отсюда вполне закономерен в 60—70-е годы резкий
поворот к изучению реальных условий функционирования языка, его
прагматических аспектов. И так же, как в ситуации становления общей прагматики,
формирование собственно лингвистической прагматики спиралось в значительной
степени на философские идеи — и в первую очередь на концепцию позднего
Витгенштейна. Именно его работы во многом способствовали трансформации
прагматики как части общей семиотической теории в самостоятельную область
исследований, положили начало мощному потоку современных работ по
прагматике.
В отечественной литературе, в основе которой лежат взгляды классиков
марксизма-ленинизма \ дана тщательная оценка общефилософским взглядам
Витгенштейна, подвергнуты критике позитивистская направленность его
лингвистической философии2. Вместе с тем в зарубежной литературе 70-х — начала
80-х годов наблюдается новый всплеск интереса к работам Витгенштейна. Это
связано с рядом обстоятельств, и прежде всего с попытками приложения
исследований позднего Витгенштейна к вопросам социального познания, решению
традиционной дилеммы «субъективное — объективное» в гуманитарных науках.
Значимость его исследований подчеркивается в связи с той существенной ролью,
которую, по мысли Витгенштейна, играет социальный контекст в понимании
'Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. — Маркс К., Энгельс Ф.
Соч., т. 3.
2 Дегутис А. Язык, мышление и действительность. Вильнюс, 1984;
Козлова М. С. Философия и язык. М., 1972.
471

идей, действий и разума. «Социальная структура в терминах Витгенштейна
должна быть понята как система человеческого действия, целенаправленного, не
редуцируемого к индвидуальным намерениям», — пишет один из его последних
комментаторов 3.
Принципы, которые Витгенштейн сформулировал применительно к
функционированию языка, переносятся на мораль, политику, право. Основной тезис
звучит следующим образом: сущность социальной деятельности, так же как и
языка, заключается в следовании правилам4. Последние имеют конституирующее
значение для деятельности, поскольку нечто может быть идентифицировано как
действие только на основе определенных правил. Поэтому гуманитарные науки,
стремящиеся выявить в поведении людей закономерности, аналогичные законам
и принципам естественных наук, по мнению Витгенштейна, неверно
ориентированы. Подлинная задача этих наук заключается в выяснении правил,
определяющих конкретное поведение и действия людей.
Интерес к работам Витгенштейна в последнее время возник также в
результате осознания фундаментальных трудностей в реализации программ машинного
перевода, построения систем искусственного интеллекта. Эти трудности во
многом связаны с бесплодными пока попытками формализации сферы употребления
я?ыка, то есть- той области, где многие общие первоначальные идеи были
высказаны Витгенштейном.
Наиболее известная и значимая идея философии Витгенштейна — функцио-
налистская концепция значения. Она явилась в известном смысле реакцией на
затруднения, с которыми столкнулся традиционный для философов взгляд на
значение языкового выражения, связывающий его природу с референциальной
функцией, обозначением. Этого взгляда придерживался и сам Витгенштейн во
время написания «Логико-философского трактата». Однако уже в «Трактате»
его концепция не ограничивалась констатацией функции референции, а
дополнялась теорией логических типов и учетом синтаксического контекста.
Критика, которой подвергся «Логико-философский трактат», побудила
Витгенштейна к пересмотру своих позиций. Вместо поисков логически совершенного
языка Витгенштейн обратился к рассмотрению обыденного языка в его
«неочищенном», первозданном виде. В частности, он обращает внимание на роль субъ-
еткивных факторов в процессе формирования значения языкового знака.
Важная роль субъективных факторов в изучении языка была давно
известна лингвистам. Особенность же подхода Витгенштейна в том, что он поставил
эти факторы в центр своей теории. При этом важно также отметить, что
Витгенштейн шел к рассмотрению обыденной речи, отправляясь не от
лингвистических концепций, с которыми он и не был хорошо знаком, а от опыта
конкретного анализа языка.
Вингенштейн приходит к мысли о небходимости учета не только
внутриязыкового контекста, но и внеязыковой ситуации, которую образует система
человеческой деятельности, включающей в себя язык. Так формируется концепция
значения как употребления. В «Философских заметках» Витгенштейн пишет:
«Под употреблением я понимаю то, что превращает последовательность звуков
или какие-нибудь знаки вообще в язык. В том смысле, в каком употребление
является тем, что превращает дощечку с нанесенными на ней штрихами в
линейку» 5. Поясняя и развивая далее свою концепцию, Витгенштейн сравнивает
языковую деятельность человека с игрой и вводит понятие «языковые игры»
В первых параграфах «Философских исследований» приводится описание
«примитивной» языковой игры, в ходе которой слова используются как инструкции
к действию. При этом Витгенштейн подчеркивает, что, несмотря на свою
простоту, эта игра может рассматриваться как образец целостного функционирования
3 Rubinstein D. Marx and Wittgenstein. London, 1981, p. 205.
4 «Wittgenstein: To Follow a Rulle». London, 1981.
5 Wittgenstein L. Philosophische Bemerkungen. Oxford, 1965, p. 85.
472

некоторого языка и ее правила определяют значение участвующих в ней
языковых выражений.
По мысли Витгенштейна, обыденный язык как целое распадается на
множество самостоятельных, независимых друг от друга языковых игр, и вопрос о
том, какое значение имеет то или иное выражение, теряет смысл, если при этом
не уточняется, по отношению к какой именно языковой игре задается этот
вопрос.
Таким образом, функционалистская концепция ставит значение выражения
в зависимость от той конкретной деятельности, в которую «вплетено»
употребление данного выражения. Учет человеческой деятельности и ее роли в процессе
формирования значения языковых выражений представляет собой несомненное
достоинство концепции «позднего» Витгенштейна в сравнении с его ранними
представлениями, когда все виды связи между языком и действителностью
сводились к референциальной функции.
Язык действительно вплетен в человеческую деятельность, и нет ничего
неправомерного в том, чтобы рассматривать его как компонент, как одно из
орудий, средств или «инструментов» деятельности. Однако Витгенштейн
останавливается на этой констатации и переходит к эмпирическому описанию
разнообразных языковых игр, не раскрывая детально природу такого специфического
«инструмента» деятельности, как язык. Метафора, сопоставляющая язык с
простыми инструментами человеческой деятельности (линейка, молоток и т. п.), по
существу призвана заменить какое бы то ни было теоретическое обоснование
функциональной природы языка.
Однако полное принятие этого сравнения фактически сводит все
многообразные типы значения к его прагматическому аспекту. Между тем констатация
«деятельностной» природы прагматического значения еще не решает вопроса о
том. что превращает тот или иной набор звуков в языковое выражение,
способное выполнять свои функции в языковых играх. При более тщательном анализе
сопоставление языковых выражений с инструментами уже не кажется нам
таким очевидным и убедительным.
Субъекты, использующие язык в качестве одного из орудий своей
деятельности, не безразличны к выбору конкретных языковых средств. Естественно
предположить, что этот выбор диктуется в конечном счете семантикой языковых
выражений. В концепции Витгенштейна основанием для выбора языкового
знака являются правила языковой игры, которые в свою очередь фиксируются
обычаем и привычкой.
При этом языковая игра есть для Витгенштейна такая первооснова, которая
не поддается дальнейшим объяснениям и анализу. Разложение игры на
регулирующие ее правила не может, по Витгенштейну, прояснить сущность данной
игры, ибо игра первична по отношению к своим правилам. Правила языковой
игры получают свой смысл лишь в данной игре, так что апелляция к правилам
как к источнику прояснений становится несостоятельной. «Вопрос заключается не
в том, чтобы объяснить языковую игру с помощью нашего опыта, а в том,
чтобы заметить языковую игру»6. На этом возможности анализа оказываются
исчерпанными: «Наша ошибка заключается в поисках объяснения там, где мы
должны рассматривать то, что происходит как «нечто данное». То есть там,
где мы должны были бы сказать: вот разыгрывается эта языковая игра»7.
Интересна оценка известным финским логиком Хинтиккой этой позиции
Витгенштейна. Он пишет: «Мы (по Витгенштейну) в конечном счете не имеем
возможности выпутаться из нашего комплекса «язык вместе со связанными с
ним играми». Мы не имеем возможности отойти от него и обозреть его, так
сказать, в отвлечении от нашей связи с ним. По той же самой причине невозможен
теоретический анализ комплекса и невозможна какая-то всеобщая теория язы-
6 Wittgenstein L. Philosophical Investigations. Oxford, 1962, p. 656.
7 Ibid., p. 654.
16 Зак. 352
473

ковых игр, которая в сколько-нибудь широком масштабе была бы применима
к нашей собственной языковой игре. Наша итоговая игра является последним
судьей в вопросах семантики» 8
Итак, языковая игра — это деятельность, осуществляемая по
соответствующим правилам. Особенность этих правил, по Витгенштейну, в том, что в центре
исследований находится понятие отдельной партии игры. Но акцент, обращенный
на разыгрывание отдельной партии, не позволил Витгенштейну выделить два
различных уровня деятельности: уровень игроков, участвующих в игре, и
уровень исследователя, строящего правила таких семантических игр. Современная
теория игр ставит в центр исследований не понятие отдельной партии игры, а
понятие стратегии игроков, что существенно дополняет тезис о том, что значения
выражений определяются правилами их употребления 9.
Постулирование языковых игр не упраздняет дескриптивную функцию языка,
однако лишает ее относительной самостоятельности. Таким образом, референ-
циальное значение языковых выражений уступает место прагматическому
значению выражения, употребляемого в одной из языковых игр.
Несмотря на конкретизацию понятия употребления в контексте языковых
игр, все же остается открытым ключевой вопрос — в чем же заключается
сущность употребления языковых выражений и сводится ли она только к языковым
играм? Полностью ли проявляется природа значения в актах употребления?
Развитие этой основной идеи Витгенштейна пошло по двум направлениям.
Следуя Остину, оно осуществлялось в конкретном анализе наиболее интересных
слов, в частности философской терминологии. В рамках второго направления
(Грайс, Серль)), феномен значения рассматривается уже не в поведенческом
контексте, а в контексте действия. Значение выражений основывается на том,
что их употребление определяется как действие намеренное, направленное на
достижение определенных целей. Намеренности, интенциональности речевых
действий при этом отводится фундаментальная роль. Так, Серль в одной из своих
последних работ утверждает даже, что язык произволен от интенциональности,
но не наоборот 10. Способность языка отображать реальные процессы, утверждает
Серль, является дальнейшим развитием биологической способности сознания
устанавливать соответствующие отношения организма с миром на основе таких
интенциональных состояний, как вера, намерение, желание и т. д.
Определение интенциональности как стержня, обусловливающего
превращение того или иного набора звуков в языковое выражение, — важный момент
в объяснении механизма функционирования языка, хотя и далеко не бесспорный.
Этот переход от употребления к интенциональности как конституирующей
характеристике языка свидетельствует о существенной переориентации,
происходящей в зарубежной аналитической философии. Наблюдается вполне определенный
сдвиг от философии языка к философии сознания, точнее, необходимость
привлечения понятий и концепций, относящихся к сфере сознания, для решения
ряда ключевых вопросов, касающихся природы и функционирования языка.
Несмотря на эту общую переориентацию, по-прежнему актуальными остаются
вопросы о связи семантических и прагматических компонентов значения, о
соотношении семантического и прагматического знания в общей лингвистической
картине.
Очевидно, что человек не может говорить и понимать выражения какого-
либо языка без соответствущих семантических знаний. Но зная только их
значения, он еще не в состоянии понимать данный язык и говорить на нем. Точно
так же знание содержания музыкальной пьесы совсем недостаточно для ее
исполнения, для этого нужно еще нечто более важное — умение играть.
8Hintikka Y. Language-Games for Quantifiers. — In: «Studes in Logical
Theory», Oxford, 1968, p. 20.
9 Блинов А. Л. Семантика и теория игр. Новосибирск, 1983, с. 38—47.
10 Searle J. Intentionality. Cambridge, 1983.
474

