/
Автор: Вайскопф М.Я.
Теги: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран русская литература литературоведение гностицизм гоголь
ISBN: 5-7281-0614-5
Год: 2002
Текст
Михаил Ваископф
Сюжет Гоголя
Морфология 1
Идеология-
Контекст
Российский
государственный гуманитарный
университет
Михаил Вайскопф
Сюжет Гоголя
Морфология
Идеология
Контекст
Москва
2002
ББК 83.3(2Рос-Рус)1
Ва12
Художник
Михаил Гуров
2>*6***отека
Удмуртского
пмунивсрситета
г.Ыжевск
ISBN 5-7281-0614-5
© Вайскопф М.Я., 2002
© Российский государственный
гуманитарный университет, 2002
Памяти моих родителей —
Ханны и Якова
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
БГ
В
Вечера
ВМ
ВНИК
ГК
до
Ж
Жщ
ЗМ
ЗС
И
ИФШ
к
мд
МД2
мн
н
нп
НПР
п
пг
пт
р
РазвРев
Рев
СМ
СП
СЯ
ТБ
ТР
Ш
— Борис Годунов. Поэма Пушкина
— Вий
— Вечера на хуторе близ Диканьки
— Выбранные места из переписки с друзьями
— Вечер накануне Ивана Купалы
— Ганц Кюхельгартен
— Драматические отрывки и отдельные сцены
— Женитьба
— Женщина
— Заколдованное место
— Записки сумасшедшего
— Игроки
— Иван Федорович Шпонька и его тетушка
— Коляска
— Мертвые души
— Мертвые души, том второй
— Майская ночь
-Нос
— Невский проспект
— Ночь перед Рождеством
— Портрет
— Пропавшая грамота
— Повесть о том, как поссорился Иван Иванович
с Иваном Никифоровичем
— Рим
— Развязка Ревизора
— Ревизор
— Страшная месть
— Старосветские помещики
— Сорочинская ярмарка
— Тарас Бульба
— Театральный разъезд
— Шинель
Прибавление к аббревиатуре литеры ч обозначает черновую ре-
дакцию текста (МД2ч указывает лишь на более ранний из сохранив-
шихся черновиков второго тома поэмы). Литерой р обозначается ран-
няя опубликованная беловая редакция.
Во всех случаях в цитатах курсив принадлежит мне, как и заме-
чания, заключенные в квадратные скобки. Авторские выделения обо-
значены разрядкой.
ГК и Вечера цитируются по изданию: Гоголь Н.В. Полное собра-
ние сочинений и писем: В 23 т. Т. 1. М., 2001 (далее — ПССП). Все ос-
тальные тексты, кроме особо оговоренных — по Полному собранию со-
чинений в 14 томах, 1937—1952 (далее — ПСС).
Предисловие ко второму изданию
«Сюжет Гоголя», выпущенный в конце 1993 года мос-
ковским издательством «Радикс», довольно быстро стал биб-
лиографической редкостью. Это обстоятельство, хотя и лест-
ное для автора, привело к тому, что сегодняшний читатель
зачастую вынужден знакомиться с книгой из вторых рук, не
всегда надежных (некоторые мои коллеги, подобно богослову
Халяве, имеют чрезвычайно странный нрав). Новое издание
понадобилось и по другим причинам: следовало выправить
текст, раздвинуть как идеологический, так и общекультурный
фон исследования, уточнить те или иные его положения, по
возможности обновить библиографию, приняв в расчет и не-
давние работы, в чем-то соприкасающиеся с моей темой и в
чем-то навеянные ею. Ничуть не претендуя на полноту охва-
та, среди наиболее примечательных публикаций, появивших-
ся после «Сюжета Гоголя», я должен выделить книгу С.А. Гон-
чарова «Творчество Гоголя в религиозно-мистическом контек-
сте» (СПб., 1997), которая выросла из предыдущей его мо-
нографии1. Энергично поддержав мои выводы о гностическом
и софиологическом субстрате Гоголя, Гончаров предпочитает
увязывать его эволюцию в 1840-е годы не столько с масонско-
теософской или пиетистской, сколько с православной свято-
отеческой традицией. Безусловного признания, с другой сто-
роны, требуют и наблюдения И. Виницкого, подтвердившего за-
висимость Рев и поздних гоголевских комментариев к пьесе
именно от пиетистской аллегорики — конкретней, от «Тоски
1 Гончаров С.А. Творчество H.B. Гоголя и традиции учительной литературы.
СПб., 1992.
Предисловие
7
по отчизне» («Das Heimweh») немецкого мистика Юнга-Штил-
линга2. Обнадеживает также обращение к философской про-
блематике писателя, развернутое в обширной работе О. Хан-
зен-Лёве о поэтике нулевого и пустого места у Гоголя3. Ярким
событием, наконец, стал и первый том долгожданного ново-
го Полного собрания сочинений Гоголя, отредактированный
Е. Дмитриевой и снабженный превосходными комментариями
(авторы — И. Виницкий, Е. Дмитриева, Ю. Манн и К. Рогов).
Будем надеяться, что последующие тома окажутся на уровне
этого первого, углубляющего наши познания о Гоголе и при-
глашающего к дальнейшим разработкам.
В нынешней версии «Сюжета Гоголя» существенно рас-
ширены многие разборы, преимущественно за счет интертек-
стуальных сопоставлений; введен добавочный концептуальный
слой; пополнен и справочный аппарат (в книге свыше тысячи
примечаний). При всем том, за пределами монографии по-пре-
жнему остался ряд специфических проблем, вроде «зеркально-
сти» (затронутой мною уже в 1978 году в дебютной статье о
поэтике «петербургских повестей») или «времени и вечности»
в гоголевской прозе (статья 1994 года). Однако эти материалы,
вместе со многими другими, включены в мой сборник «Пти-
ца-тройка и колесница души», который должен выйти почти
одновременно с данной книгой в издании «Нового литератур-
ного обозрения». Таким образом, на суд читателя, интересую-
щегося этой темой, предстанут все мои гоголеведческие пуб-
ликации чуть ли не за четверть века.
По такому, почти торжественному, поводу позволю себе
почти лирическое признание. Готовясь к переизданию книги,
я, впервые за много лет, перечитал подряд всего Гоголя. Я ис-
пытал странное чувство, которое напомнило мне о прелестной
хасидской истории. Некий человек с самого рождения безвы-
ездно жил в своем городке. Но однажды ему все же случилось
его покинуть. Он заночевал в лесу и, проснувшись, перепутал
направление. Наутро он пришел в какое-то местечко. Здесь все
2 Виницкий И. Нечто о привидениях: Истории о русской литературной мифо-
логии XIX века. М., 1998. С. 138-171.
3 Hansen-Lowe A. «Gogol». Zur Poetik der Null- und Leerstelle // Wiener Slawis-
tischer Almanach. Bd. 39 (1997). S. 183—303. (Гоголю посвящены и все ос-
тальные статьи номера.) По своему основному материалу с этим исследова-
нием перекликается составленный С. Шпикером сборник статей, посвящен-
ный проблеме «отсутствия», отрицания в гоголевском творчестве: Gogol:
Exploring Absence. Negativity in 19th Century Russian Literature / Ed. by S. Spie-
ker. Bloomington, 1999.
8
Предисловие
было точь-в-точь, как на родине, совпадало даже название го-
рода. Путник увидел дом — совсем такой же, как у него. Его
встретила женщина — такая же точно, как его жена, и такие
же точно дети. Человек поселился у них навсегда.
Но всю оставшуюся жизнь, до последнего часа, он тос-
ковал по родному дому и по своей прежней семье.
За советы, поправки или возражения, учтенные мною при
подготовке настоящего издания, как и за общую поддержку, я
искренне признателен Константину Бурмистрову, Марии Ви-
ролайнен, Лидии Лотман, Сергею Панову и Свену Шпикеру,
а равно всем рецензентам. К. Бурмистров оказал мне, кроме
того, неоценимую помощь в библиографических разысканиях.
За неизменно доброжелательное и высококвалифицированное
содействие в этих поисках я от души благодарю Людмилу Ста-
нюкович, заведующую Отделом иностранного комплектования
московской Исторической библиотеки, а также Сергея Шар-
городского, радушно предоставившего мне свое замечательное
книжное собрание.
1 июля 2002 г.
Предисловие к первому изданию
Необъятная литература о Гоголе за последние десятиле-
тия обогатилась рядом капитальных работ, охватывающих са-
мые разнообразные стороны его литературного и личностно-
го облика: достаточно сослаться на книги С. Бочарова, В. Зел-
дина, А. Елистратовой, Вс. Сечкарева, А. Синявского, Д. Фан-
гера, X. Шрайер, Р. Собел, В. Эрлиха и других1. Глубокие иссле-
дования посвящены, в частности, поэтике; особого внимания
заслуживают здесь монографии X. Понтера и Ю. Манна2. Подоб-
но тематическому, методологический спектр также чрезвычай-
но широк: от психоаналитических приемов анализа (Д. Ран-
кур-Л аферрьер3 и многие другие) до изучения структурных
1 См.: Бочаров С.Г. Загадка «Носа» и тайна лица; Переход от Гоголя к Досто-
евскому //О художественных мирах. М., 1985. С. 124—209 (см. также его
последующую статью, связанную с той же темой, — Вокруг «Носа» // Боча-
ров С.Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999 С. 98—120); Zeldin J. Nikolai
Gogol's Quest for Beauty: an Exploration into His Works. Lawrence (Kansas), 1978;
Елистратова A.A. Гоголь и проблемы западноевропейского романа. М., 1972
(в 1984 книга издана также по-английски); Золотусскии И. Гоголь. М., 1984;
Он же. Поэзия прозы: Статьи о Гоголе. М., 1987; Setchkarev V. Gogol: His
Life and Works. New York, 1965; Терц А. В тени Гоголя. Лондон; Париж, 1975;
FangerD. The Creation of Nicolai Gogol. Cambridge (Mass.), 1979; Sobel R. Gogol's
Forgotten Book: Selected Passages and Its Contemporary Readers. Washington
(D.C.), 1981; Schreier H. Gogol's religioses Weltbild und sein literarisches Werk:
zur Antagonie zwischen Kunst und Tendenz. Munchen, 1977; Ehrlich V. Gogol.
New Haven; London, 1969.
2 См.: Giinther H. Das Groteske bei N.V. Gogol. Formen und Funktionen. Mun-
chen, 1968; Манн Ю. Поэтика Гоголя. М., 1988 (значительная часть работы
посвящена гоголевскому гротеску и фантастике).
3 См.: Rancour-Laferriere D. Out from under Gogol's Overcoat. A Psychoanalytic
Study. Ann Arbor, 1982.
10
Предисловие
трансформаций (И. Смирнов4). Впечатляющую широту подхо-
дов выявляют различные сборники работ о Гоголе, в первую
очередь материалы симпозиума «Логос Гоголя», проведенно-
го в апреле 1988 года в Университете Уэсли по инициативе
Присциллы Мейер и Сюзанн Фуссо5. На современном этапе
гоголеведения усовершенствованные приемы анализа плодо-
творно сочетаются с культурно-исторической традицией, увя-
зывая в актуальном литературном контексте творческую и жи-
тейскую биографию Гоголя (С. Карлинский6, Ю. Манн, Р. Пис7
и др.). Характерен и интерес к глубинной семантике гоголев-
ских сочинений, заметно потеснивший инерцию формальной
школы и набоковского эстетизма. Это обострившееся внима-
ние к плану содержания черпает поддержку в мощной симво-
листской и постсимволистской традиции, наиболее емко запе-
чатлевшейся в гениальной книге А. Белого8, продолжающей ока-
зывать самое энергичное влияние на современные работы9. В
значительной мере это воздействие объясняется тем обстоя-
тельством, что именно Белый наиболее внушительно проде-
монстрировал сквозное внутреннее единство гоголевского твор-
чества, сопоставив ранние и поздние произведения Гоголя в
рамках единой сюжетной структуры, понятой как глубинная ор-
ганизация символических деталей.
Однако последовательное композиционное строение го-
голевского сюжета, взятого как логическая и телеологическая
упорядоченность, все еще остается неизученным, хотя порой
и делаются попытки подогнать некоторые «фольклорные» со-
чинения Гоголя под схему волшебной сказки, разработанную
Проппом. На мой взгляд, подлинно перспективным представ-
лялось бы тут использование методики морфологического ана-
лиза, а не самой пропповскои схемы, применимость которой
существенно ограничена как в силу сугубо литературного, «ис-
кусственного» характера гоголевского сюжетосложения, так и
4 См. его статью о логических трансформациях ранних гоголевских текстов:
Смирнов И. П. Формирование и трансформация смысла в ранних текстах
Гоголя («Вечера на хуторе близ Диканьки») // Russian Literature. VII. 1979.
P. 585-600.
5 См.: Essays on Gogol: Logos and the Russian Word / Ed. by S. Fusso, P. Meyer.
Evanston (Illinois), 1992.
6 См.: Karlinsky S. The Sexual Labyrinth of Nikolai Gogol. Cambridge (Mass.), 1976.
7 См.: Peace R. The Enigma of Gogol. Cambridge (Mass.), 1981.
8 См.: Белый Л. Мастерство Гоголя. М.; Л., 1934.
9 См., например, сквозную ориентацию на Белого в книге Вудворда: Wood-
ward У.В. Gogol's «Dead Souls». Princeton (N.Y.), 1978.
Предисловие
и
вследствие специфики сюжетов, выбранных Гоголем из фольк-
лора. Тем не менее целостное освоение гоголевского сюжета
должно, мне думается, начинаться именно с Вечеров — не толь-
ко ввиду их фольклорной окраски, но и потому, что это ран-
ний и основополагающий цикл произведений. С другой сто-
роны, сама сюжетика уже здесь неизбежно несла на себе пе-
чать культурной — а точнее, идеологической — ориентации Го-
голя. Руководствуясь этим убеждением, я пытался изначально
увязывать сюжетно-функциональный анализ с идеологиче-
ским. С точки зрения последнего, для настоящей работы гла-
венствующее значение имела религиозная или околорелигиоз-
ная традиция толкования Гоголя, представленная Волынским,
Гершензоном, И. Анненским, символистами, Шамбинаго, от-
части В. Гиппиусом, Дм. Чижевским, К. Мочульским, П. Пас-
калем, Зеньковским, Шрайер, а также подхваченная нынешни-
ми российскими гоголеведами10.
Большинство перечисленных авторов не ставят под со-
мнение, так сказать, полнейшую православную лояльность Го-
голя, хотя работы Шамбинаго, Чижевского, Шрайер и некото-
рых других ученых ярко демонстрируют вместе с тем близость
Гоголя к надконфессиональному или католическому (П. Пас-
каль) мистицизму. Изучение вопроса привело меня к выводу,
что на протяжении 30-х годов XIX века у государственной церк-
ви не было в русской литературе более упорного врага, чем
этот писатель, сходившийся в своей сатире с антиклерикаль-
ной позицией русского и украинского «духовного христианст-
ва». Авторитет официальной ортодоксии он признал над со-
бой лишь в более поздние годы, когда в его миросозерцании
утвердились жизнестроительные настроения.
В предлагаемой работе, среди прочего, выдвигается те-
зис о гоголевском гностицизме, проводимый мною во всех стать-
ях и докладах 80-х годов. Само по себе определение «гности-
цизм Гоголя», взятое вне реального контекста, обладает в на-
ши дни ничуть не большей информативностью, чем заявление
о том, что Гоголь был романтиком, особенно если учесть не-
избывную зависимость романтической школы от немецкого фи-
лософского гностицизма. Не менее важной оказалась и гого-
левская борьба с гностицизмом, столь же характерная, одна-
ко, и для романтизма в целом. Проблема заключается именно
10 См. очень показательную в этом смысле книгу советского автора, изданную
под псевдонимом: Носов В.Д. «Ключ» к Гоголю. Лондон, 1985.
12
Предисловие
в специфике, и потому потребовался подробный анализ того
религиозно-философского и собственно литературного мате-
риала, который находился в распоряжении Гоголя, и того кон-
кретного применения, которое он ему дал. Но привлечение
подобного материала, в свою очередь, поставило меня перед
необходимостью дополнительной реконструкции идеологиче-
ской и культурной атмосферы рассматриваемого периода, и в
ходе решения этой задачи я зачастую вступал в конфликт с
укоренившимися представлениями.
Анализируя внутреннюю эволюцию Гоголя, я заимствую
у Белого (и отчасти у его предшественника Ап. Григорьева11)
членение творческого пути Гоголя на три фазы12 или, вернее,
три группы сочинений — при серьезном расхождении в рас-
пределении текстов.
В первую группу, состоящую из «фольклорно-демониче-
ских» произведений, я включаю почти все повести Вечеров и
фольклорный материал В, своей бытовой стороной входящего,
однако, скорее во вторую группу; к ней я причисляю тексты,
относимые обычно к натуралистическому гротеску: Страшный
кабан, ИФШ, СП, ПТ, К, повести и фрагменты петербург-
ского цикла, комедии и МД; третья группа определяется пре-
обладанием позитивно-дидактической тенденции, получившей
сперва эстетическое и историософское, а затем религиозно-
этическое наполнение: БГ, Жщ, статьи Арабесок, Ночи на вил-
ле, ТР и РазвРев, Гетьман, Альфред, ТБ, Р, МД2, ВМ и ста-
тьи 40-х годов, книга о литургии и т. п. Синтетическое пере-
ходное образование во второй, «бытовой» группе являет собой
П, всей своей дидактической массой прилегающий уже к тре-
тьей фазе, а по основной фольклорно-демонологической теме
граничащий с первой. Другим знаком перехода к третьей груп-
пе можно считать назидательные элементы ДО («Отрывок») и
Рев, патетику МД или «гуманное место» в Ш, в остальном так-
же относимой нами ко второй группе.
Как и сама классификация, хронологическая последова-
тельность здесь довольно условна. В самом деле, фольклорная
11 Именно Григорьев был первым, кто указал и на сквозное единство гоголев-
ских текстов, и на их фазовое членение — от украинской, позитивной и це-
лостной, стадии к «аналитической» (российской по материалу), а затем к
моралистической и сотериологической установке ВМ. См.: Григорьев А.А.
Гоголь и его последняя книга // Русская эстетика и критика 40—50 годов
XIX века. М., 1987. С. 111-114.
12 См.: Белый А. Указ. соч. С. 10-14.
Предисловие
13
демонология будет свойственна и позднему Гоголю, зато нату-
ралистическая сатира, а равно социальная, эстетическая и
прочая дидактика пробивается еще в период Вечеров (даже его
юношеские письма родным содержат в себе въедливые хозяй-
ственные наставления, предвосхитившие направление ВМ и
МД2). Центр тяжести — в постоянной борьбе соприсутствую-
щих тенденций, закончившейся победой одной из них — резо-
нерской.
Необходимость обращаться как к внутренней специфи-
ке гоголевских текстов, так и к их культурологическому гене-
зису неотвязно побуждала меня лавировать между широкими
концептуальными обобщениями, грозящими растворить гого-
левскую индивидуальность в зыбкой стихии романтизма, и со-
блазнами имманентного анализа, заставляющего видеть лич-
ностное своеобразие там, где речь должна идти о безличных
трюизмах эпохи. Вдобавок, что касается самих произведений,
освещаемых в их диахроническом течении, то постоянный пе-
ребой композиционного, литературно-генетического и идео-
логического планов порой обрекал меня на докучную, но на-
стоятельную потребность рассматривать один и тот же эле-
мент сюжета, один и тот же образ в различных ракурсах. Эти-
ми методологическими условиями во многом предопределен
ход последующего изложения — начиная с самого деления кни-
ги на три части. В первой главное внимание уделяется соот-
ношению сюжетно-морфологической структуры ранних гого-
левских текстов и ее идеологических предпосылок. Во второй
и третьей я пытаюсь продемонстрировать последующую дефор-
мацию этой структуры, обусловленную как ее имманентным
развитием, так и культурной ситуацией эпохи.
Несомненно, ближайший культурно-исторический кон-
текст гоголевского творчества нуждается в более подробном
освещении. Условия работы не всегда способствовали реше-
нию этой задачи, и я охотно признаю, что интертекстуальный
анализ в принципе требуется проводить более кропотливо и
систематически, просматривая по возможности все русские и
переводные книги, журналы и газеты гоголевской поры. К со-
жалению, установки такого рода еще долго будут оставаться
лишь академической утопией13. Я надеюсь, однако, что и со-
13 Предельно далекой от нее оказалась и монография Р. Магуайра, вышедшая
уже в 1994 г. (Maguire R.A. Exploring Gogol. Stanford, California). Полнейшее
незнакомство автора с культурным контекстом Гоголя лишает эту книгу
серьезного научного значения. (Примеч. ко 2-му изд.)
14
Предисловие
бранный здесь материал окажется некоторым стимулом для ли-
тературоведов, учитывающих насущную необходимость обсто-
ятельной ревизии всего, что мы знаем о контексте Гоголя.
В заключение приношу благодарность тем, кто своими
ценными — положительными или критическими — замечания-
ми, а также практическими советами содействовал моей рабо-
те на разных ее стадиях. Прежде всего, я нахожусь в неоплат-
ном долгу перед своими научными руководителями из Еврей-
ского университета в Иерусалиме — профессором Ильей 3. Сер-
маном и покойным профессором Шломо Пинесом. Многим
обязан я также Сергею Бочарову, Присцилле Мейер, Юрию
Манну, Владимиру Орлу, Нафтали Прату, Вере и Олегу Про-
скуриным, Лазарю Флейшману, Дану Шапира, Михаилу Шней-
деру, Виктору Эрлиху и Ефиму Эткинду. Если я не всегда су-
мел надлежащим образом воспользоваться их помощью, то ви-
на за это, как и за прочие огрехи, лежит только на мне.
Особая благодарность — моей жене Елене Толстой, без
самоотверженной помощи которой эта книга не была бы
написана.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЕГИПЕТ
Глава первая
«Страшные граниты»
ДОРОГА И ЦЕЛЬ. Вероятно, каждому внимательному
читателю Гоголя знакомо ощущение глобальной целостности
его литературной работы — хотя, на первый взгляд, что обще-
го, допустим, между Н и ТБ, ИФШ и П, кроме личности их
автора? Но сама эта пестрота и переменчивость наводят на
мысль о некоем процессе, раскрывающем внутреннюю эволю-
цию Гоголя — вечного странника, по определению Е. Трубец-
кого1. Исследователи давно заметили, что образ дороги про-
низывает и самую жизнь, и сочинения Гоголя, от ГК до ВМ.
Весь вопрос состоит в специфике и направленности движе-
ния. Приглядевшись, мы обнаружим, что наряду с общероман-
тической темой бесконечного пути Гоголю было присуще и
отчетливое сознание цели как статического предела мобильно-
сти — недаром доминирующей чертой его психического скла-
да П. Анненков считал телеологизм, «напряженное развитие всех
сил, направленное к одной цели»1. Гоголевский мир раскрыва-
ется как контрастное сочетание статических и динамических
элементов во всей их смысловой напряженности: вихревые пля-
ски и полеты застывают в конце итоговой «идеей» разверты-
вающегося образа, а скульптура, рисунок, заключивший в се-
бе «идею», внезапно взрываются мобильностью (П); более то-
1 См.: Трубецкой Е.Н. Гоголь и Россия // Гоголевские дни в Москве. М., 1909.
С. 117.
2 Анненков П.В. Литературные воспоминания. М., 1983. С. 56. Ср. еще юно-
шескую автохарактеристику Гоголя в письме к П. Косяровскому от 3 октяб-
ря 1827 года, где он говорит о себе как о человеке, который «неуклонно дер-
жится одной цели», и в письме к матери от 15 октября того же года: «Раз-
ве я не имею твердого намерения к достижению цели, с которым можно
будет все побеждать».
Глава первая. «Страшные граниты»
19
го, и сам этот принцип подвержен динамическим превраще-
ниям; на низшем слое гоголевской иерархии мира и то, и дру-
гое станет автопародией, и тогда вместо полета и бега мы по-
лучим бестолковую суету ноздревщины, а вместо скульптурно-
го оформления идеала — окаменевший сгусток предметности.
В высоком же плане телеологической идеей, стягивающей к
себе движение героя, всегда будет дом — либо духовная роди-
на, либо ее сакрализованный земной аналог, жилище, отсве-
чивающее церковью: ср. домик со старым пастором в ГК, «ар-
хиерейские» стулья в доме старосветских помещиков, «церков-
ные» окна в хате Тараса Бульбы. Возвышенный герой может
предпочесть небесную отчизну земной, может, как рассказчик
в МД, провидеть их грядущее слияние, но само понятие до-
ма — конечной точки пути — останется незыблемым3. Настоя-
щий гоголевский герой всегда целеустремлен; уже Ганц Кю-
хельгартен завидует тому, кто «Небом избранный, постиг/Цель
высшую существованья»; а герой другого, зрелого произведе-
ния вопрошает: «Так на что же мы живем, на какого черта мы
живем?». Ближайшие конкретные цели меняются; их застыв-
шее воплощение пугает Гоголя-романтика, заставляет его де-
формировать концовки произведений, привнося в них новую
динамику или смягчающую иронию. Неизменен только дик-
тат «высшей» цели, как неизменна и общая телеологическая
установка, со временем получающая прагматическую окраску.
«Идея службы никогда не покидала меня», — признается позд-
ний Гоголь.
МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ ДОМИНАНТА. Разумеется,
оценка телеологизма в разных текстах варьируется в прямой
зависимости от масштаба устремлений и облика персонажа:
есть свои, полностью негативные цели и у «врага рода челове-
ческого»; постепенно вводится понятие мнимой или же по-
шлой цели; начиная с ИФШ у Гоголя появляются герметиче-
ски-самотождественные герои, никакой задачи перед собой во-
обще не ставящие. Здесь цель определяется чисто отрицатель-
но, и тем значимее ее фатальное отсутствие.
Если к целеполаганию сведена жизнедеятельность героя,
то, следовательно, сущностный принцип его бытия вынесен
3 О семантике дома у Гоголя на материале «петербургских повестей» см.: Лот-
ман ЮМ- Проблема художественного пространства в прозе Гоголя//Из-
бранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. 1. С. 442.
20
Часть первая. Египет
вовне, в сферу некой доминантной идеи, долженствующей под-
чинить себе все поведение, все его помыслы: «Отчизна есть
то, чего ищет душа наша» (ТБ). По замечательной формуле
П. Бицилли, «"мечта", центр притяжения всех восприятий, ста-
новится у гоголевских персонажей исходной точкой различ-
ных "комплексов" <...> У Гоголя каждый человек находится
так или иначе во власти какой-нибудь "идеи" и автоматично
подчиняется ей»; идея эта возникает «в результате какого-ли-
бо толчка извне»4. В этом аспекте нет различия между мерт-
венными куклами и автоматами бытовых сюжетов и, скажем,
колдуном из СМ или вольнолюбивым Тарасом Бульбой. Буль-
ба подчиняет себя сакральному началу, колдун или Чартков —
сатанинскому: все они равно несвободны. Во второй группе
свобода у Гоголя отождествится с хаотической спонтанностью
бессмысленных бытовых коловращений. Но и комическим бы-
товым персонажем также управляет — без его ведома — некая
анонимная внешняя сила, автоматизирующая, по наблюдению
Ю. Манна, даже вольную казачью пляску: «За что ни примет-
ся, ноги затевают свое, и вот так и дергает пуститься вприсяд-
ку» (ПГ); ср.: «Он <...> сам не понимал, как выговорил совер-
шенно не то» (НПР). Личность героя — только часть или от-
печаток некоего внеположного целого. Отсюда огромная тема
судьбы, мнимой случайности в литературных сочинениях Го-
голя, телеологической предопределенности — в его историче-
ских экскурсах. Подобное направление апеллирует к пантеи-
стическим (а равно — к пандемоническим) концепциям, дей-
ствительно, все рельефнее обозначающимся по мере идеоло-
гической эволюции Гоголя. Единственное назначение челове-
ка — услышать зов и проникнуться влечением к ниспосланной
ему цели; важно только, чтобы зов не стал, как в СМ, губи-
тельным, не оказался бесовским искушением. Для мистиче-
ского мироощущения эта вечная двойственность остается ис-
точником постоянных тревог, обусловленных, в частности, са-
мой зыбкостью границы между пантеизмом и дуализмом. Ведь,
в принципе, первый легко перетекает во второй: достаточно
удостовериться, что далеко не все бытие заполнено присутст-
вием Божиим, и тогда даже самое благонамеренное религиоз-
ное сознание склонно будет атрибутировать эти зловещие ла-
4 Бицилли П.М. Проблема человека у Гоголя // Избранные труды по филоло-
гии. М., 1996. С. 552—553. Внешне замечание автора слегка напоминает из-
вестное суждение Энгельгардта о Достоевском, но тут дано, конечно, совер-
шенно иное понимание «идеи».
Глава первая. «Страшные граниты*
21
куны противоположному, сатанинскому началу, причем такие
демонические зоны могут беспрепятственно расширяться, рас-
пространяясь на все мироздание. Весьма обобщая и огрубляя
картину, позволительно сказать, что в русских масонско-ок-
культистских (а затем и в романтических) воззрениях эти кон-
трастные космологии ориентируются, соответственно, на нео-
платоническую и гностическую модели. Оба термина, конеч-
но, весьма приблизительны и для дальнейшей работы требу-
ют хотя бы минимального уточнения. Под гностицизмом мы
условимся впредь обозначать то, что Фрэнсис Йейтс, вслед за
Ж. Фестюжьером, называет именно отрицательным гнозисом5.
Сюда, как и в смежное манихейство или богомильство, входит
набор воззрений, с большей или меньшей очевидностью вос-
принимающих всякую плоть, материю, мир в целом и самое
его сотворение как активное зло, а Создателя — в качестве де-
мона (либо, в лучшем случае, невежды и неудачника). В нео-
платонизме же преобладает понятие об эманации как неуклон-
ном ослаблении нисходящего божественного начала, гаснуще-
го в низших, материальных слоях бытия, — но без участия са-
танинского антипода.
Разумеется, обе системы — например, в каббале, в масон-
ской аллегорике, герметических науках и натурфилософии —
постоянно деформируются, смешиваются в той или иной про-
порции и претерпевают драматические трансформации (ярчай-
шим примером которых может служить хотя бы шеллингиан-
ство). Пока ограничимся напоминанием о том, что на стыке
XVIII—XIX веков все эти учения в той или иной мере были
доступны русскому читателю, как свидетельствуют необъятные,
досконально еще не исследованные собрания масонских тек-
стов. Следует сразу же оговориться, что сборная метафизика
русских масонов в целом была сильнее подвержена влиянию
позитивно-неоплатонических, чем гностических установок, хо-
тя давали себя знать и эти последние. Они отзывались даже в
культе смерти — опосредованном православно-аскетической тра-
дицией — или в таких явственных реликтах гностической ми-
фологии, как раздвоение Спасителя на вечного Христа и его
бренное воплощение — смертного Иисуса6 (к слову, такую же
5 См.: Йейтс Ф.А. Джордано Бруно и герметическая традиция / Пер. Г. Дашев-
ского. М., 2000. С. 25.
6 Новиков писал о возрождении божественного начала в душе человека:
«Оный Небесный Образ есть светлый мир, в коем Христос зачинается и из
Иисуса рождается» (цит по: Аржанухин СВ. Философские взгляды русско-
22
Часть первая. Египет
иерархию мы встретим у хлыстов). Не исключено тут и опо-
средованное воздействие древнерусской богомильской тради-
ции, о которой мы будем говорить далее. Дуалистические схе-
мы, во всяком случае, привлекают к себе русских розенкрей-
церов — не зря в своей Типографической компании Новиков
в 1785 напечатал «Новую Киропедию» Рамзея, запечатлевшую
иранский дуализм. Люди александровской эпохи сталкивались
не только с каноническим осуждением подобных учений и ере-
сей, но и с их восхвалением, — панегирик гностикам, павли-
кианцам и альбигойцам они могли найти у авторитетнейшего
Юнга-Штиллинга, который в своей знаменитой «Победной по-
вести» (1799; рус. пер. 1815) подчеркнуто возводил и гернгу-
терскую церковь, и собственное учение именно к этим ере-
тикам.
