/
Автор: Иваницкий А.И.
Теги: литературоведение монография русская литература литературная критика гоголь
ISBN: 5-7281-0366-9
Год: 2000
Текст
гоголь,
морфология
(к Власти
О IC<|Abvvi<JtoH<0-VtC/^OielA,4CC/l6lOc
A. Id. М^ЛИДЛЛЛ-1СЛлЛЛ,
Гоголь.
олорфология 3&(л/\\л
ц йллсти
гооо
ББК83
И 19
© Иваницкий А.И., 2000
© Российский государственный
ISBN 5-7281-0366-9 гуманитарный университет, 2000
Архаика как морфология гоголевского
мировосприятия
0/1.
Художественная проблематика
и душевная проблема Гоголя
Предмет работы - не поэтика Гоголя, а куль-
турная антропология "маленького человека" Нового вре-
мени, отраженная Гоголем и воплощенная в его "архисю-
жете" (по слову Лотмана).
Многие свидетельства, и в первую очередь - самого
Гоголя, указывают на интимные, "задушевные" мотивы
его творчества. Изображаемое Гоголем - его душа, а не
внешний мир. Причина - болезнь, "циркулярный пси-
хоз", при котором меланхолическая фаза сменяется оду-
шевлением и подъемом [Ермаков 1923, 8, 12-13, 48].
По собственному признанию в "Авторской испове-
ди", Гоголь придумывал смешные сюжеты и характеры,
спасаясь от непрерывной и необъяснимой тоски [VIII,
439]. Поэтому комическое в "Вечерах" в любой момент
может обернуться жутким [Гиппиус 1924, 77] - в этом
рефлексирует тоска, с которой борется Гоголь. А по мере
того как источник тоски осознавался им в самом себе, он
начал передавать свои мерзости придуманным им героям
[VIII, 294].
Собственные гоголевские "задоры": патологическое,
"хлестаковское" щегольство и чрезмерная гастрономия,
коляски, социофизиологические аспекты брака - легко
узнаются в его героях. В своем служебном честолюбии, в
основе которого - чины и ордена любым путем, молодой
Гоголь сродни Хлестакову, Поприщину и Чичикову (см.:
5
[Ермаков 1923, 40, 42, 184; Гиппиус 1924, 158-161; Ме-
режковский 1991, 256-257]). По мнению И. Ермакова
[1923, 135], "Шинель" и "Нос" являются безусловными,
хотя и полубессознательными исповедями.
Что касается главного произведения Гоголя, то он ни-
когда не скрывал, что Чичиков - во многом его второе "я",
и двухстадиальное перерождение героя во втором и треть-
ем томах - условие и смысл перерождения самого Гоголя.
Любопытны морфолого-семантические наблюдения Ерма-
кова [1923, 32] над соотношениями фамилий Гоголя и его
героя: "гого(ль)" - показывающий себя гусь-самец; "чи-
чик(ов)" - показывающий себя щеголь.
И. Ермаков предпринял в 1920-е годы первую попыт-
ку системного психоаналитического рассмотрения исто-
ков гоголевского художественного мира. По Ермакову, ос-
новными рычагами гоголевского мировосприятия и миро-
отражения были фигуры отца, матери, (возможной)
жены, переплетающейся с образом матери, а также соот-
ношение телесного и душевного естества в нем самом.
Подоплека связи Иванов - единство культурного
"верха" и телесного "низа" одной персоны, самого Гоголя.
Гоголь различал в себе: а) верх - "изворотливую и лживую
мысль", резонерство; б) низ, "инстинктивную" жизнь те-
ла. Между ними - примиритель Пупопуз (пупок). Верх и
низ связал веревочкой черт (натура). Этот союз неустой-
чив, и потому он рушится [Ермаков 1923, 104, 108, 110].
Женобоязнь Гоголя, отраженная им в фигурах
Шпоньки и Подколесина, отчасти Хомы Брута, - боязнь
собственного оргийного эротизма, символизированного в
коллизии Хомы-панночки и русалок "Майской ночи" -
мачехи и падчерицы (см.: [Ермаков 1923, 26; Мережков-
ский 1991, 251-253]). В этой оргийности проявляется
смертный зов земли, описанный в "Старосветских поме-
щиках" [Мережковский 1991, там же].
Страх Гоголя от ставшего неприемлемым и вытеснен-
ного желания выражен в "Носе". Высвобождение самоуп-
равного носа - иновыраженное желание иметь большой
фаллос, совершенно свободный в своих действиях. В прин-
ципе это соответствует логике сновидений, описанной
Фрейдом, где фаллос часто замещает персону и получает
способность самостоятельного действия [Ермаков 1923,
30, 188]1*. Поскольку это желание осознано как табу, то
6
вытесненная сексуальность возвращается как вина в отра-
женной форме кастрационного страха [Ермаков 1923, 32,
34,181,199,207-208,210].
Страх кастрации символизирован как страх страшно-
го ("отцовского") суда, воплощенного в "Вие", "Ревизоре"
и "Мертвых душах". Вий, земляной праотец, аналог лес-
ного деда и старшего мертвеца (Ивана) в "Страшной мес-
ти", - imago отца, всевидящий бог-отец, открывающий не-
видимые сексуальные желания сына [Ермаков 1923,
22-23, 27-29, 35].
Другая причина женобоязни - инфантилизм и жено-
подобие Гоголя. Ребенка баловали - отсюда его автоэро-
тизм и сильный материнский комплекс. Молодая мать
внешне годилась ему в сестры. Отсюда его инфантильная
привязанность к ней до конца жизни, даже во время друж-
бы со Смирновой. Гоголь любит рядиться и играть жен-
ские роли, шьет и готовит, с удовольствием описывает ку-
линарные технологии. Он хочет, чтобы его берегли и на
него влияли, склонен к сплетням и к миниатюрности в лю-
бой форме. Таковы и герои Гоголя - Товстогубы, Черевик,
Шпонька, Поприщин, Башмачкин, Хома, Манилов, Коро-
бочка. Это несложные, "прегенитальные" продукты Нату-
ры. Они воспроизводят присущую Гоголю "триаду" аналь-
ных эротиков, описанную Фрейдом: скупость, любовь к
коллекционированию и любовь к порядку [Ермаков 1923,
10, 25, 39-40, 55-56, 59, 183, 251]2*. В этом контексте ху-
дожественный мир Гоголя - его душевная автобиография
и символизированные желания.
В дальнейшем подобные исследования отдельных ве-
щей либо всего творчества Гоголя по известным причинам
шли в основном на Западе. Результаты их выглядят убеди-
тельно, но лежат вне культурно-исторической проблема-
тики, на глубину которой недвусмысленно указывает вто-
рое направление того л введения.
0Z.
Архаика как форма мировосприятия
Гоголя
Общепризнано, что Гоголь воспроизвел древ-
нее лавянскую и дославянскую картину мира. Ни у кого из
7
писателей Нового времени архаические структуры не оп-
ределяли в такой мере мироощущение, как у Гоголя - им
фактически воспроизведена вся система древнеславян-
ских противопоставлений и даже символов, в которых они
раскрываются; "произведения Гоголя могут служить ос-
новой для реконструкции мифологических верований сла-
вян, восходящих к глубочайшей древности" [Лотман
1974, 70].
Если в "Вечерах" архаика была областью художест-
венной экспансии Гоголя-романтика, то в последующих
произведениях и циклах она становится формой миро-
ощущения: воскресающие в его произведениях славян-
ские верования "на уровце самосознания ему, конечно, не-
известны" [Лотман, там же]. Стало быть, архаическая
картина мира была его картиной мира.
Кроме того, у Гоголя находят элементы эпоса [Смир-
нова 1979], барокко европейского [Гиппиус 1924, Белый
1932, Парфенов 1996] и русского [Манн 1988, Вайскопф
1994, Коцингер 1995], романтизма - изоморфные архаи-
ческим, но имеющие другие значения.
В этом Гоголь, по-видимому, повторял анонимную
традицию народной лирики. "Наиболее стойкие элементы
мифического сознания, присутствующие в лирической по-
эзии, есть, по всей видимости, результат традиции много-
векового отставания формы выражения от содержания.
Мифическое сознание теряет со временем основные эле-
менты своего содержания, но форма выражения эстетиче-
ски ценных представлений сохраняется почти не тронутой
...и живет веками. Готовые, устойчивые поэтические фор-
мулы вновь осмысляются и присутствуют в народной поэ-
зии уже для выражения иных чувств, иных настроений"
[Еремина 1978, 15]. То есть исходные мифологические уз-
лы становились формой выражения нового содержания,
потому что, "обрамляя" его, оставались содержанием фун-
даментальным. "Новое" содержание выступает скрытой
формой преобразования исходного, хотя более и не осозна-
ваемого.
Отмечено, что в каждом из гоголевских текстов исто-
рически наследующие друг другу поэтические формы со-
существуют. В его творчестве "можно обнаружить прояв-
ления практически всех стадий и уровней мифологиче-
ских представлений... Уникальность Гоголя заключается
8
в поразительном совмещении исторически разновремен-
ных пластов художественного мышления... Диахрониче-
ский срез позволяет обнажить необычайную глубину ли-
тературной традиции... Вот почему корни гоголевских об-
разов, художественных приемов оказываются древнее,
чем это кажется на первый взгляд..." [Гольденберг 1983,
54]. Как же соотносятся старшие и младшие образы?
Относительно "Вечеров" Ю. Манн пишет, что «у Гого-
ля фантастика ушла в стиль... и образовала разветвлен-
ную систему ... стилистических форм <...> сочетание этих
форм с... "правильным", нефантастическим ходом дейст-
вия составляет одно из... таинственных свойств гоголев-
ского творчества» [Манн 1973, 257]. При этом в стиле
поздних вещей выражены те же архаические структуры,
которые в "Вечерах" присутствуют в качестве сюжетных
фактов. М. Виролайнен, сравнивая завуалированную фан-
тастику "Миргорода" с явной фантастикой "Вечеров", за-
ключает, что в своем стиле Гоголь не отдаляется от древ-
них представлений, а приближается к ним: зооморфные
сравнения в "Миргороде" гораздо напряженнее, чем в "Ве-
черах". Они нарушают дистанцию между сравниваемыми
предметами, превращая похожее в тождественное; законы
метонимии переходят из словесного плана в буквальный.
Погонщик скотины едва не превращается в быка (см. [Ви-
ролайнен 1980, 154-155]).
Приведем лишь краткий обзор сказочно-мифологиче-
ских сюжетных узлов раннего Гоголя, которые перешли в
"стиль", как бы обрамляя проблематику поздних вещей и
скрыто диктуя его сюжетную логику.
А. Земля как тело великана ("лесного деда") в экспо-
зиции "Страшной мести" [I, 246] становится полуметафо-
рой - полувидением олицетворенной Руси в финале МД1.
Наземный мир как "растительно-одушевленное" продол-
жение олицетворенной земли становится сначала устой-
чивой синекдохой "все" в значении "всё": "Стал говорить
гетман - и всё встало, как вкопанное" [I, 266]; "Всё живет
в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей"
[VIII, 308] - а затем компонентом той же земли - Руси:
"Что глядишь ты так, и всё, что ни есть в тебе, обратило на
меня полные ожидания очи?" [VI, 221].
Б. Поколения-двойники, выступавшие в финале
"Страшной мести" как напластования самовоспроизводя-
9
щейся земли [I, 278], превращаются в комические гипер-
болы тождества отцов и детей: повытчика и его дочери -
первой невесты Чичикова [VI, 229-230]; "экспедиторчон-
ков" - будущих детей экспедитора Подколесина в "Же-
нитьбе" [V, 18] и др.
В. Зверь как человеческий близнец-прообраз, явив-
шийся перед дедом в "Заколдованном месте" из разверз-
шейся земли (медведь и птичий голос, эхом повторяющие
каждое его слово) [I, 314]предстает бесчисленным множе-
ством "звероподобных" людей и "человекоподобных" зве-
рей, которые систематически участвуют в человеческой
жизни (кража свиньей жалобы Довгочхуна в "Повести",
крысы, явившиеся Городничему во сне накануне сообще-
ния о ревизоре, и т. д.).
Г. Дом колдуна Пацюка в "Ночи перед Рождеством"
как "продолжение" его тела переходит из текста в под-
текст в описании дома Довгочхуна в "Повести"; допод-
линная связь первого с нечистью переходит в комиче-
ский слух о рождении Довгочхуна "с хвостом назади" [II,
226].
Д. Морочащие героя подвижные строения и целые го-
рода, уходящие в землю перед героем и выходящие в дру-
гом месте (в "Страшной мести", "Заколдованном месте"),
становятся сначала "сухой" метонимией ("...город уже
давно скрылся... и даже белые верхушки каменных церк-
вей давно ушли в землю..." [VI, 222], из которой выраста-
ет гипербола: "...домы росли и будто подымались из зем-
ли, на каждом шагу..." [I, 232]).
Е. Одушевленные вещи - слуги волшебного сюзере-
на - "окармливают" и "обыгрывают" героя (ср. живые ва-
реники Пацюка, которые сами лезут в рот Вакуле, или
карты, которыми черти играют с дедом в "Пропавшей гра-
моте"). Это оборачивается дальнейшим метонимическим
переносом субъектности действия с человека на его часть
тела либо движимую им вещь: "...Чичиков заметил в ру-
ках хозяина неизвестно откуда взявшуюся колоду карт...
Чичиков... увидел почти перед самым носом своим и дру-
гую <шашку. - А.И>, которая, как казалось, пробиралась
в дамки; откуда она взялась, это один только Бог знал"
[VI, 77, 84].
Ж. Волшебные полеты Вакулы верхом на чёрте в
"Ночи перед Рождеством" или Хомы верхом на ведьме в
10
"Вие" превращаются в воображаемые либо предрекае-
мые полеты на чудесном экипаже - Поприщина в "Запи-
сках сумасшедшего", Руси ("птицы-тройки") в финале
МД1 и др.
3. Комическая метафора женской власти над мужчи-
ной как овладения его носом (символом фаллоса) ("По-
весть" [II, 241]) развивается в сюжет "Носа" (подозрения
безносого майора Ковалева в отношении штаб-офицерши
Подточиной).
И. Волшебная живая одежда - "чертов подарок"
(свитка черта в "Сорочинской ярмарке", подарки Басав-
рюка в "Вечере накануне Ивана Купала") разворачивается
в огромный ряд "как бы" живой одежды - через метони-
мический перенос субъектности действия на его объект
(см., напр., "парад" вещей Довгочхуна, вынашиваемых
для просушки [II, 229-230]).
К. Отчуждаемая внешней волей часть тела (окамене-
ние Хомы перед ведьмой, остановка дедовского гопака в
"Заколдованном месте") переходит в комическую гипербо-
лу в "Шпоньке", где наказываются именно руки Ивана
Федоровича как виновные в воровстве (см. ниже).
Л. Предвечная человеку его душа (душа Катерины,
увиденная Данилой в "Страшной мести") становится сна-
чала полудостоверной "прадедовской душой", которая
"шалит" в человеке [I, 181], а потом - метонимическим
обозначением мыслей самого человека: "...все, кажется,
при нем... а между тем какой-то неведомый дух шепчет
ему в уши, что он позабыл что-то... весеннее ли располо-
жение подействовало на него (Чичикова. - А.И.), или тол-
кал его кто сзади, только он протеснялся решительней
вперед" [VI, 167, 168].
Мы привели здесь лишь наиболее очевидные случаи
перехода сюжета в троп, оставив огромное число архаиче-
ской тропики Гоголя, не получающей сюжетного подтвер-
ждения (которую приведем в тексте). Но и эти образы вы-
страиваются в цепь "восуществлений" олицетворенной зе-
мли, которыми она "подчиняет" человека себе: дом-зверь
как близнец-жена/ведьма-одежда-часть тела-"душа"
(его собственное "я").
"Уход фантастики (т. е. архаики. - А.И.) в стиль"
означает ее уход в подсознание. Она не отдаляется от авто-
ра, а приближается к нему, так как становится формой
11
мировосприятия, "морфологией души". Именно это ведет
к ее мифологизации - архетипы делаются сверхважными,
а их символическое движение выходит далеко за рамки
того сюжета, тропеическими описаниями которого они
формально являются. Поэтому, становясь формально оз-
начающим, средством языка, архаика на деле оказывает-
ся фундаментальным содержанием.
Тропеические сближения, связи или преувеличения,
будучи архаическими проговорками о безусловных связях
(метонимиях) или превращениях (метаморфозах)3*, ука-
зывают на действия, бывшие в далеком прошлом либо воз-
можные в будущем. В этом, очевидно, проявляется "не-
отъемлемая особенность поэтического воображения",
сформулированная М. Бахтиным: "память о прошлых ка-
тастрофах и предчувствие будущих" (Бахтин 1990,
371-372). В гоголевском тропе совмещены предание и
пророчество.
Подспудным мотивом гоголевского творчества высту-
пает, очевидно, "освоение", преобразование либо преодо-
ление архетипа. Троп указывает на исток "современного"
сюжета. Последний же объективно выступает новой ста-
дией сквозного действия исходных архетипов, в ходе кото-
рого те раскрывают (осуществляют) свой смысл. Эволю-
ция поэтических форм - отражение сквозного действия
архетипа. Оно и составляет архисюжет Гоголя.
0.3.
Олицетворенная земля как доминанта
гоголевского подсознания
Психология XX века в лице, в частности,
К.-Г. Юнга в принципе объяснила роль архаических струк-
тур, "архетипов", в душевной и, в особенности, бессозна-
тельной жизни человека Нового Времени. Эти архетипы
представляют собою систему образных рецепций образа
олицетворенной земли, которая изначально переживает-
ся каждым человеком как "праматерь": "В филогенетиче-
ском отношении мы произрастаем из темных и тесных
глубин земли. В результате этого самые непосредствен-
ные факторы превратились в архетипы, а эти первообра-
зы и влияют на нас в первую очередь..." [Юнг 1993, 137].
12
Эти образы веками вытеснялись в подсознание в резуль-
тате исторического опыта, смены моральных и культур-
ных доктрин. Адаптируясь к новому идейному содержа-
нию, они получали различную символику. В итоге к Но-
вому времени сознание человека стало иерархией
временных пластов, подобной многоэтажному зданию.
"Подвал" заполнен доисторическими напластованиями,
фундамент образует древнеримская кладка, корпус отно-
сится к средневековью, а фронтон и крыша возведены в
XIX веке. Но, в отличие от здания, в человеческой душе
все нисходящие "этажи" вплоть до невидимого подвала
вседневно влияют на "фронтон", единственно принадле-
жащий сознанию [см.: Юнг 1993, 136-137]. То есть архе-
тип диктует не только форму освоения новых содержа-
ний, но и историко-поэтические формы своего собствен-
ного освоения человеком.
04.
Хтоническая земля как близкий сосед
Однако лишь у Гоголя архаика и ее главный
архетип - олицетворенная земля - становятся источником
катастрофы: как его личной, так и всего современного ему
мира. "Темные и тесные глубины земли" актуализовались
Гоголем как источник личной и всеобщей катастрофы. Он
вседневно ощущал неотделенность и незащитимость (свою
и современного мира) от вторжения ее демонических сил.
"Катастрофа в гоголевском мире наступает в том случае,
когда сакральное место (церковь) утрачивает способность
противостоять натиску демонических сил и, десакрализу-
ясь, превращается в свою противоположность, в место бе-
совское..." [Фиалкова 1986, 58]. Вламывающиеся в окна
дома свиные рыла в"Сорочинской ярмарке", земляная не-
чисть во главе с вием, врывающаяся в церковь, - символы
этого неотвратимого вторжения предвечной животно-де-
монической плоти в мир людей и культуры.
Страх Гоголя перед олицетворенной землей замкнул-
ся в конце концов на самом Гоголе. Его страшила "народ-
но-карнавальная" природа его собственного смеха,
который преобразовывал мир по законам гротескной кон-
цепции тела, еды, материально-телесной жизни, зоомор-
13
физма людей (см. Бахтин 1975, 489, 493), что было порож-
дено архаической ("бесовской") областью и напрямую ве-
ло к олицетворенной земле [Лотман 1974, 71-72].
Поэтому зло воплощено в чёрте - другой стороне то-
го положительно-отрицательного начала, которое зало-
жено в него, было отчасти и отцовским комплексом [Ер-
маков 1923, 24]. «"Как чёрта выставить дураком" - это,
по собственному признанию Гоголя, было главною мыс-
лью всей его жизни и всего творчества» [Мережковский
1991,213].
Таким образом, содержанием гоголевских вещей как
душевной автобиографии становится мировой архисюжет
катастрофических историко-культурных преобразований
древней олицетворенной земли.
Архаика преодолевается культурой "литургии и про-
поведи" [Лотман 1974, 75]. Но и сакральная проблематика
Нового времени (в том числе - в обоих томах "Мертвых
душ") получает у Гоголя архаическое выражение.
Олицетворенное царство вия ("...все, казалось, как
будто спало с открытыми глазами" [II, 186]), повторяется
и в облике Руси: "Что глядишь ты так, и зачем все, что ни
есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.."
[VI, 221].
Подчинение земле человека с помощью жены-ведьмы
("Вий") повторяется в финале МД1, когда Русь приковы-
вает к себе Гоголя с помощью песни, эротически "стремя-
щейся в душу" и "лобзающей" автора [VI, 220-221]4*.
Синекдоха "всё" в значении "все" означает и единое
сообщество людей и нелюди в "Ночи перед Рождеством":
"...всё лезет в люди" [I, 204], и будущую паству Христа на
картине Александра Иванова "Явление Христа народу",
где "всё... устремляется к речам пророка внутренним
ухом" [VIII, 330].
Бесплотный образ может быть знамением и морокой:
"Посреди хаты стало веять белое облако... В облаке перед
ним светилось чье-то чудное лицо" (явление колдуну при-
зрака убитой Катерины; "Страшная месть" [I, 270]) -
"...ему (Чичикову. - А.И.) показалось... что весь бал, со
всем своим говором и шумом, стал ... как будто где-то вда-
ли; скрыпки и трубы нарезывали где-то за горами, и все
подернулось туманом... И из этого мглистого... поля выхо-
дили ясно и оконченно только одни тонкие черты увлека-
14
тельной блондинки... которые означались в каких-то чис-
тых линиях" [VI, 169]; "Что значит... что самый праздник
(Пасхи. -А.И.) исчез, а видимые признаки его так ясно но-
сятся по лицу земли нашей..." [VIII, 416] - "...за бонвоя-
жем рисовались три офицера на прекрасных гнедых лоша-
дях в темных яблоках... наконец, сошли с седел рисовав-
шиеся на лошадях офицеры" [III, 186-187, 188].
Само осуществление знамения ("...уже готова сбро-
ситься с небес нам лестница и протянуться рука, помогаю-
щая воз лететь по ней" [VIII, 416]) повторяет самостоятель-
ное действие карающих пальцев учителя латыни в
"Шпоньке": "...с ужасом очнулся он, когда страшная ру-
ка, протянувшись из фризовой шинели, ухватила его за
ухо и вытащила на средину класса" [I, 285]. Ср. "самодви-
жение" шашек Ноздрева в МД1: "...Чичиков... увидел
почти перед самым носом своим и другую (шашку. -А.И.)9
которая, как казалось, пробиралась в дамки; откуда она
взялась, это один только Бог знал" [VI, 84].
В итоге Гоголя-писателя все больше страшил Гоголь-
человек, становясь для него главной художественной про-
блемой. Гоголь обнажил конфликт фундаментального ар-
хаического содержания ("формы") и содержания нового -
сакрального либо культурно-исторического. Поэтому ес-
ли болезнь преследовала Гоголя лишь эпизодически, а
действительные приступы перемежались с мнимыми, то
меланхолическое настроение было доминантой его миро-
и самоощущения (см. [Ермаков 1923, 8, 12-13, 48]) и ос-
новным мотивом творчества - сначала психологическим,
а потом идейным. Духовный перелом, связанный в общем
мнении с "Перепиской" и МД2, лишь выявил глубинные
пласты гоголевского "я", и это было, в общем, понято как
современниками, так и последующими поколениями чи-
тателей (см. [Гиппиус 1924, 169; Григорьев 1982, 125; Ме-
режковский 1991, 274; Парфенов 1996, 143]).
Одна ли уникальность Гоголя виновна в "перевороте"
психологического "здания", когда содержимое "подвала"
заполнило все восходящие "этажи"?
И. Ермаков сводит гоголевскую творческую мотива-
цию к преодолению осознаваемого им собственного ничто-
жества и детской слабости. Гоголь творит "фикции сил,
отодвигая их во времени и пространстве, чтобы не чувство-
вать своей слабости" (отсюда его фантастическая дворян-
15
екая родословная, любовь к истории и попытки ее препо-
давания), и "стремится подмечать смешное в современно-
сти, что обезвреживало бы в ней призраки силы". Пош-
лость, которую он ненавидит в современности и которую
демонизирует в образе черта, - это иновыраженная нена-
висть к собственной пошлости и стремление отде-
ли(ла)ться от нее (см. [Ермаков 1923, 16-17, 33]).
Но, может быть, между осознаваемыми Гоголем соб-
ственной ущербностью и ущербностью эпохи есть объек-
тивная историческая связь и он выступает уникальным
воплощением объективной, т. е. культурно-исторической
логики? Может быть, некий катаклизм Нового времени
потряс сознание нормализованного им "маленького чело-
века"?
OS.
Русская царица оды XVIII века:
олицетворенная земля
и олицетворенная премудрость
В книге "Сюжет Гоголя" (1994) М. Вайскопф
представил очень важный историко-культурный контекст
финала МД1. Визионерское обращение к Руси, в которой
за ничтожной оболочкой скрывается чудесное содержа-
ние, оказывается набором "общих мест" официозной ни-
колаевской публицистики, которая, в свою очередь, стре-
милась имитировать в них русскую оду XVIII столетия.
Набор этих общих мест следующий.
A. Магический "вызов" сказочно-эпической России
из нынешней, ничтожной.
Б. "Могучее пространство", к которому взывает ав-
тор-визионер, обнаруживает встречную одушевленность и
ждет труда и обустройства.
B. Пустынная бесконечность России является мета-
форой Божеского величия и рождает "чудесного богаты-
ря".
Г. Географическое отдаление есть пространственная
метафора "эмпиреев", откуда автор созерцает будущее
России.
Д. Мистико-эротическая связь визионера с объектом
созерцания.
16
Е. Временная утрата ума как канун откровения; све-
дение пространственной необъятности и Божеского вели-
чия [Вайскопф 1994, 405-428].
Отсюда возможны два в высшей степени знаменатель-
ных предположения.
Во-первых, николаевская империя выступает фор-
мой оскудения империи петровской и екатерининской.
Во-вторых, Гоголь выступает нормативным челове-
ком николаевской монархии; поэтому деградация послед-
ней есть его личная бытийная и душевная проблема.
Желанный Гоголю чудесный богатырь - чудесный
царь эпоса и предания, вырастающий из земли и являю-
щийся древнейшей формой ее социокультурной перцеп-
ции. В то же время, как показал В. Топоров, фигура чудес-
ного царя, сводящего в своем теле царство и подданных,
явилась главным историко-культурным воплощением
древнейшего типа усвоения человеком себе пространст-
ва, распространения своего тела до размеров космоса (см.
[Топоров 1986, 159]). Такая фигура не раз возникает у Го-
голя. Царь "вырастает" из земли в финальных пророчест-
вах Тараса Бульбы: "Уже и теперь чуют дальние и близкие
народы: подымается из русской земли свой царь, и не бу-
дет в мире силы, которая бы не покорилась ему!.. [II, 172].
"Вырастая" из земли, царь приобщает себе весь наземный
одушевленный и неодушевленный мир, который стано-
вится его телом: "Все полюбивши в своем государстве... и
обративши все, что ни есть в нем, как бы в собственное те-
ло свое, государь... приобретет... всемогущий голос люб-
ви..." [VIII, 256].
Этим Гоголь как будто воспроизводит самое общее в
архаическом мировосприятии и мироотражении - антро-
поморфность и замкнутость пространства, его "внутрен-
нюю подвижность и одухотворенность" [Фиалкова 1986,
57].
Вместе с тем "заклинаемый" Гоголем чудесный царь
или богатырь напрямую связан не с архаикой, а именно с
русским имперским барокко XVIII века. В сороковые го-
ды, в период духовного перелома, работы над "Перепи-
ской" и МД2, литературными доминантами для Гоголя
стали Ломоносов и ода XVIII века (см. [Манн 1988, 360 и
след.]). Тогда же Гоголь работает над "Книгой по теории
русской словесности" с целью пРТТеТаддйта ценностную-
иерархию поэтических жанров. На ее вершине - ода, "вы-
сочайшее, величественнейшее, полнейшее и стройнейшее
из всех поэтических созда<ний>" [VIII, 473]. При этом
одическая поэзия, нерв которой - "восторг", "изумление"
и "светоносное начало", стоит для Гоголя принципиально
выше "исконных" источников русской культуры (посло-
виц, песен и "слова церковных пастырей") - они совер-
шенны, лишь будучи претворены в одическую форму экс-
таза и "восторга". Религиозный пафос действителен лишь
в "редакции" одического имперского барокко XVIII века,
которое и призвано воскреснуть (см. [Манн 1988,
361-364]).
Классицизм и барокко принципиально меняют, по
сравнению с архаикой, отношения властного верха и низа,
пространственного центра и периферии. Классицизм дела-
ет их рационально-логическими, барокко - игровыми; по
очень точной формулировке d'Ors [1968,125], классицизм
превращает дерево в столб; барокко превращает столб в де-
рево.
Чудесная царица русских од Ломоносова и его после-
дователей предстает в виде олицетворенной земли, симво-
лизированной в "прекрасной горе":
Посмотрим в понт, в поля, во весь пространный свет...
Коль всех красот число в Натуре есть пространно,
Толь множество доброт в Ней видим несказанно...
И так, представим с Ней едину славу гор.
Оне за облака... к звездам восходят,
Оне нам щит, когда войну враги наводят,
Пловущим в глубине оне являют ход;
Из них шумят ключи и токи многих вод
Поят лице земли, плодом обогащают...
Не в сих ли образ всех Елисаветы зрим?
Она взошла к звездам величеством своим,
Мы крепостью Ея от сопостат покрыты
И в бедствия волнах спешим к ней для защиты;
От ней на подданных течет щедрот поток
[Ломоносов, 553-554]
(Ту же тропику царицы-"горы" см. [Ломоносов, 79,
156, 195; Сумароков 1781, 26]).
Воплощенная "Натура", царица наделена соответ-
ствующей плодоносящей силой. Она подобна Нилу,
который
18
Своею сладкою водою,
В лугах зеленых пролитою,
Златой дает Египту век...
[Ломоносов, 146]
В принципе эта тропика оды базируется на основном зе-
мледельческом мифе, где Бог обручается с женщиной, олице-
творяющей одновременно землю и народ. Но, как проследил
И. Франк-Каменецкий, черты последнего нашли отражение в
Библии, где таким "мужем" земли выступает Иегова. Его су-
пруга имеет сосцы и утробу: "дай им, Иегова, утробу, изверга-
ющую чад, и сосцы засохшие", и в то же время предстает как
растение, ему присущи корни и плоды: "иссох корень их; не
будут приносить плода" [Ос., 9: 10, 14, 16; 24: 7]. Именно из
Библии такая картина мира могла быть усвоена Гоголем. Этот
миф имеет свою "эсхатологию". "Женщина-земля" может из-
менить небесному супругу. Гибель ее и народа - превращение
земли в пустыню. Возрождение - вторичное рождение народа
от нового брака примирившихся "супругов" (см. [Франк-
Каменецкий 1932, 122, 125-128,133-134]). Как мы увидим,
эта эсхатология предопределит катастрофическое русло раз-
вития мироощущения Гоголя, заданного мифом.
Образ царицы - "Натуры" целиком переходит на рав-
новеликую ей Россию. Россия, где наличествуют все ши-
роты и климаты, предстает в виде целокупной планеты,
равной природе целиком:
...коснувшись облаков,
Конца не зрит своей державы;
Гремящей насыщенна славы,
Покоится среди лугов.
В полях, исполненных плодами,
Где Волга, Днепр, Нева и Дон...
...Сидит и ноги простирает
На степь, где Хину отделяет
Пространная стена от нас,
Веселый взор свой обращает
И вкруг довольства исчисляет,
Возлегши локтем на Кавказ...
[Ломоносов, 36].
В отличие от Римской или Британской империи, Россия
практически целиком автохтонна русским. Земля-мать
выступает как земля-"планета", а народ - как своего рода
этнически гомогенное человечество.
19
Царица - ломоносовская Елизавета, "возлюбленная
Тишина", и державинская Екатерина - Фелица, - пред-
ставляя эротизированный образ земли-матери (см. [Пум-
пянский 19836, 26]), соединяет в нем женские ипостаси
России и Натуры. Рубежами такого соединения выступа-
ют "Разговор с Анакреонтом" Ломоносова (1764) и "Изоб-
ражение Фелицы" Г. Державина (1782).
У Ломоносова Россия метафорически преобразуется в
исполинскую женщину:
Изобрази Россию мне.
...Потщись представить члены здравы,
Как должны у Богини быть...
Возвысь сосцы, млеком обильны...
Россия-богатырша предстает грозным стихийным бо-
жеством:
Огонь вложи в небесны очи
Горящих звезд в средине ночи
И брови возведи дугой,
Что кажет после туч покой...
В итоге она венчается как русская царица:
Одень, одень ее в порфиру,
Дай скипетр, возложи венец,
...Великая промолви Мать
И повели войнам престать.
[Ломоносов, 765-767]
У Державина, наоборот, русская царица вырастает до
великанши, равной России:
...Престол ее на скандинавских,
Камчатских и златых горах,
От стран таймурских до кубанских
Поставь на сорок двух столпах;
Как восемь бы зерцал стояли
Ее великие моря...
[Державин, 135] -
потом демиургини:
...Хаос на сферы б разделился
Ее рукою, - напиши.
Чтоб солнцы в путь свой покатились
И тысящи вкруг их планет;
Из праха грады возносились,
Восстали царствы - и был свет
[там же, 136] -
20
которая одухотворяет Россию собой:
И зрел бы я ее на троне...
И взглядом вдруг одним очей
Объемлющу моря и сушу
Во всем владычестве своем,
Всему дающу жизнь и душу
И управляющую всем
[там же, 138].
Соединяя в себе "Натуру" и Россию, царица превра-
щается в национальную, праматеринскую "почву", объе-
диняя собою землю и народ:
Тебя, богиня, возвышают
Души и тела красоты,
Что в многих разделясь блистают,
Едина все имеешь ты.
[Ломоносов, 124]
Это логически предопределяет символику монархини
как "всех россов матери" [Майков 1966, 243]; ср. [Майков
1966, 229; Сумароков 1957, 70; Озеров 1960, 380 и др.].
Царица - Натура и Мать не только питает царство и
подданных "своею сладкою водою", но и фактически "пи-
тается", т. е. оплодотворяется ими же:
И тает Росская держава,
К Тебе усердием горя
[Сумароков 1781, 73]
Для Тебя мы жить на свете,
Для Тебя умреть хотим
[Сумароков 1957, 70];
Согласно разные языки
Гласят к монархине своей:
"Господь ущербом наших дней
Умножь твои дражайши лета
К отраде и защите света!"
[Ломоносов, 26].
В то же время, начиная с XVI века, просвещенный
монарх европейского абсолютизма систематически упо-
добляется шекспировскому Просперо; он строит разум-
ный космос с помощью магического знания, возвращая
утраченный золотой век (см. подробнее [Живов, Успен-
ский 1996, 464; Живов 1996, 657-661]).
21
Царица - "гора" или "Натура", "от Бога утвержденна"
[Ломоносов, 553-554] и "рукою Вышнего нас ради насаж-
дение" [там же, 409] в качестве его олицетворенной Премуд-
рости. "Натура, чудная делами", "вещает" россиянам, что в
произведенной ею "героине" "хитрость вся моя и сила //
Возможность крайню положила" [Ломоносов, 149]. Поэтому
царица соединяет в своем теле небо и землю:
"Господь творения начало
Премудростию положил;
При мне (Премудрости. - А.И.) впервые воссияло
На тверди множество светил;
И в недрах неизмерной бездны
Назначил словом беги звездны.
Со мною солнце Он возжег.
В стихиях прекратил раздоры,
Унизил дол, возвысил горы
И предписал пучине брег".
...Монархиня, сей глас есть твой
[Ломоносов, 794-795].
Из разлитого повсюду софийного начала космоса ца-
рица превращается в космическое тело, которое вбирает в
себя свет и энергию светил, обращая их на устроение на зе-
мле вечной весны и возвращение Золотого Века:
Катитесь, счастливы светила,
Во весь Екатеринин век;
Живительная ваша сила
С приятностью эдемских рек
Вливайся в сердце ей и в члены,
И в очи, духом ободренны,
И на прекрасное чело:
Чтоб здравие ея бесценно
...Как вечная весна, цвело!
[Ломоносов, 799]
Тело царицы-Натуры есть в то же время ее функцио-
нально разведенные духовные блага:
В очах твоих премудрость блещет,
Из уст исходит правый суд...
...И пред твоим пресветлым троном
Стоит Фемида со законом;
Закон сей - кротость уст Твоих:
Там милость истину сретает...
[Майков, 251].
22
Царица-Премудрость иновыражается римской Ми-
нервой, ведущей подданных в храм мудрости:
Минерва растворила храм:
С собою Россов в оный вводит,
И к жертвеннику в нем приходит
[Сумароков 1781, 61].
Минерва сохраняет, в том числе и для поющего ее, бо-
жественную непостижимость и хтоническую первород-
ность царицы-земли:
...мысль моей противна воле,
Слабеет лира в том моя.
Мой ум в сей бездне утопает,
когда проникнути желает
Твоей премудрости во храм
[Майков 1966, 198].
Эти качества преобразуются в ряд законов и доброде-
телей, которые подданные способны по-нять и при-нять.
Царица раскрывает свой смысл в системе аллегорических
образов, каждый из которых мог быть легко переведен на
рационально-эмпирический язык (см. [Лотман, Минц
1980, 36; Пумпянский 1983а, 316-317]):
Твои доброты исчисляем,
Но все не можем описать.
Когда щедроты петь стремимся,
Безгласны красоте чудимся...
Похвал пучина отворилась,
Смущенна мысль остановилась
Что слов к тому недостает
[Ломоносов, 221].
Твой разум - наше просвещенье
[Ломоносов, 795].
Поэтому движение в пространстве России (равной ца-
рице) есть, во-первых, героическое странствие - служба
сюзерену и государству [см.: Лотман 1995, 501]:
Мы дар твой до небес прославим
И знак щедрот твоих поставим,
Где солнца всход и где Амур
В зеленых берегах крутится
[Ломоносов, 204]
23
- а во вторых, освоение земли и открытие сокровищ с по-
мощью просвещения и науки, дарованных самой царицей:
Воззри на горы превысоки,
Воззри в поля свои широки,
Где Волга, Днепр, где Обь течет.
Богатство в оных потаенно
Наукой будет откровенно,
Что щедростью твоей цветет
[Ломоносов, 202-203].
В преодолении пространства объединены освоение и
узнавание (этимологическое родство немецких "fahren" -
"ехать" и "erfahren" - "узнавать" реализуется как родство
смысловое).
Поскольку чудесная царица родилась вершинным та-
инством природы, то наука, дарованная ею для добычи
земных недр, есть фактически путь, начертанный богиней
для обретения смысла ее самой:
О вы, счастливые науки!
Прилежны простирайте руки
И взор до самых дальних мест.
Пройдите землю, и пучину,
И степи, и глубокий лес.
И нутр Рифейский, и вершину,
И саму высоту небес,
Везде исследуйте всечасно,
...Чего еще не видел свет;
...И сколько может, покажите,
Щедротою Елисавет
[Ломоносов, 401].
Внешне центробежный путь подданных, направлен-
ный на узнавание и освоение отдаленных пределов стра-
ны, оказывается, по сути, центростремительным: через
крайнюю пространственную периферию он ведет вглубь, в
сердцевину земли. Познание олицетворенной Натуры вы-
ступает натурфилософским вариантом нахождения свято-
го Грааля, скрывающего в данном случае тайну чудесного
рождения самой богоподобной царицы. Преодоление и по-
знание получает смысл посвящения, инициации. Путь ве-
дет в праматеринское земляное чрево и выводит странни-
ка обратно, в новом, "просвещенном" качестве.
Софийные и рационально-аллегорические смыслы
царицы и равного ей царства снимали хтоническую "зло-
24
вещность" архаической земли-тела. С другой стороны, они
нейтрализовали одномерность власти и пространства, ут-
верждаемую классицизмом: "...в барокко ум подражает
формам природы... в классицизме ум подражает формам
ума" [d'Ors 1968, 125].
Для необъятной страны игровой баланс телесного и
знакового в фигуре чудесного царя (царицы) должен был
играть особую роль. Снимались чудовищность и мертвая
материальность бесконечного пространства, а с ним - не-
достоверность и проистекающая отсюда возможная химе-
ричность государственной власти. Иерархия поглощаема
нисходящими энергетическими линиями вездесущего и
волшебного монаршего центра.
В этой культурной системе "маленький человек", на-
ходившийся у подножия олицетворенной иерархии и нор-
мализованный ею, не сознавал себя на пространственной
периферии и в бесконечной глубине иерархической пира-
миды, так как все царство было - тело, образ и смысл мо-
нархини. Поскольку царственный источник этой рацио-
нальной властно-смысловой пирамиды был чудесен, то го-
сударство, "отчужденный абстрактно-правовой аппарат",
выступало "в качестве мощной родовой структуры", по от-
ношению к которой "личность... старается сохранить всю
теплоту родового чувства" [Дмитриев 1995, 361].
Вместе с тем волшебная ученость царицы снимала
хтоническую, страшную природу олицетворенной в госу-
дарстве земли. Замыкая собою пространство в одухотво-
ренной форме, царица могла выступать для "маленького
человека" своего рода щитом, защищающим от земли ар-
хаической, какой она явлена в гоголевских "Вие" и
"Страшной мести". Это в общем сформулировано Г. Дер-
жавиным в "Благодарности Фелице":
Стыдишься слыть ты тем великой,
Чтоб страшной, нелюбимой быть;
Медведице прилично дикой
Животных рвать и кровь их пить.
(Державин, 103)
Маленький человек как бы охранялся от собственно-
го подсознания (см. об этом [Иваницкий 1994]). Он был
всегда соположен центру земного пространства - и всегда
экранирован от него. Он был скорее полуродившимся мла-
25
денцем, вечно пребывающим на внешней границе мате-
ринского лона.
Именно такая картина мира и такое сознание отраже-
ны, очевидно, одописцами от Ломоносова до Державина
(об элементах державинского барокко см. [Давиденкова
1995, 10-22]).
"Недра" царицы-матери для россиянина не только
принципиально превосходят "внешний" мир - этими "не-
драми" его вселенная фактически исчерпывается: он оста-
ется вечным плодом в утробе царицы, которая "...все успе-
хи предварила, // Желанию подав конец..." [Сумароков
1957, 62].
Ob.
Цель Гоголя-эпика:
вернуть мир державинского барокко
Таким, по-видимому, должно было быть нор-
мализованное сознание круга, где формировался Гоголь.
Мечта маленького человека, отраженная Гоголем в его
апологии ломоносовской оды и XVIII столетия, - возмож-
но, именно такой рациональный космос, являющийся в то
же время "родовой структурой". Это абсолютно одухотво-
ренный, сферический и прозираемый мир, олицетворен-
ный чудесным царем-богом.
Гоголь видел задачу "Мертвых душ" в довершении де-
ла Ломоносова (наложить живые краски на данный им аб-
рис огромного государства) и Державина: "...начертить
образ какого-то крепкого мужа, закаленного в деле жиз-
ни, готового на битву не с одним каким-нибудь веком, но
со всеми веками" [Ломоносов, 373] (см. подробнее [Манн
1988, 365]).
И гоголевский чудесный царь эпоса и былин, иско-
мый, как показывает Е. Смирнова [1979] в МД1, "не соз-
дан прямо по образцу былины, а скорее по образцу Держа-
вина" [Коцингер 1993, 188]. В "Переписке" применитель-
но к поэзии Державина, косвенно на это указывает сам
Гоголь: "Остаток ли это нашего сказочного русского бога-
тырства, которое, в виде какого-то темного пророчества,
носится до сих пор над нашею землею, прообразуя что-то
высшее..." [VIII, 373].
26
В. Гиппиус [1924, 175-176] связал этот пассаж "Пере-
писки" о державинском "богатырстве" с другим в той же
книге: о необходимости в нынешнее время во всяком зва-
нии и на всяком месте подвига для воскрешения опозорен-
ной святыни [VIII, 291]. Значит, воскресить увядшую "свя-
тость" государства 1830-х годов призвана сверхличность
русского имперского барокко XVIII века. Иными словами,
в том времени - животворный источник монархии.
С "золотым веком" возвращается прежде всего про-
странство как прозираемая сфера. О Ломоносове-одопис-
це Гоголь пишет: "Всю русскую землю озирает он от края
до края с какой-то светлой вышины, любуясь и не налю-
буясь ее беспредельностью..." [VIII, 371-372]. В гоголев-
ской прозе такое абсолютно прозираемое пространство
раз за разом возникает как искомый идеал. В финале пер-
вого тома "Мертвых душ" в экстатическом обращении к
Руси он видит ее "из ...чудного, прекрасного далека" [VI,
220]. А в экспозиции МД2 русский мир уже преображен:
"Без конца, без пределов открывались пространства..."
[VII, 8]. В "Страшной мести" в миг исполнения заповед-
ных сроков "за Киевом показалось неслыханное чудо...
вдруг стало видимо далеко во все концы света. Вдруг за-
синел Лиман, за Лиманом разливалось Черное море"
[I, 275]. Сюжетный апофеоз воплощается в формах ломо-
носовской оды и фактически возвращает происходящее в
мир последней.
Николаевская монархия -
десакрализация одического
пространства
Однако то, что для екатерининской монархии
было предметом обладания, для монархии николаевской
(и Гоголя как нормализованного имперской культурой ма-
ленького человека) стало недосягаемым предметом устрем-
ления, "томления". XIX век снял чудесную олицетворен-
ность Империи. После 14 декабря 1825 года она преврати-
лась в военно-полицейскую иерархию, где торжествует
анонимный государственный принцип. Сам же центр
(царь) стал в новом веке "первым чиновником", даже "пер-
27
вым слугой" государства ("титул", утвержденный Фрид-
рихом II и возвеличенный в Австрии и России его обожа-
телями - нелюбимыми детьми богоподобных "просвещен-
ных монархинь" Марии Терезии и Екатерины Великой -
соответственно Йозефом II и Павлом I). Он уже не вопло-
щал собою царство, а просто был на вершине властного
действия - отсюда иерархия власти получает смысловую
одномерность. Утратившие "чудесную" олицетворенность
империя и власть стали загадками для самих себя.
Крах бароккального мира отражается прежде всего в
превращении сферического и интеллектуального про-
странства в свою противоположность: "При отрицатель-
ных оценках (в барокко. - А.И.) абсолютно проницаемое
пространство становится совершенно непроницаемым, не-
проходимым и тупиковым" [Смирнов 1979а, 343-344].
Именно в угасании не одушевленной более земли ви-
дит Гоголь трагизм Нового времени. Она утрачивает оли-
цетворенность, превращаясь в мертвую и непроходимую
растительную плоть. В мифологизированной форме деса-
крализация земли наступает в результате смерти нечис-
ти в "Вие": "Так навеки и осталась церковь, с завязнув-
шими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, кор-
нями, бурьяном, диким терновником, и никто не найдет
теперь к ней дороги" [II, 217]. Варианты такого непрохо-
димого пространства растительной плоти, унаследовав-
шей силу погибшей нечисти, - сад сотника в том же
"Вие" [II, 213-214], сад Плюшкина [VI, 112-113], лес за
садом Товстогубов в "Старосветских помещиках" [II,
28-29].
Ставшая анонимной, земля как бы "разъезжается",
становясь бесформенным и непреодолимым пространст-
вом, где "хоть три года скачи, ни до какого государства не
доедешь" [IV, 12]. Это пространство растительной плоти
становится засасывающей трясиной. Так, в экспозиции
"Коляски" центральная городская площадь - царство сви-
ней [III, 177]. Центр Миргорода в "Повести" - гигантская
невысыхающая лужа - "озеро" [II, 244]. Гиперболы в "Пе-
реписке" показывают, что засасывающая трясина равно
означает у Гоголя Россию и современный мир в целом:
"...Как исчезнувший круг на воде, исчезнула жизнь их по-
среди России. <...> Вы оба расплыветесь и распуститесь
среди жизни, как мыло в воде..." [VIII, 348, 338].
28
Земля без формы и смысла - "пуста": "И непонятной
тоской уже загорелася земля; черствей и черствей стано-
вится жизнь; все мельчает и мелеет, и возрастает только в
виду всех один исполинский образ скуки, достигая с каж-
дым днем неизмеримейшего роста. Все глухо, могила по-
всюду. Боже! пусто и страшно становится в твоем мире!"
[VIII, 416].
Наступление неолицетворенной земли на человече-
ский мир превращает и человека в бездуховную плоть -
таков в "Переписке" обобщенный герой "Мертвых душ":
"...Нечувствительно облекается он плотью и стал уже весь
плоть, и уже почти нет в нем души" [VIII, 280].