Чтобы понимать язык (говорить на языке), приходится осуществлять много
разных процедур, направленных на выявление единственно верного значения:
конструирование из звуков цепочек слов; организация этих цепочек слов так,
чтобы они имели то или иное значение из тех, которыми могут обладать;
установление правильной референции и многое другое. Говорить на языке означает
воспроизводить звуки, образуя из них слова с целыа выразить то, что хочет
сказать говорящий. При зтом осуществляется ряд выборов, правильность которых
зависит от правильности заранее построенной общей стратегии, уже не
являющейся на самом деле частью того, что означают выражения языка.
Вопрос о роли сематического знания в общем процессе понимания языка
является чрезвычайно важным в современной философии. Можно выделить по
крайней мере два подхода к решению этой проблемы. Так, Эванс и Мак-Доуэл
считают, что семантическая теория должна и может претендовать на описание
значений выражений в конкретных ситуациях. Поскольку с их точки зрения
семантическое знание проявляется в каждом случае употребления (акте
высказывания), то отсюда следует возможность и обратной операции — по отдельным
употреблениям выражений можно судить и об их «смысловом инварианте»11.
Трэвис придерживается иной позиции, полагая, что конкретные произнесения
не обладают значением, во всяком случае в том смысле, в каком мы говорим
о значениях слов английского языка. «Между значениями слов и тем, что
говорится, когда они произносятся, лежит пропасть, перекрыть которую не удается
с помощью правил вывода конкретной речевой функции слов»12. Все это, по
Трэвису, — следствие одного простого положения — слова конкретного языка
означают что-то, но не говорят о чем-то, в то время как само произнесение
слова говорит о чём-то конкретном.
Интересна попытка Даммита — известного британского философа — построить,
теорию значения, базируясь на концепциях референции, смысла и иллокутивной
силы. Однако такой внешне привлекательный подход, соединяющий
семантические и прагматические аспекты в рамках одной теории, столкнулся со
значительными трудностями 13. Не останавливаясь на их анализе, отметим только, что
эти трудности во многом обусловлены стремлением соединить на базе единого
логического языка два принципиально различных типа теоретических
концепций— семантические и прагматические.
Семантические теории отличаются от прагматических, на наш взгляд, по
объекту исследований, форме теоретических обобщений и цели. Если семантика
рассматривает некие неизменные относительно конкретных ситуаций
употребления «смысловые инварианты», то цель прагматического исследования — анализ
и объяснение именно конкретных ситуаций употребления. Можно сказать, что
семантика имеет дело с идеализированным объектом, «теоретическим
конструктом», тогда как объект прагматики — более индивидуальный, эмпирический.
Эти различия в объектах исследования во многом предопределены целью
теоретических концепций. Прагматические теории ориентированы скорее не на
прояснение отношений между языком и реальностью (как семантические), а на
экспликацию знания уже данного в имплицитной способности субъекта. «Наша
задача, — подчеркивает Даммит, — состоит не столько в анализе того, как
приобретается эта способность, сколько в ясном представлении того, в чем она
заключается» 14. Эта установка на экспликацию имплицитного знания субъекта
строго вытекает из известных требований аналитической философии, сформули-
11 Evans Q., McDowell I. Introduction. — In: «Truth and Meaning».
Oxford, 1976, p. XVI—XVII.
12 Searle J., Vanderveken D. Foundations of Illocutionary Logic. N. Y .
1984.
18 Гpязнов А. Ф. Теория значения Майкла Даммита. — «Вопросы
философии», 1982, № 4.
14 Du mm et M. Frege. The Philosophy of Language. London, 1973, p. 92.
16*
475

рованных еще Витгенштейном. В соответствии с целями и объектом
исследований складывается и форма теоретичесих конструкций и обобщений.
Прагматические концепции — это в основном системы правил и принципов достаточно
высокой степени общности типа принципов коммуникативного сотрудничества
Грайса, тактичности Лича, в то время как семантические теории объясняют
языковые факты путем спецификации системы конкретных правил и условий их
действия. Наглядно различие между семантическими и прагматическими
концепциями проявляется также в способах и методах их формализации 15.
Конечно, дело не только в степени абстрактности объектов семантики и
прагматики. Различия между этими фундаментальными аспектами языка гораздо
глубже, существеннее. Именно это и заставило Витгенштейена совершить
известный поворот, привело к изменению многих установок в изучении
функционирования языка.
Итак, выделив принцип употребления языка в качестве основного,
лингвистическая прагматика оказалась тесно связанной в своих истоках с логической
семантикой, логикой и философией. В свою очередь в ходе развития прагматика
поставила ряд проблем, представляющих интерес для этих смежных с ней
дисциплин. Здесь прежде всего следует отметить вопросы соотношения семантики
и прагматики в объяснении механизмов функционирования языка, специфики их
теоретических обобщений; новые аспекты связи языка и сознания, языка и
общей теории действий; разработку концепции употребления на основе теоретико-
игрового подхода; использование результатов лингвистической прагматики в
социальных науках. Дальнейшее расширение исследований по этим направлениям
будет способствовать более интенсивному развитию собственно лингвистической
проблематики и решению ряда важных практических задач.
В. В. Петров
15 Searle J., VandervekenD. Foundations of Illocutionary Logic. N. Y.,
1984.
476

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ *
Абсурд 172, 199
агенс 385
адресат [высказывания] (audience,
adressée, Hörer) 10, 14, 20, 27—30,
233, 257, 259, 261, 266, 270, 271,
284, 287, 291, 292, 302, 335—339,
345, 346, 394, 441, 442, 444, 445,
464 (ср. слушающий)
аксиология 14, 24 (ср. оценка)
актуализация предложения в речи 403
актуальное членение предложения 36,
39
аллегация 396
аналитическая связь [суждений] 168
— философия = философия анализа
5, 13, 474
аналитическое [ = аналитически
истинное] предложение, а. высказывание
168, 331, 334, 335, 390, 437
анафора 18
анафорическое употребление
местоимений 18
аномалия 34, 36, 259, 336, 429
— прагматическая 9
антиномия перформативная 448, 451,
454, 456
— повествовательная (declarative)
445
А-предложения (aptness-sentences, А-
sentences) 172, 175—178, 180
А-слова, слова-способности (aptness-
words) 163—165, 167, 175, 178, 179,
181
артикль неопределенный 235
— определенный 17, 18, 217
асимметричный дуализм языкового
знака 395
ассерция, ассертивный компонент
значения, а. семантический компонент
31, 35, 36, 260, 261 (ср.
утверждение)
ассоциативное отношение 81
ассоциация 132, 145, 146, 148, 153
— когнитивная 152
атрибутивное употребление
определенных дескрипций 429, 431—434
аффекты 8 (ср. эмоции)
Благодарность [речевой акт]
(thanking) 270
благословение [речевой акт]
(blessing) 271, 273
Вводное (parenthetical) выражение
211, 214, 215
— предложение 214
вводный семантический компонент 33
вежливость (politeness, Höflichkeit)
27, 30, 233, 270, 345, 346, 348, 367,
369—372, 440
вердиктивы [тип речевых актов] (ver-
dictives) 239
верификация 179
вероятность (probability) 206, 207
внеестественный мир (non-natural
world) 155, 162
возможный мир (possible world,
monde possible) 18, 20, 22, 38, 307, 308.
390, 396, 421, 422, 424—432, 435—
437, 441, 442, 445, 450 сн., 454
возражение [речевой акт] (protest»
protesting) 264, 265
вопрос [= вопросительное
предложение] (question, Frage) 88, 89, 99,
* Оригинальный (английский, немецкий, французский) термин в случав
буквального соответствия русскому не указывается.
477

107, 173, 174, 183, 279, 283, 286,
289, 291, 297, 300, 344, 347, 349,
363, 365, 370, 374—377, 379, 382,
413, 414, 416, 469
— имплицитный 345, 347
— косвенный (embedded, reported,
indirect q.) 261, 292
— медитативный 261
— независимый (direct q.) 293
— общий (Entscheidungsfrage, Ya-
Nein-F.) 344, 345, 347, 349
— прямой (straightforward q.) 286—
288
— со словом why (why q.) 286, 287
— риторический 30, 87, 291
— частный (Ergänzungsfrage) 349
— эксплицитный 347
вопрос [речевой акт] 33, 85, 258—
262, 278—280, 288, 289, 292, 295,
296,306, 316, 344, 349, 353—358, 360,
361, 367, 369, 371, 372, 374—376,
381, 426, 426, 428, 439, 443, 444,
464
вопросительное значение
(interrogative Bedeutung) 374, 375
— предложение (Fragesatz) 349—365,
358, 361—364, 366, 368—372, 375,
376, 379
— слово (Fragewort) 347
время [грамматическое] (tense) 16,
288, 289. 437, 445
— будущее 278, 279, 300
— длительное (Continouos) 238
— настоящее (Present) 197, 198, 207,
209—214, 239
гномическое 16
длительное (P. Continuous) 196,
197, 200, 210, 214, 215
неопределенное (P. Indefinite)
196, 197, 200, 210, 215
— прошедшее (past, Past Perfect) 17,
293
время [реальное] (time) 424, 437
время [речевого акта, произнесения
высказывания] (time) 7, 17, 18, 20,
220, 393, 423, 439, 441, 445, 450, 466
вставка лексемы (lexical insertion)
313, 320
вставленное предложение (embedded
sentence) 451 (ср. подчиненная
предикация)
выбор (choosing) 14, 15, 169, 190, 191
вывод (inference) 311, 312, 326, 351,
356, 388, 459сн., 460сн., 464
— индуктивный 188
— логический 213, 217—219, 227, 293,
320, 353, 356, 381, 401, 439, 456,
461
— неформальный 439
— практический 357
— семантический 350, 382, 401, 408,
458, 459
— экстр алогический 439
вывод (calculating, working out)
коммуникативной импликатуры 227,236
вывод [предложения из глубинной
структуры] (derivation) 298
вывода правила 311, 312, 368, 372,
375
вынуждение (necessitation) 311, 331
выполнение [ = выполнимость] в
модели (satisfaction in a model) 447—
451, 462, 463, 466, 467
косвенное 471
непосредственное 471
выражение желания 257
— эмоций, чувств 129—131, 164, 296
высказывание (utterance, Äußerung)
11, 334, 335, 350, 382, 400—404
— императивное см. императивное
высказывание
— контр фактическое 423, 429
— отрицательное см. отрицательное
предложение
— утвердительное см. утвердительное
предложение
Гарантирование, гарантировать
[речевой акт] (guarantee) 264—266
герундивные слова, G-слова 158, 163,
165, 167, 175, 181
герундивный элемент значения 176
гипербола 30, 231
глаголы, предикаты (verbs,
predicates) говорения Г=речи] (v. of
saying) 37, 240, 241, 248, 249, 444
— дескриптивные 199, 209
— диспозициональные 208
— достижения (achievements v.) 238,
239
— иллокутивные 240, 248
— импликативные см. импликативы
— квазипобудительные
(quasi-exercititives) 246
контейнеры (container v.) 238
— модальные 296, 349, 364, 378, 382
— мышления 9
— неперформативные 450, 464
— нефактивные 318
— оценочные 7, 14
478

— парентетические см.
парентетические глаголы
— перлокутивные 240
— перформативные см. перформатив
— пропозиционального отношения 6,
9
— психологические 210
— служебные 349, 382
— состояния (states) 239
— фактивные см. фактивные глаголы
— экспозитивные 239, 246, 249
— этикетного поведения (behabitnes)
240, 247, 269, 271
глубинная структура [предложения]
(deep structure, structure
sous-jacente) 311, âl2
гномическое настоящее 16
говорение [на языке] (speaking,
talking, saying, Sprechen) 88, 224, 240,
252—254, 269, 271, 475
говорящие (talkers) 18, 29, 38, 41, 224
говорящий (speaker, Sprecher,
locuteur) 7, 12, 16—18, 20, 22, 27—20,
39, 131, 137, 139, 141, 147, 160, 161,
165, 171—173, 176, 180, 181, 184,
188, 200—206, 209, 212, 226, 229—
231, 233—236, 240, 243, 245—249,
252, 255, 257, 259, 264, 266, 279,
284—287, 289, 291—293, 296, 298,
301, 305, 307-309, 315, 316, 318,
322, 325, 331, 335—339, 343—348,
351—354, 357—368, 371, 374, 378,
389, 393—395, 401, 404, 413, 416,
420, 423, 425, 427, 428, 430, 431,
433, 439—445, 447, 450, 457, 458,
464, 466, 475
— субъект, человек 8, 23
градуатор (grader) 47, 51, 53, 55, 66,
68
— специализированный 55, 56
градуирование (grading) IQ, 43—46,
55, 58, 60—62, 65, 67, 70—76
— абстрактное 55, 56
— дизъюнктивное (disjunct g.) 51,
53, 59
— закрытого диапазона (close-gamut
g.) 50—53, 59, 73
— имплицитное 45—52, 56, 57, 60, 76
— конъюнктивное (conjunct g.) 50,
Ol, оУ
— лингвистическое 59
— логическое 47—49, 54, 59, 74
— объективное vs. субъективное 67
— открытого диапазона (open-gamut
g.) 50-53, 59, 73
— полярное (polar g.) 76, 77
— психологическое 49—55, 59, 74, 77
— размытое (blend-g.) 59
— эксплицитное 46—52, 55, 76
градуирующие суждения, суждения о
градуировании (grading
judgements) 63, 68
— нединамические = статические 67
— имплицитно динамические 64, 66,
67
— эксплицитно динамические 63, 66,
67, 69
— эмоциональные 70, 71
Движение [по шкале] при
градуироровании (movement in grading) 49,
59—61, 70, 72
дедукция (deduction) 401 (ср. вывод
логический)
дейксис 7, 15—18, 20
— объективный = мысленный = deixis
ad Phantasma 16
— субъективный 16
дейктические [= индексальные]
(deictic, indexical) выражения 15, 19,
394, 423, 444
— местоимения 18—20, 22
— слова 19, 20
— элементы 15—17, 240, 249, 393
действие, поступок (act, action,
Handlung, Verhalten) 14, 25, 163, 170,
176, 257, 263-2Ç5, 267, 270, 279,
286-288, 345, Зб§, 359, 365—367,
373—376, 382, 395, 457, 472, 474,
476 (ср. поведение)
— говорящего 364
— речевое 27
— слушающего 353, 359, 365
денотат (denotation, reference) 7, 15,
21, 406, 411, 412
— дейктического элемента 16
— имени собственного 406, 409
— косвенный (indirect г.) 407
— определенной дескрипции 431
— предложения 406
— прямой. = обычный (direct,
customary г.) 407
— сингулярного терма 434
десигнат [= означаемое] знака 420
дескриптивно неопределенные vs.
дескриптивно точные слова
(descriptively loose vs. exact words) 186, 187
дескриптивное значение см. значение
дескриптивное
479