Важно зато, что и позитивные, и негативные теософские
направления сближала вера в спасительное назначение гнози-
са (особенно самопознания) как высшей цели — вера, унасле-
дованная и Гоголем. Как бы ни трактовал он этот гнозис (а
трактовка менялась с годами), его обретение адекватно было
воплощению смысла, энтелехии, некоего «софийного» начала,
достраивающего образ героя до искомой полноты и гармонии.
СОФИЯ. В культурном контексте гоголевской эпохи
этот постигаемый смысл должен был совпасть с заветной Пре-
мудростью как общепиетистской целевой установкой сюжетов
го масонства: По материалам журнала «Магазин свободнокаменщический».
Екатеринбург, 1995. С. 104). К. Бурмистров отмечает общемасонский харак-
тер этого раздвоения, полностью ориентированного на каббалу: «Масоны
проводили достаточно четкое разграничение между Адамом Кадмоном как
предвечным Христом, по образу которого был сотворен человек, и истори-
ческим Иисусом <...> В сочинениях Елагина эта идея принимает крайнюю
форму, и роль Спасителя приписывается уже только Предвечному Адаму, с
которым отождествляется Предвечный Иисус; исторический же Иисус из
Назарета называется лишь его "гиероглифом" или "действенным отображе-
нием", а не настоящим спасителем» (Бурмистров К. Каббала в русской фи-
лософии: особенности восприятия и истолкования // Вестник Еврейского
университета. N° 4 (22). М., 2000. С. 45). В другой его работе (написанной
совместно с М. Эндель) указано на зависимость этой иерархии от теологии
иезуита Афанасия Кирхнера и прочих христианских каббалистов на Западе:
Burmistrov К., Endel M. Kabbalah in Russain Masonry: Some Preliminary Obser-
vations// Kabbalah: Journal for the Study of Jewish Mystical Texts. 4 (1999).
P. 38-39. Об этом см.: Scholem G. Kabbalah. Jerusalem, 1974. P. 200. Необхо-
димо добавить, что христианизированная каббала послужила здесь провод-
ником именно для гностической христологии.
Глава первая. «Страшные граниты»
23
() странствии, подхваченной в России — вместе с барочным
культом Слова — Григорием Сковородой, масонами-теософа-
ми и их идеологическими преемниками.
Уже в Вечерах просвечивает неизбывная зависимость
гоголевской телеологии от религиозных сюжетов XVIII века,
отчасти отражающая общий генезис романтизма, который в
огромной степени опирался на ближайший опыт именно мис-
тической — гернгутерской, розенкрейцерской и пр. — аллего-
рики, на герметическую традицию, нашедшую грандиозное вы-
ражение в парадигматических для немецких романтиков «ма-
сонских» произведениях типа «Фауста» или «Вильгельма Мей-
стера». В России масонская и близкая к ней литературная
практика сплавила сказку типа «Психеи и Амура» с общеевро-
пейским «философским» сюжетом о путешествии (херасков-
ские «Полидор», «Пилигримы», «Бахариана» и пр.). Влечение
Психеи к Амуру в масонской и родственной ей мистике, тоже
пропитанной прикладным неоплатонизмом и гностицизмом,
трактовалось, по средневековой традиции, как история ду-
ши, странствующей в поисках возлюбленной — Премудрости7
или под ее началом для соединения с Богом8 (в согласии с
Прем 10:18; Вар 3—4; 2 Езд 4:60—63). То была вообще главен-
ствующая литературная тема второй половины XVIII века, пре-
терпевшая, однако, характерное расслоение: на место горней
мудрости рационалисты-просветители ставили рассудок или ра-
зум (Екатерина II в сказке о царевиче Хлоре, Фонвизин и др.)
как выражение социально-этической добродетели.
Софиологическая и просветительская позиции на деле
нередко смыкались9, но в целом у масонов, понятно, установ-
ка была совершенно иной и превалировали более спириту-
альные представления: в своем мужском образе Премудрость
7 Обзор христианской софиологической традиции см. в книге: Шипфлингер Т.
София-Мария. Целостный образ творения: Пер. с нем. М., 1997 (автор ос-
торожно обходит, однако, всю огромную тему Софии у гностиков.) Там
же (с. 139 и ел.) — о роли Якоба Беме в развитии софиологии. См. также:
David Z.V. The Influence of Jakob Boehme on Russian Religious Thought//
American Slavic Review. 1962. March. P. 51.
8 О средневековой трактовке этой темы см., например, в обзорной статье:
Арсеньев Н. Мистицизм и лирика: (Из области мистической поэзии средних
веков) // Журнал министерства народного просвещения. (Далее — ЖМНП.)
1917. №6. С. 260 и ел.
9 См.: Лотман Ю.М. Идеи исторического развития в русской культуре конца
XVIII - начала XIX столетия//XVIII век. Сб. 13. Л., 1983. С. 83. Ср.: Кочет-
кова Н.Д. Идейно-литературные позиции масонов 80—90-х годов XVIII ве-
ка//XVIII век. Сб. 6. М.; Л., 1964. С. 182-183.
24
Часть первая. Египет
отождествлялась с Логосом, светоносным Словом-Христом10 —
Небесным Отцом или женихом, а в женском, богородичном —
с матерью11 или невестой12 — так что в силу этого богатства
мистических функций София слегка напоминала того набо-
ковского персонажа, который заменял своему сожителю «и от-
ца, и брата, и жену». Да и сама женская ипостась Премудро-
сти всегда отличалась известной аморфностью, отражавшей ши-
роту ее генезиса13, где библейский образный ряд совмещался
с фольклорным (вплоть до Василисы Премудрой и царь-де-
вицы), философским (София как мера и гармония у Плато-
на) и гностико-герметическим. Приходится учитывать, конеч-
но, и то внушительное воздействие каббалы на русскую масон-
10 В соответствии с догматическим отождествлением Премудрости и Христа.
Ср.: Разговор семи православных о Софии. Берлин, 1936. С. 23. Подробнее
об этой проблеме см.: Шипф.шнгер Т. Указ. соч. С. 55 и ел.
11 Ср.: «Сим духом зачатый, и яко духовно премудростию Рожденный, должен
он совершенно предаться Родительнице своей и подобно младенцу сосать
девственное ее светное млеко» {Лопухин И. В. Духовный рыцарь. Некоторые
черты о внутренней церкви // Материалы по истории русского масонства.
Вып. 1. М.: Изд-во В.Ф. Саводника, 1913. С. 16). Любопытно сопоставить с
этим народно-сектантские представления о душе как чаде Премудрости.
12 Ср.: «Блажен Духовный Юноша, который, возрастая во внутренней жизни
Премудрости, от самого младенчества жизни сея сохранил любовь к Боже-
ственному Источнику рождения своего и соблюл Елей Духовного Помаза-
ния на девственный брак с Софиею!» (Там же. С. 17). О браке с Софией у
Сен-Мартена и Пордеджа см.: Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма.
Князь В.Ф.Одоевский. Мыслитель. Писатель. Т. 1. М., 1913. С. 418; 424—
425. См. также: Соколовская Т.О. Обрядность вольных каменщиков // Ма-
сонство в его прошлом и настоящем / Под ред. СП. Мельгунова, Н.П. Си-
дорова. Т. 2. М., 1915. С. 94. Вообще же представление о том, насколько
широко и многообразно (по крайней мере в XVIII — начале XIX в.) пони-
малась Премудрость, может дать показательный перечень ее функций и обо-
значений у Сковороды в трактате «Начальная дверь к христианскому доб-
ронравию» (издан в 1806 г.): «Она во всех наших всякого рода делах и ре-
чах душа, польза и краса, без нее все мертво и гнусно. Родимся мы все без
нее, однако для нее»; «Вечная сия премудрость Божия во всех веках и на-
родах неумолкно продолжает речь свою, и она не иное что есть, как повсе-
местного естества Божия невидимое лицо и живое слово, тайно ко всем нам
гремящее <...> Она начало и конец всех книг пророческих; от нее, чрез нее
и для нее все в них написано <...> Она называется образ Божий, свет, сло-
во, совет, воскресение, живот, путь, правда, мир, судьба, оправдание, бла-
годать, истина, сила Божия, Имя Божие, воля Божия, камень веры, Царст-
во Божие и проч. (Сковорода Г. Повне з1брання твор1в у двох томах. Т. 1.
Кив, 1973. С. 147—149). О Софии как «дщери Божьей» и Истине см. в «Во-
площении Мессии» Ключарева, «Освобождении Европы» Карамзина, «Ис-
тине» М. Дмитриева-Мамонова; ср. просветительскую вариацию того же об-
раза в драматургии — так, в «Ябеде» Капниста София поет гимн Правде.
13 См.: Топоров В.И. Еще раз о др.-греч. ЮФ1А//Структура текста. М., 1980.
Глава первая. «Страшные граниты»
25
скую среду, которое раскрывают для нас обстоятельные труды
К. Бурмистрова и М. Эндель14. Вообще говоря, в русской куль-
туре XVIII века феминизированная Премудрость проходила
разные стадии кристаллизации: от куртуазно-метафорических
условностей и более-менее зыбких аллегорий до отчетливо-
личностной Девы Софии — Jungfrau der Weisheit Gottes, — по-
чтительно заимствованной масонами у Якоба Беме (как мы
вскоре увидим, не без участия отечественной церковной сим-
волики). Но та же личностная София могла у них выступать
под псевдонимами Истины или Гармонии, сливаться с Афи-
ной или со сверхсинкретической Изидой15; социальным же ее
выражением была Справедливость — знаменитая масонская Ас-
трея. Заодно барочно-масонская теософия, страдавшая, как,
впрочем, и всякая другая, невообразимой эклектикой, втяги-
вала при этом в общий комплекс мифологизированного Соло-
мона с Гермесом Трисмегистом; теизм она неизменно смеши-
вала с пантеизмом, сотворение —с «истечением» (эманация)16,
«4 См.: Burmistrov К., Endel М. Kabbalah in Russian Masonry: Some Preliminary
Observations. Подробнее об этом см.: Burmistrov К., Endel М. Of the Place of
Kabbalah in the Doctrine of Russian Masons (forthcoming). Краткую версию
этой работы см.: Бурмистров К. Каббалистическая экзегетика и христиан-
ская догматика: еврейская мистика в учении русских масонов конца XVIII ве-
ка//Солнечное сплетение. № 18—19. Иерусалим, 2001. См. также: Эндель М.
Об одном каббалистическом кодексе в русской масонской литературе кон-
ца XVIII — начала XX в. //Тирош: Труды по иудаике. Т. 4. М., 2000; Она
же. Оригинальные каббалистические концепции в масонском кодексе «О
сфирот» (конец XVIII в.)//Тирош: Труды по иудаике. Т. 5. М., 2001. Кро-
ме того, ср. любопытные сведения о рецепции каббалистических трудов
Раймунда Луллия среди старообрядцев: Багно В.Е. Свое в чужом, чужое в
своем: (Искушение максимализмом) // Русские утопии. Альманах Канун.
СПб., 1995.
15 Херасков, например, даже наделяет святилище Изиды «седьмью столпа-
ми» — открытая аллюзия на жилище Премудрости в Притч 9:1; см.: Хера-
сков М. Кадм и Гармония, древнее повествование, исправленное и допол-
ненное. М., 1801. Ч. 2. С. 199. Роман развертывает тему иератического брака
героя с Гармонией, которая, в свою очередь, прозрачно соотнесена с Изи-
дой; а о последней сказано: «Ведай, Кадм, что Изида под разными имянова-
ниями, едва не всеми народами ныне почитаема есть. Фригийцы нарицают
ее матерью всех богов, афинейцы — Минервою, кипряне — Афродитою Па-
фосскою, критяне — Дианою, сицилийцы — Прозерпиною, елевзяне — Це-
рерою; одни Юноною, другие — Гекатою Рамузиею» (Там же. С. 232—233).
О поисках Премудрости как главной теме романа и о других масонских сю-
жетах Хераскова см. хотя бы заметки В.И. Сахарова в коллективном труде:
Русский и западноевропейский классицизм. Проза. М., 1982. С. 232—233.
16 См. в «Песни Всемогущему» Ключарева, «Поэзии» Карамзина, «Огне» М. Дми-
триева-Мамонова и др. Эта философская путаница была свойственна не
только масонам, но и русской метафизической поэзии в целом. Державин
26
Часть первая. Египет
а церковные догмы — с каббалистическим учением о «сефи-
рот», алхимией и орфико-пифагорейскими воззрениями —
вплоть до культа смерти-избавительницы17.В частности, сбли-
жение Софии с Афиной подсказывалось типологической па-
раллелью между евангельским рождением Слова-Премудрос-
ти (возможно, с дополнительной опорой на каббалистическую
трактовку творящего слова в Быт 1: «бе-решит» — «в начале»
толковалось как «бе-рош» — «в голове») и рождением Афины
из головы Зевса. Ср. у И.Лопухина: «Даждь нам Тобою рож-
даемую Премудрость, поели ю с небес святых»18. Но то же со-
фийное происхождение масоны могли приписывать и Астрее,
непосредственно отождествляя ее с Афиной.
АНТИСОФИЯ. Однако у сакральной Премудрости имел-
ся антипод, который мы условимся называть Антисофией. Ис-
ходной санкцией для такого расслоения образа служила как
древняя гностическая тема падшей Софии, ориентированная
на известную мифологему «площадной Афродиты» у Платона
и на сказания о Марии Магдалине, так и библейское раздвое-
ние Премудрости в Притчах Соломоновых, где персонифи-
цированная мудрость (Хохма) постоянно выводится в паре с
ее отрицательным коррелятом — коварной распутницей, улов-
ляющей простецов (Прем 7:5—27; 9:13—18). Сюда же в кн.
Премудрости Иисуса, сына Сирахова, примыкает прозрачное
противопоставление Премудрости как «доброй» или «кроткой»
в своих духовных одах постоянно смешивает христианский креационизм с
неоплатонической эманацией. Ср., например, в «Бессмертии души»: «Сия-
нье длится беспресечно, / Текуще свыше от Отца. / От лучезарной едини-
цы, / В ком всех существ вратится круг, / Какие ни текут частицы, / Все
живы, вечны: вечен дух» (Державин Г.Р. Сочинения. 4. 1. СПб., 1833. С. 5—
6). Позднее та же эклектика отличала «космологические» сочинения роман-
тиков вроде Соколовского.
17 См.: Пыпин А.Н. Русское масонство XVIII и первой четверти XIX в. Пг., 1916.
С. 207-211, 234, 239-242; Тукалевский В.Н. Н.И. Новиков и И.Г. Шварц//
Масонство в его прошлом и настоящем. Т. 1. С. 213; Вернадский Г.В. Рус-
ское масонство в царствовании Екатерины II. Пг., 1917 С. 144; краткий,
но превосходный обзор масонских идеологических систем и их символи-
ческих «кодов» см.: Stephen L.B. The Masonic Component in Eighteenth-
Century Russian Literature // Russian Literature in the Age of Catherine the
Great. A Collection of Essays/ Ed. A.G. Cross. Oxford, 1976. P. 121-140. Гро-
мадный материал по русскому масонству в занимающую нас эпоху собран
в книгах А.И. Серкова «История русского масонства XIX века» (СПб.,
2000); «Русское масонство: 1731—2000. Энциклопедический словарь» (М.,
2001).
18 Лопухин И.В. Духовный рыцарь. С. 29.
Глава первая. «Страшные граниты»
27
жены (26:1—4; 17—23) «злой жене» (25:15—29; 26:7—11), блуд-
нице (26:13—16) либо «бесстыдной дочери». В тот же семан-
тический ряд вовлекалась, естественно, «вавилонская блудни-
ца» из Апокалипсиса (и, конечно, Ева, соблазненная змеем и
сама соблазнившая Адама). Такое олицетворение лукавой —
бесовской или земной — премудрости очень рано усваивает-
ся святоотеческой и вообще всей христианской традицией,
включая актуальные для нас теософские (Беме и др.) или пие-
тистские ее направления, столь повлиявшие на русскую куль-
туру рубежа XVIII-XIX веков19. Этот типаж дан, к примеру, у
К. Эккартсгаузена в «Путешествии младого Костиса» под име-
нем прелестной искусительницы Эшемы (вероятно, от ив-
ритского «ашема» — виноватая, виновница) и у Штиллинга в
«Тоске по отчизне» (рус. пер. 1817—1818), где соблазн ительн и -
ца-«плясунья» также воплощает в себе чувственность и плот-
ское «ложное мудрование»20.
В русской теософской литературе антипод Софии во
всех его текучих вариациях тоже подвизается в амплуа сата-
нинской искусительницы, которая сбивает с пути странника,
принимающего ее за истинную Мудрость. Таковы, в частно-
сти, «бестолковщина» — сестра Софии у Г. Сковороды в «Раз-
говоре о премудрости», персонифицированная Злоба — «от-
расль адской ночи» у В. Майкова в «Оде ищущим Мудрос-
ти», противостоящая «дщери неба», искусительница Калипсо
у А. Дубровского — переводчика «Телемака» или мнимая Те-
андра у другого ученика Фенелона — М. Хераскова («Поли-
дор»). Теандра подлинная, мудрая — «дщерь Зевса, родившая-
ся в начале веков и жившая под именем Астреи, потом Минер-
19 О колоссальной популярности Беме, а также Парацельса и вообще запад-
ного оккультизма в России XVIII века см.: David Z. Op. cit. P. 49—52; Ива-
нов Вяч. Be. Россия и гнозис // 500 лет гнозиса в Европе: Гностическая
традиция в печатных и рукописных книгах Москвы и Санкт-Петербурга.
Амстердам, 1993. С. 14—15 (см. там же о воздействии софиологии Беме на
взгляды хлыстов и духоборов); Гилли К. Путь русской гностики//Там же.
С. 23—25. (О масонских рукописных и книжных фондах см.: Серков A.M.
Судьбы масонских собраний в России //Там же. С. 27—33). См., кроме то-
го: Бердяев И. Из этюдов о Я. Беме // Путь. 20 (1930). С. 47—69 (там же — о
сходстве учения Беме с кабаллой); Гаврюшин Н.К. Юнгов остров. Религиоз-
но-исторический этюд. М., 2001. С. 30—34, 38—39 и др.
20 Эккартсгаузен К. Путешествие младого Костиса от Востока к Полудню.
3-е изд. М., 1816. С. 9; Юнг-Штиллинг Г. Тоска по отчизне: В 5 ч. М., 1817.
4.1. С. 254. В том же отрицательно-аллегорическом духе переосмысляется
здесь, кстати, и библейская Агарь («мудрость века сего»), противопостав-
ленная возвышенной Сарре (с. 85).
28
Часть первая. Египет
вы»21, тогда как ее коварная соперница вполне симметрично
рождается из головы Люцифера, слитого здесь с вольнодумст-
вом и якобинством: «Народной вольности химера / Есть мрач-
ной умственности дочь, / Она из мыслей Робеспьера / На Фран-
цию простерла ночь» («Царь, или спасенный Новгород»22). Воз-
можно, подобную генеалогию Хераскову подсказал Мильтон,
у которого Греховность рождается из головы Сатаны, — но де-
ло в принципе шире. Враждебный женский персонаж со вре-
мен орфиков в теософии всегда увязывается с дуалистической
космогонией, выступая как софийное начало демонизма или
как порождение, орудие самого Сатаны — то есть в качестве
прямого негатива к образу, очерченному в Притч 8:1—36. По
гностической традиции, София падшая соотносится с плато-
новской Душой мира («Тимей»), которая (в русле космиче-
ской антитезы дух — душа) получила у ранних гностиков от-
рицательные коннотации, связывающие ее с Демиургом, Кос-
мократором и злыми ангелами — создателями нашего тленно-
го плотского мира; согласно же древнейшей дихотомии: дух —
душа, подхваченной гностицизмом, последняя, будучи про-
дуктом злых космических сил, есть совокупность низменных
бестиальных «страстей», корреспондирующих с соответствую-
щими астральными сферами. С гностическим акосмизмом и с
двойственной трактовкой космоса, характерной для античной
герметической традиции, во многом пересекается то опасли-
вое или амбивалентное отношение к астральным влияниям
(Мировой души и планетарных духов) на стихийный состав и
на душевную и умственную природу человека, которое отлича-
ет взгляды Парацельса и его преемников23. Несовершенный ас-
тральный разум как смешение добра и зла во всем уступает и
отчасти враждебен духовному свету и мудрости, идущим от Бо-
га. Отсюда же теософское понятие животной, «стихийной» и
астральной души (темницы духа) и смертного звездного разума
(губительной оболочки разума вечного), усвоенное русскими
мистиками при посредстве Якоба Беме и Джона Пордеджа. В
сборнике поздних сочинений Беме — «Christosophia» (рус. пер.
1815) содержалась даже специальная молитва: «Удержи силою
21 Цит. по: Сиповский В.В. Очерки по истории русского романа. Т. 1, вып. 1
(XVIII век). СПб., 1909. С. 550.
22 Цит. по: Серман И. История и утопия в русской общественной мысли и ли-
тературе XVIII века//Slavica Hierosolymitana. 1981. V—VI. С. 95.
23 Ср. например, у Валентина Вейгеля: Койре А. Мистики, спиритуалисты, ал-
химики в Германии XVI века. Долгопрудный, 1994. С. 97—98.
Глава первая. «Страшные граниты»
29
Твоею противничьи лучи созвездий, в кои супостат вкрадыва-
ется с похотствованием своим, отравляет ядом душу и тело»24.
Похожие мотивы присутствуют в «Таинстве Креста» — очень
популярном трактате, переведенном с французского в 1784 и
затем переизданном в 1814 году: небесный мир — это смеше-
ние светлого божественного и темного адского начал. Темный
дух мира сего, т. е. Сатана, для обольщения людей использует
своего «змея» — «Разум яко порождение звездного духа, кото-
рый отворяет все двери и окна сердца и ума нашего, дабы вве-
сти в них свой прелестный образ и заставить нас поклоняться
ему со всеми идолами понятий, идей, познаний, прекрасных
и мудрых умствований им внушаемых»25. Соответственно, ма-
сон кн. Н.Н.Трубецкой писал о «плотских астральных скот-
ских человеках», а С. Гамалея — о «разуме звездном и стихий-
ном»26. Ср. у Хераскова во «Владимире» (Песнь седьмая): «Там
плотский видел ты, а здесь духовный мир. / Сие от тленности
в нетленность прехожденье / Не может звездное постигнуть
разуменье»27. (Ощущалась тут, вместе с тем, и древнехристи-
анская — у Августина и других — вражда к астрологии, к язы-
ческому звездному фатуму, усвоенная русской церковной тра-
дицией.)
Стремясь вырваться из душевного и интеллектуального
плена «стихий», масонские мистики вступали в непримири-
мую борьбу с этим разумом, причисляя к нему, особенно по-
24 БемеЯ. Christosophia, или Путь ко Христу. СПб., 1994. С. 30.
25 [Дузетан]. Таинство Креста, огорчевающего и утешающего, умертвляющего
и животворящего, уничиженного и торжествующего Иисус-Христова и чле-
нов Его. СПб., 1814. С. 25. Человек и здесь трактуется как соединение духов-
ного, душевного (астрального) и телесного элементов. Ту же тернарную ан-
тропологию проповедовал, кстати сказать, известный наставник московских
масонов И. Шварц, полагавший, что человек — это «троякий екстракт». См.:
Артемьева Т.В. История метафизики в России XVIII века. СПб., 1996. С. 251.
26 Барское Я.Л. Переписка московских масонов. Пг., 1915. С. 264; Цамалея] СИ.
Письма. 2-е изд. Кн. 2. М, 1836. С. 15, 32, 44. Ср. там же (С. 31-32): «Еже-
ли я водим и живу духом стихийным, то и молитва моя и желание мое не
может далее стихий восходить; а ежели живу по звездному разуму, то вос-
ходит только к духу сего мира».
27 Херасков М.М. Эпические творения. М., 1820. 4. 2. С. 88. Очень показатель-
но, между прочим, то недоумение, которое — уже в другую, александров-
скую пору — испытал по поводу этой межеумочности молодой Галахов, чи-
тая «Божественную философию» М.Дютуа: «Особенно искушал мою пыт-
ливость "звездный дух", часто упоминаемый в книге <...> "Звездный дух"
так и остался для меня загадкой сфинкса»; «Замечу, что термин "звездный
дух" сильно затруднял также одного из наших мистиков, князя Гавриила
Петровича Гагарина» (Галахов А.Д. Записки человека М., 1999. С. 68).
30
Часть первая. Египет
еле Французской революции, просветительские теории, «воль-
нодумство», а еще до того — положительную науку, исполнен-
ную «суетной гордыни»28. (Впрочем, С. Бобров и некоторые
другие авторы, напротив, восхваляли науку — хотя и на пра-
вах космологического доказательства бытия Божия, а позднее
А. Одоевский и прочие декабристы сближали Софию именно
с «вольностью».) Ложная мудрость олицетворялась при этом
не только в развратной и бессердечной искусительнице — «ва-
вилонской блуднице», но и в образе демонического лжена-
ставника (Рамай у Боброва и т. п.) — безбожника, язычника и
пр., т. е. в образе самого дьявола. Проблема, с которой край-
не трудно было совладать дуалистическому сознанию, заклю-
чалась в том, как отличить подлинного «вожатого» от мнимо-
го. Ту же задачу унаследовал и русский романтизм, в какой-то
мере заменивший падшую Софию «роковой женщиной», а
лжеучителя — «коварным другом».
МАРТИНИСТСКАЯ КОСМОГОНИЯ. Согласно рус-
ским поклонникам Беме, Пордеджа и Луи-Клода де Сен-Марте-
на, вначале человек и вся природа сотворены были светлыми
и чистыми; земля была «верная жена своему мужу» — небу. «Дух
Божий царствовал в духе Адамове, проникал светом своим все
свойства души его, все его чувства — и одевал его сиянием оно-
го, яко ризою». Но грехопадение, обусловленное злосчастной
тягой к запретному знанию и владычеством «страстей», «пога-
сило в уме его светильник небесной премудрости»; «грех раз-
лился по существу его; и человека невинного, мудрого, духов-
ного облек человеком <...> плотяным». Грехопадение Адама
повлекло за собой падение «всей натуры»; душа и мир погру-
зились в темницу «тлетворных стихий», свет — в тьму и мате-
рию. Назначение мудреца-розенкрейцера состоит в том, что-
бы, распяв в себе ветхого «стихийного человека», припомнить
и отыскать «потерянное Слово», собрать искры света. Любо-
вью воссоединится «тело таинственного человечества Христо-
ва», гнозис освободит натуру от заклятия, и тогда стихии рас-
плавятся, «обветшалую ризу» сменит новое «златосолнечное об-
лачение», мир воскреснет и преобразится в царство Божие29.
28 Вернадский Г. Указ. соч. С. 47. О борьбе «внешней» и «внутренней» мудрости в
русской культуре XVII—XVIII вв. см. также: Черная Л Л. Становление нового
героя//Русский и западноевропейский классицизм. Проза. М., 1982. С. 107.
29 Лопухин И.В. Духовный рыцарь. С. 22—33, 53, 60—62; Некоторые черты о
внутренней церкви. Вторая пагинация. С. 5-6; Вернадский Г.В. Указ. соч.
С. 153—154; Baehr S. Op. cit. P. 121 — 124. Представление о грехопадении как
Глава первая. «Страшные граниты»
31
Мечты о восстановлении утраченного единства, точнее, о воз-
вращении к божественной Единице, русские масоны нахо-
дили и у чрезвычайно авторитетного для них К. Эккартсгаузе-
на — например, в том же аллегорическом «Костисе» (тоже рас-
сказывающем о поисках Премудрости): «Приведи паки к един-
ству все, где царствует многообразность. Соедини внешнее с
внутренним, вещественное с духовным»30.
ДУХОВНЫЙ ЭКСТАЗ, РИТУАЛ И УТОПИЯ. Из-
любленным предметом масонских (С. Бобров, Ф. Ключарев и
др.) — и, понятно, не только масонских (Державин) — лите-
ратурных медитаций был духовный экстаз как индивидуаль-
ное освобождение и постижение истины31. В масонских ритуа-
лах его знаменовали временная смерть и восхождение из тьмы
к свету — Слову, совершаемое под руководством наставника-
«вожатого»32; совлечение ветхого Адама обозначалось снятием
верхних одежд и последующим свадебным переодеванием, ибо
утверждалось, что масону предстоит, «облачившись во Хри-
ста», «в ризу непорочности», сочетаться «духовным браком с
Небесною Девою, великое совершать дело, раждать чад Пре-
мудрости»33. Обрядные действа мыслились как воспроизведе-
ние египетских, орфических и других древних таинств34, по-
расторжении небесного брака с Евой-землей, а равно тема изначальной си-
яющей ризы («эфирны ризы» у Ключарева) были подсказаны русским ав-
торам Сен-Мартеном и усвоены при мощной поддержке святоотеческих,
православных и русских сектантских мифологем. См.: [Клод де Сен-Мар-
тен]. О заблуждениях и истине, или Воззвание человеческого рода ко все-
общему началу знания. Философа неизвестного. М., 1785. С. 37, 49, 71, 98.
См. также: Сакулин П.Н. Указ. соч. С. 402, 405. Те же космогония и антро-
пология часты в поэзии масонов — см., например, сонет М. Попова «О Не-
бо! для чего родился человек?» (1769).
30 Эккартсгаузен К. Указ. соч. С. 43—44.
31 «Восторг мистического экстаза и духовидение составляли предмет прост-
раннейших рассуждений наипросвещеннейших братьев» (Соколовская Т. Об-
рядность вольных каменщиков // Масонство в его прошлом и настоящем.
Т. 2. С. 76).
32 См.: Соколовская Т.О. Указ. соч. С. 88—93; Baehr S. Op. cit.; Морамарко М.
Масонство в прошлом и настоящем, М., 1990. С. 59—62, 174 (не смешивать
с почти одноименным сборником 1914—1915 гг.).
33 Лопухин И.В. Духовный рыцарь. С. 18.
34 См.: Пыпин А.Н. Указ. соч. С. 234; 239—242. Кстати, масонские ритуалы, по
крайней мере с внешней своей стороны, никакой тайны не представляли и
вполне детально описывались в полемической литературе XVIII века. См.: Там
же. С. 267, 278—280. В 1785 году в переводе А.А. Петрова вышла книга:
Штарк И. О древних мистериях или таинствах, бывших у всех народов. См.
о ней: Конеткова НД. Указ. соч. С. 183—184.
32
Часть первая. Египет
сильно подражая которым, розенкрейцеры на свой лад пре-
творяли фольклорно-архетипический сюжет об инициации и
путешествии за потусторонним магическим знанием в сюжет
о собирании гнозиса. Масонские обряды, как известно, были
сюжетно реализованы в произведениях писателей-мартинис-
тов35, причем, например, у Хераскова странствия героя обле-
кались в форму сказочного авантюрно-рыцарского повество-
вания — жанра, столь популярного в XVIII веке. Что касается
искомого Царства Божия — небесного Иерусалима, — то его
земной аналог писатели XVIII века созидали в многочислен-
ных утопиях, бытовавших и в обособленном виде, и в качест-
ве заключительных моментов повествования36. Иератический
брак с Софией, завершавший рассказ о судьбе героя, вводил
его в Святую Землю или в некую идеальную страну и в Храм
Премудрости или Истины (мотив, санкционированный в Сир
14:12—25) — святилище Изиды либо воссозданный Храм Со-
ломона.