Утратив форму, центр и смысл, мир состоит теперь из
перепутанных дорог, которые "расползались во все сторо-
ны, как пойманные раки, когда их высыпят из мешка..."
[VI, 60]. В "Переписке" дорога как единственная форма
пространства - символ современности: «...До сих пор оста-
ются так же пустынны, грустны и безлюдны наши про-
странства, так же бесприютно и неприветливо все вокруг
нас... как будто бы мы до сих пор еще не у себя дома... но
где-то остановились бесприютно на проезжей дороге, и ды-
шит нам от России не радушным, родным приемом брать-
ев, но какою-то холодной, занесенной вьюгой почтовой
станцией, где видится один ко всему равнодушный стан-
ционный смотритель с черствым ответом: "Нет лошадей"»
[VIII, 289].
0.5.
Гоголевская "мифология современности" дает
основания считать, что переход демонизированной архаи-
ческой земли из подсознания в сознание происходит у Го-
голя так же, как у "нормализованного" человека оскуде-
вающей николаевской империи, утратившей свой олице-
творенный божественный первоисток. С исчезновением
"барочной" (в понимании XVIII века) империи архетипы
архаической земли, ранее "спавшие" в подсознании "ма-
ленького человека", вошли в его сознание иерархией ком-
плексов и страхов. В виде определенных символов они
превратились в ступени архаической иерархии и исполни-
29
телей сквозного властного действия древней олицетворен-
ной земли, приобщающей этого человека себе.
Знаменательно в этом контексте положение Д. Ме-
режковского: в Гоголе пришло в катастрофический раз-
лад то, что было гармонично в Пушкине, а именно телес-
ное и духовное начала [Мережковский 1991, 254]. Пуш-
кин был высшим воплощением той дворянской
("имперской") цивилизации, чьим осиротевшим сыном
оказался Гоголь. Гибель Пушкина повергла Гоголя в глу-
бокую тоску, поскольку снимала последнюю преграду ме-
жду ним и архаической праматерью-землей, однажды бо-
жественно преображенной в форме "пушкинской" циви-
лизации.
Это созвучно мнению "психологических" биографов
Гоголя (И. Ермакова и др.) о том, что болезненная слабость
отца (на фоне культа более отдаленных героических пред-
ков) повлияла на обличительный характер творчества Го-
голя.
С одной стороны, Гоголь соотносит себя с "маленьким
человеком" - главным объектом действия и субъектом
восприятия "большого мира" (Хома Брут, Сол опий Чере-
вик, Иван Федорович Шпонька, Подколесин, Башмачкин,
Поприщин, Ковалев и др.). Поэтому, очевидно, прав
Ю. Манн [1978, 50], отметивший, что поэтико-философ-
ская система Гоголя отражает судьбу древних психологи-
ческих переживаний и комплексов в исторически изме-
нившееся время.
С другой, он видит себя последним плодом дурной
производительности земли, последним синтезом мировой
порчи, подобным колдуну из "Страшной мести" [см. Ерма-
ков 1923, 31], что открыто подтверждается текстом "Ав-
торской исповеди": "...Во мне заключилось собрание всех
возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в та-
ком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в од-
ном человеке" [VIII, 293]5*.
Колдун телесно связан с первыми коленами, непо-
средственно произраставшими из земли, истоками роко-
вого движения - в том числе со старшим мертвецом Ива-
ном, лесным Дедом и Вием. Весьма возможно, что такая
самооценка юного Гоголя была во многом внушена вос-
приятием окружающих и сверстников-гимназистов, в гла-
зах которых Гоголь - "таинственный карла", "чудак",
30
"птица", "демон" (ср. соответствующий пассаж о детстве
колдуна в "Страшной мести").
Именно с этим, очевидно, связано гипертрофирован-
ное внимание Гоголя к своему кишечнику, чреву (см. [Ер-
маков 1923, 37]) - как непосредственно связанному с зем-
ляным чревом и заключающим все вековые наслоения его
порчи. Легко понять в этой связи, почему Гоголь транс-
цендентно, надличностно переживает болезни своего чре-
ва, мифологизирует их, а зачастую просто воображает.
Как маленький человек последнего поколения, последнее
колено земли, он видит свое тело не принадлежащим ему
только, но "экстремумом" земляного, всеобщего тела6*.
Поэтому в письмах Гоголя после 1836 года нарастают
предчувствия особого "ответа", который ему предстоит
дать на том свете Богу (см. [Ермаков 1923, 33]), а также
призывы ко всем друзьям особо за него молиться: в своем
грехе он несет судьбу рода7*.
В. Турбин очень точно сформулировал, как Гоголь со-
относил свое "я" с перерождением мира, видя себя и глав-
ной жертвой, и будущим спасителем: "...Гоголь видел ца-
ря в себе. Все, что сделано Гоголем, написано как бы ру-
кою идеального совестливого короля: в этом - социальный
смысл... двуголосия Гоголя. Он штудирует историю; он
кается в том, что не знает своего королевства... Играть в
царя... всевидящего и милостивого, не страшащегося уча-
сти жертвы, не боящегося ни заклания, ни даже насме-
шек..." [Турбин 1978, 159].
Гоголь осознает все произошедшее с начала времен с
олицетворенной землей как собственную биографию. Он
стремится уяснить культурно-исторический смысл своего
душевного кризиса. Поэтому его архисюжет повторил эво-
люцию историко-поэтических моделей. Увидеть архисю-
жет Гоголя значит найти его архетипы - субъекты сквоз-
ного действия, пронизывающего все вещи писателя. В на-
шем анализе гоголевский мир дан нам как бы весь
единовременно - как имеющий единую и неизменную ду-
шевную подоплеку. Поэтому троп для нас не предшеству-
ет сюжету и не наследует ему; он равен сюжету и вместе с
ним составляет единый архисюжет как непрерывно дейст-
вующий механизм. Свершившееся равно возможному.
Возможное - это не только собственно языковой троп, но и
31
такие знаки будущего или бывшего действия, как сон8*,
ложь, театрализованная мистификация9*, шутка, иро-
ния, предание, слух, фантазия, видение, мечта, гипербола
и т. д., где несвершившееся выступает как возможное и
подлежащее свершению.
Олицетворенная мать-земля
В. Гиппиус подробно проследил родство гого-
левских героев, их речи и мимики куклам украинского
вертепа, связанного с традицией итальянской комедии
дель арте и французского народного фарса. Неявно эта
связь читается повсюду в "Вечерах", но то и дело возника-
ет и в позднейших вещах (в "Невском проспекте" - порка
Пирогова, в "Повести" - диалог Перерепенко с нищей и
сцена застревания Довгочхуна в дверях суда). В той же
"Повести" сходство происходящего с театром - куколь-
ным и драматическим - дважды объявлено самим Гого-
лем: в сценах просушки одежды Довгочхуна и последовав-
шей вскоре ссоры Иванов (см. [Гиппиус 1924, 30, 37, 39,
54, 80-81, 94]). Фактически о том же говорит и Ю. Лотман
[1988в, 262-263], сравнивая гоголевский пейзаж со сце-
ной.
Неоднократно обращалось внимание и на то, что фи-
гуры Гоголя состоят из самостоятельных, "живых" частей
тела, на которые в любой момент могут распасться; в част-
ности, В. Топоров видит в этом источник глубочайшей
дисгармонии гоголевского мировидения в целом (см. [То-
поров 1995, 17-40]). И. Ермаков отмечает, что Гоголь, как
бы собирая самостоятельные черточки в людей, стремился
связать физиономические черты своих героев (нос, подбо-
родок, рост, форму головы) с их характерами, скрепляя
эту связь соответствующей значимой фамилией, в кото-
33
рой, добавим, резонирует прозвище-заклятие. Особый ин-
терес - к носам, имеющим фаллический смысл (см. [Ерма-
ков 1923, 10, 180-181, 232]).
Таким образом, с одной стороны, гоголевский чело-
век - кукла, подчиняющаяся воле некого невидимого ку-
кловода; с другой - он сам выступает сверхцентром, упра-
вляющим своими живыми частями как марионетками,
правда, отчасти самостоятельными.
На возможную связь этих двух ключевых сторон го-
голевской поэтики указал уже С. Шевырев. В своей рецен-
зии на МД1 он подчеркнул, что в поэме, как и в "Ревизо-
ре", "весь город слит в одно лицо, которого все эти господа
только разные члены" [Шевырев 1982, 58]. В дальнейшем
догадку Шевырева подтвердил сам Гоголь, показавший в
«Развязке "Ревизора"», что описанный в комедии город -
человеческая душа, а городские чиновники - "страсти",
самоуправно царящие в ней [IV, 130].
Значит, гоголевские люди-"марионетки" - это живые
части тела некоего антропоморфного целого. Этим исход-
ным целым выступает олицетворенная земля. Она - исток
бытия, субъект сквозного действия или главная мифоло-
гема Гоголя. Земля предстает как тело, а все живое и не-
живое на ней - как телесные члены: "Те леса, что стоят на
холмах (у Днепра. -А.И.), не леса: то волосы, поросшие на
косматой голове лесного деда. Под нею в воде моется боро-
да... Те луга - не луга: то зеленый пояс..." [I, 246].
В "Переписке" олицетворенная сердцевина земли от-
делена от образующего ее поверхность неделимого и равно
живого мира людей и вещей: "Все смеется у нас одно над
другим, и есть уже что-то внутри самой земли нашей, что-
то смеющееся над всем равно..." [VIII, 404]. В той же "Пе-
реписке": "Уже крики на бесчинства, неправды и взятки -
не просто негодованье благородных на бесчестных, но
вопль всей земли, послышавшей, что чужеземные враги
вторгнулись в бесчисленном множестве..." [VIII, 300].
Олицетворенность земли в гоголевском мире возрождает
самое общее в архаическом мировосприятии и мироотра-
жении - строение пространства: его "антропоморфность и
замкнутость" "внутреннюю подвижность и одухотворен-
ность" [Фиалкова 1986, 57].
Это диктует обратное сближение - человеческого ли-
ца с "лицом земли": «"Эк его какие пошли писать леса!" И
34
в самом деле, леса не леса, а по всей щеке и подбородку вы-
сыпал довольно густой посев» [VI, 211]10*. Это тождество
слышится и в угрозе Пульхерии Ивановны своему ворова-
тому управляющему: "Отчего это у тебя... дубки сделались
так редкими? Гляди, чтобы у тебя волосы не были редки"
[II, 20].
Поэтому и природа у Гоголя - "лицо земли", она все-
гда антропоморфна [Ермаков 1923, 136]: в "Вие" во время
полета Хомы верхом на ведьме "леса, луга, небо, доли-
ны - все, казалось, спало с открытыми глазами" [II, 186].
В этом - философия анимизма: "Единство природного ми-
ра выражается на начальной ступени мифического мыш-
ления в отсутствии четкой дифференциации между жи-
вым и неживым... <что рождает> основополагающий для
мифологического сознания принцип анимизма" [Еремина
1978, 6].
Человек фитоморфен, он "растет" и управляется из
земли, как одушевленное растение. Лука Лукич Хлопов в
"Ревизоре" "протухнул насквозь луком'9 [IV, 92], от кото-
рого явно произошел и получил имя. Отсюда - "раститель-
ные" части тела героев Гоголя: так, руки одного из гостей
в "Коляске" похожи "на два выросшие картофеля..." [III,
184]. Фитоморфно схожи головы Иванов в "Повести" - это
обращенные вверх и вниз редьки [II, 226].
Люди то и дело выступают у Гоголя как временный,
неустойчивый покров земли, форма ее "цветения":
"...Свояченице всегда не нравилось, если голова заходил в
поле, усеянное жницами..." [I, 161]; "на Невском проспек-
те вдруг настает весна: он покрывается весь чиновниками
в зеленых виц-мундирах" [III, 14].
В свою очередь, растения сказочно олицетворены и
подвижны: "...Все со всех сторон бежало ловить его (кол-
дуна. - А.И.): деревья, обступивши темным лесом, и как
будто живые, кивая черными бородами и вытягивая длин-
ные ветви, силились задушить его" [I, 276].
Это переплетение признаков живого/неживого у Го-
голя диктуется архаической связью всего сущего с олице-
творенной землей (см. об этом [Еремина 1978, 9]). В "Пере-
писке" Гоголь комментирует собственные эпические ги-
перболы "Мертвых душ" как самоочевидные факты:
"...Писатель... обращается в лирическом воззваньи к са-
мой России, спрашивая у ней самой... зачем и почему ему
35
кажется, что будто всё что ни есть в ней, от предмета оду-
шевленного до бездушного, вперило на него глаза свои..."
[VIII, 289].
Итак, с одной стороны, земля - живое, олицетворен-
ное целое. С другой - весь наземный мир (люди, природа,
предметы), выступая в виде метонимических сигналов и
телесных членов земли, равно одушевлен и равно олице-
творен.
И.
Иерархия поколений и властей
Земля, рождая людей из себя, как дерево вет-
ви, образует череду сосуществующих в пространстве по-
колений-подобий, как это развернуто в "Страшной мес-
ти". Поколения-близнецы - ступенчатые метонимии оли-
цетворенной земли ("лесного деда"), которые по
исполнении временного цикла возвращают колдуна (пос-
леднее колено самовоспроизводящейся земли) во власть
земляного поглощающего центра (мертвецы "грызут"
мертвеца). Каждое поколение (ступень иерархии) карает
(поглощает) нисходящее и карается (поглощается) пре-
дыдущим, отцовским (см. об этом [Фиалкова 1986, 60]).
Здесь - начало гоголевского архисюжета, что, видимо, и
позволило Ю. Манну назвать "Страшную месть" "перспек-
тивой в глубь гоголевского художественного мира"
[1978, 42].
Близнечество поколений определяет их любовное со-
перничество - как комически, так и трагически. Так, го-
лова в "Майской ночи" оспаривает Ганну у своего сына
Левко; колдун в "Страшной мести" - собственную дочь у
зятя; в "Ревизоре" жена и дочь городничего ссорятся из-за
Хлестакова11*.
Череда поколений действует в отношении последнего
колена как иерархия властных ступеней. Человек, нахо-
дящийся внизу иерархии порождений олицетворенной зе-
мли, выступает поэтому как ее последний плод, последний
слуга и последняя (главная) жертва ее властного дейст-
вия. Земля, распространяющаяся в виде людских колен-
ветвей, дана людям как властная пирамида.
36
\z.
Животный близнец
как предок / потомок
Предок-подобие, который карает и может по-
глотить "сына", вернув его в земляное чрево, является жи-
вотным, что раскрывается в "Заколдованном месте". Пе-
ред дедом являются из-под земли птичий нос, баранья го-
лова и медведь. Эхом повторяя за дедом его слова его же
голосом, они выступают как его дочеловеческие "я", могу-
щие вновь заменить его на земле: «"А, голубчик, вот где
ты!" вскрикнул дед, подсовывая под него <котел. - А.И.>
заступ. "А, голубчик, вот где ты!" - запищал птичий нос,
клюнувши котел... "А, голубчик, вот где ты!" - заблеяла
баранья голова с верхушки дерева. "А, голубчик, вот где
ты!" - заревел медведь, высунувши из-за дерева свое рыло.
Дрожь проняла деда. "Да тут страшно слово сказать!" -
проворчал он про себя. "Тут страшно слово сказать!" - писк-
нул птичий нос. "Страшно слово сказать!" - заблеяла бара-
нья голова. "Слово сказать!" - ревнул медведь. "Гм..." -
сказал дед, и сам перепугался. "Гм!" - пропищал нос.
"Гм!" - проблеял баран. "Гум!" - заревел медведь» [I, 314].
Лестница поколений предстает как лестница созна-
ний. Душа каждого нисходящего колена - "тень" преды-
дущего, которое и вдыхает в него жизнь, как в куклу:
"...Как будто залез в прадедовскую душу, или прадедов-
ская душа шалит в тебе..." [I, 181]. Смертный зов предка
выступает в обличье зверя (Пульхерия Ивановна прини-
мает за смерть вернувшуюся, но одичавшую кошку) и как
внутренний голос человека: Хоме, стремящемуся убежать
из имения сотника, «казалось, с оглушительным свистом
трещал в уши какой-то голос: "Куда? Куда?"»<...> «"Не
гляди!" - шепнул какой-то внутренний голос философу"»
[II, 214, 217]. (О связи "шалящей прадедовской души" с
иерархией поколений-близнецов в "Страшной мести" см.
[Фиалкова 1986, 60].
Поглощение наземного, младшего мира земляным
центром и порождение его в новых формах воспроизводит
основополагающие структуры тотемического понимания
смерти как превращения в животного, которым был преж-
де. Смерть условна, она есть "возвращение в исходное со-
стояние и жизнь в новом обличье" [Еремина 1978, 7-8]12*.
37
Поэтому называние человека животным именем име-
ет заклинательную (у Гоголя - "исполнительную") силу.
Вызов прообраза провоцирует реверс времен: "...Если на-
градит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомст-
во... каркнет само за себя прозвище... и скажет ясно, отку-
да вылетела птица" [VI, 108-109]. Заклинательной силой
оказываются наделены обнаруживаемые Хлестаковым в
его письме звериные ипостаси чиновников ("сивый ме-
рин", "свинья в ермолке" и пр.). При их оглашении перед
городничим встают "свиные рылы, вместо лиц" [IV, 93]:
животное, старшее начало выходит наружу. Фактически
заклинательным оказывается в "Повести" имя гусака для
Перерепенко (действительно родственного ему): повторен-
ное дважды, оно делает невозможным примирение Иванов
(на "заклинательное" подобие ругательства Довгочхуна и
"метко сказанного русского слова" в МД1 обратил внима-
ние [Ермаков 1923, 112]. Магическое слово возвращает
фигуру из человеческой ипостаси в животную и, соответ-
ственно, из наземного мира в подземный.
1.3.
Мир как женское тело-лоно
Фундаментальным воплощением мирового
пространства предстает у Гоголя женское тело. Разверну-
то мир предстает женским телом в изображении реки в
"Сорочинской ярмарке"; превращения этого "тела" высту-
пают как самолюбование: "...И река-красавица блиста-
тельно обнажила серебряную грудь свою... Своенравная,
как она в те упоительные часы, когда... с презрением ки-
дает одни украшения, чтобы заменить их другими и ка-
призам ее конца нет - она почти каждый год переменяла
свои окрестности, выбирая себе новый путь и окружая се-
бя новыми, разнообразными ландшафтами" [I, 113].
Эта картина указывает на ряд важных свойств мира
как женского тела.
Во-первых, водяное тело "красавицы" абсолютно про-
ницаемо и в каждой своей точке открыто для входа
внутрь, в глубины. Тело целиком предстает как лоно.
Во-вторых, это тело оборачиваемо, оно меняет свой
облик с помощью перемежающихся "ландшафтов" (сво-
38
их метонимических сигналов), играющих роль украше-
ний.
В-третьих, женское "тело" реки - в то же время жи-
вая дорога. Ср. в МД2: "Река то, верная своим берегам, да-
вала вместе с ними колена и повороты, то отлучалась
прочь в луга, затем, чтобы, извившись там в несколько из-
вивов, блеснуть, как огонь перед солнцем, скрыться в ро-
щи берез, осин и ольх и выбежать оттуда в торжестве, в со-
провождении мостов, мельниц и плотин, как бы гоняв-
шихся за нею на всяком повороте" [VII, 7]. (О Днепре в
"Страшной мести" как "водяной дороге", прообразе сквоз-
ной темы дороги у Гоголя см. [Ермаков 1923, 84].)
Мир, облегающий "тело" реки (природа, строения),
жив, подвижен и устремлен к речному телу как перифе-
рия к центру: он "сопровождает" реку и "гонится" за нею.
Эти свойства мира, сведенные здесь воедино, проявляются
у Гоголя в самых разных контекстах.
Женское тело у Гоголя бесконечно членимо. Ряд его
членов неограничен и неопределим. Отзвук этого мотива -
в "Женитьбе": "Подколесин:А, черт, как подумаешь,
право, какие в самом деле бывают ручки... Кочкарев:
<...> Будто у них только что ручки!.. У них, брат... Ну, да
что и говорить: у них, брат, просто, черт знает чего нет"
[V, 17].
Каждый женский телесный член суверенен и движет-
ся как бы собственной волей: у дамы, встреченной Баш-
мачкиным на пути из гостей, "всякая часть тела была ис-
полнена необыкновенного движения" [III, 160].
И "всякая часть" тела женщины способна выступить
в роли входа в глубины целого, воронки, засасывающей
мужчину, т. е. выполнить главную задачу тела как цело-
го. Вход - всегда место влечения и отсюда - мужской
погибели, исчезновения. В "Мертвых душах" "одни глаза
их (женщин. -А.И.) такое бесконечное государство, в ко-
торое заехал человек - и поминай как звали!" [VI, 164]; ср.
в другом месте поэмы: "Но если заглянуть поглубже, то,
конечно, откроется много иных вещей; но весьма опасно
заглядывать поглубже в дамские сердца" [VI, 159].
Заманивание происходит как "морока"; влекущая
часть тела или лица, подобно виденным прежде "живым"
строениям, выдвигается и исчезает: "...Если они (женщи-
ны. - А.И.) заметят у себя что-нибудь особенно хорошее,
39
лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть
лица их так первая и бросится всем в глаза, и все вдруг за-
говорят в один голос: «"Какой у ней прекрасный грече-
ский нос!.." а на лицо, волосы... если же и взглянут, то как
на что-то постороннее <...> каждая обнажила свои владе-
ния до тех пор, пока чувствовала, что они способны погу-
бить человека; остальное все было припрятано.,. Эти
скромности скрывали напереди и сзади то, что уже не мог-
ло нанести погибели человеку, а между тем заставляли по-
дозревать, что там-то именно и была самая погибель»[VI,
163, 167-168].
Таким образом, всякий член женского тела, влеку-
щий и уводящий вглубь тела, в область погибели, играет
роль лона: каждый представляет собою вход или выход.
Это роднит женское тело у Гоголя с описанным М. Бахти-
ным "гротескным", или "становящимся", карнавальным
телом, равным земле. В таком теле значимы лишь те чле-
ны, которые вводят в глубины тела земли, то есть отвер-
стия, и те, что выводят за пределы тела (влагалище - пе-
щера, грудь - гора, ягодицы как совмещение горы и пеще-
ры) (см. [Бахтин 1990, 120-131, 352]). Женское тело
воспроизводит древнеславянское тождество разверзшейся
земляной бездны и горы. Разверзаясь, бездна вздымается
горой (см. [Иванов, Топоров 1965, 140-147]). Каждый шаг
"маленького человека" по земле, равной женскому телу,
это момент эроса и шаг к смерти-исчезновению.
Знаменательно при этом, что сама растительная
природа женщины (как плодоносящего земляного тела)
служит орудием обольщения и пагубы: "Дамы... обступи-
ли его (Чичикова. -А.И.) блистающею гирляндою и нанес-
ли с собой целые облака всякого рода благоуханий: одна
дышала розами, от другой несло весной и фиалками, тре-
тья вся насквозь была продушена резедой..." [VI, 163]; ср.
в "Повести": "Вереница дам... потянулась вперед, и длин-
ный стол зарябел всеми цветами" [И, 270-271]13*.
"Старшее" материнское женское начало всецело пове-
левает сыновним, мужским (собственно человеческим).
Это ярче всего воплощено в Василисе Кашпоровне
("Шпонька") и Агафье Федосеевне ("Повесть"), наезжаю-
щей к Довгочхуну, который, "к удивлению, слушал ее,
как ребенок" [II, 240]. Показательно, что женщина-вла-
стительница объединяет в себе мужские и женские черты,
40
выступая в роли охотника, рыболова, собственноручно
творя суд и расправу над "ленивыми вассалами" и поднося
"достойным рюмку водки из той же грозной руки" [I, 294].
В Агафье и Василисе "мать-земля" дана герою непосредст-
венно.
Если женщина-земля поглощает своего подданного-
мужчину, а потом рождает вновь в качестве "наследника ,
значит, она "оплодотворяет" себя (как это логически было
преобразовано одой).
1.3/1.
Ведьма-жена
Человек подчиняется земле-"праматери",
вступая в брак с "подложной женой" (ведьмой) - фуриоз-
ной, аморфной и бесплотной. Она "обволакивает" мужчи-
ну собою и вовлекает его через брак в материнскую об-
ласть олицетворенной земли.
Развернута эта иерархия женских ролей в сне Шпонь-
ки, где жена - тетушкино орудие пленения племянника:
«То снилось ему, что ...он бежит, бежит, не чувствует под
собою ног... Вдруг кто-то хватает его за ухо... "Это я, твоя
жена" - с шумом говорил ему какой-то голос. ...тетушка
уже не тетушка, а колокольня. И чувствует, что его кто-то
тащит веревкою на колокольню. "Кто это тащит меня?" -
жалобно проговорил Иван Федорович. "Это я, жена твоя,
тащу тебя, потому что ты колокол"» [I, 307]14*.
Такое распределение "женских" ролей и властей в от-
ношении мужчины повторяется в "Отрывке", где всевла-
стная мать стремится "оженить" своего великовозрастно-
го сына, который во всем покорен ей, "как дитя" [V, 126],
т. е. утвердить навеки и до конца свою безмерную мате-
ринскую власть, опосредованную властью жены. В "Вие"
олицетворенная земля поглощает своего "сына" (Хому) че-
рез вампиризм звериной нечисти и эротические амбиции
ведьмы. В "Старосветских помещиках" вестником земли и
смерти выступает одичавшая кошка - ипостась ведьмы.
Особенно наглядно взаимосвязь матери и невесты-
ведьмы и их целей в отношении мужчины даны в "Вие',
где ведьма выступает и как "мать" Хомы (старуха), и как
невеста (панночка) (см. [Ермаков 1923, 32]).
41
Пластическое соотношение "земли-матери" и ведь-
мы-жены дано, возможно, в описании ассамблеи в "Пове-
сти": "А сколько было дам!., толстых, как Иван Никифо-
ровым, и таких тонких, что, казалось, каждую можно бы-
ло упрятать в шпажные ножны городничего" [И, 264].
Жены-ведьмы у Гоголя - Хивря в "Сорочинской яр-
марке", мачеха в "Майской ночи", Солоха в "Ночи перед
Рождеством", панночка в "Вие". Гоголевская женщина -
"Евин род" [I, 123]. В "Сорочинской ярмарке" упавший в
крапиву ухажер Хиври, пономарь, испытал "уязвление со
стороны крапивы, сего змиеподобного злака" [I, 123]15*.
Женщины - оборотни; их лица - на деле личины неких за-
гадочных "существ в виде дам в красных шалях и башма-
ках без чулок, которые... шныряют по перекресткам" [VI,
131].
Скрыто инфернальны дамы города N в МД1, что силь-
нее всего выражают фигуры умолчания: автор несколько
раз безуспешно пытается приступить к описанию дам, но
его останавливает "неограниченное почтение", "чувству-
ется точно робость", "просто трудно" - наконец, его не слу-
шается перо, "точно будто свинец какой-нибудь сидит в
нем" [VI, 157-159].
Мотив безмерной власти жены (без деления на стар-
шее и младшее женское начало) над мужчиной-ребенком
возникает у Гоголя то и дело. В "Отрывке" муж высечен
своей женой по ошибке. В "Записках сумасшедшего" По-
прищин раскрывает позорный секрет своего начальника:
"А на квартире собственная кухарка бьет его по щекам.
Это всему свету известно" [III, 193]. Есть эти мотивы и в
"Шинели". Видимо, можно сказать, что подложная ведь-
ма-жена в гоголевском восприятии (и в восприятии его ге-
роев) - просто воплощение страшной матери-повелитель-
ницы. Подтекст брака как утраты человеческой (муж-
ской) суверенности и исчезновения в земле обусловливает
странность, темную опасность и стыд брака для Шпоньки
и Подколесина: "Как, жена! Нет-с, тетушка, сделайте ми-
лость... Вы совершенно в стыд меня приводите... я еще
никогда не был женат... Я совершенно не знаю, что с нею
делать!" <...> ...но жениться!., это казалось ему так
странно, так чудно, что он никак не мог подумать без
страха. Жить с женою!., непонятно! Он не один будет в сво-
ей комнате, но их должно быть везде двое!.." [I, 306-307];
42
в "Женитьбе": "Что ж странно? - Как же не странно: все
был неженатый, а теперь вдруг женатый" [V, 17-18]. Поэ-
тому же Солопий Черевик, даже женившись, остается в
состоянии добровольной "детской невинности": "А я на
четвертый только день после свадьбы выучился обнимать
покойную свою Хвеську, да и то спасибо куму: бывши
дружкою, уже надоумил" [I, 118].
"Женщина", "баба" для Гоголя - бранное слово: "Дер-
жи у себя в запасе все синонимы молодца для того, кого
нужно подстрекнуть, и все синонимы бабы для того, кого
нужно попрекнуть, чтобы слышала вся деревня, что лен-
тяй и пьяница есть баба и дрянь... Выкопай слово еще по-
хуже, словом - назови всем, чем только не хочет быть рус-
ской человек" [VIII, 324].
Отказ от брака оставляет мужчину вечным ребен-
ком - таковы Шпонька, Подколесин, Хома Брут, Башмач-
кин, Солопий Черевик и др. Именно вечное младенчество,
смутный страх и стыд брака становится естественным
мужским (то есть собственно человеческим) состоянием в
поэтическом мире Гоголя.
Ведьма - "кошечье отродье" [I, 190]. Кошкой обора-
чиваются ведьмы и в "Ночи перед Рождеством" (Солоха),
и в "Майской ночи" (мачеха). Кошка - вестник смерти и
иновыраженный земляной зов в "Старосветских помещи-
ках" (см. об этом [Манн 1978, 115]). Это в принципе соот-
ветствует классическим фольклорным представлениям:
"Кошка - одно из любимых воплощений ведьмы, равно из-
вестное у славян и немцев; в Германии ведьм называют
Wetterkatze, Donnerkatze, и там существуют поверья, что
кошка, когда проживет двадцать лет, становится ведь-
мою..." [Афанасьев 1994, III, 533-534]. Отсюда - соответ-
ствующая символика у немецких романтиков: в "Золотом
горшке" и "Житейских воззрениях кота Мурра" Гофмана,
в "Изабелле Египетской" Й.ф. Арнима и др. (см. [Манн
1978, 115-116]).
Свиное и кошачье, старшее и младшее совмещаются у
конкретных "ведьм" (Солоха), и это также обыгрывает
фольклорные мотивы, где свинья, собака и кошка посте-
пенно стали равноправными ипостасями ведьм и ведунов
(см. [Афанасьев 1994, III, 533]). Однако старшинство,
"предвечность" свиного начала в женщине легче всего чи-
тается в сне Солопия Черевика - свернутом варианте сна
43
Шпоньки: "Враг меня возьми, если мне, голубко, не пред-
ставилась твоя рожа барабаном, на котором меня застави-
ли выбивать зорю, словно москаля, эти самые свиные ро-
жи..." [I, 130].
Брак как обряжение
Устойчивый символ женского поглощения
мужчины - одежда. Одежда равна телу женщины и про-
должает его. Ермаков [1923, 58] отметил в гоголевских
описаниях женщин ярко выраженную любовь к тканям
как форму автоэротической радости. В "Невском проспек-
те" женщина "несет... пару хорошеньких глазок и удиви-
тельную шляпку..." [III, 13]. Поэтому одежда - форма
женского оборачивания: в МД1 "дама, приятная во всех
отношениях", "освобождалась от своего клока и очути-
лась в платье модного узора... и в длинных хвостах на
шее" [VI, 180] - и бесконечного распространения: в тех же
МД1 "во время обедни у одной из дам заметили внизу пла-
тья такое руло, которое растопырило его на полцеркви..."
[VI, 160]. Женская одежда - чудная: "Только местами
вдруг высовывался какой-нибудь невиданный землею че-
пец или даже какое-то чуть не павлинов перо..." [VI, 163-
164]. (Ср. также рассуждения Поприщина о дамах, кото-
рые ради страсти "до всех этих тряпок" готовы выйти из
дому в любую погоду [III, 194].)
Обряжение выступает стержнем брака. Эта символи-
ка раскрывается в сне Шпоньки, где "полоняющее" жен-
ское начало означает "обряжающее": «То вдруг снилось
ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная ма-
терия; что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. "Ка-
кой прикажете материи?" - говорит купец. "Вы возьмите
жены, это самая модная материя! очень добротная! из нее
все теперь шьют себе сюртуки". Купец меряет и режет же-
ну. Иван Федорович берет под мышку, идет к жиду, к
портному. "Нет", говорит жид: "это дурная материя! Из
нее никто не шьет себе сюртука..."» [I, 307].
С. Гончаров, прослеживая связь брака с обряжением,
отмечает, что этимология "материи", из которой сновидя-
щему Шпоньке предстоит шить сюртук, связывает ее с
44
"матерью" (см. [Гончаров 1997, 78]) - тем самым, будущая
власть жены недвусмысленно предстает маской власти ма-
теринской.
Брак как обряжение, влекущее смерть, совершается в
"Шинели". Об эротическом смысле шинели у Гоголя пи-
шет Ермаков [1923, 179]. Тут уже, наоборот, "обряжение"
уподобляется браку: "...Как будто бы он женился, как буд-
то какой-то другой человек присутствовал с ним, как буд-
то он был не один, а какая-то приятная подруга жизни со-
гласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, - и
подруга эта была не кто другая, как та же шинель на тол-
стой вате..." [III, 154].
Брачное обряжение - ступень к возвращению в жи-
вотное состояние, которое и предполагает уход под землю,
то есть смерть: "Еще военный все-таки кажет из себя, а
как наденет фрачишку - ну, точно муха с подрезанными
крыльями" ("Ревизор") [IV, 53].
Отсюда понятна регулярная комическая гипербола
пленения малыша огромной одеждой - узилищем. В "По-
вести" слуга Довгочхуна - "небольшого роста мальчик, за-
путанный в длинный и широкий сюртук"; последний слу-
жит ему и одеждой, и жилищем: мальчик - обитатель
"неизмеримого сюртука", "безграничного сюртука", "бес-
конечного сюртука" [II, 237 и след.].
Кульминация брачного подчинения осуществляется
обряжением мужчины в женскую одежду. Так, разгневан-
ный Чичиков осуждает балы как "обряжение" в "бабьи
тряпки" [VI, 174]. Катастрофа Андрия из "Тараса Бульбы",
влюбившегося в панночку, изменившего своим и в итоге
казненного отцом, начинается с того, что панночка для за-
бавы надевает на него женские украшения [II, 57]. Такая
символика брака-смерти отражена в древнеславянском об-
ряде «"покрывания" преступника женской одеждой, что
было равнозначно его умерщвлению» [Еремина 1991,
132]. О. Фрейденберг показывает универсальную мифоло-
гическую природу этого мотива: преступник уже пережи-
вает смерть, уже проходит преисподнюю, когда "женит-
ся", т. е. покрывается женской одеждой или женским те-
лом [Фрейденберг 1936, 159], причем последнее
оказывается тождественным первой.
К таким символическим ассоциациям одежда распо-
лагает в силу своих объективных свойств. Она как бы
45
"змеевидна" и конформна телу. Облегая, она поглощает
человека собою. Она мистификационна: имеет внешность,
но пуста внутри - поглощая мужчину ложной формой, она
как бы замещает реального человека мнимым. И та же
природа у гоголевской женщины - заволакивающей, все-
подобной и всепоглощающей материи: "Они (чиновники. -
А.И.) говорили, что баба что мешок, что положишь, то не-
сет..." [VII, 194] (ср. в этой связи у Ермакова [1923,
184-185] об аналогичной символике сапога). В "Невском
проспекте" обозначен итог такого заглатывания одеждой
мужчины: старичок, который "весь состоит из своего сюр-
тучка" [III, 45]. Брак-обряжение означает исчезновение
человека в собственной одежде; человек есть его одежда.
Тождество одежды нахождению в плену у женщины скре-
пляют соответствующие фамилии: Черевик, Онучкин,
Башмачкин и др.
Человек уже рождается в определенной одежде. Так,
в "Шинели" чиновники в конце концов уверились в отно-
шении Башмачкина, всегда сидящего на одном стуле и на
одной должности, что "он, видно, так и родился на свет
уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на го-
лове" [III, 143].
Это "одежда-кожа". А.Н. Афанасьев, говоря о тожде-
стве превращений и переодеваний, указывает на обратную
связь: тело человека и есть его одежда [Афанасьев 1994,
III, 526]. Поэтому у Гоголя новая роль актера есть смена
кожи: "Как можно доставить наслаждение зрителю в ко-
же какого-нибудь плута?" [IV, 123]. Одежда либо равная
ей кожа - своеобразная пуповина, связывающая мужчину
с предвечным женским началом. Пуповина не разрывает-
ся до конца жизни; человек всегда остается не вполне ро-
жденным.
Одежда, иновыражая, с одной стороны, невесту, а с
другой - собственное тело "жениха", перераспределяет от-
ношения "свое-чужое": человеку не принадлежит его те-
ло: оно поглощается другим (см. [Гончаров 1997, 80]).
В целом "синтагматика" действия дома и одежды как
орудия обряжающего брака в интересах праматери про-
слежена С, Гончаровым на примере "Шпоньки". Могилев,
куда возвращается Шпонька, становится его "могилой",
соотнесенной с женой-тетушкой/колокольней-"матери-
ей"/ "матерыо"-сюртуком [Гончаров 1997, 78]. Действует
46
властная синтагма: мать-дом/могила-жена/одежда-соб-
ственное тело Шпоньки. Тело человека - оболочка, в кото-
рой он извергнут из земляных глубин и в которой будет од-
нажды поглощен ими.
IS.
Брак как подчинение мужского
фаллоса
Через брачное обряжение жена овладевает
мужским производительным органом, комической мета-
форой которого выступает нос (о карнавальном тождестве
носа и фаллоса см. [Бахтин 1990, 350]; соответствующую
символику носа у Гоголя отмечает [Манн 1978, 100]). Ут-
верждение женской власти через овладение мужским но-
сом выражено шутливой метафорой в "Повести", где Ага-
фью Федосеевну Довгочхун, "к удивлению, слушал, как
ребенок": "Я, признаюсь, не понимаю, для чего это так
устроено, что женщины хватают нас за нос так же ловко,
как будто за ручку чайника? Или руки их так созданы,
или носы наши ни на что более не годятся. И несмотря на
то, что нос Ивана Никифоровича был несколько похож на
сливу, однако ж она схватила его за этот нос и водила за
собою, как собачку" (И, 24). В. Виноградов [1976, 20] от-
мечает тему носа в отношениях Довгочхуна и Агафьи - но
без сексуальных подтекстов. Ср. рассуждения майора Ко-
валева, лишившегося носа: "...Без носа человек - чорт
знает что: птица не птица, гражданин не гражданин..."
[III, 64]. Нос - узел связи человеческой и дочеловеческой
ипостасей, осуществляющейся через землю-женщину.
Вообще мотив сверхценного носа, знака мужской си-
лы и достоинства, а также мотив потери (бегства) носа воз-
никают у Гоголя регулярно. Поприщин, сравнивая себя с
предпочтенным ему камер-юнкером, сравнивает и носы:
"...У него же нос не из золота сделан, а так же, как и у ме-
ня, как и у всякого; ведь он им нюхает, а не ест, чихает, а
не кашляет" [III, 206]. (О фаллическом подтексте попри-
щинского сопоставления носов см. [Ермаков 1923, 232].) В
МД1 дамы, развенчивая Чичикова, осуждают именно его
нос: "...Он совсем не хорош... и нос у него... самый непри-
ятный нос..." [VI, 182]. И. Ермаков приводит еще ряд при-
47
меров. Знак "подкаблучной" судьбы цирюльника Ивана
Яковлевича из "Носа" и его импотенции - то, что он хвата-
ется за чужие носы (поскольку не имеет своего). Очарован-
ная Хлестаковым Марья Антоновна отмечает у него преж-
де всего "миленький нос"; нос Чичикова звучит, "как тру-
ба" (см. [Ермаков 1923, 187-188, 232]).
Отчуждение и возвращение носа постоянно баланси-
рует у Гоголя между сюжетом и языком. Добчинский уве-
ряет Хлестакова, что нос его после вчерашнего удара две-
рью "совсем присох..." [V, 65]. В драке нос не разбивают,
он исчезает полностью: "У одного из восторжествовавших
даже был вплоть сколот ...нос, так что не оставалось его на
лице и на полпальца" [VI, 193]. В МД1 в сумерках у городо-
вого солдата "носа как будто не было вовсе" [VI, 130]. В
"Невском проспекте" сапожник Шиллер, рискующий
стать рогоносцем по милости Пирогова, восклицает во хме-
лю: "Я не хочу носа! Режь мне нос! Вот мой нос!" [III, 38].
Суверенный телесный член выступает своего рода по-
средником между человеком и олицетворенной землей. В
народной демонологии непроизвольные движения часто
вызываются сверхъестественной инфернальной силой
[Афанасьев 1994, III, 82]. Что касается "Вечеров" и "Вия",
то можно сказать, что земля управляет человеком через
его телесные члены. Отсюда невольное окаменение Хомы
при первой встрече с ведьмой и невольный же его бег с
ведьмой на плечах [II, 185, 186], а также невольное пре-
кращение гопака в "Заколдованном месте" [I, 311].
Таким образом, если любой суверенный женский
член выступает как вход, лоно, то любой мужской, кото-
рым женщина-земля управляет, - как фаллос. Проблема
сохранения телесной целостности (фактически мужского
и человеческого начала) - вопрос жизни и смерти (исчез-
новения в глубинах "матери-земли"): «Основную пробле-
му "Вечеров" составляет противоречие между частью и це-
лым (в комической версии такое противоречие выражает-
ся в независимом от целого поведении какой-то части при
следующем их воссоединении; в трагической версии эта
независимость части от целого ведет к разрушению цело-
го» [Смирнов 1979в, 597].
Сюжетно окончательное высвобождение носа-фалло-
са произойдет в одноименной повести; его смысл будет
прослежен нами ниже.
48
I.b.
Ступени приобщения человека земле.
Дом-дорога-экипаж
Олицетворенная земля - "мать" и "невеста" -
является гоголевскому человеку рядом обиходных и близ-
ких форм. "Живое" жилище-"живая" дорога-"живой"
экипаж - таковы формы ступенчатого саморазвертывания
земли и ее орудия в "брачном" поглощении человека.
Ю. Лотман [1988в, 264] видит "сценической" чертой
гоголевского повествования то, что "движение" непод-
вижных отражает движение героя вокруг предметов. Но
зачастую такое движение принадлежит не поэтике, а сю-
жету: оно не подразумевается, а разумеется.
Гоголевские дома регулярно выступают подвижны-
ми, перемещающимися: "огонек, казалось, несся навстре-
чу, и перед козаками показался шинок..." [I, 184]; "селе-
ние вместе с отлогостью скатывалось на равнину" [II, 195];
"Деревня Ноздрева давно унеслась из вида, закрывшись
полями, отлогостями и пригорками..." [VI, 89]; "проснул-
ся: пять станций убежало назад..." [VI, 221]; "...деревня...
высыпалась... множеством изб..." [VII, 58].
Живое строение (или строения) выступает орудием мо-
роки - уходя в глубины земляного тела и выходя снова в
другом месте. Метаморфоза совершается через осуществле-
ние метонимической связи. Перед скачущим на лошади
колдуном в "Страшной мести" меняются местами города Ка-
нев, Галич и Шумск [I, 277]. Перед дедом в "Заколдованном
месте" меняются местами, мороча его, гумно и голубятня.
В "Вие" по мере углубления бурсаков в царство вия
земля начинает морочить их: «Показавшаяся в двух мес-
тах нива с вызревавшим житом давала знать, что скоро
должна появиться какая-нибудь деревня. Но уже более ча-
су, как они минули хлебные полосы, а между тем им не по-
падалось никакого жилья... "Что за чорт! ...Сдавалось со-
вершенно, как будто сейчас будет хутор"» [И, 181-182].
Чудесное жилье (постоялый двор ведьмы) движется, зама-
нивая бурсаков ложными сигналами. Ср. в МД1: "...Город
уже давно скрылся... и даже белые верхушки каменных
церквей давно ушли в землю..." [VI, 222]. (Л. Фиалкова
[1986, 59] говорит в связи с этим о "перепланировке" про-
странства у Гоголя.)
49
И в "Вие", и в "Заколдованном месте", и в "Страшной
мести" уход строений в землю и появление в другом месте
в конце концов раскрывает земляное чрево, откуда явля-
ется олицетворенный первоисток мороки. В "Заколдован-
ном месте" морока с меняющимися местами гумном и го-
лубятней кончается тем, что из разверзшейся земли явля-
ется ее хтонический хозяин: "со страхом оборотился он
(дед) ...вокруг провалы; под ногами круча без дна ... и чу-
дится деду, что из-за нее мигает какая-то харя... язык вы-
сунула, и дразнит!., уже ударился было бежать, да огля-
делся и стал, увидевши, что все было по-прежнему..."
[I, 314]. В "Вие" та же морока приводит путников к посто-
ялому двору, где начинается роковая для Хомы связь с
панночкой и вием. В "Страшной мести" перемежающиеся
перед колдуном города предвосхищают разверзание зем-
ли, где колдуна ждут его предки-вампиры.
Строения выдвигаются и "поглощаются" олицетво-
ренной землей, объединяющей и одушевляющей все су-
щее. Поэтому они и подобны всему сущему - природе, лю-
дям и пр. В "Повести" "домы и домики... можно принять
за копны сена..." [II, 244]. В "Пропавшей грамоте" возни-
кает дом, "повалившийся на одну сторону, словно баба на
пути с веселых крестин" [I, 184].
"Живой" дом, строение - главные "орудия" земли,
раскрывающей свою метаморфность: центр ее оказывает-
ся везде, а периферия нигде.
"Невольное" движение путника навстречу "живым"
жилищам осуществляется по столь же "живым" дорогам:
"мостовая, гремя, казалось, сама катилась под ноги лоша-
дям..." [I, 234]; "...сама дорога, чудилось, мчалась по сле-
дам его" ("Страшная месть"; [I, 276]; "...дороги располза-
лись во все стороны, как пойманные раки, когда их высы-
пят из мешка..." [VI, 60]; "тротуар несся под ним" [III, 18];
"Дед тотчас увидел дорожку, пробиравшуюся промеж
мелким кустарником" [I, 186]. Это оживание дороги про-
должает в МД1 гипербола о мостовой, имеющей "подки-
дывающую силу" [VI, 218]. "Живые" дороги - не место
движения, а его "снаряд".
С "живой" и "чудной" дорогой неразрывно связаны
"чудные" экипажи (см. об этом [Манн 1978, 41, 114]), сна-
ряды въезда в земляное лоно. Развернутую картину таких
экипажей мы видим на "ассамблее" городничего в "Пове-
50
сти": "Каких бричек и повозок там не было! <...> Одна бы-
ла и бричка и повозка вместе; другая ни бричка, ни повоз-
ка; иная была похожа на огромную копну сена, или на тол-
стую купчиху; другая на растрепанного жида, или на ске-
лет, еще не совсем освободившийся от кожи; иная была в
профиле совершенная трубка с чубуком; другая была ни
на что не похожа, представляя какое-то странное сущест-
во, совершенно безобразное и чрезвычайно фантастиче-
ское" [II, 264]. Ср. в "Мертвых душах": "На улицах пока-
зались крытые дрожки, неведомые линейки, дребезжал-
ки, колесосвистки..." [VI, 190].
В "Вие" обозначается связь чудного экипажа с земля-
ной, растительной силой. "Неизмеримую брику", которая
фактически доставляет Хому в плен вия (имение сотника),
Хома принимает за "хлебный овин на колесах" [II, 190].
"По-хожие" на всё, экипажи "в-хожи" в сердцевину
земли: "внутренность России, состоящая из мамок, де-
тей, дочек и толстых помещиков, наезжала веселиться
бричками, таратайками, тарантасами и такими каретами,
какие и во сне никому не снились" [VI, 36]. Экипажи -
форма выхода "внутренности" России (земли) наружу и ее
ухода обратно.
Ю. Лотман отметил, что в "Записках сумасшедшего"
дорога впервые у Гоголя оказывается неотделимой от
тройки, а тройка - от полета [Лотман 1988в, 287-288]. Ез-
да-полет чудесного экипажа, поглощаемого олицетворен-
ной землей, течет вертикально вниз. В "Вие", где чудес-
ный экипаж переносит героя в земляную бездну (имение
сотника - предместье подземных владений вия), Хоме,
въехавшему в имение сотника, открывается вчерашний
путь на "неизмеримой брике" как полет с горы в бездну:
"Когда философ измерил страшную круть ее (горы, пред-
варяющей имение сотника. - АЛ.) и вспомнил вчерашнее
путешествие, то решил, что или у пана были слишком ум-
ные лошади, или у казаков слишком крепкие головы, ко-
гда и в хмельном чаду умели не полететь вверх ногами
вместе с неизмеримой брикою и багажом" [И, 195]. Под-
тверждается тождество земляной бездны и горы.
Вместе с тем горы - не только выходы, но и входы, за-
манивающие и засасывающие входящих вглубь земли. И в
"Заколдованном месте" "оборачивание" земли перед дедом
(перемена топосов местами) сопровождается превращени-
51
ем равнины в разверзшуюся земляную бездну и нависшую
над нею гору: "Со страхом оборотился он... вокруг прова-
лы; под ногами круча без дна; над головою свесилась гора и
вот-вот, кажись, так и хочет оборваться на него!" [I, 314].
Словом, воспроизводятся основополагающие струк-
туры мифологического понимания смерти, где послед-
няя - "условна, есть возвращение в исходное состояние и
жизнь в новом обличье" [Еремина 1978, 7].