— употребление [глагола] 211, 548,
258
дескриптивные слова, D-слова 7, 165,
166, 183, 187, 188, 191
дескрипция [= описание]
(description, Beschreibung) 113, 183
— психологическая 199
деятельность 9, И, 12, 81, 82, 471—
474
диалог 23, 25, 221, 222, 225, 361, 370
— внутренний 399
диапазон [градуируемый] (gamuj)
закрытый (close g.) 50, 51, 53, 59,
74, 77
— открытый (open g.) 50, 52, 53, 59,
74
диктум 8, 24
дискурс (discourse, discours) 22, 23,
41, 225, 308
диспозиция [= диспозициональное
свойство] (disposition) 133—135,
136—141, 143, 145, 146, 149—153,
(ср. предрасположение)
■— дескриптивная 146—148 (ср.
значение дескриптивное)
— когнитивная 147, 152
— эмотивная 146, 149 (ср. значение
эмотивное)
добро (goodnes) 157—159, 167, 168,
170, 171, 175
догадка [речевой акт] (guess) 208,
209, 242, 423
доксастическая установка говорящего
(doxastische Sprachereinstellung)
379
доксастические компоненты значения
380
дополнение (complement) 444, 446,
449
— именное = объектная именная
группа (NP object) 321
— косвенное 253, 444
— прямое 446, 473
— сентенциальное (с. prédïcatif) 303,
312 (ср. подчиненная предикация)
— фактивое 238, 318
допущение (admission) 203
достоверность [высказывания]
(reliability) 203, 204, 212
Желать, желание, желательное (want,
desire, wollen, Wunsch) 23, 67, 70,
77, 79, 86, 141, 255, 257, 261—264,
266, 268, 278, 279, 282, 293, 359,361,
362, 369, 371, 374, 380, 381, 425,
465, 466, 474
жест (gesture) 129, 132, 146, 231
— конвенциональный 132
— указательный 19, 97
Закон контрапозиции [и= правило
обращения] 32, 33, 31 Ich.
— снятия двойного отрицания 313,
326
замещение коммуникативной цели
[= смягчение комуникативного
намерения] 29
— свойства (standing for a property)
156, 157, 159, 162
запрет, запрещение [речевой акт]
(forbidding, prohibition) 257, 263,
264
зло (wrong) 168
знак (Signum, sign, Zeichen) 3, 79,
83, 84, 97, 102, 103, 107, 116, 122,
i32, 137—140, 143-145, 153, 384,
420, 471, 473
— сентенциальный 88, 120
знаковая система 5, 394, 473
знание (knowledge, Wissen) 39, 112,
263, 254, 256,-261, 262, 293, 361—
Й64, 376, 386, 423, 425
— энциклопедическое (factual k.) 396
значение (meaning, Bedeutung,
Deutung) 6, 8, 9, И, 12, 13, 16. 17, 97,
101, 104, 105, 115, 123, 125, 132,
137—139, 141—145, 150, 151, 153,
159—162, 168, 179, 185—188, 190,
218, 264, 274сн., 333, 351, 355, 384,
385, 388—392, 394, 395, 472—475
— ассертивное 343, 438 (ср. ассер-
ция, семантический компонент ас-
сертивный)
— буквальное (literal т.,
wörtliche В.) 29, 147, 148, 208, 277,
293—295, 341, 450, 463—465
— вопросительное=вопроса 374, 375,
377
— говорящего (speaker's m.) 12, 18
— градуированное 10
— дейктическое 17
— дескриптивное 20, 131, 132, 138,
142—144, 145—149, 150—152, 154,
184, 188—189, 190—193, 211
— жесткое (feste В.) 114
— зависимое vs. самостоятельное 152
— императивное = побуждения 375,
378, 379
— коммуникативно
имплицированное = фактически выражаемое =
фактическое = выражаемое (con-
480

versationaly implied, conveyed m.)
277, 279, 285, 288, 294
— контекстно-зависимое (Kotextab-
hängige В.) 333, 334, 343
— контекстно-свободное
(Kontextfreie В.) 333, 334, 343
— косвенно выражаемое,
передаваемое (indirectly conveyed m.) 451,
460, 461
— косвенное (indirekte В.) 350, 351,
353, 356, 357
— лексическое 391—393
— недескриптивное 7
— несвязное (confused m.) 151
162
— неязыковое 396
— несвязное (confused m.) 151, 152
— окончательно выражаемое
(ultimately conveyed m.) 464
— оценочное (evaluative m.) 14,
189—193
— первичное vs. вторичное 189, 191,
279, 285
— передаваемое = фактически
выражаемое = фактическое (conveyed
m.) 12, 99, 450, 464
— переносное (figurative т.,
Nebenbedeutung) 190, 347, 351, 391
— прагматическое 16, 17, 339, 350,
474 (ср. коммуникативный смысл)
— презумптивное 348 (ср.
семантический компонент презумптивный)
— просьбы 377
— прямое 356
— реляционное 10
— эмотивное 19—133, 138, 141, 142,
146, 147, 149, 150—153, 190 сн.
— языковое 385, 387, 390, 391, 396,
397
значение (value) выполнения
(satisfaction v.) 448
— успешности (felicity v.) 448, 454
значение (meaning) vs. содержание
(content) 386, 390, 391, 392, 394,
395
значения измерение 10
— инерция 146, 147
— композиционность 36
Игра (game, Spiele) 80, 82, 103, 108—
110, 112, 115, 116, 123, 128, 254,
443
— речевого общения = речевая
(conversational g.) 231
— языковая см. языковые игры
идентификация 409, 410
идентифицирующая функция 22, 410
известность 40
извинение [речевой акт] (apology,
Entschuldigung) 213, 296, 370, 377
иллокутивная неудача (infelicity) 241
— функция = сила (illocutionary
force) 17, 26, 28, 29, 239, 250, 274,
306, 344, 349, 352, 403, 444, 475
— цель [говорящего, речевого акта]
(goal) 243—246, 248, 249
иллокутивное самоубийство
(illocutionary suicide) 238, 243, 245
иллокутивный акт (illocutionary act)
239, 252, 423, 425
— глагол 240, 248
— показатель (Illokutionsindikator)
377, 378
просьбы 377, 378
именная группа (noun phrase) 468,
469
акциональная 238
обозначающая человека 238
объектная 321 (ср. дополнение)
фактивная 238
императив [= повелительное
наклонение] 253сн., 256, 356, 359
императивное высказывание
(Aufforderung) 359, 367 (ср. побуждение)
— предложение=повелительное
предложение (Aufforderungsatz,
imperative sentence) 291, 302, 359, 361,
364, 366, 369, 439, 440, 443, 456
императивный речевой акт [=
побуждение] 371, 372
импликат (implicatum) 220
— коммуникативный (conversational
i.) 236, 237
импликативы, импликативные глаголы
(implicatives) 304—306, 309—313,
324, 329, 330
— двойные (two-way i.) 314, 322—
325, 329, 330, 332
— отрицательные 313, 314, 319, 323,
325, 326, 329, 332
— положительные 309, 315—318, 324
— простые (one-way i.) 314, 321,
322 324 329
— if-глаголы 304, 314—315, 317, 319,
320, 323, 325, 326, 328, 329, 332
— only-if-глаголы 304. 314, 320, 321,
323—325, 327, 329, 331
импликатуры (implicatures) 29, 34,
219, 230, 235, 236, 439, 460, 461,
463
481

— индивидуализированные,
конкретные (particularized i.) 234
— конвенциональные (conventional
i.) 221, 227, 234
— неконвенциональные 221, 223
— обобщенные (generalized i.) 234, 236
— речевого общения =
коммуникативные (conversational i.) 29, 30,
34, 221, 226—227, 229, 234, 236, 451,
459, 462, 466
ммпликатуры неотделимость (nondeta«
chability) 35, 236
— подавление (cancelling) 236
— порождение (generation) 223, 224,
226, 229, 231, 234, 236, 237
импликация [= следование,
следствие] (implication, entailment) 29,
172, 177, 244, 310—311, 322, 325,
401—404
— истинности vs. ложности
подчиненной предикации 311, 314, 315, 322,
323, 325—327, 329, 330
— контекстная см. контекстная
импликация
— коммуникативная = речевого рб-
щения (conversational i.) 277—289,
291—293, 298, 299
— логическая 164, 172, 175, 177, 178,
311, 382
— материальная 311, 412
— семантическая [ = вынуждение] 331
имплицировать (implicate),
имплицирование (implying) 220, 221, 227—
229, 231, 234
имплицируемое = то, что
имплицируется [vs. то, что говорится] (what
is implied),220, 221, 237
имплицитное содержание
высказывания 399, 400, 402, 404
имплицитные семантические
компоненты 33
именовать, именование [=
называние] (Benennen, naming) 96, 101
имя (Name, name) 95—98, 103—107,
ИЗ, 114, 179
-г- личное (Personenname) 90
— нарицательное = общее (common,
general п.) 161, 441
— собственное (proper п.,
Eigenname) 17, 91, 96, 160, 161, 167, 393,
406, 409, 412, 430, 431, 434, 435,
441, 468, 469
индекс [= точка отсчета (point of
reference)] (index) 20, 439, 441,
442, 450
индексальные [= индексные]
выражения (indexai, indexical
expressions, indexicals) 15, 394, 444
— высказывания 388
индексы референциальные =
указатели референции (referential indices,
points of reference) 388, 390
индивид, индивидный [=
индивидуальный] объект (individual) 21,
73, 98, 160, 161, 421, 422, 430, 431,
434, 437
индикатив = изъявительное
наклонение 239, 253
инклюзивные формы [местоимений]
388
интенсионал (intension) 388, 390,
392, 441—443
— переменный (variable i.) 441
интенсиональная структура 388, 390,
391
интенсификаторы 10
интенциональное состояние 474
интенция говорящего 215 (ср.
намерение говорящего)
интерпретация [предложения,
высказывания] (interpretation,
interprétant, Interpretation) 425
— косвенная (indirekte I.) 357, 380
— прямая (straighforward i.) 232,233
интерпретация логических структур
теоретико-модельная 450, 463
— метафорического предложения 147,
148, 149
интонация 129, 255—257, 261, 295, 346
интуитивное знание, познание
(intuition) 167—170, 196
информации передача (conveying,
exchange) 184—189, 192, 222, 223, 262,
346, 428
ирония 30, 48, 49, 173, 191, 194, 195,
230, 231, 341, 371
ирреальное условие, ирреальное
условное педложение (la
conditionnelle irréelle) 307
искренность (sincerity) 26, 28,227 сц„
276—278, 280—282, 299, 301, 310,
440, 443, 451, 458
истина аналитическая 168 {ср.
аналитическое предложение)
— необходимая 426
— синтетическая 168
истинностное значение (truth-value,
Wahrheitswert) 5, 20, 21, 26, 32, 88,
183, 218, 306, 329, 343, 348, 387,
406, 407, 409, 411—414, 418, 421â
482