ПУТЬ В СИОН. Говоря иначе, в пространственно-гео-
графическом аспекте «восхождение» российского мистика пред-
ставляло собой аллегорическую разработку древнейшего биб-
лейского — и теософского — сюжета об исходе из Египта и Ва-
вилона в Иерусалим и Землю Обетованную — «Восток» в ма-
сонской эмблематике. Египет и в церковной, и в теософской
традиции символизировал мрачное царство стихий и страстей,
убивающих душу, — «мертвенность стихийную», куда «погру-
жены сердца наши», как писал Сковорода в «Разглаголе о древ-
нем мире»; «сие есть земля Египетская и поле Танеос». Ср. в
другом его диалоге — «Асхани»: «Если исходы премудрости суть
то исходы жизни, видно, что исходить из Египта — значит вы-
ходить от смерти в жизнь, от познания в познание, от силы
35 См.: Baehr S. Op. cit. P. 130 flf.; Розанов И. М.М. Херасков// Масонство в его
прошлом и настоящем. Т. 2. С. 48. См. также в работах: Билинкис М. Про-
странство и система персонажей в повестях М.М. Хераскова// Русская фи-
лология: Третий сборник научных студенческих работ. ТГУ, 1971. С. 26—
35; Он же. Мемуары А.Е. Лабзиной как исторический и литературный па-
мятник// Материалы XXII научной студенческой конференции. ТГУ, 1967.
С. 48—50; Гончарова О. Херасков и масонская религиозность//Wiener Slaw-
istischer Almanach. Bd. 41. 1996. С. 5-24.
36 Об утопиях XVIII века см.: Сшювский В.В. Указ. соч. С. 550 и ел.; Вернад-
ский Г.В. Указ. соч. С. 176-180; Baehr S. Op. cit. P. 133—134, 139; а также
Серман И. История и утопия в русской общественной мысли и литературе
XVIII века. С. 86 и ел.
Глава первая. «Страшные граниты»
33
в силу, пока явится Бог богов в Сионе». Гамалея воспевает «ис-
ход из нашего собственного Египта чрез пустыню в Обетован-
ную землю и в ней в Иерусалим». Но у него говорится и об
исходе души также из Вавилона — тема, хорошо знакомая и
русским народным сектантам, бегунам и хлыстам: «Бежи, ду-
ша, Вавилона, / Постигай спешно Сиона». Египет и Вавилон,
как и ряд других соотнесенных с ними стран и городов, обо-
значавших те же греховные состояния души, в таком контек-
сте сближались очень часто — ограничусь одним местом из Га-
малеи, где он говорит, что душа, возвращающаяся в Иеруса-
лим, должна «отстать» «от прежних Вавилонских и Египетских
своих забав, веселий и услаждений»37, умереть для них. Но
серьезная разница все же была. Несмотря на фразу Гамалеи о
«египетских забавах и услаждениях», Египет воспринимался
преимущественно как Дом смерти, страна языческой магии и
ужасающих зооморфных божеств; Вавилон — или его проз-
рачные аналоги, наподобие острова Анафы у Хераскова, — как
обиталище Ложной мудрости, средоточие разврата, всевозмож-
ных пороков и соблазнов (что, разумеется, делало неизбеж-
ным сопоставление с ним Парижа и, реже, других европей-
ских столиц), хотя порой эти «индивидуальные» характерис-
тики смешивались. Существенно, однако, что обе страны счи-
тались в то же время хранилищами не только ложной, но и
истинной жреческой мудрости («таинства Изиды», «халдей-
ские мудрецы» и пр.), отчасти враждовавшей с победившим
ее христианством, отчасти «предвосхищавшей» его либо сов-
падавшей с ним в русле надконфессионального теософского
синкретизма. Поэтому сюжет о египетско-вавилонском стран-
ствии — испытании героя — развивался в двух плоскостях: те-
ма тягостного заточения и соблазна сплеталась с темой «умуд-
рения», венчаемого окончательным постижением сакрального
знания.
София была не только вожделенной целью паломниче-
ства, но и сама сопутствовала герою в его странствии, мерцая
в обличье «вожатого» и «наставника», остерегающего от «ла-
биринта заблуждений» и указующего дорогу в Сион, — в со-
гласии с библейскими речениями об исходе из Египта и Ва-
вилона под водительством и опекой Премудрости (Прем 10:8;
Вар 3-4; 2 Езд 4:60-63).
37 Гамалея С. Указ. соч. Кн. 1. С. 185. Ср. развернутые описания Вавилона и
Египта у Хераскова: «Кадм и Гармония». С. 12 и ел., 127 и ел.
34
Часть первая. Египет
ИЗГНАНИЕ И ВОЗВРАЩЕНИЕ. Путешествие не-
редко обуславливалось изгнанием или прямой отсылкой ге-
роя с поручением на чужбину из отчего «царского дома», рас-
положенного «на Востоке» — в Эдеме и пр., так что дальней-
шее странствие вводилось в ностальгический контекст; Восток
становился одновременно и исходной, и конечной точкой пу-
ти. Изгнание ослепшего грешника в «Древней ночи вселенной,
или Странствующем слепце» Боброва служило аллегорией из-
гнания Адама из рая. Слепцу по имени Нешам («нешама» на
иврите — «душа») отец по имени Мизрах (на иврите — «вос-
ток») приказывает найти искусного врача — им, понятно, ока-
зывается Христос, которого путник после продолжительных
«заблуждений» отыскивает в Святой Земле. До того, в Египте
и других краях, паломника искушает лукавый Рамай («обман-
щик»), а его надежным «путеводцем», спасающим от заблужде-
ний, становится Зихель (искаж. «сехель» — разум, рассудок)38.
Авторитетным образчиком для подобных масонских пи-
саний служили, естественно, западные аллегорические сочи-
нения — книги Фенелона, Террасона, Рамзея, Эккартсгаузена,
Баньяна или успешно подражавшего последнему Юнга-Штил-
линга (которого — уже в александровскую эпоху — обильно пе-
реводил Лабзин39). Герой «Тоски по отчизне» Евгений Остен-
гейм отправляется из родного дома на Восток за Истиной, оли-
цетворяемой Софией Уранией, и по завершении многочис-
ленных аллегорических испытаний в Египте и тому подобных
местах соединяется с ней в Земле Обетованной; следует обыч-
ная теософская утопия — торжество социализированного бла-
гочестия40.
Древнейшей моделью для сюжета об отсылке героя с Вос-
тока или со Святой Земли в мрачную чужую страну — Вави-
лон, Египет, Индию и пр. и о возвращении его в царский от-
чий дом были, по всей видимости, апокрифические Деяния
38 См.: Бобров С. Древняя ночь вселенной, или Странствующий слепец. Эпи-
ческое творение. 4.1. Кн. 1. СПб., 1807. С. 9—10, 75 и ел. Транслитерация
«зихель» свидетельствует, кстати, о немецких источниках Боброва. О поэти-
ке некоторых его сочинений см. обзорный материал: Люсый А.П. Пушкин.
Таврида. Киммерия. М., 2000. С. 13 и ел.
39 Об этих переводах см., в частности: Дмитриев М. Главы из воспоминаний
моей жизни. М., 1998. С. 192. «Русские связи» Юнга-Штиллинга подробно
освещены у М. Гайгера; см.: Geiger M. AufkJarung und Erweckung. Beitrage zur
Erforschung Johann H. Jung-Stillings und der Erweckungstheologie. Zurich, 1963,
passim.
40 См.: Юнг-Штиллинг Г. Тоска по отчизне. Ч. 2. С. 196 и ел.
Глава первая. «Страшные граниты»
35
Фомы и, главное, включенный в них гностический Гимн, от-
голоски которого просматриваются исследователями в агио-
графической и прочей средневековой литературе — в частно-
сти, в сирийском, а за ним и в славянском житии Кирика и
Улиты и в русских повестях о Вавилоне.
Перечень пространств, посещаемых теософским путни-
ком по мере движения к заветной цели, конечно, не исчерпы-
вается Египтом и Вавилоном — сюда вовлекаются их много-
численные аналоги: Ассирия, Эфиопия, Ливия, Крит со сво-
им страшным лабиринтом, Афины как город «эллинской муд-
рости», магические Персия, Индия, всевозможные острова,
изолированные зоны, представленные их повелителями, ко-
торые символизируют различные состояния души, и т. д. Тем
самым странствие получает вид некоего очистительного все-
ленского путешествия, космического восхождения к Сиону и
Эдему через скопления враждебных царств — страшных гно-
стических эонов; с ними у Боброва отождествляются и бесчис-
ленные века, сквозь которые странствует душа, взыскующая
спасения41.
СОФИЯ-ГАЛАТЕЯ. Если, восходя в Сион, герой воз-
вращается на свою метафизическую родину, то, обретая Исти-
ну, он познает одновременно и свое сущностное Я, сбрасывая
с него ментальную пелену «страстей», обманчивых чувств и
соблазнительных умствований. Среди египетских мудрецов пут-
ник Юнга-Штиллинга узнает своего отца, а под мрачной обо-
лочкой идолов — лик божества. Немецкая литература XVIII —
начала XIX века охотно приспосабливала старый теософский
сюжет о странствии к новой пантеистической теме духовного
тождества. В спиритуальном двойнике или в возлюбленной
романтический персонаж радостно опознавал самого себя; род-
ная душа открывалась в камнях, травах и загадочных изваяни-
ях, как это происходило у Новалиса — к примеру, в «Учени-
ках в Саисе», где — во вставной новелле — юноша обнаружи-
вает под покрывалом Изиды свою невесту, оставленную им
на родине. Герой-романтик делался Пигмалионом, пробуждав-
шим к ответному бытию сокровенную, созвучную ему суть при-
роды — и Психеи, и Галатеи одновременно. Шеллинговская
система тождества была прямым следствием этого господст-
41 См.: Бобров С. Указ. соч. С. 10—11. Гностические аналоги ко всем этим об-
разам легко найти у Г. Йонаса: Jonas H. The Gnostic Religion: The Message
of the Alien God and the Beginnings of Christianity. Boston, 1958. P. 51—54.
36
Часть первая. Египет
вующего умонастроения, как, отчасти, и его философской санк-
цией. (Мещанский, «бидермайеровский» вариант мистическо-
го сюжета заключался в том, что герой обретал счастье в соб-
ственном доме, снискав родственную душу в скромном и пре-
данном ему существе, которого он раньше не замечал.)
Но немецкой литературой была освоена и обратная, «ноч-
ная» сторона высокого пантеистического тождества, заданная
Шиллером в «Саисском изваянии под покровом». Герои Гриль-
парцера, Тика, Гофмана в невесте, духовном двойнике или сво-
их предках прозревают ужасающую изнанку мира и своего суб-
станциального Я, неведомую гнетущую силу, порабощающую
их волю.
Темы Галатеи-Софии развертывалась, однако, и в иной
религиозно-эстетической плоскости. Согласно неоплатониче-
ской, а также патристической традиции (Августин, Кирилл
Иерусалимский и др.), находящей опору в Писании, Творец и
сам принял на себя миссию художника, зодчего Вселенной.
При авторитетном посредстве Ренессанса и барочной эстети-
ки различные преромантические и романтические направле-
ния адаптировали этот образ, столь импонирующий высокой
самооценке художника в новую эпоху. Премудрость Божья мог-
ла выступать одновременно и метафорой Его живительной твор-
ческой мощи, и, в качестве Его первотворения, толковаться
как живое отбражение Божества, а вместе с тем как спири-
туальный архетип и идеальное олицетворение всей полноты
мира, который она соединяет с его Создателем (я намеренно
опускаю здесь мистическую тему Софии как супруги или жен-
ской ипостаси Божества). Но если, как это происходит в не-
мецкой романтической школе, земной художник словно заме-
щает собой Небесного, то, значит, что он — особенно в про-
цессе портретирования — порождает из себя свою собственную
Софию — или, правильнее будет сказать, извлекает, воссозда-
ет ее из гармонии природы, согретой и одухотворенной его
творческими усилиями. Понятно в то же время, что этот «вто-
ричный» и, так сказать, персональный его софийный образ, в
свою очередь, освящается вдохновением свыше, т. е. коррели-
рует с Софией Горней (чаще всего с Мадонной, как ее Еван-
гельским аналогом) — кроткой и благостной хранительницей
мироздания. Так обстоит дело хотя бы в известной книге Ва-
кенродера. Впрочем, у гностического сознания такой небес-
ный лик мог инспирировать и обратные, эскапистско-носталь-
гические порывы — томление по олицетворенной небесной ро-
Глава первая. «Страшные граниты»
37
дине — если софийное начало не отождествлялось с земным
бытием, а ему противополагалось. Теоретически здесь приот-
крывались и другие, демонологические возможности: запечат-
ленный лик мог собирать в себя и затем экранировать леденя-
щую сатанинскую подоснову души и мира, что, собственно, и
происходило в романтическом сюжете об изображениях, уби-
вающих своего творца, почитателя или «жениха» (как в «Вене-
ре Илльской» Мериме).
ПРАВОСЛАВНАЯ РЕЦЕПЦИЯ ТЕОСОФСКОГО
СЮЖЕТА. Возвращаясь к «Храму мудрости», следует уточ-
нить, что он мог до известной степени идентифицироваться с
«подлинной» православной церковью — особенно если учесть,
что распространение масонства в России эмоционально подо-
гревалось отечественным обрядоверием, ощутившим радость
встречи при знакомстве с ритуалами «каменщиков», а интел-
лектуально — сквозными гностико-неоплатоническими тенден-
циями православия и восточной патристики. Еще в XVIII ве-
ке русские масоны, отвечая на «циркуляры» герцога Ферди-
нанда Брауншвейгского, горделиво подчеркивали: «Обряды Гре-
ко-Российской церкви так сходны с масонскими, что нельзя
сомневаться в том, что они имеют один источник <...> Древ-
ние церковные эмблемы, полученные из Греции, и писания
отцов Восточной Церкви, объясненные в этом смысле, прида-
ли бы особенное уважение к масонству»42.
Проблемой оставалось, однако, и «уважение» к самой
церкви со стороны масонов, которые заменили ее собствен-
ным «востоком». «Русское масонство, — пишет Аржанухин, —
развивалось в условиях, когда церковь превратилась в своеоб-
разный "департамент духовных дел" в структуре государства,
а вместе с тем потеряла в глазах дворянского общества мис-
тическое значение. И теургическое начало стало распростра-
няться в масонском братстве. Масонство по своим целям и за-
дачам служило удолетворению религиозной потребности на
внецерковной основе»43. Ср. у Артемьевой: «Церковь в России
никогда не являлась самостоятельным, не зависящим от госу-
дарства институтом. Если на Западе можно было говорить о
"христианской" государственности, то в России, напротив, хри-
стианство было "государственным", и эта "государственность"
42 Цит. по: Лонгииов М.Н. Новиков и московские мартинисты. М., 1876. С. 171.
43 Аржанухин СВ. Философские взгляды русского масонства. С. 138.
38
Часть первая. Египет
усиливалась с каждой новой церковной реформой. Своеобраз-
ного "апогея" зависимость Православной церкви от государ-
ства достигла именно в XVIII веке, в результате петровских
и екатерининских церковных реформ»44. Несмотря на офици-
альные панегирики родным «обрядам и эмблемам», розенкрей-
церы отдавали все же предпочтение «внутренней храмине» пе-
ред «внешней»45. Низким был и социальный престиж церкви,
да и церковнославянский язык отнюдь не входил в сферу куль-
турных интересов дворянского общества. Не только в XVIII,
но еще и в первой половине XIX века, до наплыва русских пе-
реводов, Библию и отцов церкви образованные люди читали,
в основном, по-французски46.
Однако, практически одновременно с развитием русско-
го масонского оккультизма, в недрах самой церкви намети-
лись процессы спиритуалистической реориентации, созвучные
общим «духовно-христианским» веяниям эпохи. Именно то-
гда, во второй половине XVIII столетия, интенсивно возрож-
даются греческий исихазм и старчество, а в начале XIX века
эта монашеская эзотерика станет популяризироваться и среди
мирян47. Так исподволь была подготовлена и некая самобыт-
ная основа для ревнивого «православного переворота» 1824 го-
да; но не подлежит сомнению и внушительное воздействие
пиетизма, теософии, вообще тогдашней западной мистики на
пробуждение мистики отечественной, резко сказывавшееся и
в екатерининское48, и в александровское время. Митрополит
Платон не зря открыто благоволил к масонам49, как и многие
его преемники.
44 Артемьева Т. В. История метафизики в России XVIII века. С. 82.
45 См.: Розанов И. М.М. Херасков. С. 46; Кочеткова И.Д. Указ. соч. С. 183—184.
46 См.: Кравецкий А.Г. Литургический язык как предмет этнографии//Славян-
ские этюды: Сборник к юбилею С.М.Толстой. М., 1999. С. 229.
47 См.: Тарабукина А.В. Когда святой смеется? (К вопросу о смехе в правосла-
вии) // Мифология и повседневность: Материалы науч. конф. 24—26 февр.
1999 г. Вып. 2. СПб., 1999. С. 249.
48 О сильном влиянии пиетизма на св. Тихона Задонского (как и на Г. Ско-
вороду — «выпускника Киевской духовной академии») см.: David Z. Op. cit.
P. 49. См. также: Есюков А.И. Человек и мир в православной просветитель-
ской мысли России второй половины XVIII века. Архангельск, 1998. С. 75—76.
49 См.: Пыпин А.И. Русское масонство XVIII и первой четверти XIX в. С. 243.
Чтобы убедиться в том, насколько митрополит и сам зависел от пиетист-
ских флюидов, достаточно заглянуть в его многочисленные проповеди на
тему «внутреннего креста»; см.: «Из глубины воззвах к Тебе, Господи...»:
Автобиография, избранные проповеди, письма преосв. Платона, Митропо-
лита Московского. М., 1996. С. 115 и ел.
Глава первая. «Страшные граниты»
39
Без всякой натяжки тут можно говорить, впрочем, и о
межконфессиональной конвергенции, если не о прямом род-
стве этих духовных исканий. Схождение обнаруживалось, оче-
видно, между негативной теологией Якоба Беме («в Бозе по-
чивающего друга нашего Иакова Бемена», «друга Божия», как
величали его русские масоны) и православной апофатикой,
между бемевским теософско-каббалистическим учением о Де-
ве Софии (перенятом Пордеджем и другими последователями
«тевтонского философа») — и православным почитанием лич-
ностной Софии Премудрости Божией, проступавшим, в окру-
жении богородичных ассоциаций, в литургике и, возможно, в
иконографии50. Артемьева подчеркивает роль церковного апо-
фатизма в отказе «русской метафизики XVIII в.» от дискур-
сивно-доказательного изложения51; но поощрительным образ-
чиком для отечественного немотствования мог служить также
переводной Арндт. Его монументальная книга «О истинном
50 О Софии в православии см.: Шипфлингер Т. Указ. соч. С. 230—257; Зернов И.
Русское религиозное возрождение XX века, Париж, 1974. С. 290—291 (там
же о связи Софии с Богородицей и землей); Иванов Вяч. О Лермонтове//
Эссе, статьи, переводы, Брюссель, 1985. С. 160—161 (там же о платонизме
и теме Софии у Лермонтова); Дурылин С. Рихард Вагнер и Россия: О Ваг-
нере и будущих трех искусствах. М., 1913. С. 31—33; Логвинов Е.В. Похвала
Богородицы с явлением Богородицы в преломлении хлеба и Софиею Пре-
мудростию Божиею: (Иконографический анализ изображения)//Семиоти-
ка культуры: Тез. докл. Всесоюз. школы-семинара по семиотике культуры,
18-28 сент. 1989 г. Архангельск, 1989. С. 52-55. См. также: Топоров В.Н. О
ведущем композиционном принципе «Прогласа» Константина Философа//
Slavica Hierosolymitana. 1985. VII. С. 216, 238; ср. у него же о сближении
земли и Софии с Девой Марией: Топоров В.Н. Еще раз о др.-греч. ЮФИА:
происхождение слова и его внутренний смысл // Указ. соч. С. 155 и ел., 168;
Ср. прозрачное отождествление Софии с Богородицей в третьей из богоро-
дичных паремий, заимствующий текст из Притч 9, и православно-софио-
логическую символику девства, «исихии» и послушничества. Ср. здесь так-
же указания Г.П. Федотова на софийно-богородичные ассоциации в духов-
ном стихе: «Сымаму Христу, Царю Небесному, Ищо Матери Быгородицы,
Святой Софеи Премудрыя, Ищо Троицы Нераздельныя» (Федотов Г. Сти-
хи духовные. Париж, 1935. С. 20). Об этой связи, как и о русском культе
св. Софии, см.: Муравьев А.Н. Путешествие по Святым местам русским. Ч. 1.
СПб., 1846. С. 218—219; о персонификации Софии в русском духовном
фольклоре см., кроме того: Никитина СЕ. Об уме и разуме (на материале
русских народно-поэтических текстов)//Славянские этюды. С. 304. Прав-
да, вопреки некоторым позднейшим теориям (П.Флоренский и др.), ико-
нография порой просто путалась во всей этой символике, и на иконах и
лубочных картинах Премудрость изображалась то в мужском виде («юный
царь»), то в облике Богородицы. См.: Снегирев Ив. Лубочные картинки рус-
ского народа в московском мире. М., 1861. С. 35.
51 См.: Артемьева ТВ. Указ. соч. С. 266—267.
40
Часть первая. Египет
христианстве», производившая, по словам Г. Вернадского, «гро-
мадное впечатление на своих читателей» и не раз переиздавав-
шаяся в России52, взывала к той же точно апофатической тра-
диции, намеченной Филоном Александрийским и канонизи-
рованной Псевдо-Дионисием Ареопагитом: «Понеже Бог есть
свет, которого никакая тварь постигнуть не может, — писал
Арндт, — то долженствует и наша мысль при сем восходящем
неизреченном свете стоять только помраченною <...> И так
сей мрак есть неизреченный свет»53. Нельзя было не заметить,
наконец, самого сходства между православно-софийным иси-
хазмом54 и надконфессиональными мистическими доктрина-
ми55, в основе которых лежала та же идея «тишины», отказа от
внешних впечатлений и уничтожения «самости» для молча-
ливого вбирания в себя «внутреннего слова» — Слова Божия.
Конечной целью такого умирания и в православной аскетике,
как и во многих мистических доктринах, было тройное вос-
крешение личности — в духе, душе и теле56. Но и сам масон-
ский культ смерти, подпитывавшийся дружественной ему сен-
тименталистско-кладбищенской топикой, обретал поддержку
в восточной церковно-аскетической традиции. Можно было
52 В том числе и в эпоху романтизма. Одна из частей этого многотомного тру-
да, под названием «Книга Натуры», вышла в 1830 в Москве. См.: Атеней.
1830. 4. 1. С. 555-556.
53 Арндт И. О истинном христианстве. 4. 4. М., 1784. С. 386—387.
54 Об исихастской традиции в древнерусской переводной словесности см., на-
пример: Буланин Д.М. Древняя Русь//История русской переводной худо-
жественной литературы: Древняя Русь. XVIII век. СПб., 1995. Т. 1. Проза.
С. 58.
55 О влечении Лабзина к исихазму см.: Дмитриев М. Указ. соч. С. 184. На
Западе к православию тянулся и Сен-Мартен, и его немецкие последова-
тели, еще в XVIII веке предвосхитившие некоторые тенденции Священ-
ного Союза и баадеровского направления. Ср. замечание Лотмана о реори-
ентации Сен-Мартена, «обратившего взоры к России, в бурном движе-
нии которой он усматривал перст Провидения» (Лотман Ю.М. Сотворе-
ние Карамзина. М., 1987. С. 51). С другой стороны, берлинский начальник
московских мартинистов И. Велльнер полагал, что греческая церковь «die
beste», правильнее и ближе к розенкрейцерству, чем католическая (см.:
Вернадский Г Указ. соч. С. 157), и сходного мнения придерживался извест-
ный масон И. Шварц, надеявшийся «дать России такие формы масонст-
ва, которые близки к тому, родиной чего является сама же Россия» (Тука-
левский В.Н. Указ. соч. С. 201). «Русским отношениям» Сен-Мартена и
Эккартсгаузена А. Февр в своей огромной книге посвятил целую главу;
см.: Faivre A. Eckartshausen et la theosophie chretienne. Paris, 1969. P. 619—638.
56 Ср., к примеру, у Исайи Отшельника: Отечник: Изображения св. иноков и
повести о жизни их, собранные еп. Игнатием (Брянчаниновым). СПб., 1891.
С.219.
Глава первая. «Страшные граниты»
41
бы привести немало параллелей между «Ночными думами»
Э. Юнга (Young) и вечерними «слезными молениями» или над-
гробными песнопениями Ефрема Сирина — параллелей, от-
части объясняемых пасторской эрудицией английского поэта.
В свою очередь, западный погребальный сентиментализм надол-
го полюбился русским православным авторам: еще в 1840-х го-
дах его эхо слышится в лирических медитациях знаменитого
исихаста Игнатия Брянчанинова «Сад во время зимы», «Дре-
во зимою пред окнами келий», «Думы на берегу моря», «Клад-
бище», «Голос из вечности (Дума на могиле)»57. И он же вклю-
чает в свой «Отечник» речения Исаака Сирского, с которыми
радостно согласился бы какой-нибудь Руф Степанов — масон-
ский панегирист смерти и вражды к юдольному миру: «Терпе-
ние предваряется ненавистью к миру. Ненависть к миру —
страхом Божиим и вожделением Бога»58.
ИСИХАЗМ АЛЕКСАНДРОВСКОЙ ЭПОХИ И СО-
ФИЯ-РУСЬ. Антинаполеоновские кампании и особенно вой-
на 1812 года двойственным образом сказались на статусе пра-
вославия в глазах образованного общества. С одной стороны,
непосредственным итогом этих событий стал, как известно,
триумф импортной мистики и космополитического синкре-
тизма, вылившийся в создание Священного Союза; с другой —
получив национально-религиозную интерпретацию, противо-
борство России с Наполеоном неизбежно способствовало ук-
реплению отечественной церкви, сумевшей со временем во-
зобладать над своими западными соперниками. Уже в период
этой сакрально-патриотической риторики, нагнетавшей тему
России как Нового Израиля, мотив Софии низводится с кос-
мических высот в сгущенный православно-националистиче-
ский контекст у поэтов «Беседы» — ср. соответствующие обер-
тоны в «Деборе» Шаховского (тогда как смежная тема русско-
го логоса активно пробивается в лингвистических фантазиях
Шишкова — «словеноросского» эпигона Гердера). Позднее, в
20-х годах, русские националисты иного, декабристского на-
правления превращают новгородскую св. Софию в заступницу
и олицетворение исконной вольной Руси и свободы: Бесту-
жев-Марлинский в «Романе и Ольге» (София — «мать» Новго-
57 Святитель Игнатий Брянчанинов. Поли. собр. соч.: В 7 т. М., 2001. Т. 1.
С. 165-174.
58 Отечник. С. 250.
42
Часть первая. Египет
рода), А. Одоевский в «Деве», «Кутье», «Неведомой странни-
це» (где дана София-мать), «Старице-пророчице» (София-не-
веста) и т. д. Официозная же литература этого и последующе-
го периодов, подхватывая херасковскую линию, соотносит мо-
тив Руси-Софии с образами «мудрой Ольги» — христианской
Елены59 и т. п.
Вместе с тем усиливается и интерес к пробудившейся
православной мистике. В первые десятилетия XIX века черты
исихазма в русской духовной жизни проступили заново и с
особой отчетливостью. По определению Гершензона. суть то-
гдашнего мистицизма состояла в «деятельном приучении себя
к внутреннему созерцанию (умное делание или умная молит-
ва). Эта бессловесная и безмысленная молитва и есть главный
путь к возрождению; в ней дух постепенно сливается с Хри-
стом, и тогда в человеке начинает звучать внутреннее слово.
Это есть состояние благодати, совпадающее уже с прямым ли-
цезрением Бога»60. Между тем здесь и таилось любопытное
противоречие: как раз ориентация розенкрейцеров и других
русских мистиков на «внутреннего человека», сближая с иси-
хазмом, по-прежнему отваживала их от «внешнего» православ-
ного благочестия, хотя, очевидно, в более отдаленной перспек-
59 Ср., например, в поэме шведа Й. Стагнелиуса «Владимир Великий», про-
заический перевод которой печатался в Галатее (1829, №44). См.: Шарып-
кин Д. Скандинавская литература в России (1820—1850) //От романтизма к
реализму: Из истории международных связей русской литературы. Л., 1978.
С. 93.
60 Гершензон М.О. П.Я. Чаадаев. Жизнь и мышление. СПб., 1908. С. 29. О ду-
ховном климате александровского времени см., в частности: Пыпин А.Н. Ре-
лигиозные движения при Александре I. СПб., 2000; Флоровский Г. Пути рус-
ского богословия. Париж, 1937. С. 138 и ел.; David Z. Op. cit. P. 53—55; Ля-
мина E. Новая Европа: мнения «деятельного очевидца». (А.С. Стурдза в по-
литическом процессе 1810-х гг.)// Россия: Культурные практики в идеоло-
гической перспективе. XVIII — начало XX века. 1999. № 3(11). С. 135—157;
МестрЖ. де. Петербургские письма 1803—1817. СПб., 1995; Он же. Санкт-
Петербургские вечера. СПб., 1998; Гречаная Е.П. Феномен баронессы Крю-
денер//Баронесса Крюденер. Неизданные автобиографические тексты. М.,
1998. С. 20-29; Записки графа Ф.П.Толстого. М., 2001. С. 177—182; Гола-
хов А.Д. Записки человека. С. 57—59, 67; Дмитриев М. Главы из воспомина-
ний моей жизни. С. 178—193; Faivre A. Eckartshausen et la thdosophie chreti-
enne. P. 625—634; Веселовскии А.Н. В.А. Жуковский. Поэзия чувства и «сер-
дечного воображения». М, 1999. С. 39—50; Виницкий И. Утехи меланхолии//
Ученые записки Московского культурологического лицея № 1310. Сер. фило-
логии. Вып. 2. 1997. С. 111 — 186; Сакулин /Т.Н. Указ. соч. С. 397; Weisskopf M.
La litterature metaphysique russe dans le premier quart du XIX siecle // Histoire
de la litterature russe / Ouvrage dirige par E. Etkind, G. Nivat, I. Serman, V. Strada.
Fayard, 1996. P. 943-956.
Глава первая. «Страшные граниты»
43
тиве сами эти исихастские увлечения способствовали постепен-
ному преодолению разрыва. Отмечая ту роль, которую для рас-
цвета межконфессиональной мистики сыграла победа над На-
полеоном, С. Миропольский указывает и на другой фактор —
«холодный формализм тогдашней церкви»: «Светское образо-
ванное общество обратилось от внешней обрядности церковной
жизни к существу религии, к непосредственному общению и
воссоединению с Богом, — что и составляет существо мисти-
цизма»61. Тут было больше общего с хлыстовством, духоборст-
вом и другими разновидностями народного гностицизма62, ис-
пытавшего, в свою очередь, сильнейшее влияние мистически
настроенных верхов63. И в александровскую, и в николаевскую
эпохи оба мистических потока — дворянский и народный — не
раз устремлялись в единое русло64, которое «сугубое министер-
ство» старалось оградить государственными берегами. Масон-
ский пилигрим, анахорет Ф. Глинки, романтический беглец пе-
рекликались со своим крестьянским двойником — странником,
взыскующим града вышнего. При всем том в русской теосо-
фии, в отличие от народного сектантства, никогда полностью
не угасала вера в спасительные истины православия, столь по-
датливые для гностико-неоплатонических толкований.