Колесница в индоевропейской мифологии - средство
движения в загробный мир (центр мира), что, видимо, и
отражает связь дороги со смертью в русском погребальном
обряде (см. [Невская 1980]). Колесница схожа с гоголев-
ским живым домом, уходящим в землю. В древних куль-
тах телега - это "дом на колесах" (см. [Гамкрелидзе, Ива-
нов 1984, И, 729]). Такой гибрид дома и экипажа находит-
ся во главе "парада" экипажей в "Повести" - это "подобие
кареты с комнатным окном", которое "возвышалось" "из
среды этого хаоса колес и козел" [И, 264].
Чудесные строение, дорога, экипаж не живут у Гого-
ля независимо друг от друга, а всегда являются звеньями
одной чудесной цепи. Так что, соединившись с крайним
звеном, человек оказывается связан со всей цепью, увле-
кающей его в глубь олицетворенной земли.
Черт и "живая" дорога
По ряду косвенных признаков можно предпо-
ложить, что с "живой" и морочащей проезжей дорогой у
Гоголя связан черт.
Во-первых, его ипостась - "собачья морда" ("Пропав-
шая грамота") [I, 184, 188]; в "Ночи перед Рождеством"
черт бежит, "поджавши хвост..." [I, 202]. Пространство
собак - проезжая дорога, собака - знак отверженности, а
также пустой, никчемной подвижности "вокруг да около"
(см. [Смирнов 1978, 186-202]).
Во-вторых, черт, подобно волшебному экипажу, мо-
жет переносить человека в иной мир: таков черт, несущий
Вакулу в Петербург.
В-третьих, он вечный странник ("Сорочинская ярмар-
ка", "Ночь перед Рождеством"). Рождественская ночь -
52
последняя, которая ему "осталась шататься по белому све-
ту и выучивать грехам добрых людей" [I, 202]. В "Соро-
чинской ярмарке" изгнанный из пекла черт обречен
странствовать по миру и собирать куски разрубленной
свитки - только тогда он сможет вернуться под землю.
Наконец, в-четвертых, черт выступает хозяином "мо-
рочащей" дороги - ср. восклицание Каленика в "Майской
ночи": "Вишь, как растянул вражий сын, сатана, дорогу!
Идешь, идешь, и конца нет!" [1,166]. Возможно, связь жи-
вой дороги, уводящей в землю, с чертом диктует (либо ди-
ктуется) связью дороги и смерти в русском погребальном
обряде (см. [Невская 1980, 229 и след.]).
Аморфность, иллюзорность, постоянное соприсут-
ствие человеку и заманивающая морока - эти начала жи-
вых дороги, дома и экипажа воплощает гоголевский черт.
1.5.
Связь ведьмы и черта -
связь обряжения и проезжей дороги
Ведьма у Гоголя, как правило, - в любовных
отношениях с чертом, что является расхожим фольклор-
ным мотивом. Такой "роман" подразумевается в "Соро-
чинской ярмарке" (Хивря и пономарь) и разумеется в "Но-
чи перед Рождеством" (Солоха и черт). В "Пропавшей гра-
моте" "черти с собачьими мордами, увивались около
ведьм, будто парни около красных девушек..." [I, 188].
Как и черт, ведьма-жена имеет животный "индекс".
Если черт - собака, то ведьма - кошка, "кошечье отродье"
[I, 190]; кошками оборачиваются Солоха в "Ночи перед
Рождеством", панночка в "Вие", мачеха в "Майской но-
чи". Хивря в "Сорочинской ярмарке" готова вцепиться в
волосы супруга "своими супружескими когтями" [I, 120].
Любовь к черту владеет, по Гоголю, женщиной вооб-
ще; ср. в "Майской ночи". «"Видно, правду говорят люди,
что у девушек сидит чорт, подстрекающий их любопытст-
во..."» [I, 156]; в "Вечере накануне Ивана Купала":
"...Женщине, сами знаете, легче поцеловаться с чортом,
нежели назвать кого красавицею..." [I, 141]. Масштаб все-
общего закона любовь женщины-ведьмы к черту получает
в "Записках сумасшедшего", в одном из финальных моно-
53
логов прозревшего Поприщина: "О, это коварное существо -
женщины! Я теперь только постигнул, что такое женщи-
на. До сих пор еще никто не узнал, в кого она влюблена: я
первый открыл это. Женщина влюблена в чорта. ...она
любит только одного чорта. ...Вы думаете, что она глядит
на этого толстяка со звездою? Совсем нет, она глядит на
чорта, что у него стоит за спиною. Вон он спрятался к не-
му в звезду. Вон он кивает оттуда к ней пальцем! И она
выйдет за него. Выйдет" [III, 209].
Для нас важно то, что ведьма, как и черт, может быть
средством для чудесного полета, т. е. также подобна чудес-
ному экипажу. Как черт переносит Вакулу в Петербург
в "Ночи перед Рождеством", так панночка переносит Хому
в подземное царство вия. Но завоевание мужа подложной
женой-ведьмой происходит, наоборот, как "оседлание". В
этом случае мужчина не водворяется в чудесный экипаж,
уносящий его в бездны земли, а становится этим экипа-
жем: "злая мачеха... выучилась держать его <Черевика. -
А.И> в руках так же ловко, как вожжи старой кобылы..."
[I, 113]. Ср. там же угрозу разгневанного Грицько: "Эх, ес-
ли бы я был царем... я бы первый перевешал всех тех дур-
ней, которые позволяют себя седлать бабам!" [I, 123]. Эта
ситуация осуществляется в "Вие", где ведьма-панночка
седлает Хому и заставляет лететь в сердцевину земли16*.
Так же важен черту брак с ведьмой. Глубже всего это
отражено в предыстории "Сорочинской ярмарки". Для то-
го чтобы вернуться в "пекло", то есть в землю, черт дол-
жен собрать куски своей разорванной свитки и заново об-
рядиться в нее! Волшебная одежда явно означена как не-
веста черта. При этом он должен сочленить ее
одушевленные части, которые сами по себе наделены си-
лой центростремительного движения: "Схватил топор и
изрубил ее в куски; глядь - и лезет один кусок к другому,
и опять целая свитка. ...с тех пор каждый год... чорт... хо-
дит по всей площади... и подбирает куски своей свитки" [I,
127].
Свитка бесконечно членима, как и женское тело; но
при этом отдельные части олицетворены и наделены энер-
гией возвращения в целое; они выступают засасывающим
лоном, будучи для людей "чертовыми подарками".
Смысл брачного обряжения как уподобления черту
читается в уже упоминавшемся монологе Чичикова:
54
"...Взрослый, совершеннолетний вдруг выскочит весь в
черном, общипанный, обтянутый, как чортик..." [VI,
174]. Ср. характерный крик Головы в адрес ряженых в
"Майской ночи": "Визжи себе хоть чортом, не только ба-
бою, меня не проведешь!" [I, 169].
Одежда чёрта (продолжение его тела) отзывается в
одежде родственного ему цыгана: "...Живые, как огонь,
глаза и беспрестанно меняющиеся на лице молнии пред-
приятий и умыслов, все это как будто требовало особенно-
го, такого же странного для себя костюма, какой именно
был тогда на нем. Этот темно-коричневый кафтан, прикос-
новение к которому, казалось, превратило бы его в пыль...
башмаки, надетые на босые, загорелые ноги, - все это, ка-
залось, приросло к нему и составляло его природу" [1,121].
Изофункциональность черта и ведьмы как средств
чудесного полета в иной мир является у Гоголя стержнем
их "романа". Ведьма и черт, "собачья" дорога и "кошачий"
брак - две формы пути вглубь земли. Эта ролевая взаимо-
связь обряжения и дурной, "собачьей" дороги раскрывает-
ся в описаниях Антона Прокофьевича Голопузя из "Пове-
сти". Цепь иррациональных обменов (дома на бричку,
брички на крепостную девку, девки - на кисет) выводит
Голопузя из социального мира, делает его человеком "со-
бачьей" проезжей дороги. Но собаки признают в Голопузе
"своего", лишь когда он надевает панталоны "несколько
странного свойства": "...Когда он надевал их, то всегда со-
баки кусали его за икры" [II, 267]. Панталоны, привлека-
ющие собак, обнажают связь ведьмовского брака-обряже-
ния и "собачьей" (чертовской) проезжей дороги.
Черту родственны "собакоподобные" люди, живущие
везде и нигде, т. е. связанные с проезжей дорогой, - Кош-
карев из "Женитьбы", конкурирующая с ним Фекла, "со-
бачья дочь" [IV, 22] и подобный ему Собачкин из "Отрыв-
ка"17*. Их занятие - сводничество, т. е. устроение мороча-
щего и губящего людей брака.
У черта-"собаки" и ведьмы-"кошки" общая евшая
ипостась. В "Сорочинской ярмарке" "<...> Старухе, про-
дававшей бублики, почудился сатана в образине свиньи
...чорт с свиною личиною ходит по всей площади, хрюка-
ет и подбирает куски своей свитки" [I, 123, 127]. В "Ночи
перед Рождеством" черт открыто сочетает свиные и соба-
чьи черты: "...узенькая, беспрестанно вертевшаяся иню-
55
хавшая все, что ни попадалось, мордочка оканчивалась,
как и у наших свиней, кругленьким пятачком..." [I, 202].
Это говорит о том, что свиное начало, общее черту и
ведьме, является старшим, связующим их с матерью - зе-
млей. Свинья в архаике - символ плодородия [Пропп
1976, 202]. О соотношении хтонических значений собаки
и свиньи у Гоголя пишет С. Гончаров [1997, 72, 290-291].
Черт, собачье начало живой дороги, и ведьма, начало
кошачье и обряжающее, соподчинены в своем заманива-
нии человека старшему земляному началу, это два "лица"
единого пути в глубь земли18*.
В описаниях деревень "матерей" - Коробочки и те-
тушки Шпоньки - обнаруживается масштаб этого совме-
щения: грандиозные собачьи своры всегда соседствуют со
свиньями.
1Л
Земля - стихия
Олицетворенной земле, по классической кос-
могонии мифа, противостоит небесное пространство, игра-
ющее роль мужского партнера. Такой панорамой откры-
вается "Сорочинская ярмарка" и с нею все "Вечера": "Как
томительно-жарки те часы, когда... голубой, неизмери-
мый океан, сладострастным куполом нагнувшийся над зе-
млею, кажется, заснул, весь потонувши в неге, обнимая и
сжимая прекрасную в воздушных объятиях своих! ...сере-
бряные песни летят по воздушным ступеням на влюблен-
ную землю..." [I, 111]. Ср. в "Майской ночи": "...вечер...
мечтательно обнимал синее небо..." [I, 153]. Об универ-
сальности этой мифологической модели см. [Гамкрелидзе,
Иванов 1984, И, 611].
Небо - область ветров, которые и выступают мужски-
ми партнерами. Так, в "Майской ночи" деревья "изредка
лепечут листьями, будто сердясь и негодуя, когда пре-
красный ветреник - ночной ветер, подкравшись мгновен-
но, целует их" [I, 159], а в "Повести" "свежий холод юж-
ной ночи незаметно прижимается сильнее к свежим пле-
чам и грудям полных хуторянок" [II, 229].
Оппозиция "земля-воздушное (а не только небесное)
пространство" определяет фундаментальную сюжетную
56
дилемму Гоголя, задавая противоположное описанному
выше направление движения мира и человека. Если пер-
вое устремлено в землю и поглощается ею, то второе идет
из земли и претворяет материю в аморфную стихию, в дви-
жение: "...вечер ... мечтательно обнимал синее небо, пре-
обращая все в неопределенность и даль" [I, 153]; "отклика-
ется вся в звуки превратившаяся окрестность" [VII, 21];
"лес затемнел и готовился превратиться в ночь" [VII, 47];
"...когда весь город превратится в гром и блеск..." [III, 46].
Так же противоположно животной метаморфозе, т. е.
возвращению в ипостась животного предка, следующее
превращение: "Так русский барин, собачей и иора-охот-
ник, подъезжая к лесу, из которого вот-вот выскочит отто-
панный доезжачими заяц, обращается весь с своим конем
и поднятым арапником в один застывший миг, в порох, к
которому вот-вот поднесут огонь" (МД1, [VI, 185]).
Это предопределяет двунаправленность гоголевской
чудной дороги, которая ведет не только в землю, но и в не-
бо (см. [Лотман 1988в, 292]). Снарядом же вылета высту-
пает все тот же чудесный экипаж. Такова дорога в финале
МД1: "...Летит вся дорога нивесть куда в пропадающую
даль, и что-то страшное заключено в сем быстро мелька-
ньи, где не успевает означиться пропадающий предмет,
только небо над головою, да легкие тучи, да продираю-
щийся месяц одни кажутся недвижны..." [VI, 246]19*.
Здесь особое значение обретает экипаж самой женщи-
ны - "мирового патрона". Как пишет О. Фрейденберг
[1936, 253], колесо и повозка - травестия солнечного бо-
жества, совершающего путь по небу либо спускающегося
под землю. Таковы исполинский шарабан тетушки Васи-
лисы Кашпоровны - предвечный, служивший, по увере-
нию автора, некогда еще Адаму, спасшийся на Ноевом
ковчеге во время потопа [I, 303], а также экипаж Пульхе-
рии Ивановны - со столь же древними лошадьми, который
имитирует своим движением все звуки мира, которыми
наполняет собою весь подвластный патронессе мир:
"...Воздух наполнялся странными звуками, так что вдруг
были слышны и флейта, и бубны, и барабан; каждый гвоз-
дик и железная скобка звенели до того, что возле самых
мельниц было слышно, как пани выезжала со двора, хотя
это расстояние было не менее двух верст" [II, 20]. Это ука-
зывает на символику мужского подчинения в фамилиях
57
типа "Подколесин" в "Женитьбе". Мужчина всегда под ко-
лесницей женского божества - либо колесо в ней20*.
ИО.
"Шпонька" - воплощение исходной
ситуации гоголевского архисюжета
В "Шпоньке", по-видимому, полнее всего от-
ражено положение мужского (младенческого) естества ме-
жду двумя безднами, готовыми его поглотить, - олицетво-
ренной женской землей и социумом, заключающим уче-
ние, взросление и продвижение по службе. Земля
воплощена исполинской тетушкой, социум - страшным
учителем латыни. В основе сюжета - два отказа Шпонь-
ки: от учения и от брака. Первый чреват гибелью в непро-
ходимом лабиринте химер взрослой жизни, второй - по-
глощением хтонической областью (что отражает сон
Шпоньки о будущем браке).
Самый предметный анализ "Шпоньки" в смысле "не-
бытия" героя предложил С. Гончаров [1997]. Формально в
"Шпоньке" задается семейно-биографическая модель сю-
жета, связанная с переходом из одного статуса в другой:
рождение - учеба - служба - хозяйствование - женитьба.
Однако эта структура перехода дезавуируется встречной
линией возврата в детство и младенчество (тетя подымает
вернувшегося Шпоньку на руки так, как подымала его
младенцем в ее собственном рассказе) [Гончаров 1997, 89,
92, 97, 98].
На каждом поприще (в учебе, в армии) Шпонька ус-
пешен, но его успехи "стерильны", поскольку не включа-
ют, а выключают его из соответствующих корпораций
(учеников, офицеров и пр.). В итоге "не" становится сквоз-
ным предикатом Шпоньки: он не-ученик, не-военный, не-
мужчина, не-муж [там же, 96, 88]. Герметичность, само-
замкнутость Шпоньки "выражается" его "невыразимо-
стью" (о нем ничего не может сказать ни автор, ни он сам).
Следовательно, чужим для Шпоньки выступает и его вну-
тренний мир [там же, 84-85]. Словом - "Шпонька усколь-
зает от социовозрастнои инициации и остается вечным
"дытыною", лиминальным существом с неопределенными
признаками [там же, 99].
58
Однако С. Гончаров видит предстоящий Шпоньке
брак (от которого герой отказывается так же, как от учебы
и службы) новым рубежом того самого пути взросления,
на котором он уже отказался от учебы и армейской служ-
бы (см. [Гончаров 1997, 75-78, 88]). Между тем материа-
лы и позиции, приведенные здесь же самим исследовате-
лем, однозначно говорят об обратном.
Так, отмечается, что предстоящая власть жены над
Шпонькой, воплощаемая в обряжении, есть функция вла-
сти тетушки, пра-родительницы. Формально предлагая
ему в письме занять ее место, наследовать ей в качестве но-
вого "хозяина", тетушка на деле форсирует его возврат в
состояние "дытыны" и младенца, а с помощью брака-обря-
жения в "материю/мать" предполагает дальнейший воз-
врат в лоно, символическим заместителем которого высту-
пает дом - "могила".
Сама же тетушка соединяет значения царицы и мате-
ри-земли. Царские коннотации удостоверены ее именем
Василисы. Отчество "Кашпоровна", идущее от немецкого
Kasperle (петрушка), дает опосредованную связь с расте-
нием/землей. Грозная царская властительность тетушки-
девственницы в мифологическом коде объединяется с
признаками "хозяйки", "Великой матери", хтонической
богини Деметры ("земля-мать"), Артемиды - девственни-
цы, богини охоты, растительности и плодородия, покро-
вительствующей супружеству и деторождению, Гекаты -
покровительницы детей и юношества [Гончаров 1997,
70-72]. Потому-то источник страха Шпоньки перед зем-
лей, видимо, все же не библейский (см. [там же, 85]), а ар-
хаический.
В пользу этой, противоположной угрозы Шпоньке
как вечному младенцу говорят и следующие наблюдения,
касающиеся сна героя. Сон в остраненной форме ужаса
воспроизводит кровосмесительные устремления колдуна в
"Страшной мести", повторяя его последнюю "скачку", а
также предвещает совершившийся "брак" Хомы с "земля-
ной невестой", панночкой (см. [там же, 75-77]). В обоих
случаях брак (инцест) - путь в олицетворенную землю.
В контексте повести имя Шпоньки "Иван", возможно,
выступает местным замещением "Адама" - имени первоче-
ловека [там же, 68]. Тем самым Шпонька, отказавшийся от
брака, - это Адам, не совершающий грехопадения.
59
Очевидно, именно переход границы в ту или иную
сторону рождает ситуацию "Страшной мести" - необрати-
мого ступенчатого деления земли как накопления в поко-
лениях плотского греха. Череда поколений-близнецов
разворачивается как иерархия земляной власти, чьи сту-
пени (поколения) - в то же время ступени отправления
сквозного властного действия. Накопление родового греха
одновременно приближает наказание в лице колдуна все-
го греховного рода. Последний в роду, колдун, заключает
в себе и всю родовую вину, и кару всему роду. Таким обра-
зом, последний плод порождения есть в то же время низ-
ший чин иерархии и последняя, главная жертва властного
наказания. Во исполнение кары он возвращается в земля-
ную область, т. е. утверждается тот же круг порожде-
ния/поглощения землей, но теперь он разворачивается в
ступенчатую пространственно-временную иерархию вла-
стей и обстоятельств.
Гончаров полагает, что, оставаясь вечно никем,
Шпонька в силу этого остается вечно "нигде"', "ни в городе
Богдан, ни в селе Селифан" (см. [Гончаров 1997, 88]). Это
представляется неверным. Отказываясь как от взросле-
ния, так и от брака, Шпонька-младенец остается в идеаль-
ной позиции на внешней границе праматеринского земля-
ного лона. Невозможно движение как вперед и вверх (к
взрослению, учебе и службе), так и назад и вниз (внутрь
праматеринского лона в форме брака/обряжения в мате-
рию/мать).
Именно эта позиция между двух бездн обусловливает
узловую позицию самой повести в мироощущении Гоголя,
"напряженно переживающего Ничто как ... лиминальную
позицию человека в небожественном мире", позицию "ар-
хетип<а>, из которого будет произрастать его последую-
щая метафизика небытия" [Гончаров 1997, 99, 89].
* * *
Проанализированные нами здесь символы и
действия, источником которых выступает олицетворен-
ная земля, неоднократно повторяются с другими смысла-
ми на других фазах гоголевского "архисюжета". Они, соб-
ственно, и определяют его - как фундаментальные формы
мировосприятия, становящиеся источниками проблем от-
60
дельных текстов и парадоксально пролагающие пути их
разрешения. Этот "хтонический" источник преобразуется
(преодолевается!) Гоголем в наследующих друг другу исто-
рико-культурных формах, подтверждая слова О. Фрей-
денберг: «Подобно прологу в трагедии, явление совершает
первый выход в полной досказанности... своего замысла...
но затем природа требует от зрителя, чтобы он все забыл, и
действие начинает развертываться уже вторично... в кау-
зальности времени <...> Тотемизм - это... пролог будущей
человеческой "трагедии". Он сразу все открывает и пря-
чется, как угасшая комета. Потом культура начинает свой
путь сызнова, варьируя во времени и каузальности все
сказанное раньше» [Фрейденберг 1978, 167].
Архаический источник ложился основанием для но-
вого смыслового содержания, которое подсказывал и ко-
торым управлял.
Отцы-хозяева
1И.
Брак с олицетворенной землей как
зарождение в ней
Следующая ступень самовоплощения олице-
творенной земли - создание ею своего рода "сверхжениха"
из подвластных ей телесных членов своих мужских "под-
данных". Это выражено в мечтах Агафьи Тихоновны в
"Женитьбе": "Если бы губы Никанора Ивановича да при-
ставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь
развязности, какая у Бальтазара Бальтазарыча, да, пожа-
луй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича,
я бы тогда тотчас же решилась" [V, 37]21*.
Агафья в идеале хотела бы видеть своими мужьями
всех женихов одновременно, но делает решающий вы-
бор: "...из мужчин никто не войдет в это... Ах, если бы
Бог дал, чтобы вынулся Никанор Иванович; нет, отчего
же он? Лучше ж Иван Кузьмич! ...чем же худы те дру-
гие? ...Такое несчастное положение девицы, особливо
еще влюбленной! Нет, нет, не хочу!.. Какой выберется,
такой пусть и будет!.. Ух! все! все вынулись! А сердце так
и колотится! Нет, одного! одного! Непременно одного!"
[V, 37].
Обручение человеческого гиперсущества с олицетво-
ренной землей предполагает его сведение/слияние в про-
странстве и во времени с теми своими оппозитами, которые
воплощали власть над ним олицетворенной земли: а) зверь
как прообраз; б) живые части тела; в) одежда как невеста;
г) дом и олицетворенный мир как его продолжение.
62
HZ.
"Толстые и тоненькие"
Олицетворенная земля, женщина, передавая
свою "земляную" природу "жениху", повелевающему сво-
ими отчасти суверенными телесными вассалами, создает
этим близнечно-полярную ось мира, которая представляет
собою ось притяжений - отталкиваний "толстых" и "то-
неньких". Это описано в символической экспозиции "Мерт-
вых душ": "Увы! ...тоненькие... только числятся и виля-
ют туда-сюда; их существование как-то слишком легко,
воздушно и совсем ненадежно. Толстые же ... если сядут
где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место за-
трещит и угнется под ними, а уж они не слетят. <...> У то-
ненького в три года не остается ни одной души, не зало-
женной в ломбард; у толстого спокойно, глядь, и явился
где-нибудь в конце города дом... потом и село со всеми
угодьями. Наконец толстый, послуживши Богу и Госуда-
рю... оставляет службу, перебирается и делается помещи-
ком... А после него опять тоненькие наследники спуска-
ют, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское до-
бро" [VI, 15].
"Толстый" (хозяин, "жених" земли), образованный
слиянием многих суверенных частей, "зарождается" в зе-
мле и укореняется, т. е. "обручается" с нею, наследуя
этим ее порождающую способность ("садится" на мес-
то22*), а тоненькие непрестанно движутся вокруг него "ту-
да-сюда". Мировая ось "толстый-тоненький" глубоко пе-
режита карнавальной культурой: единое земляное тело
распадается на полярную пару "толстого" и "тонкого", пе-
решедшую с различными смыслами в литературу Нового
времени: Гуан/Сганарель, Дон Кихот/Санчо, принц Гар-
ри/Фальстаф (см. [Бахтин 1990, 224]. Добавим сюда бул-
гаковских Коровьева и Бегемота).
Сюжетно толстый и тонкий являются в "Повести".
Два Ивана, которых "сам черт связал веревочкой", - ось
миргородского мира. Своей дружбой они закрепляют
связь абсолютной укорененности в земле (Довгочхун) и аб-
солютной подвижности (Перерепенко). Их отзвук - "сухо-
щавый и длинный дядя Митяй и... дядя Миняй, широко-
плечий мужик с... брюхом, похожим на тот исполинский
самовар, в котором варится сбитень для всего прозябнув-
63
шего рынка..." [VI, 91]. Регулярные появления такой па-
ры у Гоголя - знак того, что олицетворенный земляной ко-
смос ощущался им как хотя и поляризованный, но сохра-
няющий (до поры) свое единство.
Как видим, здесь сохраняется механизм порождения
и поглощения, действовавший в олицетворенной земле.
"Толстый" обирает "тоненьких" (в социальном смысле -
"поглощает") и "заново" порождает их (в прямом смысле),
передавая все тоненьким наследникам, спускающим, в
свою очередь, "на курьерских все отцовское добро". Таким
образом, близнечно-полярная ось мира воспроизводит се-
бя, ее круговорот действует не только в пространстве, но и
во времени. Отношения толстых и тоненьких как отцов и
детей отзываются в изображении детей Петуха во втором
томе "Мертвых душ", симметрично полярных отцу: "Из
покоев вышли им навстречу двое юношей... тонкие, точно
ивовые хлысты; целым аршином выгнало их вверх [выше]
отцовского роста" [VII, 49].
Преемственность "толстого" в отношении земли в ка-
честве ее "жениха" видна из патронажа Агафьи Федосеев-
ны над "толстым" Довгочхуном, а также на примере фигу-
ры Собакевича, который укоренен в глубине земли через
свою "душу": "Казалось, в этом теле совсем не было души,
или она у него была, но вовсе не там, где следует, а, как у
бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта такою
толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее,
не производило решительно никакого потрясения на по-
верхности" [VI, 101].
Укорененность Собакевича в земле связана и с тем,
что он - "совершенный медведь": "Для довершения сход-
ства фрак на нем был совершенно медвежьего цвета...
ступнями ступал он и вкривь и вкось и наступал беспре-
станно на чужие ноги. ...медведь, совершенный медведь!
Нужно же такое странное сближение: его даже звали Ми-
хайлом Семеновичем" [VI, 94-95]. В славянском фолькло-
ре медведь воплощает землю и подземное царство мертвых
(см. [Иванов, Топоров 1965,160-161]; а также [Успенский
1979, 185-212]). Сотник и его имение в "Вие" метонимиче-
ски продолжают подземное царство вия, т. е. наследуют
олицетворенной земле. В МД1 специально оговаривается
толщина всех чиновников - супругов дам города N [VI,
157]. Тонкие, в свою очередь, отвергаются как Агафьей
64
Тихоновной: "...Мне эти субтильные как-то не того... не
знаю... Я ничего не вижу в них..." [V, 22], - так и дамами
города N в МД1: "...Было сказано как-то даже несколько
обидно насчет тоненького мужчины, что он больше ниче-
го, как что-то вроде зубочистки, а не человека" [VI,
159-160].
Полный переход производящей силы земли в ее "тол-
стого жениха" символически отражен в высунувшихся из
окна лицах Собакевича и его тощей Феодулии Ивановны:
"...женское в чепце, узкое, длинное, как огурец, и муж-
ское, круглое, широкое, как молдаванские тыквы..." [VI,
94]23*.
Однако та же Агафья Тихоновна сочленяет в идеаль-
ном женихе черты "толстых" (Яичницы и Подколесина) и
"тоненьких" (Жевакина и Онучкина). Видимо, "тонень-
кие" - это обобщенные Гоголем "собачьи" люди проезжей
дороги, которые теперь вращаются вокруг укорененных в
земле толстых, "виляя туда-сюда". "Собачьи" черты по-
добных людей возникают у Гоголя повсеместно: "Профин-
тил дорогою денежки, голубчик, теперь сидит и хвост под-
вернул, и не горячится" [IV, 26]; "и хвост у него (Копейки-
на. -А.И.) между ног, и уши повесил" [VI, 202]; "выбегал
сын (Плюшкина. - А.И.), разбитной мальчишка, и цело-
вался со всеми, мало обращая внимания на то, рад или не
рад был этому гость" [VI, 118]; ср. с подобным поведением
собак Ноздрева: "Штук десять из них положили свои лапы
Ноздреву на плеча. Обругай оказал такую же дружбу Чи-
чикову и, поднявшись на задние ноги, лизнул его языком
в самые губы..." [VI, 73].
Родство людей и собак объявлено в черновом вариан-
те VIII главы МД1: "Этот - совершенная собака во фраке,
так что дивишься, зачем он носит в руке палку; кажется,
что первый встречный выхва<тит>" [VI, 332]. Собачье на-
чало в "человеческом роду" обобщается в МД2: "На лицах
напечатлелась та услужливость, какую оказывает милли-
онщикам собачье отродье людей" [VII, 237]. Ср. там же:
"Купец чутьем пронюхал, что пред ним стоит знаток су-
кон..." [VII, 235]. Отсюда - соответствующая "животная"
символика мировой оси "толстых" и "тоненьких": "...си-
дит ли он сиднем на месте или рыскает вдоль и поперек по
всему лицу русской земли" [VIII, 287]. Если толстые на-
следуют земле и заключают ее в себе, то тоненькие вопло-
65
щают центростремительное движение живой проезжей до-
роги, уходящей в лоно земли.
11.3.
Патрон животного царства
Брак с земляной праобластью сводит "жени-
ха" с его животным предком-близнецом. "Жених" земли
зарождается в последней в качестве отца-хозяина опреде-
ленного "животного" царства, целиком подобного своему
патрону. В. Гиппиус [1924, 142], оценивая высказанные
С. Шевыревым уже при жизни Гоголя "животные" версии
героев МД1 (Манилов - потатуй, Коробочка - белка, Ноз-
древ - собака, Собакевич - медведь и свинья, Плюшкин -
крот, Петрушка - козел), справедливо отмечает, что кро-
ме Собакевича, все животные подобия Шевырев додумал
сам. Показательно, однако, что уже современнику герои
поэмы предстали звериным пантеоном. Помещики МД1
предстают своего рода отцами-хозяевами своих локусов
("углов") и тотемными первопредками в отношении совер-
шенно изоморфных им подданных.
С нашей точки зрения, мир Коробочки - птичий. Та-
ков ее двор: "...Окно глядело едва ли не в курятник; по
крайней мере, находившийся перед ним узенький дворик
весь был наполнен птицами... Индейкам и курам не было
числа; промеж них расхаживал петух мерным шагом..."
[VI, 48]; при этом индюк "здоровается" с Чичиковым.
Птичьим является в ее доме ложе: взбивая перину, Фети-
нья "напустила целый потоп перьев по всей комнате. <...>
Когда, подставивши стул, взобрался он на постель... пе-
рья, вытесненные им из пределов, разлетелись во все углы
комнаты" [VI, 46-47]. Таковы же символическое украше-
ние жилища - "картины с какими-то птицами" [VI, 45] и
предлагаемое хозяйкой угощение (пресный пирог с яй-
цом).
Петух из МД2 - водяной: "Вместе с рыбою запутался
как-то круглый человек... потонуть, по причине толщи-
ны, он не мог и, как бы ни кувыркался, желая нырнуть,
вода бы его все выносила наверх; и если бы село к нему на
спину еще двое, он бы, как упрямый пузырь, остался с ни-
ми на верхушке воды, слегка только под ними покряхты-
66
вая да пуская носом волдыри. <...> Барина, запутанного в
сети, притянули... уже значительно к берегу ...у всякой
избы развешены были бредни, сети и морды: все мужики
были рыбаки" [VII, 47-48]. Главное развлечение, которое
Петух предлагает Чичикову, - катание по реке. "Травяно-
зеленого цвета" кафтан Петуха, наряду с коричневым,
"медвежьим" фраком Собакевича, показывает, что одежда
первопредка выступает оболочкой и продолжением тела.
Отец-хозяин меняет характер близнечной временной
связи человека и соответствующего животного. Примера-
ми могут служить осетр-"чудовище", пойманный Петухом
и запутавшийся с ним в одну сеть; птицы, от которых Ко-
робочка охраняет огород пугалом, обряженным в ее собст-
венный чепец24*. Антропоморфное и животное не сменя-
ют друг друга на земле, но сосуществуют.
Il.«f.
Олицетворенные части тела отца-
хозяина
"Толстый" создается матерью-землей из телес-
ных членов разных лиц. Поэтому в локусе, замыкаемом
телом "толстого" хозяина, части этого тела становятся
олицетворенными слугами, непрестанно движущимися
вокруг центра по его воле: "...С ужасом очнулся он, когда
страшная рука, протянувшись из фризовой шинели, ухва-
тила его за ухо и вытащила на средину класса" [I, 285]; "у
судьи губы находились под самым носом, и оттого нос его
мог нюхать верхнюю губу, сколько душе угодно было. Эта
губа служила ему вместо табакерки, потому что табак, ад-
ресуемый в нос, почти всегда сеялся на нее. ...причем нос
его невольно понюхал верхнюю губу, что обыкновенно он
делал прежде только от большого удовольствия" [II, 245];
в "Женитьбе" Кочкарев "искоса запускает... глаз под сту-
лья" [V, 60].
Зачастую "телесные" вассалы выступают аналогами
животных. В "Ревизоре" у Хлестакова "глаза такие быст-
рые, как зверки, так в смущенье даже приводят" [IV, 42];
в МД1 у Плюшкина "маленькие глазки еще не потухнули
и бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши, ко-
гда, высунувши из темных нор остренькие морды, насто-
67
рожа уши и моргая усом, они высматривают, не затаился
ли где кот или шалун-мальчишка, и нюхают подозритель-
но самый воздух" [VI, 116].
Они также выступают предметами порождения и по-
глощения. В "Майской ночи" у винокура под носом "тор-
чали... коротенькие и густые усы; но они так неясно мель-
кали сквозь табачную атмосферу, что казались мышью,
которую винокур поймал и держал во рту своем..."
[I, 165]. Можно сказать, что части тела как бы оборачива-
ются. Поэтому можно предположить, что "поглощаемые"
и "порождаемые" "тоненькие" - это те же телесные члены,
с помощью которых "толстый" оборачивается, подобно
предшествующей ему земле: "По произнесении сих слов,
глазки винокура пропали; вместо их протянулись лучи до
самых ушей... и веселые губы оставили на мгновение ды-
мившуюся люльку" [I, 165]; "У Манилова от радости оста-
лись только нос да губы на лице, глаза совершенно исчез-
ли" [VI, 140]; в "Сорочинской ярмарке" Хивря упрекает
мужа: "Куда же ты запрятал дурацкие глаза свои, когда
проезжали мы мельницы..." [I, 119].
Будучи олицетворены, части тела отчасти имеют и
"свои" желания и волю: "...Шестой... одарен такою ру-
кою, которая чувствует желание сверхъестественное зало-
мить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке; тог-
да как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь по-
рядок, подобраться поближе к личности станционного
смотрителя или ямщиков..." [VI, 24].
Суверенность воли чревата своеволием - при этом ме-
тонимия переходит в олицетворение: "...Нос его невольно
понюхал верхнюю губу... Такое самоуправство носа при-
чинило судье еще более досады. Он вынул платок и смел с
верхней губы весь табак, чтобы наказать дерзость его"
[II, 253]; "...городничий брал приступом крыльцо, но все
еще не поднимал глаз своих вверх и ссорился с своей пехо-
тою, которая никаким образом не могла с одного размаху
взойти на ступеньку. ...городничий, никак не мог упра-
виться с своевольною пехотою, не слушавшею на тот раз
никакой команды и как на зло закидывавшею чрезвычай-
но далеко и совершенно в противную сторону..." [II, 256,
272]; «"По сту!" - вскричал Чичиков... не зная, сам ли он
ослышался или язык Собакевича, по своей тяжелой нату-
ре не так поворотившись, брякнул, вместо одного, другое
68
слово» [VI, 101]; в МД1 дама "готова была исколоть...
иголками глупый язык свой" [VI, 182].
В "Шпоньке" такое наказание нарушителей "телесно-
го вассалитета" объясняется уже открыто: "После этого
тут же высек он (учитель. - А.И.) пребольно Ивана Федо-
ровича по рукам. И дело: руки виноваты, зачем брали, а не
другая часть тела" [I, 285]25*. Ср. в МД2: "Но иногда, все
позабывши, перо чертило само собой, без ведома хозяина,
маленькую головку..." [VII, 25].
Своеобразный символ отчуждаемости любой части те-
ла - голова Ивана Ивановича в "Шпоньке", сидящая в во-
ротнике, "как будто в бричке" [I, 298]. Поэтому возможно
временное бегство "вассалов": "...Глаза его (Перерепенко. -
А.И.) отыскали новые предметы, перешагнули через за-
бор... и занялись невольно любопытным зрелищем..." ("По-
весть" [II, 225]); "Прощайте, бедные глаза! вы никуда не бу-
дете годиться после этого спектакля [II, 264-265]; "...Вино-
кур почувствовал холод, и волосы его, казалось, хотели
улететь на небо..." [I, 172].
Телесные члены не только автономны, но выстраива-
ют определенную иерархию, оспоривая права друг друга.
Ср. в черновике VIII главы МД1: "У того исправляет долж-
ность командира нос, у другого губы, у третьего щеки, рас-
пространившие свои владения даже на счет глаз, ушей и
самого даже носа, который через то кажется не больше
жилетной пуговицы..." [VI, 332].
Тело - космос, состоящий из одушевленных и частич-
но суверенных частей. Они - "слуги" хозяина, но потенци-
ально склонны к центробежному движению, и тогда кос-
мос может обратиться в хаос.
11.5.
Новая роль одежды - "невесты"
Преемственность "толстого жениха" в отноше-
нии олицетворенной земли меняет брачную роль и симво-
лику одежды. Теперь огромная одежда - не ловушка телес-
ных членов и их владельцев, а просторное и подвижное
жилище для огромного тела. Прежде всего в этой роли вы-
ступают шаровары, которые не облекают, а именно заклю-
чают в себе тело. Последнее сохраняет совершенную свобо-
69
ду и невидимо в них извне. В "Ночи перед Рождеством"
шаровары, которые носил он (Пацюк. - А.И.), были так
широки, что какой бы большой ни сделал он шаг, ног бы-
ло совершенно не заметно, и, казалось, винокуренная
кадь двигалась по улице" (I, 222); в "Тарасе Бульбе" кон-
сул "имел такие страшные карманы в своих шароварах,
что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки"
[II, 54]; в "Повести" "У Ивана Никифоровича ... шаровары
в таких широких складках, что, если бы раздуть их, то в
них можно бы поместить весь двор с амбарами и строени-
ем <...> нанковые шаровары Ивана Никифоровича... за-
няли собою почти половину двора" [И, 227, 230]. В "Вие" в
регулярных бурсацких драках всех побивает "богословия
(богословы последнего курса. - А.И.) в ужасных шарова-
рах" [И, 179].
Ролевое подобие одежды и жилища читается в следу-
ющей гиперболе из "Петербургских записок 1836 года":
"...Если отвороты фрака велики, то у ней (Москвы. -
А.И.), как сарайные двери9' [VIII, 178]. Одежда богатыря -
не столько его "дом", сколько одомашненный космос.
Тело отца-хозяина как строение
В мире олицетворенной земли "живой" и по-
добный природе дом выступал средством насильственного
"оборачивания" человека и его поглощения олицетворен-
ной землей, его возврата в дочеловеческое состояние. Дом
первопредка сам есть тело; это скреп родства первопредка
с предшествующей ему землей. Человеческое и дочелове-
ческое сливаются, поэтому земля первопредков - уже до-
местицированная. Текстуально тождество тела и жилища
раскрыто в образе винокура в "Майской ночи" "...низень-
кое строение винокура расшаталось... от громкого сме-
ха... Облака дыма быстро разрастались над ним, одевая
его в сизый туман. Казалось, будто широкая труба с ка-
кой-нибудь винокурни, наскуча сидеть на своей крыше,
задумала прогуляться и чинно уселась за столом в хате го-
ловы" [I, 166, 165-165].
Поэтому части тела нуждаются в частях другого как в
элементах жилища, дома: "Ивану Федоровичу очень по-
70
нравилось это лобызание, потому что губы его приняли
большие щеки незнакомца за мягкие подушки. <...> Пос-
ле сих слов губы Ивана Федоровича встретили те же самые
знакомые подушки" [I, 290, 297].
Это тело-строение обнаруживает свою сочлененность
из многих (в том числе и животных) составляющих: "Туч-
ная собственность его (Петуха. - А.И.), превратившись в
кузнецкий мех, стала издавать, через открытый рот и но-
совые продухи, такие звуки, какие редко приходят в голо-
ву и нового сочинителя: и барабан, и флейта, и какой-то
отрывистый гул, точный собачий лай" [МД2, VII, 53].
Явный сигнал тождества тела Собакевича и его дома -
"дикие стены" последнего26*.
В жилище, равном телу, роль олицетворенных телес-
ных членов играет мебель. Развернуто это опять-таки в
описании жилья Собакевича: "...Все было прочно, неук-
люже в высочайшей степени и имело какое-то странное
сходство с самим хозяином дома: в углу гостиной стояло
пузатое ореховое бюро на пренелепых четырех ногах: со-
вершенный медведь. Стол, креслы, стулья - все было са-
мого тяжелого... свойства; словом, каждый предмет, каж-
дый стул, казалось, говорил: и я тоже Собакевич! или: и я
тоже очень похож на Собакевича!" [VI, 96]. Вариант такой
сказочной олицетворенности частей тела-жилища - по-
ющие двери в доме Товстогубов.
В свою очередь, слуга - вид живой и метаморфной ме-
бели: "На четвертое место явилась очень скоро, трудно
сказать утвердительно, кто такая... что-то без чепца, око-
ло тридцати лет, в пестром платке. Есть лица, которые су-
ществуют на свете не как предмет, а как посторонние кра-
пинки или пятнышки на предмете. Сидят они на том же
месте, одинаково держат голову, их почти готов принять
за мебель и думаешь, что отроду еще не выходило слово из
таких уст; а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажет-
ся просто: ого-го!" [VI, 97].
Метаморфность слуги-мебели делает его замещаемым
в качестве метонимии дома: "Когда же, пробыв несколько
времени в таком почтительном расположении, приподнял
он (Чичиков. - А.И.) голову снова кверху, он уже не уви-
дел Улиньки. Она исчезнула. Наместо ее предстал, в гус-
тых усах и бакенбардах, великан-камердинер..." (МД2
[VII, 43]). Проясняется один из возможных смыслов отме-
71
ченной И. Ермаковым связи характера гоголевской фигу-
ры с какой-то ее телесной особенностью. Подобная особен-
ность обусловлена ее родством и тождеством определенно-
му патрону, чьей копией и метонимией она является.
Это рождает общую метаморфность дома-тела, как
она изображена в "Вие": "...Ничто не могло означиться в
ясном виде: вместо дома представлялся ему (Хоме. -А.И.)
медведь; из трубы делался ректор" [II, 193].
Дом первопредка не только одушевлен, но и одухо-
творен; он и тело, и лицо: "...как будто рассмеялся нахму-
рившийся кабинет генерала" (МД2 [VII, 40]); "Половина
его (дома Тентетникова. - А.И.), дотоле пребывавшая в
слепоте, с закрытыми ставнями, прозрела и озарилась"
(МД2 [VII, 28]); в "Повести" "продолговатые окна с круг-
лыми стеклами обливались дождливыми слезами" [II,
275]; в "Невском проспекте" "...Все четыре ряда окон, све-
тившиеся огнем, глянули на него (Пискарева. - А.И.) ра-
зом..." [III, 19]. Прибыв к сотнику, Хома видит "малень-
кий, острый и высокий фронтон с окошком, похожим на
поднятый кверху глаз..." [II, 194]. Этимологическое род-
ство "ока" и "окна" составляет для Гоголя предмет повсе-
дневного ощущения.
Поскольку тело - строение, то части тела и лица слу-
жат каналами входа и въезда в него, как в дом, а ранее - в
тело земли-женщины. В "Коляске" "солдат, вытянувшись
и держа узду, глядел прямо посетителям в глаза, будто бы
хотел вскочить в них" [III, 182]; в МД1 "учитель обратил
все внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему
вскочить в глаза..." [VI, 30]; в "Женитьбе" Кошкарев, бра-
нясь на Подколесина, желает, чтобы тому "пьяный извоз-
чик въехал дышлом в самую глотку" [V, 54]; в споре о ду-
шах Чичикова и возможном управителе его имением
«...управляющий сказал: "Где же вы его сыщете? разве у
себя в носу?" Но председатель сказал: "Нет, не в носу, а в
здешнем же уезде..."» [VI, 155]. Роль носа как "въезда" в
тело-жилище подтверждается в финале одноименной по-
вести, когда Ковалев принимается набивать нос табаком
"с обоих подъездов" [III, 74]. В "Тарасе Бульбе" фигуриру-
ет "гайдук с усами в три яруса" [И, 159].
Тропеически обозначенная возможность переходит в
ощущения, а затем в кошмар. В "Женитьбе" Агафья Тихо-
новна жалуется: "...Чем ни займусь, - пробовала сматы-
72
вать нитки, шила ридикуль, - а Иван Кузьмич все так вот
и лезет в руку" [V, 55]. В финале "Шинели" "явления, од-
но другого страннее, представлялись ему (Башмачкину. -
А.И.) беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал
ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, ко-
торые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он по-
минутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора
даже из-под одеяла..." [III, 168].
Как и телесные члены, части жилища-тела склонны к
отчуждению. В "Повести" в доме Перерепенко "промеж
дерев мелькают и выбегают даже на улицу небольшие
окошки с резными... ставнями" [II, 224]. Поэтому они
столь же метаморфны и неуловимы: на доме Собакевича
"очутилось не четыре колонны, как было назначено, а
только три" [VI, 94].
Как жилище - продолжение тела первопредка, так
весь замыкаемый им природный мир продолжает жилище
и подобен ему: "...три раза проехали, как сквозь вороты
стен, сквозь леса (имения Костанжогло. - А.И.) [VII, 57];
"два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно тем-
нее, другое светлее, были у ней (деревни Собакевича. -
А.И.) справа и слева" [VI, 93]. Д. Фрезер описывает архаи-
ческие культуры, в которых царь совмещает в себе статус
повелителя определенной природной стихии (как бы
замкнутой его царством) и животного класса. При этом
природный мир - такое же прямое, телесное продолжение
бога или короля-мага, как и дом: при изменении им своего
положения в соответствующей части царства начинается
буря или, наоборот, на море наступает штиль (см. подроб-
нее [Фрезер 1986, 107-110]).
У Гоголя дом, подвижный, гибкий и метаморфный,
как тело хозяина, наравне с ним объемлет все царство па-
трона, "вбирая" в себя входящего извне. "Младшие" жи-
лища и природа - просто внешний ряд, оболочка тела/до-
ма/царства: "...я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на
обе стороны заступавшие его сады и он (дом. -А.И.) пока-
жется весь... Частями стал выказываться господский дом
и наконец глянул весь в том месте, где цепь изб прервалась
и на место их остался пустырем огород..." (МД1 [VI, 111-
112]).
Олицетворенная природа и движущиеся "младшие"
жилища с помощью "живой" движущейся дороги несут его
73
в сердцевину пространства, замкнутого первопредком, -
как ранее "несли" в сердцевину олицетворенной земли:
"Врассыпку дубы встречали гостя, расставляя широко рас-
простертые ветви и провожая его к крыльцу... дома..."
(МД2 [VII, 33]); "Из-за хлебных кладей и ветхих избяных
крыш возносились и мелькали на чистом воздухе, то спра-
ва, то слева... две сельские церкви..." [VI, 112]. При этом
"живая" дорога обнаруживает метаморфность при своем
развертывании: "Тут аллея лип своротила направо... пре-
вратя в улицу овальных... тополей..." [VII, 37].
Весь этот мир подобен хозяину, как и его дом. Ярче
всего это видно на примере имения Манилова: "...Пять-
шесть берез небольшими купами кое-где возносили свои
мелколистные жиденькие вершины. <...> У подошвы...
возвышения... темнели вдоль и поперек серенькие бревен-
чатые избы... Поодаль, в стороне, темнел каким-то скуч-
но-синеватым цветом сосновый лес. Даже самая погода
весьма кстати прислужилась: день был не то ясный, не то
мрачный, а какого-то светло-серого цвета... Для пополне-
ния картины не было недостатка в петухе, предвозвестни-
ке переменчивой погоды..." [VI, 22-23]. Столь же подобен
хозяину мир Собакевича27*.
Распространенность тела-дома отца-хозяина на все
замыкаемое им царство предопределяет сверхъестествен-
ную вездесущность повелителя, что отчетливее всего вид-
но в описании Петуха: «"А вот я и здесь!", раздался голос
(Петуха. - А.И.) сбоку. Чичиков оглянулся. Барин уже
ехал возле него, одетый... Когда же подъехал он (Чичи-
ков. - А.И.) к крыльцу дома, к величайшему изумлению
его, толстый барин был уже на крыльце и принял его в
свои объятия. Как он успел так слетать, было непостижи-
мо» [VII, 48-49]. Тетушка Шпоньки "почти в одно время...
бранилась, красила пряжу, бегала на кухню, делала квас,
варила медовое варенье и хлопотала весь день и везде по-
спевала" [I, 294] (т. е. находилась в одно время в разных
местах).