423, 425, 426, 430—432, 434—
436
истинность в модели 447, 452, 467
— подчиненной предикации 312, 314,
315, 317, 318, 323, 325, 329—331
исходное предположение [речевого
акта] (background assumpton,
Hintergrundannahme) 251, 257, 263,267
вопроса 33, 347
исчисление предикатов 391, 395
— действий 395
Категоричность 201, 264, 436
каузатив 320
каузация 177
квазиэкспозитивы 242, 244, 245
квантитатив, квантитативный терм 61,
62
квантификаторы (quantificates) 44
— градуированные 46
— имплицитно градуированные 46
— эксплицитно градуированные 46
квантификация 45
— имплицитная 46, 75
— косвенная 45
— непосредственная 45
— эксплицитная 45
кванторы, кванторные слова 6, 17,
217
кинестезис (kinaestesis),
кинестетическое значение, к. ощущение, к.
элемент значения 60, 61, 63, 66, 69,
72, 78
класс [объектов, явлений] 63, 73, 156,
165, 183, 186, 192, 384, 408, 409,
422, 433, 434
клятва, клясться (swear) 446
когнитивная ассоциация [знака] 152
— система 384
— структура 384, 386, 388
когнитивное содержание 384, 385
когнитивные процессы, состояния 143,
151, 351, 368
команда [речевой акт] (command,
Kommando) 360, 371
коммуникативная [ = речевая]
ситуация (Sprechsituation) 335, 399, 400
(ср. ситуация речевого акта)
— установка говорящего 7, 14, 29
коммуникативное намерение 29 (ср.
намерение говорящего)
коммуникативное [ = иллокутивное]
самоубийство (illocutionary suicide)
коммуникативные постулаты см.
постулаты речевого общения
— требования (conversational
requirement) 233
— цели речевого акта 13, 14, 28—30
коммуникативный акт, акт
коммуникации 368, 389
коммуникативный смысл [=
прагматическое значение] 350, 382
коммуникации теория 6
— правила, законы 15, 23, 26, 29, 30
коммуникация 3, 10, 15, 31, 33
компаратив, компаративный терм 47,
49, 56, 75 (ср. сравнительная
конструкция)
компромисс (compromise) 52
конвенциональный смысл, к. значение,
к. содержание (conventional
meaning, force) 220, 221, 236
контекст 7, 44, 30, 144, 146—149, 181,
202, 204, 207, 227, 231, 236, 243,
276, 279, 286, 288, 291, 292, 295, 298,
333, 340, 342, 344, 4Q0, 401, 403,
431, 432
— лексический 387
— лингвистический 7
— логический 201, 212, 216
— метатекстовый 389
— метаязыковой 389, 390
— социальный 201, 216
— неперформативный 243
— неэкстенсиональный 388, 389
— перформативный 243, 248
— прагматический 17, 394
— пропозициональной установки 432
— противоречащий 34, 41
— речевой = речевого акта =
произнесения высказывания 7, 15, 16, 18,
29, 423, 425, 427, 429, 450
— ситуативный 375
— социальный 201, 216, 471 (ср. фон
социальный)
— эвиденциальный 216 (ср. фон эви-
денциальный)
— условного предложения 308, 309
— эмоционально насыщенный 146
контекстная импликация (contextual
implication) 172—174, 176—178, 180
контекстный фон (contextual
background) 181
контрфактическое высказывание
(counterfactual) 423, 429
конъюнктив = сослагательное
наклонение 38, 197, 374
конъюнкция 35
483

кооперация 440, 459 (ср. Принцип
Кооперации)
координата [индекса, точки
референции] 439, 441, 442, 444
— возможного мира 441, 442
— времени, временная 441, 442, 444,
450
— говорящего 439, 441, 442, 444, 450
— места 439, 441, 442, 444, 450
— приписывания (assignement
coordinate) 445
— слушающего = адресата 441, 442,
444, 450
— указываемых объектов =
указательная 441, 442, 450сн.
координаты контекстные 441, 445
— прагматические 450, 468
косвенная речь (reported, indirect
speech) 258, 259, 261, 407
косвенное употребление предложения
349, 350, 352
вопросительного 349, 352,
363, 371, 376, 379, 380
косвенный вопрос (reported, indirect
question) 261
косвенный речевой акт (indirect speech
act, indirekter Sprechakt) 345, 349—
356, 358, 359, 363, 367, 369, 372,
376, 378—381
просьбы = косвенная
просьба 345, 350, 354, 357, 358
побуждения 360, 364, 368,
369
Литота = преуменьшение (meiosis)
31, 231
лицо [грамматическое] (person)
второе 16, 17, 19, 444
— первое 16, 17, 1.9, 197, 198, 207,
209—213, 215, 239—241, 248, 253,
258, 296
— третье 18, 444, 457
логика 5, 6, 8, 11, 115, 118, 119, 123,
155—158, 162, 285, 306, 308, 419
— временная 395
— двузначная 32, 40, 217
— действий 25, 395
— деонтическая 395
— естественная (natural) 23, 276,
277, 298—300, 439, 440, 451, 453,
455, 456, 458, 459, 466
— конструкций с сентенциальным
дополнением 303
— модальная 331, 395, 425, 454 сн.
— обыденная 419
— оценок 25
— первого порядка 424
— предпочтения 25
— прескрипций 25
— прилагательных 12, 155, 162, 165
— пропозициональных отношений 26
— «субъективная» 25
— суждений 167
— трехзначная 32, 314
— утверждений 25
— философская 217
— формальная 439
логическая структура [предложения]
288, 289, 298, 299, 384, 440, 448,
450, 454, 463, 466, 467—469
логическое представление
[предложения] 395
ложь [lie, lying) 173, 177, 224, 244,
248, 255, 266 (ср. обман)
локутивный акт 358
Максимы речевого общения см.
постулаты речевого общения
междометия 129, 130, 132, 147
ментальная установка (mental
attitude) 427
ментальное состояние 243
ментальный акт 243
место [речевого акта] 7, 16, 18, 20,
343, 393, 439, 441, 445, 450, 466
местоимения 7, 335, 392, 393, 450
— дейктические 18—20, 22
— личные 16—20, 251, 424, 426, 430,
431, 444
— относительные 408
— указательные 17, 424
метафора 147, 148, 150, 154, 230, 231
метафорическое предложение,
высказывание 147—149
мир (world) 121, 166
— внеестественный (non-natural w.)
155, 162
— возможный см. возможный мир
— реальный = действительный
(actual w.) 38, 120, 121, 307, 308, 420,
421, 428, 429
миропорождающий (world-creative)
оператор, предикат 28, 35, 36, 307
мнение (belief) 6, 14, 24, 26, 37, 203,
207, 208, 244, 246, 249, 317, 325,
423
модальная рамка 31
модальное предложение 435
— утверждение 24
модальность 17, 24, 424
— аксиологическая 24
484

— деонтическая 24
— долженствования 24
г— «нужды и потребностей» 24
модальные слова 18, 424, 435
модель 447—451, 462, 463, 466, 467
модус 8, 9, 24
Modus Ponens 312
Modus Tollens [= закон контрапози-
ций = правило обращения] 311
момент времени (Zeitpunkte) 338,343,
359, 361, 363 (ср. время реальное,
время речевого акта)
мораль 13, 18, 157, 161, 168, 169, 189,
424, 472
мотивированность (reasonableness)
-281—283 (ср. обоснованность)
мышление (thought, thinking, Denken)
6, 115, 121, 124, 157, 351
— практическое 24, 157
Наблюдатель 16
называть, называние [= именование]
(Benennen, naming) 82, 89, 90, 98,
159—161, 168
называния ситуация (name-thing
situation) 161
наивная картина мира 54
наклонение 17, 442
— желательное 17
— изъявительное = индикатив 239,
253
— повелительное = императив 253сн.,
256, 356
— сослагательное = конъюнктив 38,
197
намек, намекать (suggest, hint) 219,
220, 242, 244, 245, 247
намерение (intention, purpose, Absicht)
говорящего 23, 147, 160, 243, 245,
254, 255, 259, 266, 282, 284, 286,
287, 337, 359, 361, 363, 372, 375,
376, 380—382, 365, 420, 423
— коммуникативное 29
наречия «1-го лица» (здесь, сейчас)
7, 16, 18, 19, 22, 125, 393, 426,444,
450
нарушение [= несоблюдение]
(violation) принципа Кооперации 222
— коммуникативных постулатов
226—231, 235
наставление, инструкция [речевой
акт] (instruction) 266, 268
натуралистическая ошибка
(naturalistic fallacy) 155сн., 164, 167
недескриптивные значения 7
— слова 6, 8, 9, 15
нежелательность 246
незнание [говорящего] (Nichtwissen)
359, 362, 371, 372
нейтральная зона [на шкале] (zone
of indifference) 51, 52
неконвенциональные компоненты
значения 25, 26, 32
неодобрение (disaproval) 66—70
неоднозначность (ambiguity)
[интерпретации, высказывания] 231—233,
279, 288, 292, 293, 301, 396, 430,
432, 436
— прагматическая 427, 429, 430, 435,
436
— синтаксическая 432, 433
неопределенность (Vagkeit) 122
неперформативное употребление
[перформативных глаголов] 444, 448
неудача коммуникативного акта 33
неуместность коммуникативная
(conversational insuitableness) 222
неясность (obscurity) 233, 234
номинализация полная vs неполная
(perfect vs. nonperfect nominaliza-
tion) 238
норма (norm) 18, 47, 48, 50, 52—56,
59, 74, 76, 77, 130, 341, 342
— деонтическая 24
— объективная == статистическая 53,
59
— логическая 54, 56
нормы речевого поведения 26
Обещание [речевой акт] (promising,
promise) 255, 264, 265, 280, 283, 297,
298, 423, 428, 439, 454, 456
область дискурса (domain of
discourse) 424
обман (lie) 423, 429 (ср. ложь)
обозначать, обозначение (bezeichen,
denote, signify) 79, 83, 84, 96, 103,
159, 160, 472
обоснование [высказывания]
(Begründung) 345, 370 (ср. основание)
обоснованность [мнения,
высказывания] (reasonableness) 9, 206—210,
212, 215 (ср. мотивированность)
образец (Muster) 80, 101, 111, 112
обучение языку 81, 92
общее поле зрения [говорящих] 18,
19
общий фонд знаний [говорящих] 7,
18 40
обыденная речь (ordinary discourse)
11, 23, 30, 174, 181
485

обыденный язык (ordinary language)
163, 181, 472, 473
объекты [= предметы] реального
мира 385, 406
обязанность, обязательство
(obligation) 170, 265, 266
обязательства [тип речевых актов]
(comissives) 33, 239
одобрение (approval, commendation)
27, 28, 66—70, 146, 189, 191
(ср. похвала, рекомендация)
ожидание, ожидаемое (expectation
Erwartung) 335, 336, 341, 342, 357,
423
онтологическая структура 384, 388
операторы 391, 392
— побуждения 361
— эпистемические 35, 36, 361, 432
— вопроса 362
— модальные 35, 432
— миропорождающие 28, 35, 38, 307
— подчиняющие 35
— сентенциональные 36
описание (Beschreibung, description)
89, 101
описательный смысл 215 (ср.
значение дескриптивное)
определение = дефиниция
(Erklärung, Definition, definition) 111,
112, 114, 117, 118
— убедительное (persuasive
definition) 190
определенная дескрипция 430—435
опыт (Erfahrung, experience) 52, 121
оскорбление (insult, Beleiderung) 28,
370, 423
основание, обоснование (reason)
[действия] 169, 175, 180, 286—289
— диспозиции, предрасположения
135, 136, 138, 139
— мнения 24, 26, 169, 171, 177, 183,
184, 201, 223, 231, 282
— оценки 189
— речевого акта 282, 283
остенсивное определение см.
указательное определение
ответ (answer, reply, Antwort,
réponse) 173, 262, 284, 286, 316, 345, 346,
357, 423, 425, 426
— косвенный (indirekt) 367
— некооперативный 284
— отрицательный 316, 365, 367, 368,
383, 414
— положительный 316, 372, 382,
414
— релевантный (relevant) 284
— уместный 346
отношение достижимости [на
множестве возможных миров] (accessibl-
litu relation, relation of relative
possibility) 425, 454
отношения [эмоциональные] 141, 146,
150, 151—153 (ср. эмоции)
отрицание (negation, Verneigung) 35,
41, 85, 88, 230, 260, 263, 264, 307,
310, 311, 313, 324, 325, 348, 396,
397, 402, 404, 435
отрицание [речевой акт] (denying)
273, 306, 413
отрицательное предложение, о.
высказывание (assertion négative) 300,
305, 306, 310, 314, 315, 317, 319,
321—324, 326, 327, 330
оценка (evaluation, appraisal,
appraising, Bewertung) 14, 15, 24—26,
169, 174, 183, 188, 190, 191, 194,
286, 287, 338, 342
— моральная (moral appraisal) 169
— отрицательная 14, 194, 340—344
— положительная 194, 340, 342—344
— эмоциональная (affective
valuation) 68
оценки критерии, основания 187, 189
оценочное значение 14
— сравнение 24
— утверждение 15
оценочные (evaluative) предикаты 6,
7, 14, 15, 155 сн.
— слова 13, 183, 187, 190, 191
оценочный компонент значения, о.
семантический компонент 342
Падеж глубинный = роль
семантическая 385, 395, 397
парадокс 10, 121, 250
— лжеца 249
— Мура 25, 26, 28, 172 сн., 249, 453,
456
— прагматический 27, 453—456
парентетические [=» вводные]
(parenthetical) глаголы 196—216, 435, 436
парентетическое выражение 213
партия [в языковой игре] 474
первое лицо настоящего времени 197,
198, 207, 209—213, 215, 239—241,
248, 253
переменная (variable) 377, 410, 441,
445, 450
— свободная (free v.) 441
переходная зона [на шкале]
(transition zone) 50
486