ТЕОСОФИЯ ПРАВОСЛАВНАЯ. В родственном рус-
ле развивалось и философствование, так сказать, собственно
православное. Профессор Московской Духовной академии
Ф. Голубинский, приверженец Беме и теософии, любил в немец-
ком идеализме «указывать проявление идей, давно господст-
61 Цит. по: Гордин Я.А. Мистики и охранители: Дело о масонском заговоре.
СПб., 1995. С. 138.
62 На «поразительное сходство» между богомильством или манихейством и рус-
скими сектами — от хлыстов, скопцов и т. п. до светского кружка Татарино-
вой — подробно указывал уже П.И. Мельников (Печерский) в своей известной
статье «Тайные секты» (Полн. собр. соч. Т. 14. СПб., 1898. С. 291—296). О гно-
стической и богомильской традиции в русско-украинском «духовном христиан-
стве», включая хлыстовство, см. кроме того: Бонч-Бруевич Ел. Материалы к изу-
чению русского сектантства и старообрядства. Вып. 4. Новый Израиль. СПб.,
1911. С. XXXI. О гностицизме александровской эпохи см.: Шпет Г. Очерк
развития русской философии//Введенский А.И., Лосев А.Ф., Радлов Э.Л.,
Шпет Г.Г. Очерки истории философии. Свердловск, 1991. С. 456—457.
63 См.: Пиксанов Н.К. Указ. соч. С. 246.
64 См.: Клибанов А.И. Народная социальная утопия в России: Период феода-
лизма. М. 1977. С. 229—235 (там же о влиянии Сковороды на духоборческое
движение); Гершензон М. Указ. соч. С. 28; Ешевский С.В. Сочинения по рус-
ской истории. М., 1900. С. 240—241; Пиксанов Н.К. И.В. Лопухин // Масон-
ство в его прошлом и настоящем. Т. 1. С. 253—254.
44
Часть первая. Египет
вовавших в философии Востока»65; изучение старой и новой
философии велось тут, наряду с неизбежным вольфианством,
на расплывчатой гностико-неоплатонической основе: студен-
ты одновременно осваивали Плотина, неогностика Баадера и
Шеллинга — прежде всего, его трактат «Философия и рели-
гия»66. Изложенная в нем концепция падения душ могла на-
поминать православным читателям об адаптированных Плато-
не и Оригене. Но в тех же духовных академиях с тем же энту-
зиазмом штудировали Беме, Юнга-Штиллинга и натурфило-
софа Эккартсгаузена67. Выпускник академии, ортодоксально
набожный Надеждин тянулся к масонам, переводил, подобно
им, орфические гимны, а также безболезненно совмещал пра-
вославное почитание и изучение св. Софии68 с немецким иде-
ализмом. Он же, вслед за «радищевцами», масонами и любо-
мудрами, в статьях 1830 года о Платоне популяризировал, уже
в романтическом ключе, центральный теософский образ Бога-
зодчего и художника, который, конечно, смыкается у него со
святоотеческой и библейской Премудростью-художницей, уст-
роительницей мира. По вполне тривиальному определению На-
деждина, «наши идеи суть не что иное, как отсветы вечных
мыслей превечного Архитектона, по которым, яко первообра-
зам, устроена и создана вселенная»; мир идей (вечных «мыс-
лей Бога») — это «полный всеобъемлющий чертеж будущего
устроения мира», а мир явлений -г «отпечаток идей или самое
произведение Всемогущего Художника». О Художнике много
65 Козмин И.К. Н.И. Надеждин: Жизнь и научно-литературная деятельность.
1804-1836. СПб., 1912. С. 17.
66 См.: Там же. См. также: Каменский З.А. Н.И. Надеждин: Очерк философ-
ских и эстетических взглядов (1828—1836). М., 1984. С. 7—8. По замеча-
нию Козмина, признанием пользовался и иррационалист Якоби за то, что
поставил веру неизмеримо выше рассудочного, дискурсивного знания.
См. об этих предпочтениях в сборнике лекций самого Ф.А. Голубинского
«Умозрительное богословие» (М., 1886. С. 12) (см. там же о «заслугах» пла-
тонизма и неоплатонизма перед православием). См. также: Абрамов А.И.
Оценка философии Платона в русской идеалистической философии //
Платон и его эпоха. К 2000-летию со дня рождения. М., 1979. С. 224; Он
же. Влияние Шеллинга на русскую духовно-академическую философию //
Философия Шеллинга в России / Под общ. ред. В.Ф. Пустарнакова. СПб.,
1998. С. 366—389; Пустарнаков В.Ф. Философия Шеллинга «на весах ре-
лигии» в духовных академических заведениях эпохи Николая I //Там же.
С. 48-55.
67 См.: David Z Op. cit. P. 49, 57, 48; Флоровский Г. Указ. соч. С. 157.
68 См.: Козмин Н.К Указ. соч. С. 18, 57—61; 352. См. также публикацию: Ир-
сетская Л. Письма Н.И. Надеждина к Ф.А. Голубинскому//Записки отде-
ла рукописей ГБЛ. Вып. 34. М., 1973. С. 183.
Глава первая. «Страшные граниты»
45
говорит, в частности, Сен-Мартен69; у Эккартсгаузена «идеи» —
это первообразы, отражающие Единое70. Соответственно ин-
терпретированный платоновский «Тимей» романтически и вме-
сте «православно» пристегивается у Надеждина к «Республи-
ке» и «Федру» (которого еще отцы церкви приспособили для
защиты иконописи): душа человека, упоенно созерцающего пре-
красное, возносится «в горняя», перед умом разверзается «та-
инственная область ума», устремляющая его «к Божеству как
источнику и первообразу всех существ»; эстетический гомо-
сексуальный экстаз «Федра» получает у Надеждина привычно
исихастское звучание: платоновский взлет души характерно на-
зван здесь «умным видением»71.
РОМАНТИЧЕСКАЯ МЕТАФИЗИКА. На этой мно-
гослойной почве после формального запрещения масонских
лож (1822)72 и расцвело генетически связанное с ним любо-
мудрие 20-х годов73, которое в платонизирующем шеллинги-
анстве и близких учениях улавливало знакомые теософские, а
равно и «православные» отголоски — начиная с того, что «аб-
солютное единство», проповедуемое философией тождества, от-
свечивало христианской «единицей», твердо усвоенной в рос-
сийских литературно-теософских медитациях XVIII — начала
XIX века как обозначение единого — но триипостасного — Бо-
га74. К новой натурфилософии любомудры тоже были подго-
товлены благодаря Гердеру, оккультистской выучке75, а так-
69 См.: [Луи-Клод де Сен-Мартен]. О заблуждениях и истине... С. 68.
70 См.: Эккартсгаузен К Путешествие младого Костиса... С. 40.
71 См.: Надеждин Н. Идеология по учению Платона// Вестник Европы. 1830.
№ П. С. 170, 173, 175; Метафизика Платонова//Там же. № 13. С. 7.
72 На деле это запрещение, как и второе (1826), более строгое, оказалось не
слишком эффективным: «Ложи мартинистской системы продолжали суще-
ствовать во многих русских городах беспрепятственно, равно как и розен-
крейцерство и отчасти иллюминаты» (Кн. В. Вяземский. Первая четверть ве-
ка существования зарубежного масонства [Доклад, прочитанный в «Лото-
се» 9 декабря 1957 г.] // Новый журнал. 1985. № 161. С. 232—233). Подроб-
нее обо всем этом см.: Серков А.И. История русского масонства XIX века.
С. 245 и ел.
73 См.: Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 118—119.
74 Даже в школьном учебнике арифметики, изданном в 1825 году, единица по-
пифагорейски изымалась из перечня элементарных чисел, ибо не считалась
числом. См.: Беллюстин В. Как постепенно дошли люди до настоящей ариф-
метики. М., 1941. С. 52.
75 О зависимости любомудров и других русских «светских» мыслителей от мар-
тинизма и западной теософии, облегчившей им упрощенное усвоение шел-
лингианства, см.: Billington J.H. The Icon and the Axe. An Interpretative Histo-
46
Часть первая. Египет
же бобровской космогонической поэзии, и им, вероятно, не-
трудно было различить неизбывную зависимость Шеллинга от
XVIII века и старой немецкой традиции, посильно усвоенной
в России. Натурфилософские фрагменты у авторов «Москов-
ского вестника» дышат тем же оптимистическим настроем, что
и у их предшественников — так называемых поэтов-радищев-
цев (Востоков, Борн, В. Дмитриев), которые, по примеру Боб-
рова, охотно связывали софиологическую топику с научной —
физической, астрономической и т. п. — мудростью. Природа
и для любомудров была воплощенным богословием. Однако,
в отличие от Д. Велланского, М. Павлова или М. Максимови-
ча с его ботанической теодицеей, к натурфилософии любо-
мудры (за некоторыми исключениями наподобие кн. В. Одо-
евского), как известно, не питали особого расположения, и
запасы своего космического чувства расходовали преимуще-
ственно на эстетику. В целом эти молодые энтузиасты тоже
придерживались не дуалистической, а скорее пантеистиче-
ской ориентации (поэтому их так вдохновлял Спиноза), как
бы воспроизводя на свой лад соответствующую фазу немец-
кой романтической школы, которую они смешивали с Гете и
Шиллером.
Немецкий романтизм, обогативший тему Творца-худож-
ника, не отступал от той же пантеистической традиции, кото-
рая заставляла Надеждина видеть в платоновских идеях поро-
ждающие логосы — «мысли Бога». Для Шеллинга, как и для
русских приверженцев его трансцендентализма, их визионер-
ское постижение означало самораскрытие абсолюта в данно-
сти художественного образа, слияние конечного с бесконеч-
ным, субъективного с объективным. Не только любомудры, но
и другие русские предромантики и романтики, вслед за Шил-
лером — и Вакенродером — усвоили образ художника как «вто-
рого Бога», дарующего духовное бытие природе-Галатее или
раскрывающего его в ней. Уже в 1812 Жуковский перевел шил-
леровские «Die Idealle»:
Как древле рук своих созданье
Боготворил Пигмалион
И мрамор внял любви стенанье,
И мертвый был одушевлен, —
гу of Russian Culture. New York, 1966. С. 309—313; Галактионов А.А., Никан-
дров П.Ф. Русская философия X1-XIX вв. Л., 1970. С. 145-146; DavidZ The
Influence of Jacob Boehme on Russian Religious Thought. P. 50—57.
Глава первая. «Страшные гранитна
47
Так пламенно объята мною
Природа хладная была;
И, полная моей душою,
Она подвиглась, ожила.
В последующий, романтический, период это же стихо-
творение появляется, например, в «Северной лире на 1827 год»
сразу в двух новых переводах — В. Андросова и С. Шевырева;
последний прибавляет сюда еще одного Пигмалиона — «Соз-
дание красавицы». В 1829 Надеждин в статье «О высоком» пи-
шет о «творящем гении» как «новом Пигмалионе, оживляю-
щем пламенными объятиями хладный мрамор природы»76. О
тогдашней популярности сюжета свидетельствует само назва-
ние журнала Раича (1829—1830). И в 1832 И. Киреевский по-
дытоживает новую символику мифа, говоря о современном ев-
ропейце: «Ибо жизнь явилась ему существом разумным и мыс-
лящим, способным понимать его и отвечать ему, как худож-
нику Пигмалиону его одушевленная статуя»77. Как видим, Га-
латея в этой аллюзионной системе — существо уже не только
«чувствующее», но и мыслящее, т. е. сопряжена именно с со-
фийным началом как порождением, творением земного ху-
дожника. Так исподволь сдвигается место Софии в русской ро-
мантической эстетике 1830-х годов. Теперь это уже не столь-
ко масонская наставница или «путеводительница», сколько
вожделенный объект и орудие творческих деяний, воспламе-
няющих художника. Решающую роль сыграла тут, конечно,
знаменитая книга Вакенродера и Тика, с ее романтизирован-
ным образом Бога — «верховного художника», в 1826 переве-
денная Шевыревым, В. Титовым и Н. Мильгуновым. По боль-
шей части она отмечена религиозной восторженностью, кото-
рая контрастно сменяется скорбной интонацией в последней
трети текста, повествующей о трагической судьбе композито-
ра Йозефа Берлингера. Именно эта последняя часть, вместе со
«Страданиями юного Вертера» и канонической историей Тас-
со, стала парадигмой для истории о несчастном художнике у
Н. Полевого и Тимофеева. Но и у них женский портрет, соз-
данный либо просто увиденный героем, сохранит ассоциатив-
ную связь со своим подразумеваемым сакральным прототи-
пом — с той или иной поправкой на последующее разочарова-
ние в героине.
™ Надеждин Н.И. Соч.: В 2 т. СПб., 2000. Т. 1. С. 75.
77 Киреевский И. Поли. собр. соч. М., 1861. Т. 1. С. 72.
48
Часть первая. Египет
У немецких, а затем и у русских романтиков эстетизм
перетекал в софийно-эротическую метафизику, восходящую
через обновленную теософию, Гете и другие источники к воз-
рожденческому и средневековому неоплатонизму, а в своем не-
гативном измерении — к манихейству катарско-трубадурского
толка78. Если отрицательная версия религиозной эротики пре-
ломлялась в тему изнурительного спиритуального томления,
то в пантеистическом контексте платоновская Мировая душа,
окрашенная позитивной софиологической семантикой, рисо-
валась в светлом обличье жизнестроительной Поэзии, Красо-
ты, Вечной Женственности и т. п. Как ни странно, драмати-
ческое расхождение между столь полярными мировоззрения-
ми далеко не всегда ощущалось, и оба они соприсутствуют,
например, во «Фракийских элегиях» (1829) русского романти-
ка Теплякова, масона и поклонника Гете. С одной стороны,
вся земная жизнь — это владычество тоскливой мглы:
В густом хаосе этой тмы
Чего ж искать, к чему стремиться,
Куда бежать, зачем родиться?
Но то же самое бытие изначально одухотворено благой
«мыслью», согрето и озарено ею; нужно только найти софий-
ный источник этой красоты:
Быть может, мне души всемирной созерцанье
Открыло б ангелов мечты
И первообраз красоты,
И мысли Вечной в нем сиянье!..79
78 См., например: Rougemont D. de. Love in the Western World. Irons. Montgo-
mery Belgian. New York, 1974. P. 217—220. Подхватывая французскую като-
лическую традицию нападок на «романтическое манихейство», автор назы-
вает романтизм «новой альбигойской ересью». Для характеристики женско-
го идеала, воодушеапявшего романтиков — этих, по его словам, «новых тру-
бадуров», стоит привести замечание де Ружмона о том, что в катарском уче-
нии Дева Мария замещала гностическую Софию Пистис. Ср. сближение
Софии Небесной со Св. Девой у Новалиса и других немецких романтиков.
О мистической Софии в средневековой и новой литературной традиции
см.: Иванов Вяч. Указ. соч. С. 160. Что касается гетевской Вечной Женст-
венности и Maria Gloriosa, то исследователи говорят об их еретической, «ква-
зихристианской» подоплеке. См.: Mason E.C. Goethe's Faust. Its Genesis and
Purport. Berkeley; Los Angeles, 1967. P. 243, 358; См. также: Jonas H. The Gnos-
tic Religion. The Message of the Alien God and the Beginnings of Christianity.
P. III. О теме Софии и Богородицы на русском материале см. выше.
w Поэты 1820-1830-х годов. Л., 1972. Т. 1. С. 630, 631.
Глава первая. «Страшные граниты»
49
Не означает ли это, что извечная «мысль» просто ушла
из постылого мира и теперь призывает к себе его узников —
не всех, но избранных? Надрывно-ностальгические мотивы
мелькают и у любомудров — скажем, у молодого Шевырева в
стихотворении «Две чаши» — хотя не слишком часто. Несмот-
ря на некоторую тягу к антиэротическому аскетизму (осужде-
ние «плотской» любви), людям этого круга, как правило, ос-
тался чужд и образ искусительницы; его разработка, с конца
1820-х, а особенно в 1830-е годы, станет достоянием других
авторов. Отдавая предпочтение религиозно-интеллектуально-
му пафосу, любомудры преломляли культ Софии — т. е. соб-
ственное «любомудрие» как таковое — в «поэзию мысли», ас-
симилированной с «божественным глаголом». На творящий
Логос весь тварный мир откликался ликующим голосом по-
эта (как бы эстетико-теистическая вариация пантеистического
тождества, разрабатывавшегося Шеллингом). Ср. шевыревские
«Я есмь», «Мысль», «Глагол природы» и «Мудрость» (1828), где
упраздняющий грань между мирами поэтический экстаз спле-
тен с софийно-материнской топикой; под звуки небесной му-
зыки, заимствованной у Вакенродера, мудрость возносит дух
лирического героя к Отцу:
О мудрость, матерь чад небесных!
Тобой измлада вскормлен я:
Ты мне из уст твоих чудесных
Давала пищу бытия.
Младенца чистыми устами
Твое млеко я принимал
И в мед словес в речах обильных
Его чудесно претворял.
Но в каждом стоне бытия
Духовным слухом слышал я
Великолепный гимн любови
Во славу Бога и Отца.
И выше, выше я парил,
За грани вечные светил,
В чертог духов и Божьей славы,
И слышал их и видел трон,
Где восседал незримый Он,
50
Часть первая. Египет
И сотряслись мои составы,
И зазвучали, как тимпан.
Мои все жилы были струны,
Я сам — хваления орган80.
БЛИЖАЙШИЕ КОНТЕКСТЫ ГОГОЛЯ. К освое-
нию всего этого разнородного культурного и идеологического
материала Гоголь был хорошо подготовлен уже в силу обсто-
ятельств, сопутствовавших его духовному становлению. А со-
зревал он сперва в атмосфере родных суеверий и домашней
эсхатологии81, пугавшей его картинами фольклорно-апокрифи-
ческого ада, а затем в школьной среде, где масонская назида-
тельность («каменщиками» были все ведущие преподаватели
Нежинской гимназии, включая ее директора И. Орлая82) сдаб-
ривалась масонской же аллегорикой, насаждавшейся Николь-
ским, поклонником Хераскова. Херасковским романом «Кадм
и Гармония» исчерпывалась и вся домашняя библиотека Го-
голей, но к их услугам имелось зато обширное книжное соб-
рание Д. Трощинского, насчитывавшее немало пиетистских и
смежных сочинений; охотно пользовался Гоголь-гимназист и
богатой школьной библиотекой. В провинции, как отмечает
И. Виницкий, Штиллинг был «еще более популярен, чем в
Петербурге или в Москве, и эта популярность продержалась
здесь значительно дольше, чем его столичная слава»83.
На изначально-дуалистический фон накладывался, поми-
мо пиетизма и теософии, журнально-романтический идеализм.
По резюмирующему замечанию В. Гиппиуса, будущий автор
Вечеров «воспитывался в традициях романтической литерату-
so Поэты 1820—1830-х годов. Т. 2. С. 166. (Впервые напечатано в «Москов-
ском вестнике» под названием «Просвещение».) Мотив материнского мо-
лока Премудрости, претворяемого в мед словес, восходит к широкой свято-
отеческой традиции (св. Августин, св. Григорий Синаит и др.), опирающей-
ся на Писание (Песн 4:11; Сир 15:3; I. Кор 3:1—2).
81 См.: Гиппиус В. Указ. соч. С. 15.
82 См.: Савва В.И. К истории о вольнодумстве в Гимназии высоких наук
кн. Безбород ко//Сб. Харьковского ист.-фил. общества. Т. 17. Изд. в честь
проф. Н.Ф. Сумцова, 1909. С. 388. Там же (с. 376) см. об обвинении Н.Г. Бе-
лоусова втом, что он является последователем Шада (харьковского профес-
сора философии, фихтеанца, уволенного за «шеллингизм»); Машинский С
Гоголь и дело о «вольнодумстве»//ЛН. Т. 58. 1952. С. 521—522; Золотус-
ский И. Гоголь. С. 69, 75.
83 Виницкий И. Нечто о привидениях. С. 150.
Глава первая. «Страшные граниты»
51
ры, воспитывался на балладах Жуковского, повестях Тика, Ва-
шингтона Ирвинга, отчасти Гофмана, усиленно переводивших-
ся в журналах 20-х годов, и на теориях, проводниками которых
были те же журналы, особенно "Московский вестник"»; влия-
ние Тика и позднего немецкого романитзма, особенно Гофма-
на, — «всего этого дуалистически настроенного поколения» —
обостряло семейно-демонологические пристрастия Гоголя84.
Как известно, еще до Гиппиуса убеждение в дуалистической
основе гоголевского творчества отстаивал Мережковский85. О соеди-
нении украинского фольклорного дуализма с дуализмом романтиче-
ским писал вслед за Гиппиусом К. Мочульский, отметивший также
«средневековое» мировоззрение позднего Гоголя86. Ср. вывод Лот-
мана о средневековой поэтике раннего Гоголя — автора СМ87. Ка-
жется, первым — уже в 70-е годы XIX века, — кто указал на общий
«вполне средневековый» характер гоголевского художественного мыш-
ления, был А. Скабичевский. Проявив неожиданную проницатель-
ность, он, задолго до Д. Чижевского, связал, кроме того, «средневе-
ковый идеал» Гоголя с его духовной принадлежностью к XVIII столе-
тию и внутренней близостью к масонству: «Живи Гоголь во време-
на Новикова, он, конечно, сначала участвовал бы в новиковских са-
тирических журналах, а потом сделался бы ревностным масоном»88.
С. Шамбинаго (возможно, под влиянием известного замечания Вя-
земского о «гольбейновских» перекличках с МД) и поддержавший
его Н. Ульянов говорят о возрожденческом (и барочном) существе
гоголевской демонологии89. Связь гоголевского дуализма с христи-
анской мистикой подчеркивал в ряде глубоких статей Чижевский; ту
же мысль, в основном применительно к петербургскому циклу и к
этике позднего Гоголя, как я уже говорил, проводили и другие за-
падные гоголеведы — в частности В. Зеньковский, Пьер Паскаль и
X. Шрайер90. Развивала ее также Е. Смирнова и ныне действующие
84 Гиппиус В. Указ. соч. С. 29, 32.
85 См.: Мережковский Д.С. Гоголь. Творчество, жизнь, религия // Мережков-
ский Д.С. Поли. собр. соч. Т. 10. СПб.; М, 1911.
86 См.: Мочульский К. Духовный путь Гоголя. Париж, 1934. С. 20, 91, 99.
87 См.: Лотман Ю.М. Из наблюдений над структурными принципами ранне-
го творчества Гоголя // Ученые записки ТГУ. Труды по русской и славян-
ской филологии. XV. 1970. С. 43.
88 Скабичевский А. Соч. СПб., 1903. Т. 1. С 477-482.
89 См.: Шамбинаго С. Трилогия романтизма: (Н.В. Гоголь). М., 1911. С. 12; Улья-
нов Н. Арабеск или Апокалипсис? // Новый журнал. LVII. 1959. С. 130—131.
90 См.: Зеньковский В. Н.В. Гоголь. Париж, 1961; Pascal P. Le drame spiritual
de Gogol//N. Gogol. Meditations suria divine Liturgie. Paris, 1952. P. 15—24;
Schreier H. Gogol's religioses Weltbild und sein literarisches Werk: zur Antagonie
zwischen Kunst und Tendenz. S. 87—91.
52
Часть первая. Египет
российские ученые (С. Бочаров, С. Гончаров и др.). Американский
исследователь Дж. Зелдин акцентировал не дуалистический, а пози-
тивно-эстетический (на деле — неоплатонический) характер гоголев-
ского мистицизма, крайне расплывчато соотнося его с общеевропей-
ской традицией91. Впрочем, до появления статьи О. Ханзен-Лёве и
сборника С. Шпикера собственно философские склонности Гоголя
затрагивались сравнительно редко92.
Что касается собственно гностических доктрин, то с ни-
ми Гоголь мог встретиться не только благодаря масонско-тео-
софскому посредству, но и при содействии различных фран-
цузских компиляций или церковной апологетики. Содержа-
тельную информацию поставляла порой даже беллетристика —
так, обстоятельное изложение герметического «Поймандра» по-
французски давал роман Яна Потоцкого «Рукопись, найден-
ная в Сарагоссе». Но имелись еще более доступные русские
тексты, снабжавшие тогдашнего читателя ключевыми сведе-
ниями о гностицизме и манихействе. В 1822 году в Петербур-
ге вышли антиеретические «Поучения огласительные и тайно-
водственные» Кирилла Иерусалимского, где подробно облича-
лись эти учения — о том, что есть два бога: один создал душу,
другой — тело; что сам наш мир, как и тела, сотворен злым
богом, тогда как благое божество пребывает за пределами ми-
ра—на небесах; что у гностиков и маркионитов благостный
(но подправляемый ими) Новый Завет противопоставлен де-
моническому или ущербному Ветхому Завету; рассказывалось
у Кирилла и о Симоне Маге с его святой блудницей (класси-
ческий образчик падшей Софии) и т. п.93
Уже газетный дебют Гоголя продемонстрировал его откры-
тость и подверженность всем этим метафизическим веяниям.
91 См.: Zeldin J. Nikolai Gogol's Quest for Beauty: an Exploration into His Works.
P.3ff.
92 Несколько поверхностную попытку связать потустороннее у Гоголя с кан-
товской вещью в себе в ее романтической трактовке предпринял Дж. Коп-
пер: Kopper J. The Place of «Thing-in-Itself» in Gogol's Aesthetics: a Reading of
the Dikanka Stones // Essays on Gogol. P. 40—62. Тем же пороком страдает
небезынтересная сама по себе, хотя и не слишком оригинальная, попытка
Р. Магуайра соотнести гоголевское миросозерцание с Псевдо-Дионисием
Ареопагитом; см.: Maguire R. Gogol and the Legacy of Pseudo-Dionisius//On
Russianness. Studies on a Nation's Identity. In Honor of Rufus Mathewson. 1918—
1978, Ann Arbor: Ardis 1990. P. 44-45.
93 Второе издание этого перевода, появившееся в 1901, еще через 90 лет было
воспроизведено в Москве. Я использую этот репринт 1991 года: С. 44, 53,
80-93, 106-107, 251.
Глава первая. «Страшные граниты»
53
ПЛАТОНИЗМ ЖЩ. На таком фоне его Жщ, напе-
чатанная в начале 1831 года, выглядит достаточно органично.
Если это Платон, то, конечно, очень опосредованный — и рас-
хожим платонизмом 30-х годов94, и святоотеческой рецепцией
«Федра»95 (Августин, Феодор Студит и др.). В женоненавист-
нических тирадах героя-Телеклеса, бичующего изменницу, мы
найдем романтическую Антисофию, а в речи гоголевского «Пла-
тона» — Софию подлинную, или Афродиту Уранию. Данью ан-
тичности является, видимо, некоторая зависимость Телекле-
совых нападок от женоненавистнических филиппик Ипполита
у Еврипида и Сенеки; а из более актуальных параллелей про-
цитируем повесть Бестужева-Марлинского «Роман и Ольга»
(где героиня соотнесена с новгородской св. Софией): «Жен-
щины, женщины! — произнес он с дикою усмешкою, — и вы
хвалитесь любовию, постоянством, чувствительностью!» — и
т. д., пока «дикую усмешку» не сменяет жаркое примирение:
«Невольно склонилась девица на кипящую грудь юноши; ще-
ки обоих горели румянцем, и первый сладостный поцелуй люб-
ви запечатлел примирение»96. Автор Жщ почти дублирует эту
сцену. А что с самим Платоном? К нему Ф. Дриссен возводит
только слова, указывающие на предсуществование души, но
полагает, будто в образно-метафорическом мышлении Гоголя
они отражают лишь тоску по родному дому и нескончаемой
юности — чувство, которое не нуждается в изображенной здесь
роковой женщине97. Со своей стороны, я могу отметить при-
чудливый реликт платонической традиции, проглянувший в
женском имени — Алкиноя: ведь имя Алкиной (Alcinous) носил
древний (II век н. э.) комментатор платоновских текстов, сни-
скавший весьма престижную известность со времен Ренессан-
са. Как мы вскоре увидим, более значимую роль для автора
сыграла тут сама этимология: Alcinous — это «сильный умом».
Гоголь же предпочел женскую версию такого обозначения.
Когда говорят о философском обрамлении Жщ, обычно
вспоминают Веневитинова и других любомудров, по поводу
которых Е. Маймин98 утверждает: «Платон был любимым фи-
94 См.: Вацуро В.Э. Историческая трагедия и романтическая драма 1830-х го-
дов: История русской драматургии: XVII — первая половина XIX века // Ва-
цуро В.Э. Пушкинская пора. СПб., 2000. С. 585.
95 На отголоски «Федра» в Жщ указал Ю. Манн (Поэтика Гоголя. С. 38—39).
96 Бестужев-Марлинский А.А. Соч.: В 2 т. М., 1958. Т. 1. С. 10—11.
97 См.: Driessen ЕС. Gogol as a Short-Story Writer. A Study of His Technique of Com-
position. The Hague, 1965. P. 36.
98 См. его комментарий в кн.: Одоевский В.Ф. Русские ночи. М., 1975. С. 263.
54
Часть первая. Египет
лософом всех любомудров, а форма диалогов в духе Плато-
на — одной из излюбленных разновидностей их поэтико-фи-
лософских композиций». Влечение «архивных юношей» к Пла-
тону бесспорно, но носило оно излишне «платонический» ха-
рактер; они даже собирались было его перевести, но из затеи
ничего не вышло — и тогдашнего читателя с Платоном оз-
накомили не любомудры, а В. Оболенский («Законы», 1827),
Н. Полевой (пересказы в «Московском телеграфе», 1826 и 1828)
и Надеждин в вышеупомянутых статьях 1830 года. Платона
любомудры знали в основном по Кузену, а понимали по Шел-
лингу". Веневитиновский «Анаксагор» (напечатан посмертно,
в 1830 году), как показал Иванов-Разумник, содержит заимст-
вования из «Философии и религии»100. Сам жанр именно «пла-
тоновского» диалога к тому времени был заново инспириро-
ван вовсе не древним философом, а знаменитым «Федоном»
Мендельсона и потом стилизованным под Платона шеллингов-
ским «Бруно» (1802) — вероятно, под влиянием последнего кн.
В. Одоевский в 1825 году замыслил роман о Джордано Бруно.
Но Жщ, как и БГ, апеллировала даже не столько к этой тра-
диции, сколько к различным псевдофилософским притчам —
в частности к опытам молодого Одоевского, вроде его аполога
«Смерть и жизнь», появившегося в «Северной Лире» на 1827 год;
выплеснулся у Гоголя и разбухавший жанр помпезных аллего-
рических «мистерий», «апофеозов» и картинных сцен, вскоре
затопивших и театры, и поэтические рубрики. Стимулом, ко
всему прочему, могла стать для него напечатанная в 1829 году
в «Атенее» притча Круммахера «Тамарис», где выведен горде-
ливый юноша-поэт и его наставник — Платон.
Отдаленный и, разумеется, доставшийся из чужих рук ис-
точник многих гоголевских рассуждений в Жщ — ранний (1764)
трактат Канта «Наблюдения над чувством прекрасного и воз-
вышенного», который в России был усвоен гораздо раньше и
99 Ср. показательную формулу Кошелева: «Милые Платон и Шеллинг» (цит.
по: Сакулин П.Н. Указ. соч. Т. 1. С. 321), в сущности, недалеко отстоящую
от гоголевской в ГК: «Платон и Шиллер своенравный» (Шиллера в России,
как и во Франции, упорно считали романтиком). О намерении любомудров
перевести Платона сообщал еще в 1823 году М. Погодин, см.: Сакулин П.Н
Там же. С. 103—104. Относительно связи русского шеллингианства 20-х го-
дов XIX века с платонизмом см.: Абрамов A.M. Шеллинг в философских ис-
каниях русского романтизма // Философия Шеллинга в России. С. 430.