Вездесущность рождает "всевидение" и "всеслыша-
ние" патрона: «"А что", спросил он вслух: "в каком состо-
янии именье вашего батюшки?" "Заложено", сказал на это
сам батюшка (Петух. - А.И.), снова очутившийся в гости-
ной...» [VII, 50]; "Помещик (Костанжогло. -А.И.), как бы
всевидец какой, вдруг поднимал его (крестьянина) на но-
74
ги" [VI, 78]. Это подтверждают собственные слова Костан-
жогло: "...хоть двадцать глаз имей, всем им работа" [VII,
72].
Все это делает "отца-хозяина" всевластным в отноше-
нии своего мира; однажды это осознается в гиперболе:
"...председатель... мог продлить и укоротить по его жела-
нию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длив-
шему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно бы-
ло прекратить брань любезных ему героев или дать им воз-
можность додраться..." [VI, 145].
Вездесущность всевидящего патрона, распространя-
ющегося на весь олицетворенный им мир, естественно, за-
трудняет бегство из этого мира; ср. безуспешные попытки
Хомы удрать из имения сотника - его ловят кажущиеся
спящими казаки: "Тут не такое заведение, чтобы можно
было убежать" [И, 196]. Чичиков с Платоновым не могут
уехать от как будто спящего Петуха. Быть "в гостях" у от-
ца-хозяина фактически означает быть "внутри" него.
Баланс порождения и поглощения
Наследуя земле, отец-хозяин непрестанно ро-
ждает и поглощает подчиненный ему мир. Это отличает
прежде всего "демиурга" из МД2 Костанжогло: "...Ты все-
му причина, ты твердь всего, от тебя, как от какого-нибудь
мага, сыплется изобилье и добро на все... Я заведу такие
леса, что ворон не долетит до вершины... Это все у него
(Костанжогло. - А.И.) выросло каких-нибудь лет в во-
семь... что у другого и в двадцать [не вырастет]" [VII, 57,
73, 81]. Рождение плодов земли "из себя", на правах де-
тей, обусловливает расхожий гоголевский мотив оценки
человека по плодам его огорода: "Покойный батюшка ваш
(Шпоньки. - А.И.) ...редкий был человек. Арбузы и дыни
всегда бывали у него такие, каких теперь нигде не найде-
те" [I, 299] (о пародийном варианте такого тождества в
"Повести" см. [Драгомирецкая 1974, 282]).
Поэтому дети как таковые рождаются из того же еди-
ного источника. Отсюда необъяснимая плодовитость кре-
постных девушек Пульхерии Ивановны в "Старосветских
помещиках" - притом, что в доме нет взрослых мужчин; в
75
"Повести" "у Ивана Ивановича бегало по двору больше ре-
бятишек, нежели прежде; откуда они взялись, Бог один
знает!" [И, 263].
Рождение всего "из себя" уравновешивается пирше-
ственным максимализмом Товстогубов, Собакевича, Пе-
туха и Платоновых в МД2. Но при этом пиршество Собаке-
вича - "хищное", Петуха - амбивалентное, Товстогубов -
блаженное, а Платоновых - животворное. Пиры Петуха
особо значимы, так как он питаем и питает - запутавшись в
сетях слуг-рыбаков вместе со своим предком близнецом -
"осетром-чудовищем". Самое его тело является, по сути,
снедью; Чичикова думает о Петухе: "...жил бы себе, куле-
бяка, в деревне" [VII, 50]28*.
Гиперболический "пиршественный" пассаж из "Ко-
ляски" обнаруживает полную сферическую проницае-
мость "царства" вездесущего отца-хозяина как царства
еды: "...Стук поваренных ножей на генеральской кухне
был слышен еще близ городской заставы" [III, 179].
С учетом виденного нами совпадение входа в тело и
входа в дом становится ясно, почему именно последний ре-
гулярно выступает как заглатывающий зев. При этом ме-
ханизмом поглощения выступает опять-таки чудесный
экипаж. Экипаж Коробочки - лицо, средство доставки
еды и сама еда: "...В отдаленных уголках и закоулках го-
рода дребезжал весьма странный экипаж, наводивший не-
доумение насчет своего названия. Он не был похож ни на
тарантас, ни на коляску, ни на бричку, а был скорее по-
хож на толстощекий выпуклый арбуз, поставленный на
колеса. Щеки этого арбуза, то есть дверцы... затворялись
очень плохо... и ворота, разинувшись, наконец проглоти-
ли, хотя и с большим трудом, это неуклюжее дорожное
произведение" [VI, 176-177]. В "Старосветских помещи-
ках" Товстогуб "глядел, как кладовая (символически объ-
единяющая собою жилище и чрево. - А.И.) беспрестанно
показывала и закрывала свою внутренность..." [И, 22].
Тело предстает домом-чревом в "Вие", пассаже о про-
голодавшемся Хоме, чувствующем у себя в животе "не-
сносное одиночество" [II, 182]. Пустота чрева предстает
как "одиночество" - т. е. пустота дома, жилища. Тож-
дество заглатывающего зева и проема (прохода) в строе-
нии становится символическим в "Невском проспекте":
"...Другой имеет рот величиною в арку Главного штаба..."
76
[Ill, 45]29*. А в МД2 тождество раскрытого рта и проема в
строении уже служит целям гоголевской дидактики: "Они
(Чичиков и Платонов. -А.И.) ...встретили мужика, кото-
рый... так зевнул, что перепугал даже Старостиных инде-
ек. Зевота была видна на всех строениях его (Хлобуева. -
А.И.), крыши также зевали. Платонов, глядя на них, зев-
нул" [VII, 84].
Дом "отца-хозяина", как и его тело, может выступать
не только поглощающим чревом, но и предметом поглоще-
ния, едой. Так, дом Перерепенко, к которому со всех сто-
рон пристроены "сени и сенечки", "весьма походит на та-
релку, наполненную блинами" [II, 224].
Изофункциональность тела и дома в качестве погло-
щающего чрева одушевляет столовую утварь, подобную
живой еде. В "Старосветских помещиках" перед Товстогу-
бом "на столе вдруг являлась скатерть с пирожками и ры-
жиками" [II, 22]. В "Сорочинской ярмарке" "горы горш-
ков, закутанных в сено, медленно двигались, кажется,
скучая своим заключением и темнотою; местами только
какая-нибудь расписанная ярко миска или макитра хваст-
ливо выказывалась из... плетня". Гончар "шел за своим
товаром, заботливо окутывая глиняных своих щеголей и
кокеток ненавистным для них сеном" [I, 112]; в МД1 Чи-
чикову в трактире "попались всё старые приятели, попа-
дающиеся всякому в небольших деревянных трактирах...
а именно: заиндевевший самовар, выскобленные гладко
сосновые стены, трехугольный шкаф с чайниками и чаш-
ками в углу..." [VI, 62].
Люди также могут быть не только олицетворенной
мебелью, но и олицетворенной утварью: в "Шпоньке" "вы-
шла старушка, низенькая, совершенный кофейник в чеп-
чике..." [I, 298]. В "Пропавшей грамоте" живая мебель и
утварь из тропеического подтекста переходит в текст вол-
шебного сна. Жена рассказывает вернувшемуся деду,
"как ей снилось, что печь ездила по хате, выгоняя вон ло-
патою горшки, лоханки и, чорт знает, что еще такое... "
[I, 190-191]. Живая утварь предвечна нынешним хозяе-
вам дома.
"Вездесущий" отец-хозяин удерживает гостей с помо-
щью "окармливания". Наряду с Петухом, так же удержи-
вают Шпоньку в доме Григория Григорьевича (распряже-
ние лошадей - запирание ворот - окармливание) [I, 297].
77
Орудием окармливания выступает живая утварь. В
"Коляске" она "опаивает" Чертокуцкого, приводя того к
будущему позору: "Нечувствительно очутился перед ним
стакан с пуншем, который он позабывшись в ту же минуту
выпил. Сыгравши два роберта, Чертокуцкий опять нашел
под рукою стакан с пуншем, который тоже позабывшись
выпил..." [III, 184].
На обеде у Ноздрева опаивание "чудным" зельем как
средство мороки переходит из тропеического подтекста в
текст: "Он наливал очень усердно в оба стакана, и направо
и налево, и зятю и Чичикову; Чичиков заметил, однако
же, как-то вскользь, что самому себе он не много прибав-
лял. Это заставило его быть осторожным, и как только
Ноздрев как-нибудь заговаривался и наливал зятю, он оп-
рокидывал в ту же минуту свой стакан в тарелку. Потом
пили какой-то бальзам, носивший такое имя, какое даже
трудно было припомнить, да и сам хозяин в другой раз на-
звал его уже другим именем. <...>" [VI, 75-76].
В "Вие" в описании обеда в корчме на пути к роково-
му для Хомы имению сотника обнажается вся "цепочка"
связей: живая утварь-опаивание-метаморфный дом-не-
возможности побега из него: "Глиняные кружки показа-
лись пред каждым из гостей. <...> Впрочем вряд ли бы
этот побег мог совершиться, потому что когда философ
вздумал подняться из-за стола, то ноги его сделались как
будто деревянными, и дверей в комнате начало представ-
ляться ему такое множество, что вряд ли бы он отыскал
настоящую" [II, 191, 193]30*.
Еще более многозначна сцена визита Вакулы к Пацю-
ку, поедающему "живые" вареники, которые сами залета-
ют ему в рот [I, 224]. Она утверждает следующие связи:
а) пища отца-хозяина есть его живые слуги и дети:
"Пацюк... поглядел на вареники и еще сильнее разинул
рот. В это время вареник выплеснул из миски, шлепнулся
в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил
вверх и как раз попал ему в рот" [I, 224];
б) живая утварь "оживляет" еду: "Тут заметил Ваку-
ла, что ни галушек, ни кадушки перед ним не было; но
вместо того на полу стояли две деревянные миски; одна
была наполнена варениками, другая сметаною" [там же];
в) живая еда - средство окармливания: «"Вишь какое
диво!" подумал кузнец, разинув от удивления рот, и тот же
78
час заметил, что вареник лезет и к нему в рот и уже выма-
зал губы сметаною... "Однако, что за чорт! ведь сегодня го-
лодная кутя; а он ест вареники, вареники скоромные! Что
я, в самом деле... греха набираюсь! назад!" и набожный
кузнец опрометью выбежал из хаты» [I, 224].
Окармливание может стать ступенью к морочащей
игре, инструменты которой - опять-таки "живые" вещи,
повинующиеся своему господину (ср. упоминавшиеся
шашки Ноздрева).
В "Старосветских помещиках" устанавливается все-
общий баланс порождения и поглощения первопредком
замкнутого им на себе мира: "Но сколько ни обкрадывали
приказчик и войт, как ни ужасно жрали все в дворе...
сколько вся дворня ни носила гостинцев... и даже таскала
из амбаров старые полотна и пряжу, что всё обращалось к
всемирному источнику, то есть к шинку... но благосло-
венная земля производила всего в таком множестве... что
все эти страшные хищения казались вовсе незаметными в
их хозяйстве" [II, 20-21].
Мир первопредка, живущий циклом порождения/по-
глощения, является поэтому принципиально ахронным (об
ахронности мира Товстогубов см. [Лотман 1988в, 270]).
11.5.
Тождество природы и культуры
как двух ипостасей еды
Н. Драгомирецкая [1982, 287] применительно
к "Повести" отмечает, что "...уравнение плодов земли и
...мастерства создает впечатление, будто ...кузница, дом
выросли стихийно, сами собою, из-под земли". Мир отца-
хозяина - домашний. Поэтому рождаемое им выступает
как культура, а будучи поглощаемо, оказывается приро-
дой - пищей. Мы не можем узнать конца истории Шпонь-
ки, потому что листы с окончанием супруга рассказчика
пустила на подкладку для пирогов. В "бумаге" как тексте
функции культурные и прикладные не только замещают-
ся, как в случае с историей Шпоньки, но и совмещаются;
ср. во вступлении Рудого Панька к "Вечерам": "Право, пе-
чатной бумаги развелось столько, что не придумаешь ско-
ро, что бы такое завернуть в нее" [I, 103].
79
Поскольку весь подвластный отцу-хозяину мир явля-
ется едой и в конечном счете подлежит поеданию, то легко
может уподобляться всему: "Ничего не упомяну... о том
кушанье, которое очень походило видом на сапоги, намо-
ченные в квасе..." ("Повесть" [II, 271])31*.
Поветовый миргородский суд в "Повести" остался не-
крашеным, так как приготовленное для краски масло
приказные, приправив луком, съели. Каждая вещь имеет
два значения и назначения и в любой момент может быть
использована по любому из них.
Природа и чрево выступают содержанием культурно-
го акта. Так, Перерепенко увековечивает акт поедания
дыни, помещая в отдельный конверт семена съеденной
дыни, выставляя число и имена участников трапезы. В
"Вие" речь уравнивается с процессом пищеварения как
два урока: "Сенаторы столько объедались арбузов и дынь,
что на другой день авдиторы слышали от них вместо одно-
го два урока: один происходил из уст, другой ворчал в се-
наторском желудке" [II, 180]. Средоточием еды оказыва-
ется центр правовой и "культурной" нормы, суд. Так, в
"Повести" "на площадь выступает крыльцо, на котором
часто бегают куры, оттого что на крыльце всегда почти
рассыпаны крупы..." [И, 244].
В конечном итоге размывается граница между вещью
и текстом; знак выступает из плоти, лица: "...в лице его
(Башмачкина. - АЛ.), казалось, можно было прочесть
всякую букву, которую выводило перо его" [III, 144];
"...на лице (ритора. -АЛ.) всегда почти бывало какое-ни-
будь украшение в виде риторического тропа: или один
глаз уходил под самый лоб, или вместо губы целый пу-
зырь..."^, 177].
Слово - вещь: "...казалось, что все слова свои расте-
рял он (Шпонька. - АЛ.) на дороге..." [I, 305] - и равно ве-
щи, обозначаемой им: "...другой послал ему с досады тоже
что-то вроде свиньи" (МД2 [VII, 22]). Собственно, знак и
есть застывшая вещь или человек - и последний неизбеж-
но оживает в знаке: "Каждая из записочек (помещиков. -
АЛ.) как будто имела какой-то особенный характер, и
чрез то как будто бы самые мужики получали свой собст-
венный характер" (МД1 [VI, 135-136]). Именно благодаря
этому оживанию лиц в знаках Чичиков и может "про-
честь" характеры и биографии купленных им "душ".
80
В итоге поглощаемое означает себя на лице "отца-хо-
зяина": "...Иван Иванович... высовывал голову из своей
брички и делал такие мины, глядя на которые, кажется,
можно было прочитать, как нужно делать грушевый квас,
как велики те дыни, о которых он говорил, и как жирны
те гуси, которые бегают у него по двору" [I, 301]32*. Лицо
абсолютно выразительно, поскольку удостоверяется каж-
дым "живым" компонентом, его образующим.
их
Ноздрев как стихийный противовес
"земляным" отцам-хозяевам
Ноздрев, носитель бессознательно-разруши-
тельного стихийного движения, являет собою противовес
полицентральному миру отцов-хозяев. Он - во главе со-
бачьего царства: "Вошедши на двор, увидели там всяких
собак, и густо-псовых, и чисто-псовых, всех возможных
цветов и мастей: муругих, черных с подпалинами, полво-
пегих, муруго-пегих, красно-пегих, черноухих, серо-
ухих... Тут были все клички, все повелительные наклоне-
ния: стреляй, обругай, порхай, пожар, скосырь, черкай,
допекай, припекай, северга, касатка, награда, попечи-
тельница. Ноздрев был среди их совершенно как отец сре-
ди семейства: все они, тут же пустивши вверх хвосты...
полетели прямо навстречу гостям и стали с ними здоро-
ваться. Штук десять из них положили свои лапы Ноздре-
ву на плеча" [VI, 73]. Отсюда его "божественно-собачьи"
способности: "Чуткой нос его слышал за несколько десят-
ков верст, где была ярмарка..." [VI, 70] - и ухватки: "По-
среди котильона он сел на пол и стал хватать за полы тан-
цующих..." [VI, 174]. Предлагая Чичикову на обмен со-
бак, Ноздрев предлагает ему своих вассалов (явно надеясь
на их возвращение). Вообще применительно к Ноздреву
животный вассалитет подчеркнут. Чичиков, которого в
доме Ноздрева "какие-то маленькие пребойкие насекомые
кусали... нестерпимо больно", приговаривает: "А, чтоб
вас чорт побрал вместе с Ноздревым" [VI, 82]; ср. "юр-
кость и бойкость" характера самого Ноздрева. Собачье
главенство Ноздрева говорит о том, что он бог проезжей
дороги, нигде не укорененный источник безостановочно-
81
го движения - недаром он и двух дней не мог усидеть
дома.
Знаменателен волчонок, которого Ноздрев держит на
цепи и кормит одним сырым мясом, чтобы тот "был совер-
шенным зверем" [VI, 73]. Волчонок - "старший брат" ноз-
древских собак и очевидный животный предок самого
Ноздрева - как осетр для Петуха. Значение волчонка на
цепи проясняется в свете шаловливого вредительства Ноз-
древа "от какой-то неугомонной юркости и бойкости харак-
тера" и его бескорыстного стремления "менять всё, что ни
есть, на всё, что хотите" [VI, 71], т. е. разрывать неруши-
мую связь отца-хозяина с миром повторяющих его вещей.
Вместе они служат подрыву полицентрального мира, гро-
зя вернуть его в состояние первородного хаоса.
Строгое чередование Ноздревым немотивированной
дружбы и стремления навредить "другу", выигрышей и
неизбежных проигрышей (осуществление природного
круговорота) дают право считать его "веселым безразли-
чием природы" [Анненский 1979, 227]. Ноздрев и вопло-
щает первородную стихию являясь "трикстером" подоб-
ным норвежскому Локи33*. Сын последнего, волчонок
Фенрис до времени прикован цепью к горе, но его освобо-
ждение грозит вновь превратить космос в хаос (о волчьей и
собачьей символике туч и угрозы у славян см. [Афанасьев
1994,1, 724, 734]).
Ноздрев как олицетворенная грозовая стихия грозит
полицентральному космосу возвращением в хаос.
1И0.
Маг-полицейский
К.-Г. Юнг разграничивает древние значения
отцовского и материнского начал: если мать - это земля,
то отец ассоциируется с законами и государством; в то же
время он - ветер, гроза, созидательное дуновение ("pneu-
ma"), сила, приводящая себя в движение (см. Юнг 1993,
141). Эта дефиниция почти без изменений отразилась в го-
голевской фигуре, стоящей над отцами-хозяевами и про-
тивостоящей им олицетворенной "волчьей" стихией.
Преемственность мага-полицейского в отношении
"матери"-земли в качестве ее "главного" жениха легче все-
82
го читается в фигуре Василисы Кашпоровны в "Шпонь-
ке...", которая сочетала вездесущность, всеведение, заня-
тия всеми делами одновременно с полной властной испол-
нительностью: "...Василиса Кашпоровна хоть кого умела
сделать тише травы. Пьяницу-мельника ...она, собствен-
ною своею мужественною рукою дергая каждый день за
чуб, без всякого постороннего средства умела сделать золо-
том, а не человеком. Рост она имела почти исполинский,
дородность и силу совершенно соразмерную. ...ей более
всего шли бы драгунские усы и длинные ботфорты. ...она
... стояла неотлучно над косарями; знала наперечет чис-
ло дынь и арбузов на баштане; брала пошлину по пяти ко-
пеек с воза, проезжавшего через ее греблю... била ленивых
вассалов своею страшною рукою и подносила достойным
рюмку водки из той же грозной руки" [I, 293-294].
Соответствующая мужская фигура, воплощающая
закон и сочетающая в себе укорененность в земле с неудер-
жимой стихийной подвижностью, наиболее глубоко во-
площена в полицмейстере из МД1. С одной стороны, он
укоренен в земле: "Трудно было даже и решить, он ли был
создан для места или место для него" [VI, 149]. Благодаря
укорененности в земле, связи с "местом", полицмейстер
является чудесным производителем земных благ: «По-
лицмейстер, точно, был чудотворец... кажется, всего два
слова шепнул... на ухо, да прибавил только: "понима-
ешь!", а уж там в другой комнате... появились на столе бе-
луга, осетры, семга, икра паюсная... селедки, севрюжки,
сыры, копченые языки и балыки... Полицеймейстер был
некоторым образом отец и благотворитель в городе. Он
был среди граждан совершенно как в родной семье, а в лав-
ки и в гостиный двор наведывался, как в собственную кла-
довую» [VI, 149].
С другой стороны, его метонимический индекс (кар-
туз) в качестве "живого" вассала замещает его во всей под-
чиненной ему и питающей его области: "...Полицеймей-
стер заметил, что бунта нечего опасаться, что в отвраще-
ние существует власть капитан-исправника, что
капитан-исправник, хоть сам и не езди, а пошли только на
место себя один картуз свой, то один этот картуз погонит
крестьян до самого места их жительства" [VI, 155]. Ср. в
"Переписке" гоголевские наставления будущему губерна-
тору: "Вы исполните ее (губернаторскую должность. -
83
А.И.) теперь именно так, как следует ... то есть - бодря-
щею, освежающею силою пронестись по всей области,
всех воздвигнуть, всех освежить, всех настроить, всему
дать толчок и обратиться потом в другую губернию затем,
чтобы и там произвести то же" [VIII, 365].
Орудием стихийного движения мага-полицейского
выступает опять-таки волшебный экипаж с "крылатыми"
конями - так, собственно, "с небес" к Чичикову приходит
спасение из рук Ноздрева: "Неожиданным образом звяк-
нули вдруг как с облаков задребезжавшие звуки коло-
кольчика... и отозвались даже в самой комнате тяжелый
храп и тяжкая одышка разгоряченных коней..." [VI, 87].
Начальствуя над отцами-хозяевами, маг-полицей-
ский повторяет и их тотемическую сочлененность из мно-
гих лиц. Таков в МД2 "жандарм в полном вооружении,
как <будто> в лице его было целое войско..." [VII, 106].
Маг-полицейский восполняет собою связь природы и
знания, культуры. Эта связь прослеживается в синекдохи-
ческих описаниях бурсацких драк в "Вие", где иерархия
физической силы в точности соответствует иерархии учено-
сти: ".. .Как только вмешивалась [в драку. -А.И.] риторика,
они уже бежали прочь... Потом вступала философия с чер-
ными длинными усами, а наконец и богословия в ужасных
шароварах и с претолстыми шеями. Обыкновенно оканчи-
валось тем, что богословия побивала всех, и философия, по-
чесывая бока, была теснима в класс (т. е. в позицию шко-
ляра! -А.И.) и помещалась отдыхать на скамьях" [II, 179].
Словом, земля, олицетворенная в отце-хозяине, дана Гого-
лю как чудесная и неотвратимая власть.
\\АЛ.
"Сумерки богов"
Иновыраженное тело первопредка, дом растет
и стареет вместе с ним, как и все его "царство" (так же про-
должение тела). Дом Плюшкина, глядящий "каким-то
дряхлым инвалидом... длинный, длинный непомерно"
[VI, 112], растет вместе с непомерно длинной жизнью хо-
зяина, т. е. продолжает его тело. Символическая метафора
оказывается оболочкой безусловной метонимической
связи.
84
И слуги, как и вещи "отца-хозяина", продолжающие
его тело-жилище, стареют поэтому вместе с последним:
"Он (Чичиков. -А.И.) немножко постарел... Казалось, как
бы и самый фрак на нем немножко поизветшал, и бричка,
и кучер, и слуга, и лошади, и упряжь как бы поистерлись
и поизносились" (МД2 [VII, 28]); ср. в "Старосветских по-
мещиках" "...Дом мне показался вдвое старее, крестьян-
ские избы совсем легли набок... так же, как и владельцы
их..." [И, 34].
Живущая в сознании Гоголя бренность дома как тела
первопредка и, значит, самого первопредка обусловливает
амбивалентное его отношение к домам Товстогубов,
Плюшкина, Собакевича, сотника в "Вие", продолжает его
сложное переживание олицетворенной земли и своей сы-
новней связи с нею. Об архаических значениях отчего до-
ма у Гоголя как поглощающего лона, могилы собственной
плоти живущего (в частности, в "Шпоньке" и МД1) см.
[Гончаров 1997, 76].
Можно сказать, что мир, замкнутый отцом-хозяи-
ном, практически повторяет в своих масштабах олицетво-
ренную землю, виденную нами прежде. Но это мир домаш-
ний; "отец-хозяин" - одомашненный вий. Его мир сочета-
ет для Гоголя черты ловушки и склепа с чертами
колыбели и приюта. В изображении мира отцов-хозяев
как царства непрестанной еды Гоголь колеблется между
внеоценочным изумлением древнего человека, раблезиан-
ским пиршественным упоением и позицией человека Но-
вого времени, в рамках которой еда означает бездухов-
ность, царство плоти и внушает ужас или тоску: в Гоголе
боролись "отталкивание индивидуалиста от традицион-
ной социально-бытовой почвы с притяжением к той же
почве" [Гиппиус 1924, 83], что отразилось соответственно
в "Старосветских помещиках" и в "Повести". Эти оценки
все время переплетаются, и каждая получает неповтори-
мую нюансировку.
Где же пролегает граница, разделяющая противопо-
ложные, но равно глубокие чувства Гоголя в отношении
"одомашненной" олицетворенной земли? Мы видели, что
две главные возможности, осознаваемые Гоголем как
опасности, - это окончательное поглощение землей своего
сыновнего порождения либо окончательное высвобожде-
ние последнего, т.е. распад телесного сверхцелого (что ре-
85
ализуется в "Носе"). Отсюда гармония - это сочетание су-
веренности частей и их слитности в сверхфигуре патрона,
и у нее есть вполне определенные историко-культурные
корни. Как показал М. Бахтин [1975], идиллия олицетво-
ренной земли жила в поэтическом мире Гоголя в "редак-
ции" народно-смеховой, карнавальной культуры, как раб-
лезианское гротескное земляное тело, состоящее из оду-
шевленных частей. Поэтому дисгармоничность
гоголевского восприятия персоны, на что указывает В. То-
поров [1995, 18-30], проявляется, по-видимому, в случае
нарушения этой "гармонии" в одном из двух обозначен-
ных направлений.
Гллвй III
Разрыв с животным предком-
близнецом и с женой-ведьмой
НИ.
Отказ от животного родства
Следующая важнейшая перемена гоголевско-
го мира - разрыв человека со своим животным прообра-
зом, что означает его от-деление и от-даление от земляно-
го материнского лона. Гоголь отражает грандиозную сме-
ну двух стадий архаического сознания: "...Для первой
характерно полное тождество духовного и природного (че-
ловеческого и животного. - А.И.), для второй - разруще.
ние этого тождества, связанное с выделением человеческо-
го из природного окружения [Еремина 1978, 6], т. е. мето-
нимию сменяет антонимия и возможная метаморфоза".
Разрыв выражен ссорой двух Иванов (см. об этом
[Иваницкий 1992]). Перерепенко отказывается от всякого
родства с гусаком, своим очевидным двойником-предком:
"Оный дворянин... назвал меня публично... гусаком, тог-
да как известно всему Миргородскому повету, что сим
гнусным животным я никогда отнюдь не именовался и
ипредь именоваться не намерен" [II, 249]. В свою очередь,
Довгочхун усматривает в предложенном Перерепенко об-
мене ружья на свинью намек на свое свиное подобие и род.
<:тво. "Если бы не вы говорили, я бы мог это принять в
обидную для себя сторону" [II, 235]. (На подобие Довгоч-
куна свинье обратил внимание [Ермаков 1923, 123].)
Звериное родство отныне позорно, а имя - ругательно,
потому что природа и культура разводятся обоими Ивана-
ми как ценностные полюса. Для Довгочхуна ружье -
87
сделанная вещь, принадлежащая миру культуры, неотчу-
ждаемый мужской метонимический индекс. Свинья,
плотская природа, - нечто недостоверное, низкое и позор-
ное: "Как же вы, в самом деле, Иван Иванович, даете за ру-
жье чорт знает что такое: свинью... Это таки ружье -
вещь известная; а то чорт знает что такое: свинья..." [И,
235]. В своем "позове" в суд Довгочхун подтверждает, что
Перерепенко "предлагал мне (за ружье. - А.И.) ... многие
негодные вещи, как-то: свинью бурую..." [II, 253].
В свою очередь, Перерепенко видит в построенном со-
седом на спорной территории гусином хлеву столь же по-
зорный намек на свое птичье родство и подобие (см. об
этом [Ермаков 1923, 125-126]): "Наконец, к довершению
всех оскорблений, ненавистный сосед выстроил прямо
против него... гусиный хлев, как будто с особенным наме-
рением усугубить оскорбление". Хлев - "отвратительный
для Ивана Ивановича" [И, 242].
Животная природа наследует нечисти, и связь с нею
позорна и греховна: "На что мне свинья ваша? Разве чер-
ту поминки делать... Поцелуйтесь с своею свиньею, а ко-
ли не хотите, так с чортомГ' "...намерение вышеупомяну-
того дворянина состояло единственно в том, чтобы учи-
нить меня свидетелем непристойных пассажей; ибо
известно, что всякий человек не пойдет в хлев, тем паче в
гусиный, для приличного дела" [II, 234, 236, 249].
Культура и ее сердцевина, дворянское достоинство,
увековечиваемое книгой и церковью, теперь стеной стоит
на пути любой связи с животной (земляной) областью:
"Доказательством же дворянского моего происхождения
есть то, что в метрической книге, находящейся в церкви
Трех Святителей, записан как день моего рождения, так
равномерно и полученное мною крещение. Гусак же, как
известно всем, кто сколько-нибудь сведущ в науках, не мо-
жет быть записан в метрической книге, ибо гусак есть не
человек, а птица, что уже всякому, даже не бывавшему в
Семинарии, достоверно известно" [II, 249]. В "Ревизоре" и
"Театральном разъезде" - та же логика взаимоисключе-
ния человеческого/культурного и природного/животного:
"Как же может быть гусь действительный статский совет-
ник? Ну, пусть еще титулярный..." [V, 150]; в "Ревизоре":
"И не остроумно! свинья в ермолке! где ж свинья бывает в
ермолке?" [IV, 92]; в "Женитьбе": «"С которых сторон по-
88
набрала ворон - а?" - "Тут тебе ворон нет, все честные лю-
ди"» [V, 30]. Разрушена гармония взаимопроникающих
культуры и "плоти", читающаяся в описании имения Кос-
танжогло, где "даже крестьянская свинья глядела дворя-
нином" [VII, 58].
Символической кульминацией разрыва человека со
своим животным прообразом-близнецом выступает роко-
вое свидание враждующих Иванов на "ассамблее": "Лица
их с отразившимся изумлением сделались как бы окамене-
лыми. Каждый из них увидел лицо давно знакомое, к кото-
рому, казалось бы невольно готов подойти как к приятелю
неожиданному... но вместе с этим то же самое лицо было
страшно как нехорошее предзнаменование!" [II, 271]34*.
Тотемная метонимия природного и культурного пере-
ходит в метаморфные отношения антиподов (оборотни, за-
клятия и пр.). Животное теперь вне социума и как бы не
существует: "...Согласно с видами начальства, запрещено
в городе, тем же паче в главных градских улицах, прогу-
ливаться нечистым животным" [И, 258].
Разрыв Иванов - это не только разрыв каждого из них
со своей животной ипостасью, но и "преимущественно" че-
ловеческого (Перерепенко) с "преимущественно" живот-
ным - Довгочхуном35*.
Здесь видится приводимый В. Ереминой раннемифо-
логический механизм, в котором обратимая метаморфоза
"человек - животный предок-двойник" делает возмож-
ным единовременное совмещение зоо- и антропоморфных
черт в рамках одной фигуры [Еремина 1978, 9].
В итоге именно "животная" половина оседает в доме
(который ранее был, как мы видели, формой оборачива-
ния через землю и продолжением тела первопредка). Те-
перь в нем замкнута отторженная животная (земляная)
"половина" последнего. Дом, неотделимый от земли и бо-
лота, - место затворничества Собакевича и Коробочки; он
практически срастается с телом "животного" Довгочхуна
и подобного ему Пацюка в "Ночи перед Рождеством", ко-
торого "в последнее время... редко видали где-нибудь.
Причина этому было, может быть, лень, а может и то, что
пролезать в двери делалось для него с каждым годом труд-
нее" [I, 222]36*.
Оседание животного предка-близнеца в доме как ло-
вушке тела - явный знак его срастания с областью земли.
89
Последняя обозначается как граница мира людей и нелю-
ди. Отпавшим животным близнецом выступает вий. Его
слуги, черт и ведьма, воплощают животное начало (сви-
ное, собачье, кошачье) как подземное. Это становится
главным смысловым содержанием нечисти. Оно читается
в облике цыган, ближайшей к нечисти отрасли человече-
ского рода: "смуглые лица цыган", "озаряясь светом не-
верно и трепетно горевшим, ...казались диким сонмищем
гномов, окруженных тяжелым подземным паром, в мраке
непробудной ночи" [I, 129].
Поэтому теперь именно из-под земли исходит опас-
ность вторжения нечисти, которая и осуществляется -
прямо в "Вие" и косвенно в "Старосветских помещиках".
Комическим предвестием вторжения земляной нечи-
сти в социальный мир выступает внезапное появление в
нем отпавшего "животного близнеца": "Появление Ивана
Никифоровича, и еще в суд, так показалось необыкновен-
ным, что судья вскрикнул; секретарь прервал свое чтение.
<...> Если бы показался сам сатана или мертвец, то они
бы не произвели такого изумления на все общество, в ка-
кое повергнул его неожиданный приход Ивана Никифоро-
вича <...> это было почти невероятно для всех, чтобы
Иван Никифорович в такое короткое время мог одеться,
как прилично дворянину" [И, 251, 270].
В финале МД1 происходит всеобщее возвращение
"животных" близнецов из земляных домов-"нор" в соци-
альное пространство: "...и все, что ни есть, поднялось. Как
вихорь взметнулся дотоле, казалось, дремавший город!
Вылезли из нор все тюрюки и байбаки, которые позалвжи-
вались в халатах по нескольку лет дома <...> те, которых
нельзя было выманить из дому даже зазывом на расхлебку
пятисотрублевой ухи, с двухаршинными стерлядями и
всякими тающими во рту кулебяками..." [VI, 190].
Символ такого вторжения - вламывание в окна сви-
ных рыл в "Сорочинской ярмарке" - сначала в виде преда-
ния-пророчества (свиные рыла всовываются в окна дома
еврея, продавшего, вопреки уговору, свитку черта [I, 126],
а затем - в виде инсценировки, символически предвещаю-
щей дальнейшие события. "Окно брякнуло с шумом; стек-
ла, звеня, вылетели вон, и страшная свиная рожа выста-
вилась, поводя очами, как будто спрашивая: а что вы тут
делаете, добрые люди?" [I, 127].
90
ш.г.
Вытеснение женского начала
из человеческого мира
Женское (ведьмовское) начало восполняет ос-
лабленную связь человеческого мира с землей. Корпус
ведьм входит в "женский род" [I, 204]. В "Ночи перед Ро-
ждеством" ведьма Солоха рождает парубка Вакулу. Это,
по мнению Н. Анненковой [1986, 44], делает родовой чело-
веческий мир у Гоголя этически недостаточным. Поэтому
именно вытеснение женского/ведьмовского начала из че-
ловеческого мира окончательно создает человеческий мир
как таковой. Такое вытеснение совершается в финале "Со-
рочинской ярмарки", где свадебная толпа исторгает из се-
бя ведьмоподобную Хиврю; ее "с хохотом отталкивала
толпа народа... никто не слушал ее; несколько пар обсту-
пило новую пару и составили около нее непроницаемую,
танцующую стену" [I, 135]. Варианты - финал "Майской
ночи", в котором русалка и ее мачеха навсегда уходят под
воду, и "окончательная" гибель панночки вместе со всей
нечистью в "Вие".
Однако вытеснение ведьм из человеческого мира ос-
ложняет связь людей с "праматеринской" им земляной об-
ластью, делая последнюю предметом лирико-драматиче-
ского переживания. В "Старосветских помещиках" пере-
живание смерти соединяет в себе тоску и умиление.
Смертный голос, который слышат Товстогубиха в возвра-
щении кошки, а ее муж в посмертном зове жены, не равны
животным пра-голосам деда из "Заколдованного места"
или "шалящей" прадедовской душе - возвращение в зем-
лю превращается в "великую минуту" [II, 32], так как свя-
зано с необратимым переходом фронтальной границы че-
ловеческого и прачеловеческого мира: "душа стосковалась
за человеком и призывает его; после... следует неминуемо
смерть" [II, 37].
Поэтому же "смертный" зов земли недвусмысленно
выступает зовом любовным. Отсюда - противоречивые
чувства Хомы во время полета на ведьме, а потом при виде
ее в гробу: страх переплетен с влечением, стыдом от этого
влечения и тоской от бессилия ему противиться. Земля,
область смерти, становится предметом греховного эроти-
ческого влечения: "Он чувствовал какое-то томительное,
91
неприятное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его
сердцу <...> Но там что? Ветер или музыка: звенит, зве-
нит, и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то
нестерпимою трелью... Он чувствовал бесовски-сладкое
чувство... какое-то пронзающее, ... томительно-страшное
наслаждение ... жалость и какое-то странное волнение и
робость, неведомые ему самому, овладели им ... Он чувст-
вовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть..."
[II, 186, 187-188, 199]37*.
Два мира как две части одного естества не могут суще-
ствовать друг без друга. Так, русалка в "Майской ночи" -
единственная, кто может устроить свадьбу Левко, а тот, в
свою очередь, один может опознать среди русалок ее губи-
тельницу-мачеху; кровь невинного младенца Ивася -
единственный ключ, отмыкающий для нечисти подзем-
ный клад; в "Пропавшей грамоте" деньги, подобные крови
[I, 145], отмыкают для деда границы преисподней.
Воссоединению разведенных миров служит вихревой
(стихийный) перелет в противоположную область. Поле-
ты Хомы и ведьмы друг на друге, где они последовательно
играют в отношении друг друга роль волшебного экипажа,
обнажают путь возможного обратимого преодоления зем-
ляной границы. В "Ночи перед Рождеством" черт - един-
ственный равный волшебному экипажу снаряд, который
может доставить Вакулу в запредельное пространство Пе-
тербурга.
Вторым орудием воссоединения выступает жилище
нечисти (чертей и ведьм). Такие дома мы видим в "Соро-
чинской ярмарке" и "Майской ночи"38*. Причем, если в
"Сорочинской ярмарке" он комически внеоценочен - сви-
ные рыла выставляются из него, как потом вломятся
внутрь дома человеческого, - то в "Майской ночи" дом -
канал выхода русалки на поверхность - переживается
Левко столь же амбивалентно, как Хомою переживались
полеты на ведьме: "С изумлением глядел он в неподвиж-
ные воды пруда: старинный господский дом, опрокинув-
шись вниз, виден был в нем чист и в каком-то ясном вели-
чии. Вместо мрачных ставней глядели веселые стеклян-
ные окна и двери. Сквозь чистые стекла мелькала
позолота. И вот почудилось, будто окно отворилось. При-
таивши дух... он, казалось, переселился в глубину его и
видит: наперед белый локоть выставился в окно, потом
92
выглянула приветливая головка... вода задрожала, и окно
закрылось снова. Тихо отошел он от пруда и взглянул на
дом: мрачные ставни были открыты; стекла сияли при ме-
сяце" [I, 174]. Ту же роль "нехорошего" дома, вводящего
во враждебную земляную область, играет дом сотника в
"Вие"39*.
Своего рода ритуалом воссоединения человека с
ушедшей под землю нечистью как частью самого себя вы-
ступает у Гоголя ряжение. Оно символизирует шуточный
брак с ведьмой (т. е. с землей). Так, в "Майской ночи" па-
рубки, мороча Голову, обряжаются в тулупы, выворочен-
ные мехом наружу; свадьба в "Вечере накануне Ивана Ку-
пала" - целая цепь символических действий такого рода:
обряжение в иноземную (татарскую) одежду-обливание
водкой-поджигание и затем сбрасывание одежды. В "Вие"
игры сотниковой дворни комически повторяют реальные
полеты Хомы и ведьмы верхом друг на друге: "...Выиграв-
ший (в крагли. -AM.) имел право проезжаться на другом
верхом. Эта игра становилась очень интересною для зрите-
лей: часто погонщик, широкий, как блин, взлезал верхом
на свиного пастуха, всего состоявшего из морщин"
[II, 209]40*.
Выросшая земляная граница проходима, поскольку
обе разъединенные части некогда единого целого нужда-
ются в ее прохождении. Вытеснение ведьмы под землю
превращает мир в биполярный оксюморон.
111.3.
"Полицейский-маг" как хранитель
мирового баланса
С уходом животного близнеца под землю, ста-
новящуюся слабо проходимой границей, слабеет связь зе-
мли и стихийного движения. Эту связь восполняет все тот
же маг - "полицейский", соединяющий жреческие всеве-
дение и силу с силой полицейского закона.
Развернуто такая фигура представлена в "Ночи перед
Рождеством" в лице сорочинского заседателя, от которого
"ни одна ведьма на свете не ускользнет. Он знает напере-
чет, сколько у каждой бабы свинья мечет поросенков и
сколько в сундуке лежит полотна и что именно из своего
93
платья и хозяйства заложит добрый человек в воскресный
день в шинке" [I, 202]. Подобен ему квартальный надзира-
тель в "Носе" - единственный, кому дано опознать в сбе-
жавшем чиновнике нос и вернуть его на место силой зако-
на41*. "Полицейский"-маг, бывший формой единства зем-
ли и стихии, становится теперь энергией воссоединения
человеческого и подземного миров42*.
Этнотопос
IV/I.
Срастание в коллективное родовое
"тело" - канун вытеснения женского
начала
С уходом инфернального женского начала
(смерти панночки в "Вие", мачехи в "Майской ночи") че-
ловеческий мир центростремительно слагается в "родовое
тело": "...В вихре сельской ярмарки... весь народ сраста-
ется в одно огромное чудовище и шевелится всем своим ту-
ловищем на площади и по тесным улицам... от одного уда-
ра смычком музыканта... все обратилось, волею и неволею,
к единству и перешло в согласие. <...> Все неслось. Все
танцовало" [I, 115, 135].
Избавившись в лице ведьм от женщин, человеческий
мир становится, естественно, монолитно мужским. Такой
мир предстает в "Тарасе Бульбе" в виде Запорожской Сечи,
даже в предместьях которой "не смела показываться ни од-
на женщина" [II, 66]. Соединение с женщиной есть измена,
которая ведет к отпадению от целого, от отца, и к смерти
без погребения (судьба Андрия; см. [Ермаков 1923, 35]).
Отныне женщина находится в мужском мире на поло-
жении факультативной, хотя и неотъемлемой, освоенной
мужской "собственности", индекса мужественности (ср.
положение жены Тараса). В этом смысле она изофункцио-
нальна одежде и утвари. Последние завоевываются как
трофеи, как знаки доблести и силы: Тарас, преследуемый
поляками, гибнет, поскольку не желает оставить им своей
люльки с табаком. Невозможность такой потери утвержда-
ет и казак в "Майской ночи": "Мне все кажется тошно, ко-
95
гда не удается погулять порядком и настроить штук. Все
как будто недостает чего-то. Как будто потерял шапку или
люльку; словом, не козак да и только" [I, 163]. Дед в "Про-
павшей грамоте" должен выручить из рук подземной нечи-
сти именно свою шапку. И. Смирнов [19796, 175-203] обо-
значил такую "факультативную подчиненность вещи" как
"эпическую метонимию". Поэтому коллектив полномочно
представляют головные уборы его членов: "Кички, повяз-
ки, повойники, зипуны... красивого населения обступили
его кругом" [VII, 19]. А на основе этой метонимии эпичес-
кий коллектив наследует у первопредка исполнительную
власть по отношению к живым вещам: "Топор на два верш-
ка вбежал в дубовую дверь" [1,150]; "...Слезай с стены, ста-
рый товарищ! покажи другу услугу!" [I, 252]; "...коса раз-
летелась бы вдребезги, если бы захотела коснуться лезви-
ем своим одеревяневших стволов его..." [II, 214]; "Сабля,
ездившая по дорогам для внушения страха ворам, помес-
тилась, повиснувши тоже в спальне на гвозде..." [VII, 29].
В то же время подчеркивается пренебрежение к одеж-
де, как и к женщине: казаки демонстративно пачкают дег-
тем штаны дорогого алого сукна "для показания полного к
ним презрения" [II, 62]; с объявлением очередной войны
они бьют горшки и используют женскую одежду под воин-
скую амуницию: дерут "на онучи дорогие паволоки и окса-
миты" [II, 127]; см. также [II, 80-81]. Словом, перед нача-
лом войны, т. е. собственно мужского самоосуществления,
ритуально разрушается все, что связывает казаков с до-
мом и женщиной: "вещи существуют, чтобы их бить и про-
пивать, дома - чтобы бросать" [Лотман 1988в, 277].
В лице "толстого", как бы равного земле Тараса Буль-
бы и его сыновей Сечь повторяет с новым значением близ-
нечно-полярную ось мира (укорененность толстых и сти-
хийное движение тонких, которую мы рассматривали на
примере Петуха и его сыновей). При этом стихия неудер-
жимого грозового движения (ранее виденная нами в дви-
жении волшебного экипажа) частично воплощается в фор-
ме танца казаков, в котором душа "не боится тела и воз-
носится вольными прыжками, готовая завеселиться на
вечность" [И, 300].
Поскольку род маркирует землю как "русскую", то
иноземное переходит в разряд животного и бесовского (о та-
ком разграничении у Гоголя см. [Лотман 1988в, 252]. Так,
96
черт в "Ночи перед Рождеством" - "совершенный немец" [I,
202] с поросячьей мордочкой; ведьмы в "Пропавшей грамо-
те" пляшут на "немецких ножках" [I, 188]; в МД1 англий-
ское произношение - "птичье" и требует "птичьей физионо-
мии" [VI, 118]. С укреплением рода в земле человеческая
маркировка связывается с национальной.
WJZ.
Новое обручение рода с землей - канун
рождения из земли "чудесного царя"
Коллективное родовое тело, как показывает
О. Фрейденберг, есть, собственно, продолжение "тела"
олицетворенной земли [Фрейденберг 1936, 226]. Ср. уже
приводившуюся нами гоголевскую связку: "Все смеется у
нас одно над другим, и есть уже внутри самой земли на-
шей что-то смеющееся над все равно..." [VIII, 404]. Закре-
пление родового мужского "я" в конкретном месте через
погребение павших в бою ("обручение с землей") - устой-
чивый механизм соединения рода и земли43*. Объединя-
ясь между собою через битву ("пир"), коллективное муж-
ское "я" объединяется вслед за тем с землей как с брачной
постелью; родовое тело становится продолжением олице-
творенной земли: «И пошла по горам потеха. И запировал
пир: гуляют мечи... "Ступай, пани... подгулял (погиб. -
АЛ.) твой пан. Лежит он пьянехонек на сырой земле.
"Долго не протрезвиться ему!" <...> "...застал уже Дани-
лу. - АЛ> на холодной постеле, на которой много... улег-
лось козацкого народа... Зато разве не пышна была тризна
по нем? выпустили ли хоть одного ляха живого?"» [I, 266-
267, 271].
"Обручение с землей" объединяет народ ("этнос") и зе-
млю в фигуре чудесного царя, "поднимающегося из зем-
ли"; земля, оплодотворенная мужским родовым телом, ро-
ждает царя из себя и воплощается в нем. Это выражено в
предсмертных пророчествах Тараса Бульбы: "Уже и теперь
чуют дальние и близкие народы: подымается из русской зе-
мли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не поко-
рилась ему!.." [II, 172]. Собственно говоря, смерть "толсто-
го" Бульбы ("обручение" с русской землей), сопутствую-
щая его пророчествам, и есть условие их осуществления.
Претворение этнотопоса
в спиритуальный "райх"
V//7.
Прозираемое сферическое пространство
"Вырастая" из земли, замкнутой этносом, царь
приобщает своему телу весь наземный одушевленный и не-
одушевленный мир: "Все полюбивши в своем государстве... и
обративши все, что ни есть в нем, как бы в собственное тело
свое, государь приобретет... всемогущий голос..." [VIII, 256].
Здесь особенно важны психические и мифоэпические
истоки воспроизведенной Гоголем ситуации - приобщения
мира к собственному телу в качестве телесных членов. Они
описаны В. Топоровым. Человек осваивает элементы окру-
жающего мира как подлинно существующие, подсозна-
тельно приобщая их своему телу на основе взаимопроника-
ющей, эротической связи. И именно фигура чудесного ца-
ря, синтезирующего в своем теле царство и подданных,
является главной историко-культурной манифестацией
этого психологического механизма; царь обладает особенно
мощным, богатым и "всеобщим" телом, которое включает
его самого, его жену, дом (дворец), город (столицу), царство
и его жителей [Топоров 1986,159], т. е. полностью наследу-
ет первопредку. И у Гоголя земляное тело, совокупленное
царем в себе и ставшее им, целиком переходит в "любовное"
состояние сочлененности всего со всем, что прямо сформу-
лировано в "Переписке": "...государь неминуемо должен
сделаться наконец весь одна любовь..." [VIII, 258].
Столь же безмерны физические свойства богатыря:
"Тут генерал разразился таким смехом, каким вряд ли ко-
98
гда смеялся человек. <...> Весь дом встревожился. Пред-
стал камердинер. Дочь прибежала в испуге" [VII, 44].