перлокутивный глагол 240
— эффект [высказывания] 403
перформатив, перформативный глагол
6, 209, 214, 238—241, 243, 244,
248, 251, 252, 258, 265, 272, 274 сн.,
279, 280, 287, 440, 442—444, 446,
450, 451, 457, 466, 473
— императивный 440
— неповествовательный 443
— поведения [= глагол этикетного
поведения] (behabitive) 269 сн.
— повествовательный 440
— эксплицитный 444
перформативная антиномия 448, 451,
,454, 456
перформативное высказывание
(performative utterance) 258, 297, 298,
448, 450, 451
— предложение 440
— употребление глагола 241, 243—
247, 253
перформативного глагола
употребление неперформативное 444, 448
дескриптивное (descriptive
use) 274
констативное (constative
use) 274
пеерсказывательное
(reporting use) 274
перформативный анализ 440, 443,
454—458, 465, 466
императивных предложений 439,
440, 456
— .— повествовательных
предложений 445, 448, 450, 453, 455, 456,471,
473
плохое, плохой (bad, malum) 47—60,
73—76, 185, 267, 269, 270, 272, 285
побуждение [тип речевых актов]
(exercitive, Aufforderung) 14, 33,
239, 240, 246, 247, 358—363, 365,
368, 371, 373—375, 382
— косвенное (indirekt А.) =косвенный
речевой акт побуждения =
косвенный императивный акт 365, 369, 371
Сор. императивное высказывание)
поведение (Benehmen, behaviour,
Verhalten, Handlung) 6, 25, 26, 200,
208, 211, 216, 247, 269, 351, 352,
366, 472
— говорящего 354, 356, 357, 365
— речевое = вербальное
(sprachliche H.) 355, 358, 367, 374, 382, 427
поведения схемы (Handlungsabläufe,
Handlungsschemas) 356, 365, 366,
369
— стратегия 354
повелительная форма (imperative
form) 256, 268, 269 (ср. императив)
поверхностная структура
[предложения] (surface structure) 448, 469—
471
повествование vs. дискурс (récit vs.
discours) 23
повествовательная антиномия
(declarative antinomy) 455
повествовательное предложение (de-
slarative, indicative sentence) 200,
251, 253, 254, 260, 262, 440, 443,
445, 471
повседневная речь (everyday speech)
276 (ср. обыденная речь)
повседневное употребление [слов] 10
— использование языка [=
практическое рассуждение] (raisonnement
quotidien) 305
подавление (cancelling) импликатур
34, 236, 262, 463
— презумпций, пресуппозиций 41,343,
344, 461
подлежащее (sujet, subject) 293, 294,
407, 408, 444
— фразовое [= сентенциальное] (s
phrastique) 304, 317
подразумевать [= иметь в виду],
подразумевание (meinen, mean,
assume, imply) 85—87, 93, 94, 106,
115, 121, 127, 128, 156, 200, 205,
206, 209, 212, 220, 389, 428
подрыв (undermining) речевого акта
249
подрывной фактор [речевого акта]
(undermining, spoiling factor) 244—
248
подтверждение [речевой акт]
(confirming) 273
подчинение (subordination.
embedding) предложений 415, 416, 418
подчиненная предикация (embedded
sentence, phrase complément, ph.
enchâssée) 303, 305—307, 309, 310,
312—317, 319, 321, 324, 325, 329—
331
пожелание [речевой акт] (wish,
Wunsch) 271, 272, 358
поздравление [речевой акт]
(congratulation) 270
понимание [сообщения] (Verstehen)
21, 243, 351
поощрение 14
порицание (Tadel, reproach, blame)
118, 247
487

постулат [= максима] вежливости
319, 345, 346, 348
— количества (Quantity) = п.
информативности = максима полноты
26, 30, 34, 222, 229, 230, 235, 24Ç
— [== максима] Качества (Quality)
27, 222, 223, 229, 230
— Отношения (Relation) = постулат
релевантности 27, 2-23, 227, 230
— Способа (Manner) = максима
манеры = п. ясности выражения
(maxim of perspicuity) 27, 223, 227,
228, 231, 337
постулаты значения (meaning
postulates) 257, 277, 278, 299, 452, 45t,
466
— моральные 223
— поведения 459
— [= максимы] речевого общения,
коммуникативные постулаты
(conversational postulates, с. maxims)
26, 29, 222—224, 226—228, 257,276,
277, 278, 281, 284, 286—289, 292—
295, 297—301, 335, 337, 353, 354,
368, 450, 451, 465, 466
— смысла [ = постулаты значения]
(postulats de sens) 317, 319, 32Й—
324, 326, 328, 330, 331
— социальные 223
— эстетические 223
потенциально градуируемые (gradab-
1е) слова 45, 46
похвала (praise, commendation, Lob)
28, 118, 152, 159, 189, 194, 241,247,
248
правила вежливости 367, 370
— вывода см. выводи правила
— грамматические 444, 450
— поведения 367
— коммуникации 15, 26, 29, 30
— кооперации 368
— игры (Regeln des Spiels) 91, 9?,
103, 115, 116, 122, 123, 126, 473
— языковые см. языковые конвенции
правило [= постулат] количества
459
— обращения [= закон контрапози-
ции] 311 сн.
— [= постулат] релевантности 459
правильность семантическая [vs.
аномалия] 344
прагматика 3—6, 12, 16, 25, 26, 30,
31, 33, 41, 143, 333, 334, 347, 350,
384, 393, 397, 419, 420, 422, 423,
430, 439, 445, 471, 475, 476
— -пскурса 23
— формальная 419
прагматическая концепция значения
13, 15
прагматические факторы
[понимания] 21, 339, 343, 381, 403
прагмо-сем антика 425 (ср. семанти-
ко-прагматический)
практическое рассуждение,
практическая речь (practical discourse) 6,
13, 23—25, 155, 156, 174
предварительные условия [речевого
акта] (preparatory conditions) 258,
266, 373, 458
вопроса 262
приказа 458
предикаты двуместные 303
— конверсивные 386
— одноместные 332
— трехместные 303
предложение (sentence, Satz) 120—
123, 334, 350, 382, 403, 404, 424,
442
— вопросительное см. вопросительное
предложение
— модальное 435
— имплицитно перформативное 449
повествовательное 449, 450
— неперформативное 448, 456—458,
466
— неповествовательное 442, 443
— перформативное 442, 443, 446,
448, 449, 456, 457
— побудительное = императивное
358, 361, 364, 366, 369
— повелительное 291, 302
— повествовательное см.
повествовательное предложение
— причинное 24
— самостоятельное 406
— сложное 406, 411, 418, 460
— условное (hipothetical) 410, 416,
417, 460
— эллиптическое 85, 87
предложение (clause) 406
— придаточное см. придаточное
предложение
— главное (main с.) 407, 414, 415
предложение [речевой акт] (offer,
Vorschlag) 295—298, 301, 360, 465
— ненавязчивое (softened о.) 257
предостережение [речевой акт]
(warning) 255, 266—268
предписание (commendation,
injunction) 14, 174
предположение (assumption,
suggestion, Voraussetzung, Erwartung)
488

210, 212, 242, 254, 278, 287, 295,
301, 339, 367
— отрицательное 283
предположение [речевой акт)
(suggestion, guess) 296, 297, 423
предпочтение (preference) 5, 25, 175
предрасположение,
предрасположенность, склонность, тенденция
(disposition) 133, 134—139, 141, 199,
207—209, 216, 427
(ср. диспозиция, способность)
— эмотивное 142
предсказание [речевой акт]
(prediction) 243, 417, 423, 429
предупреждение (warning) И, 204,
207, 240, 241, 246, 296, 297
презумптивый компонент [значения]
36, 260, 348
презумпции несостоятельность 39
презумпции общения 9
презумпция (presupposition) 36, 37,
236 (ср. пресуппозиция)
— говорящего 18, 37
— истинности 9
— обоснованности сообщаемого 9
— прагматическая 39
— рациональности (assumption of
rationality) 452
прескрипция 14, 23, 25
пресуппозиции неустранимость (поп-
defeasability) 34
пресуппозиций наследование [=
проекция] 36, 37
— насыщение 38
— подавление (cancelling) 41, 343,
344, 461
пресуппозиция [= презумпция]
(presupposition) 31, 32, 33—41, 241,
274 сн., 299, 306, 307—309, 311,
318, 331, 339—344, 346, 348, 388,
389, 402—404, 406, 409—412, 414—
418, 427—431, 433—436, 458, 460,
461
— высказывания, предложения 400,
401, 403, 404, 406
— говорящего 18, 37, 331, 343, 435
— истинности vs. ложности
подчиненной предикации 306, 308, 309, 318,
322
— исходная 37
— категориальная 38
— лексически обусловленная 344
— прагматическая 31, 38—40, 342,
427, 436
— семантическая 32, 39, 342, 427
— существования =
экзистенциальная 37, 38, 414, 433
— существования и единственности
433
— фактивная = истинности 9, 34—
36, 38
— эпистемическая 39
«приглашенное» [ = наведенное]
следствие («invited» inference) 326—328
приветствие [речевой акт] (greeting)
269-271
придаточное предложение (clause)
406, 408, 410, 411, 415—418
аппозитивное 33
времени 412
дополнительное 411, 415
определительное (relative с.) 408
идентифицирующее
(identifying г. с.) 412, 413, 418
неидентифицирующее (non-
identifying г. с.) 414
неограничительное
(non-restrictive г. с.) 408
ограничительное (restrictive
г. с.) 408, 418
причинное («because» с.) 24,411
условное = условия 309, 410,
411, 418
уступительное («although» с.)
241
приказ, приказание [речевой акт]
(order, Befehl) И, 85, 86, 88, 94,
97, 103, 106, 107, 112, 200, 233, 241,
247, 249, 256—261, 263, 268, 345,
360, 371, 421, 423, 428, 443, 444,
454
прилагательные 155—159, 162, 163,
165, 166, 168, 179, 336, 340, 342
— оценочные 340, 342—344
принцип вежливости 27, 369, 371
— Кооперации [= кооперативности]
(cooperative principle) 26, 222,
224—228, 233, 236, 237, 283, 284,
335, 337, 459, 476
принципы речевого общения
(principles of conversation) 276, 283,
284, 298, 353 (ср. постулаты
речевого общения)
— социального взаимодействия 459
присвоение [= приписывание]
референта (reference assignement) 468,
469, 474
причинное предложение 24
произнесение [предложения,
высказывания] (utterance, uttering, saying,
Aussprechen) 86, 220, 235, 236, 252,
400, 403, 423
489