100 См.: Иванов-Разумник Р.В. Общественные и умственные течения 1830-х гг.
и их отражение в литературе // История русской литературы XIX в. / Под ред.
Д.Н. Овсянико-Куликовского. М., 1911. Т. 1. С. 255.
Глава первая. «Страшные граниты»
55
с большей готовностью, чем труднодоступная «Критика спо-
собности суждения» (естественно, влияние Канта соединялось
с эстетикой Псевдо-Лонгина, Э. Берка и Шиллера). Согласно
Канту, женщины «мужской пол делают более утонченным»,
ибо, как давно подмечено, «общение с прекрасным полом де-
лает нрав мужчин более мягким, их поведение — более благо-
родным и тонким, а их манеры — более изящными». Ведь гла-
венствующая черта женщины — это чувство прекрасного, тогда
как у мужчин превалирует свойство возвышенного как отличи-
тельный признак пола. «Для дружбы характерно главным об-
разом возвышенное, для любви же между мужчиной и женщи-
ной — прекрасное». К области возвышенного относится и при-
сущий только мужскому полу «глубокий ум», заменяемый у
женщин «умом прекрасным». Но возвышенное, с его буря-
ми, катастрофами и хаотическими страстями, поверегает душу
в смятение, тогда как прекрасное согревает, утешает и веселит
ее. Оба пола, благодаря своим контрастным особенностям, ока-
зывают друг на друга благотворное воздействие, которого не
знают восточные варвары, постыдно поработившие женщин.
Такое соотношение полов сопоставимо с самой природой:
«Ночь возвышенна, день прекрасен» — и отражается в искус-
ствах: «Возвышенно все трагическое, а смех, напротив, смяг-
чает и украшает жизнь»; прекрасное сопряжено с жизнерадо-
стным весельем101.
В кантовском трактате, ограниченном чисто эмпириче-
ским подходом к теме, эти дихотомии не имеют того космо-
гонического наполнения, какое сообщает им платонизирую-
щий романтизм. Примечательно, тем не менее, что в самом
показе прекрасного и связанной с ним веселости у Канта ту-
манно просвечивает библейский образ премудрости как худож-
ницы, радостно участвующей в трудах Всевышнего и напол-
няющей землю весельем: «Тогда я была при Нем художницею,
и была радостью всякий день, веселясь перед лицом Его все
время, веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сы-
нами человеческими» (Прем 8:30—31). Как раз в этом библей-
ско-онтологическом направлении смещали антитезу возвышен-
ного и прекрасного русские авторы околоромантического и
околошеллингианского круга, придавая ей несколько еретиче-
"» Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1964. Т. 2. С. 129, 132, 152, 166-167, 180-181. Не-
досягаемы остались для меня два первых русских перевода (1804): «Наблю-
дения об ощущении прекрасного и возвышенного» (СПб.) и «Замечания о
чувствах высокого и прекрасного» (Лейпциг).
56
Часть первая. Египет
скую — акосмическую — тональность. «Высокое» — т. е. возвы-
шенное — они соотносили с пугающей и непостижимой бес-
конечностью творящего начала (в чем нельзя не заметить лю-
бопытной гностической тенденции), а в прекрасном видели
его утешительное порождение — конечно, по ближайшей ана-
логии с библейским текстом (где премудрость дана как пер-
вотворение), и с мифами о рождении Афины или Афродиты.
Как софийное чадо Творца, женщина в подобных медитациях
изофункциональна всяческим Истинам, Гармониям и т. п. в
поэзии конца XVIII — начала XIX столетия. Но у писателей
1820-х годов, сообразно новой ориентации, доминирует не соб-
ственно интеллектуальная, а эстетическая функция библейс-
кой «художницы», подвизающейся под античным псевдонимом
той или иной музы.
В 1828 году В. Оболенский в статье «Сравнительный
взгляд на прекрасное и высокое» энергично драматизирует
адаптированную им кантовскую схему: возвышенное и вели-
чественное разрушает силы человека, повергая его в ничто-
жество, ибо ему не дано постигнуть сокрытую за всем этим
«всеобъемлющую премудрость». По счастью, милосердные
небеса ниспослали человеку прекрасное. Если высокое, при-
частное небесной премудрости, «ведет к размышлению», то
«прекрасное влечет к наслаждению, рождает песни, пляски.
Высокое создает единство природы; прекрасное видит его в
частных предметах и дает его в своих произведениях». (Это
уже совсем близко к шеллингианской эстетике артефактов
как воплощению бесконечного в индивидуальном.) И на-
конец — софиологическая аллегория, дополняющая Канта:
красота как «дщерь высокого, посланница вечного после тем-
ной ночи, сей ангел и вестник небожителей связует мир ви-
димый с невидимым», порождающим «прекрасные образцы
(идеи)»102. Еще раньше, в 1827-м, Оболенский успел напеча-
тать в «Северной Лире», рядом со «Смертью и жизнью» Одо-
евского, свой аполог «Клио». Здесь музы-«дщери Зевеса»
вносят спасительную гармонию в мир, «очищая грубое веще-
ство»', это они «сотворили сынов Юпитера мудрых, велико-
душных, справедливых; — великих героев, похищающих огнь
у Зевеса и выводящих души из ада; сотворили своих любим-
102 Атеней. 1828. Ч. 5. С. 302—307. Кстати, в следующей своей статье — «О вы-
соком и смешном» — Оболенский тоже воспроизводит соответствующие ка-
тегории Канта, спроецировав их на жанровые дефиниции.
Глава первая. «Страшные граниты»
57
цев, при пении коих созидались грады, двигались леса и тро-
гались камни»103.
При такой трактовке эстетических антитез получает-
ся, что красота одухотворяет возвышенно-хаотического, но
эстетически мертвенного мужчину, который словно являет в
себе огрубленный, земной адекват предвечно-возвышенного.
В стихотворении А. Глебова «Женщина» (которое В. Гиппиус
справедливо связал с одноименным гоголевским текстом)104,
сказано:
Могуч, но дик, душой высокой,
Как камень, холоден и тверд,
Вел жизнь мужчина одинокой,
Угрюм, своею мощью горд.
Но в глубину души холодной
Луч красоты, как искра, пал -
И вспыхнул пламень благородный,
И создан милый идеал.
Как призрак темный, но прекрасный,
Другого мира существо,
Предмет мечты и дум неясных,
Как житель неба, божество, -
Явилась женщина105.
Итак, женщина не только нисходит к мужчине, но и ду-
ховно соединяет его с небом — т. е., в сущности, с самим Твор-
цом. Наконец, незадолго до появления Жщ, осенью 1830, в
«Атенее» вышла в переводе Ф. Кони анонимная статья «О вли-
янии женщин в обществе на изящные искусства и литерату-
ру», прилежно подхватывающая темы Канта: «Как мужчина
рассматривает целый ряд вещей в общирном его объеме, так
женщина привязывается к индивидуальному и увлекается ве-
щами частными» (но ведь эта любовь к «частному» и есть ос-
нова искусства). Лишь мужчине — носителю возвышенного «по-
103 Северная Лира на 1827 год/ Изд. подгот. T.M. Гольц, А.Л. Гришунин. М.,
1984. С. 95. Этот образ еще воскреснет в домостроительной публицистике
позднего Гоголя, подчинившего искусство утилитарным задачам: «Под зву-
ки Орфеевой лиры строились города» — вместе с некоторыми отголосками
его собственного диалога: «А когда страсти узнавали истину?»; «Устреми на
себя испытующее око».
104 См.: Гиппиус В. Указ. соч. С. 175.
105 Сын Отечества и Северный архив. 1829. Т. 1. № 1. С. 37.
58
Часть первая. Египет
корен разум, царство его — вселенная, потребности — бессмер-
тие». Зато женщина, обладая иными дарованиями, «делается
первою связью гражданской жизни» — только не там, где она
предстает «как рабыня, изнемогающая над трудами дикой не-
образованности, или как притесняемая затворница под игом
восточного деспотизма». «Дикое буйство первых наших навы-
ков женщина умеет очень скоро заменить сладким владычест-
вом любви и вежливости». Кроме того, женщина, как и у Обо-
ленского, становится всемирной музой: «Заставляя своего по-
велителя себе нравиться, она пробуждает искусство и промы-
шленность. Песни, пляски, живопись, поэтический склад ре-
чей, все рождается из этого источника»106.
Уже в теме эволюции женщины от чувственных наслаж-
дений и восточного рабства (у «роскошных персов») к боже-
ству у Гоголя очень заметно влияние перечисленных пане-
гириков — как, между прочим, и статьи Шевырева о «Елене»
Гете, опубликованной в 1827 в «Московском вестнике» (4.6.
№ 21). Следуя своим журнальным предшественникам, гого-
левский Платон и здесь вопрошает: «Что б были высокие доб-
родетели мужа, когда бы они не осенялись, не преображались
нежными и кроткими добродетелями женщины?» Полностью
чуждой зато остается Гоголю тема связанного с женщиной «ве-
селья», свойственная другим авторам. Иное дело — эстетиче-
ские и этические «добродетели». Без них мир прозябал бы в
безысходном хаосе, «еще мрачнейшем берегов Аида». Впро-
чем, еще за два-три года до Жщ герой Ротчева — очередной
апологет прекрасного пола — говорил, что без женщин Божий
106 Атеней. 1830. 4. 4. С. 178, 184, 186. Теме возвышенного в России посвяще-
на специальная антология: Возвышенное в русской литературе XVIII — нача-
ла XX веков/Сост. В.Н. Коновалов, В.Н. Крылов, Я.Г. Сафиуллин. Казань,
1994. В целом это довольно представительная подборка, хотя в ней пропу-
щены вышеприведенные журнальные публикации, а также трактат М. Спе-
ранского, написанный еще в 1792, но изданный спустя полвека: Сперан-
ский М. Правила высшего красноречия. СПб., 1844. (Здесь примечателен раз-
дел «О стихиях высокого», где положения Псевдо-Лонгина проецируются
на поэтику сентиментализма.) См. также: Spieker S. Gogol's Via Negationis:
Aisthesis, Anaesthesia, and the Architectural Sublime in Arabeski // Wiener Slawis-
tischer Almanach. Bd. 34. (1994). P. 115—142; обновленная версия статьи во-
шла в сборник 1999 года: Gogol: Exploring Absence. (Шпикер исследует па-
радоксальное соотношение апофатически невыразимого и невидимого и эс-
тетические попытки его передать, эстетически выразить в гоголевской по-
этике.) За исключением этой дельной статьи, работы о возвышенном у Го-
голя сводятся, как правило, к школьно-занудной каталогизации тропов и
настолько бессодержательны, что не заслуживают упоминания.
Глава первая. «Страшные граниты»
59
мир «был бы сир»: «он лишь вами украшается, без вас, без ва-
ших прелестей, без ваших добродетелей <...> мир был бы и
пуст, и скучен, и нехорош; он был бы не Божий мир; Бог, как
Бог, что ни создал, все прекрасно»107. Эта ротчевская интона-
ция у Гоголя успела просквозить в третьей «картине» ГК; но в
Жщ перекличка внутренне полемична, и такие же панегирики
нежному полу в устах Платона упреждены у Телеклеса обрат-
ной оценкой, совпадающей с женоненавистнической иронией
СЯ108 («Господи Боже мой, за что такая напасть на нас, греш-
ных! и так много всякой дряни на свете, а ты еще и жинок на-
плодил!») — и с будущей демонологией ЗС («Женщина влюб-
лена в черта»). Ср. зачин в Жщ: «Адское порождение! Зевс
Олимпиец, о! ты неумолим в своей ярости, ты захотел наслать
бич на мир, ты извлек весь яд <...> и отравил ... чудесное тво-
рение свое: ты создал женщину!». В то же время противоречи-
вая космология Жщ выказывает и родство с «Клио» Оболен-
ского. Но муза последнего, рождающая похитителей огня, в
Жщ сама отождествлена с ними: по словам гоголевского Пла-
тона, женщина — это «существо, которое, как Промефей, все
что ни исхитило прекрасного от богов, принесло в дар <...>
водворило небо со светлыми его небожителями в <...> душу».
Воплощая идею, облекая «эфир в видимость», художник сво-
дит небо на землю, соединяет их в благодатном союзе. Сло-
вом, здесь во многом предсказана религиозная проблематика
Гоголя, включая постоянную раздвоенность его мысли, колеб-
лющейся между «земным» и «небесным».
Такой же двойственностью или, лучше сказать, сбив-
чивой многопланностью отмечены другие элементы диалога,
включая финальный портрет героини, принимающей на себя
и черты Галатеи — ср. симптоматическую реплику Телеклеса,
который сравнивает себя с Фидием, сумевшим «мрамор за-
жечь чувством и воплотить жизнь в мертвой глыбе». Однако в
целом миссия Пигмалиона как бы переадресуется гоголевско-
му Платону, торжественная речь которого вызывает живитель-
ные «жаркие слезы» на глазах внезапно вошедшей Алкинои и
вообще одухотворяет ее мраморную статуарность109. Но камень,
•о7 Р[отчев]. Атеней. 1828. № 2. 4. 1. С. 49.
108 Отмечено: Гончаров С.А. Творчество Гоголя в религиозно-мистическом кон-
тексте. С. 46.
109 В. Воропаев и И. Виноградов в своем комментарии к Жщ отмечают здесь,
как и в мотиве «Промефея», сходство с идиллией Дельвига «Изобретение
ваяния»; см.: Гоголь И.В. Собр. соч.: В 9 т. Т. 7. М., 1994. С. 522.
60
Часть первая. Египет
подвергнутый эротической сакрализации, просвечен эфиром и
почти отторгается от дольнего мира: «Опершись на истукан, она
вся, казалось, превратилась в безмолвное внимание, и на пре-
красном челе ее прорывались гордые движения богоподобной
души. Мраморная рука, сквозь которую светились голубые жи-
лы, полные небесной амврозии, свободно удерживалась в воздухе;
стройная, перевитая алыми лентами поножия, нога в обнажен-
ном ослепительном блеске <...> не трогала презренной земли».
Гоголь так и не решил — оставить ли Алкиною на земле
для эротического идолопоклонства или отправить ее на небе-
са, чтобы томиться по нездешнему совершенству. Рисуемое в
этом мраморном взлете сочетание идеальной застылости со
стремительной динамикой будет сопровождать у него многие
женские фигуры. В любом случае, чувственная гармония зем-
ной эротики разъедается у Гоголя противоположным, эскапи-
стским напором, и в ней опознается зерно мрачных дуалисти-
ческих настроений, роднящих его скорее с Жуковским, чем с
любомудрами110.
У последних, как и у близкого к ним Оболенского, он
берет романтико-софиологическую реориентацию кантовской
эстетики, но в своей «софиологии» идет дальше, чем любомуд-
ры, и решительнее, чем они, заостряет внутренние противоре-
чия темы. «Сильная умом» героиня свой ум словно переадре-
сует обособленной от нее абстрактной женщине, сопряженной
с миром идей (тогда как в самой Алкиное, да и во всех про-
чих героинях Гоголя, над «умом» все же доминирует именно
красота как чисто эстетическое олицетворение софийности).
Эстетический демиург разделился в Жщ на самого художни-
ка и на его логос («язык») или Премудрость — женственную
«идею», т. е. свое софиологическое выражение, символизируе-
мое именем Алкиноя, но вовсе не тождественное его носитель-
нице. Конечно, Кант здесь уже не при чем; но это и не Пла-
тон, а его неоплатоническая рецепция, причем в том позднем
виде, в каком она, с оглядкой на каббалу, задействована у Яко-
ба Беме и его романтических последователей: София — «Бо-
жий разум» и вместилище всех «идей» создания (отсюда в Жщ
интригующее, казалось бы, сходство с Баадером). Эротическая
София романтизма вызревает в голове, «челе» этого вакенро-
деровского художника, подобно Афине, богине мудрости, ро-
110 На зависимость автора Жщ от любомудров и от немецких романтических
теорий указал В. Гиппиус (Гиппиус В. Гоголь. С. 40.), которого поддержал Сеч-
карев: Setchkarev Vs. Gogol: His Life and Works. P. 122.
Глава первая. «Страшные граниты»
61
ждающейся из головы Зевса. «Божественный мудрец» — Пла-
тон говорит своему ученику:
«Что женщина? — Язык богов!'Мы дивимся <...> челу мужа; но
не подобие богов созерцаем в нем: мы видим в нем женщину <...>
и в ней только уже дивимся богам. Она поэзия! Она мысль, а мы
только воплощение ее в действительности <...> Пока картина еще в
голове художника и бесплотно округляется и создается — она жен-
щина; когда она переходит в вещество и облекается в осязаемость —
она мужчина. Отчего же художник с таким несытым желанием стре-
мится превратить бессмертную идею свою в грубое вещество, поко-
рив его обыкновенным нашим чувством? Оттого, что им управляет
одно высокое чувство — выразить божество в самом веществе, сде-
лать доступною людям хотя часть бесконечного мира души своей,
воплотить в мужчине женщину. И если ненароком ударят в нее очи
жарко понимающего искусство юноши, что они ловят в бессмерт-
ной картине художника? Видят ли они вещество в ней? Нет! оно ис-
чезает, и перед ними открывается безграничная, бесконечная, бес-
плотная идея художника».
От Кони, Глебова и Оболенского Гоголя отличает сама
эта экстатическая ностальгия по бесконечности, т. е. все по
тому же мужскому «возвышенному». В остальном же его под-
ход сходится с упрощенно-шеллингианской эстетикой, скажем,
М. Павлова, возглашавшего в своем «Атенее»: «Каждая кар-
тина, каждая статуя занимает знатока не веществом, из коего
составлена, но мыслию, которая в нем посредством вещества
или определенного образа дает себя разуметь, мыслию, кото-
рая в мраморе статуи или в красотах картины, отвердев, так
сказать, получила особное (individualis) существование как пред-
мет самостоятельный»111 (ср. еще раз фразу Оболенского об
индивидуализации «всеобъемлющей премудрости» в произве-
дениях прекрасного.) Именно эту «мысль», просвечивающую
в «картине» художника (ср. романтизированный «чертеж» у На-
деждина, «план»-прообраз у Сковороды и т. п.), и должен по-
стигнуть гоголевский созерцатель, чтобы, проникнувшись «бес-
конечной идеей», откликнуться внутренней музыкой, «песней»
души на небесный «призыв с родины»:
«Какими живыми песнями заговорят тогда духовные его стру-
ны! <...> Как бесплотно обнимется душа его с божественною ду-
1,1 Павлов М. Различие между изящными искусствами и науками //Атеней.
1828. 4.2. № 5. С. 7.
62
Часть первая. Египет
шою художника! Как сольются они в невыразимом духовном поце-
луе!..» В центре очерка — неоплатонический Эрос, слияние с боже-
ством: «Что такое любовь? — Отчизна души, прекрасное стремле-
ние человека к минувшему, где свершалось беспорочное начало его
жизни, где на всем остался невыразимый, неизгладимый след не-
винного младенчества, где все родина. И когда душа потонет в
эфирном лоне женщины, когда отыщет в ней своего отца — вечно-
го Бога, своих братьев — дотоле невыразимые землею чувства и яв-
ления112—что тогда с нею? Тогда она повторяет в себе прежние
звуки, прежнюю радостную в груди Бога жизнь, развивая ее до бес-
конечности...»
Игнорируя «невыразимую духовность» потустороннего
лобзания, фрейдисты очень любят трактовать этот беззащит-
ный пассаж как доказательство гоголевского гомосексуализма
(наряду с «тягой к смерти» и пр.). Но если бы они вздумали
прибегнуть к культурно-историческому анализу, им пришлось
бы безмерно раздвинуть список «латентных гомосексуалистов»,
включив в него и св. Августина, ибо ему принадлежит христи-
анско-эстетическая модификация «Федра» — перенос любви с
«прекрасных тел» на их божественного Художника — и мифо-
логема о возвращении в женское лоно для последующего вос-
соединения с Богом: Христос «призывает нас возвратиться к
Нему Жизнедавцу, в то лоно, откуда Он явился к нам, в пер-
вобытную девственную утробу <...> откуда явился Он как же-
них, выходящий из чертога своего» (Исп IV: 12). Гомосексуаль-
ный налет вообще неизбежен для любых «мужских» форм unio
mystica (если только небесный жених не замещается в них столь
же сомнительной Мадонной во вкусе «бедного рыцаря») — но
отсюда еще очень далеко до земного и, так сказать, профан-
ного мужеложества. Гомосексуально окрашенная тема приобще-
ния к божеству провоцировала, однако, другую возможность,
обусловленную сакрализацией дружбы (напомню, что уже в кан-
1,2 Видимо, косвенный источник отождествления «братьев» с чувствами и яв-
лениями — «Бруно», дающий персонификацию ноуменов-прообразов: «Веч-
ные же прообразы вещей суть как бы непосредственные сыны и чада Бо-
жьи; поэтому <...> тварь жаждет и стремится к совершенству детей Божь-
их, которое состоит в совершенстве тех вечных прообразов» (Шеллинг Ф.В.
Соч.: В 2 т. М., 1987. Т. 1. С. 495). Но, очевидно, это был уже клиширован-
ный мотив. Спустя несколько лет после Жщ он встречается, например, у
Соколовского: «И радости, излитой из добра, / Сказала я: "ты мне моя се-
стра!" / Восторгам я сказала: "вы мне братья!" / И с той поры как бы род-
ную мать/Я начала блаженство обнимать!..» (Соколовский Вл. Хеверь: Дра-
матическая поэма. СПб., 1837. С. 29).
Глава первая. «Страшные граниты»
63
товском трактате она, не в пример гетеросексуальной люб-
ви, причислялась к сфере возвышенного): старший друг или
наставник словно возводился в ранг самого божества, и тогда
дружба, на манер платоновского «Федра», сама становилась не-
коей эротической литургией. Именно так происходит у Шевы-
рева в стихотворении «Таинство дружбы» («Московский вест-
ник», 1829). Пожалуй, собственно Шевыреву и можно было бы
с достаточной долей вероятности приписать соответствующие
порывы, кажется, не чуждые и некоторым другим участникам
журнала. В 1827 здесь излагаются «мысли Гете о дружбе»: «Все
чувства заменила древним дружба между мущинами» — «стра-
стное исполнение обязанностей дружества, сладость неразлуч-
ности, взаимная готовность <...> умереть вместе»113. (Более спе-
цифические стороны «сладости» целомудренно опущены, но
безошибочный намек дает ссылка на Винкельмана как на об-
разчик современного дружелюбия.)
И в Жщ, и в БГ, как позднее в «Ночах на вилле», Го-
голь, скорее всего, подпал под давление этого модного содом-
ского красноречия, которое никак не соприкасалось, однако,
с его действительной жизнью. Важнее то, что абстрактный жен-
ский образ как персонифицированный «язык богов» или «кар-
тина» введен в Жщ в смысловой слой, парадоксально упразд-
няющий самую необходимость его появления, поскольку для
мечты о божественной родине и для unio mystica женщина слу-
жит здесь разве что вспомогательным, чисто «транспортным»
средством.
ПРИМИРЕНИЕ ИЛИ БЕГСТВО. В БГ, другом диа-
логе того же периода, где художник заменен поэтом, unio mys-
tica дана уже без всякого женского посредства. «Дивное творе-
ние» поэта — очевидный аналог небесного зова, а сам поэт —
такой же, как художник в Жщ или «друг» у Шевырева, замес-
титель божества. Здесь это Пушкин, с которым тогда мечтал
сойтись Гоголь: «Великий! когда развертываю дивное творе-
ние твое, когда вечный стих твой гремит и стремит ко мне
молнию огненных звуков, священный холод разливается по
жилам и душа дрожит в ужасе, вызвавши Бога из своего бес-
предельного лона... что тогда?» Внутренняя «беспредельность»
как духовное обиталище Бога указывает если не на шеллинги-
анский трансцендентализм, то, во всяком случае, на теософ-
113 Московский вестник. 1827. Ч. 2. № 7. С. 283.
64
Часть первая. Египет
ско-пиетистские излучения; ср. у Юнга-Штиллинга: «Беги, до-
коле можешь, в свою внутреннюю бесконечность и удались из
царства чувственности в высокие страны твоего духа»114. Од-
нако эта эстетизированная «беспредельность» получает у Гого-
ля не пиетистское, а сгущенно-романтическое разрешение —
но все же с сильнейшим религиозным отсветом: «И когда пе-
редо мною медленно передвигается минувшее и серебряные
тени в трепетании и чудном блеске тянутся бесконечным ря-
дом из могил в грозном и тихом величии, когда вся отжившая
жизнь отзывается во мне и страсти переживаются сызнова в
душе моей, — чего бы не дал тогда, чтобы только прочесть в
другом повторение всего себя?..»
Меньше всего Гоголя занимают сами исторические реа-
лии пушкинской пьесы: они только безличные метафоры ино-
го, потустороннего «минувшего», иной «отжившей жизни» —
той, что воспета в Жщ; и предвечным «чувствам и явлениям»
последней соответствуют на сей раз «страсти», воскресающие
в душе читателя-визионера. Откликаясь на «вечный стих»,
оживляющий память о духовной родине, и отрешаясь от все-
го земного, душа, как в Жщ — и в «Мудрости» Шевырева —
сама преображается в небесные звуки115. Это превращение,
как и вся музыкально-апофатическая метафизика БГ, как, по
сути, и сама его стилистика, тоже навеяны, конечно, «Мос-
ковским вестником» Источник экзальтированных гоголевских
восклицаний о неизмеримом превосходстве иррационально-
го постижения, выражающего себя в «звуках», над жалкими
рациональными потугами — аполог Одоевского «Мир звуков»
(1827): «Вы хотите осязать то руками <...> что постигается ду-
хом; вы хотите определить неопределимое, вычислить — неис-
числимое, духовное рассечь как грубое вещество <...> В сем
мире [платоновском мире идей] муки сливаются с наслажде-
нием, буйные страсти — с спокойствием духа; обитатели сего
мира — звуки; вечная любовь соединяет их неразрывным сою-
зом»116. Такую же роль сыграла книга Вакенродера и Тика,
точнее, горькая история Йозефа Берлингера в переводе Ше-
вырева: «Когда все внутреннее потрясение струн сердечных —
114 Юнг-Шшиллинг Г. Тоска по отчизне. Т. 1. С. 317.
115 В 1830-х годах такие метаморфозы или хотя бы уподобления — уже общее
место русской романтической риторики: ср. у А. Подолинского в «Отчуж-
денном» (1837): «Жизни дрогнула струна, — / И душа, подобно звуку, / На не-
видимых крылах / Утонула в небесах» (Поэты 1820—1830 годов. Т. 2. С. 300).
116 Московский вестник. 1827. 4.4. № 13. С. 44—45.
Глава первая. «Страшные граниты»
65
трепет радости, буря восторга, возвышенное парение всеобъ-
емлющей молитвы, когда все сии чувства дружным порывом
расторгнут оковы языка словесного, сию могилу для исступ-
лений сердечных; — тогда они, при звуках сладостных арф, воз-
носятся под далекое небо, как будто в другую, нездешнюю
жизнь, и там в красоте преображений, подобным молитвам
ангелов, ликуют о своем воскресении»117.
В БГ развертывается тот же, что в Жщ, музыкальный об-
раз: «Ответные струны души фемят...» Она сливается с душой
поэта или со своим гипотетическим двойником — «прекрасной
половиной души»; «Боже <...> какое <...> наслаждение дару-
ешь Ты человеку, посылая в одну душу ответ на жаркий воп-
рос другой!». Вместе с оксюморонно-мистической сладостной
мукой и ужасом Гоголь адаптирует здесь и эротическую рито-
рику Одоевского, в другом апологе привязанную у того к сю-
жету о свидании юноши с возлюбленной, в которой герой то-
же обретает свою некогда утраченную «половину». У Одоев-
ского сцена разрешается метафорой воссоединенного андроги-
на: «Ты, юноша, еще не испытал прелести тайного свидания, в
мечтах неясных, полупрозрачных, являлось тебе это существо,
которое — половина тебя самого <...> Знаешь ли ты то состоя-
ние, когда власы подъемлются на главе, кровь огнем струится
по жилам, когда присутствие какого-то неземного духа наво-
дит на тебя ужас <...> Ты почувствуешь в себе новое бытие, но-
вую жизнь, незапно влившуюся в фудь твою. Сладостная му-
ка сожмет твое сердце...»118 — и т. п. Гоголь же заменил это
соитие подчеркнуто бесплотным слиянием созвучных душ.
Черпая свои декламации изо всех этих риторических
родников, он, по существу, в метафизическом плане настроен
гораздо радикальнее; и в БГ доминирует та же, что в Жщ, те-
ма ожесточенной борьбы двух полярных тенденций: эскапист-
ско-ностальгической с позитивно-творческой, синтезирую-
щей; метафорический ряд ярче и шире, чем у Одоевского. Са-
ма возможность воссоединения душ увязана с идеей просвет-
ления материи —- «бренного страдальческого состава» и спаси-
тельного «примирения между двумя враждующими природами
человека». Если примирение иллюзорно, между духом и мате-
117 Здесь и далее я пользуюсь сакулинской перепечаткой 1914 года: Об искус-
стве и художниках: Размышления отшельника, любителя изящного, издан-
ные Л. Тиком. М., 1826. С. 288.
118 Каллидор [Одоевский]. Минута свидания // Московский вестник. 1827. 4. 2.
№ 6. С. 146.
66
Часть первая. Египет
рией разверзается бездна, и, покидая тело, душа навсегда воз-
вращается на родину: «О дайте же, дайте мне еще, еще этих
мук, и я выльюсь ими весь в лоно Творца, не оставив презрен-
ному телу ни одной их божественной капли...» Так открыва-
ется альтернатива, наложившая фатальный отпечаток на всю
творческую жизнь Гоголя: «Всемогущий! Зачем Ты мне дал
неполную душу? Или пополни ее, или возьми к Себе и осталь-
ную половину».
ПРИОБЩЕНИЕ К АВТОРИТЕТУ. Эта двойствен-
ность существенно корректирует выводы об «индивидуали-
стическом миссионизме» раннего Гоголя, которые содержатся
в замечательной книге В. Гиппиуса119. Поэтический эгоцент-
ризм Гоголя изначально уравновешен противоположной, пока
пусть только декларативной, готовностью самоустраниться, рас-
творившись в «лоне Творца» — или, по крайней мере, причас-
тившись Его земному адеквату. Так обстоит дело в другой то-
гдашней статье — «О поэзии Козлова», которая заканчивается
восклицанием: «И для кого не блистательна, кому не завидна
участь: быть частью необъятного Пушкина!». Между двумя эти-
ми версиями судьбы — нарциссическим апофеозом и востор-
женным саморастворением — пролегает немало промежуточных
звеньев, включая временное самоуничтожение индивидуаль-
ности в царстве света и последующее ее возвращение на зем-
лю с авторитарным грузом накопленного гнозиса. Спустя мно-
го лет, когда Гоголь возгласит: «Кто-то незримый водит пером
моим», своей утопической целью он поставит всеобщее соци-
альное и этическое приобщение к Богу, административное «обо-
жение» целой России. Уже в БГ его экзальтированная клят-
ва — одолеть «мертвящий холод» светской суеты и «презрен-
ную, ничтожную лень»120, принесенная «великому поэту» — а
потом и собственному «Гению» в заметке «1834» — означала
принятие на себя соучастия, сотрудничества в демиургическом
деянии, сама сфера и направление которого со временем ме-
119 См.: Гиппиус В. Указ. соч. С. 26.