Характерна связь гиперболы и литоты в "Пропавшей
грамоте": "...В тогдашние времена, если собрать со всего
Батурина грамотеев, то нечего и шапки подставлять, — в
одну горсть можно было всех уложить" [I, 182]; это явно
предполагает богатырскую шапку. Насколько глубоко ис-
полинская фигура вошла в гоголевское мироощущение,
отражает оборот из "Переписки": "скучанья (поэта Языко-
ва. -А.И.) среди немецких городов" [VIII, 389]. Быть окру-
женным городами, а не находиться внутри них может
быть лишь равный им исполин.
Как видим, олицетворение земли в теле царя и в теле
первопредка протекает почти подобно: центростремитель-
ное слияние множества олицетворенных частей в родовое
сверхтело и его зарождение в земле (обручение с землей).
Но у царя последовательность действий инверсирована: он
сначала "вырастает" ("поднимается") из земли, оплодо-
творенной "родовым телом" коллективного "я", а затем
"обращает все... в собственное тело свое". Главное же от-
личие - смысловое. В противоположность первопредку,
чудесный царь любовным приобщением мира своему телу
не метонимически означает, а символически выражает
этот мир собою. Он синтезирует в себе "человеческую"
(мужскую), свободную от нечисти землю, поэтому про-
странство не просто олицетворено, но одухотворено.
Такое пространство становится абсолютно проницае-
мой и прозираемой сферой, все точки которой равно близ-
ки центру. В МД1 возникают как поэтические, так и коми-
ческие его гиперболы: "Русь! Русь! вижу тебя, из моего
чудного, прекрасного далека тебя вижу..." [VI, 220]; а Ма-
нилов воображает себе "огромнейший дом с таким высо-
ким бельведером, что можно оттуда видеть даже Моск-
ву..." [VI, 38, 39].
В экспозиции МД2, в описании имения Тентетникова,
раздвижение и спиритуализация пространства (философ-
ски заданная в финале МД1) уже открыто означает продви-
жение к одухотворенному миру как абсолютно прозирае-
мой сфере, где центр везде, а периферия - нигде: «Как бы
исполинский вал какой-то бесконечной крепости, с на-
угольниками и бойницами, шли, извиваясь, на тысячу с
лишком верст горные возвышения. Великолепно возноси-
99
лись они над бесконечными пространствами равнин... Рав-
нодушно не мог выстоять на балконе никакой гость и посе-
титель. От изумленья у него захватывало в груди дух, и он
только вскрикивал: "господи, как здесь просторно!". Без
конца, без пределов открывались пространства: за лугами,
усеянными рощами и водяными мельницами, в несколько
зеленых поясов зеленели леса; за лесами, сквозь воздух,
уже начинавший становиться мглистым, желтели пески. И
вновь леса, уже синевшие, как моря или туман, далеко раз-
ливавшийся; и вновь пески, еще бледней, но все желтев-
шие. На отдаленном небосклоне лежали гребнем меловые
горы, блиставшие белизною даже и в ненастное время, как
бы освещало их вечное солнце. По ослепительной белизне
их у подошв их местами мелькали как бы дымившиеся ту-
манно-сизые пятна. Это были отдаленные деревни; но их
уже не мог рассмотреть человеческий глаз» [VII, 7-8].
В стремлении расширить до предела прозираемость
пространства Гоголь движим пафосом русской бароккаль-
ной оды XVIII века. В "Переписке" он не оставляет сомне-
ний в том, что образцом для него как эпика был Ломоно-
сов: "Всю русскую землю озирает он (Ломоносов. -А.И.) от
края до края с какой-то светлой вышины, любуясь и не на-
любуясь ее беспредельностью..." [VIII, 371].
В МД2 такое раздвижение пространства неоднократно
сопряжено с уже описанным нами "оборачиванием" топо-
сов через земляной центр; но теперь это связано не с развер-
занием земляного чрева, а с будущим откровением: "Места
все вдруг показались в сокращенном отдалении... Он (Чи-
чиков. - А.И.) не мог себе дать отчета, как он успел очутить-
ся в этом прекрасном месте, когда еще недавно были откры-
тые поля" (МД2 [II, 18, 90 и след.]). Оксюморон "сокращен-
ного отдаления" как раз и сводит оборачивание "живых"
топосов, уходящих от зрителя, с абсолютно проницаемым и
прозираемым, "сокращенным" пространством.
V.Z.
Пространство знака
Гоголь воспроизвел и следующую стадию опи-
санного В. Топоровым принципа освоения пространства и
себя в пространстве. Распространенное до крайних мысли-
100
мых пределов, "тело" утрачивает физическую протяжен-
ность и становится пространством психики и интеллекту-
альным пространством знака [Топоров 1979, 239-243; То-
поров 1986, 158, 160].
У Гоголя это приводит к тому, что олицетворенный
центр пространства-сферы (чудесный царь) выступает бес-
плотно, через свой отчуждаемый "образ". Таков финал
"Страшной мести", где беспредельно раздвинувшееся про-
странство, когда запредельные области являются "в сокра-
щенном отдалении", становится сценой появления образа
древнего рыцаря-мстителя: "Тут показалось новое диво:
облака слетели с самой высокой горы, и на вершине ее по-
казался во всей рыцарской сбруе человек на коне с закры-
тыми очами, и так виден, как бы стоял вблизи" [I, 275].
Превращение сверхогромного пространства в "мысль",
идею утверждается в финале МД1, где этот переход нацио-
нально маркирован: "...в тебе ли не родиться беспредельной
мысли, когда ты сама без конца!" [VI, 221]. Переход про-
странства в идею неотделим от его воплощения в чудесном
царе ("богатыре"): "Здесь ли не быть богатырю, когда есть
место, где развернуться и пройтись ему?" [там же].
В "Переписке" такое преображение Руси в интеллек-
туальное пространство знака уже констатируется Гого-
лем, "прозирающим" в нем бесплотные черты чудесного
царя: "Широкие черты человека величавого носятся и
слышатся по всей русской земле <...> Что значит... что са-
мый праздник исчез, а видимые признаки его так ясно но-
сятся по лицу земли нашей <...> Остаток ли это нашего
сказочного русского богатырства, которое, в виде какого-
то темного пророчества, носится до сих пор над нашею зе-
млею, прообразуя что-то высшее, нас ожидающее... [VIII,
405, 416, 373]. Интеллектуальное пространство оказыва-
ется на деле сакральным.
V.3.
Окончательное сведение земли и стихии
Чудесный царь окончательно преобразует оли-
цетворенное им пространство в точку через стихию грозо-
вого движения-полета в чудесном экипаже по чудесной
(живой) дороге. Это изображено в финале МД1, когда
101
бричка Чичикова ("птица-тройка"), несущаяся по беско-
нечной Руси, по дороге, летящей "нивесть куда в пропада-
ющую даль" [VI, 246], формально уподобляется, а факти-
чески превращается в саму Русь, которая в виде "необго-
нимой тройки" несется по небу на крылатых конях:
"Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе,
и сам летишь, и все летит... и что-то страшное заключено
в сем быстром мельканьи, где не успевает означиться про-
падающий предмет, только небо над головою, да легкие ту-
чи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны"
[VI, 246]. "Разойдясь", богатырь (чудесный царь) фактиче-
ски "вбирает" в себя бесконечное пространство, наматывая
его на себя, как на рулетку. Такое необратимое претворе-
ние тела - и отсюда олицетворяемой им земли - в стихию
грозового движения уже было запрограммировано всеоб-
щим танцем родового мира, душа которого стремится "за-
веселиться на вечность" [II, 300]. Коллективное тело необ-
ратимо переходит в коллективное движение.
Претворением земли/Руси в "птицу-тройку", про-
странства - в снаряд движения утверждается уже виден-
ная нами двунаправленность "живой" дороги: в глубь зем-
ляного лона и в небесную, стихийно-грозовую область44*.
Земля и небо соединяются.
Иерархия властей - иерархия
смыслов целого
Тело-состояние в пространстве знака развора-
чивается в текст, в иерархию последовательных вопло-
щений (расшифровок) исходного смысла, который явля-
ется властной пирамидой. Сквозь призму "Развязки Реви-
зора", в которой чиновники - "страсти" единой души,
символизированной городом, эта лестница значений ре-
конструируется в МД1, где крестьяне помещиков (умер-
шие и живые) прочитываются как означающие их, поме-
щиков, умершие либо еще живые душевные свойства (см.
об этом [Иваницкий 1991, 49]), а помещики, в свою оче-
редь, - добрые и дурные лики высшей власти, в Заключи-
тельной главе МД2 являющейся в лице губернатора, вла-
стного индекса царя (земного лица Бога).
102
При движении вверх эти воплощения стремятся к
синтезу своего исходного смысла/состояния, восходят к
нему: "Она (любовь. - А.И.) должна быть передаваема по
начальству, и всякой начальник, как только заметит ее
устремленье к себе, должен в ту же минуту обращать ее к
постановленному над ним высшему начальнику, чтобы та-
ким образом добралась она до своего законного источника,
и передал бы ее торжественно в виду всех всеми любимый
царь самому Богу" [VIII, 366]. Ср. призыв Первого коми-
ческого актера в финале «Развязки "Ревизора"»: "Дружно
докажем всему свету, что в Русской земле всё, что ни есть,
от мала до велика, стремится служить тому же, кому всё
должно служить что ни есть на всей земле, несется туда
же... к верху! к верховной вечной красоте!" [IV, 132-133].
Восходя по иерархии власти и смысла, герой осущест-
вляет свою высшую суть, претворяется в нее: "Когда она
(Улинька. - AM.) говорила, у ней, казалось, все стреми-
лось вослед за мыслью - выраженье лица, выраженье раз-
говора, движенье рук; самые складки платья как бы стре-
мились в ту же сторону, и, казалось, как бы она сама вот
улетит вослед за собственными словами" [VII, 24]. Ср. в
П2: "При этом он повергнулся на колени и весь превратил-
ся в молитву" [III, 444].
Каждая персона - знак вышестоящей и смысл ниже-
стоящей. Именно к такому итоговому состоянию челове-
ка, целиком воплотившего свою предикативную смысло-
вую суть, должно было привести, по мысли Гоголя, смы-
словое движение МД1. Гоголь обещает, что в следующих
томах "предстанет несметное богатство русского духа,
пройдет ...чудная русская девица... вся из великодушного
стремления и самоотвержения" [VI, 223]. Смысловое дви-
жение, очень точно названное Е. Смирновой "спиритуали-
зация смыслов" [1983, 167 и след.], означает также и спи-
ритуализацию фигур, которые превращаются в "смыслы".
VS.
Тождество социального и душевного
миров
Подразумеваемое в МД1 разумеется в «Развяз-
ке "Ревизора"». Иерархия властей-смыслов отождествля-
103
ет социальный и духовный миры, и вместе они - знаки
иерархии божественной. Город (Империя) есть в то же вре-
мя "наш же душевный город, и сидит он у всякого из нас"
[IV, 130]. Чиновники - "наши страсти", ворующие "казну
собственной души нашей"; подлинный Ревизор, прибыв-
ший "по Высочайшему (Божескому) повелению", - это со-
весть, посещающая нас "у дверей гроба"; Хлестаков - "ве-
треная, светская совесть", с которой человек сообразуется
каждый день и которая исчезает сама перед смертью и по-
явлением "подлинного Ревизора" [IV, 130-131].
Это тождество социального и внутреннего, душевно-
го миров часто тропеически утверждается в "Переписке":
"Устроить дороги, мосты и всякие сообщения... есть дело
истинно нужное; но угладить многие внутренние дороги,
которые до сих пор задерживают русского человека в
стремленьи к полному развитию сил его... есть дело еще
нужнейшее <...> У крепясь в деле вещественного поряд-
ка, вы укрепитесь нечувствительно в деле душевного по-
рядка. <...> не позабывайте ни на миг, что все это вами
делается для покупки твердого характера, а эта покупка
покамест для вас нужнее всякой другой покупки. <...>
Тот ... может не иначе получить мудрость, как ...убирая
все внутри себя до возможнейшей чистоты, чтобы при-
нять эту небесную гостью, которая пугается жилищ, где
не пришло в порядок душевное хозяйство..." [VIII, 352,
340, 339, 265].
Как видим, и в олицетворенной земле с ее лестницей
последовательно означающих друг друга поколений, и в
иерархии подземной нечисти слияние частей в олицетво-
ренное сверхтело ведет к структурированию его в иерар-
хию последовательных метонимических означений смыс-
ла и передатчиков сквозного действия. Поскольку одна
вещь заключает в себе смысл другой, т. е. одновременно
есть и вещь и знак, то вместе они образуют систему беско-
нечных зеркальных отражений, где один отражает в себе
всех, а все - каждого: "...Найди ...прежде ключ к своей
собственной душе; когда же найдешь, тогда этим же са-
мым ключом отопрешь души всех. <...> затем именно ок-
ружили его презренные и подлые люди, чтобы, взглянув-
ши на них, взглянул он на себя..." [VIII, 248, 413]. Малое
отражается в большом, внутреннее - во внешнем.
104
* "к "к
В. Топоров, как представляется, реконструи-
ровал тот рубеж в развитии упомянутой рефлексии про-
странства, которое в истории культуры переводит эпичес-
кое мироощущение в бароккальное. Структурные основы
славянского барокко, выделенные И.П. Смирновым и
Л.А. Софроновой, выглядят прямым историко-культур-
ным "осознанием" психических универсалий, описанных
В. Топоровым:
а) пространство проницаемо и интеллектуально - это
пространство знака; реалии-знаки - передатчики дейст-
вия в цепи, чья вершина - Бог;
б) отсюда сливается пространство и время - в про-
странственном времени прошлое и будущее включены в
настоящее в качестве пространственных фрагментов;
в) поэтому они не только передают действие, но обра-
зуют иерархию отражения смыслов; таково деление на ар-
хетипы и вицефигуры у Г. Сковороды (об обозначенных
параллелях у Гоголя см. [Tschizewskij 1968, 320-329]);
г) реалии приравниваются к единицам текста;
д) поскольку реалиям присвоена роль знаков, то со-
циум отражает собою природу (С. Полоцкий), макромир -
микромир (Н. Спафарий), люди - друг друга, а вся Вселен-
ная - отражение и воплощение Бога, т. е. опять-таки
"Raum" спиритуален и сводится к точке (см. [Смирнов
1979, 337-339, 342, 345 и след.]; [Софронова 1982, 78-
101]).
Легко предположить, что беспредельная спиритуали-
зация человеческого мира и смысловой, этический син-
кретизм участвующих в этом символов и моделей может
быть причиной все растущего страха перед проникновени-
ем телесно-тварной животной земли и перед собственным
эротанатическим влечением к ней. Это страх перед круше-
нием телесной границы мира культуры и мира земляной
нелюди и вторжением последней в человеческий мир.
Гллвл VI
"Беспорядок природы" - мифология
Нового времени
VIA
Смерть нечисти
Крушение земляной границы человеческого
("духовного") и бесовского (тварного) миров совершается
со смертью земляной нечисти, что составляет кульмина-
цию "Вия" (см. об этом [Иваницкий 1989]). С растущей
разъединенностью мира падает медиаторная сила дома
как места перехода земляной границы. В "Вие" таким "не-
чистым" домом, где встретившиеся человек и нелюдь по-
падают в ловушку и гибнут, выступает церковь, в которой
Хома принужден отпевать ведьму. Ночью из церкви не мо-
жет выйти Хома, днем - земляные демоны. Последние,
погибнув, становятся безмерной растительной плотью:
"Испуганные духи бросились, кто как попало, в окна и
двери, чтобы поскорее вылететь, но не тут-то было: так и
остались они там, завязнувши в дверях и окнах <...> Так
навеки и осталась церковь, с завязнувшими в дверях и ок-
нах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, ди-
ким терновником, и никто не найдет теперь к ней дороги"
[11,217].
Сила погибшей нечисти становится сверхпроизводи-
тельной силой природы. Картина такой "дурной" гипер-
трофии природы в том же "Вие" - сад в имении сотника,
являющийся "предместьем" подземного царства: "Этот
сад... был страшно запущен... Хмель покрывал, как будто
сетью, вершину всего этого пестрого собрания дерев и кус-
тарников и составлял над ними крышу, напялившуюся на
106
плетень и спадавшую с него вьющимися змеями... За
плетнем... шел целый лес бурьяна, в который, казалось,
никто не любопытствовал заглядывать, и коса разлетелась
бы вдребезги, если бы захотела коснуться лезвеем своим
одеревяневших толстых стеблей его" [II, 213-214]. Сотни-
кову саду подобны лес за имением Товстогубов, откуда в
дом возвращается одичавшая кошка - вестник смерти:
"Он (сад. - А.И.) был глух, запущен, старые древесные
стволы были закрыты разросшимся орешником и походи-
ли на мохнатые лапы голубей" [II, 28-29]. Таков и сад
Плюшкина в МД1: "Старый, обширный, тянувшийся по-
зади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший
в поле, заросший и заглохлый... был вполне живописен в
своем картинном опустении. <...> Хмель, глушивший
внизу кусты бузины, рябины и лесного орешника и пробе-
жавший потом по верхушке всего частокола, взбегал, на-
конец, вверх и обвивал до половины сломленную березу.
Достигнув середины ее, он оттуда свешивался вниз и начи-
нал уже цеплять вершины других дерев или же висел на
воздухе, завязавши кольцами свои тонкие, цепкие крю-
чья... Местами расходились зеленые чащи... и показыва-
ли... между них углубление... зиявшее, как темная
пасть..." [VI, 112-113].
Изображение сада Плюшкина показывает, насколько
многослойно воспринимал Гоголь природную "дичь", во-
бравшую в себя силу умершей земляной магии. Хищная
растительная плоть земли предстает в то же время как гар-
мония природы и культуры: "...Все было как-то пустын-
но-хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но
как бывает только тогда, когда они соединятся вместе..."
[VI, 113]. Сад Плюшкина служит скрытой "воронкой" вы-
хода в более светлый мир МД2 (двузначности плюшкин-
ского мира, и в частности сада, посвящена работа [Топоров
1995]).
Со смертью нечисти земля теряет свою волшебность,
олицетворенность и сферичность. Она "разъезжается",
становясь непреодолимой, что и отражает гипербола го-
родничего в "Ревизоре": "Да отсюда, хоть три года скачи,
ни до какого государства не доедешь" [IV, 12].
Сферическое пространство сменяет звуконепроницае-
мая "глушь". В "Вие" "философ попробовал переклик-
нуться, но голос его совершенно заглох по сторонам и не
107
встретил никакого ответа" [II, 182]. И во время отпевания
панночки в церкви "одиноко, без эха сыпался он (голос. -
AM.) густым басом в совершенно мертвой тишине и казал-
ся несколько диким даже самому чтецу" [II, 207]45*. Та-
кое тупиковое либо "разъехавшееся" пространство - плод
именно распавшегося бароккального мира (см. [Смирнов
1979а, 343-344]).
С безмерным распространением пространства его вла-
стный центр становится недостижимым и недостовер-
ным46*. В то же время безмерно разросшееся растительное
начало земли вторгается в пространство культуры и соци-
ума, фактически сводя его к нулю: "...Переулок... был так
узок, что если случалось встретиться в нем двум повозкам
в одну лошадь, то они уже не могли разъехаться и остава-
лись в таком положении до тех пор, покамест, схвативши
за задние колеса, не вытаскивали их каждую в противную
сторону на улицу. Пешеход же убирался, как цветами, ре-
пейниками, росшими с обеих сторон возле забора" [II,
231].
Хаотическое смешение природы и культуры в одном
пространстве рождает путаницу обращенных на них дей-
ствий. Лошадей лечат, как людей: "...Этот дурак фершел
дал ей каких-то пилюль, и вот уже два дня все чихает" [III,
182] - а людей кормят, как лошадей: "В них (постоялых
дворах. -А.И.) обыкновенно с большим усердием потчева-
ют путешественника сеном и овсом, как будто бы он был
почтовая лошадь. Но если бы он захотел позавтракать, как
обыкновенно завтракают порядочные люди, то сохранил
бы в ненарушимости свой аппетит до другого случая" [I,
289]. Смерть нечисти и крушение земляной границы рож-
дают "беспорядок природы" [Манн 1973, 255].
\J\AA.
Пространство трясины - пространство
свиней
Непроходимая растительная плоть влагой
превращается в грязь, трясину, поглощающие социальное
пространство и пути к нему — как это разворачивается в
экспозиции "Коляски": "На улицах ни души не встре-
тишь, разве только петух перейдет чрез мостовую, мягкую
108
как подушка от лежащей на четверть пыли, которая при
малейшем дожде превращается в грязь..." гщ^ 177].
Центр Миргорода в "Повести" (площадь перед поветовым
судом) образован гигантской невысыхающей лужей -
"озером". Трясина, поглощающая дороги, Предопределяет
роковое для Чичикова попадание к Коробочке в МД1; в
МД2 ему "следовало бы выехать вон из гор0да> но дороги
испортились" [VII, 97] - что вновь роковым образом ска-
зывается на его аферах. У Ноздрева сапоги гостей выдав-
ливали при каждом шаге воду - "до такой степени место
было низко" [VI, 74].
Поглощение человеческого пространства землей-тря-
синой оборачивается всевластием свиней — Ср продолже-
ние приведенный выше экспозиции "Коляски": после до-
ждя "улицы городка Б. наполняются теми дородными жи-
вотными, которых тамошний городничий называет
французами. Выставив серьезные морды Из своих ванн,
они подымают такое хрюканье, что проезжающему оста-
ется только погонять лошадей поскорее" [1Ц9 177]. В "По-
вести" такое всевластие свиней уже направляет фабулу:
свинья Перерепенко, забежав в суд, крадет жалобу Дов-
гочхуна и этим завязывает в мертвый узел отношения
природы и рационального закона.
Ю. Манн [1978, 116-117] справедливо возводит та-
кую неявную инфернальность в "Повести", а также в "Ста-
росветских помещиках" (кошка) и "Ревизоре" (примнив-
шиеся городничему крысы) к явной в "Вечерах" и "Вие";
недаром уже В. Гиппиус [1924, 31] обратил внимание на
то, что имя якшающегося с чертом Пацюка ("Ночь перед
Рождеством") на украинском означает "крыса". Но смысл
инфернальности теперь иной: это сила Превращения ду-
ховного в плотское и безмерно растущее. Постоянно со-
присутствуя человеку, твари наделяют его своими черта-
ми: "...У нашего заседателя вся нижняя часть лица бара-
нья... и поросла шерстью совершенно, как у барана. А ведь
от незначительного обстоятельства: когда покойница ро-
жала, подойди к окну баран, и нелегкая подстрекни его за-
блеять" [V, 111].
Человек получает естество свиньи, наследующей мед-
вежьей природе земли, - т. е. превращается в плоть. Это
сформулировано Гоголем в "Переписке", где дана обоб-
щенная оценка героя МД: "...Нечувствительно облекается
109
он плотью, и стал уже весь плоть, и уже почти нет в нем ду-
ши" [VIII, 280]. Земляника в "Ревизоре" - "свинья в ер-
молке"; швейцар в "Лакейской" "на свинью похож" [V,
121] и пр. Свинья - лицо нечисти, превратившейся по
смерти в "гиперплоть".
VI/1.2.
Земля/трясина как женщина
Поглощение человеческого мира анонимной
землей, воплощенной в свиньях, есть новая форма уже ви-
денного нами поглощения мужского начала женским (ср.
сон Сол опия Черевика о власти жены как власти свиней).
В принципе на женскую подоплеку "свиного царства" у
Гоголя внимание уже обращалось (см., напр. [Alexander
1981, 24-37]). Важно, однако, иметь в виду, что вновь об-
ретенная власть женщины над мужчиной предстает те-
перь как "беспорядок природы". Так, ссору Иванов в "По-
вести" усугубляет Агафья Федосеевна, в чьей безраздель-
ной власти находится Довгочхун. В "Отрывке" муж
высечен собственной женой по ошибке. Башмачкин, ре-
шая во второй раз пойти к Петровичу, полагает, что в пер-
вый раз "жена, видно, как-нибудь поколотила его" [III,
152]. В "Записках сумасшедшего" Поприщин раскрывает
позорный секрет своего начальника: "А на квартире собст-
венная кухарка бьет его по щекам. Это всему свету извест-
но" [III, 193]47*.
Знаком неуправляемого вторжения земляного/жен-
ского начала в мужской ("культурный") мир выступает са-
моуправная и самодвижущаяся одежда, что ярче всего по-
казано в "Повести": "...Старый мундир... протянул навоз-
дух рукава и обнимал парчевую кофту, за ним высунулся
дворянский... белые казимировые панталоны... скоро по-
висли другие в виде буквы Л <...> Потом завертелись фал-
ды чего-то похожего на кафтан... Из-за фалд выглянул
жилет... Жилет скоро закрыла старая юбка покойной ба-
бушки..." [И, 229]. В МД2 панталоны Тентетникова "захо-
дили даже в гостиную" [VII, 25].
Прежняя эпическая метонимия, обозначавшая пол-
ную подчиненность жены и "как бы живой" одежды муж-
чине, превращается теперь в необъяснимую и безгранич-
110
ную привязанность мужчины к одежде. Ее воплощают в
МД1 "поручик, большой, по-видимому, охотник до сапо-
гов, потому что заказал уже четыре пары и беспрестанно
примеривал пятую" [VI, 153] и однополчанин Манилова,
который "...не выпускал изо рта трубки не только за сто-
лом, но даже... во всех прочих местах" [VI, 32]. Следую-
щая ступень этой тяги и зависимости - необратимое исчез-
новение в собственной одежде; ср. старичка, который
"весь состоит из своего сюртучка" [III, 45].
Отсюда - "обряжение" социальных рубежей. Так, в
"Ревизоре" городничий выговаривает судье за то, что у то-
го "высушивается в самом присутствии всякая дрянь..."
[IV, 13]. В "Повести" плетень всегда убран... или напялен-
ною плахтою, или сорочкою, или шароварами" [II, 244]. В
"Коляске" "деревянный плетень между домами весь был
усеян висевшими на солнце солдатскими фуражками; се-
рая шинель торчала непременно где-нибудь на воротах"
[III, 178]. В ином варианте эпическая метонимия оказыва-
ется снятой, обнажая мужскую импотенцию. Манилов, не
понимая сути предложения Чичикова, принялся насасы-
вать свой чубук, словно хотел "вытянуть из него мнение
относительно такого неслыханного обстоятельства; но чу-
бук хрипел и больше ничего" [VI, 35].
Отношения мужчины с землей-трясиной в принципе
подобны его прежним отношениям с землей олицетворен-
ной, но теперь старшая, женская область лежит "везде и
нигде".
VI/1.3.
Тупик природы и культуры
Неудержимое вторжение природы в социум
рождает тупик в отношениях природы и культуры. Еди-
ницы двух классов утратили прежнюю "бифункциональ-
ность"; вместо слияния природы и культуры происходит
их перепутывание. "Мир, выходящий из колеи... алогизм,
беспорядок природы" [Манн 1973, 255] означают, что при-
рода "де факто" существует в мире культуры, хотя "де
юре", с точки зрения этой культуры, ее там нет; мир мате-
рии - "разошедшийся и почти не соотносимый99 [Драго-
мирецкая 1974, 286]. С. Гончаров видит исток "тупика"
111
природы и культуры именно в крушении спиритуальной
иерархии: предмет мистических переживаний перемеща-
ется из трансцендентной сферы в эмпирическую, наделяя
последнюю значением псевдобытия. Метафизическая
иерархия разрушается, а вертикаль заменяется гротеск-
ной горизонталью, уравнивающей "небо" с конгломератом
всякой "дряни" [Гончаров 1997, 64-65].
Если в "Повести" роящиеся у дверей миргородского
суда куры и насыпанные крупы выступают блаженным
взаимоперетеканием социального и природного, то в "Ре-
визоре" городничий выговаривает судье за то, что у того "в
передней, куда обыкновенно являются просители, сторо-
жа завели домашних гусей с маленькими гусенками, кото-
рые так и шныряют под ногами" [IV, 13].
Властная иерархия становится окостеневшим лаби-
ринтом, "ловушкой природы". Суд Миргорода не в состоя-
нии решить, в какой мере "натура" подчинена культурной
и властной норме: виновна ли свинья либо ее хозяин Пере-
репенко в краже жалобы Довгочхуна. Это отражает и спор
Городничего с Перерепенко: "...Иван Иванович, ваше соб-
ственное животное, стало быть, вы виноваты". "Покорно
благодарю вас за то, что с свиньею меня равняете". -<...>
"Закон говорит: виновный в похищении... Здесь не озна-
чается ни рода, ни пола, ни звания, стало быть и животное
может быть виновно" [II, 258, 260]48*. Знаменательно, что
тяжбу Иванов не в силах решить городничий, который на-
следует магу-полицейскому, некогда воплощавшему тож-
дество природной магии и полицейского закона. Бессилие
бывшего властителя отражает и его хромота.
Не может закон и разграничить области фактов и
знаков: означает ли гусиный хлев оскорбительный намек
на гусиное сходство, а предложение свиньи в обмен на ру-
жье - указание на сходство владельца ружья со свиньей.
Отсюда - слова Ляпкина-Тяпкина о непостижимости су-
да: "...А если и заглянет в какую-нибудь бумагу, так он
жизни не будет рад. Я вот уж пятнадцать лет сижу на су-
дейском стуле, а как загляну в докладную записку - а!
только рукой махну. Сам Соломон не разрешит, что в ней
правда, а что неправда" [IV, 21].
Символом тупика в отношениях природы и культуры
выглядит "увязание" Довгочхуна (воплощения дурной ги-
пертрофии плоти) в дверях суда, средоточия рациональ-
112
ной и властной нормы: "...Передняя половина Ивана Ни-
кифоровича высадилась в присутствие; остальная остава-
лась еще в передней. ...Иван Никифорович был ни жив, ни
мертв, потому что завяз ну л в дверях..." [II, 251]. "Культу-
ра" не может ни интегрировать природу в себя, ни исторг-
нуть ее из себя. Очевидно, что "увязание" Довгочхуна в
дверях суда подобно увязанию нечисти в окнах церкви в
"Вие". Плоть, которой тесно в собственных границах, и
"окаменевшее" доместицированное пространство культу-
ры, утратившее свою связующую роль и силу, становятся
ловушками друг для друга49*. (Ср. любопытную версию
И. Ермакова [1923, 128]: ссора Иванов неразрешима, так
как человеческие "верх" и "низ", представляемые ими,
равно своекорыстны.)
Воцарение животно-растительной, земляной плоти в
мире культуры предопределяет "биологический" харак-
тер последней. Возникает новое, выморочное тождество
природы и бывшей культуры, которая снова порождается
землей, но "беззаконно", непонятным образом, подобно
"чудной репе" в "Заколдованном месте" и "Шпоньке": "за-
велись новые чиновники и места" [VIII, 311]; "театры за-
велись при духовных академиях" [VIII, 268]; "как раз за-
велись бы интриги в домах" [VIII, 247]; "завелось так мно-
го всяких заманок на свете" [VII, 97]. Устами
Костанжогло такое "самозарождение" переходит из под-
текста в текст: "А кто их (фабрики. -А.И.) заводил? Сами
завелись...'9 [VII, 67]. "Дурная" культура - функция "дур-
ной" природы.
VI/7.V.
Распад родового тела
С разрушением социума распадается коллек-
тивное "родовое" тело, что символически представлено в
финале "Сорочинской ярмарки" в безжизненном, механи-
ческом танце старух, "на ветхих лицах которых веяло рав-
нодушие могилы, толкавшихся между новым, смеющим-
ся, живым человеком... без искры сочувствия, которых
один хмель только, как механик своего безжизненного ав-
томата, заставляет делать что-то подобное человеческому,
они тихо покачивали охмелевшими головами, подтанцо-
113
вывая за веселящимся народом, не обращая даже глаз на
молодую чету" [I, 135-136]. Аналог - танец обезумевшей
Катерины в "Страшной мести": "С визгом притопывала
она ногами; без меры, без такта звенели серебряные подко-
вы" [I, 273], а также бесконечный и беззвучный танец Хо-
мы накануне третьей, роковой ночи в церкви (на соотно-
шение "живого" танца запорожцев в "Тарасе Бульбе" и
"мертвого" танца Хомы обратил внимание [Лотман 1988в,
281-282]).
С угасанием монолитного мужского мира "эпическая
метонимия", власть над вещью, вырождается в бесцельное
воровство: "Все, что ни лежало... возле него, он непремен-
но украдет" [И, 181]. Ср. о Шептуне [И, 204].
Богатырь деградирует в "отца-хозяина"; его исполин-
ские размеры становятся чудовищными. Бурсак в "Вие" -
"мало чем пониже киевской колокольни" [И, 179]. Кулаки -
"непомерной величины" (МД1 [VI, 193], "в ведро величи-
ною" ("Женитьба" [V, 20]) и "в чиновничью голову" ("Ши-
нель" [III, 161]. Под стать телу - мебель; кресло Петуха -
"какое-то четырехместное" [VII, 53]. Тело растет уродливо
и неуправляемо: "панталоны... которые когда-то натяги-
вались на ноги Ивана Никифоровича... можно теперь на-
тянуть разве на его пальцы" [II, 229].
При распаде родового тела звуконепроницаемая
"глушь" пространства парадоксально соединяется с "пус-
тотой": "Гром, хохот, песни слышались тише и тише.
Смычок умирал, слабея и теряя неясные звуки в пустоте
воздуха. Еще слышалось где-то топанье, что-то похожее
на ропот отдаленного моря, и скоро все стало пусто и глу-
хо" [I, 136]. Ср. в финале "Переписки": "Все глухо, могила
повсюду. Боже! пусто и страшно становится в Твоем ми-
ре!" [VIII, 416].
На смену пространству-сфере приходит, по выраже-
нию Н. Драгомирецкой [1974, 286], "мир без отношений".
VI/1S.
Новая миссия писателя
Крах одухотворенного мира заставляет Гоголя
кардинально переосмыслить свою писательскую миссию.
При этом он продолжает мыслить в рамках барочной пара-
114
болы: чем отвратительнее эмпирика, тем прекраснее неви-
димый идеал50*. Его Гоголю и предстоит заново вызвать,
"заклясть".
Уже С. Шевырев, противопоставив в своей рецензии
на МД1 гоголевский смех сатирическому смеху Вольтера
[1982, 56], связал его с "первой чертой фантазии" Гоголя -
"живым ясновидением мира": "в каждом предмете, ею
(фантазией. - А.И.) воспроизводимом, он видит ясно и
внешнюю, и внутреннюю его сторону и взаимное их... от-
ношение" [там же, 64]. Сам Гоголь представляет в "Теат-
ральном разъезде" свой смех как внутреннее содержание
слез моралиста: "...Кто льет часто душевные, глубокие
слезы, тот, кажется, более всех смеется на свете!.." [V,
171]. Та же цель смеха сформулирована в "Переписке": "в
уроде почувствовать идеал того, чего карикатурой стал
урод" [VIII, 271]. "Светлый" смех призван исправить чело-
века, т. е. очистить русское "ядро" от оболочки (см. [Гип-
пиус 1924, 109, 134-135, 171]).
Смеющийся таким образом автор функционально со-
подчинен правительству, что ярче всего проявилось в кон-
цепции "Ревизора". П. Вяземский уловил скрытую гого-
левскую задачу "Ревизора", назвав честным героем коме-
дии, наряду со смехом, объявленным в "Театральном
разъезде", Правительство (см. [Гиппиус 1924, 100]). "Вы-
сокий смех" автора, подобный державинскому богатырст-
ву, помогает правительству и символизирующему его
Жандарму в восстановлении поруганной святыни государ-
ственных "мест" и званий, в новом открытии животвор-
ной силы монархии.
Смех, отсекающий уродливую оболочку мира от пре-
красного ядра, создает возможность для произнесения ма-
гического слова, которое "одним чародейным мановени-
ем" вернуло бы мир сначала в эпическое, а затем спириту-
альное состояние. Это призвание писателя, которое Гоголь
недвусмысленно приписывал себе, прямо объявлено в
МД2: "...Нет теперь никого во всем свете... кто бы крик-
нул душе пробуждающим криком это бодрящее слово: впе-
ред (курсив Гоголя. - А.И.), которого жаждет повсюду...
русский человек. Где же тот, кто бы на родном языке рус-
ской души нашей умел бы сказать нам это всемогущее сло-
во вперед? кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину
нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы
115
устремить нас на высокую жизнь?" [VII, 23]. Любопытно,
что в МД1 эта роль волшебного слова "вперед" прообразо-
вана мотивом "метко сказанного русского слова", которое,
как мы видели выше, в качестве прозвища утверждало
связь человека с его животным прообразом и служило для
вызова последнего.
VIZ.
Разрыв "толстых" и "тоненьких"
Как мы видим, с крушением земляной грани-
цы миров людей и нелюди гоголевский космос движется
как бы "вспять". Следующей ступенью его деградации ста-
новится разрыв близнечной связи "толстых" и "тонень-
ких", то есть земли и дороги. В этом - второй смысл ссоры
Иванов в "Повести": "толстые" перестают быть осью хао-
тического движения "тоненьких". Отказ "толстых" от бра-
ка окончательно разводит пространства земли и проезжей
дороги. В этом - "архисюжетный" смысл "Женитьбы".
\J\ZA.
Высвобождение носа-фаллоса
За распадом близнецов мужское производи-
тельное начало, иновыраженное носом, отделяется от хо-
зяина в качестве двойника, наследника и заместителя51*.
Повесть "Нос", в которой это совершается, родилась в рус-
ле русской стернианской носологии, в начале 1830-х годов
переросшей в фельетонную тему с размытым объемом ас-
социативных смыслов (см. [Виноградов 1976, 7-10]). Эти
смыслы, синтезированные повестью Гоголя, И. Ермаков
[1923, 202, 206] сформулировал так: нос - иновыражен-
ный фаллос - освобождает себя; проблема повести - мера
его самостоятельности и суверенной воли. Виноградов
[1976, 22-23] обращает внимание на то, что писателем
специально отводится версия сна майора Ковалева. Но
при этом Гоголь "создает реальность, где события бессвяз-
но отрывочны и бессмысленно склеиваются, как во сне".
Значит - "сходит с осей" сама биологическая основа
жизни. Движения частей более не обусловлены земляным
центром. Возможность такого разрыва читается в проти-
116
востоянии Ноздрева и остальных помещиков, на что про-
зрачно указывает его фамилия, происходящая от носа (на
соответствующее значение этимологии ноздревской фами-
лии обратил внимание [Ермаков 1923, 181]. О фалличе-
ской символике олицетворяемой Ноздревым грозы у сла-
вян см. [Афанасьев 1994, I, 436]. Эпическая картина все-
общего бегства носов как фронтального распада мира
открывается в бреде Поприщина по поводу всеобщего пе-
реселения на луну: "...луна такой нежный шар, что люди
никак не могут там жить, и там теперь живут только одни
носы. И потому-то самому мы не можем видеть носов сво-
их, ибо они все находятся на луне..." [III, 212]. Об этой па-
раллели см. [Ермаков 1923, 177].
Рождается бесконечный ряд поколений-близнецов.
Таковы повытчик и его дочь - несостоявшаяся первая не-
веста Чичикова; будущие дети экспедитора Подколесина,
"экспедиторчонки" [V, 18]; гипотетические дети лжечи-
новника Замухрышкина в "Игроках", по предпол ожени
Утешительного, уже в пеленках умеют производить рука-
ми движения взяточника, своего "отца". Бобчинскии
"Ревизоре" определяет по виду месячного младенца, ч
тот "будет так же, как и отец, содержать трактир" [IV, 1 J-
«У Гоголя дети - те же куклы, жалкие, смешные, к^
все прочие фигуры "Мертвых душ"» [Ермаков 19^ »
54]52*.
\J\ZZ.
Профанированная проезжая дорога -
пространство собак
Распад близнецов разрывает пространства зе-
мли/трясины и выморочной ("пустой") проезжей д°Р°
Эта причинно-следственная цепь обнажена в финале
вести": окончательный разрыв Иванов сменяет сфери
ское пространство миргородского мира бесконечной и
дущей в никуда проезжей дорогой, которой теперь о Р
чен странствующий автор53*.
Эта дорога - лабиринт; так, при выезде Чичиков ^
Коробочки "дороги расползались во все стороны, какдугтТг>
манные раки, когда их высыпят из мешка" [VI, 60]. Ь JV Д ^
счастливая деревушка лежит "вдали от подлых... Д°Р
117
[VII, 21]. Разрыв "мировой оси" близнецов как начало до-
рожной путаницы ясно читается в бессилии "симметрич-
но-полярных" дяди Митяя и дяди Миняя растащить эки-
пажи, столкнувшиеся на "расползшихся, как раки", доро-
гах. В итоге близнецы изгоняются, поскольку больше не
образуют собою мировую ось, - как и хромой городничий
в "Повести".
В МД1 царствует дорожная "пустота": "...Уже пошли
писать по нашему обычаю чушь и дичь по обеим сторонам
дороги: кочки, ельник, низенькие, жидкие кусты моло-
дых сосен... и тому подобный вздор <...> перед ним давно
были одни пустые поля <...> ...бедно, разбросанно и не-
приютно в тебе <...> ...осталась ...гладь и пустота окрест-
ных полей" [VI, 21, 77, 220, 92]. В "Переписке" "беспри-
ютность" проезжей дороги - символ МД1 (см. приведен-
ную выше развернутую метафору об остановке на
проезжей станции).
Социум получает черты неупорядоченности, придо-
рожной обочины: "...Рыночная площадь имеет несколько
печальный вид: дом портного выходит чрезвычайно глупо
не всем фасадом, но углом; против него строится лет пят-
надцать какое-то каменное строение о двух окнах; далее
стоит сам по себе модный дощатый забор, выкрашенный
серою краскою под цвет грязи... посреди площади самые
маленькие лавочки..." [III, 178]; "Местами... дома каза-
лись затерянными среди широкой, как поле, улицы... ме-
стами сбивались в кучу..." [VI, 11]; "Каменный... дом из-
вестной архитектуры... один-одинешенек торчавший сре-
ди бревенчатой... кучи одноэтажных мещанских...
домиков..." [VI, 110].
Центр-обочина подвергается соответствующим сме-
ховым "увенчаниям" с помощью мусора. Так, в "Ревизо-
ре" городничий жалуется: "Что это за скверный город:
только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или
просто забор, чорт их знает откудова и нанесут всякой дря-
ни!" [IV, 23]. В "Повести" то же говорит Перерепенко: "Уж
хороши ваши главные улицы! Туда всякая баба идет вы-
бросить то, что ей не нужно" [II, 259].
Если трясина - пространство "толстых" и подобных
им свиней, то проезжая дорога, пространство "тонень-
ких", заполнена собаками. Собака - символ выхолощен-
ной социальности и пустой никчемной подвижности "вок-
118
руг да около"; она наследует волку как абсолютно неупра-
вляемой грозовой стихии (см. [Смирнов 1978, 196-200]);
поэтому Ноздрев, держащий собачью свору и волчонка на
цепи, сочетает в себе оба начала.
В "Повести" Перерепенко, идя в гости к другу в сосед-
ний двор, берет, тем не менее, палку от собак, потому что
в Миргороде "гораздо более их попадается на улице, неже-
ли людей..." [II, 230]. В "Вие" собаки и слуги составляют
одно сообщество в едином пространстве: "Кухня в сотни-
ковом доме была что-то похожее на клуб, куда стекалось
все, что ни обитало во дворе, считая в это число и собак,
приходивших с машущими хвостами к самым дверям за
костями и помоями" [II, 200].
Отсутствие границы культурного и природного про-
странств позволяет собачьему началу выйти за пределы,
положенные естеством, превращаться в "как бы людей .
Таковы упоминаемый в "Носе" пудель-казначей, перепи-
сывающиеся собаки Меджи и Фидель в "Записках сума-
сшедшего"54*. Человеческий мир поглощается собачьим
по мере своего превращения в пространство проезжей до-
роги, ведущей в никуда.
VI2..3.
Встречное движение дороги и трясины
Как и "живая" дорога олицетворенной земли,
дорога выморочная ведет не просто в "полярные , но в се-
мантически и бытийно противопоставленные области: в
трясину либо в пустоту. Такова дорога Чичикова к Коро-
бочке, где тот вываливается в грязи и становится похож на
свинью; к Ноздреву, на пути к которому дороги "располза-
лись во все стороны, как... раки". На перекрестке этих до-
рог55* Чичикова ждет трактир, где он встречает Ноздрева.
Так же "оксюморна" дорога в "Ревизоре": она связывает
трясину, обиталище "свиных рыл", и химерический Пе-
тербург, область "собакоподобного" Хлестакова (подроб-
нее об этом - в следующей главе).
Новым состоянием гоголевского выморочного мира
оказывается взаимная устремленность трясины и проез-
жей дороги. В МД1 "...сорока (лошадь. - А#.) бултыхну-
ла вместе с тележкою в яму, которою начинался узкий пе-
119
реулок, весь стремившийся вниз и запруженный гря-
зью..." [VI, 225]. В противоположном направлении дви-
жется "глушь" - плюшкинский "тянувшийся позади дома
сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле'*
[VI, 112]. В финале "Повести" выморочные пространства
дороги и трясины сливаются. Общая ущербность "дороги-
трясины" выражена в "Старосветских помещиках" оксю-
мороном "бездорожье дороги" [И, 16].
Соединение пространств проезжей дороги и трясины
символизировано в фигуре Голопузя из "Повести". С помо-
щью ряда безумных обменов он сознательно выходит из
социального пространства "толстых", последовательно
лишаясь дома и брички. Если в обменах Ноздрева был веч-
ный баланс потерь и приобретений, то необратимые обме-
ны рушат его. Это делает Голопузя человеком проезжей
дороги. Он входит в родство со всеми городскими собака-
ми56* - но через посредство чудной одежды, панталон, то
есть исчезая в женоподобной трясине.
Пространство дороги-трясины диктует синкретиче-
ский образ "нелегкого зверя" - источника путаницы, под
которым может пониматься как собака, так и свинья: "Бог
знает, до какой бы громадной цифры не возросли бы бла-
годатные суммы, если бы какой-то нелегкий зверь не пере-
бежал поперек всему" [VI, 236]. Трясина и дорога "пропа-
дают" друг в друге.
VIZ4.
Проезжая дорога как путь бегства
из трясины
Как мы видим, земля-трясина повторяет клю-
чевые черты земли олицетворенной (растительная сверх-
мощь, всеобщий анимизм, поколения-двойники, тождест-
во природы и культуры, зверь как сосед и заместитель и
др.). Но теперь земля анонимна, аморфна и неволшебна - а
потому необъяснима и непреодолима. "Снятие носителя
фантастики" (см. специальный раздел в книге [Манн 1978,
85-104]), которое фактически есть смерть этого "носите-
ля", делает свойства земли чудовищными. Это и рождает
новый демонизм земли - "беспорядок природы", составля-
ющий основу гоголевского восприятия Нового времени.
120
Средством преодоления безбрежной земли-трясины
снова становится полет на чудесном экипаже - но теперь
полет воображаемый. Такова выдуманная Чартокуцким
чудесная коляска в одноименной повести; обман становит-
ся формой самообмана57*. Тот же воображаемый вылет из
пространства трясины читается в лирическом отступле-
нии в МД1 о "замечтавшемся юноше": "Чего нет и что не
грезится в голове его? он в небесах и к Шиллеру заехал в
гости - и вдруг раздаются над ним, как гром, роковые сло-
ва, и видит он, что вновь очутился на земле, и даже на Сен-
ной площади, и даже близ кабака, и вновь пошла по-буд-
ничному щеголять перед ним жизнь" [VI, 131]. По точно-
му слову Н. Драгомирецкой [1974, 296], "вещное...
вынуждает духовное в полет". Высвечиваются два фунда-
ментальных конфликта в гоголевском мире "беспорядка
природы": а) спиритуального ядра и мертвой, плотской
оболочки; б) эмпирики и мечты.
В МД1 такое погружение в мнимую действительность
с помощью проезжей дороги-лабиринта движет уже кол-
лективной волей. Чиновники, тешащие себя праздным са-
мообманом, отражают самую суть трагической истории:
«Какие искривленные, глухие... непроходимые, занося-
щие далеко в сторону дороги избирало человечество... тог-
да как перед ним весь был открыт прямой путь... но мимо
его в глухой темноте, текли люди... умели... сбиться в сто-
рону... среди бела дня попасть вновь в непроходимые захо-
лустья.. . напустить вновь слепой туман друг другу в очи и,
влачась за болотными огнями, умели-таки добраться до
пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: "Где
выход, где дорога?"» [VI, 210-211].
Именно "собачьи" люди "везде и нигде", живущие при
социуме, но без своего места в нем и наследующие в этом
черту служат орудием всеобщего добровольного самообма-
на: "Странные люди эти господа чиновники, а за ними и все
прочие звания: ведь очень хорошо знали, что Ноздрев лгун,
что ему нельзя верить ни в одном слове, ни в самой бездели-
це, а между тем именно прибегнули к нему" [VI, 207]. Фан-
тастическая ложь оказывается напрямую связанной с фан-
тастической, бесконечной дорогой, ведущей в химериче-
ское, "инишнее" царство: "...Григорий назвал ему такое
место, какого ни на какой карте нельзя было отыскать, и
насчитал тридцать тысяч с лишком верст..." [VII, 32].