проклятие [речевой акт] (cursing)
пропозициональная установка = п.
отношение (propositional attitude)
9, 26, 37, 425, 427, 432, 433
— функция 262
пропозиционального отношения
глаголы = пропозициональные глаголы
6, 9
пропозициональное содержание
[речевого акта] (propositional content)
258, 270, 354, 358, 359, 443, 444
— вопроса 362, 443
— побуждения 364
— приказа 443
— просьбы 377
— требования 369
— утверждения 443, 444
«пропозициональные страсти» («pro-
positional affections») 9
пропозиция (proposition) 6, 20, 21,
24, 27, 28, 116, 230,231, 243, 262,
305, 309, 362, 364, 369, 377, 420—
425, 426—432, 435—437
просьба [речевой акт] (request,
asking, Bitte, Aufforderung) 29, 30,
248, 255—261, 264, 266, 268, 277—
282, 290—292, 297, 298, 300—302,
344, 345, 349—352, 357, 370, 371,
375, 378, 381, 423, 465, 466
— вежливая (höfliche В.) 369
— искренняя 277, 278, 299
— коммуникативно выражаемая
(conversationally conveyed) 292
— косвенная = косвенный речевой
акт просьбы 350, 357, 358
— об информации (г. for
information) 279, 286, 291, 293, 294, 301
— отрицательная 300
— прямая (direct г.) 290, 370, 374
противоречивое высказывание (kon-
tradictorische Äußerung) 307, 3Ï0,
336, 337, 347, 432
противоречие (contradiction,
Wiederspruch) 172, 176, 322, 328, 336—339,
402, 404, 452, 462
противоречие-в-употреблении
(contradiction-in-use) 25
прямая речь (direct speech) 240, 407
психолингвистика 41
психологически расплывчатое поле
(indeterminate field) 50
психологические реакции 10, 132, 137,
138, 141, 142, 151 (ср. реакция,
стимул — реакция)
— глаголы 210
психологический процесс 43
психологическое воздействие знака
153
— состояние 199, 208, 210
адресата 14
психология 4, 5, 12
— бихевиористская 12
— межличностных отношений 26
— речи 41
Равенство (equality) 62
— динамическое 62
— нединамическое = статическое 63
разговорная речь 208
размытая зона [на шкале] (area of
blend, blend area) 53, 54
размытость, расплывчатость
(vagueness, Unscharfe) 112, 186
распоряжение (Weisung/Anweisung)
360
разрешение, позволение [речевой акт]
(permission) 261, 263, 264, 266
рапорт (Meldung, report) 85, 87, 216
распоряжение [речевой акт] (order)
276
реакция 176, 177, 181, 204
— мыслительная (mental) 191
— слушающего 357, 367, 371 (ср.
стимул — реакция)
рекомендация, предписание, пре-
скрипция (commendation,
recommendation, ought-sentence,
Empfehlung) 14, 174, 187—191, 360, 461
релевантности постулат 27, 223, 227
рема 346, 347
референт (referent, reference) 22,221,
227, 393, 468
— дейктического выражения 19
— имени собственного 430
— определенной дескрипции 431, 433
референтное употребление
[определенных дескрипций] 418, 429, 431—
435
референтные выражения 17, 20—22
референции неудача (failure) 434
референция 12, 21, 160, 388, 384, 434,
435, 468, 469, 471, 472, 475
— нестандартная 468
— смещенная = метонимическая 19
речевая деятельность 5, 6, 26, 28
— коммуникация 221 сн., 348
— ситуация, ситуация произнесения
высказывания (conversational
situation, s. of discourse, Sprechstuation,
Sprechhandlungsituation) 284, 285,
490

335, 354, 357, 423, 428, 458, 469
(ср. ситуация речевого акта)
речевого общения импликатуры см.
импликатуры речевого общения
канон [= правила] 225
постулаты [= максимы] см.
постулаты речевого общения
речевое взаимодействие 458
— общение = речевая коммуникация
(conversation) 27. 29, 219, 221,
223—226, 231, 276, 277, 283, 284,
298, 352
— поведение 6, 25, 26, 382
речевой акт (speech act, act of speech,
Sprechakt) 7, 12—16, 19, 20, 25, 26,
28, 29, 31, 33, 39, 239, 242, 243,
248, 249, 251, 254, 257, 258, 279,
281—283, 287, 349, 350, 352—360,
378, 382, 386, 403, 421, 423, 429,
436, 437, 451, 457, 459, 466
вопросительный см. вопрос
гибридный (hybrid S.) 376—
380
императивный 371, 372, 379
— — косвенный см. косвенный
речевой акт
подразумеваемый (intendierter,
implizierter S.) 357, 358, 376
эротетический [=
вопросительный] 355, 358
речевой акт [ — тип речевого акта]
239
вердиктив 239
обязательства" [= комиссив]
(comissive) 239
побуждения, побудительный
речевой акт (exercitive) 239
• экспозитив, экспозитивный
речевой акт 239—241
этикетного поведения (behabî-
tive) 239, 240, 247
речь 4—6, 11, 25, 403
— обыденная см. обыденная речь
решение <что-либо сделать)
(decision) 169, 170, 173, 175, 268, 428
риторика 3, 4, 30, 41
Свойство (property) 79, 109, 165—
159, 166, 167, 431
— внеестественное (non-natural р.)
151 сн, 158
— геруидивное (gerundive р.) 158
--- дескриптивное=описательное
(descriptive р.) 158, 166, 169, 183
— естественное (natural р.) 155 сн.,
158, 169, 342
— каузальное (causal р.) 177—181
— консеквентное (consequential р.)
163, 169, 180
— объективное 179
— отрицательное 341
— способность (apthess-p.) 166
— эмпирическое 158, 160, 180
семантика 3—6, 143, 276, 298, 333,
334, 347, 350, 385, 388, 392—396,
419—423, 436, 445, 471, 475, 476
— лексическая 391
— логическая 7, 419
— порождающая 276, 298, 395
— теоретико-модельная 456
— формальная 20, 40, 420, 421, 424,
446, 453, 456, 457, 459, 461, 468
семантико-прагматический 385, 393,
397
семантическая система языка 387
— структура высказывания 401, 404
семантические постулаты, законы,
правила, теоремы 403, 404
семантический компонент =
компонент, элемент значения (semantic
component) 36, 256, 257, 268, 272,
396
аллегация 396
ассертивный = утверждаемый
(asserted с.) 31, 35, 36, 260, 261
вводный 33
главный (main) 261
доксастический 380
имплицитный 399—404
кинестетический см. кинестезии
неконвенциональный 25
неопределяемый =
семантический примитив 251—253
оценочный 342
презумптивный (presuppositio*
nal с.) 36, 260, 348
субъективный 176
эксплицитный 399—404
семантический примитив,
неопределяемая [= элементарная]
семантическая единица (semantic primitive)
251—253
семантическое представление
предложения, высказывания (semantic
representation) 35, 37, 252, 261,
311, 331, 384, 385, 388, 390, 395
семиотика 3, 4, 393, 471
сентенциональные операторы 36
«дыры» (holes) 36
«затычки» (plugs) 37
сингулярный терм (singular term)
221, 431, 434, 435
491

синонимия 387, 390, 391, 437
— неполная (not complete) 389
— полная = подлинная (complete,
genuine) 387, 389, 390
синтактика, синтаксис (syntax) 3, 333,
334, 393, 419, 423, 432, 440, 471
синтетическая связь [суждений]
(syntactic connection) 169, 174
синхронное ГмоментУ речи] событие
(contemporary event) 200
ситуация гипотетическая 421
— каузальная = причинная 133, 140
— прагматическая 13
— употребления 475
ситуация речевого акта И, 320, 355,
380
вопроса = вопросительная
355, 358, 362, 367, 372
побуждения 358, 359, 367,
368, 375
склонность (disposition) 200 (ср.
предрасположение)
следование [ = импликация]
(entailment, implication) 298, 310, 318,
320, 326, 450, 451, 453, 454, 457,
459
— контекстно независимое 462
— контекстно зависимое 462—464
— логическое 164, 310, 327, 460 сн.
— семантическое 450, 452, 459,
463
следствие (entailment, inference) 35,
277, 312, 325—328, 331
— контекстное 460
— логическое 32, 33, 326, 327, 451
— «приглашенное», наведенное,
вторичное («invited», suggested i.)
326—328
— семантическое 41, 459
словарь=лексикон (lexicon) 388, 391,
397
слушающий, слушатель (hearer,
Hörer) 18, 20, 22, 39, 40, 131, 137,
139, 141, 147, 173, 174, 177, 185,
187, 188, 200—204, 210, 226, 227,
229—231, 233—236, 240, 243, 246,
247, 257, 259, 266, 279, 284, 285,
287, 292, 293, 296, 300, 301, 343,
351, 353, 357, 358, 360, 361, 363,
365, 366, 368, 374, 397, 423, 429,
439, 440, 450, 451, 455, 457, 458,
466
смещение указание (differed osten-
sion) 19
смысл [слова, предложения,
высказывания] (meaning) 21
— буквальный = прямой (literal m.)
220
— дескриптивный (descriptive m.)
216 (ср. значение дескриптивное)
— коммуникативный [=
прагматическое значение] 350, 382
— конвенциональный 220, 221, 236
— косвенный 30, 382
— метафорический 231
— неконвенциональный 26
— передаваемый (conveyed m.) 29
(ср. значение передаваемое)
— переносный 190 (ср. значение
переносное)
— саркастический 464
собеседник, собеседники (talkers) 29,
173, 222, 225, 226, 230, 243, 244,
249, 361, 367, 371
совет [речевой акт] (advice, Rat)
169, 173, 174, 255, 256, 259, 261,
266—268, 286, 291, 360, 454, 464
согласие [речевой акт] (agreement)
272, 273
содержание (content) 384—387, 390,
392, 394—396
— имплицитное 402
— эксплицитное 402
— когнитивное 385, 386, 395, 397
— онтологическое 386
— экстралингвистическое 386
сожаление (lament, Bedauern) 370,433
сообщение [речевой акт] (telling)
251, 254—256, 268
социальная иерархия = социальные
ролевые отношения говорящего и
слушающего 360, 371
социально обусловленное допущение
(culture-specific assumption) 459
социальное взаимодействие (social
interaction) 458, 466
социолингвистика 381
социология 4
сочинение [предложений]
(coordination) 415-417
союз (conjunction) 36, 411, 412, 415
— причины 414
— сочинительный 35
— уступительный 414
способность (aptness) 133, 164, 166
(ср. А -слова, диспозиция,
предрасполооюение)
сравнительная конструкция 339—343,
347 (ср. компаратив)
среднее значение [на шкале]
(Mittelwert) 337
ссылка, намек (allusion) 401—403
492

стандарт (standard) 14, 183—185,
188—192
— оценочный (s. of value) 191
стандартов двойственность (cleavage
of standards) 191
степени сравнения 10 (ср. компара-
тив, суперлатив)
стереоскопическая семантика 16, 17
стилистика 4, 41
стимул — реакция 10, 12. 14, 132, 134,
135—141, 143, 144
субъект пропозициональной
установки 16, 37
— речи 7, 8, 12
субъективные слова 171
субъективный элемент значения 176,
472
«сценарий» ситуации («scenario») 385
суждение (proposition, statement,
judgement) 53, 167, 173
— аналитическое = аналитически
истинное (analytic s.) 167, 168, 170
— всеобщее (universal p.) 156, 168
— градуирующее см. градуирующие
суждения
— инфомативное vs. тривиальное 168,
169
— квантифицирующее 46
— логически необходимое 168
— моральное (moral j.) 157, 168
— оценочное (value j.) 194
— психологически субъективное vs.
объективное 53
— синтетическое" (synthetic s.) 167,
168
— тавтологическое 168 (ср.
тавтология)
— эстетическое (aesthetic j.) 157
суперлатив [ = превосходная степень)
(superlative) 72—76
— безусловный, абсолютный (incon-
ditioned, absolute s.)
— закрытого диапазона (slose-ga-
mut s.) 74
— имплицитный 76, 77
— открытого диапазона (open-gamut
s.) 74
— условный, относительный (condi-
fioned, relative s.) 73, 75, 77
существенное условие [речевого
акта] (essential condition) 457
вопроса 262
сфера действия [оператора,
предиката] 307, 308, 377, 432
вопроса 379
Тавтология 22, 32, 229, 285, 339, 347,
402, 404
темо-рематическая структура
предложения 346
теория значения каузальная 137
— коммуникации 6
— моделей 448, 450, 462, 463
— речевых актов 349, 352, 353, 451,
458
то, что говорится [vs. то, что
имплицируется] (what is said) 229, 237
топик 397
точка зрения (Gesichtpunkte) 16, 338
говорящего (Srpechereinstel-
lung) 379
точка отсчета (point of departure)
44, 56
точка отсчета = точка референции
(point of reference) 425, 426, 437,
349—441, 447, 448, 451, 462, 466—
468
трансдеривационные правила
соответствия (transderivational rules, t.
correspondence grammar) 276, 440,
450, 463—464, 466
трансформационная грамматика 384,
395
требование [речевой акт]
(demanding, Aufforderung) 257, 264, 265,
345, 349—351, 358—361, 369, 370,
381, 423
— косвенное 353, 382
Угроза [речевой акт] (threat,
Drohung) 11, 240, 241, 246, 247, 266,
267, 301, 349, 351
указательное обучение (hinweisende
Lehren) 81—83, 101
— [= остенсивное] объяснение,
определение, толкование
(hinweisende Definition, h. Erclärung) 7, 81,
90—95, 97
указательные (hinweisende,
demonstrative) местоимения, наречия 16,
17, 21, 97
— слова (indicative words) 7, 97
— элементы (indexicals) 18, 439,441,
466
указательный жест (hinweisende Qe-
bärde) 19, 97
указывать, указание (point, indicate,
weisen) 21, 22, 81, 90, 93 102, 125,
187, 203, 441
указывать [= иметь объектом
референции] (refer) 160, 161, 434
493