120 Гневное осуждение лени, столь контрастирующее с преромантической, сен-
тименталистской традицией ее воспевания, возможно, подкреплялось у Го-
голя шевыревским «Глаголом природы» (1826): «Проснитесь, негой усып-
ленны / В великий испытанья миг. / О горе! вас глагол вселенны / В дре-
моте леностной застиг. / Вы вняли, вы затрепетали, / Страшитесь — не на
суд ли вас? / Какой бы вы ответ сказали, / Когда 6 пробил вам грозный час»
(Поэты тютчевской плеяды/Сост. В. Кожинов, Е. Кузнецова. М, 1982. С. 288).
Глава первая. «Страшные граниты»
67
нялись. В период ВМ и МД2 эта неукротимая вражда к лени
трансформируется в протестантский пафос святого буднично-
го труда как высшего долга, главной религиозной потребно-
сти человека, «подражающего Творцу» (по определению Кос-
танжогло). Как ни странно, несколько сходные социальные
перспективы уже приоткрываются и в совершенно не соци-
альной Жщ, если учесть, что гоголевский Платон, так смахи-
вающий здесь на того неотмирного «божественного художни-
ка», о котором он рассказывает Телеклесу, генетически связан
одновременно и с обширной позитивно-жизнестроительной
литературной традицией: ведь именно Платон — как автор «Го-
сударства» и «Законов» — был общим прототипом святых ца-
рей из масонских утопий. Конечно, на всей этой риторике уче-
ничества и учительства у раннего Гоголя лежит и жанровый
отблеск масонской темы «вожатого», ведущего адептов в цар-
ство спасения. Нельзя, наконец, сбрасывать со счетов и глубо-
ко личностные моменты: вероятно, благожелательный настав-
ник или его аналог — духовный двойник, родная душа, чуткий
друг —в какой-то мере мог заменить умершего отца121, вос-
полнить утрату. Еще в нежинский период он пытался наделить
соответствующей миссией Г. Высоцкого, своего школьного то-
варища, переехавшего в Петербург: «Я осиротел и сделался чу-
жим в пустом Нежине, — писал он ему. — Я иноземец, забред-
ший на чужбину искать того, что только находится в одной ро-
дине». Но в Петербурге эта выспренняя дружба распалась.
Когда авторитетного друга нет, Гоголь его просто выду-
мывает—так, в письме к матери от 22 мая 1829 года он ссы-
лается на мифического покойного благодетеля. Характерен все
же сам этот мотив благодеяний, практической помощи и поль-
зы, который неизменно присоединяется у него к духовным и
эстетическим запросам122. Начинающего писателя очень зани-
121 См.: Karlinsky S. The Sexual Labyrinth of Nikolai Gogol. P. 229.
122 С. Венгеров говорит «о той загадочной смеси глубочайшей искренности с
хохлацкой хитростью, которую так быстро приметил у Гоголя даже очень
любивший его Пушкин, и которая составляет одну из основных черт его ха-
рактера. В письмах Гоголя-отрока эта смесь выступает очень ярко. Почти
каждое письмо его состоит из двух частей. Сначала идут трогательнейшие
нежности и проявления сыновней любви, нежности, безусловно искренней
в основе, но всегда на несколько градусов взвинченной. А затем обязатель-
но следует маленький, но настойчивый пост-скриптум или мимоходом бро-
шенная просьба о присылке денег, книг, вещей» (Венгеров С.А. Писатель-
гражданин: Гоголь// Венгеров С.А. Собр. соч. СПб., 1913. Т. 2. С. 22—23).
Эту эпистолярную тактику Гоголь сохранил на всю жизнь.
68
Часть первая. Египет
мала общественная или административная иерархия, пусть да-
же проводимая им в неприязненно-ироническом ракурсе. Слиш-
ком уж много внимания уделяет пасичник Рудый Панько ле-
стнице «высшего лакейства» и прочей «знати», рассуждениям
о том, чей там «дядя был когда-то комиссаром», кто разъез-
жал на козлах у императрицы и красил забор самому сотнику.
Отсюда рукой подать до поприщинского монархизма. «Бунт»
против Головы в МН являет анархический негатив этой воис-
тину болезненной для Гоголя темы, которая со временем по-
лучит противоположную, религиозно-благоговейную интерпре-
тацию в бюрократической утопии ВМ. Гоголю обычно импо-
нировали люди влиятельные, высокопоставленные, социально
престижные — они и составят его дружеское окружение в по-
следние годы. А пока что, в петербургский юношеский пери-
од, он довольно быстро находит настоящих живых благодете-
лей — Жуковского и Плетнева (и последний убеждает императ-
рицу принять Гоголя учителем в Патриотический институт).
Вскоре к ним присоединяется Пушкин.
Петербургские успехи Гоголя — причем еще до выхода
Вечеров — поразительны, особенно если учесть, что у него не
было тех именно качеств, которые обычно требовались для
преуспевания в столице. Этот бедный, бестактный и назойли-
вый провинциал не обладал ни чиновничьими, ни педагоги-
ческими123, ни уж тем более салонными дарованиями, и ему
навсегда остались недоступны нормы светского этикета, по се-
миотической сложности не уступавшие чукотским ритуалам.
Зато он рано научился подчинять даже малознакомых людей
своей целеустремленной воле и выказал редкостное умение
сочетать житейскую сметку с высоким творческим энтузиаз-
мом, превращая покровителей в духовных наставников — и на-
оборот.
Тема откликающейся родной души, означенная в диало-
гах, казалось, начала становиться явью. Посылая 10 сентября
1831 года Жуковскому в Царское Село первый том Вечеров,
Гоголь, хотя и шутливо, в сопроводительном письме проеци-
рует на обоих поэтов все тот же образ учителя и спасителя.
Ср. в пересказе H. Раевского свидетельство бывшей воспитанницы Патрио-
тического института: «Гоголь был человек очаровательный, а учитель пло-
хой. Ничего мы у него не знали» (Егоров Ю. Рассказывает Николай Раев-
ский//Лазурь: Литературно-художественный и критико-публицистический
альманах. 1989. № 1. С. 187). См. также известные воспоминания И.С.Тур-
генева и пр.
Глава первая. «Страшные гранить»
69
ГК И ПЕРЕХОД К ВЕЧЕРАМ. И Жщ, и БГ писались
во время работы над Вечерами, насыщенными ностальгией
по минувшему, по «невинному младенчеству» человека. По-
эма, представляющая собой совсем ранний и путаный этап на
подступах к той же топике, примечательна уже тем, что в ней
пока отсутствует даже сам этот образ вожатого, учителя — и
только напоследок, в виде некоей метафорической компенса-
ции, Гоголь приклеивает к сюжету картонную фигуру «вели-
кого Гетте» как штатного ангела-хранителя своей бутафорской
Германии. Это юношеское произведение часто и весьма убе-
дительно связывали, помимо Шиллера, Гете, Фосса, Жуков-
ского, с байроновским «Чайльд Гарольдом», Мурром и вооб-
ще с жанром «всемирных» романтических странствий (Н. Куль-
ман, Г. Шаровольский, Г. Чудаков и др.). Но стоило бы ука-
зать заодно на смутные реликты — а равно предвестия — тео-
софского сюжета о путешествии как поисках мудрости и своего
внутреннего Я (тема «самопознания» и постижения цели в ГК),
раскрывающегося в субстанциальном двойнике героя или в
его утраченной возлюбленной. Герой ГК, словно олицетво-
ряющий свой неясный и томительный идеал прекрасного в
образах Аспазии, дриады, пери, тоже мечтает снять покров с
заветного лика: «И день и ночь, как птиц напевы, призывный
голос слышу я <...>/ Я ваш! я ваш! из сей пустыни / Вниду я
в райские места; / Как пилигрим бредет к святыне <...> / И
он спадет, покров неясный, / Под коим знала вас мечта, / И
мир прекрасный, мир прекрасный / Отворит дивные врата».
Но когда, разочаровавшись и разуверившись в этом дальнем
земном рае, измученный Ганц возвращается домой, он снова
слышит родной зов — теперь это призывная песня Луизы, как
бы вобравшей в себя все те грезы, которые герой тщетно пы-
тался воплотить во время странствий.
Антитезу: будничное существование — метафизический
идеал — финал ГК решает все же с точки зрения банально-по-
ложительной «земной» красоты, предсказывая тем самым гря-
дущий домостроительный пафос МД2. И тем не менее по-
эма симптоматически обрывается на ноте туманной грусти ге-
роя по «коварным мечтам», так что эклектически воспеты и
скромная домашняя идиллия, и ее романтическая альтернати-
ва. Уместно поэтому предположить, что и само путешествие
Ганца, будучи своеобразной предсвадебной метафизической
инициацией, при всех своих печальных сторонах способство-
вавшей духовному обогащению героя, тоже соотнесено с не-
70
Часть первая. Египет
кой, еще невнятной для Гоголя идеей синтеза небесного и
земного, идеей, которая получит программное и очень слож-
ное развитие уже в Вечерах. И хотя переход от безлично-кос-
мополитической» атмосферы ГК к этнографической нацио-
нальной экзотике Вечеров в целом предопределялся услови-
ями эпохи — романтическим историзмом и фольклоризмом,
крепнущим интересом к «народности», —для Гоголя смена те-
матики диктовалась и внутренней потребностью: обращение к
сказке с ее «ликвидацией недостачи» (Пропп) помогало ему
изобразить чаемое восполнение души, соединение горнего с
дольним на податливом фоне мифологизированной Украины.
ПУТЕШЕСТВИЕ ЗА ГНОЗИСОМ. Основной фольк-
лорный пласт ранней гоголевской прозы составляет не столь-
ко волшебная сказка, сколько отреченная народная легенда124,
ориентированная на сказку. Сколь бы свободно Гоголь ни ком-
бинировал ее мотивы125, любое их сочетание неминуемо вклю-
чало в себя каноническое путешествие за потусторонним ма-
гическим знанием, переосмысляемое в том же гностико-со-
фиологическом ракурсе, в каком масонское творчество пере-
рабатывало свой излюбленный сюжет о путешествии души к
Премудрости и об обретении потерянного Слова. В итоге, ска-
жем, добывание Вакулой волшебного дара — башмаков для не-
весты — прозрачно ассоциируется с масонской темой нового
свадебного одеяния и брака с Софией: новообращенному ма-
сону, с честью прошедшему испытание, в конце пути обрядо-
начальник вручал «пару женских рукавиц», предлагая передать
их «избраннице сердца, непорочной женщине», воплощающей
в себе невесту-Премудрость126.
Естественно, мы должны постоянно учитывать амбива-
лентность, самоироничность и нарочитую зыбкость романти-
ческой поэтики, ее пристрастие к недоговоренности и «невы-
разимости». Но когда, в силу внутренней потребности роман-
124 Ближайшие фольклорные аналогии ко многим мотивам Вечеров легче все-
го отыскиваются именно в легендах, тяготеющих к «отреченной» литерату-
ре. Ср.: Афанасьев А.Н. Народные русские легенды. М., 1859. С. 54—56, 64—
65, 90-94, 98-99, 104-105, 143-144.
125 Г. Чудаков в своей известной работе ограничился пестрым перечнем фольк-
лорных мотивов у Гоголя, отказавшись от попытки связать их в единую сю-
жетную организацию. См.: Чудаков Г.И. Отражение мотивов народной сло-
весности в произведениях H.B. Гоголя//Университетские известия. Т. 46.
Вып. 12. Киев, 1906. С. 1-37.
126 См.: Соколовская Т.О. Обрядность вольных каменщиков. С. 94.
Глава первая. «Страшные граниты»
71
тизма, «бесконечность» облекалась в положительные идеоло-
гические формы, когда в ней обнаруживалась локализующая
ее направленность, тогда выяснялось, что романтический стран-
ник движется к цели, уже достигнутой херасковским пилиг-
римом. Эта грандиозная цель, сопряженная с неимоверными
трудностями, лишь постепенно вырисовывалась перед авто-
ром Вечеров, и по мере ее прояснения Гоголь все настойчивее
обращался к тому идеологическому материалу, восприятие ко-
торого было подготовлено его детскими и юношескими впе-
чатлениями.
^ДУАЛИЗМ ФОЛЬКЛОРНЫЙ И РОМАНТИЧЕС-
КИЙ. Понятно, почему целенаправленное усвоение фольк-
лорного материала в период Вечеров отнюдь не привело к по-
давлению разрушительных дуалистических тенденций, а, на-
против, активизировало их. В. Гиппиус говорит о раннем Го-
голе: «Народная сказка отозвалась в нем не только своей ко-
мической и анекдотической стороной, вошедшей как элемент
в вертеп и украинскую письменность, но и существом своей
демонологии»127. Нельзя упускать из виду, что и сказка эта, и
народный театр пропитаны средневековым дуализмом или хри-
стианизированным манихейством, не говоря уже о барочно-
гностических тенденциях128, широко проникавших на Украй-
127 Гиппиус В. Указ. соч. С. 32. С другой стороны, еще В. Розов в статье «Тра-
диционные типы малороссийского театра XVII—XVIII вв. и юношеские
повести H.B. Гоголя» (Памяти H.B. Гоголя: Сб. речей и статей. Киев, 1911.
С. 153) указал на гоголевскую заостренную демонизацию вертепных персо-
нажей. Синявский подметил еретические элементы в гоголевском правосла-
вии и сопоставил с гоголевскими некоторые народно-дуалистические тек-
сты, а также гностические фрагменты — правда, как раз абсолютно не ха-
рактерные для гностицизма (созидательная роль смеха в космогонии); см.:
Терц А. Указ. соч. С. 73, 411, 436.
128 О влиянии барокко на Гоголя писал (вслед за Бемом, Гиппиусом, Белым,
Чижевским) Синявский: «Обладай я достаточными познаниями и система-
тическим умом ученого историка или теоретика искусства, мне бы не со-
ставило большого труда <...> вывести Гоголя целиком из понятия барокко,
куда он укладывается полнее, нежели в несравненно более жесткую и ме-
нее внятную схему «реализма» или «романтизма»» (Терц А. Указ. соч. С. 348).
Некоторую реализацию этой возможности представляют собой многочис-
ленные работы, посвященные воздействию барокко на Гоголя. См., напри-
мер: Шведова С. Театральная поэтика барокко в художественном простран-
стве «Вечеров на хуторе близ Диканьки» // Гоголевский сборник / Под ред.
С. Гончарова. СПб., 1994. С. 41—53; Яценко М.Т. Гоголь и украинский ро-
мантизм//Тез. докл. Вторых гоголевских чтений, посвящ. 175-летию со дня
рождения писателя. Полтава, 1984. С. 11—12. Библиографическую сводку по
теме «барокко у Гоголя» см.: ПССП. С. 669.
72
Часть первая. Египет
ну из католической Польши. Украинский, как и весь восточ-
нославянский, фольклор, особенно его космогония, несет на
себе глубокие следы богомильских — или просто дуалистиче-
ских — воззрений. По словам М. Драгоманова, «коли взяти па-
м'ятнию "народно! мудросп" — легенди, nicH'i, присл1в'я ук-
рашсыа, та по ним характеризувати народну решпю, то поба-
чимо, що в н\"й понад грунтом натуралютично-пол1теютичним
лежить найбитьше кора рел\'гп манЬсейсько-богумшьсько!, як i
у Болгар, Cep6ie i Великорос1в»129. Но этот фольклорный фонд
был пропущен сквозь родственные ему литературные впечат-
ления. Один из любопытных примеров такого сочетания дает
картина, малюемая Вакулой в НПР — изгнание черта из пек-
ла и освобождение заключенных грешников, — прямо соотно-
129 Цит. по: Франко I. Апокр1фи i легенди. 3 украшських рукописпв. Льв1в, 1896.
Т. 1. С. XIII. О влиянии богомильских сюжетов на украинскую драму XVII—
XVIII веков см.: Там же. С. XXXII—XXXV. Александр Веселовский, од-
нако, подчеркивает, что в украинском и русском фольклоре доминирует
богомильство умеренного, смягченного типа. См.: Веселовский Л.Н. Разыс-
кания в области русского духовного стиха. XI—XVII. СПб., 1889. С. 49. Бого-
мильские сюжеты в фольклоре и церковной традиции описаны также в ра-
ботах: Мочульский В. Апокрифические сказания о создании мира // Летопись
ист.-фил. общества при Императорском Новороссийском университете. VI.
Одесса, 1896; Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества
в Древней Руси: В 2 т. Харьков, 1916. Т. 1. С. 136—141; Замалеев А.Ф. Фило-
софская мысль в средневековой Руси. Л., 1987. С. 104—106; Новичкова ТА.
Приближение к раю: Утопии небесного царства в русском фольклоре // Рус-
ские утопии. С. 183—187; о других чертах русского народного дуализма (по-
читание чертей) см.: Зеленин Д.К. Избр. труды. Очерки русской мифологии.
М., 1995. С. 35. Применительно к Древней Руси Мильков предпочитает го-
ворить скорее о «двоеверии» и о некой «трансплантации», а не о прямом
влиянии богомильства; см.: Мильков В.В. Древнерусские апокрифы. СПб.,
1999. С. 104—106. Теории о богомильском влиянии на восточнославянскую
космогонию В. Кузнецова противопоставляет локальные (финно-угорского
происхождения) и контаминированные источники этих легенд; см.: Кузне-
цова В. Сотворение мира в восточнославянских дуалистических легендах и
апокрифической книжности // От Бытия к Исходу. Отражение библейских
сюжетов в славянской и еврейской народной культуре. М., 1998. С. 59—78.
Там же см. и более принятую точку зрения на богомильский генезис этой
космогонии: Димитрова-Маринова Д. Богомильская космогония в древне-
славянской литературной традиции. С. 38—58. Подробнее об этой полеми-
ке см. в рецензии А.Топоркова (Живая старина. 1999. 4(24). С. 47—49) на
книгу В. Кузнецовой «Дуалистические легенды о сотворении мира в восточ-
нославянской фольклорной традиции». Новосибирск, 1998. Ср. у В.Я. Пет-
рухина: «Новые и более пристальные исследования истоков дуалистическо-
го мифа о творении <...> не отменяют старого вывода о влиянии средневе-
ковых дуалистических ересей, в первую очередь — богомильства, на ранне-
средневековое славянское мировоззрение» (Из истории русской культуры.
Т. 1. Древняя Русь. М., 2000. С. 317).
Глава первая. «Страшные граниты»
73
симая с сюжетом повести. Я могу указать тут на два литера-
турных источника. Первый — все тот же Вакенродер. В главе,
посвященной композитору Йозефу Берлингеру, приводится ис-
тория о том, как церковный живописец Спинелло изобразил
Люцифера и падение мятежных ангелов, поражаемых арханге-
лом Михаилом. Подобно гоголевскому черту, настоящий Лю-
цифер обозлился, обидевшись за свой безобразный портрет, и
сумел отомстить художнику.
Второй источник — роман В. Скотта «Сент-Ронанские во-
ды» (французский перевод которого появился в 1824 году, а
русский — в 1828). Здесь, почти в самом начале, описана трак-
тирная вывеска с изображением святого Ронана, «уловляюще-
го, как о том правдиво повествует легенда, дьявола за хромую
ногу своим крючковатым епископским посохом». (Потом вы-
веска станет таким же пугалом для детей, как картинка Ваку-
лы в НПР.)
Зато тема победы над адом восходит, при посредстве
средневековых церковных преданий, школьной драмы, старых
рождественских обрядов130 и т.д., к отреченному Евангелию
Никодима131 и родственным апокрифам, сыгравшим, как из-
вестно, огромную роль в становлении богомильского миросо-
зерцания. ПГ также повествует о схождении в ад, причем вы-
зволяемая грамота в своем негативном значении, как уже от-
мечалось исследователями, корреспондирует с договором, по
которому черт завладел душой запорожца. Соответствующий
фольклорный сюжет, использованный Гоголем при содейст-
вии «Кумовой кровати» В. Олина132, был, по сути, сказочной
перелицовкой издавна усвоенного церковью, но получившего
в богомильской среде специфическое освещение апокрифа о
•зо Ср.: Понырко Н.В. Русские святки XVII века//ТОДРЛ. XXXII. Л., 1977. С. 86-
90; Перетц В.Н. К истории польского и русского народного театров// Из-
вестия ОРЯС Имп. АН. Т. XV. Кн. 4. 1910. С. 157-158, 181. В фольклорно-
рождественской топике НПР сказалось католическое влияние, характерное
для празднования Рождества на Украине и в Белоруссии. Ср.: Федотов Г.
Указ. соч. С. 53.
131 См.: Перетц В.Н. Указ. соч. С. 159; Порфирьев И.Я. Апокрифические сказа-
ния о новозаветных лицах и событиях. По рукописи Соловецкой библиоте-
ки. СПб., 1890. С. 37. Ср. замечание С. Дурылина: «Древнейшим и до нача-
ла XVIII века почти единственным, и доныне преобладающим в народном
(русском) искусстве изображением величайшего христианского события —
Воскресения Христова — является изображение "Сошествия в ад", постро-
енное всецело на повествовании апокрифического евангелия от Никодима»
(Дурылин С. Указ. соч. С. 29).
132 См.: Гиппиус В. Указ. соч. С. 29.
74
Часть первая. Египет
«рукописании Адамовом» — о договоре, обрекающем людей на
подчинение дьяволу или их души на пребывание в аду, отку-
да их потом изводит Христос133 (Иоанн Предтеча и др.). У
Олина договор прямо был назван «рукописанием». Ср. тут, в
частности, украинскую народную легенду богомильского тол-
ка «Як Адам чортови записався»134.
Совсем уж очевидны богомильские аналогии в насквозь
дуалистической СМ с ее балканским, карпатским колоритом.
Сходен и генезис глубинного сюжета повести, рассказываю-
щей о побратимстве и предательстве. В сюжетах о дележе зем-
ли побратимство, как показал К. Радченко, восходит к катар-
скому представлению о двух богах-братьях, добром и злом —
Сатанаиле. В украинских космогонических и производных пре-
даниях их братство или побратимство обычно замещается «то-
вариществом» — т. е. все тем же договором между Богом (ли-
бо Адамом и т. д.) и чертом о справедливом дележе земли135,
представляющим собой смягченную адаптацию катарских сю-
жетов о сотворении и разделе земли между Богом и Сатанаи-
лом. Впрочем, сам мотив побратимства сохранен, как указал
Радченко, в украинской космогонической легенде «Початок
свгта», где Сатана набивается к Богу в побратимы136. Точно так
же дьявол навязывает свое братство или, чаще, товарищество
Богу в других украинских, русских, белорусских и пр. преда-
ниях. Лживый Сатанаил, вопреки соглашению, норовит в них
захватить всю землю. Захват нередко связан с тем, что Бог за-
сыпает, а сатана пытается сбросить его в воду137. Последующая
экспансия дьявола направляется на небо, но, потерпев пора-
жение, он падает в бездну. В таком виде сюжет был чрезвычай-
но распространен на Карпатах138 и в той самой Галиции, куда
заезжает гоголевский колдун. Давнее знакомство Гоголя с вы-
шеприведенной космогонической легендой не вызывает сомне-
133 О теме «рукописания» «в церковной литературе, в особенности в богослу-
жебных песнопениях и молитвах» см.: Радченко К.Ф. Этюды по богомиль-
ству// Известия ОРЯС Имп. АН. Т. XV. Кн. 4. 1910. С. 89.
134 Текст см.: Радченко КФ. Указ. соч. С. 97-98.
135 См.: Веселовский А.Н. Разыскания в области русского духовного стиха. С. 76—
77; Радченко К.Ф. Указ. соч. С. 103.
136 См.: Радченко К.Ф. Указ. соч. С. 101, 105.
137 См.: Розвщки М. Драгоманова про укр. народню словестжсть i письменст-
во № 3 / Сост. М. Павлик // 3б!рник фил. секци Наук, товариства им. Шев-
ченка. Т. 7. Льв1в, 1906. С. 130; Веселовский А.Н Указ. соч. С. 54—55.
138 См., например: Легенди нашего краю/ Ред.-упор. П.М. Скунць. Ужгород,
1972. С. 5-7, 18.
Глава первая. «Страшные граниты»
75
ния — на этот счет имеется свидетельство Г. Данилевского139.
Что касается собственно карпатского фольклора, то что-то узнать
о нем еще в гимназические годы Гоголь мог от своего учителя
Орлая, уроженца Карпат и знатока этого края140.
В заключительной «думе», образующей сюжетный суб-
страт СМ, коварный Петро сам предлагает Ивану побратимст-
во: «Жили они так, как брат с братом. "Гляди, Иван, все, что
ни добудешь — все пополам!"». Иван честно предлагает разде-
лить всю причитающуюся им землю поровну, а завистливый
Петро сбрасывает задремавшего брата с младенцем в пропасть,
чтобы, на манер Сатанаила, захватить всю землю себе. В кон-
це повести Иван, мстя за преступление, низвергает колдуна, а
также Петро и его потомков в «самый глубокий провал» (как
низвергается в пропасть нечестивый род в средневековом «Ви-
дении Гильдебранда»). Конечно, дает себя знать и собственно
литературная, преромантическая (братья-враги в «Разбойни-
ках» Шиллера) и романтическая, подкладка мотива — ср. сбра-
сывание брата в пропасть, к примеру, у Гофмана в «Эликси-
рах дьявола» или в «Майорате», русские переводы которого в
1830 вышли в «Московском телеграфе» и в 1831 —в «Санкт-
Петербургском вестнике»; но и там ощутимы старые катар-
ские схемы, педалированные романтизмом.
КАИНОВ РОД. Одним из центральных литературных
источников СМ следует признать драму Шиллера «Разбой-
ники»141, предвосхитившую очень многие ходы гоголевской
повести, начиная с парадигматического противоборства двух
братьев — благородного и злодея — и кончая апокалипсиче-
ской риторикой, Страшным судом, чудовищными катаклиз-
мами земных пространств, темой отверженного грешника, не
получающего прощения, и упоминанием о старике-отце, гры-
зущем свою руку. Последняя подробность встречается и у Ти-
ка в «Пиетро Апоне»142; та же участь постигает гоголевского
139 См.: Данилевский Г.П. Стория о Господе и земле: (К воспоминаниям о Го-
голе) //Данилевский Г.П. Сочинения. Т. 14. СПб., 1901. С. 128.
140 По мнению Е. Недзельского, «кроме статей и, вероятно, воспоминаний о
рассказах Орлая, и не могло быть материалов к познанию подъяремной [т. е.
Карпатской] Руси» (цит. по: Неизданный Гоголь/ Изд. подгот. И.А. Вино-
градов. М., 2001. С. 495).
141 О судьбе этой пьесы в России см.: Данилевский Р.Ю. Шиллер и становле-
ние русского романтизма // Ранние романтические веяния: Из истории ме-
ждународных связей русской литературы. Л., 1972. С. 37—52.
142 Московский вестник. 1828. 4. 7. Ng 4. С. 431. На это и ряд других совпаде-
ний с «Пиетро Апоне» указал Г. Чудаков.
76
Часть первая. Египет
колдуна (которого Дриссен, со своей стороны, предпочел со-
поставить с дантовским Уголино143). Обычно тут ссылаются
именно на «Пиетро Апоне»144; но сюда надо прибавить и та-
ковский «Бокал», первый русский перевод которого появился
в 1827 году в «Славянине» (где почти одновременно вышли
также «Эльфы» и «Чары любви» под названием «Колдовст-
во»145). Здесь, в придачу, в сцене ворожбы алхимика Альберта
дана гамма переливающихся цветов-«нитей» (с преобладанием
красного), дополненная замирающей музыкой, — сочетания,
использованные и самим Гоголем, и другими русскими авто-
рами первых десятилетий XIX века. Кроме того, в «Бокале»
маг тоже вызывает возникающий из «красноватого облачка»
образ возлюбленной героя, наподобие того, как с СМ колдун
вызывает душу Катерины — жены Бурульбаша.
Включение мотива «самопогрызания» в карпатский кон-
текст побуждает вспомнить об «Эстерке» Булгарина (1828); тут
рассказывается, что разбойник Боркович был «казнен ужас-
ною смертию: его ввергнули в подземелье замка Олыптина и
поставили перед ним ведро воды и связку сена. С голоду он
грыз себя и умер в мучениях»146. Приговор выносится на Кар-
патах, где и развертывается действие булгаринской повести.
Но показанное у Гоголя пожирание предками потомка и
вообще «самопогрызание» нечисти — это, в принципе, реликт
огромной мистической темы, прослеживаемой к манихейско-
му «самоуничтожению материи»147. Наиболее близкую и кон-
цептуальную, и текстуальную параллель дают тут дуалистиче-
143 См.: Driessen F.C. Gogol as a Short-Story Writer: A Study of His Technique of
Composition. The Hague, 1965. P. 109.
144 О влиянии Тика на Гоголя см.: Данилевский Р.Ю. Людвиг Тик и русский ро-
мантизм//Эпоха романтизма: Из истории международных связей русской
литературы. Л., 1975. С. 93—95. См. также замечание Стендер-Петерсена, свя-
завшего СМ, помимо «Пиетро Апоне», с драмой Тика «Карл фон Бернек»,
а также с новеллой Гофмана «Игнац Деннер» (убийство внука, ложная клят-
ва и пр.): Stender-Petersen A. Gogol und die deutsche Romantik// Euphorion.
Zeitschrift fur Literaturgeschichte. 1929. Bd. XXIV. H. 3. S. 630—640. Хотя, как
подчеркивает И. Айзеншток (ПСС. Т. 1. С. 546), оба текста на русский не
переводились, Гоголь мог прочесть их и по-французски.
145 См.: Данилевский Р.Ю. Людвиг Тик и русский романтизм. С. 80.
146 Ьулгарин Ф. Эстерка. Историческая повесть: (Действие в XIV веке). Посвя-
щено поэту А.С. Пушкину// Булгарин Ф. Сочинения. СПб., 1828. Т. 3. 4. 6.
С. 65. Как типологическую параллель ср. немецкие поверья «о мертвецах,
которые, лежа в могилах, грызут свое собственное тело» {Афанасьев А.Н.
Поэтические воззрения славян на природу. М., 1869. Т. 3. С. 563).
147 См.: Puech H.-Ch. Sur le manicheisme et autres essays. Paris, 1979. P. 23—
24.
Глава первая. «Страшные граниты»
77
ские трактаты Сковороды. Его сочинения, как мне любезно
указал Г. Шапиро, имелись в библиотеке Трощинского, и Го-
голь мог ознакомиться с ними еще до того, как в начале 30-х го-
дов приступил к собиранию старых украинских рукописей.
Если, обращаясь к внешнему, «земляному» человеку, Сковоро-
да саркастически призывает его «кушать землю» («Наркисс») и
восклицает: «Жуем мясо, но наше собственное, и нашими ж
зубами кушаем мертвечину нашу» («Асхань»), то Гоголь букваль-
но изображает, как Петро ест землю и грызет «свои кости».
Тот же мотив встречается как в мартинистской («Там
Ненависть, людей, ни Бога не любя, / Терзает грудь свою и
ест сама себя»148), так и в сектантской литературе: ср. выска-
занную в киевской рукописи XVIII века надежду на то, что
безбожные потомки Каина, «один другого пожирающи <...>
вдруг все перегрызлись бы»149. Разрабатывая этот конфликт,
Гоголь в известной мере следует за общей готико-романтиче-
ской трактовкой «трагедии рока». Помимо Тика и Гофмана,
можно предположить также воздействие Грильпарцера — его
трагедия «Die Ahnfrau», где выведена страшная прародитель-
ница, казнящая потомков и среди них своего двойника — юную
правнучку, в 1830 году с успехом шла в русском переводе Обо-
до веко го на петербургской сцене150. Ср. в СМ мотив двойни-
чества мертвых предков с потомком; дан тут и страшный взгляд
предка-мертвеца, столь важный в СМ и многих других текстах
Гоголя.