121
Такое же погружение в мнимую действительность
благодаря людям "везде и нигде", Бобчинскому и Добчин-
скому, совершают чиновники в "Ревизоре". Это станет,
как мы увидим ниже, причиной коренной перемены гого-
левского мира.
VIZ.S.
Выморочная дорога - заклятие и спасение
автора-"преобразователя"
Воображаемый вылет из трясины обнаружи-
вает двузначность "выморочной" дороги. Разрыв "толстых
и тоненьких" обрекает автора "бесприютной" дороге, от-
торгая его от целого: земли и рода. Ссора Иванов - главная
причина превращения "эпикомического" автора - ано-
нимного голоса коллектива - в лирического странника.
Но бесприютная дорога оказывается для автора не только
заклятием; она "великодушно выносила и спасала" [VI,
222] его, являясь путем к окончательному торжеству пре-
ображения в заповеданные сроки: "И долго еще определе-
но мне чудной властью идти об руку с моими странными
героями... И далеко еще то время, когда иным ключом
грозная вьюга вдохновенья подымется... и почуют в сму-
щенном трепете величавый гром других речей..." [VI,
134-135]58*.
Дорога не только двунаправленна, но, как и весь гого-
левский мир, заключает в оболочке низкой высокое ядро,
которое обнажится в будущем.
Гллвй VII
Крушение зеркальной границы
Погибшая нечисть переходит в ирреальную
область, в "Зазеркалье", на что указывают то и дело появ-
ляющиеся у Гоголя "кривые" зеркала: "Знаю я эти другие
зеркала. Целым десятком кажет старее, и рожа выходит
косяком" [V, 15]; "...зеркало, показывавшее вместо двух
четыре глаза, а вместо лица какую-то лепешку" [VI, 62].
Крушение земляной границы физического и духовного,
природы и культуры рождает другую, "зеркальную" гра-
ницу реального и ирреального ("опричного", "кромешно-
го") миров (см. [Иваницкий 1991, 45]).
Мир подземной нечисти предстает в "Вие" летящему
верхом на ведьме Хоме Бруту как подводный, в котором
отражается он сам59*. А в "Вечере накануне Ивана Купа-
ла" подземный мир отделен от наземного зеркальной гра-
ницей: "...середина ее (земли. - АЯ.) вся осветилась и ста-
ла как будто из хрусталя вылита; и все, что ни было под зе-
млею, сделалось видимо, как на ладоне" [I, 146].
Со смертью земляной нечисти ее зазеркальная приро-
да становится единственной60*. Она тоже чревата круше-
нием, путаницей реалий и их химерических теней. Путь
крушения такой зеркальной границы мира и "антимира"
обозначен в П2: "...Уже давно хочет народиться анти-
христ, но не может, потому что должен родиться сверхъес-
тественным образом; а в мире нашем все устроено Всемо-
гущим так, что совершается все в естественном порядке, и
123
потому ему никакие силы... не помогут прорваться в мир.
Но земля наша - прах пред Создателем. Она по Его зако-
нам должна разрушаться, и с каждым днем законы приро-
ды будут становиться слабее и оттого границы, удержива-
ющие сверхъестественное, приступнее. Он уже и теперь
нарождается, но только некоторая часть его порывается
показаться в мир" [III, 443]. В том же "Портрете" осущест-
вляется и переход сатаны из зазеркального псевдопро-
странства в реальное - выход Петромихали из портретных
рам61*.
Смысл крушения границы реального и химерическо-
го миров читается в уже приводившемся финале «Развяз-
ки "Ревизора"». Хлестаков, появившийся ниоткуда как
псевдоревизор, - это ложная, профанированная совесть
всего города.
Д. Мережковский [1991, 216] показал на основании
гоголевской переписки, что еще до "Развязки..." и парал-
лельно с нею у писателя вызревала именно "хлестаков-
ская" символика прихода в мир черта ("щелкопера", состо-
ящего из "надуванья" и являющегося источником всех
сплетен на свете), а также неотвратимого прихода подлин-
ного и неподкупного Ревизора. Как "ложная совесть" горо-
да, Хлестаков есть плод раздвоения совести каждого от-
дельного жителя города. Сознание людей с раздвоенной со-
вестью передвигается в "зазеркальную" область сплетни
(по выражению Ап. Григорьева, "миражной интриги") о
мнимом ревизоре. Там отчужденные химерические "поло-
винки" соединяются в новый центр - Хлестакова. Послед-
ний в качестве "ревизора", которым наделила его фантазия
города, переходит рухнувшую зеркальную границу реаль-
ности и химеры. Как плод центростремительного слияния
в Зазеркалье отчужденных частей сознания каждого, он
становится двойником всего "миргородского" мира62*.
"Зазеркальная" и бесовская природа Хлестакова вво-
дится уже эпиграфом комедии: "Нече на зеркало пенять,
коли рожа крива" и развивается репликами разных героев
на протяжении всей комедии. Он "генерал, да только с
другой стороны" [IV, 44] и автор «другого "Юрия Мило-
славского"» [IV, 49]. Городничий, предвкушая брак доче-
ри, поздравляет супругу, "с каким дьяволом породнилась"
[IV, 81], и объявляет через купцов всему городу о том, что
"выдает дочь свою не то чтобы за какого-нибудь простого
124
человека, а за такого, что и на свете еще не было, что мо-
жет все, сделать, всё, всё, всёГ [IV, 82]. Аналогичны са-
мооценка пьяного Хлестакова: "...Я такой! Я не посмотрю
ни на кого... Я везде, везде" [IV, 50] и "резюмирующая"
оценка Хлестакова Шпекиным: "Ни се, ни то; чорт знает
что такое!" [IV, 90].
Каналом перехода зеркальной границы и утвержде-
ния сатаны в физическом пространстве реального мира
оказывается все та же профанированная, приходящая ни-
откуда "собачья" проезжая дорога. Гоголь пишет в «Пре-
дуведомлении для тех, которые пожелали бы сыграть как
следует "Ревизора"», что Хлестаков - "лицо фантасмаго-
рическое... которое, как... олицетворенный обман, унес-
лось, вместе с тройкой, Бог весть куда..." [IV, 118]63*.
Через проезжую дорогу в мир трясины и "свиных
рыл" вторгается химерический мир, символизированный
в "Ревизоре" Петербургом. По Мережковскому, Хлеста-
ков - «гомункул, выскочивший из "петровской табели о
рангах", как из алхимической склянки... из Петербурга -
этого самого призрачного, туманного, "фантастического
из всех городов земного шара"... ползет и расстилается по
всей России... ошеломляющий "туман"... чертово маре-
во...» [Мережковский 1991, 217, 225].
Эту взаимную ирреальность двух столкнувшихся
пространств в комедии почувствовал уже Белинский: "Пе
тербург есть таинственная страна для нашего городниче-
го, мир фантастический, которого форм он не может... се-
бе представить" [Белинский 1953, III, 456].
Крушение зеркальной границы и вторжение в мир
всеобщего двойника рождает ситуацию эпической омони-
мии как всеобщего наложения противоположных, хотя
внешне схожих реалий и статусов.
VII/1.
Два типа пространства
Тупиковое и бесформенное пространство, воз-
никающее с концом бароккальной спиритуализованности
мира как иерархии смыслов (Смирнов), раскрывает две
стороны барокко, также воспроизведенные у Гоголя. Пер-
вая описана нами выше: спиритуальная суть вещи скры-
125
вается под маской мертвой плоти и может быть вызвана
оттуда магическим словом, "высоким" смехом и грозовым
движением ("благая" регрессия). Вторая зеркальна ей:
внешняя "псевдотелесность" - дьявольская маска пусто-
ты, "надувательная земля" [V, 101], по слову Ихарева в
"Игроках", где "все обман, все мечта, все не то, чем кажет-
ся" [III, 45] (см. [Парфенов 1996, 142-160]). Сюжетная мо-
дель "надувательной земли" сформулирована самим Гого-
лем: "Старое правило: уже хочет достигнуть, схватить ру-
кою, как вдруг помешательство или отдаление желаемого
предмета на огромное расстояние" [I, 374]. Как показыва-
ет В. Гиппиус [1924, 90-91], "старое правило" действует в
"Ревизоре", "Игроках", "Записках сумасшедшего", "Ши-
нели", "Мертвых душах".
Вместо проезжей дороги пространству трясины про-
тивостоит теперь область исчезновения "в никуда" - и со-
ответственно появления "ниоткуда", своего рода "черные
дыры": "...деревянные ноги... при одном прикосновении к
незаметной пружинке уносили человека Бог знает в какие
места, так что после нигде и отыскать его нельзя было"
[VI, 205]; "Прежнюю (бабу. -А.И.) запрятали куды-то так,
что и потом не узнали, куда она делась" [VII, 117]; "...и ее
самую они (страсти. - А.И.) надуют, и она надует их, как
Хлестаков чиновников, и потом пропадет сама, так что и
следа ее не найдешь" [IV, 131]; <Перерепенко> "так
страшно... затопал ногами, что испуганный мальчишка
забежал Бог знает куда" [И, 240]; "...самый нос его нахо-
дился Бог знает в каких местах" [III, 60]. Нахождение
"Бог знает в каких местах" фактически равно небытию.
Подобно спиритуализованному пространству, химе-
рическое выступает областью бесплотных образов-теней,
уравнявшихся с людьми из плоти и крови: "...за бонвоя-
жем рисовались три офицера на прекрасных гнедых лоша-
дях в темных яблоках <...> ...наконец, сошли с седел рисо-
вавшиеся на лошадях офицеры" [III, 186-188]; "...огром-
ные тени их мелькали по стенам, досягая головою труб и
крыш..." [I, 232]; "...косяками пересекают... <улицы. -
А.И> черные, как уголь, тени..." [VI, 221]; "длинные тени
мелькают по стенам и мостовой и чуть не достигают голо-
вами Полицейского моста" [III, 15].
Развернутая картина наложения химерического про-
странства на реальное является в момент возвращения Чи-
126
чикова в город после совершения всех покупок: "Были
уже густые сумерки, когда подъехали они к городу. Тень
со светом перемешалась совершенно, и, казалось, самые
предметы перемешалися тоже. Пестрый шлагбаум принял
какой-то неопределенный цвет; усы у стоявшего на часах
солдата казались на лбу и гораздо выше глаз, а носа как
будто не было вовсе" [VI, 130].
Возникает новая, оксюморная ситуация, когда физи-
ческий мир движется в две противоположные стороны:
погружается в трясину и исчезает в пространстве "черных
дыр". Картина такого двунаправленного движения разво-
рачивается в сравнении Плюшкина с его гипотетическим
соседом: "Должно сказать, что подобное явление (Плюш-
кин. - А.И.) редко попадается на Руси, где все любит ско-
рее развернуться, нежели съежиться, и тем разительнее
бывает оно, что тут же в соседстве подвернется помещик,
кутящий во всю ширину русской удали и барства, прожи-
гающий, как говорится, насквозь жизнь... дворцами гля-
дят его белые каменные домы... окруженные стадом фли-
гелей... Театры, балы; всю ночь сияет убранный огнями и
плошками, оглашенный громом музыки сад. Полгубер-
нии разодето и весело гуляет под деревьями, и никому не
является дикое и грозящее в сем насильственном освеще-
нии, когда театрально выскакивает из древесной гущи
озаренная поддельным светом ветвь, лишенная своей яр-
кой зелени, а вверху темнее, и суровее, и в двадцать раз
грознее является чрез то ночное небо, и, далеко трепеща
листьями в вышине, уходя глубже в непробудный мрак,
негодуют суровые вершины дерев на сей мишурный блеск,
осветивший снизу их корни" [VI, 120]. Ср. в МД2: "Несмо-
тря на мерзкую погоду и слякоть, щегольские коляски
пролетали взад и вперед" [VII, 98]. Пути противонаправ-
ленных движений налагаются друг на друга.
VIIZ.
Вхождение невидимого двойника
Переплетение пространства-химеры с физиче-
ским пространством земли-трясины позволяет черту про-
никать в человеческое естество в качестве невидимого двой-
ника-заместителя: "Какой-то злой дух толкал его (Тентет-
127
никова. - А.И.) сделать что-нибудь неприятное Федору Фе-
доровичу..." [VII, 17]. "...Весеннее ли расположение подей-
ствовало на него (Чичикова. - А.И.) или толкал его кто сза-
ди, только он протеснялся решительно вперед..." [VI, 168].
В "Ревизоре" имя этого "злого духа" уже названо: "Черт по-
путал... <...> Черт угораздил дать и вперед предписанье...
Точно туман какой-то ошеломил..." [IV, 93, 94].
Голос черта оказывается подобен описанному ранее
внутреннему голосу героя - голосу предка, "шалящей пра-
дедовской душе". Но теперь это не "пред-я", а "анти-я".
Знаменательно в этой связи описание Шпекиным своих
чувств при вскрытии письма Хлестакова. Внутренний го-
лос героя (возможно, голос предка) и голос черта разведены
как подобные, но противунаправленные: «Сам не знаю; не-
естественная сила побудила ... любопытство такое одолело,
какого еще никогда не чувствовал. Не могу, не могу, слы-
шу, что не могу, тянет, так вот и тянет. В одном ухе так вот
и слышу: "Ей, не распечатывай, пропадешь, как курица; а
в другом словно бес какой шепчет: "распечатай, распеча-
тай, распечатай!"» [IV, 89-90]64*. В "Повести" невидимый
голос прямо приписан заместителю-двойнику: "Ваши ли
это уста говорят? повторите еще! Да не спрятался ли у вас
кто-нибудь сзади и говорит вместо вас?.." [II, 247-248]65*.
Развернуто, "эпически" это раздробление сознания -
отчуждение частей своего и вхождения чужого - является
как бред Попришина: "И это все происходит, думаю, отто-
го, что люди воображают, будто человеческой мозг нахо-
дится в голове; совсем нет: он приносится ветром со сторо-
ны Каспийского моря" [III, 208].
Это рассеивание сознаний предопределяет грандиоз-
ную перемену, воплощаемую скупкой Чичиковым мерт-
вых душ, - утверждение эпического двойника в физиче-
ском пространстве мира.
VII.3.
Вхождение Зазеркалья как брачное
обряжение
В оппозиции "человек-химера", как и в оппо-
зиции "человек-земля", вторжению черта сопутствует
вторжение столь же невидимой ведьмы ("брачного" ору-
128
дия). Она служит дроблению сознания и естества - в виде
искусительной мысли или страсти: "Но... вдруг вслед за
одной мыслию налетела противоположная... Странная
мысль, не то, чтобы Чичиков возъимел <ее>, но она
вдруг, сама собой, предстала, дразня, и усмехаясь, и при-
щуриваясь на него. Непотребница\ Егоза! И кто творец
этих вдруг набегающих мыслей?'' <...> "То старался (Тен-
тетников. -А.И.) ни о чем не мыслить - безуспешное ста-
рание! Отрывки чего-то похожего на мысли, концы и хво-
стики мыслей лезли и отовсюду наклевывались к нему в
голову" [VII, 89, 36]; "Думаете, не хитрей всякого плута-
чиновника каждая страсть наша... Так ловко перед нами
вывернется и оправдается, что еще почтешь ее за доброде-
тель..." [IV, 131].
Вторжение ведьм (подложных невест) соединяет
вторжение Зазеркалья с обряжением. В финальной главе
"Переписки" "Светлое Воскресение" всобщее обряжение
предваряет приход антихриста: "Диавол выступил уже без
маски в мир <...> Что значит эта мода, ничтожная, незна-
чащая, которую допустил вначале человек как мелочь,
как невинное дело, и которая теперь, как полная хозяйка,
уже стала распоряжаться в домах наших, выгоняя все, что
есть главнейшего и лучшего в человеке? Никто не боится
преступать несколько раз в день... законы Христа и меж-
ду тем боится не исполнить ее малейшего приказанья, дро-
жа перед нею, как робкий мальчишка. Что значит, что да-
же и те, которые сами над нею смеются, пляшут, как лег-
кие ветреники, под ее дудку? <...> Что значит, что уже
правят миром швеи, портные ... а Божий помазанники
остались в стороне?" [VIII, 415]. "Мода" - очевидная ведь-
ма-оборотень (превращающаяся из "мелочи" в хозяйку до-
ма) - подложная жена и агент черта в людском мире.
Обряжением (т. е. браком с ведьмой) сопровождается
иноплеменное вторжение - еще один атрибут вхождения
дьявола в реальный (русский) мир: "Наехали истребители
русских кошельков, французы с помадами и францужен-
ки с шляпками, истребители добытых кровью и трудами
денег - эта египетская саранча... которая, мало того,
что все сожрет, да еще и яиц после себя оставит, зарывши
их в землю" [VII, 97-98]. Французский костюм, ложно-
смеховая одежда дважды возникает в МД2 как орудие
порчи и оборачивания русского человека; его восхваляет
129
безумец Кошкарев и отвергает авторский протагонист
Платонов: "Парижский костюм у него (Кошкарева. -А.И.)
имел большое значение. Он ручался головой, что если
только одеть половину русских мужиков в немецкие шта-
ны, - науки возвысятся, торговля подымется, и золотой
век настанет в России. <...> русской человек потуда хо-
рош и расторопен... покуда он ходит в рубашке и зипуне;
но... как только заберется в немецкой сертук, станет
вдруг неуклюж, и нерасторопен, и лентяй, и рубашки не
переменяет, и в баню перестает вовсе ходить, и спит в сер-
туке, и заведутся у него под сертуком немецким и клопы,
и блох несчетное множество" [VII, 63, 92].
Родственным обряжению в ложную, ведьмовскую
одежду является выворачивание своей; человек оказыва-
ется как бы вне своей одежды - наружное становится вну-
тренним. Так, для Довгочхуна обновление ветхой одежды
состоит в том, что "только вывороти - и можно снова но-
сить" [II, 233]. По сути, такое выворачивание предопреде-
ляет обнажение - как ступень к обряжению в одежду лож-
ную: "...Не выпускать солдат на улицу безо всего: эта дря-
ная гарниза наденет только сверх рубашки мундир, а
внизу ничего нет" [IV, 24].
Фальшивой одежде как форме поглощающего брака с
ведьмой сопутствует химерический ряд всей описанной
выше цепи, связующей человека с "антиобластью".
A. Фальшивые дома "с половиною фальшивых окон"
[VI, 110].
Б. Экипажи. Ноздрев, выпрашивая у Чичикова в об-
мен на души его бричку, предлагает впридачу свою, кото-
рую тот только "перекрасит" - "и будет чудо бричка" [VI,
80]. В отрывке "В лакейской" лакеи дразнят чужих, что у
их хозяев "...коляска... орех раскушенный, веревками
хвосты лошадям позавязаны" [V, 117].
B. Еда: "...была принесена на стол рябиновка, имев-
шая, по словам Ноздрева, совершенный вкус сливок, но в
которой, к изумлению, слышна была сивушища во всей
своей силе" [VI, 76] - ср. жалобы Хлестакова: "Чай такой
странный: воняет рыбой, а не чаем. <...> ...еще ни один
человек в мире не едал такого супа" [IV, 31, 33]. При этом
воспроизводится уже отмеченный нами механизм: "лож-
ная" еда ("окармливание") ведет к обнажению. Неслучай-
но крестьяне жалуются Костанжогло, что целовальники
130
придумали какие-то особые настойки - "не успеешь опом-
ниться, как все спустишь" [VII, 60].
"Лживость обманов, обманывающих человека" соста-
вляет фундаментальный конфликт позднего Гоголя; ср.
слова Муразова в МД2: "Забудьте этот шумный мир и все
его обольстит<ельные> прихоти <...> в нем нет успокое-
нья. Вы видите: все в нем враг, искуситель или предатель"
[VII, 113].
Vll.<f.
Наложение реальной и мнимой
властных пирамид
В результате вторжения Зазеркалья омоними-
чески налагаются мнимая и подлинная власти. Если в пре-
дыдущей главе тупик отношений природы и культуры оз-
начал путаницу в отношениях вещей и знаков, не сущест-
вующих друг для друга, то теперь в путаных отношениях
оказываются подлинные и мнимые реалии, имеющие об-
щий знак, но противоположную природу.
Такое утверждение пирамиды "странных властей, по-
сторонних, побочных влияний", "незаконных... законов,
которые видимо, ввиду всех, чертит исходящая снизу не-
чистая сила" [VIII, 415] и выраженного оксюмороном: "Ус-
тановился странный, беспорядочный порядок" [VII, 22] -
дано в финале МД2: "А между тем завязалось дело размера
беспредельного в судах и палатах. Работали перья писцов
и, понюхивая табак, трудились казусные головы, любуясь,
как художники, крючко<ва>той строкой <...> Произошла
такая бестолковщина: донос сел верхом на доносе, и пошли
открываться такие дела, которых и солнце не видывало, и
даже такие, которых и не было [VII, 117-118].
"Путаница" переходит из подтекста в текст, выражая
новую суть реального мира как области всеобщих омони-
мических наложений. При этом путаница прямо вытекает
из вторжения неких стихийных химер: "...Запутались об-
стоятельства всех... <...> Да может ли быть иначе при ви-
де это<го> вихря возникнувших запутанностей, кото-
рые застенили всех друг от друга... [VIII, 346, 361].
Черт теперь - чиновник второй, химерической пира-
миды: "Юрисконсульт, как скрытый маг, незримо воро-
131
чал всем механизмом. Всех опутал решительно, прежде,
чем кто успел осмотреться" [VII, 117]. В "Переписке" ус-
тойчивым образом черта как чиновника второй, химери-
ческой иерархии выступает секретарь, возникающий как
бы из ничего: "Чуть только явится какое место и при нем
какие-нибудь денежные выгоды, как уже вмиг пристег-
нется сбоку секретарь. Откуда он возьмется, Бог весть:
точно как из воды выйдет; докажет тут же свою необходи-
мость ясно, как дважды два, заведет... бумажную кропот-
ню... Секретари эти, точно какая-то незримая моль, под-
точили все должности, сбили и спутали отношения подчи-
ненных к начальникам..." [VIII, 271]. Неслучайно хвост
черта в "Ночи перед Рождеством" похож на мундирные
фалды губернского стряпчего.
Знаком вытеснения подлинной иерархии мнимой ста-
новится "письменная бумага": "Народ наш не глуп, что бе-
жит, как от черта, от всякой письменной бумаги. Знает,
что там притык всей человеческой путаницы, крючко-
творства и каверзничества" [VIII, 325]. Появившаяся из-
ниоткуда чиновничья химера сохраняет "собачьи", дья-
вольские черты: «...Бумага вышла из такого угла, откуда
и подозревать никто не мог, по пословице: "Писал писач-
ка, а имя ему собачка"» [VIII, 272].
Общая картина омонимического наложения подлин-
ных и мнимых властей и смыслов возникает в монологе
губернатора в финале МД2: "...Уже, мимо законного упра-
вленья, образовалось другое правленье, гораздо сильней-
шее всякого законного <...> и мы едва..." [VII, 126-127].
Знаками утверждения ложной иерархии выступают
смеховые имена людей (Растаковский и Ляпкин-Тяпкин в
"Ревизоре") и городов (Тьфуславль в МД2). Это необъясни-
мое явление дважды обобщается героями "Женитьбы" - Фе-
клой: "...на Руси есть такие содомные прозвища, что только
плюнешь да перекрестишься, коли услышишь" [II, 23].
Источником путаницы выступает "супружеская па-
ра" черта-чиновника и ведьмы: "У секретарей явится ка-
кая-нибудь любовница, из-за ней - ссоры, интриги, а с
ими вместе и сам черт путаницы, который тут как тут во
всякое время" [VIII, 336]. Поэтому замещение одной вла-
сти другой, омонимически подобной, происходит как пе-
реодевание. Бурдюков-младший в "Тяжбе" наряжает под-
ложную старуху-завещательницу, инсценируя ее "послед-
132
нюю волю". То же проделывает Чичиков в МД2, наряжая
подложную бабу завещательницей миллионов; в свою оче-
редь, для спасения Чичикова от наказания Самосвистов
"нарядился жандармом, оказался в усах и бакенбардах,
сам чорт бы не узнал" [VII, 117]. Эти мистифицирующие
переодевания подобны тем, что были в "Сорочинской яр-
марке" и "Майской ночи"; но там иронически воскреша-
лась нечисть, ушедшая под землю, - здесь же легализует-
ся нечисть, вернувшаяся из Зазеркалья в мир людей.
Окончательная смена иерархий протекает как всеоб-
щее взаимное переодевание: "Какие-то бродяги пропустили
между ними (мужиками. - АЛ.) слухи, что наступает такое
время, что мужики должны <быть> помещики и нарядить-
ся во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужи-
ки, и целая волость, не размысля того, что слишком много
выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказа-
лась платить всякую подать" [VII, 118]66*. Социум сменяет-
ся скоморошьим и бесовским антисоциумом.
* * *
Наслоение в одном пространстве реальности и
подобной ей химеры рождает внешне необъяснимый, бес-
сознательный переход в противоположную знаковую сис-
тему. Это неразличение правды и необъяснимой лжи не-
удачливого жениха (в "Женитьбе"), непрерывный смех
мичмана Петухова [там же] и столь же необъяснимое кри-
влянье учителя (в "Ревизоре"). "Альтернативное" поведе-
ние не объявлено и необъяснимо, но оно наследует неволь-
ному движению героев "Вечеров" и "Вия", управляемых
нечистью, - изменилась лишь природа последней67*.
V/II.S.
Утверждение химер в физическом
пространстве мира
Распад сознаний, наложение пространств и
властей закрепляет всеобщего двойника в физическом
пространстве мира. Это читается в сюжете МД1. Движе-
ние Чичикова продолжает движение Хлестакова, "создав-
шегося" из отчужденных частей сознаний коллектива.
133
Символика МД1 в принципе развивает символику
"Ревизора", открыто сформулированную Гоголем спустя
10 лет в "Развязке...". Финальная сплетня о Чичикове -
"Наполеоне" и "антихристе" почти повторяет исходную
сплетню о Хлестакове - "ревизоре" и "генералиссимусе"
(см. [Мережковский 1991, 239-240]); в основе всеобщего
страха - то же опасение, что Чичиков - "ревизор".
Видимо, Д. Мережковский [1991, 215] одним из пер-
вых в XX веке основал свое понимание философии МД1
на черновиках самого Гоголя. Заявленные Гоголем смыс-
лы МД1 Мережковский, в общем справедливо, распро-
страняет и на "Ревизора". В обеих вещах провинциаль-
ный город 1820-х годов имеет «второй - тайный, вечный
и всемирный, "символический" смысл - это "бездель-
ный" мир, где отец лжи, Чичиков или Хлестаков, плетет
свою вечную, всемирную "сплетню"» [Мережковский
1991,215-216].
Они, однако, были адекватно поняты уже С. Шевыре-
вым, который напрямую связал "вселенские" смыслы Го-
рода в комедии и в поэме: "Как будто сам демон путаницы
и глупости носится над всем городом и всех сливает в одно
... одна и та же ... бессмыслица, вызванная комическою
фантазиею, одушевляет всех, носится над ними и внушает
им поступки и слова, одно смешнее другого" [Шевырев
1982, 58]. Тот же Мережковский увидел в переходе от
Хлестакова к Чичикову утверждение дьявольской химе-
ры в реальном физическом пространстве, "укоренение в
почве". Хлестаков - опьяняющий порыв, Чичиков - трез-
вый реализм и основательность; "для Хлестакова все желан-
ное - действительно; для Чичикова все действительное -
желанно" [Мережковский 1991, 227].
Скупка "мертвых душ" метафорически указывает на
присвоение Чичиковым душевных свойств Манилова, Ко-
робочки и пр. - когда-то бывших у них и теперь утрачива-
емых (мертвых и беглых). Похитив часть душевного мира
этих людей, Чичиков - как и Хлестаков, человек ниотку-
да - становится всеобщим двойником и благодаря этому
получает свое место в физическом мире (становится
"твердой стопою на прочное основание") [VI, 146]. До это-
го единственным местом Чичикова, как и черта, была про-
езжая дорога. Отсюда - комические версии Чичикова как
антихриста в МД1 и МД268*.
134
Легко увидеть, что утверждение Чичикова в мире лю-
дей ("самосложение" своего тела и естества) подобно тому,
как в "Сорочинской ярмарке" черт, чтобы вернуться под
землю, должен соединить разорванные части своего "ино-
тела" - красной свитки, обрядиться. Чичиков также "об-
лекается" в отчуждаемые частицы людского мира. Неслу-
чайно он - истинный "знаток сукон", меняющий фрак
"брусничного цвета с искрой" на "наваринского дыму с
пламенем", подобные горящей, как огонь, свитке черта в
"Сорочинской ярмарке". Перед завершением своих дел в
заключительной главе Чичиков торжественно облекается
в новый фрак. При этом продавец, а затем владелец пове-
левают "живой" одеждой: "Сверток завертелся под ловкой
бичевкой, охватившей его животрепе<щущим> узлом.
Ножницы перерезали бичевку, и все было уже в коляске
<...> ...штаны обхватили его чудесным образом..." [VII,
99, 105]69*. Если черт совершает брачное обряжение, что-
бы вернуться под землю (в "пекло"), то Чичиков - для ут-
верждения на земле, в мире людей.
Сбору кусков свитки и скупке мертвых душ подобна
"сводная, или подобранная колода" Ихарева в "Игроках":
создав ее из частей множества других колод, Ихарев оли-
цетворяет ее в "невесту" Аделаиду Ивановну - как бы "же-
нится" на ней и с ее помощью жульнически утверждается
в мире70*.
С "укоренением" всеобщего двойника в реальном про-
странстве "правильный" мир уходит в небытие, что симво-
лизирует гибель четы Товстогубов и их жилища, а в их ли-
це - всего мира доместицированной земли71*.
Гллв* VIII
Петербург как воплотившийся
"антимир"
VIII/1.
Двойник-антипод земли и России
Утвердившиеся в физическом мире химеры
(отделившиеся некогда "половинки") сливаются в новое
целое. В "Петербургских записках 1836 года" обнажен ме-
ханизм превращения прежнего мира (земли, России) в ан-
тимир, воплощенный в Петербурге: "Москва нужна для
России; для Петербурга нужна Россия" [VIII, 179]. Единое
тело "земли" (Москва) разделяется на множество частей
(Россия), которые вместе передвигаются за фронтальную
границу, в "инишнее" царство: "...какая дичь между ма-
тушкою и сынком [Москвой и Петербургом. - А.И.]1 Что
это за виды, что за природа! Воздух продернут туманом; на
бледной, серо-зеленой земле обгорелые пни, сосны, ель-
ник, кочки..." [VIII, 177].
Там они соединяются в новое, противоположное це-
лое - Петербург72*. Тот же путь рождения Петербурга ви-
дит во сне Пискарев в "Невском проспекте": "...Ему каза-
лось, что какой-то демон искрошил весь мир на множест-
во разных кусков и все эти куски без смысла, без толку
смешал вместе" [III, 24]. Петербург - это прежний мир, но
"наоборот": родившийся путем деления прежнего и нового
его сложения.
Петербург - "бежавший" двойник-антипод прежнего
"материнского" целого, наделенный противоположным
значением. «"На семьсот верст убежать от матушки (Мо-
сквы. -А.И.)\ Экой востроногой какой!" - говорит москов-
136
ский народ...» [VIII, 177]. "Сынок" "бежит" в запредель-
ное пространство, "на край света": "В самом деле, куда за-
бросило русскую столицу - на край света! Странный народ
русский: была столица в Киеве - здесь слишком тепло, ма-
ло холоду; переехала русская столица в Москву - нет, и
тут мало холода: подавай Бог Петербург! Выкинет штуку
русская столица, если подсоседится к ледяному полюсу!"
[VIII, 177]. Эпический масштаб такого перехода выражен
бредом Поприщина: "Завтра в 7 часов совершится стран-
ное явление: земля сядет на луну" [III, 212].
Петербург - воплотившееся "Зазеркалье"; более того,
он выступает как оптический фокус пересечения различ-
ных зеркальных отражений: "Перед ним со всех сторон
зеркала: там Нева, там Финский залив. Ему есть куда по-
глядеться" [VIII, 177]. При этом он сам выступает не отра-
жаемым предметом, а именно отражением: "Избенка, по-
нимаете, мужичья: стеклушки в окнах... полутора-сажен-
ные зеркала, так что вазы и все, что там ни есть в
комнатах, кажутся как бы внаруже: мог бы, в некотором
роде, достать с улицы рукой..." [VI, 201].
Ставший реальностью мир химер (Петербург) меняет-
ся местами с прежним, реальным ("русским") миром, ко-
торый сам перешел теперь "за зеркало" (причем вода Не-
вы, как ранее Днепр, оказывается зеркальной границей
мира и "антимира"): "...Когда... блестел один только
шпиц Петропавловской колокольни, отражаясь в беско-
нечном зеркале Невы, - мне казалось, будто я был не в Пе-
тербурге. Мне казалось, будто я переехал в какой-нибудь
другой город, где уже я бывал, где все знаю, и где то, чего
нет в Петербурге..." [VIII, 189].
Другой инфернальной "эмблемой" Петербурга высту-
пает то, что он "совершенный немец" в отличие от Моск-
вы - "русского дворянина" [VIII, 178]; отсюда знамена-
тельный оксюморон в "Шинели": "русские иностранцы"
[III, 145].
Как и олицетворенная земля, Петербург слагается из
живых частей, и его движение и жизнь - сумма тысяч их
движений и жизней: "Петербург весь расточился по ку-
сочкам, разделился, разложился на лавочки и магази-
ны..." [VIII, 179]73*. И подобно олицетворенной земле, Пе-
тербург варьирует свои живые члены, как покров: "Какая
быстрая совершается на нем (проспекте. -А.И.) фантасма-
137
гория в течение одного только дня! ...В три часа... <на>
Невском проспекте вдруг настает весна: он покрывается
весь чиновниками в зеленых вицмундирах" [III, 10, 14].
Живые части петербургского "тела" выстраиваются в
иерархию, которая в целом изоморфна той, что образовы-
вала олицетворенную землю. Петербург, возникший из
всеобщего перехода "в никуда", вне географии, лишен в
силу этого самой категории земли (см. об этом [Гуковский
1959, 250 и след.]) и связан лишь с противостоящей земле
профанированной проезжей дорогой. Он выступает местом
остановки экипажа: "...Как будто бы приехал в трактир
огромный дилижанс, в котором каждый пассажир сидел
во всю дорогу закрывшись и вошел в общую залу потому
только, что не было другого места" [VIII, 180] - либо са-
мим экипажем: "Светлым Воскресеньем, кажется, как
будто оканчивается столица. Кажется, что все, что ни ви-
дим на улице, укладывается в дорогу... в окна магази-
нов... глядят... летние фуражки и хлыстики. Словом, Пе-
тербург во весь апрель месяц кажется на подлете" [VIII,
189].
Именно в Петербурге, царстве проезжей дороги, оче-
ловечивание собак уже не подразумевается, а разумеется:
таковы переписывающиеся Меджи и Фидель в "Записках
сумасшедшего" и пудель-казначей в "Носе"74*.
"Живые" дороги, образующие Петербург, продолжа-
ются, как и в олицетворенной земле, "живыми" и вырас-
тающими из земли жилищами: "...С обеих сторон мимо
его (Вакулы. -А.И.) бежали назад четырехэтажные домы,
и мостовая... казалось, сама катилась под ноги лошадям"
[I, 234] <...> домы росли, и будто подымались из земли, на
каждом шагу" [I, 232]; "тротуар несся под ним (Пискаре-
вым. - А.И.) ...вдруг возвысился перед ним четырехэтаж-
ный дом... и перилы у подъезда противупоставили ему же-
лезный толчек свой" [III, 19].
Как и в мире олицетворенной земли, "живой" дом иг-
рает медиаторную (оборачивающую) роль - опять-таки с
помощью женщины (в "Невском проспекте" таким домом
является бордель). Знаком "нехорошего" дома (вместо
свиных рыл) выступают фривольные картинки. Упомина-
емые в "Носе" и "Шинели" (об их связи см. [Ермаков 1923,
197]), в "Невском проспекте" они оживают: "...Из низень-
ких окошек магазинов выглянут те эстампы, которые не
138
смеют показаться среди дня..." [III, 14] - и превращаются
в людей: "В Петербурге, на Невском проспекте, гуляют в
два часа люди, как будто сошедшие с журнальных модных
картинок, выставляемых в окна..." [VIII, 179].
Снова с подложным домом и людьми связано подлож-
ное угощение: "Я сердился... на... грека, титуловавшего
себя молдаванским кондитером, с его сомнительными и
неопределенными вареньями" [VIII, 188].
Однако петербургский "живой" дом завлекает не под
землю, а, наоборот, в химерическую пустоту. Ср. в "Реви-
зоре": "...А не хочешь заплатить ему (извозчику. -А.И.) -
изволь: у каждого дома есть сквозные ворота, и ты так
шмыгнешь, что тебя Никакой дьявол не сыщет" [IV, 27].
Петербург - площадка бесследного исчезновения.
VIII.Z.
Башмачкин - зеркальное отражение
Шпоньки
Конечным звеном, непосредственным орудием
мороки выступает женщина либо замещающая ее одежда.
В "Невском проспекте" две девицы, встреченные Пискаре-
вым и Пироговым (и прежде всего проститутка), замыка-
ют собою цепь, звенья которой: демон-Петербург-Нев-
ский проспект-бордель75*. Иерархия, противостоящая
Поприщину в "Записках сумасшедшего": генерал-его
дочь (преобразованная в финале сознанием Поприщина в
женщину вообще, возлюбленную черта) - "нелегкий
зверь" (переписывающиеся собаки).
В "Шинели" такую иерархию, подчиненную единому
властному центру, отметил И. Ермаков: единая Необходи-
мость заставляет приискивать Башмачкину имя, сидеть
20 лет на одном стуле и копить на шинель; и она же отби-
рает эту шинель на площади [Ермаков 1923,140]. Ступени
этой иерархии: петербургский лшроз76*-непреодолимое
петербургское пространство-"пустыня" и обитающие в
нем воры. "Он (Башмачкин. - А.И.) приблизился к тому
месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью с
едва видными на другой стороне ее домами, которая гляде-
ла страшною пустынею. Вдали, Бог знает где, мелькал
огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшею на
139
краю света <...> Он оглянулся назад и по сторонам: точ-
ное море вокруг него" [III, 161]. Далее это "значительное
лицо"77* и портной-"обрядитель" Петрович78*; их дейст-
вие в отношении Башмачкина замыкается шинелью -
"подругой жизни" героя [III, 154]. Собственно, демонизм
иерархии, извергающей из себя "правильного" человека
(ср. [Виноградов 1976, 44]), как раз и основан на все том
же брачном союзе женщины (ведьмы) и черта, который
прежде служил поглощению человека олицетворенной зе-
млей.
Обитатели нового царства, образующие ступени но-
вой иерархии, - антиподы людей миргородского мира (в
лице Товстогубов); это "низкие малороссияне", "презрен-
ные и жалкие творения", "которые выдираются из дегтя-
рей ... наполняют, как саранча, палаты и присутственные
места ... наводняют Петербург ябедниками" [II, 15].
Жертва иерархии представляет прежний, т. е. реаль-
ный, "русский" и правильный мир. Так, Башмачкин, сто-
ящий одновременно в основании двух противоположных
пирамид, скрепляет зеркальную соотнесенность петер-
бургского и прежнего "русского" мира, перешедшего в об-
ласть "мечты". Три неудачные попытки наречения Баш-
мачкина-младенца приводят к тому, что ему дают имя от-
ца (Акакий Акакиевич). Это говорит о неполном
рождении: Башмачкин отчасти остается в предвечной, от-
цовской области79*. Поэтому он, с одной стороны, прочно
впаян в основание петербургской иерархии ("Мало ска-
зать: он служил ревностно, нет, он служил с любовью" [III,
144]), не поднимаясь, однако, по ней, вечно оставаясь чи-
новником для письма. С другой - он стоит в основании
противоположной иерархии волшебных живых букв, в ко-
торых "ему виделся какой-то свой разнообразный и прият-
ный мир" [III, 144]. В ней угадывается прежний, реальный
и правильный мир, перешедший в область "мечты"80*. По
этой таинственной иерархии Башмачкин также не дви-
жется, вечно оставаясь в основании обеих.
Смиренный и "нищий духом" ребенок, он не только
находится в положении, симметричном положению
Шпоньки, но и подвергается тому же испытанию: браку
как обряжению. Однако если возможный брак Шпоньки
грозил тому поглощением хтонической землей, то здесь на-
оборот: брачное обряжение в "невесту" - шинель ведет к
140
поглощению Башмачкина химерическим Петербургом (аб-
солютно логичным поэтому выглядит отмеченное Ю. Лот-
маном [1988в, 287] подобие Башмачкина Товстогубу).
Можно предположить, что вечный младенец между
двумя безднами скрепляет баланс двух противоположных
миров; его "исчезновение и сокрытие" влечет хаос (круше-
ние границы). Это отражается посмертным явлением Баш-
мачкина-привидения.
VIII.3.
Вылет из петербургского мира -
отражение попадания в него.
Поприщин - "Анти-Чартокуцкий"
Возвращение через зеркальную границу в ут-
раченный ("русский") мир земли происходит тем же пу-
тем, что и некогда крушение зеркальной границы, - через
отчуждение сознания, связанное с обряжением в фальши-
вую для данного мира одежду и с вылетом на чудесном
экипаже. Лучше всего это видно на примере безумия По-
прищина. Последний в иерархии Петербурга, Поприщин
воображает себя первым (испанским королем) в иерархии
противоположной, "ирреальной".
Первая ступень перехода в эту антииерархию - обря-
жение в "антиодежду", противоположное по смыслу "об-
ряжению" Башмачкина: одежду петербургской иерархии
(вицмундир) Поприщин распарывает на части и заново со-
единяет в противоположное целое - мантию испанского
короля.
Вторая ступень, воображаемый безумным Поприщи-
ным вылет из петербургского мира в чудесном экипаже,
явно имеет целью прежний мир русской земли, ирреаль-
ной по отношению к Петербургу и родной для Поприщина.
Сначала скачка выводит Поприщина из пространства -
когда "не видно... ничего", - а затем появляется мир "рус-
ских изб", где героя ждет его мать: "Спасите меня! Возь-
мите меня! дайте мне тройку быстрых как вихорь коней!
Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся,
кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не
видно было ничего, ничего. Вон небо клубится передо
мною... лес несется с темными деревьями и месяцем; си-
141
зый туман стелется под ногами... вон прусские избы вид-
неют. Дом ли то мой синеет вдали? Мать ли моя сидит пе-
ред окном? Матушка, спаси твоего бедного сына... ему
нет места на свете! его гонят" [III, 214]; по выражению
Ю. Лотмана [1988в, 288], искомым для Поприщина ока-
зывается "домашний" мир.
"Возврат" безумного Поприщина в принципе зер-
кально повторяет такой же воображаемый "вылет" Чарто-
куцкого в "Коляске" в выдуманном им чудо-экипаже из
мира земли-трясины. Вылет Чартокуцкого вел к круше-
нию зеркальной границы и вторжению, а затем утвержде-
нию мира химер вместо реального; поприщинская "трой-
ка быстрых, как вихорь, коней" переносит героя в обрат-
ном направлении.
В "Петербургских записках..." возврат на чудесном
экипаже в русский мир через зеркальную границу уже не
подразумевается, а разумеется: "И не есть ли это (русская
опера. - АЛ.) возврат к нашей старине после путешест-
вия по чужой земле... где около нас говорили все непонят-
ным языком и мелькали всё незнакомые люди, возврат на
русской тройке, с заливающимся колокольчиком..."
[VIII, 184]. "Земной круг" замыкается.
ЛЛЛ
* * *
Э.Т.А. Гофман и Гоголь -
две национальные версии утраты
"маленьким человеком" имперского
парадиза
О соотношении художественных миров Гоголя
и Гофмана писалось очень много. В наше намерение вхо-
дит не дополнить сказанное еще одним программным ис-
следованием, а сравнить катастрофическое в понимании
того и другого как следствие одной и той же душевной и
исторической трамвы: крушения культурного мира и ми-
фа минувшего века.
Если "вторым я" для позднего Гоголя были Ломоно-
сов и отчасти Державин, то Гофман видел себя тенью Мо-
царта, призванной в музыке и литературе возродить утра-
ченный в лице последнего волшебно-одухотворенный
мир. Тем самым мифологизировался мир терезианского
рококо, поэтически воплощенный Моцартом.
Утрата "золотого века" ведет у Гофмана практиче-
ски к тем же результатам, что и у Гоголя. Гофмановский
"Boese Prinzip" ("Злой принцип") чрезвычайно близок
гоголевскому "беспорядку природы". В его основе все то
же неограниченное распространение животного начала,
получающего псевдочеловеческие признаки. Таковы но-
велла-фельетон "Сообщение об одном образованном мо-
лодом человеке" ("Nachricht von einem gebildeten jungen
Mann", 1813), роман "Житейские воззрения кота Мурра"
("Lebensansichten des Katers Murr", 1821) (ср. повесть
В. Гауффа "Обезьяна как человек", "Affe als Mensch",
1826).
143
Это говорит о совпадениях внутренней логики мировос-
приятия двух авторов и отсюда - совпадениях в их поэтиче-
ской "мифологии истории". В то же время смысловые разли-
чия в подаче схожих мотивов позволяют прояснить различия
культурно-исторических основ поэтики каждого из них.
Если поэтическим воплощением терезианского роко-
ко стала венская симфония Моцарта и Гайдна, то фило-
софским фундаментом культурной и государственной, он-
тологической доктрины терезианской Австрии была "Мо-
надология" Г.В. Лейбница. Она представляла мир как
множество равно одухотворенных мельчайших частиц -
монад. Все они отражают в себе Главную Монаду (Бога) и,
в свою очередь, отражаются в ней. В каждой монаде физи-
ческое и духовное, рациональное и интуитивное, серьез-
ное и игровое находятся в состоянии постоянного перете-
кания (о монадологии как фундаменте позднеабсолютист-
ского барокко и рококо см. [Pfister 1949, 230-240]).
В свою очередь, монадология Лейбница гармонизиро-
вала картину мира, созданную многовековой традицией
позднесредневековой и ренессансной алхимии и эзотери-
ки. Свой высший взлет она пережила на рубеже XVI-
XVII веков при пражском дворе австрийского императора
Рудольфа II, став фактически государственной доктри-
ной, предвосхитившей Просвещение и просвещенный аб-
солютизм (см. об этом работу [И. Тананаева 1996]). Госу-
дарь подобен шекспировскому Просперо, который строит
разумный космос с помощью ученой магии (см. подробнее
[Живов 1996а, 657-661]; [Живов, Успенский 1996,
464-466]. Есть основание считать, что именно Рудольф
стал реальным прототипом героя "Бури".
Именно такой космос одухотворенных элементов (в
позитивном либо негативном варианте) исчерпывает со-
бою, в общем, фантастику Гофмана. Это приводит к знаме-
нательным смысловым смещениям в гофмановском изо-
бражении общих с Гоголем фундаментальных сюжетных
мотивов.
/. Хтонический подспуд брака. "Вий" и
"Шпонъка" - "Королевская невеста" ("Die
Koenigsbrauf',1821)
И у Гоголя, и у Гофмана земляной властелин стремит-
ся вернуть человеческого "подданного" под свою власть,
144
женив на своем субституте (Вий-панночка-Хома; Тетуш-
ка-жена-Шпонька) или на себе (Даукус Корота в "Коро-
левской невесте" соединяет в себе жениха и родителя - те-
тушку и невесту, Вия и панночку). В кульминационный
момент соединения (или накануне его) разверзается зем-
ляная бездна, полная колдовской ("Вий") либо "натураль-
ной" ("Королевская невеста") нечисти. В принципе это пе-
рекликается с архаической символикой египетской Иси-
ды как "зеленого поля" (либо греческой Деметры -
"хлебного поля"), скрывающей под своим покровом отвра-
тительные процессы смерти и рождения (см. [Козлова
1996, 35]). Посюсторонняя невеста обнаруживает свое фу-
риозно-хаотическое естество ("Шпонька").
В "Шпоньке" коллизия героя в прямом смысле слова
безвыходна: для него равно опасны "культура" и земля,
учение/служба и брак (поэтому учение он прекращает на
дробях, а службу на звании подпоручика). Шпонька мо-
жет выжить лишь в неподвижности: оставаясь вечным
младенцем, вечно находясь на внешней границе земляно-
го/женского лона, ни шагу не делая вглубь его.
Хома (в силу той же самой инфантилизации) не спосо-
бен противостоять как натиску ведьмы, так и своему под-
спудному влечению к ней. Значит - инфантилизация
мужчины и его тоска по земляному женскому - резуль-
тат процесса.
Если Даукус Корота, король овощей, соединяет в себе
родителя и брачного партнера Анны (например, тетушку и
невесту), то Анна фон Цабельтау, будучи хозяйкой огоро-
да, соединяет Шпоньку и ту же тетушку. Корота не сюзе-
рен Анны, он повелитель не ее огорода (природы как куль-
туры), а лишь подземной, служебной его ступени — плодо-
носящего земляного слоя. Эволюция Натуры в Культуру
является, таким образом, объективной и необратимой.
Кроме того, у Анны есть альтернативный земной жених;
победа Короты над ним есть лишь временное наваждение.
2. Женобоязнь. "Сорочинская ярмарка",
"Шпонька", "Вий" и "Женитьба" -
"Повелитель блох" ("Meister Floh", 1821)
Общим в названных повестях Гоголя и Гофмана явля-
ется мотив смутной женобоязни, причудливо переплетен-
ной с таким же смутным влечением к женщине.