уместность предложения,
высказывания (appropriateness, adequätheit)
40, 426, 446, 448
— прагматическая 335, 344, 347
умозаключение (argument, deduction)
156, 167, 178, 423
— дедуктивное 178
— индуктивное 178
умственное (mental) состояние, у.
процесс 211, 215
уничижительное слово, у. значение
149, 152
упорядочение (grading) 43 сн., 45—47
упорядочивающие отношения
(grading relations) 57
употребление = использование (use,
Verwendung, Gebrauch) глагола
197, 207, 209, 210, 212—214, 248,
256
дескриптивное-описательное 211,
248, 258
недескриптивное 208
неперформативное 254, 444, 448
парентетическое 198, 199, 202,
207, 209—214, 216
первичное 248
перформативное 214, 241, 243—
248, 253, 258, 259
— знака 97, 103, 137—139, 146, 472
— местоимений анафорическое 18
дейктическое 18
— определенной дескрипции
атрибутивное 430—434
референтное 418, 430—435
— предложения 11—13, 86, 184, 185,
188, 388
вопросительного неинтерогатив-
ное 355, 382
косвенное 349, 352, 356, 358,
363, 371, 376, 379, 380
первичное vs. вторичное 103
— слова, выражения 9, 12, 81—83,
'90, 94—98, 102, 105, 114—116, 119,
124—126, 157, 160—162, 167, 170,
177, 186—194, 216, 219, 220, 237
ироническое 194, 195, 341
общепринятое (conventional и.)
194
оценочное 193
повседневное 10
цитатное (inverted commas u.)
193, 194
эмотивное 131
— языка 79, 81, 82, 87, 102, 103,
125—127, 157, 172, 194, 472
саркастическое 464
упрек [речевой акт] (reproach,
complaining) 184, 213
уровни семантической структуры
высказывания 402
— языка 3S4, 385, 395
условие достаточное 312—314, 316,
322
— необходимое 312—314, 316, 322,
328
условия (conditions) выполнения
(satisfaction с.) 450, 451, 456—458,
467, 469
— искренности речевог. акта
(sincerity с.) 257, 266, 270, 271, 277,
279—281, 287
вопроса 262
ориентированные на
говорящего (speaker-based s. с.) 279, 280
ориентированные на
слушающего (heare-based s. с.) 279, 300,
301
просьбы 277, 279
— истинности предложения (truth с.)
20, 386—390, 420—422, 431, 432,
436, 443, 444, 448, 454, 457, 467
подчиненной предикации 312—
314, 316, 322
консеквента условного
предложения 328
— мотивированности [речевого акта]
(reasonableness с.) 281—283
— уместного употребления языковых
выражений (с. of appropriate use)
446 (ср. уместность)
— успешности речевого акта (felicity
с, Sprechaktbedingungen). 33, 254,
255, 258, 353—355, 359, 370, 373,
423, 436
вопроса 375
побуждения императивного
акта 359, 360—362, 372, 375
предварительные см
предварительные условия
приказа 264
ситуативные 355
существенные см. существенное
условие
требования 362
условного предложения [= периода]
антецендент 308, 435
консеквент 328, 435
условное предложение, у. период,
(conditional sentence, proposition
conditionnelle) 34, 307—309, 327,
328, 435, 437
494

успешность [речевого акта] (felicity)
454 455
утвердительное предложение,
высказывание (phrase affirmative,
assertion affirmative) 305, 306, 309,
313—315, 319, 320, 323—326, 330
утверждаемый [= ассертивный]
компонент значения 260, 261
утверждение [= ассерция]
(assertion) 31, 409, 410, 412, 414—418,
446
утверждение [= утвердительное
предложение] (statement, assertion)
25, 278, 279, 281, 291, 301
утверждение [речевой акт]
(statement, Behauptung) 33, 87, 88, 241—
252, 259, 280, 282, 284, 292, 293,
296, 298, 306, 311, 393, 421, 423,
425, 428, 429, 436, 439, 443, 444,
455
участники коммуникации, речевого
акта 7, 16, 20, 40, 233
— речевого общения р. контекста,
р ситуации 225, 226, 427, 428, 459
Факт 175, 179, 181, 201, 305
фактивность (factivity) 304, 305, 308,
330
— семантическая 330
— синтаксическая 330
фактивные глаголы, предикаты 36,
38, 304—310, 317, 318, 329—331
факторы [влияющие на значение]
контекстные 21,-342
— прагматические см.
прагматические факторы
— экстралингвистические 334, 339
фамильное сходство
(Familienähnlichkeit) 109
фокус 346, 389, 397
фон высказывания (background)
логический 9, 210
социальный 9, 210
эвиденциальный 9, 210
эмоциональный 9, 210
фоновые знания, ф. информация
(background knowledge) 227, 236
фрейм (frame) 385
функциональное слово (functional
word) 184^
функция 420, 435, 437, 441
Характерное переживание
(charakteristisches Erlebnis) 94
хвастовство, похвальба 28, 245
ход [в языковой игре] (Zug) 11, 88
хорошее, хороший (good, bonum) 47,
49—53, 55, 57—60, 72—77, 155,
157—159, 167, 171, 183—194, 259,
267—271, 341
Цвет, цветообозначение 45, 50—54,
80, 90, 91, 93, 102, 104, 105, 111,
128, 158—160, 162, 165, 183—187
цель (purpose, purport, goal, Ziel)
23, 24, 69, 70
— высказывания 15, 261
— говорящего 354, 363, 367, 375, 376,
381, 429
— действий 365, 474
— иллокутивная 13, 14, 28—30
— речевая, речевого общения, р.
коммуникации 27, 28, 223, 224, 226,
233
— речевого акта 107, 222, 225, 263,
284, 357, 369, 372, 374
— употребления [= использования]
слова, предложения 162, 173, 174,
180, 181, 185, 189, 190
цитатное употребление слов,
выражений (inverted commas use) 193, 194
Частицы 39, 382
— • модальные 6
числа, числительные 30, 43, 65, 68,
79, 82, 83, 90, 91, 109, 143, 144
чувства см. эмоции
Шифтеры (shifters) 393
шкала (scale) 43 сн., 45, 49, 54—56,
58, 59, 61, 62, 67, 71, 73, 377
Эвиденциальная ситуация 203, 204,
207
эвиденциальные условия 212
эвиденциальный контекст 216
— фон 9, 210
экземпляр (token) 19
экспериент (experiencer) 317, 318, 331
экспозитивы (expositives) 239, 246,
249, 272
эксплуатация (exploiting)
коммуникативного постулата 226, 229, 233
эксклюзивные формы [местоимений]
388
экстенсионал (extension) 386, 388,
390, 392, 441
экстралингвистическая (extralingui-
stic) реальность 386
— структура (е. patterns) 386
— информация 396
495

экстралингвистические данные,
условия, явления 356, 381, 388
экстралингвистическое содержание
386
эмотивные слова 129, 131, 132, 142
эмоции, чувства (emotions, feelings,
affects, Gefühlen) 8, 9, 66, 67, 70—
72, 93, 201, 202, 129—131, 133,
146, 150—153, 164, 165, 176, 259,
296, 335, 399
эмоциональное состояние 232
эмоциональные определители
(affective determinants) 71
— типы градуирующих суждений 70,
71
эмоциональный [ = эмотивный]
эффект слова, метафоры 149
энциклопедические знания 4, 396, 897
энциклопедическое содержание 391
энциклопедия [vs. словарь] 397
эпистемические операторы 35, 36, 361,
432
эротетический [= вопросительный]
речевой акт 355, 358
этика ИЗ, 186, 174
этикет речевой 26, 27
этикетного поведения глаголы,
речевые акты (behabitives) 239, 240,
269, 271
этнография 4
Язык (language, Sprache) 5, 9—11,
79, 80, 85, 86, 89, 108, 120, 121,
123—125, 128, 351, 385, 386, 39i,
442, 471—476
— естественный (natural 1.) 3, 5, 25,
79, 217—219, 250, 252 сн., 330, 384,
385, 391—397, 440, 441, 444—446
— искусственный (artificial 1.) 422
— логический 386, 391, 395, 475
— мысли (lingua mentalis) 274
— обыденный (ordinary 1.) 163, 181
— формализованный (formilazed 1.)
331, 421, 433
— формальный (formal 1.) 219, 390,
432
языковая компетенция 274
— коммуникация 351
— система = система языка 351, 355,
386, 395
языковые игры (language-games,
Sprachspielen) 11, 82, 84, 87—80,
93, 95, 97, 99, 101—103, 106—108,
111, 113, 116, 121, 127, 257
языковые конвенции (conventions),
правила (rules) 143—145, 148, 151,
153, 172, 173, 177, 425, 429
ясности выражения, постулат (maxim
of perspicuity) 223, 227, 228, 231

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Августин (Augustinus Sanctus) 79,
80 92 119
Айер (Ауег A. J.) 14, 153, 154
Алисова Т. Б. 8
Апресян Ю. Д. 16, 264, 274
Арутюнова Н. Д. 22, 40, 42, 269
Балли (Bally Ch.) 8, 22
Бар-Хиллел (Bar-Hillel Y.) 15, 388,
394 397
Бейкер (Baker С. L.) 330, 332, 406
Беллерт (Bellert Irena) 331, 332
Белнап (Belnap N.) 438
Бенвенист (Benveniste E.) 23
Бенешова (Benesovâ E.) 389, 396—
398
Беркли (Berkeley G.) 165
Берне (Berne E.) 25
Бирвиш (Bierwisch M.) 16, 335, 348,
382, 385
Блинов A. Л. 474
Блумфилд (Bloomfield L.) 471
Бойд (Boyd J.) 259, 263—265, 275
Болинджер (Boilnger D.) 10, 302
Боркин (Borkin Ann) 467, 470
Брод (Broad C. D.) 153, 154
Бублитц (Bublitz W.) 378, 382
Булыгина Т. В. 26
Бур (Boër S. E.) 33, 40
Бюлер (Bühler К.) 16
Вандервекен (Vanderveken D.) 26
Вежбицка (Wierzbicka Anna) 251,
260 272 274 275
Вендлер (Vendler Z.) 9, 12, 238, 239,
250
Виноград (Winograd T.) 296
Витгенштейн (Wittgenstein L.) 10—
13, 25, 79, 140, 141, 154, 251, 275
Вольф E. M. 16
фон Вригт (von Wright Q. H.) 11
Вундерлих (Wunderlich D.) 345, 348,
352, 354, 358, 383
Газдар (Gazdar G.) 34
Гаичова (Hajièovâ E.) 389, 396—398
Гайс (Geis M.) 327—329, 332
Горальчикова (Goralëikovâ A.) 398
Гордон (Gordon D.) 12, 29, 257, 259,
260, 275, 276, 302, 349, 352—354,
382, 451, 453, 465, 466, 470
Грайс (Grice H. P.) 12, 26, 29, 217,
243, 250, 276, 283, 284, 302, 335,
346, 348, 352, 405, 439, 459, 461,
463, 470, 474, 476
Грин (Green Georgia M.) 302
Грубер (Gruber J. S.) 385
Грязнов A. Ф. 475
Даль (Dahl Ö.) 395—397
Даммит (Dummett M.) 475
Данеш (Danes F.) 395, 397
Дегутис А. 471
ван Дейк (van Dijk T.) 23
Декарт (Descartes RJ 8, 9
Демьянков В. 3. 269
Джемс (James W.) 471
Джозеф (Joseph H. W.) 157
Дик (Dik S.) 395, 397
Докулил (Dokulil M.) 395, 397
Доннелан (Donnellan К. S.) 430, 431,
433, 438
Дюкро (Ducrot О.) 399, 400, 405
Дьюи (Dewey D.) 471
Ельмслев (Hjelmslev L.) 84, 386, 388
Есперсен (Jespersen О.) 408, 418
Звегинцев В. А. 40, 403, 405
Кант (Kant I.) 23, 222
Каплан (Kaplan D.) 20, 21
497