В культурно-историческом плане тема двух противобор-
ствующих родов — Авелева и Каинова — восходит к очень ста-
рой, в том числе богомильской, дихотомии, унаследованной и
русско-украинскими духоборами151, и масонами, и, конечно,
романтиками. В таком контексте и надлежит воспринимать ото-
ждествление в СМ потомка братоубийцы — «Иуды Петро» с Ан-
тихристом. Как применительно к П напомнил Чижевский, вся
первая треть XIX века проходила под знаком ожидания Анти-
148 Херасков М. Владимир. С. 15. Ср. у Тика в «Пиетро Апоне»: «Куда нам де-
ваться с этими духами? Разве поедят они друг друга» (Указ. соч. С. 442).
149 Клибаиов А.И. Указ. соч. С. 246-247.
150 См. об этом: Блок А. Собр. соч. Т. 4. М.; Л., 1961. С. 263; Вацуро В.Э. Указ.
соч. С. 558-559.
151 О теме Каинова рода в русско-украинском «духовном христианстве» см.:
Клибанов А.И. Указ. соч. С. 242—243. О Каине в украинском фольклоре бо-
гомильского толка см.: Драгоманов М. Забележки върху славянските религи-
озно-етически легенди. За народни умотворения, наука и книжнина. Кн. X.
София, 1894. С. 5.
78
Часть первая. Египет
христа152: то было умонастроение, объединявшее масонско-
мистические верхи с сектантскими низами. Образ Антихриста,
кощунственно имитирующий облик аскета-праведника, хрони-
чески связывался с злонамеренно инвертированной астроло-
гией, алхимией, каббалой153 и черной мессой — перевернутой
литургией. Все эти актуализированные на рубеже двух столе-
тий представления и послужили непосредственным идеологи-
ческим импульсом для немецких писателей, повлиявших на
Гоголя, включая Тика, обратившегося к легенде о средневеко-
вом некроманте Пиетро д'Абано.
В конце XVIII века «церковь Антихристову» русский ма-
сон Лопухин прозревал в обществах «ложных чудодеев, лже-
праведников», одержимых «духом Каина» и упражняющихся
«в буквах Теософии, Каббалы, Алхимии»154; разумеется, он ра-
товал вовсе не против этих «герметических наук», а против
их вредоносного использования. Позднее обвинения в черно-
книжии розенкрейцеры предъявляли иудействовавшему графу
Т. Лещицу-Грабянке; в 1807 году последний, подобно гоголев-
скому колдуну заподозренный, ко всему прочему, в польском
заговоре, был заточен в крепость, предвосхитив участь «не-
слыханного грешника»155. Сюда можно прибавить и целый ряд
других чернокнижников156, самым интригующим среди кото-
рых был старший современник Гоголя — глава иллюминатов,
пресловутый Вейсгаупт, скончавшийся в 1830 году, т. е. неза-
долго до того, как началась работа над повестью. Само собой,
он обвинялся в кровосмешении, детоубийстве и сатанинском
заговоре против человечества. Богатый набор всех этих инвек-
152 См. об этом в его статье «Неизвестный Гоголь» (Новый журнал XXVII.
Нью-Йорк, 1951. С. 139—141); об ожидании Антихриста см. также: Терлец-
кии В. Хилиастические течения в русском сектантстве. СПб., 1913. С. 7 и ел.
153 А. Белый (см.: Указ. соч. С. 67—68) указал на возможный «реальный» под-
текст демонического образа в СМ — вегетарианство колдуна, изучение ас-
трономии (астрологии) и т. п., связав его с протонаучным магизмом Возро-
ждения, внушающим суеверный ужас дикаря м-казакам. Мы видим, однако,
что у Гоголя имелись куда более близкие прецеденты. Ср., например, воз-
ню гоголевского аскета-колдуна с травами, его каббалистические чудеса (та-
инственные буквы) и пр. с розенкрейцерскими наставлениями по алхимии.
См.: Семека А. В. Масонство в его прошлом и настоящем. Т. 1. С. 168.
154 Лопухин И.В. Некоторые черты о внутренней церкви // Материалы по исто-
рии русского масонства XVIII века. С. 7, 15—16 (вторая пагинация).
155 Подробно о нем, с привлечением польских и французских источников, см.:
Danilewicz M.J. «The King of the New Israel»: Thaddeus Grabianka (1740—1817)//
Oxford Slavonic Papers. N.S. Vol. 1 (1968). P. 49-73.
156 См.: Перцев В.И. Немецкое масонство в XVIII в.; Васютинский A.M. Орден
иллюминатов// Масонство в его прошлом и настоящем. Т. 1. С. 98, 122.
Глава первая. «Страшные граниты»
79
тив представлен в известном антиякобинском и антимасон-
ском труде иезуита Огюстена де Баррюэля «Memoires pour ser-
vir a Thistoire du jacobinisme», дважды издававшемся по-рус-
ски в александровские годы. Баррюэль соединил дьявольские
козни Вейсгаупта и иллюминатов с общим «заговором» розен-
крейцеров и просветителей, которые в его подаче стремились
ниспровергнуть троны и алтари, дабы заменить христианство
«естественной религией» равенства, означающей поклонение
еврейскому Богу. Впрочем, с тем же рвением автор одновре-
менно возводил масонство к манихейской и другим древним
ересям157. В начале 1831 года кн. Андрей Голицын в экстати-
ческом доносе, направленном Николаю I, напрямую связал
конспирацию Вейсгаупта с коварными злоумышлениями сво-
их соотечественников, которых он тоже уличал в адском заго-
воре158. Вся последекабрьская обстановка, как подчеркивает
Гордин, благоприятствовала таким бдительным инсинуаци-
ям, народным аналогом которых стали тогдашние холерные
бунты против «отравителей» — докторов и всяческих началь-
ников159.
Вряд ли, конечно, Гоголь знал о полицейских прозре-
ниях кн. А.Б. Голицына; но представление о демонических за-
говорщиках он мог получить из многих других источников —
хотя бы из того же неисчерпаемого Юнга-Штиллинга. Ведь
«Тоска по отчизне» имелась в библиотеке Д. Трощинского —
его имя значится в списке подписчиков, опубликованном в по-
следнем, пятом томе160. У Штиллинга в сцене колдовства за-
клинатель носит «ленту с разными красными магическими бу-
квами»161 — ср. красный антураж гоголевского колдуна и его
157 См.: IБаррюэль О. де]. Записки о якобинцах, открывающие все противу Хри-
стианские злоумышления и таинства Масонских лож, имеющих влияние на
все Европейские державы: Пер. с фр.: В 6 ч. 4. 3. М., 1806. С. 47—49, 53 и
ел.; Ч. 4. М., 1807. С. 5—33. О парадигматической миссии этого разоблачи-
тельного трактата, отразившегося потом в «Сионских протоколах», см. в
моей статье «Семья без урода: Образ еврея в литературе русского романтиз-
ма» (Новое литературное обозрение. 1997. N° 28. С. 96).
158 См.: Гордин Я.А. Дело о масонском заговоре. Мистики и охранители. С. 48
и ел., 186-187, 285.
'■«См.: Там же. С. 120-121.
160 Мысль о влиянии Штиллинга, вернее, его эсхатологии, на Гоголя, правда,
более позднего, в П и Рев — была высказана Д.И. Чижевским в статье «Не-
известный Гоголь» (Новый журнал. XXVII. Нью-Йорк, 1951. С. 140—141).
Обзор этой темы см. в кн.: Виницкий И. Нечто о привидениях. Истории о
русской литературной мифологии XIX века. С. 149—150.
161 Юнг-Шшиллинг Г. Тоска по отчизне. Т. 1. С. 275.
80
Часть первая. Египет
шапку, на тот же каббалистический манер покрытую магиче-
скими письменами. В 1830 в журнале Н. Полевого была напе-
чатана псевдодокументальная переводная история о Вечном
Жиде, взятая якобы из анналов испанской инквизиции и при-
уроченная к 1517 году. Суровый образ этого таинственного уз-
ника и все его поведение на допросе, безусловно, стали для
Достоевского одним из источников «Легенды о великом ин-
квизиторе»; но здесь нас занимают черты, роднящие его с го-
голевским злодеем, включая уже упомянутый красно-огнен-
ный фон: «Красный лоскут на голове Жида загорелся, каза-
лось, ярким пламенем»162. Верховный инквизитор приговари-
вает еврея к сожжению, но накануне казни тот непостижимо
исчезает из темницы — ср., опять-таки, колдуна в СМ, сумев-
шего избавиться от цепей и выйти из заточения. Впрочем, к
разряду неисправимых страшных грешников этот Агасфер ни-
как не относится, чего не скажешь о других предтечах гоголев-
ского антихриста. Среди них мог оказаться и «новый Каин»
древнерусской словесности — сатанинский Святополк из «Ска-
зания о Борисе и Глебе»163.
Инцест, играющий столь видную роль в злодеяниях кол-
дуна из СМ, попросту считался необходимым «техническим»
условием магии (к тому же в начале 30-х годов тема кровосме-
шения вообще широко проникла в русскую «неистовую» по-
эзию164). В целом этот дежурный криминальный набор абсо-
лютно мифологичен: он тянется к традиционному образу Эди-
па, спроецированному в средневековых легендах на Каина, Ан-
тихриста, Иуду, Пилата и т. п. Естественно, что история го-
голевского колдуна и его предка Петро перекликается, среди
прочего, с историей Иуды в апокрифических «Страстях Хри-
стовых» — вплоть до таких прямых совпадений, как страшное
распухание тела грешника, падение его в пропасть и обламы-
вание ветви при падении165, — подробность, перенесенная в СМ
на рыцаря Ивана. (Дрожь колдуна напоминает зато о фольк-
лорном мотиве вечно трясущегося Каина.) В том же сказании
приводится одно из имен отца Иуды — Симон. Эта черта —
102 Таинственный жид// Московский телеграф. 1830. № 3. 4. 1. С. 338.
163 См.: Ранчин A.M. «Дети дьявола»: убийцы страстотерпца// Миф в культуре:
человек — не-человек/ Ред. Л.А. Софронова. М., 2000. С. 161 — 168.
164 См.: Ваиуро В.Э. Поэзия 1830-х годов// История русской литературы. М.,
1981. Т. 2. С. 373.
165 См.: Порфирьев И.Я. Указ. соч. С. 50—51. Комментаторы ПССП прибавили
сюда «Сказание о Каине и Авеле», приводимое Драгомановым (Там же. С. 801).
Глава первая. «Страшные граниты»
81
дань сюжета другому преданию, о Симоне-маге, являвшемуся,
в свою очередь, известным источником фаустовских легенд166.
Для темы чернокнижника-антихриста XVIII — первой трети
XIX века характерна именно такая контаминация Иуды-Эди-
па с Фаустом-Симоном; соответственно ср., например, муки,
которые гоголевский колдун причиняет своим нечестивым пред-
кам, и мотив Фауста-отцеубийцы, отмеченный Жирмунским167.
Стоило бы тут, по-видимому, привести и талмудический, ус-
военный отреченной литературой и восточнославянским фольк-
лором, рассказ о Ламехе, убившем своего предка Каина168. В
соответствующем контексте приходится, вероятно, рассматри-
вать и негативное использование имени Петр, как бы достав-
шееся Гоголю от Тика. Гоголевское определение Иуда-Петро,
конечно, навеяно тиковским «Пиетро, сей Иуда Искариот-
ский»169, но весьма допустима и поддержка украинского фольк-
лора, который, судя по данным, собранным П. Ивановым, в
общем почитает св. Петра, однако в то же время знает и со-
поставление Петра с Иудой170.
ТЕОСОФСКАЯ ГЕОГРАФИЯ. Возможно, для Гоголя
имело значение, что Седмиградье и Венгрия, с которыми в по-
вести связано происхождение злодея, — это те самые края, где
обосновались всевозможные мистики и сектанты вроде абра-
митов, сосланные туда австрийскими властями в XVIII веке.
Другие приметы «неслыханного грешника» тоже восхо-
дят к теософским образам, подхваченным романтической сло-
весностью. Основное место действия СМ — хутор «между дву-
мя горами в узкой долине, сбегающей к Днепру»; сам колдун
скрывается на лесистом берегу реки — это «выдавшийся мыс,
на котором чернел старый замок». Враг человеческого рода за-
нимается астрологической ворожбой сначала в замке, потом —
в глубокой землянке на «выдавшемся берегу» бушующего Днеп-
ра. Ср. у Хераскова во «Владимире»:
166 Подробней об этом гностическом источнике фаустовской темы см. в ком-
ментарии В.М. Жирмунского в кн.: Легенда о докторе Фаусте. М., 1978.
С. 260-262.
«67 Там же. С. 347.
168 См.: Франко I. Апокр1фи и легенди. 3 украшьських рукопиЫв. Т. 1. С. 72.
169 Тик Л. Пиетро Апоне. Волшебная повесть// Московский вестник. 1828. Ч. 7.
№4. С. 416.
170 См.: Успенский БЛ Филологические разыскания в области славянских древ-
ностей: (Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирли-
кийского). М., 1982. С. 127.
82
Часть первая. Египет
Между песчаных гор, где бурный Днепр свои
Влечет меж тростников шумящие струи...
Со брегу над водой угрюмый лес навис
И выдался в реку крутой бесплодный мыс,
Видна глубокая кремнистая пещера...
Зломир там обитал, безбожный чародей,
Враг неба, враг земли, враг Богу, враг людей;
Во чернокнижии искусен был глубоком...
Из сей губительной, подобной аду бездны
Взирает чародей в нощи на круги звездны.
Наукой злых духов сей таинств неких тать
Грядущее хотел на небе прочитать:
Но будто молнии сверкнувшее блистанье
Повергло крестное волшебника сиянье171.
Так же плачевно завершается попытка гадания для гого-
левского персонажа — его повергает в ужас вторжение гряду-
щего мстителя. С другой стороны, на образ гоголевского кол-
дуна, конечно, наложил отпечаток преромантический («Гро-
мобой» Жуковского) и собственно романтический стереотип
днепровского чернокнижника. Ср. хотя бы у О. Сомова в «Ру-
салке», оказавшей, как известно, существенное влияние на
Вечера, особенно на МН и ВНИК: «Там в страшном подземе-
лье или берлоге жил страшный старик. Никто не знал, отку-
да он был родом, когда и как зашел в заднепровский бор и
сколько ему лет от роду; но старожилы киевские говорили,
что еще в детстве слыхали они от дедов своих об этом кол-
дуне»172.
Общим местом теософской литературы были описания
тех случаев, когда отдаленные пространства внезапно «свора-
171 Херасков М. Владимир. С. 14, 15. Вообще же в гоголевском ландшафте, осо-
бенно в показе бушующего или угрюмого Днепра, враждующего с берега-
ми, заметно знакомство и с тогдашними фольклорно-поэтическими стили-
зациями — ср., например, Днепр в стихотворении Н. Маркевича «Ведьма
(Украинская мелодия)»: «Он все спорит с темным бором; / Но об чем же?
Что глядит/ В волны лес угрюмым взором; / И с досады, что долой / Бора
душного не смоет,/ На весне, заленясь, роет/Он громаду гор волной» (Мос-
ковский телеграф. 1830. Ч. 31. С. 42).
172 Сомов О.М. Были и небылицы. М., 1984. С. 139.
Глава первая. «Страшные граниты»
83
чивэдись», чудесно поддаваясь визуальному охвату173. У Гого-
ля сказано:
«За Киевом показалось неслыханное чудо <...> Вдруг стало
видимо далеко во все концы света. Вдали засинел лиман, за Лима-
ном разливалось Черное море. Бывалые люди узнавали и Крым, го-
рою подымавшийся из моря, и болотный Сиваш. По левую руку
видна была земля Галичская. "А то что такое?" — допрашивал со-
бравшийся народ старых людей, указывая на далеко мерещившиеся
на небе и больше похожие на облака серые и белые верхи. "То Кар-
патские горы!" — говорили старые люди <...> Тут показалось новое
диво: облака слетели с самой высокой горы, и на вершине ее пока-
зался во всей рыцарской сбруе человек на коне с закрытыми очами,
и так виден, как бы стоял вблизи».
Это чудо могло быть навеяно видением отца Игнация,
явившимся ему в Реджио 22 августа 1653 года и описанным у
Эккартсгаузена — в том самом «Ключе к таинствам натуры»,
который будет так занимать гоголевского почтмейстра в МД:
«В день Успения Богородицы <...> я увидел такое чудесное и
новое явление, что не в силах его описать. Казалось, будто сама
Пресвятая Дева в громадах воды, поднявшихся из моря, захотела
представить картину рая, куда обратя ум и очи, можно было зреть,
как в зеркале, все, чего только пожелать можно <...> Море от Си-
цилии вздулось и поднялось миль на десять в длину, в виде большой
песчаной черной горы, и Калабрская долина в мгновение ока пре-
вратилась в чистое прозрачное стекло, подобное зеркалу, и верхним
концом своим примкнула к водяной горе, а нижним к Калабрии. В
сем зеркале тотчас явился ряд столбов белесоватого света <...> Но
вдруг все сии столбы исчезли и превратились в каналы, или акведю-
ки, какие есть в Риме или какие в Соломоновом строении были;
прочая же часть воды <...> закрыла часть Сицилии. В своде каналов
тотчас явилось прекрасное здание, украшенное всякими фигурами и
столбами <...> и между ними множество башен одинакового вида.
Башни сии превратились в театр, на столбах поставленный. Потом
театр сей расступился и, разделясь надвое, исчез»174.
Эккартсгаузен, на сей раз, правда, предлагающий вполне
наукообразное объяснение, упоминает и о том, что жители Гва-
173 Ср., к примеру, алхимическое изготовление «урима», позволяющего увидеть
все, «как в созвездиях, так и под землею, так и в горах, и в долинах, и по-
всюду» (Семека А.В. Указ. соч. С. 168).
174 Эккартсгаузен К. Ключ к таинствам натуры. СПб., 1804. Ч. 1. С. 187.
84
Часть первая. Египет
темалы «часто видали в облаках своего идола, без сомнения, от-
ражавшегося на зеркальной поверхности поднявшихся паров»175.
Добавим, что мотив зеркала не обойден и в гоголевской
картине. Киевские наблюдатели обращены к югу (Крым и
Черное море), и, значит, Галиция должна была оказаться от
них по правую, а не по левую руку, как сказано. Изображение
зеркально перевернуто.
«НАРКИСС» СКОВОРОДЫ. В то же время описание
последующего бегства колдуна в горы было подсказано дру-
гим, идеологически столь же созвучным источником — «Нар-
киссом» Сковороды176. В СМ говорится:
«Сама дорога, чудилось, мчалась по следам его <...> Все чу-
дится ему как-то смутно <...> Поехал он прямо в Канев <...> Доро-
га та же самая, но это не Канев, а Шумск. Изумился колдун, видя,
что он заехал совсем в другую сторону. Погнал коня назад к Киеву,
и через день показался город; но не Киев, а Галич <...> Не зная, что
делать, поворотил он коня снова назад, но чувствует снова, что едет
в противную сторону, и все вперед <...> Весь вздрогнул он, когда
уже близко показались перед ним Карпатские горы <...> а конь все
несся и уже рыскал по горам. Тучи разом очистились, и перед ним
показался в страшном величии всадник».
Ср. в «Наркиссе»:
«Пишется: "Бежит нечестивый, никому же гонящу" <...> Из-
вестно, что грешник, как только почувствовал опасность своего пу-
ти, бежит как гонимый заец, к сим горам, находясь в замешателст-
ве бедных своих рассуждении, которыя ему прежде весьма казалися
правилными. Но когда из Божиих гор блеснувший свет на лицо ему
покажет его прелщение, в то время весь свой путь сам уничтожает
так, как случилось Павлу, едущему в Дамаск».
ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ СМ. На приме-
ре Хераскова и Сковороды, Сомова и Булгарина можно удо-
стовериться, что автор СМ не избежал влияния писателей-со-
отечественников. Персонажи, подобные гоголевскому чародею,
уже заселили не только западную, но и русскую прозу — таков,
допустим, таинственный алхимик и духовидец Вашиадан в но-
велле Мельгунова «Кто же он?» (1831). Есть и другие образчи-
175 Там же. С. 94.
176 Вопрос о возможной зависимости Гоголя от Сковороды был поставлен еще
в 30-е годы Чижевским. Подробней об этом см. в главах 5 и 7.
Глава первая. «Страшные граниты»
85
ки того, как западные мотивы адаптируются в СМ при участии
российских авторов. Редакторы ПССП отметили, в частности,
что балладная («Ленора» Бюргера) картина поднимающихся
мертвецов воспринята была Гоголем благодаря «Людмиле» Жу-
ковского и его «Подробному отчету о луне»177. Можно привес-
ти и переклички с балладой Жуковского «Вадим»: «Он видит,
некто приподнял / Иссохшими руками / Могильный камень,
бледен встал, / Туманными очами / Блеснул, возвел их к не-
бесам, / Как будто бы моляся...» Эпизод с вызыванием души
Катерины текстуально едва ли не ближе к «Лафертовской ма-
ковнице» Погорельского (1825) — преданного эпигона немец-
ких романтиков, чем к самому Тику. Ср. у Погорельского:
«Комната осветилась розоватым светом. Все пространство от
полу до потолка как будто наполнилось длинными нитками крова-
вого цвета, которые тянулись по воздуху в разных направлениях — то
сворачивались в круг, то опять развивались, как змеи <...> Старуха
ходила кругом стола».
И в СМ:
«Колдун стал прохаживаться вокруг стола <...> И светлица ос-
ветилась уже тонким розовым светом <...> Волны <...> тянулись слоя-
ми» и т. д.
Да и в очень раннем прозаическом опыте Жуковского —
«старинном предании» «Марьина роща» (1809) уже содержат-
ся основные компоненты магической сцены в СМ (подзаголо-
вок — «Старинная быль») — кроме, разве что, самого мага. Ус-
лад, герой Жуковского, попадает в «ужасный терем», в светли-
цу своей умершей невесты.
Тишина «нарушалась шумом нетопырей, которые быстро над
ним порхали <...> Вдруг <...> подымается сумрак <...> дуновение прикос-
нулось к пылающим щекам Услада <...> и разливалась приятная, едва
слышимая гармония, подобная звукам далекой арфы <...> Он видит <...>
перед собою Марию — светлый, воздушный призрак, сияющий розовым
блеском; одежда ее, прозрачная, как утреннее облако <...> расстилалась
по воздуху струями <...> "Ты ли душа моей Марии?" — воскликнул он».
Ср. у Гоголя:
«Нетопыри залетали сильнее <...> Свет <...> вдруг пропал, и
стала тьма. Слышался только шум, будто ветер в тихий час вечера
177ЛССП. Т. 1. С. 796, 823.1
86
Часть первая. Египет
наигрывал <...> И холод ночного воздуха пахнул даже ему в лицо <...>
Тонкий розовый свет становился ярче, и что-то белое, как будто об-
лачко, веяло посреди хаты <...> Губы бледно алеют, будто сквозь бе-
ло-прозрачное утреннее небо льется едва приметный алый свет зари
<...> "Это Катеринина душа", — подумал пан Данило».
Гоголь здесь, вероятно, наиболее близок именно к Жу-
ковскому, но сама избыточность всех этих совпадений пока-
зывает, насколько компилятивной была сцена чародейства в
СМ, представляющая собой некий цитатник из Тика, Жуков-
ского и Погорельского. И у последнего, и у самого Гоголя от-
разилось вдобавок колдовство из седьмой вигилии гофманов-
ского «Золотого горшка» (переведенной в 1831, вместе с пятой
вигилией, в журнале Полевого):
«Кот беспрестанно ходил вокруг ворожеи, и искры <...> очер-
чивали огненный круг. Вот начали уголья разгораться, краснеть, и —
синее пламя блеснуло, наконец, под котликом!»; «Какие-то приви-
дения вылетали из котлика и вертелись кругом. Но вот они яснее,
яснее, образуют какую-то фигуру, и вдруг, с самого дна котлика —
выходит Ансельм. <...> Казалось, что весь воздух колебался — так
пахнуло холодом»1 п.
Вопрос о том, что добавил сюда Гоголь и в чем состоя-
ла идеологическая специфика пассажа, будет освещен в дру-
гом месте книги.
Столь же суммарный образ — слепой бандурист в кон-
цовке СМ. Этот старец, поющий о величавых временах «гет-
манщины», а потом о страшной были, смонтирован Гоголем
из «Песни последнего менестреля» Скотта, «Альбигойцев» Меть-
юрина и русских романтических текстов: тут и «Гайдамак» Со-
мова с его «вещим слепцом»-бандуристом, который заворажи-
вает слушателей былой славой «Гетманщины», и «Рыбаки» Гне-
дича, где выведен слепой старец-кобзарь:
«И вдруг по струнам залетали костистые пальцы <...> / Мы все,
ребятишки, как вкопаны в землю стояли, / А дед мой старик, на ла-
донь опираяся, думный, / На лавке сидел, и из глаз его капали слезы».
Ср. СМ:
«Пальцы с приделанными к ним костями, летали, как мухи, по
струнам <...> а кругом народ, старые люди понурив головы, а моло-
•7» Московский телеграф. 1831. Ч. 40. № 13. С. 59. (Ц. р. 31 июля 1831.)
Глава первая. «Страшные граниты»
87
дые, подняв очи на старца, не смели и шептать между собою; и дол-
го стояли, потупив головы, раздумывая о страшном, в старину слу-
чившемся деле»179.
МАРЛИНСКИЙ И СМ. Все же наиболее последова-
тельное стилистическое и сюжетное воздействие угадывается
со стороны Марлинского. О его общем влиянии на раннего
Гоголя упоминают постоянно как о чем-то само собой разу-
меющемся, но, по какой-то загадочной причине, эти утвер-
ждения (кроме дельных указаний на воздействие пейзажной
риторики, данных А. Лежневым) почти всегда остаются совер-
шенно голословными. Конкретные же доказательства найти
было бы нетрудно — достаточно заглянуть, к примеру, в по-
весть «Изменник» (1825 года, вышедшую еще под фамилией
А. Бестужев).
СМ:
«- Я говорил тебе, что отец твой
недобрый человек». «— Живет око-
ло месяца и хоть бы раз развесе-
лился, как добрый казак!». «— Что
ему пришла за блажь притащить-
ся сюда? Я слышал, что хотят ля-
хи строить какую-то крепость».
«Но все тихо <...> Слышно толь-
ко, как глухо шумит внизу Днепр
<...> Тихо враждует он с окрест-
ными горами <...> и несет на них
жалобу в Черное море».
«Кто из казаков осмелился гулять
в челне, в то время, когда рассер-
дился старый Днепр? <...> Кто-то
Изменник:
«- Одно беда: про него [Владими-
ра] ходят недобрые слухи. Зачем
он братался с поляками? <...> Да
ведь на наших-то глазах он да-
ром живет здесь три года! Что де-
лать удалому в глуши, когда Мо-
сква в плену, а святая Русь у по-
гибели...?»
«Смирно озеро в берегах своих
<...> Тихо все и мертвенно, будто
природа в тоске перед грозою».
«Но кто же тот юноша, что в бу-
рю и полночь не ищет, а бежит
крови? <...> Пистолеты, за пояс за-
179 О том, насколько клишированы здесь были позы и жесты, как и сама тема
страшной мести в песнях менестреля, можно судить по такому примеру:
«Долго сидел менестрель, потупя глаза и спустя голову. Вдруг руки его про-
бежали по арфе, извлекли унылые звуки, и менестрель запел смущенным
голосом: "Она придет, минута мщенья... / Песнь менестреля оживет. / И на
погибель преступленья / Ударит гром... Она придет, / Минута мщенья!"»
(Матюрин. Рыцарь кровавой звезды: (Извлечение из романа «Альбигойцы») //
Повести и литературные отрывки, изданные Николаем Полевым. М., 1829.
Ч.З. С. 160).
88
Часть первая. Египет
в красном жупане, с двумя писто-
летами, с саблей при боку, спус-
кался с горы <...> Зачем и куда
ему идти в эту пору? <...> Человек
в красном жупане сошел на са-
мый берег и поворотил к выдав-
шемуся мысу <...> "- Что, Стец-
ко, ведь он как раз потащился к
колдуну в дупло"».
ткнутые, гремят о рукоять меча.
Для чего же не спит он, когда все
живое наслаждается покоем? Не-
ужели грызения совести о прош-
лом злодействе или покушенье на
новое подняло его с ложа?.. Но
вот уж он, бросив прибрежную
тропинку, далеко в бору дремучем
<...> Там, повествовало предание,
более века назад, убит был мол-
ниею колдун».
(В обоих текстах далее следует сцена заклятия, которую
я не привожу.)
СМ:
«А подале, над Днепром, горит
бесовский его замок, и алые, как
кровь, волны хлебещут».
«На пограничной дороге, в корчме,
собрались ляхи и пируют уже два
дня <...> Паны веселятся и хваста-
ют <...> говорят про небывалые де-
ла свои <...> и важно крутят усы
<...> Ни в чем не уступает им че-
лядь: позакидали назад рукава обо-
рванных жупанов своих и ходят ко-
зырем, как будто бы что путное».
Изменник:
«Зарево от пылающего монастыря
Даниила Столпника бросало кро-
вавый отсвет на озеро».
«Вот пошли шутки и хохот, крик
и пение <...> Все беззаботно весе-
лятся, после и перед битвой <...>
Польская шляхта, своевольно на-
ехавшая на Русь <...> Они гордо
похаживают, крутя усы и отбра-
сывая назад рукава своих конту-
шей, клянясь и хвастая ежеми-
нутно»180.
Наконец, сцена ложной клятвы великого грешника в СМ
совпадает с мольбой демонического злодея Бруно в «Замке
Эйзен» (с текстом которого Гоголь мог ознакомиться в «Нев-
ском альманахе» за 1827 год).
Замок Эйзен:
«- Пусти душу на покаяние! От-
дам все, что ты хочешь, сделаю все,
СМ:
«- Катерина! дочь! умилосердись!
<...> Ты можешь спасти мою ду-
180 Ср. заодно у Ф. Глинки в стихотворении «Переговоры в Белой Церкви (Чер-
та из жизни Богдана Хмельницкого)», напечатанном в «Северных цветах»
на 1828 год: «Паны шумят, закинув кунтуши, преважно / Закручивают длин-
ный ус, / И смотрят свысока, и говорят протяжно» (Глинка Ф. Избр. произ-
ведения. Л., 1957. С. 232).
Глава первая. «Страшные граниты»
89
что велишь <...> Выстрою <...> мо- шу! <...> Покаюсь: пойду в пеще-
настырь с зимней и летней церко- ры, надену на тело жесткую вла-
вью. Пойду сам в монахи, надену сяницу, день и ночь буду молить-
власяницу под панцырем, раздам ся Богу. <...> Закопаюсь по шею в
нищим нажитое и грабленое. Луи- землю или замуруюсь в каменную
за! у тебя доброе сердце <...> Уго- стену <...> а все добро свое раздам
вори, упроси Регинальда, пусть он чернецам <...> Такую самую ке-
даст мне пожить». лью вырою и я себе, неслыханный
грешник, когда выйду на волю».