145
В "Женитьбе" женщина - предмет тщеславия, влече-
ния и страха. В "Сорочинской ярмарке" гармония полов
достигается тем, что Со л опий, фактически муж ведьмы
(ср. его сон), остается при этом младенцем ("обнимать" его
первую, покойную жену его только через неделю "надо-
умил" приятель). У Шпоньки, инстинктивно выбравшего
вечное младенчество, боязнь женщины - боязнь хтониче-
ской земли и возврата в нее. Хома, в силу своей инфан-
тильности, не может противостоять ни ведьме, ни своему
влечению к ней.
Женобоязнь и нежелание взрослеть Перегринуса Ти-
са в "Повелителе блох" связаны с комплексом вины перед
оставленными и умершими родителями. Будучи с детства
погружен в сказочное и волшебное, он пускается в много-
летние странствия на поиски чудес, а вернувшись, узнает,
что оставленные им родители умерли в его отсутствие.
Волшебное становится для Перегринуса ужасным, по-
скольку сопряжено с неискупимым грехом.
Эта вредоносность волшебного начала и воплощена в
Дертье Эльвердинк. Она - дурное начало женского/рас-
тительного, т. е. земляного. Однако Дертье не представ-
ляет целиком ни женского начала, ни волшебного. Во-
первых, у Тиса есть альтернативная, земная невеста, с
которой он в итоге и вступает в брак. Во-вторых, в проти-
воположность Дертье, повелитель блох и сам его народ
являют ту иронически-веселую сторону волшебного, ко-
торое не искушает неисполнимыми желаниями, не ли-
шает разума, не приводит к неутолимым мукам совести,
но позволяет сохранить вечную связь с детством. Этим
сказочное королевство блох противостоит и рационали-
стическому начетничеству энтомологов Левенгука и
Сваммердама, от которых спасается благодаря Тису (ср.
другие смыслы этого мотива в "Черной Курице" А. Пого-
рельского).
3. Последний в роду - палач и искупающая
жертва. "Страшная месть" и "Крошка
Цахес по прозвищу Циннобер" ("Klein
Zaches, Zinnober genannt", 1822)
Общий мотив двух вещей: рождение героя (соответст-
венно колдуна и Цахеса) есть кара, посланная роду. Герой -
последний плод рода, его жертва и палач.
146
В "Страшной мести" наказаны нисходящие колена
конкретного лица (Петро), наслоения его греха осуществ-
ляют "кольцевое" действие земли, смертоносное вовне.
Последний в роду замыкает на себе грех рода, выступая
палачом и жертвой последнего.
В "Цахесе" герой - носитель плотского упадка чело-
вечества в результате удаления магии с лица земли (из фи-
зического мира вообще). У Гоголя начальная и конечная
точки этого процесса обнажены в "Вие" и "Носе".
4. Смерть (исчезновение) нечисти и "беспо-
рядок природы" ("злой принцип"). "Вий"
и "Нос" - "Крошка Цахес..."
"Цахес" соединяет в себе фундаментальные мотивы
"Вия" и "Носа". Появление Цахеса, который венчает со-
бою вырождение человеческого рода, выступает итогом
изгнания магии из мира людей. Некогда князь Пафнутий
по совету своего слуги изгнал ведьм и фей не только из сво-
его княжества, но и из физического мира вообще в сказоч-
ную страну Джиннистан и этим утвердил "Просвещение".
У Гоголя же, как мы помним, причиной смерти нечисти
была эротическая воля вытесненной под землю женщины
(ведьмы) к воссоединению с мужским началом - человече-
ским и младенческим.
В повествовании рождение Цахеса следует непосредст-
венно за изгнанием фей; по фабуле, однако, Цахес отделен
от этого момента гигантской временной пропастью. Поэто-
му его рождение выступает своего рода "исполнением сро-
ков". В этом контексте легко понять, что волшебное начало
служит катарсису физиологического бытия людей. Будучи
лишены этого катарсиса, люди не могут противостоять
плотскому греху в своем естестве, растущему из поколения
в поколение. Каждое следующее все более зависимо от сво-
ей телесной составляющей. Человеческий мир слабеет, де-
лается все ничтожнее и в итоге синтезирует свою ничтож-
ность в фигуре маленького Цахеса. Растущие амбиции Ца-
хеса раскрывают действие "злого принципа": телесное
начало вторгается в социальную и духовную области.
"Нос" проясняет, что происходило между изгнанием
фей и рождением Цахеса. Высвобождающиеся телесные "ат-
рибуты" людей ("носьГ-фаллосы), однажды соединившись
воедино, явились в облике Цахеса. У Гофмана, однако, сама
147
локализация плотской мрази в фигуре бессильной (ср. ог-
ромный ребенок в гриммовских легендах) есть ступень к ка-
тарсису. Избавление от ослепления в результате магическо-
го акта выдирания трех волосков осуществляет катарсис.
Чудесное же возвышение Цахеса есть дело рук самих из-
гнанных фей: в отместку за изгнание сородичей фея Розабель-
верде вживляет ему три волоска. Наслав на людей слепоту и
заставляя их приписывать Цахесу чужие заслуги, фея делает
последнего не только всеобщим заместителем, но и зеркалом:
возвышая его, люди обожествляют не беззащитное и унижен-
ное, а свое телесное и греховное, тривиальное и хищное в себе.
Волшебное начало не противостоит у Гофмана науке, а заклю-
чает ее в себе в качестве эзотерики. Именно последняя в лице
оппонента феи Розабельверде Проспера Альпануса помогает
Бальтазару снять чары с Цахеса и этим совершить всеобщий
катарсис. Таким образом, сама "вселенская" коллизия несет в
себе черты сначала волшебной инсценировки, комического
театра, а затем - ученой мистерии.
5. Роль собачьего начала в действии "злого
принципа". "Записки сумасшедшего" -
"Новейшие известия о судьбах пса Бергансы"
("Nachricht von den neuesten Schicksalen des
Hundes Berganza", 1813)
Общий полуфантастический мотив двух повестей со-
стоит в том, что социальный и физический аутсайдер без-
надежно влюблен в заведомо недоступную для него деву-
шку; на высшей точке своего отчаяния он ставит между
собою и предметом фигуру человекоподобной собаки. В
"Бергансе" Гофман рассказывает о самом трагическом
эпизоде своей безнадежной любви к Юльхен Марк. Он ока-
зался свидетелем того, как жених Юльхен, навязанный ей
матерью, в пьяном виде попытался насильно овладеть ею;
Гофман вступился за девушку и после последовавшего за
этим скандала был навсегда изгнан из дома Марк.
Собака служит избраннице героя, поверена в ее сер-
дечные тайны, способна говорить и писать и вольно либо
невольно сообщает влюбленному сердечные тайны своей
хозяйки. Как мы знаем, собака совмещает в себе символи-
ку вещего знания и отверженности (см. [Смирнов 1979,
196-200]). Именно этими чертами, в отраженной форме
антропоморфной собаки, наделяет себя герой. Берганса
148
выступает вторым "я" реального Гофмана; после извест-
ной сцены, заступившись за свою хозяйку и искусав же-
ниха, из мира "злого принципа" он изгоняется, как был
изгнан и сам Гофман. Юльхен, в отличие от избранницы
Поприщина, к миру "злого принципа" не принадлежит.
Поприщин также отражает свое сверхзнание о гене-
ральской дочке в "захваченных" им письмах собаки Мед-
жи, принадлежащей его избраннице. Однако в фуриозном
Петербурге вещая собака сама является адептом адского
порядка; она защищает принадлежащую этому миру гене-
ральскую дочь от "чужака" Поприщина. Таким образом,
Меджи в равной мере может считаться как выражением
собачьей отверженности и ведовства Поприщина, так и го-
лосом самой генеральской дочки.
6. Соединение мотивов хтонического брака
и последнего в цепи. "Карлик Нос"
("DerZwergNase", 1826) В. Гауффа
"Карлик Нос" высвечивает внутреннюю связь моти-
вов возвращения в хтоническую область через брак и за-
мыкания "земляного" начала в одном человеке - жертве и
исполнителе наказания. В отместку за насмешки ведьма
"похищает" юного Якоба и заколдовывает его (как бы "же-
нит" на себе и одновременно замещает ему земную мать).
Нос (т. е. фаллическая сила героя) растет, выступая клю-
чом сокровенного хтонического знания, чудесных кули-
нарных способностей.
Однако эта мощь - "страдательная": нос растет обрат-
но пропорционально телу героя: тот становится карликом,
как бы переходя, превращаясь в нос - канал чудесного
знания, идущего от земли. Максимальная земляная мощь
делает его бессильным, низшим и в мире волшебном, и в
мире людей. Герой - пленник и жертва своего знания-"за-
клятия". Он один обременен всеми тайнами, выступая их
механическим переносчиком в мир людей.
7. Аутсайдер на стыке двух миров.
"Шинель" - "Золотой горшок" ("Der goldne
Topf",1813)
В обеих повестях аутсайдеры эмпирически данного
неполноценного социального мира, Башмачкин и Ан-
сельм, благодаря таинствам волшебной или как бы вол-
149
шебной каллиграфии оказываются вхожи в иерархию
другого, лучшего мира.
Однако Башмачкину неведом смысл ни букв, ни пере-
писываемых им бумаг (поэтому он не в силах сделать отно-
шение из одного учреждения в другое, поменяв первое лицо
на третье). Для него невозможно не только продвижение
вглубь чудесной иерархии, но и просто вхождение в нее. С
другой стороны, он не может идти вверх по "петербургской"
служебной лестнице, вечно оставаясь чиновником для пись-
ма одиннадцатого класса и сидя тридцать лет при всех на-
чальниках на одном и том же стуле. Он служит балансом, ос-
нованием двух пирамид. Он "не рожден" (отсюда три неуда-
чи в наречении; получив имя покойного отца, становится
как бы его "тенью") и по этим позициям подобен Шпоньке.
Обряжение, то есть брак Башмачкина, выбравшего
себе "приятной подругой жизни" шинель, представляю-
щую данный, петербургский мир, ведет его к гибели, кото-
рая рушит баланс данного и альтернативного миров. Сам
герой превращается в стихийную силу, всецело изоморф-
ную Петербургскому миру; он крадет чужие шинели по
тем же законам, по которым когда-то потерял свою.
Для Ансельма углубление в волшебную иерархию, со-
пряженное с женитьбой на дочери волшебника Саламанд-
ра змейке Серпентине, возможно; кроме того, оно способ-
ствует возвышению его в мире эмпирически данном. Сам
же адепт волшебного мира Саламандр - архивариус Линд-
хорст, "значительное лицо" в посюстороннем мире. Таким
образом, два мира не являются взаимонепроницаемыми.
Посюсторонний мир не инороден потустороннему,
а есть его профанированное продолжение. Эта профана-
ция - результат некоего сбоя колдовства, нарушения ма-
гической рецептуры. "Восхождение" Ансельма (альтерна-
тива просветительскому "воспитанию чувств") служит
возвращению мира к своим волшебным истокам и воспол-
нению его жизненной силы.
* * *
Гофман еще более осознанно, чем Гоголь, ми-
фологизирует культуру "просвещенного абсолютизма"
XVIII века. Но если для Гоголя идеальной фактурой вы-
ступила русская бароккальная ода, то для Гофмана - авст-
рийская рокальная симфония и опера.
150
Петербургская барочная ода, будучи целиком транс-
плантированной из Европы, фактически порвала с пред-
шествующей ей византийско-православной традицией,
непроизвольно вобрав в себя предшествовавшие этой тра-
диции элементы хтонической мифологии. Австрийское
же музыкальное рококо поэтически освоило многовековой
опыт "доморощенной" средневековой и ренессансной ал-
химии и эзотерики (ставших компонентой бюргерской
культуры) в их лейбницианской "редакции".
Это обусловило различные результаты крушения аб-
солютистского культурного мифа в рецепции Гофмана и
Гоголя. Первый остался наедине с теми же, только распав-
шимися элементами одухотворенной Натуры, которые,
однако, можно заново собрать по рецептам терезианского
"золотого века": симфонии, маскарада (вместо гоголевско-
го ряжения и вертепного театра) и фейерверка (аналога го-
голевского полета), которые вместе рождают оперу. Отсю-
да главные герои Гофмана - музыкант Крейслер и фейер-
веркер Абрагам. Преданием об утрате "золотого века" и
одновременно ключом к его возвращению выступает сказ-
ка. Ее медиаторную силу составляет романтическая иро-
ния Ф. Шлегеля - философское продолжение все той же
монадологии Лейбница (поэтому сказка строится по типу
фельетона).
Гоголь же оказался лицом к лицу с первородной "ма-
терью-землей", чьи черты в точности отразились в его соб-
ственных противоречивых комплексах в отношении ее —
страхе, влечении, тоске и т. д.
Это обусловило фундаментальные различия в "мифо-
логии истории" двух писателей.
У Гофмана ведьмовское начало не исчерпывает ни
женского, ни волшебного. Ему противостоит женское по-
сюстороннее, этически и социально полноценное, и вол-
шебное как источник жизненной силы и катарсиса.
Волшебное представляет собою не порождения хтони-
ческой земли, а одушевленные элементы Натуры. Их гар-
мония, основанная на ученой магии и герметике, обеспе-
чивает преемственность социального мира в отношении
"чудесного".
Земной мир культуры — не антитез волшебного, а зве-
но, отпавшее в результате нарушения эзотерической ре-
цептуры и снятия волшебного катарсиса телесной состав-
151
ляющей человеческого естества. При их восстановлении
посюсторонний мир выступает в "Королевской невесте" и
"Золотом горшке" формой роста и развития одухотворен-
ных начал Натуры.
Гофман - музыкальный паж рокального мира, остав-
шийся без госпожи, но имеющий ключ к ее возвращению.
Гоголь - младенец-слуга, чья мать - земля, с одной сторо-
ны, сбросила с себя одеяние культуры, а с другой - депер-
сонифицировалась, став просто землею.
ТТрОЛ^Ш^КЪкЯЛА. II
Власть государства и родителя
у Гоголя и Кафки
О параллелях Гоголя и Кафки писалось не раз.
Мы остановимся лишь на одной точке их соприкоснове-
ния: общей хтонической основе власти Родителя и Госу-
дарства.
То, что у Гоголя является следствием распада спири-
туального Райха (распад сферического пространства, мир
тупиков, недостижимость и недостоверность центра в про-
странстве и во времени), у Кафки оказывается изначаль-
ной сущностью последнего и основой его спиритуально-
сти.
Первопричина этой стороны кафковского мира от-
крывается в миниатюре "Одиннадцать сыновей" ("Elf
Soehne"). Огромное число взрослых сыновей рассказчика
говорит о его жизненной мощи - гедонистических потреб-
ностях и производительной силе. Одиннадцать своеобыч-
ных характеров, объемлющих практически всю человече-
скую природу, очевидно выступают отражениями различ-
ных сторон отцовской сути. В то же время каждый
характер несовершенен, "неполон" - и эта неполнота, на-
ряду с самодостаточностью, доставляет в равной мере ду-
шевные и физические страдания отцу! Единство исполина,
почти равного миру в целом, необратимо дробится на не-
полноту раздробленных, несовершенных и конечных че-
ловеческих частностей. Отец не может ни окончательно
отделить от себя свои сыновние порождения, ни удержать
их при себе и в себе предотвратить дальнейшие дробления
себя из колена в колено.
152
Отец борется с этим дроблением тем, что выстраивает
себя, свое распространение в пространстве как пирамиду
власти, в которой каждая нисходящая ступень - онтоло-
гическая матрица и тень восходящей. Сама связь отцов-
ского порождения колен и государственного порождения
властных ступеней обнажается в притче "Посейдон"
("Poseidon"), в которой главный герой выступает админи-
стративным патроном иерархической пирамиды. Волн
становится все больше, удерживать их в качестве власт-
ной пирамиды все труднее, и, значит, необходим потоп
("казнь"), чтобы упорядочить и собственное распростране-
ние - "деление", и возникшую в результате властную пи-
рамиду.
Механизм властного распространения в пространст-
ве, которое "амортизирует" распространение телесное,
развернут в притче "На строительстве китайской стены"
("Beim Bau der chinesischen Mauers") и ряде мотивно при-
мыкающих к ней рассказов: "Рекрутские наборы" ("Die
Truppenaufhebung"), "К вопросу о законах" ("Zur Frage
der Gesetze"), "Императорское послание" ("Eine kaiserli-
sche Botschaft"), "Отклоненное ходатайство" ("Die
Abweisung"), "Соседняя деревня" ("Das nachste Dorf"),
"Экзамен" ("Die Prufung"). Государство распространяется
в пространстве центробежно и одновременно - нисходя-
щими иерархическими ступенями.
Поколения как иерархические ступени представлены
в "Посещении рудника" ("Ein Besuch im Bergwerk"). Чи-
новники, впервые спустившиеся в рудник, знают его уст-
ройство лучше, чем шахтеры, проработавшие там многие
годы и десятилетия! Это говорит о том, что подземное про-
странство вместе с его обитателями - внутренняя, "дочер-
няя" часть некоего высшего и старшего пространства, не-
известного и недоступного шахтерам, но некогда породив-
шего их вместе с их подземельем.
Центр недостижим в пространстве; восходящая
иерархическая ступень непостижима гносеологически и
непреодолима административно. В результате центр и пе-
риферия начинают жить в разных временах, так как ин-
формация периферии о центре в силу медленности движе-
ния восходит к предшествующим эпохам. Глубинка так
же отдалена и от внешних границ, и в итоге ее обитатель
не может определить границы мира, в котором живет.
153
По мере удаления от центра онтологическое содержа-
ние пространства убывает. Это обнажено в "Император-
ском посольстве", где каждая следующая ступень про-
странства центра (покои императора, дворец, внутренний
город) - часть ступени восходящей; поэтому гонец нико-
гда не выберется из дворца и не доставит послание в отда-
ленную провинцию. В то же время обитателю глубинки не
хватит жизни, чтобы дойти до соседней деревни в одно-
именной миниатюре. Движение к центру невозможно, по-
тому что это движение во времени назад. Поэтому невоз-
можно, по сути, и возвращение домой ("Heimkehr"). Цент-
робежное рас-пространение центра в пространстве
тождественно одномерному движению времени.
Непостижимость происхождения властного центра в
историческом времени является первопричиной его адми-
нистративной непреодолимости. Это представлено в прит-
че "К вопросу о законах". Законы даны простолюдинам от
имени аристократии и уходят в непроницаемую для них
древность. В то же время аристократия следовать этим за-
конам не обязана; она появилась раньше законов и знает
о них то, чего не могут знать простолюдины. Это обнару-
живает очередность появления на свет: аристократия -
законы - простолюдины, то есть аристократия выступает
в отношении простолюдинов в отцовской, предвечной ро-
ли.
Незнание слуги обо всем, что выше/дальше его, явля-
ется нормой, о чем свидетельствует миниатюра "Экза-
мен". Низший чиновник считается сдавшим квалифика-
ционный экзамен именно в силу того, что он не понял ни
его вопросов, ни того, что это вообще был экзамен (дело
происходит в пивной).
Новеллы "Рекрутские наборы" и "Отвергнутое хода-
тайство" показывают, что пределом стремления иерархи-
ческого низа является приобщение властному центру без
приближения к нему. Обитатели богом забытой деревни
ежегодно собираются в день подачи ходатайств либо рек-
рутских наборов, - заранее зная, что им будет отказано.
Тем не менее они всякий раз волнуются и ухищряются,
как впервые, и миг отказа либо изгнания выступает для
них искомым моментом экстаза - прямого контакта с ми-
стическим властным центром. Центр власти влечет имен-
но тем, что его нельзя ни до-стичь, ни по-стичь.
154
Эти отношения иерархических верха/центра и ни-
за/периферии обнаруживают смысл спиритуализации
Райха. Чем более недоступным (то есть недостоверным) -
гносеологически, физически и административно - являет-
ся верх для низа, тем большее место он занимает в душе
слуги - и тем более интимным и задушевным является его
образ. Сознание же низшего, последнего слуги Отец-Гос-
подин заполняет целиком; "тень" окончательно сливается
с телом, которое ее отбрасывало, - и исчезает. Поэтому-то
распространение тела и естества властителя в пространст-
ве - мнимое: оно всегда описывает спасительный круг.
В этом контексте чрезвычайно важно наблюдение
Ю. Манна [1995, 355-356] о том, что кафковский герой
воспринимает катастрофические и необъяснимые переме-
ны в своей жизни внешне совершенно спокойно, как нечто
обыденное. Думается, это следует связать с другой, неод-
нократно отмечавшейся чертой поведения персонажей пи-
сателя. Они почти не видят снов, но при этом в кошмарной
яви ведут себя иррефлексивно, как во сне. Причина, види-
мо, в том, что герой Кафки сам есть предмет чужого сна.
Именно таким сном и является распространение (точнее -
псевдораспространение) тела и естества Властителя -
Отца. Колено, нисходящее во времени и властной иерар-
хии, - не сын, а сыновняя тень, снящаяся отцу.
Обозначенный в притче о законах отцовский статус
верха утверждается в "Письме отцу" ("Der Brief an den
Vater"), "Приговоре" ("Das Urteil") и "Превращении"
("Die Verwandlung"). Отец тиранит сына за то же, что поз-
воляет себе: он важнее и старше той нормы, которую
преподносит детям. Но закон олицетворен и дан детям
именно в нем, в Отце. В силу этого он выступает, с одной
стороны, неотвратимой абсолютной властью, а с другой - в
принципе недостижимым идеалом: следуя отцовской нор-
ме, сын все равно никогда не уравняется с отцом. В резуль-
тате сын обречен чувствовать себя матрицей и тенью отца:
он не в силах ни защититься от него, ни приблизиться к
нему.
Как "ветвь" отцовского "древа", сын, почти как в
"Страшной мести" Гоголя, оказывается носителем родово-
го праотцовского греха. Однако, в отличие от гоголевского
колдуна, кафковский сын преступником не является и не
может им стать - именно в силу своей матричной сути. Бо-
155
лее того, смысла греха он не понимает (грех предвечен
ему), - но добровольно расплачивается за него, так как
оказывается преемником не только родового греха, но и
родовой вины. Об этом - новелла "Приговор". Сын не чув-
ствует своей вины перед отцом и узнает о ней только из от-
цовской филиппики - но тем не менее добровольно казнит
себя по отцовскому приказу. Отец как бы очищается от ро-
дового греха, перенося его на сына и казня его же за это.
Еще отчетливее перенос родового греха на последнее
колено предстает в фантастической повести "Превраще-
ние" ("Die Verwandlung"), часто сопоставляемой с гоголев-
ским "Носом" (с нашей точки зрения, вполне корректно
сравнить "Превращение" и с гофмановским "Цахесом").
Грегор Замза, проснувшийся однажды гигантским насе-
комым, фактически выступает последним в роду - акку-
мулятором накапливавшегося из поколения в поколение
плотского греха этого рода. Перенося свой грех целиком
на Грегора и фактически погубив последнего, род тем са-
мым очищается, возвращается к своему началу.
Потребность отца в "очищении" через сына обнару-
живает причину другой ипостаси верха в отношении "ни-
за": его неотвратимости, зеркально противостоящей его
же недоступности.
Пространство государства, "инотела" государя (по су-
ти - сама земля) выступает не только непреодолимой ад-
министративной преградой, но и засасывающей судебно-
карательной воронкой. Ярче всего это дано в миниатюре
"Стук в ворота" ("Der Schlag ans Hoftor"). Прохожий из
озорства постучал в ворота попавшегося ему постоялого
двора. На стук появился хозяин, потом всадники, судеб-
ные чиновники и свидетели; разбирательство затрагивает
сначала поступок и намерения прохожего, потом посте-
пенно распространяется на всю его жизнь, вскрываются
все новые его проступки, - и вот ему ясно, что из этих стен
он не выйдет никогда. Любая социальная точка простран-
ства является не только рубежом защиты центра от пери-
ферии, но и непрерывного и неотвратимого суда центра
над нею. Тогда непреодолимое пространство превращает-
ся в сужающееся пространство угла, ловушки - как это
предстает в "Маленьком сюжете" ("Kleine Fabel").
Как и у Гоголя, женщина играет роковую роль в отно-
шениях мужчины с хтоническими первоосновами своего
156
бытия. Но, в отличие от русского писателя, у Кафки она
служит приводным ремнем власти отцовского верха над
сыновним низом. В "Письме отцу" женщины, которых
отец "сватает" сыну, объективно призваны продемонстри-
ровать последнему его неполноценность. Вступая с ними в
контакт, сын всякий раз обречен представлять себе, на-
сколько он у-ступает отцу - а тот вы-ступает во всех "рома-
нах" сына в качестве изначально победоносного соперни-
ка. Именно таким образом женщина служит мостом в осу-
ществлении безраздельной власти отца над сыном.
В свернутом, но концентрированном выражении этот
механизм предстает в эссе "Маленькая женщина" ("Eine
kleine Frau"). Женщину каждую минуту возмущает все в
жизни и естестве рассказчика. Она как бы озвучивает то,
что в "Письме к Отцу" чувствует сам сын. Но, учитывая
"матричность" сына в отношении отца, "маленькая жен-
щина" объективно выступает голосом последнего в отно-
шении сына и как бы зачитывает ему отцовский приго-
вор.
Сказанное выше касается женщины - "жены". В то
же время мать и замещающие ее персонажи [хозяйка дере-
венской гостиницы в "Замке" ("Das Schloss") и хозяйка
квартиры фрау Груббах в "Процессе" ("Der Prozess")] иг-
рают роль формально примиряющего, но фактически по-
рабощающего посредника между "отцом" и "сыном".
Фрау Груббах открывает судейским чиновникам (карате-
лям) путь к комнате Йозефа К. В "Письме к отцу" мать де-
лает отцовскую власть для сына более мягкой и менее от-
талкивающей - и тем самым углубляет эту власть. В "Зам-
ке" именно хозяйка гостиницы, опекающая землемера в
деревне, служит как передатчиком воли Замка в отноше-
нии землемера, так и преградой на его пути в Замок.
"Замок" и "Процесс" являются программными выра-
жениями, соответственно, недостижимости властного вер-
ха и его неотвратимости. Миссия землемера в Замке "необ-
ходимо условна": "высшее" пространство Замка не подле-
жит не только измерению, но и доступу со стороны
землемера. Причем Замок недоступен не только админи-
стративно, но и физически: он все время в поле зрения К.,
но попасть туда из деревни тот не может. Деревня же, в ко-
торой останавливается землемер, есть тень Замка, то есть
"псевдопространство".
157
"Процесс" показывает, что вся жизнь младшего и
иерархически подчиненного колена является преступле-
нием с момента рождения (восприятием и осуществлени-
ем родовой вины). С этого же момента начинается и суд,
осуществителем которого выступает практически весь не-
когда родивший и ныне окружающий героя мир ("все име-
ет отношение к суду"). А противостояние героя этому суду
лишь усугубляет преступление и приближает кару.
Единым символом двух ипостасей властного верха
выглядит портрет судьи в "Процессе". Подобно Моисею
Микеланджело, при взгляде с одной стороны судья выгля-
дит неколебимо сидящим (недостижимость власти), а с
другой - исполненным бурного и гневного движения (не-
отвратимость суда).
Кафковский образ власти Государства и Отца (рав-
ных, как и у Гоголя, "телу" земли) высвечивает, очевидно,
ту сущность олицетворенной земли, которая предшество-
вала ее барочному преобразованию в сознании "маленько-
го человека". И в то же время кафковский космос власти
напрямую соотносится с гоголевскими образами десакра-
лизованных и деперсонализованных Земли и Государства.
Интуитивное, задушевное и вневременное восприятие их
героем Кафки предстает у Гоголя плодом исторического
катаклизма и наделяется ностальгическими модальностя-
ми.
^>с\\слючи\мх.
Гоголь отразил душевную "беззащитность"
маленького человека Нового времени перед десакрализа-
цией мира. С исчезновением чудесного царя просвещенно-
го абсолютизма, олицетворявшего землю и власть как те-
ло и текст, архетипы архаической земли перешли из под-
сознания в сознание "маленького человека". Мир (и
замещающая его необъятная Россия) стал воронкообраз-
ным пространством поглощения (вий, лесной дед и пр.).
Олицетворенная земля дана Гоголю как женщина (мать и
подложная жена) и как власть.
1. Маленький человек в конце иерархии архетипов
Манифестации земли (зверь, предок-подобие, "доро-
га/экипаж/дом" либо "жена/одежда/часть собственного
тела") вошли в сознание маленького человека рядом ком-
плексов и страхов, иерархией ступенчатых превращений
земли, орудиями ее поглощающей власти. Именно через
иерархию бесконечных ступеней-колен хтоническая зем-
ля дана "маленькому человеку" как его собственное тело.
Поэтому женобоязнь, "сексуальный лабиринт" Гоголя
(см. [Karlinski 1976, 15]) неотделим от переживания им
власти - точнее, замещен ею. Архетипы Гоголя - ступени
развертывания смысла олицетворенной земли и ее власти
над "маленьким человеком", который в этом случае вы-
ступает как вечный ребенок.
159
2. Логика архисюжета
Изменения самой олицетворенной земли осознаются
Гоголем в русле объективной историко-культурной логи-
ки. Это и составляет архисюжет Гоголя - последователь-
ные превращения олицетворенной земли в первопредка,
чудесного царя, анонимную земляную плоть. Его ключе-
вые акты:
а) разрыв человеческого начала с животным - разве-
дение природы и культуры;
б) вытеснение ведьмы из человеческого мира - начало
лирико-драматических отношений человека с "матерью-
землей", ставшей областью греховного влечения;
в) смерть подземной нечисти, превратившая землю в
трясину;
г) разрыв "толстых" и "тоненьких" (земли-трясины и
дороги);
д) крушение зеркальной границы миров реального
("правильного") и смехового (ирреального).
Все стадии архисюжета суть стадии автобиографии
Гоголя.
3. Два противоположных комплекса маленького че-
ловека Нового времени
С десакрализацией земли Гоголь и его герой оказыва-
ются под гнетом двух противоположных комплексов: они
не могут ни укрыться от наступающей необозримой тряси-
ны, ни достичь ее чудесного центра - даже продвинуться к
нему. Поэтому тоска от своей беззащитности налагается
на тоску от своей затерянности. Тождественная земле вла-
стная пирамида, неотвратимая при движении властного
действия вниз, становится бесконечной лестницей-лаби-
ринтом при движении по ней вверх (это отражено в зло-
ключениях Башмачкина в "Шинели" и Городничего в "Ре-
визоре").
Если сначала Гоголя страшит гибель в недрах олице-
творенной земли и собственное влечение к ней, то затем в
нем соединяются страх увязания в земле-трясине - и со-
чувствие ей как пустыне81*, страх отрыва от нее как от
alma mater.
Переживая угасание земли-матери как личную траге-
дию, Гоголь безотчетно наделяет родовой мир механизмом
саморазрушения в ходе истории. При этом сохраняется
160
опасность возврата в хтоническую область (см. [Анненко-
ва 1986, 44]). Человек и человеческий мир оказываются
между двумя безднами - выхолощенной социализации и
земляной хтоники, что диктует два значения смерти: по-
глощения предвечной землей и исчезновения одиночки в
бездонном пространстве. Это положение гоголевского че-
ловека и символизировано в истории Шпоньки82*.
Двойственное отношение к земле обусловливает подо-
бие прекрасного и ужасного в гоголевском мире. Это одно
целое, последовательно получающее разные значения. В
образе властителя выступают подобные друг другу перво-
предок, "маг-полицейский", чудесный царь, сатанинская
химера. В образе иерархии - поколения-близнецы, Лю-
бовь, передаваемая "по начальству" царю и Богу, и "зако-
выка всей человеческой путаницы". Передача любви "по
начальству" подобна превращению чиновника из Проме-
тея в куропатку и муху на пути в кабинет начальника в
МД1 и Леницына из сахара в уксус в МД2. Тождество ду-
ши и жилища в "Перепике" повторяет тождество жилища
и тела земляного первопредка в МД1 и МД2.
Двойственное отношение к изменяющейся земле от-
ражается и двойственной опасностью для героя его собст-
венного тела. Оно таит опасность деления и бесконечного
олицетворения частей - и отсюда или поглощения землей,
или необратимого и безостаточного раздробления (бегство
носа; поколения-двойники); в то же время самодостаточ-
ность тела таит и опасность омертвения и "превращения в
плоть". Внутренний голос - это шалящая "прадедовская
душа" (подсказывающая Хоме не глядеть на вия и удер-
живающая его в имении сотника) либо демон-искуситель
(голос, советующий Шпекину распечатать письмо).
4. Двунаправленность сюжетов
В ключевых произведениях эти "бездны" (архаиче-
ская земля и пустота, растущая в ходе угасания земли)
действуют параллельно. Так, в "Сорочинской ярмарке"
угроза возврата во власть земляной нечисти (движение
"назад") преодолевается, но предваряет постепенное уга-
сание и разложение коллективного "я" (движение "впе-
ред"). В "Старосветских помещиках" соединены, по выра-
жению Ю. Лотмана, "два типа чужого пространства": лес
и город, к которому ведет проезжая дорога [1988в,
161
268-269]. Идиллия Товстогубов поглощается "железным"
миром проезжей дороги, идущим ей на смену, но сами
Товстогубы поочередно гибнут, повинуясь зову предвеч-
ной земли, т.е. уходя "назад"; замкнутость мира Товсто-
губов нарушена двояким образом: взглядом из-за плетня и
зовом из глубины. Два источника и в "Вие" у гибели Хо-
мы: подземное чрево и наземная бесконечность [Лотман
1988в, 280-281], выступающие историческими полюса-
ми. Хома поглощается опять-таки земляной нечистью
(движется "назад"), но его воля сопротивления ей парали-
зована в результате распада эпического мира, т. е. истори-
ческого движения "вперед" (см. специально посвященную
этому работу [Звиняцковский 1987])83*.
Фундаментальная "омонимия" "Ревизора" и "Мерт-
вых душ". В "Ревизоре" власть, согласно собственной гого-
левской трактовке, - это мистическая лестница последо-
вательных воплощений высшего смысла и его властно-су-
дебного утверждения (подлинный ревизор и его вестник -
жандарм), которая снимает расстояние от Петербурга к
глубинке. Но эта же пирамида действует как химера-лаби-
ринт; она неотвратима при движении сверху (появление
Хлестакова) и непреодолима при движении снизу (для Го-
родничего, от которого отделена непреодолимой глушью-
трясиной, где "хоть три года скачи, ни до какого государ-
ства не доедешь").
Петербург для Городничего - источник и "Именного
Повеления" и химерического искуса (Хлестакова - "маре-
ва" и "тумана", по слову Мережковского). В свою очередь,
земля для Хлестакова - объект и субъект обмана84*. Сло-
вом, двузначность любого текста оказывается на поверку
двунаправленностью в рамках архисюжета.
Чичиков - обреченный странствиям "маленький че-
ловек", alter ego автора и в то же время "антихрист", втор-
гающийся в физический мир "из-за зеркала"85*. Это отча-
сти превращает странничество в чертовское "шатание".
Противостоящий Чичикову и автору полицентральный
мир помещиков - "надувательная" земля хтонических чу-
довищ, трясина и лабиринт путаных дорог и одновремен-
но угасающая земля-мать, утрачивающая свое духовное
содержание; ср. замечание В. Гиппиуса [1924, 176]: если в
центре сатиры - Чичиков, то в центре идиллии - тот же,
но преображенный Чичиков. "Душевное хозяйство" вы-
162
растает из домашнего (ср. статью из "Переписки" "Чем мо-
жет быть жена для мужа в простом домашнем быту при
нынешнем порядке вещей в России")86*.
Поскольку обе области - источники как влечения,
так и страха, а путь и средство попадания в них одни и те
же, то устремления героев и пути их осуществления зер-
кально соотнесены: Шпонька - Башмачкин, Поприщин -
Чартокуцкий, черт из "Сорочинской ярмарки" - Чичи-
ков87*.
5. Противоположность устремлений маленького че-
ловека.
Желанию защиты от земли/трясины противостоит
желание достичь, вновь обрести ее волшебный (царствен-
ный) центр - т. е. вернуть "золотой век". Последнее выра-
жено в обращениях Гоголя к Руси в финале МД1, в кото-
ром выморочность и божественная олицетворенность зем-
ли соотнесены как оболочка и ядро. Вызывая из
нынешней, ничтожной действительности мир, олицетво-
ренный чудесным царем, Гоголь - маленький человек XIX
века стремится вернуть бароккальный мир века предыду-
щего, заключающий для него гармонию бытия.
Гармония состоит в объединении земли и стихии гро-
зового движения. В силу биполярности мира, связанного
"двунаправленной" волшебной дорогой, арсеналом спаси-
тельных средств становится та же архетипика предвечной
земли. Дорога, экипаж и т. д. способны унести от земли-
плоти либо принести в ее заповедную волшебную сердце-
вину. Вихревой вылет из земли совершается на том же
волшебном экипаже. В "Коляске" фантазируемый Чарто-
куцким чудесный экипаж - мечта о чудесном вылете из
земли-трясины, царства свиней-"французов". В "Запи-
сках сумасшедшего" воображаемый Поприщиным полет
на "тройке быстрых, как вихорь, коней", наоборот, воз-
вращает героя из выморочного петербургского мира к зем-
ле-матери.
6. "И последние станут первыми".
Ко второй половине сороковых годов Гоголь все боль-
ше мифологизирует свое место на временной оси "земля-
ного" архисюжета. Он ощущает себя последним плодом
олицетворенной земли (последнее колено), последним зве-
163
ном в иерархии (слуга) и последней (главной) жертвой ее
карающей (поглощающей) силы - как это символизирова-
но в череде поколений двойников - напластованиях плот-
ского греха в финале "Страшной мести"88*. Его архисю-
жет - история земли, которая обретает, а потом теряет со-
стояние царственной одухотворенности.
Очевидно, именно в это время Гоголь мифологизиру-
ет "бытового" черта, преобразуя его в Сатану, носителя
мирового зла. При рассмотрении различных стадий гого-
левского архисюжета мы могли видеть, как черт последо-
вательно оказывался связан с проезжей дорогой, ведущей
в землю или в пустоту, с бесформенной и бездуховной пло-
тью либо выступал агентом мира химер. Но по мере того
как Гоголь замыкал мировое зло на себе, черт все более от-
четливо обретает облик гоголевского второго "я". А кон-
кретнее - механизма преобразования архаических форм в
сакральные, которые в силу этого ведут не к спасению, а к
гибели.
Чувствуя себя окончательным синтезом "дурного раз-
вития" земли, Гоголь именно в себе обнаруживает источ-
ник возможного разворота движения в обратную сторону.
Поскольку он, пусть в негативной форме, ныне заключает
землю в себе, то, значит, его волевое перерождение и "вы-
зов" земле способны обратить движение вспять и возро-
дить "чудесного богатыря".
Земля дана ему как власть, чьи иерархические ступе-
ни - в то же время временные кольца земляных напласто-
ваний; поэтому служба - средство примирения с иерархи-
ей и путь перехода из последних в первые.
Смысл этой попытки реверса роковой связи поколе-
ний с помощью службы в целом описал И. Ермаков, спра-
ведливо увидевший в авторской ремарке о человеке, кото-
рый хочет вмешать правительство в свои ссоры с женой,
самоиронию Гоголя [Ермаков 1923, 200]. Знаменательно,
что желание служить возникает в юном Гоголе именно со
смертью отца и связывается с желанием заместить семье
отца: "в детской мечте Гоголя о службе - страшная ис-
кренность" [Мережковский 1991, 256].
В то же время он ищет компромисса между службой и
самостоятельностью и видит его в службе у высшего на-
чальника [Ермаков 1923, 17]; ср. приведенный в письме
Белинского слух о его желании воспитывать сына наслед-
164
ника. Таким образом, высший начальник ("генерал") сим-
волически замещает Гоголю отца, с чем связано ожидание
от него "отеческих" милостей - "отсюда внушаемость гого-
левского героя в отношении аналогов генерала/отца: ди-
ректор, испанский король, канцлер, инквизитор") [Ерма-
ков 1923, 17, 227].
Служба у высшего начальника - "отца" ведет к же-
ланной идентификации с последним, а она, видимо, - к
мании величия [Ермаков 1923, 227-228]; по крайней ме-
ре, мысли о своем избранничестве углубляются в Гоголе
именно после постановки в 1836 г. "Ревизора" (см. [Гиппи-
ус 1924, 112]) - программной пьесы о мистической сути
Государства, где "высокий смех" Гоголя изофункциона-
лен и, по сути, равен Правительству и представляющему
его Жандарму. (Отсюда, очевидно, и упоминаемое многи-
ми "хлестаковское" хвастовство Гоголя тем, что государь
занимает комнаты не ниже, чем он [Ермаков 1923, 22].
Литература осознается как род службы, "поприща".
Гоголь - "величайший грешник" очищается от своих мер-
зостей, передавая их своим героям, на что он "наведен"
"необыкновенным душевным событием" [VIII, 294]89*.
"Очистившись от скверны", он обретает дар пророчества и
магического преображения. С помощью "высокого смеха"
и магического слова "вперед" он преображает землю и
"все, что ни есть" на ней, снимая с божественного ядра
"дурные" временные напластования "плоти".
Этот "реверс", очевидно, и символизирован в финале
МД1. Гоголь обнаруживает в себе пророческую и преобра-
зовательную силу, сообщенную землей - Русью; она замы-
кается на нем, и он трансцендентно переживает себя:
"Русь! чего же ты хочешь от меня?.. Что глядишь ты так,
и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные
ожидания очи?.. И грозно объемлет меня могучее про-
странство, страшною силою отразясь во глубине моей;
неестественной властью осветились мои очи..." [VI, 221].
Таким образом, слова С. Шевырева о том, что "в Гого-
ле мы видим существо двойное, или раздвоившееся"
[1982, 56], можно, в свою очередь, понимать двояко. Го-
голь-"ребенок", метонимия архаической земли, становит-
ся монстром, последним плодом ее многоступенчатого пе-
рерождения, заключающим все ступени в себе. Но этот
"монстр", с помощью литературы очистившийся от своих
165
"мерзостей", обращается в пророка и совершает реверс
пространственно-временных отношений по державинскои
формуле "Я царь - я раб; Я червь - я Бог".
Болезнь Гоголя рождена историко-культурным про-
цессом, поэтому она и получила свое культурное воплоще-
ние в самом Гоголе.
ллл
1* В свою бытность в Нежине Гоголь-подросток потратил больше меся-
ца на то, чтобы свести свой нос с кончиком подбородка; ср. стремле-
ния анальных невротиков удлинить свой нос - не только как замес-
тителя фаллоса, но и чтобы нюхать, вдыхать. В письме к Балабиной
Гоголь признается, что хотел бы весь превратиться в один нос с ноз-
дрями величиной с ведро, чтобы вдыхать запахи римской весны (см.
[Ермаков 1923, 179, 202]). Ср. место в МД1, где Чичикова на балу да-
мы соблазняют духами, т. е. запахом.
2* Связь женоподобия с оргийностью подтверждается, с точки зрения
Ермакова, тем, что с помощью креста Хома совершает лишь первер-
сию своих "половых" отношений с ведьмой (см. [Ермаков 1923, 27]).
3* См. у А. Потебни [1989, 259-261] о переходе безусловной идентифи-
цирующей связи (метонимии) в фиксацию обратимого либо необра-
тимого перехода (метаморфоз) и затем - в связь условную, вырази-
тельную (метафору).
4* Ср. в связи с этим следующее наблюдение И. Ермакова [1923, 29-30]
встреча панночки и Хомы и встреча Ковалева с носом (символизиру-
ющие, соответственно, инцест и кастрацию) происходят в церкви,
являющейся символом материнского лона и брака.
5* Чрезвычайно интересна в этой связи мысль И. Ермакова о том, что
герои Гоголя - марионетки, а живой является его исповедь в форме
сказа и обнажения [Ермаков 1923, 143]. Душа Гоголя сопряжена те-
лу хтонической земли. Обнажая преемственность земли хтониче-
ской и гротескно-карнавальной, Гоголь представляет свое испове-
дальное творчество в виде марионеток, идущих от карнавала коме-
дии дель арте и вертепа.
6* И. Ермаков справедливо отмечает, что старики у Гоголя изобража-
ются всегда свободно, индивидуал изо ванно и в то же время карика-
турно. Молодые - преувеличенно хороши, а похвалы их красоте
(особенно девичьей) - почти всегда клише из народных песен [Ерма-
ков 1923, 22, 31]. Это говорит о том, что именно с первыми молодой
167
Гоголь соотносит себя в первую очередь, т. е. он из поколения, века
стариков.
7* Если инфантилизму Гоголя сопутствует особая оргийность, то с бо-
лезнями кишечника парадоксально уживается гурманство Гоголя и
его особая, многими отмечаемая прожорливость (см. [Гиппиус 1924,
158-161]; [Ермаков 1923, 38]).
8* Е. Мелетинский [1995, 52, 57-58] ссылается на теории мифа Э. Кас-
сирера и В. Вундта о генетической общности сна и метафоры как две
ступени удаления/приближения сознания и мифа. Метафора моти-
вирована априорно полагаемым искажением мифологем в человече-
ском сознании. Удаление - следствие безмерной удаленности реалий
мифа от современного человека во времени и пространстве. Вундт
указывает на сон как источник мифологической апперцепции мира,
в основе которой - перенос аффектов на объект.
9* О диахронной природе лжи говорит, например, то, что комическое
вранье Мюнхаузена о чудесных подвигах в ситуации Дон-Кихота
выступает еще искренним самообманом, поскольку непосредственно
примыкает к эпическому и рыцарскому контексту, соответственно,
Кухулина и Ланселота; для адресатов сообщений о последних те бы-
ли безусловной истиной. Истинность содержания убывает по мере
удаления во времени.
1°* О растениях как волосах земли в славянском язычестве см. [Афа-
насьев 1994, I, 138].
и* На эдиповский подтекст гоголевских конфликтов поколений обра-
щает внимание М. Вайскопф [1994, 39] - но как на условие магии, а
не следствие близнечества поколений. И. Ермаков видит в инцесту -
альной страсти колдуна к Катерине и сельского головы к Ганне от-
звук египетского обряда обручения фараона со своей дочерью [Ерма-
ков 1923, 88; см. также 34]. Сдвоенный вариант "эдиповского" со-
перничества видится в "Ночи перед Рождеством". Вакула
противостоит Чубу как возможному, но нежеланному отчиму, как
отцу невесты, который не желает ее отдавать.
12* Этот же "круговорот" поколений вместо их обычной смены присущ
матери-земле в символике Ветхого Завета. Человек рождается в зем-
ле как материнской утробе; умерший, удобряя (оплодотворяя) собою
землю, дает жизнь новому колену (см. [Франк-Каменецкий 1932,
128]).
I3* Сказочная повесть Э.Т.А. Гофмана "Повелитель блох" ("Meisster
Floh" 1821) в фигуре Дертье Эльвердинк дает драматико-символист-
ское обоснование растительного начала женщин как инфернально-
го; у Гоголя это мироощущение носит безотчетный характер.
14* О женской (земляной) власти как предвечном источнике хаоса в ар-
хаических мифологиях (см. [Мелетинский 1995, 208]).
i5* Интересны в этой связи наблюдения М. Вайскопфа [1994, 68] над
"темными" чертами амбивалентной в целом фигуры Оксаны в "Ночи
перед Рождеством", в частности, над ее "смехом-глумлением".
16* И. Ермаков видит полет Хомы с ведьмой на плечах как иновыражен-
ное осуществление сексуальной энергии. Однако полет Хомы - под-
невольный, и наслаждение, испытываемое Хомой от полета - "бесов-
ски сладкого" и "томительно страшного", явно мазохистского плана
[Ермаков 1923, 27]. Таким образом, мужчина - пассивный объект
168
эротической энергии земляной праобласти, и вступление мужчины в
связь приводит к его поглощению.
17* Характерная общая черта "собачьих" сводников - терпимость к униже-
ниям и побоям. Собачкин: "Конечно, может выйти как-нибудь плохо.
Да, впрочем, что ж? надает ведь только тузанов. Тузаны, конечно, боль-
но, да все же ведь не до такой степени, чтобы... Да ведь я могу и удрать,
и если что, в спальню Марьи Александровны и прямо под кровать, и
пусть-ка он оттуда меня вытащит" [V, 134]. Кочкарев: "...а ведь здесь са-
мое большее, если кто-нибудь из них плюнет в глаза - вот и все <...>
Да что же за беда? Ведь иным плевали несколько раз, ей-Богу! <...> Так
что ж из того, что плюнет? Если бы, другое дело, был далеко платок, а то
ведь он тут же в кармане - взял да и вытер" (V, 39-40). Ср. слова Чичи-
кова в МД2: "Что глядеть на то, что человек плюется! Человек всегда
плюется: он так уж создан. Да вы не отыщете теперь во всем свете тако-
го, который бы не плевался" [VII, 34]. Голопузь равно благодарит за по-
дарки и щелчки по носу [II, 266]. Все это суммируется в обхождении Ноз-
древа, который как ни в чем не бывало встречается с теми, кто его тузил
накануне: "и он, как говорится, ничего, и они ничего" [VI, 70—71].
18* Свиные, собачьи и кошачьи ипостаси гоголевской нечисти подробно
описаны Ю. Манном [1978,115-116]. Манн, однако, не останавлива-
ется на "старшем" значении свиного начала в отношении собачьего и
кошачьего.