Карнап (Carnap R.) 5, 14, 153, 154,
331, 332, 388, 393, 396, 397, 420,
438
Карри (Curry H. В.) 396
Карттунен (Kattunen L.) 36, 303,312,
330, 332, 470
Катц (Katz J. J.) 334, 348, 355, 383,
396, 398
Кемпсон (Kempson R. M.) 40
Кёниг (König E.) 344, 348
Кинэн (Keenan E. L.) 32, 33, 39
Кипарски К. (Kiparsky Carol) 303—
305, 330, 332
Кипарски П. (Kiparsky P.) 303—305,
330 332
Кифер (Kiefer F.) 33, 333, 335, 339,
348, 349, 383
Козлова M. P. 10
Коновалова Л. В. 13
Конрад (Conrad R.) 349, 350, 355,
361, 362, 382
Косериу (Coseriu E.) 384, 396, 397
Кржижек (Кrizek Р.) 397, 398
Крипке (Kripke S.) 425
Куайн (Quine W. О.) 16, 19
Курилович (Kurylowicz Е.) 396, 398
Курода (Kuroda S.-Y.) 396, 398
Кэй (Kay M.) 385
Кэмп (Kamp J. A. W.) 439
Кэррол (Carroll L.) 84
Лагард-Кост (Lagarde-Quosi P. H.)
191, 195
Лайонз (Lyons J.) 16, 18, 400, 405
Лакофф Дж. (Lakoff G.) 12, 19, 20,
29, 252, 257, 259, 260, 274—276,
280, 302, 303, 319, 330, 332, 349,
352—354, 382, 395, 439, 440, 443—
445, 448, 451, 453—455, 466, 470
Лакофф P. (Lakoff Robin) 256, 257,
295, 300, 302, 387, 395, 398, 440,
457, 464
Ланг (Lang E.) 348, 382, 383
Лансло (Lancelot С.) 440, 457
Левинсон (Levinson St.) 3, 34, 36,
37
Лейбниц (Leibniz G. W.) 268, 269,
262, 267, 271, 272, 275
Линский (Linsky L.) 12
Лиз (Lees R. В.) 238, 250
Ликан (Lycan W. G.) 33, 40
Лич (Leech G. N.) 3, 27, 263, 275,
475, 476
Локк (Locke J.) 133, 168
Лолер (Lawler J.) 467
Льюис (Lewis D.) 18, 20, 343, 348,
388, 440—449, 467, 469
Мак-Доуэл (McDowell I.) 471
МакКоли (McCawley J. D.) 252,276,
332, 395, 440
Малькольм (Malcolm N.) 11, 18
Маркс К. (Marx К.) 471
Менкен (Mencken H. L.) 131, 154
Миллер (Miller G.) 19
Монтегю (Montague R.) 20, 388, 390,
395, 398, 425, 437—439, 441
Морган (Morgan J.) 303, 307, 330
Моррис (Morris Ch. W.) 3, 15, 3Ö3,
420, 438, 471
Мотш (Motsch W.) 382, 383
Мур (Moore J.) 13, 25, 28, 155, 159,
166
Нарский И. С. 13
Небески (Nebesky L.) 398
Николаева T. M. 23
Ноуэлл-Смит (Nowell-Smith P. H.)
12, 23, 26, 155
Оквист (Aqvist L. A.) 361, 382
8лвуд (Allwood J. S.) 20
лдрич (Aldrich V.) 151, 154
Осгуд (Osgood Ch.) 10
Остин (Austin J. L.) 9, 239, 248, 250,
254, 269, 272, 274, 275, 281, §02,
310, 332, 442, 446, 470, 474
Падучева E. В. 39, 40, 42
Паневова (Panevovâ J.) 387, 397, 398
Парти [= Холл Парти] (Partee
Barbara Hall) 396, 398
Пешковский A. M. 16
Пирс (Pierce Ch.) 4, 15, 471
Платон 98
Познер (Posner R.) 395, 398
Померанц (Pomeranz А. А.) 27
Постал (Postal Р.) 259, 280, 386,
440, 457, 467, 468, 470
Райл (Ryle G.) 415, 416, 418
Рамсей (Ramsey F. P.) 115
Рапопорт (Rapoport A.) 10
Рассел (Russell В.) 7, 8, 21, 98, 163,
154, 395, 471
Рауз (Rowse A.) 233
Рейхенбах (Reichenbach H.) 19
Ревзин И. И. 396, 398
Ричарде (Richards I. А.) 154
Розенгрен (Rosengren I.) 349, 383
Розенцвейг В. Ю. 396, 398
498

Розенбаум (Rosenbaum P.) 303
Popep (Rohrer Ch.) 384, 386, 399
Рocc (Ross J. R.) 251, 252, 259, 276,
280, 440, 443, 457, 470
Рубинстейн (Rubjnstein A.) 472
Ружичка (Ruzicka R.) 395, 398
Санкциус [= Санчес] (Sanctius F.)
440, 457
Сгалл (Sgall P.) 384, 389, 394, 396—
398
Сейдок (Sadock J.) 290, 302, 440,457
Серебренников Б. A. 399, 405
Сёренсен (S^rensen H. S.) 396, 398
Серль (Searle J. R.) 257, 262, 263,
266, 268, 270, 271, 275, 285, 346,
348, 349, 352—354, 358, 369, 383,
399, 405, 457, 458, 470
Симон-Грумбах (Simon-Grumbach А.)
23
Скиннер (Skinner В. J.) 9
Скотт (Scott D.) 20, 388, 421, 437—
439, 441
Смит (Smith N.) 30
Сократ 98
Соссюр (Saussure F. de) 4, 11, 384,
471
Стениус (Stenius E.) 442
Степанов Ю. С. 8
Стивенсон (Stevenson Ch.) 10, 14,
129, 190, 195
Столнейкер (Stalnaker R. C.) 17,
20, 21, 40, 419, 432, 438
Стрейт (Straight S.) 302
Стросон (Strawson P.) 32, 388, 396,
406, 409, 418
Сэпир (Sapir E.) 10, 43, 140, 164
Сьюси (Suci G.) 10
Танненбаум (Tannenbaum P.) 10
Томасон (Thomason R.) 432, 438
Торн (Thorne J. P.) 259, 263—265,
275
Трэвис (Travis Ch.) 475
Тульмин (Toulmin S. E.) 180, 182
Уайтхед (Whitehead A. N.) 153, 154
Уилсон (Wilson D. M.) 30, 40
Уисдом (Wisdom J.) 151, 154
Уитни (Whitney D.) 440, 457
Урмсон (Urmson J. O.) 6, 186, 195,
196, 436, 438
Уфимцева A. A. 16
Фарадей (Faraday M.) 123
Фивегер (Viehweger D.) 382, 383
Филленбаум (Fillenbaum S.) 10
Филлмор (Fillmore Ch.) 317, 331,.
395—398, 400, 405
Формановская H. И. 26
Франк (Franck D.) 369, 370, 382
Франс (France A.) 41
ван Фрассен (van Fraassen В. С.) 32,.
311, 330, 332, 427, 438
Фреге (Frege G.) 21, 32, 36, 101, 128,
406, 407, 409—413, 415, 417, 416,.
471
Xaac (Haas W.) 302
Хейс (Hays D. G.) 385, 397, 398
Херингер (Heringer H. J.) 451, 463
Хинтикка (Hintikka J.) 331, 332,47a
Хоанг Фэ (Hoàng Phê) 33Ö
Холл Парти см. Парта
Хомский (Chomsky N.) 384, 391, 395,.
397
Хэар (Hare R. M.) 14, 23, 183
Хэллет (Hallet G. A.) 12, 25
Цвики (Zwicky A. M.) 327—329, 33¾
Шибе (Schiebe T.) 37
Шиффер (Schiffer S.) 302
Шнелле (Schnelle H.) 395, 398
Эванс (Evans G.) 475
Эйхенбаум Б. M. 41, 42
Элиассон (Eliasson S.) 397
Эмпсон (Empson W.) 154
Энгельс (Engels F.) 471
Юм (Hume D.) 24

СОДЕРЖАНИЕ
Истоки, проблемы и категории прагматики. Вступительная статья Н. Д.
Арутюновой и Е. В. Падучевой 3
Э. Сэпир. Градуирование. Перевод с английского Г. Е. Крейдлина ... 43
Людвиг Витгенштейн. Философские исследования. Перевод с немецкого
С. А Крылова 79
Ч. Стивенсон. Некоторые прагматические аспекты значения. Перевод с
английского Л. Б. Лебедевой 129
П. X. Ноуэлл-Смит. Логика прилагательных. Перевод с английского
Л. Б. Лебедевой 155
Р. М. Xэар. Дескрипция и оценка. Перевод с английского М. А.
Дмитровской 183
Дж. О. Урмсон. Парентетические глаголы. Перевод с английского А. С.
Чехова 196
Г. П. Грайс. Логика и речевое общение. Перевод с английского В. В.
Туровского 217
3. Вендлер. Иллокутивное самоубийство. Перевод с английского А. А.
Зализняк ... 238
Анна Вежбицка. Речевые акты. Перевод с английского С. А.
Крылова 251
Д. Гордон, Дж. Лакофф. Постулаты речевого общения. Перевод с анг
лийского Н. В Перцова 276
Л. Карттунен. Логика английских конструкций с сентенциальным
дополнением. Перевод с французского А А. Зализняк 303
Ф. Кифер. О роли прагматики в лингвистическом описании. Перевод с
немецкого В. В. Туровского 333
Р. Конрад. Вопросительные предложения как косвенные речевые акты.
Перевод с немецкого В. А Плунгяна 349
П. Сгалл. Значение, содержание и прагматика. Перевод с английского
Н. В. Перцова 384
Xоанг Фэ Семантика высказывания. Перевод с английского М. А.
Дмитровской 399
500

А. Бeйкep Пресуппозиция и типы предложений. Перевод с английского
H. Н. Перцовой 406
Р. С. Столнейкер. Прагматика. Перевод с английского В. В.
Туровского 419
Дж. Лакофф. Прагматика в естественной логике. Перевод с английского
И. В. Перцова 439
Философия, семантика, прагматика. Послесловие В. В. Петрова .... 471
Предметный указатель. Составила А. А. Зализняк 477
Указатель имен. Составила А. А. Зализняк 497

Новое в зарубежной лингвистике: Вып. 16. Линг-
Н 74 вистическая прагматика. Сборник: Пер. с разн. яз./
Сост. и вступ. ст. Н. Д. Арутюновой и Е. В. Падуче-
вой. Общ. ред. Е. В. Падучевой. — М.: Прогресс,
1985. —500 с.
Сборник посвящен лингвистической прагматике, проблемы которой
в настоящее время находятся в фокусе внимания ученых-лингвистов.
Прагматика рассматривает язык прежде всего в коммуникативном
аспекте, то есть в связи с говорящим субъектом, его адресатом, целями
и условиями общения. Наряду с лингвистическими работами в сборник
включены также работы крупных ученых философов,- отдавших дань
научению языка.
Книга адресована лингвистам — специалистам по общему
языкознанию, а также философам, психологам и логикам.
4602000000-740
Н 006(01)-05 67_85 ББК 81

ИБ № 13288
Редактор Н. Н. Попов
Художественный редактор IO. В. Булдаков
Технические редакторы Н. И. Касаткина, Т. И, Воскресенская

Сдано в набор 15.10.84. Подписано в печать 10.11.85. Формат 60X847i6»
Бумага типографская № 1. Гарнитура литературная. Печать высокая.
Условн. печ. л. 29,29. Усл. кр.-отт. 29,29. Уч.-изд. л. 34Ж
Тираж 4600 экз. Заказ № 352. Цена 2 р. 80 к. Изд. № 39073
Ордена Трудового Красного Знамени
издательство «Прогресс»
Государственного комитета СССР
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
119847, ГСП, Москва, Г-21, Зубовский бульвар. 17
Ленинградская типография № 2 головное предприятие ордена
Трудового Красного Знамени Ленинградского объединения
«Техническая книга» им. Евгении Соколовой Союзполиграфпрома при
Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии
и книжной торговли. 198052, г. Ленинград, Л-52, Измайловский
проспект, 29