19* Б. Успенский [1994, II, 65-99] в описании архаических значений
русской табуированной брани выделяет ту же оппозицию: культ ма-
тери-земли и культ пса, как воплощения неуправляемого движения;
эти два начала объединяются в браке (добавим, предвестии брака
черта и ведьмы).
20* Ю. Манн [1978, 124], обращая внимание на предпочтение, оказывае-
мое Гоголем украинским фамилиям, лишенным притяжательных
суффиксов и окончаний, по сравнению с русскими, пишет, что "гра-
матически не оформленная фамилия - ...непреобразованная действи-
тельность". Такие фамилии ближе к означаемому ими лицу, почти
равны ему. Наряду с этим обращает на себя внимание, что комически
значимые фамилии у Гоголя - и русские, и украинские - удивитель-
но точно отражают морфологию переживаемого исходного архетипа,
логику его действий и превращений - будь то еда (Яичница), часть те-
ла (Пяткин), одежды (Башмачкин), экипажа (Колесо-Иван).
21* См. приводимые В. Топоровым [1986, 153-156] варианты инверсии
двух родственных мифологем: рождения первочеловека из элемен-
тов мира - и мира из тела первочеловека.
22* Мотив зарождения тотема в земле в качестве первопредка опреде-
ленного "животного" рода - универсальный в славянской и финно-
угорской мифологиях (см. [Криничная 1988, 47-55]).
23* Ср. в этой связи описание архаической оппозиции "мужского" -
"женского" как "толстого" - "тонкого", воплощенной в символике и
функциях музыкальных инструментов: их "сексуализации на инст-
рументальном уровне": женские подобны сосуду и полости в земле;
мужские - стеблю, стволу, палке [Цивьян 1991, 78-79].
2i* См. у А. Веселовского [1979, 195] и Н. Криничной [1988, 61] о том,
как животные предки антропоморфного бога переходят в его свиту
или атрибутику - напр., гусь у Геры и сова у Афины.
169
25* Ю. Юдин [1976, 30-31], говоря о связи Шпоньки с дураком народ-
ной сказки, отмечает в последнем - и соответственно в Шпоньке -
черты "доисторического" родового мышления тотемного слоя (т. е.
эры невыхода из области тотема, невыхода из "лона"): неразличение
тела и части тела (что, добавим, лежит в основе соответственно нака-
зания Шпоньки учителем и сна Шпоньки о женитьбе). Сорокалет-
ний Шпонька все еще "дытына", что он подтверждает отказом от же-
нитьбы.
26* Карнавальная культура зеркально отражает этот механизм мотивом
"отелеснения" жилища (см. [Бахтин 1990, 405]).
27* Приводя этот пример, Е. Смирнова [1983, 179-180] указывает на его
метафорическую роль: окружающая природа иновыражает душу ее
хозяина. Однако метафора возможна тут на основе априорно ощуща-
емого Гоголем тождества.
28* Вяч. Иванов [1994, 26 и след.] пишет, что совмещение божеством
ипостасей жертвы и того, кому она приносится, связано с дионисий-
ским культом. Но, по-видимому, эта ситуация восходит к описанно-
му А. Веселовским драматическому разрыву зооморфного и антропо-
морфного начал божества.
29* См. у М. Бахтина [1990, 390] о тождестве лона и разинутого рта, ко-
торое означает тождество поглощения (оплодотворения) и рождения
(извержения).
30* Отзвуки такого блуждания в лабиринте чужого дома-царства видят-
ся во многих сказках как братьев Гримм (напр. о Гензеле и Гретель),
так и Афанасьева (напр., "Василиса Прекрасная").
31 * С уравнением природы и культуры в процессе еды первопредка свя-
зан, очевидно, описываемый В. Проппом [1976, 275] инициацион-
ный механизм заглатывания героя чудовищем и его последующего
изрыгания (новое рождение) как условие получения последним вол-
шебного знания. Тем самым, именно поглощение первопредком че-
го-то в качестве еды, природы есть условие нового порождения его в
качестве культурного артефакта.
32* В принципе тождество фактов и знаков - одно из узловых в мифоло-
гическом мышлении.
33* Ср. в этой связи о преемственности трикстера по отношению к одно-
му из "близнецов" [Мелетинский 1972, 176].
34* Е. Мелетинский оценивает рождение чисто антропоморфных бо-
жеств либо героев (зачастую побеждающих чудовищ) как выделение
культуры из природы [Мелетинский 1972, 175]. Происходит это,
как мы видим, в форме разрыва с животным предком-близнецом.
35* Речь Довгочхуна состоит в основном из ругательств и непрестанных
поминаний черта. Любопытно наблюдение И. Ермакова о том, что ха-
рактеристика Довгочхуна начинается со сплетен (слух о рождении
его "с хвостом назади" [II, 226]; маловероятная женитьба), так как о
телесной, "низовой" области можно только гадать и догадываться [Ер-
маков 1923,117]. В этом контексте просьба Перерепенко об обмене ру-
жья на свинью - стремление перераспределить природное и культур-
ное "добро" между "верхом" (ружье переходит к нему) и "низом" (Дов-
гочхун получает подобную ему свинью; см. [Ермаков 1923, 111]).
36* О скрытом демонизме Довгочхуна и его жилища (см., напр., [Rowe
1976, 87—88]).
170
37* В. Маркович, анализируя "странные чувства" Хомы в отношении
ведьмы, находит в "Вие" программную параллель с балладами
В.А. Жуковского "Рыбак" и "Лесной царь" (Маркович 1987, 161).
По-видимому, здесь можно ставить вопрос об обусловленности этих
чувств феноменом волшебной баллады вообще (а не романтической
только!) - как рефлексией нового, лирико-драматического пережи-
вания хтоники. Здесь, возможно, одна из линий барокко - как апо-
логии раздвоенности телесного на прекрасное и духовное. Магиче-
ский круг в церкви защищает Хому от нечисти, но и от собственного
искушения двинуться навстречу ведьме.
38* И. Смирнов обращает внимание на то, что в "Вечере накануне Ивана
Купала" после катастрофического разрыва двух областей "<ан-
ти>мир локализуется теперь в заброшенном шинке" [1979 г., 72].
Нехорошим домом шинок выступает и в "Пропавшей грамоте"; а в
МД1 шинок (трактир) - узел пересечения дурных дорог, где Чичи-
ков встречает Ноздрева.
39* Медиаторную роль восполняют теперь те отрасли человеческого ро-
да, которые родственны нечисти. В "Вечерах" это цыгане. В "Вечере
накануне Ивана Купала" они крадут Ивася; в "Сорочинской ярмар-
ке" ради брачных планов Левко разыгрывают вторжение нечисти.
40* Ю. Лотман связывает такой "инфернальный" смех с тем,^что в рус-
ской традиции, в отличие от европейской, "как бы существование"
театральной жизни отождествляется с "дьявольской лестью" и "меч-
той"... "Разрешение в определенные сроки на карнавальное поведе-
ние связывалось с верой в то, что в это время Бог позволяет дьяволу
руководить миром" [Лотман 1974, 74].
41* С. Аверинцев на примере мифологемы Эдипа показал, как брак с зе-
млей-матерью (превращение в первопредка) дает, наряду с порожда-
ющей способностью, жреческое знание и "полицейскую" ("закон-
ную") власть над занятой территорией - т. е. позволяет совмещать
функции тотема, полицейского и жреца (см. [Аверинцев 1972,
95-97]). Н. Криничная также описывает на материале преданий ус-
тойчивый механизм сочетания царем или князем демиургии, магии
и высшей правовой нормы [Криничная 1988, 105]. Ср. жреческую
этимологию слова "князь" у Фасмера [1967, II, 246].
42* А. Моторин [1988, 14-15] рассматривает фигуры сорочинского засе-
дателя в "Ночи перед Рождеством" и квартального надзирателя в
"Носе" как "противоестественные", связанные с нечистью и символи-
зирующие поэтому "неправедную", сатанинскую власть, наряду со
"значительным лицом" из "Шинели". Но при этом игнорируется не
только очевидная амбивалентность этих героев, но и то, что свое зна-
ние нечисти и власть над нею они используют для ее опознания и ра-
зоблачения, то есть во исполнение "посюсторонней" правовой нормы.
43* См. у В. Топорова [1986, 155] о том, что племя, с одной стороны, ви-
дит себя телом, стволом - т. е. заполнением пространства, а с дру-
гой - видит свою территорию неотделимым продолжением своего те-
ла. Н. Криничная [1988] описывает механизм установления такой
притяжательности по отношению к земле через захоронение в ней
покойников - своего рода "обручение" с землей.
44* По-видимому, все виденные нами случаи вылета гоголевского героя
из земляной области на чудесном экипаже либо его инфернальном
171
заместителе восходят к Илье-Громовнику (см. [Афанасьев 1994, I,
469-483]). Однако новое, спиритуальное значение такого перехода
земли в огневое движение заставляют предположить тут символику
"Огненной Марии" (см. [Афанасьев 1994,1, 483-488]).
4б* Эти отрицательные, как и положительные, пространственные значе-
ния барокко (см. Вступление) предопределены всеобщими механиз-
мами усвоения пространства вообще; см. универсальную систему
пространственных оппозиций [Топоров 1979, 278-279].
46* Отзвуки этой связи непреодолимого расстояния от периферии до
властного центра с недостоверностью самой власти отчетливо чита-
ются в цикле новелл-притч Ф. Кафки "На строительстве китайской
стены" ("Beim Bau des Chinesischen Mauers"). Но у Кафки именно не-
достижимость и недостоверность власти делает ее исполинской и ми-
стической в сознании периферии (и, соответственно, низших ступе-
ней иерархии), т. е. постепенная профанация нисходящих властных
форм входит в первоначальный замысел власть предержащих. Та-
ким образом, две противостоящие у Гоголя ипостаси власти сходят-
ся у Кафки воедино.
41 * Перерождение полов и их взаимоотношений имеет мифологическую
подоплеку. О наступлении всемирного хаоса в связи именно с пере-
распределением половых ролей см. [Мелетинский 1995, 201].
48* См. ссылку в работе В. Семенюка [1978, 75] на средневековый мате-
риал о наказании животных, олицетворявших нечисть, а равно и
людей, уличенных в связи с ними; в этом же смысловом поле нахо-
дится и донос Перерепенко о "противозаконных" походах Довгоч-
хуна в хлев. Средневековье включало дьявольскую плоть в юриди-
ческое поле. Тупик означает, что плоть выведена не только из
этического, но из онтологического поля - она становится необъяс-
нимой.
49* И. Ермаков видит в сцене застревания Довгочхуна в дверях суда из-
вечную неспособность телесного "низа" войти в культурное про-
странство [1923, 111]. Но эта неспособность - благоприобретенная,
проистекающая из постепенного разрыва природы и культуры
вследствие "ненадежности" их союза, по слову того же Ермакова.
Когда-то фигура, олицетворявшая их единство, сама представляла
собою судебную норму (сорочинский заседатель).
5°* В. Гиппиус [1924, 82] видит здесь логику романтизма. Действитель-
но, романтизм роднит с барокко трагическое восприятие современ-
ности как утратившей одухотворенность. Но если в романтизме оп-
лакивается утраченное волшебство Земного мира, то в барокко - не-
бесная "отчизна". Романтизм "историчен". Его печаль по
утраченной связи земли с небом, с Богом - мультипликация барок-
ко, которое в чистом виде воплощено у Гоголя.
51* Чтобы подчеркнуть необъяснимость происшедшего в "Носе", Гоголь
комически обыгрывает, но в итоге "снимает" мотив женских волхво-
ваний. Как показывает А. Дилакторская [19836, 46], день и дата
пропажи носа (25 марта, пятница) связаны со временем волхвований
и сбывающихся снов - это подспудно и направляет подозрения Кова-
лева в адрес штаб-офицерши Подточиной. Снятие этих подозрений
отвергает возможность "спасительного" объяснения волшебством -
перед нами необъяснимое саморазвитие и оживание мертвой плоти.
172
52* Глубинную связь смерти нечисти в "Вие" и необратимого телесного
деления/удвоения в "Носе" по-своему обнажает сказочная повесть
Э.Т.А. Гофмана "Крошка Цахес, по прозванию Циннобер" ("Klein
Zaches, Zinnober genannt", 1819). Женская нелюдь (феи) извечно со-
существовала с людьми и служила магическим катарсисом телес-
ной, тварной стороны человеческой природы, не давая ей нарас-
тать. С ее изгнанием в несуществующую страну Джиннистан твар-
ная плоть людей неограниченно нарастает из рода в род и наконец
синтезируется в очередном колене и в одном существе - ненасытном
и бессильном уродце Цахесе. Последний, таким образом, суммиру-
ет многовековое последовательное отчленение тварного начала лю-
дей из рода в род (отдельное такое отчленение мы видим в "Носе").
В этом качестве Цахес становится всеобщим двойником-заместите-
лем ("заместителем" своего "отца" становится нос майора Ковале-
ва). Таким образом, "Цахес" объединяет логику "Страшной мести"
и "Носа". Схожие подтексты можно прочесть в "Превращении"
Ф. Кафки.
б3* Н. Драгомирецкая [1974, 288-289] отмечает в этом контексте тра-
гизм авторского самоопределения у Гоголя. Отторжение индивиду-
ального авторского "я", не тождественного роду, "воспарение духа"
оказывается необратимым отторжением от земли, alma mater, обре-
ченностью вечным безрадостным странствиям и одиночеству, немо-
те и непониманию.
б4* Такое псевдоразвитие тварей стало расхожим, хотя и неявным моти-
вом в литературе Нового времени - от Сервантеса ("Беседа собак") до
романтиков и неоромантиков ("Новейшие известия о судьбах пса
Бергансы", "Жизненные воззрения кота Мурра", "Сообщение об од-
ном образованном молодом человеке" Э.Т.А. Гофмана, "Обезьяна
как человек" В. Гауффа, "Доклад для Академии" Ф. Кафки, "Соба-
чье сердце" М.А. Булгакова).
бб* На символике дорожной путаницы в МД1 и МД2 (приезд Чичикова к
Коробочке вместо Собакевича и к Петуху вместо Кошкарева) специ-
ально останавливается Ю. Манн (1978,117, 313). Эта символика, оче-
видно, восходит к роли перекрестка как одного из "выморочных мест"
в древнеславянском восприятии (см. [Иванов, Топоров 1965, 174]).
56* Уподобление собаке - знак извержения из социума; подробнее об
этой символике см. [Смирнов 1978, 196-197, 202].
б7* И. Смирнов [1979в, 205] отмечает стремление к самообману, погру-
жению в мнимую действительность как отличительную черту ро-
мантического и - шире - коллективного сознания начала XIX века.
Выход этого стремления в область социального поведения интерес-
нее всего описан Ю. Лотманом в работе "О Хлестакове" [Лотман
1988а].
б8* Дорога двоится между лабиринтом и путем к полету и спасению. В
начале МД1 проезжая дорога - канал появления в городе мороки в
лице Чичикова; в финале та же дорога оказывается спасителем тону-
щего, а экипаж - снарядом преображения оскудевающей земли.
б9* В русском историко-культурном контексте нечисть, ушедшая "за
зеркало", - это смеховой мир. В описании Д. Лихачева - это: а) мир
отрицательных значений; б) мир псевдосуществующий [Лихачев
1987, И, 353-357]. С реальным миром он образует своего рода фигу-
173
ру иронии, утверждая "от противного" реальность и правильность
мира действительного. Ю. Лотман [1974, 72-75] показывает, что Го-
голь впитал самоощущение русского смехового мира, который, в от-
личие от западноевропейского, страшен самому себе. По-видимому,
гоголевский страх собственного смеха связан с растущим разрывом
между архетипами, в которых он воспринимает мир, и религиозны-
ми значениями, которыми он их наделяет.
60* С прудом из "Майской ночи" схоже мифическое озеро Урдар в
"Принцессе Брамбилле" Э.Т.А. Гофмана - зеркальная граница мира
и антимира, где двойниками героев являются их прообразы. Ср. по-
этическую формулу такого превращения у романтиков: "И пруд стал
зеркалом" [Кольридж 1974, 78].
61* Это "крушение", по-видимому, также предопределено в барокко, ко-
торое, делая зеркало всеобщей границей миров вещей и их смыслов
(см. [Софронова 1982, 86-88]), логически допускает этим путаницу
вещей и имен. Такое крушение зеркальной границы положитель-
ных (реальных) и отрицательных (мнимых) значений совершается в
преамбуле к "Снежной Королеве" Г.-Х. Андерсена (разбивается кри-
вое зеркало тролля).
62* Ср. описание Д. Лихачевым [1987, II, 343-344] коллективного сме-
хового действия: нарушение группой нормальных иерархических и
причинных связей (погружение в хаос) - переход в "ненастоящую",
ирреальную область ("за зеркало") - образование там новой пирами-
ды иерархических и смысловых подчинений, обратной исходной.
Следует в этом контексте обратить внимание на работу Л. Жарави-
ной о ролевом сходстве фигур самозванцев и лжеизбавителей, Хле-
стакова и Отрепьева [1980, 35-36]. Оба выступают ложным, ущерб-
ным выражением совести коллектива. Отрепьев - воплощение лож-
ного суда народной совести над Годуновым; Хлестаков - орудие
"ложного" суда над Городничим. В силу этого оба оказываются двой-
никами коллектива, заключающими в себе все его зло. Эта парал-
лель Хлестакова и Отрепьева была, по сути, предугадана Белинским
[1953, III, 465]: "Хлестаков - создание испуганного воображения го-
родничего, призрак, тень его совести" - и Мережковским [1991,
222]: "Назвал ли бы себя, как всякий самозванец, - самодержцем?".
См. об этом также в работе Поповой [1991].
63* Дорога - путь вторжения из Зазеркалья новых "чертовых подарков",
"вещей-химер": Ср. рассказ Утешительного в "Игроках" о проник-
новении в город крапленых карт, которые сбрасывают с проезжаю-
щей мимо тройки [V, 75].
64* Именно энергию бесконечного деления человеческого начала (как
телесного, так и духовного) отмечает в гоголевском черте В. Турбин
[1978]: "Там, где появляется черт, что-то рвется, разрывается на ку-
ски... Восстанавливать утраченное миром единство - значит постро-
ить мир так, чтобы в нем просто не осталось места для разъедините-
ля-черта". На дьявольский подтекст чувств Шпекина при вскрытии
хлестаковского письма обращает внимание Мережковский [1991,
224].
65* Такое вхождение двойника из-за рухнувшей зеркальной границы
предопределяется барочной фигурой зазеркального двойника (см.
[Софронова 1982, 87]).
174
66* А. Гольденберг [1983, 60-61] отмечает эту символику бунта как пе-
реодевания, но не заостряет внимания на символике обряжающего
брака.
67* Ю. Манн [1978, 126-127], подтверждающий эту преемственность у
Гоголя, находит родственный мотив марионеточных движений че-
ловека, управляемого неизвестной силой, у немецких романтиков, в
частности в "Белокуром Эгберте" Л. Тика.
68* Именно к этому ведет символическая расшифровка Ю. Лотманом
(19886, 248) роли и позиции Чичикова - "антихриста": Чичиков -
человек, лишенный признаков, - антигерой, антизлодей, антираз-
бойник - оказывается истинным антихристом, которому предстоит
завоевать весь свет (т. е. фиктивным способом скупки мертвых душ
обрести чужие свойства: злодея, героя и т. п. - стать кем-то). Ср.
слова Д. Мережковского о том, что в Хлестакове и Чичикове явлено
гоголевское понимание черта как вечной пошлой середины, выдаю-
щей себя за беспредельность, и пустоты, выдающей себя за полноту
(см. [Мережковский 1991, 213-215, 217, 219-221, 224]).
69* А. Гольденберг [1983, 61] отмечает соответствующую цель разрыва-
ния Чичиковым своего фрака в тюрьме в заключительной главе
МД2: это освобождение от шкуры, спасение через оборачивание.
70* На соотнесенность Чичикова и черта "Сорочинской ярмарки" указы-
вает и обнаруженная Ю. Лотманом символическая связь "Повести о
капитане Копейкине" с другими "роковыми" и "инфернальными"
версиями Чичикова [Лотман 19886, 247-248, 251]. В Чичикове об-
наруживается след мифологического оборотня. Копейкин (иновыра-
женный Чичиков) побывал в запредельном, "инишнем" пространст-
ве Петербурга и там "оборотился" в разбойника. Петербург тут подо-
бен "пеклу", откуда изгнан черт в "Сорочинской ярмарке".
71 * Описанная Ю. Лотманом "кольцевая" структура поместья Товстогу-
бов, "кольца" которого по мере приближения к центру становятся
все недоступнее для внешнего мира (см. [Лотман 1988в, 267-268],
говорит о том, что это уже не круги распространения отца-хозяина и
его дома/тела, а круги его защиты от наступающего внешнего мира
выморочной "проезжей дороги". (Ср. комически проигрываемую
Афанасием Ивановичем возможность последовательного вытесне-
ния помещиков из их жилища в результате пожара, когда "коль-
ца" - дом, кухня, кладовая - рушатся одно за другим [II, 24].)
72* Такое замещение зазеркальным миром реального в древнерусском
культурном контексте выступает, говоря словами Д. Лихачева
[1987, И, 391-393, 397-401], "бунтом кромешного мира". Смеховой
"мир наоборот" выходит из Зазеркалья, обретает плоть и замещает
собою реальный мир и его систему значений. Семиотику такого бун-
та Лихачев видит в эпохах Ивана Грозного и Петра Великого: власт-
ном "опрокидывании" культурной ситуации и перемене местами
нормативных и отрицательных значений - соответственно оприч-
ных и западноевропейских.
73* В анализе гоголевского Петербурга Гуковским [1959, 252, 260] факти-
чески сведены черты "антимира" и подобия олицетворенной земли.
74* Характерно, что Поприщин начинает понимать собачью речь по ме-
ре своего социально-психологического исторжения из социума; он
подобен Голопузю, которого собаки кусают за штаны; тут несомнен-
175
нал связь с "Бергансой" Гофмана. В то же время "вещие" свойства со-
баки (см. [Смирнов 1978, 198]) обнаруживаются по мере того, как
растет его "волчья" воля взойти вверх по социальной лестнице. Ср. в
этой связи отмеченный И. Ермаковым "пузырек" под языком, "и в
нем небольшой червячок величиною с булавочную головку" [III,
210], объявленный обезумевшим Поприщиным источником често-
любия, который в то же время - детский образ полового органа [Ер-
маков 1923, 238-239]. "Честолюбие" объединяет в себе "либидо"
(брак с генеральской дочкой) и карьеру. Став "королем", Поприщин
утрачивает интерес и к тому, и к другому (см. [там же]).
75* Дж. Вудворд видит коллизию "Носа" как поглощение мужского
фаллического начала женским началом Петербурга (см. [Woodward
1982, 66]) - т. е. действует та же иерархия с женщиной на острие
властного "копья".
76* Мифологическую природу вечного холода в гоголевских "Петербург-
ских повестях" отмечает Е. Мелетинский [1995, 283]. А. Д и лектор-
ская [1983а, 82], анализируя упоминаемые в повести даты, обнару-
живает, что зима в "Шинели" длится круглый год: Петербург - цар-
ство холода.
77* Драматизм омонимического наложения божественной и дьяволь-
ской иерархий в гоголевском мире нелюбопытном примере анализи-
рует Г. Лукпанова [1980, 194-196]. Ужас Акакия Акакиевича, рас-
печенного "значительным лицом", она видит в том, что в главе зем-
ной иерархии он опознает отражение не Бога, а сатаны, "князя мира
сего".
78* См. специально приводимую М. Вайскопфом литературу об инфер-
нальных значениях фигуры Петровича, портного [Вайскопф 1994,
541].
79* Говоря о наречении Башмачкина, И. Ермаков [1923, 147] отмечает,
что дать сыну имя отца - значит обезличить. О фольклорном тожде-
стве наречения и рождения см. [Топоров 1986, 148].
80* Мотив углубленности аутсайдера "злого" мира в мир таинственных
букв безусловно роднит Башмачкина с каллиграфом Ансельмом из
повести Э.Т.А. Гофмана "Золотой Горшок" ("Goldener Topf", 1813).
В "Шинели" буквы связаны как со службой Башмачкина, так и с
альтернативным миром. Но сам он в силу своего неполного рожде-
ния не может подняться ни по одной из этих лестниц и поэтому, на-
ходясь в основании обеих, обеспечивает баланс между ними. Смерть
Башмачкина катастрофична, ибо рушит границу и баланс. В "Золо-
том горшке" два мира не полностью противоположны, так как глава
волшебной иерархии живет, служит и действует в мире профаниро-
ванном (архивариус Линдхорст). Профанированный мир - не анти-
под волшебного, а его выхолощенная и вульгаризированная копия.
Устремления аутсайдера Ансельма вверх по волшебной иерархии
(брак с дочерью Линдхорста змейкой Серпентиной) призван "омоло-
дить" отношения между волшебным и профанированным мирами.
Поэтому он совершенствуется в каллиграфии, постигает магические
значения букв, что для Башмачкина исключено.
81 * О раздвоенном ощущении Гоголем России в сороковые годы как ска-
зочно-эпического царства и как пустыни либо трясины, болота см.
[Вайскопф 1994, 395].
176
82* См. у Л. Пумпянского [1984, 126-128] о двойной катартической ро-
ли смеха в культуре и, в частности, у Гоголя: а) катарсис "серьез-
ной", "большой" культуры (т. е. власти); б) катарсис фаллических
культов - т. е. связи тела с землей-матерью и землей-женой.
83* Ср. в этой связи наблюдения А. Моторина [1988, 13] о том, что в
"Майской ночи" и "Шинели" атрибутика зла перенесена с нечисти
(русалка, чиновник-привидение) на носителей социальной власти
(голова, "значительное лицо").
84* Ср. в этой связи мнение Д. Мережковского о том, что Хлестаков, По-
прищин и Башмачкин - три мелких петербургских чиновника, ко-
торые в противостоянии бездушному молоху Петербурга переходят в
химерическое пространство безумия, лжи или легенды, в котором
мстят за отрицание себя в реальном мире; в этом смысле воображае-
мая тройка Поприщина родственна реальной тройке Хлестакова
[1991, 216, 226]. Так подтверждается двойная роль дороги, связую-
щей химерический мир Петербурга и безграничную землю-трясину.
85* И. Гурвич [1987, 92-95], предложив одно из наиболее доказатель-
ных рассмотрений оксюморной роли и позиции Чичикова, указыва-
ет на его родство автору и одновременно осмеиваемым им помещи-
кам, но не говорит о Чичикове как антихристе, "ловце душ" (ипоста-
си, выделенной Лотманом).
86* Отсюда - диахрония отдельных образов, в которых переплетены раз-
ностадиальные черты. Так, Ноздрев сочетает черты грозовой сти-
хии, предшествующей эпическому миру Сечи, и наследующую той
же Сечи профанацию воинской мужественности. Драматизм гого-
левского сюжета в том, как сойдутся в его разрешении различные
"участки" гоголевского архисюжета.
87 * Здесь, видимо, коренится ключевая оппозиция гоголевской вещи,
полнее всего сформулированная М. Вайскопфом [1994, 435-437]: в
вещи сведены "сгущенность, пластичность, весомость" и "призрач-
ность, зыбкость, фиктивность". В свою очередь, бестелесное у Гого-
ля всегда оксюморно: это "источник света, сверхбытие... <и> ...зия-
ние, мертвая фикция, в которую проваливаются земля и весь мир,
подточенный дьяволом".
88* С этим, возможно, связана инфернальная символика врача как жре-
ца/палача и "черного магистра", вскрывающего в герое болезнь ро-
да. Таков врач в "Носе", реминисцентно связанный с ним Кристиан
Иванович Рутеншпиц из "Двойника" Достоевского; отзвуки этих
смыслов читаются в "Беглеце" Чехова и "Сельском враче" Ф. Кафки.
89* См. у И. Ермакова [1923, 172] о двух стадиях гоголевской самореф-
лексии: а) внешнем самоосмеянии; б) самоуглублении и поиске
скверны в себе ("Нос", "Вий").
"Бял£л1лдг1рл<}лл-я
Аверинцев С.С. К истолкованию символики мифа об Эдипе // Античность
и современность. М., 1972.
Анненкова Е.И. К вопросу о соотношении фольклорной и книжной тра-
диции в "Вечерах на хуторе близ Диканьки" Н.В. Гоголя // Фольк-
лорная традиция в русской литературе. Волгоград, 1986.
Анненский И.Ф. Эстетика "Мертвых душ" и ее наследье // Анненский
И.Ф. Книги отражений. М., 1979.
Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1-3. М.,
1994.
Бахтин ММ. Рабле и Гоголь (Искусство слова и народная смеховая
культура) // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. Исследо-
вания разных лет. М., 1975.
Бахтин ММ. Творчество Франсуа Рабле и народно-смеховая культура
Средневековья и Ренессанса. М., 1990.
Белинский ВТ. Полное собрание сочинений в 13 т. Т. 3. М., 1953.
Белый А. Мастерство Гоголя. М., 1932.
Вайскопф М. Сюжет Гоголя. Морфология. Идеология. Контекст. М.,
1994.
Веселовский А. Миф и символ // Русский фольклор. Т. XIX. Вопросы тео-
рии фольклора. Л., 1979.
Виноградов В.В. Натуралистический гротеск (Сюжет и композиция пове-
сти Гоголя "Нос") // Виноградов В.В. Избранные труды. Поэтика
русской литературы. М., 1976.
Виролайнен М.Н. Мир и стиль ("Старосветские помещики") // Вопросы
литературы. М., 1979. № 4.
Виролайнен М.Н. Миргород Н.В. Гоголя. Проблемы стиля // Диссерта-
ция на соискание ученой степени кандидата филологических наук.
Л., 1980.
Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевро-
пейцы. Тбилиси, 1984. Т. 1-2.
Гиппиус В.В. Гоголь. Л., 1924.
178
Гольденберг АХ. Фольклорные превращения в поэтике Гоголя // Русская
литература и фольклорная традиция. Волгоград, 1983.
Гончаров СА. Творчество Гоголя в религиозно-мистическом контексте.
СПб., 1997.
Григорьев АА. Гоголь и его последняя книга // Русская эстетика и крити-
ка 40-50-х годов XIX века. М., 1982.
Гуковский ГА. Реализм Гоголя. М.; Л., 1959.
Гурвич И А. Гоголь. Двоящийся образ // Гурвич И. А. О развитии художе-
ственного мышления в русской литературе (конец XVIII - первая по-
ловина XIX в.). Ташкент, 1987.
Давиденкова А Державин и барокко // Гаврила Державин. Норвичскии
симпозиум по русской литературе. Т. IV. Русская школа Норвичско-
го университета. Нортфилд, Вермонт, 1995.
Державин Г.Р. Стихотворения. Л., 1957.
Дилакторская ОТ. Мотив холода в "Петербургских повестях" Н.В. Гого-
ля // Структура литературного произведения. Межвузовский сбор-
ник. Владивосток, 1983а.
Дилакторская ОТ. Повесть Н.В. Гоголя "Нос" (Бытовой факт как струк-
турный элемент фантастики) // Вестник Ленинградского универси-
тета. Л., 19836. № 14. История, язык, литература. Вып. 3.
Дмитриев В. Гоголь и Державин // Гаврила Державин. Норвичскии сим-
позиум по русской литературе и культуре. Т. VI. Русская школа
Норвичского университета. Нортфилд, Вермонт, 1995.
Драгомирецкая Н.В. Стилевая иерархия как принцип формы. Гоголь //
Смена литературных стилей. На материале русской литературы
XIX-XX веков. М., 1974.
Еремина В.И. Н.В. Гоголь // Русская литература и фольклор (первая по-
ловина XIX в.). Л., 1976.
Еремина В.И. Миф и народная песня (К вопросу об исторических основах
песенных превращений) // Миф - фольклор - литература. Л.,
1978.
Еремина В.И. Ритуал и фольклор. Л., 1991.
Ермаков ИД. Очерки по анализу творчества Н.В. Гоголя (Органичность
произведений Гоголя). М.; Пг., 1923.
Жаравина Л£. Комедия Гоголя "Ревизор" и трагедия Пушкина "Борис
Годунов" (К проблеме жанрового взаимоотношения) // Жанр (эво-
люция и специфика). Вопросы русского языка и литературы. Меж-
вузовский сборник. Кишинев, 1980.
Живов В.М. Государственный миф в эпоху Просвещения и его разруше-
ние в России конца XVIII века // Из истории русской культуры.
Т. IV (XVIII - начало XIX века). М., 1996.
Живое В.М., Успенский БА. Метаморфозы античного язычества в исто-
рии русской культуры XVII-XVIII века // Из истории русской куль-
туры. Т. IV (XVIII - начало XIX века). М., 1996.
Звиняцковский В.Я. Элементы исторического и фольклорного хронотопа
в "Вечерах на хуторе близ Диканьки" и "Миргороде" Н.В. Гоголя //
Пространство и время в литературе и искусстве. Теоретические про-
блемы. Классическая литература. Даугавпилс, 1987.
Иванов Вяч. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994.
Иванов Вяч. Вс, Топоров В.Н. Славянские языковые моделирующие се-
миотические системы (Древн. период). М., 1965.
179
Иваницкий А.И. Логика тропа и логика сюжета. Гоголь // Вестник Мос-
ковского университета. Серия 10, Журналистика. М., 1989. № 4.
ИваницкийА.И. Функция тропа в сюжете и смысловой структуре текста.
Гоголь // Вестник Московского университета. Серия 10, Журнали-
стика. М., 1991. № 1.
Иваницкий А.И. Текст и метатекст: смысловые уровни "Повести о том, как
поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем" // Вестник Мо-
сковского университета. Серия 10, Журналистика. М., 1992, № 1.
Иваницкий А.И. К историко-культурной подоплеке душевной трагедии
Гоголя // Гоголевский сборник. СПб., 1994.
Иваницкий А.И. Архетипы Гоголя // Литературные архетипы и универ-
салии. М., 2000.
Козлова СВ. Мифология и мифопоэтика сюжета о поисках и обретении
истины // Роль традиции в литературной жизни эпохи. Сюжеты и
мотивы. Новосибирск, 1996.
Кольридж СТ. Стихи. М., 1974.
Коцингер С Значение Державина для творчества Гоголя: некоторые аспе-
кты // Гоголевский сборник. СПб., 1993.
Криничная НА. Персонажи преданий: становление и эволюция образа.
Л., 1988.
Лихачев Д.С. Смех в Древней Руси // Лихачев Д.С. Избранные работы:
ВЗт. Т. 2. Л., 1987.
Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. В 10 т. Т. VIII. М.; Л., 1959.
Лотман ЮМ. Гоголь и соотнесение смеховой культуры со смешным и
серьезным в русской национальной традиции // Материалы Всесо-
юзного симпозиума по вторичным моделирующим системам. Вып.
1(5). Тарту, 1974.
Лотман ЮМ. О Хлестакове // Лотман Ю.М. В школе поэтического сло-
ва. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 1988а.
Лотман ЮМ. Пушкин и "Повесть о Капитане Копейкине". К истории
замысла и композиции "Мертвых душ" // Лотман Ю.М. В школе по-
этического слова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 19886.
Лотман ЮМ. Художественное пространство в прозе Гоголя // Лот-
ман Ю.М. В школе поэтического слова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь.
М., 1988в.
Лотман ЮМ. Роман А.С. Пушкина "Евгений Онегин". Комментарий //
Лотман Ю.М. Пушкин. Биография. Статьи и заметки 1960-1990.
СПб., 1995.
Лотман ЮМ., Минц З.Г. Образы природных стихий в русской литерату-
ре (Пушкин, Достоевский, Блок) // Учен. зап. Тартус. гос. ун-та.
Вып. 620. Тарту, 1980.
Лукпанова Г. Достоевский и "Шинель" Гоголя // Литературная учеба.
М., 1980. №6.
Майков В. Избранные произведения М.; Л., 1966.
Манн Ю.В. Эволюция гоголевской фантастики // К истории русского ро-
мантизма. М., 1973.
Манн Ю.В. Поэтика Гоголя. М., 1978.
Манн Ю.В. Ломоносов в творческом сознании Гоголя // Ломоносов и рус-
ская литература М., 1988.
Манн Ю.В. Франц Кафка и Гоголь (О судьбе одной постромантической
традиции) // Russian Literature. Vol. XXXVIII. Amsterdam, 1995.
180
Маркович В.М. Балладный мир Жуковского и русская романтическая по-
весть эпохи романтизма // Жуковский и русская культура. М., 1987.
Мелетинский Е.М. Первобытные истоки словесного искусства // Ранние
формы искусства. М., 1972.
Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М., 1995.
Мережковский Д.С. Гоголь и черт: Исследование // Мережковский Д.С.
В тихом омуте. Статьи и исследования разных лет. М., 1991.
МоторинА.В. Художественное воплощение темы политической власти в
творчестве Н.В. Гоголя // Научные доклады высшей школы. Фило-
логические науки. М., 1988. № 4.
Невская Л.Г. Семантика дороги и смежных представлений в погребаль-
ном обряде // Структура текста. М., 1980.
Озеров В А. Трагедии. Стихотворения. Л., 1960.
Парфенов А.Т. Гоголь и барокко: "Игроки" // Мировое древо. Вып. 4. М.,
1996.
Попова ИЛ. Немая сцена у Пушкина и Гоголя // Известия АН СССР. Се-
рия литературы и языка. Т. 50. М., 1991. № 5.
Потебня АА. Из записок по теории словесности. Фрагменты // Потебня
А.А. Слово и миф. М., 1989.
Пропп В.Я. Эдип в свете фольклора // Пропп В.Я. Фольклор и действи-
тельность. Избранные статьи. М., 1976.
Пумпянский Л.В. К истории русского классицизма (Поэтика Ломоносо-
ва) // Контекст 1982. М., 1983а.
Пумпянский Л.В. Ломоносов и немецкая школа разума // XVIII век.
Сборник 14. Русская литература XVIII - начала XIX века в общест-
венно-культурном контексте. Л., 19836.
Пумпянский Л.В. Гоголь // Семиотика города и городской культуры. Пе-
тербург. Труды по знаковым системам. Т. XVIII. Тарту, 1984.
Семенюк В.К. Алогизм как идейно-стилевой элемент гротеска ("Повесть
о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем"
Н.В. Гоголя) // Живые традиции (Из истории и теории литературы).
Саратов, 1978.
Смирнов И.П. Место мифопоэтического подхода среди других толкова-
ний текста (о стихотворении Маяковского "Вот так я сделался соба-
кой") // Миф - фольклор - литература. Л., 1978.
Смирнов И.П. Барокко и опыт поэтической культуры начала XX в. // Сла-
вянское барокко. Историко-культурные проблемы эпохи. Л., 1979а.
Смирнов И.П. Эпическая метонимия // Труды отдела древнерусской ли-
тературы Института русской литературы АН СССР. Т. XXXIII.
Древнерусские литературные памятники. Л., 19796.
Смирнов И.П. О подделках А.И. Сулакадзевым древнерусских памятни-
ков. (Место мистификации в истории культуры) // Труды отдела
древнерусской литературы Института русской литературы
АН СССР. Т. XXXIV. Куликовская битва и подъем национального
самосознания. Л., 1979в.
Смирнов И.П. Формирование и трансформация смысла в ранних текстах
Гоголя ("Вечера на хуторе близ Диканьки") // Russian literature,
VII, 1979.
Смирнова ЕА. Национальное прошлое и современность в "Мертвых ду-
шах" // Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка.
Т. 38. М., 1979. №2.
181
Смирнова ЕА. О "многосмысленности" "Мертвых душ" // Контекст 1982.
М., 1983.
Софронова Л А. Принцип отражения в поэтике барокко // Барокко в сла-
вянских культурах. М., 1982.
Сумароков АЛ. Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе. Т. II.
М., 1781.
Сумароков А.П. Избранные произведения. Л., 1957.
Тананаева Л.И. Рудольфинцы. Пражский художественный центр на ру-
беже XVI-XVH веков. М., 1996.
Топоров В.Н. Пространство и текст // Текст: семантика и структура. М.,
1979.
Топоров В.Н. О некоторых предпосылках формирования категории по-
сессивности // Славянское и балканское языкознание. Проблемы
диалектологии. Категория посессивности. М., 1986.
Топоров В.Н. Вещь в антропоцентрической перспективе (Апология Пуш-
кина) // Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ. М., 1995.
Турбин В.Н. Пушкин. Гоголь. Лермонтов. М., 1978.
Успенский Б А. Филологические изыскания в области славянских древ-
ностей. М., 1979.
Успенский БЛ. Мифологический аспект русской экспрессивной фразео-
логии // Успенский Б.А. Избранные труды. В 2 т. Т. И. М., 1994.
Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1-4. М., 1967.
Фиалкова Л.Л. К проблеме "Гоголь и фольклор" // Фольклорная тради-
ция в русской литературе. Волгоград, 1986.
Франк-Каменецкий И.Г. Отголоски представлений о матери-земле в биб-
лейской поэзии // Язык и литература. Т. VIII. Л., 1932.
Фрезер ДжДж. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. М., 1986.
Фрейденберг ОМ. Поэтика сюжета и жанра. Период античной литерату-
ры. Л., 1936.
Фрейденберг ОМ. Введение в теорию античного фольклора // Фрейден-
берг О.М. Миф и литература древности. М., 1978.
Цивьян Т.Г. Оппозиция мужской/женский и ее классифицирующая роль
в модели мира // Этнические стереотипы мужского и женского пове-
дения. СПб., 1991.
Шевырев СП. "Похождения Чичикова, или Мертвые души". Поэма
Н. Гоголя. Статья вторая // Русская эстетика и критика 40-50-х го-
дов XIX века. М., 1982.
Юдин Ю.И. Народная бытовая сказка и литература // Писатель и литера-
турный процесс. Курск, 1976.
Юнг К.Г. Душа и земля // Юнг К.Г. Проблемы души нашего времени. М.,
1993.
Alexander А.Е. "The Two Ivans, Sexual Underpinnings" // Slavic and East
European Journal. Vol. 25. 1981. № 3. Tucson.
Karlinski S. The Sexual Labyrinth of Nikolai Gogol. Cambridge-Harvard
Univ. Press, 1976.
Mc Lean H. Gogol's Retreat from Love; Toward an Interpretation of
Mirgorod // American Contributions to the Fourth International
Kongress of Slavistic, Moscow, September, 1958. Mouton & Co,
S.-Gravenhage.
D'Ors E. Du baroque. Paris, 1968.
182
PfisterK. Maria Theresia. Mensch, Staat und Kultur der spatbarocken Welt.
Munchen. 1949.
Rowe W.W. Through Gogol's Looking Glass: Reverse vision, False Focus,
and Precarious Logic. New York, 1976.
Tschizewskij D. Skoworoda - Gogol // Welt der Slawen. Jahr. XIII. H. I.
Munchen, 1968.
Woodward J.B. The Symbolic Art of Gogol. Essays of his Short Fiction,
Columbus, Ohio, 1982.
СкЛЛХЮЮ и>1аоА1ЛЛ.и\ДлЛЛ,
"Вечера на хуторе близ Диканьки" - "Вечера".
"Выбранные места из переписки с друзьями" - "Переписка".
"Иван Федорович Шпонька и его тетушка" - "Шпонька".
"Майская ночь, или Утопленница" - "Майская ночь".
Первый том "Мертвых душ" - МД1.
Второй том "Мертвых душ" - МД2.
"Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Ники-
форовичем" - "Повесть".
Вторая редакция "Портрета" - П2.
"Театральный разъезд после представления новой комедии" -
"Театральный разъезд".
Огло&лилМА.
Вступление.
Архаика как морфология гоголевского
мировосприятия
Художественная проблематика и душевная
проблема Гоголя 5
Архаика как форма мировосприятия Гоголя 7
Олицетворенная земля
как доминанта гоголевского подсознания 12
Хтоническая земля как близкий сосед 13
Русская царица оды XVIII века: олицетво-
ренная земля и олицетворенная премудрость 16
Цель Гоголя-эпика: вернуть мир державин-
ского барокко 26
Николаевская монархия - десакрализация
одического пространства 27
29
Глава I. Олицетворенная мать-земля
Иерархия поколений и властей 36
Животный близнец как предок / потомок 37
Мир как женское тело-лоно 38
Ведьма-жена 41
Брак как обряжение 44
Брак как подчинение мужского фаллоса 47
Ступени приобщения человека земле. Дом-
дорога-экипаж 49
184
1.8. Связь ведьмы и чёрта - связь обряжения
и проезжей дороги 53
1.9. Земля - стихия 56
1.10. "Шпонька" - воплощение исходной ситуа-
ции гоголевского архисюжета 58
Глава П. Отцы-хозяева
II. 1. Брак с олицетворенной землей как зарож-
дение в ней 62
И.2. Толстые и тоненькие 63
II.3. Патрон животного царства 66
И.4. Олицетворенные части тела отца-хозяина 67
II.5. Новая роль одежды - "невесты" 69
II .6. Тело отца-хозяина как строение 70
II.7. Баланс порождения и поглощения 75
II.Я. Тождество природы и культуры как двух
ипостасей еды 79
И. 9. Ноздрев как стихийный противовес "земля-
ным" отцам-хозяевам 81
11.10. Маг-полицейский 82
11.11. "Сумерки богов" 84
Глава III. Разрыв с животным
предком-близнецом
и с женой-ведьмой
III. 1. Отказ от животного родства 87
III. 2. Вытеснение женского начала из человечес-
кого мира 91
III.3. "Полицейский-маг" как хранитель мирово-
го баланса 93
Глава IV. Этнотопос
IV. 1. Срастание в коллективное родовое "тело" -
канун вытеснения женского начала 95
IV.2. Новое обручение рода с землей - канун рож-
дения из земли "чудесного царя" 97
Глава V. Претворение этнотопоса
в спиритуальный "райх"
V.I. Прозираемое сферическое пространство 98
V.2. Пространство знака 100
V.3. Окончательное сведение земли и стихии 101
V.4. Иерархия властей - иерархия смыслов це-
лого 102
V.5. Тождество социального и душевного миров 103
185
Глава VI. "Беспорядок природы" -
мифология Нового времени
VI. 1.
VI.1.1.
VI.1.2.
VI.1.3.
VI.1.4.
VI.1.5.
VI.2.
VI.2.1.
VI.2.2.
VI.2.3.
VI.2.4.
VL2.5.
Смерть нечисти
Пространство трясины - пространство свиней
Земля/трясина как женщина
Тупик природы и культуры
Распад родового тела
Новая миссия писателя
Разрыв "толстых" и "тоненьких"
Высвобождение носа-фаллоса
Профанированная проезжая дорога - прост-
ранство собак
Встречное движение дороги и трясины
Проезжая дорога как путь бегства из трясины
Выморочная дорога - заклятие и спасение ав-
тора-"преобразователя"
106
108
110
111
113
114
116
116
117
119
120
122
Глава VII. Крушение зеркальной границы
VII. 1.
VII.2.
VII.3.
VII.4.
VII.5.
Два типа пространства
Вхождение невидимого двойника
Вхождение Зазеркалья как брачное обряже-
ние
Наложение реальной и мнимой властных пи-
рамид
Утверждение химер в физическом простран-
стве мира
126
127
128
131
133
Глава VIII. Петербург как воплотившийся "антимир"
VIII. 1. Двойник-антипод земли и России 136
VIII.2. Башмачкин - зеркальное отражение Шпоньки 139
VIII.3. Вылет из петербургского мира - отражение
попадания в него. Поприщин - "Анти-Чарто
куцкий"
Приложения
Приложение I. Э.Т.А. Гофман и Гоголь - две нацио-
нальные версии утраты "маленьким челове-
ком" имперского парадиза
Приложение П. Власть государства и родителя у Го-
голя и Кафки
Заключение
Примечания
Библиография
141
143
152
159
167
178
Иваницкий А.И.
И 19 Гоголь. Морфология земли и власти. М.: Российск.
гос. гуманит. ун-т, 2000. 188 с.
ISBN 6-7281-0366-9
В монографии делается попытка обозначить историко-
культурные истоки мироощущения Н.В. Гоголя (хтониче-
ская мифология, эпика, высокое и "низовое" барокко, на-
родно-смеховая культура - неоднократно прослеженные
гоголеведами) в их объективно-логической связи.
Актуальность этой задачи обусловлена тем, что Гоголь
отразил душевный слом "маленького человека" XIX сто-
летия как результат историко-культурного слома, связан-
ного с концом эпохи "просвещенного абсолютизма".
Поэтому исследования исторических пластов художест-
венного мира Гоголя важны в первую очередь как состав-
ляющие его душевного мира.
В России первой четверти XIX в. богоподобный мо-
нарх перестал быть барьером между маленьким человеком
и землей. Эта земля утратила чудесность и рациональ-
ность, соединенные прежде в царе.
Утрата олицетворенной чудесности сделала простран-
ство мира (и почти равной ему России) бесформенным и
непреодолимым. Маленький человек оказался затерян-
ным в бесконечном и пустом мире.
Душевный мир такого человека и отразил Гоголь. Од-
нако в мире Гоголя-художника эти комплексы выстрои-
лись в ясыдсо-логическую цепь исторически наследующих
друг другу типов культуры, образовав своего рода архисю-
жет.
Внутренняя цель архисюжета - уйти от земли-Вия и
вернуть олицетворенную землю имперского барокко. Эти
смыслы гоголевского архисюжета и рассматриваются в
данной монографии.
Для литературоведов и широкого круга читателей.
ББК83
НДЛЛ>
tiUjptAA*