СТРАШНЫЙ СУД. В «Замке Эйзен» дана смертельная
схватка близких родственников — кровожадного Бруно фон
Эйзена и его благородного племянника Регинальда. В «Измен-
нике» в противоборство вступают, как у Шиллера, родные бра-
тья; один из них — демонический Владимир — переходит к по-
лякам и, сражаясь на их стороне, убивает брата честного. Об-
раз брата или (как у бар. Розена) отца-изменника в русской
литературе нередко ассоциировался именно с польской темой
(ср. у Загоскина в «Юрии Милославском») — с темой «брат-
ского», но изменившего народа. Эта привязка окажется очень
четкой у Гоголя в ТБ, но она уже достаточно явственна и в раз-
бираемой повести, где попросту проецируется на богомиль-
скую дихотомию. Точно так же дуалистическая мистика Страш-
ного суда замешивается у Гоголя на реминисценциях из «Раз-
бойников» и «Изменника». «Как голос трубы Страшного су-
да», пробуждают на поле битвы «полумертвого Владимира» пре-
зрительные реплики поляков о его предательстве — и повесть
Марлинского кончается тем, что умирающий злодей встреча-
ется взором с «бледным, укоряющим взором убитого им бра-
та». Хотя в СМ финальная кара вбирает в себя сходный мо-
мент — замогильную встречу антагонистов — в целом она ори-
ентирована на гораздо более архаичную, фольклорно-богомиль-
скую модель. Зависимость автора СМ от народно-богомиль-
ской космогонии видна даже в подробностях. Ср. в «Початку
свгга» определенную Богом участь Ильи, низвергшего сатану:
«Одну ногу и руку твою замыкаю до конца света!»181 — с Божь-
им приговором мстителю-Ивану: «Но и ты сиди вечно там на
коне своем, и не будет тебе царствия небесного, покаместь ты
будешь сидеть там на коне своем»182.
181 Радченко К.Ф. Указ. соч. С. 102.
182 См. проницательное замечание С. Карлинского об абсолютно нехристиан-
ском образе Бога в эпилоге повести (Karlinsky S. Op. cit. P. 43).
90
Часть первая. Египет
БОГОМИЛЬСКАЯ И МАСОНСКАЯ ТРАДИЦИИ
В ВНИК. Убийство колдуном младенца в СМ — отголосок
богомильского мотива Сатанаила-Ирода183, не только порабо-
тившего потомков Адама, но и истребляющего младенцев, да-
бы предотвратить гибельное для него появление Сына Божия.
Согласно этой традиции в украинском фольклоре черта посто-
янно называют Иродом (так назван демонический побратим
Бога и в «Початку свгга»). Вместе с тем в фольклорном твор-
честве, отразившем влияние богомильства, Сын Божий неред-
ко отождествлялся с Иваном Богословом —любимой фигурой
апокрифической апокалиптики, — причем Богослова порой пу-
тали с Иоанном Крестителем184. Ср. на апокалипсическом фо-
не СМ убийство демонами двух Иванов — рыцаря и младенца,
сына Бурульбаша.
Мотивы побратимства и детоубийства, отчасти заимство-
ванного из «Чар любви» Тика, сплетены в ВНИК, где Гоголь ак-
туализировал ключевые моменты жития Иоанна Крестителя.
Петрусь, готовый «обнять дьявола, как родного брата» (ВНИКр),
убивает Ивася — брата Пидорки. В контексте темы Ирода и
ведьмы, пляшущей над обезглавленным телом (ср. дочь Иро-
диады в Мф 14:1-11), казнь Иоанна Предтечи отождествилась
с избиением младенцев, а младенец — с Христом-«агнцем».
Замена богомильского Иоанна Богослова Купалой под-
креплялась, по-видимому, какими-то рудиментами масонской
традиции. Сюжетную и даже текстуальную параллель к драма-
тическим эпизодам ВНИК дают именно масонские обряды в
мифологизированном изображении аббата Баррюэля. Тут мы
найдем возможный источник понуканий Басаврюка, заставля-
ющего героя отрезать голову Ивасю, и само это убийство, ко-
торое в ВНИКр предопределялось как раз «клятвой» Петруся
(«Вспомни свою клятву!» — говорит ему Басаврюк). Так в опи-
сании Баррюэля масоны подстрекают робеющего адепта отом-
стить за гибель строителя Адонирама (Хирама):
«Показывают ему мрачную пещеру: он должен туда сойти; ему
кричат: поражай все, что тебе ни станет сопротивляться! <...> За та-
кую-то цену ты будешь избран. Держа в правой руке кинжал, в ле-
вой светильник, он идет далее; так является ему привидение; он слы-
шит опять тот же голос: поражай, мсти за Гирама! Он разит; кровь
183 См.: Радченко К.Ф. Указ. соч. С. 102.
184 См.: Там же. С. 119-121; Веселовский Л.Н. Указ. соч. С. 79, 83. Там же, с. 88,
см. о фольклорном противопоставлении Ивана и Антихриста.
Глава первая. «Страшные граниты»
91
течет. — Отрежь голову убийце. — Уже голова лежит у ног его. Он вы-
носит ее из пещеры. <...> И тогда провозглашают его достойным
степени избрания»'*5.
Но есть у Гоголя и схождение с более конвенциональны-
ми таинствами. Что касается Иоанна Крестителя, то его день
был главным и наиболее ритуализованным общемасонским
праздником186. Посвящался он покаянию, воспоминанию об
утраченном свете — ср. опять-таки центральный момент гого-
левской повести, связанный, как и в масонском ритуале по-
каяния, с пылающим черепом. Масонская риторика твердила
об очищении души — по жаргонной терминологии, «камня»,
на котором вновь воздвигается Храм187. У Гоголя разрушенная
церковь опознается рассказчиком по «камням от фундамента»;
в основании алтаря лежал «необыкновенной величины камень
с явственно вырезанным на нем крестом» (ВНИКр) — ср., на-
пример, масонско-минералогический мотив крестового камня,
найденного под развалинами церковного престола, у Гете, в
четвертой главе романа о странствовании Вильгельма Мейсте-
ра. (Мотив этот, как мы увидим далее, проник в русскую ли-
тературу.) Подземные видения Петруся вообще напрашивают-
ся на сопоставление с алхимическим девизом масонов: «Visita
interiora terrae <...> invenies occultum lapidem». Вся тема храмо-
вого камня замешана в ВНИК на этимологизации имени ге-
роя (Петрусь — petros) и на сходном звучании имени героини.
Перед нами — две проекции одного и того же евангельского
образа Петра-«камня» и основания церкви; он как бы расчле-
няется на Петра-отступника, «сатану»188 (Мф 16:23) и набож-
185 Записки о якобинцах... Ч. 3. С. 42—43.
186 См.: Соколовская Т.О. Указ. соч. Т. 2. С. 59, 84-85.
187 См.: Лонгинов М.Н. Указ. соч. С. 171; Семека А.В. Русское масонство в XVIII ве-
ке// Масонство в его прошлом и настоящем. Т. 1. С. 163; Baehr S. Op. cit.
P. 125.
188 О гоголевской семантике Петр — камень и о демонологической трактовке
этого имени у Гоголя (в связи с отступничеством св. Петра) см.: Rancour-
Laferriere D. Out From Under Gogol's «Overcoat». P. 59—60, 226—227, а так-
же: Zeldin J. Nikolai Gogol's Quest for Beauty. P. 208. (С другой стороны, ср.
сюжетное воплощение и персонификацию «философского камня» и прочих
алхимических понятий в масонском литературном творчестве: Baehr S. Op.
cit. P. 166; Билинкис M. Заметки о Н.И. Новикове // Сб. статей молодых фи-
лологов к 50-летию проф. Ю.М.Лотмана. Тарту, 1972. С. 106.) Семантиче-
ское расслоение имени Петр было, очевидно, подсказано Гоголю не толь-
ко двусмысленной ролью апостола Петра в Мф 16, но и древнехристиан-
ским противопоставлением демонического Симона-мага Симону-Петру, ко-
торое осложнялось у Гоголя народной легендой о царе Петре-антихристе.
92
Часть первая. Египет
ную Пидорку (ср. Мф 16:18). Драгоценные «каменья», добы-
тые грешником Петрусем и соотносимые с его душевной не-
стойкостью, чужды и враждебны Храму; понятно, что, предав-
шись сатане, разбогатевший герой не дает «ни копейки на
церковь» (ВНИКр). Зато в конце повести кающаяся Пидорка
приносит церкви богоугодную жертву — оклад к иконе, выло-
женный «яркими камнями». Ключ к этим и другим мотивам по-
вести предлагает, помимо натурфилософской символики Ти-
ка и прочих романтиков, весьма почитаемое масонами первое
Соборное послание ап. Петра, развивающее (как и «Пастырь»
Гермы) тему храмовых «живых камней», «камня краеугольно-
го, избранного, драгоценного» и «камня соблазна» (2:4—8); тут
же, во втором послании, Петр говорит об огненной смерти «не-
честивых человеков» (3:7) и о грядущем разрушении «воспла-
мененных небес» (3:12) —ср. ВНИК: «Небо, раскалившись,
дрожало...»
Однако, как всегда в Вечерах, религиозные и литератур-
ные мотивы прочно, хотя временами противоречиво, сцепле-
ны с фольклором; среди прочего, весь этот новозаветный слой
и мотив огненного очищения сближаются в повести с купаль-
ским обычаем: «Наиболее типичным для купальской обрядно-
сти способом уничтожения ритуального объекта является <...>
сожжение на костре»; «таким ритуальным объектом порой ста-
новится череп (лошадиный или коровий), который бросают в
огонь, называя его ведьмой»189. Но этот фольклорный мотив
контаминирован в ВНИК с убийством невинного младенца (по-
лучающего, как мы ниже увидим, также значение строитель-
ной жертвы).
ЛЮДВИГ ТИК. Со времен Надеждина («Телескоп»,
1831) ссылка на тиковские «Чары любви» как на главную ли-
тературную модель ВНИК сделалась общим местом в гоголе-
ведении (Тихонравов, Г. Чудаков и др.). Сюда, думается, не-
обходимо прибавить пропитанный масонско-натурфилософ-
ской и манихейской символикой «Руненберп> Тика («Галатея»,
1830), подаривший Гоголю тему сверкающих подземных со-
кровищ, дьявольского золота, которое завораживает неудач-
ливого кладоискателя190, и тему его безумия, разрушающего
жизнь молодоженов. У Тика жена Христиана «рассказывала со
189 Виноградова Л.Н. Народная демонология и мифоритуальная традиция сла-
вян. С. 251, 260.
•*> См.: Галатея. 1830. Ч. 9. N° 9. С. 104.
Глава первая. «Страшные граниты»
93
слезами, что муж ее становится непонятен, что он говорит так
безумно, особливо ночью; так страшно бредит; во сне часто и
долго ходит по комнате, сам того не зная, и рассказывает чуд-
ные вещи, которые приводят ее в трепет, но еще страшнее
бывает веселость его днем [ср. "страшное веселье" безумного
Петруся]; тогда улыбка его дика, глаза мутны и бешены»191.
Роднит «Руненберг» с ВНИК и календарная цикличность дей-
ствий192, сопряженная с появлением старухи-искусительницы.
ПАСТОР ФОМА ГРИГОРЬЕВИЧ. И все же влияние
«Замка Эйзен» выглядит не менее внушительным. Собствен-
но, как раз отсюда, из вступления к повести, Гоголь перено-
сит в ВНИКр отмеченный ранее масонско-минералогический
мотив каменного креста: «В последний поход гвардии, будучи
на охоте за Нарвою, набрел я на берегу моря на старинный ка-
менный крест». В конце повести мотив связывается со строи-
тельством церкви, камни для которой прихожане «собирают с
пожарища» — с того места, где стоял дьявольский замок. Описа-
ние последнего — «Стены так высоки, что поглядеть, так шап-
ка валится», — текстуально перекликается с гоголевским пока-
зом побежденной нечисти: «Из закоптевшей трубы столбом ва-
лился дым и, поднявшись высоко, так, что посмотреть — шап-
ка валилась, рассыпался горячими угольями по всей степи».
Историю замка у Марлинского излагает местный пастор.
Ту же роль в ВНИК исполняет дьячок Фома Григорьевич, пе-
ренявший свою сказово-морализирующую манеру у лютеран-
ского коллеги. Сопоставим, к примеру, жизнь замка и хутора
в экспозиции обеих повестей193.
J*' Там же. С. 106.
1W См.: Там же. С. ПО.
•93 Касаясь проблемы Марлинский — Гоголь, не мешает добавить следующее.
Сентиментально-риторические ландшафты СЯ и МН и отчасти показ Днеп-
ра в СМ —дань очень широкой элегической традиции, но также и конкрет-
но Марлинскому, о чем напомнил, в частности, А. Лежнев в своей книге о
прозе Пушкина. Влияние Марлинского нельзя исключить и в тех условиях,
когда, казалось бы, налицо чисто «вертепная» поэтика Вечеров. Ср. в СЯ
сценку внезапного испуга хвастливых персонажей при виде «свиной рожи» —
и очень похожий эпизод в «Вечерах на Кавказских водах» (Бестужев-Марлин-
ский А. Указ. соч. Т. 1. С. 246). Несомненно, из «Ревельского турнира» Гоголь
перенес в МН водевильный — по происхождению мольеровский — эпизод с
чтением вслух обидного письма, посланного комиссаром Голове (у Марлин-
ского гермейстером барону). В обеих повестях обруганному и униженному ад-
ресату предписывается выполнить неприятный для него приказ, содержание
которого к тому же отчасти совпадает: это распоряжение «починить мосты».
94
Часть первая. Египет
Замок Эйзен:
ВНИК:
«Кажись бы, зачем строить такие
крепости, коли жить с соседями
в мире?.. Правду сказать, тогдаш-
ний мир хуже нынешней войны
бывал <...> Врагов тогда было не
искать стать; выезжай только за
ворота, соседов много, а причин
задрать их в ссору еще более». И
далее: «Такого было чужим — ка-
кого же своим-то было».
Под впечатлением «Замка Эйзен» строились образы ведь-
мы (в обоих текстах подчеркнута ее «кошачья» природа, дове-
денная у Гоголя до прямой метаморфозы; дословно совпада-
ют фольклорное определение ее жилища: «Избушка, как гово-
рится, на курьих ножках») и портрет Басаврюка, в какой-то
мере списанного с барона Бруно. Фольклорный бесовский раз-
гул Бруно совмещает с теософией и черной магией : «Барон
много лет возился с египетскими чародеями». Его гибель — это
победа христианства над сатанизмом, победа каменной церк-
ви, по-масонски собранной «набожными людьми», над адом,
воплощенным в железном замке и закованном в железо пове-
лителе (ср. катарское, воспринятое романтиками, представле-
ние об аде как «железном доме» — железная изба в фолькло-
ре — и о железном лице Люцифера). Эта дуалистическая сим-
волика, естественно, не прошла бесследно для Гоголя и дала
себя знать позднее в В.
СОЮЗНЫЕ ДЕМОН И АНГЕЛ. Плодотворным им-
пульсом для гоголевской литературной адаптации дуалистиче-
ских мотивов — как, впрочем, и для их оптимистического пре-
одоления — в Вечерах должно было стать, по понятным при-
чинам, творчество Жуковского. Любопытно, что в том самом
письме к нему от 10 сентября 1831 года, которым Гоголь со-
проводил экземпляр Вечеров, он исподволь соотносит образ
своего адресата с приметами демона, который, словно черт в
НПР, уничтожает разъединяющее пространство, поневоле вы-
полняя благотворно-помощную роль: «Если бы, часто думаю
себе, появился в окрестностях Петербурга какой-нибудь бро-
дяга ночной разбойник и украл этот несносный кусок земли,
эти двадцать четыре версты от Петербурга до Царского Села и
«Вы спросите, отчего они жили
так? Бедность не бедность, потому
что тогда козаковал почти всякий
и набирал в чужих землях не ма-
ло добра <...> Какого народу тог-
да не шаталось по всем местам <...>
Бывало, что и свои наедут куча-
ми и обдирают своих же. Всего бы-
вало».
Глава первая. «Страшные граниты»
95
с ними бы дал тягу на край света или какой-нибудь проголо-
давшийся медведь упрятал их заместо завтрака в свой медве-
жий желудок. О, с каким бы я тогда восторгом, — восклицает
Гоголь, заметно утрируя верноподданический слог кузнеца Ва-
кулы, — стряхнул волосами головы моей прах с сапогов ва-
ших, возлег бы у ног вашего поэтического превосходительст-
ва и ловил бы жадным ухом сладчайший нектар из уст ваших,
приуготовленный самими богами из тмочисленного количества
ведьм, чертей и всего любезного нашему сердцу». Увлечение
ведьмами и чертями, отбрасывавшее специфический отсвет на
славу Жуковского, и вправду сближало с ним Гоголя, рассчи-
тывавшего после болезненного провала ГК заново въехать в ли-
тературную столицу, как Вакула, на фольклорном черте; но в
этом тяжелом и жеманном комплименте угадывается много-
значительная связь «богов» и наставительного слова с демоном.
Ср. зато следующий пассаж: «Но <...> карантины пре-
вратили эти 24 версты в дорогу от Петербурга до Камчатки».
Как в ЗМ, пространство растянула нечистая сила194, и, будто
предугадывая петербургскую тему демонических чиновников
и ремесленников, включая знаменитое рассуждение Поприщи-
на о злокозненном цирюльнике, Гоголь заявляет: «Всему это-
му виной не кто другой, как враг честного креста церквей Гос-
подних <...> Это черт надел на себя зеленый мундир с гербо-
выми пуговицами <...> и стал карантинным надзирателем.
Но Пушкин, как ангел святой, не побоялся сего рогатого
чиновника, как дух, пронесся его мимо и во мгновение ока
очутился в Петербурге на Вознесенском проспекте и воззвал
голосом трубным ко мне». Тут занимательна уже многообе-
щающая символика фигур. Как мы увидим ниже, Гоголь на-
бросал здесь обе свойственные ему трактовки наставничества,
и, в отличие от Жуковского, Пушкин не связан с демоном, а
противопоставляется ему как сакральный спаситель. Однако
само это игриво-метафорическое противопоставление гумани-
зировано и высветлено приподнятым поэтическим настроем,
тоном веселой коллегиальности.
«ЗДАНИЕ ПОЭЗИИ». Ибо суть послания заключалась
в том, что «Великие Зодчие» — Жуковский и Пушкин, писав-
шие тогда сказки, сообща воздвигают «огромное здание чисто
194 См.: Лотман Ю. Проблема художественного пространства в прозе Гоголя.
С. 420. См. также: Манн Ю. Указ. соч. С. 113-114.
96
Часть первая. Египет
русской поэзии <...> страшные граниты положены в фунда-
мент, и те же самые зодчие выведут и стены, и купол, на сла-
ву векам, да покланяются потомки и да имут место, где воз-
носить умиленные молитвы свои». Отосланная в Царское Се-
ло книжка Вечеров, замыкавшаяся рассказом о пропавшей и
найденной грамоте, сама должна была стать некоей царской
«грамотой», дающей украинцу Гоголю право приобщиться к
«чисто русскому» синклиту. С составом этой воображаемой
троицы, по масонской методе возводившей храм народно-ро-
мантического слова, дело, вопреки Гоголю, обстояло все же не
столь безупречно: настоящей дружбы с Пушкиным у него так
никогда и не завязалось, да и с Жуковским он близко сошел-
ся лишь гораздо позднее. Так или иначе, он охотно подбирал
у него «страшные граниты», и личное знакомство только за-
крепило прежнее заочное воздействие.
ЖУКОВСКИЙ И РАННИЙ ГОГОЛЬ. Немецкая до-
машность, «гемютность» Жуковского, скрадывавшая его бал-
ладные ужасы, переносится из условно-«немецкого» ГК на ук-
раинскую почву Вечеров. Как мельком указал А. Янушкевич, у
Жуковского — переводчика Гебеля Гоголь заимствует некото-
рые реалии в показе старого деревенского рассказчика195 — об-
раза, проникновение которого в гоголевские повести долго при-
нято было приписывать только Вальтеру Скотту и его русским
последователям. Не помешает привести, однако, и некоторые
конкретные совпадения. Ср. воспоминания дьячка в ВНИК:
«Мать <...> сидела <...> перед гребнем, выводя рукою длинную
нитку <...> Каганец <...> светил нам в хате. Веретено жужжа-
ло; а мы все, дети, собравшись в кучку, слушали деда, не слезав-
шего от старости <...> с печки» — с экспозицией «Красного
карбункула»: «Дедушка резал табак на прилавке; к нему под-
летела / С видом умильным Луиза. "Дедушка, сядь к нам, го-
лубчик, / Сядь, расскажи нам <...> / Вот Маргарета, Луиза и
Лотта / С донцами, с пряжей проворно подсели к огню и при-
молкли; I Фриц, наколовши лучины, придвинул к подсвечнику
195 Янушкевич А.С. Путь Жуковского к эпосу// Жуковский и русская культура:
Сб. науч. трудов. Л., 1987. С. 75. Взаимоотношениям писателей посвящена
пространная, но довольно бесцветная статья: Петухов Е.В. Гоголь и Жуков-
ский//Ученые записки Юрьевского университета. 1904. №5. С. 1—44. Из
новых работ см.: Канунова Ф.З., Айзекова И.А. Нравственно-эстетические
искания русского романтизма и религия (1820-1840-е годы). Новосибирск,
2000. С. 21-42.
Глава первая. «Страшные граниты»
97
лавку <...>/ Энни, на печке / Нежась, поглядывал вниз и ду-
мал: "Здесь мне слышнее"».
И далее:
«Вот, табаку накрошивши, дедушка вычистил трубку,/Туго
набил, подошел к огоньку <...> / И сказал: "Послушайте, дети, / Бу-
дет вам сказка; но с уговором — дослушать порядком; / Слова не
молвить, пока не докончу; а ты на печурке / Полно валяться, ле-
нивец"».
Этот антураж и интонации у Гоголя вставлены в моно-
лог того же старого дьячка-повествователя в ПГ и, подробней,
вЗМ:
Ну, извольте, я расскажу, только ей-ей, в последний раз <...>
Да что ж этак рассказывать? Один выгребает из печки целый час
уголь для своей трубки, другой зачем-то побежал за комору. Что, в
самом деле!.. Добро бы поневоле, а то ведь сами же напросились.
Слушать, так слушать!196
Важнее, пожалуй, то, что в Вечерах пульсируют любимые
метафизические представления Жуковского, находившегося под
сильным масонским влиянием и задолго до любомудров адап-
тировавшего тему небесного зова. В ВНИК проникает образ
совести, олицетворяемой мальчиком из «Красного карбунку-
ла» (эта персонификация отсутствует и у Марлинского, и в ти-
ковском «Liebeszauber», и в веберовском «Der Freischutz», так-
же повлиявшем на гоголевскую повесть197). Мы уже приводи-
ли ситуативные и текстуальные параллели между эпизодами с
196 Понятно, что Жуковский и Марлинский (в ВНИК) не были единственным
источником сказовой манеры для автора Вечеров. Персонификация псевдо-
нима определялась в такой же мере старой (ср. сборники «Деревенская за-
бавная старушка» и «Дедушка-говорун»), как и новой повествовательной тра-
дицией, журнальной полемикой 20—30-х годов («экс-студент Надоумко») и
т. п. Имеются и небезынтересные схождения между Рудым Панько, кото-
рый в обоих предисловиях к Вечерам полемизирует с недоброжелателями,
и Булгариным — он, тоже в предисловии, ведет дискуссию с воображаемым
неприязненным читателем: «Что скажут мои противники, когда увидят мой
портрет при Сочинениях? "Как!" — возопят они: "по какому праву осме-
лился он приложить свою фигуру? Смотри пожалуй: как будто какой ве-
ликий муж!.." "Потише, потише, господа!"». Прилагается скромная, но гор-
деливая отповедь. (Булгарии Ф. Сочинения. Т. 3. Ч. 5. СПб., 1828. С. XIV).
О сказе и вообще о языке раннего Гоголя см., например: Виноградов В. В.
Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX вв. Лейден, 1949.
С. 347-357.
197 На этот источник ВНИК указал С. Карлинский (Op. cit. P. 33).
98
Часть первая. Египет
появлением души возлюбленной в СМ и «Марьиной роще».
Знаменательно вместе с тем, что в гоголевскую повесть пере-
несена отсюда картина духовной родины, и в этом смысле за-
служивает внимания тот фрагмент, где душа Катерины расска-
зывает о себе:
«Мне было так радостно. Я была в том самом месте, где ро-
дилась и прожила пятнадцать лет. <...> О, как обняла меня добрая
мать моя! Какая любовь у нее в очах! Она приголубливала меня, це-
ловала в уста и щеки, расчесывала частым гребнем мою русую косу...»
И снова: «Мне вдруг сделалось пятнадцать лет».
Гоголь механически приписал Катерине возраст и про-
чие приметы Маши Протасовой, опоэтизированной Жуков-
ским в «Марьиной роще»:
«Марии минуло пятнадцать лет <...> Она любила свою старую
мать более самой себя; часто смотрела ей в глаза и говорила со сле-
зами: Матушка, друг мой, я готова отдать тебе всю душу».
Герой, которому еще предстоит встретиться с призра-
ком — душой невесты, рассказывает Марии, что он подгляды-
вает за ее хижиной:
«Мать твоя перебирает долгие светло-русые твои волосы, за-
плетает их в косы, целует тебя, называет своею радостию».
Очевидно, Гоголю среди прочего импонировала и ма-
сонская тема поисков «вожатого», напряженно занимавшая
Жуковского, и связанная с ней по контрасту тема ложного
друга — изобличаемого дьявола, отразившаяся уже во второй
повести Вечеров. Но в целом метафизическую тему пути он
решал иначе и, разумеется, на другом материале. Неустанно
перерабатывая накапливаемый фонд, внедряя его в художест-
венную структуру, Гоголь уже в Вечерах сумел создать неверо-
ятно емкую сюжетно-семантическую схему, сохранившую зна-
чение инварианта на протяжении всей его творческой жизни.
Нами выделяется в Вечерах слитный комплекс из пер-
вых пяти повестей — СЯ, ВНИК, МН, ПГ и НПР, в совокуп-
ности позволяющих реконструировать все то, что далее будет
называться сюжетом Гоголя. С этой подгруппы и будет начат
разбор, постепенно охватывающий и остальные сочинения.
Глава вторая
Друг из пекла
ЛОКАЛИЗАЦИЯ ОБРАЗОВ. Специфические затруд-
нения, обычно подстерегающие исследователя Вечеров, обу-
словлены крайне сумбурной композицией, присущей некото-
рым из этих дебютных произведений. Хаотическая «спонтан-
ность» романтической поэтики у начинающего писателя накла-
дывается на простое неумение организовать текст, заметное в
МН и особенно в СЯ с ее сюжетной невнятицей и немоти-
вированностью событий. Гоголь здесь заботится преимущест-
венно о том, чтобы, расширяя перечень охватываемых реалий,
одновременно удерживать их в рамках целостной структуры,
соразмеряя центробежную и центростремительную силы нар-
ративного процесса. Исходно суммарное видение мира («Как
роскошен летний день в Малороссии!») локализуется: «Такой
роскошью блистал один из дней жаркого августа». Уточняется
и место действия. Его вводный показ сродни пейзажной жи-
вописи, в том смысле, что в гоголевской «картине» нет внут-
ренней иерархии предметов: «Волы, мешки, сено, цыгане, горш-
ки, бабы, пряники, шапки — все ярко, пестро, нестройно; ме-
чется кучами и снуется перед глазами». Ландшафты и реалии
проникнуты элементарным романтическим анимизмом, урав-
нивающим вещи с людьми — а не людей с вещами, как бу-
дет позднее, когда возобладает сатирическая тенденция. В СЯ
мы не найдем никакой сатиры в явном параллелизме изобра-
жения «ярко расписанных мисок» и «кокетливых» горшков на
возу гончара — и мискообразного «круглого личика» Параски,
сидящей на соседнем возу. Иерархия налаживается только по-
степенно, за счет укрупнения планов, членящего целостный
образ ярмарки, и связь тех же предметов получит комический
100
Часть первая. Египет
оттенок через несколько главок, когда очумелый Черевик на-
денет горшок на голову. Вообще же эта относительная гомо-
генность объектов указывает на их слабую индивидуализиро-
ванность, чем до некоторой степени объясняются бесконеч-
ное дублирование, взаимозаменимость и взаимовосполнение
образов и ситуаций, вовсе не диктуемые потребностями сюже-
та. У зрелого Гоголя непроизвольная двойственность и вариа-
тивность вытеснятся символической многослойностью, а зыб-
кость индивидуального статуса объектов, отвечающая общей
имперсональности гоголевского миросозерцания, отмеченной
П. Бицилли1, обернется знаменитым синтезированием идеаль-
ного жениха в грезах Агафьи Тихоновны или похождениями
Носа, собиранием плохих и хороших качеств человека в типы
(МД) и, наконец, мечтами о мистическом братстве русских лю-
дей, практически означающем тотальную деперсонализацию.
В СЯ сюжетная задача конечного соединения героев не-
посредственно совпадает с чисто композиционным заданием
Гоголя, с художественной телеологией повести: свадьба, завер-
шающая их историю, естественно замыкает собой и основное
повествование.
Описание ярмарки детализируется, а подробности, вы-
рываемые из однородного окружения, обособляются, чтобы за-
тем окончательно воссоединиться в заключительном акте сю-
жетного действия, закрепляющем новообретенную совокупность
образа.
ДРОБЛЕНИЕ КАК ДЕМОНИЗМ. Тяготение части к
целому, их взаимозаменимость выявляют изначально синек-
дохическую, метонимическую природу Вечеров2, роднящую их с
«органическими» теориями романтизма. Ср.: «Весь народ сра-
стается в одно огромное чудовище и шевелится всем своим ту-
ловищем <...> Шум, брань, мычание, блеяние, рев — все слива-
ется в один нестройный говор <...> Разноголосые речи пото-
пляют друг друга, и ни одно слово не выхватится, не спасется
1 «В отвлечении от своего «комплекса» гоголевский человек не individuum,
неделимое. Поэтому он так легко разлагается, как в собственном сознании,
так и в чужом» (Бицилли 77. Указ. соч. С. 557).
2 Ср.: «Основную проблему "Вечеров" составляет противоречие между частью
и целым (в комической версии такое противоречие выражается в независи-
мом от целого поведении какой-то части при последующем их воссоедине-
нии; в трагической версии эта независимость части от целого ведет к раз-
рушению целого)» (Смирнов И.Л. Формирование и трансформация смысла
в ранних текстах Гоголя... С. 597).
Глава вторая. Друг из пекла
101
от этого потопа; ни один крик не выговорится ясно <...> И за-
кружившаяся голова недоумевает, куда ей обратиться». Здесь
«голова» как бы венчает собой коллективное «туловище»3 и
одновременно словно автономизируется (прием, который со
временем приведет к Н); так развивается дифференциация,
дробление образов, между ними углубляются разфаничения и
зазоры, производные от самой установки на различение объ-
ектов; намечаются конфликтные ситуации, акцентирующие се-
миотику чужого и взаимно чуждого. Героиня смотрит, «как
цыган и мужик били один другого по рукам, вскрикивая сами
от боли; как пьяный жид давал бабе киселя; как поссоривши-
еся перекупщики перекидывались бранью и раками; как мос-
каль, поглаживая одной рукою свою козлиную бороду, дру-
гою...» Оборванная фиксация жеста «москаля», маркирован-
ное неупоминание о его второй руке служат элементарным зна-
ком критического разъединения суммарного образа, вновь уст-
ремляющегося к целостности. В «туловище» выделена рука —
и тут же появляется другая, встречная; слово «выхватывается»
из гула: «Но вот почувствовала она, кто-то дернул ее за ши-
тый рукав сорочки <...> "Не бойся" <...> говорил он [парубок]
ей вполголоса, взявши ее за руку. "Я ничего не скажу тебе ху-
дого"». Но вскоре выясняется, что ярмарочное «туловище» все
еще разъято. Чертовой свитке недостает рукава; его обрете-
ние — пусть условное, мистифицированное — будет изофунк-
ционально свадьбе, окончательному соединению рук жениха и
невесты. Такой черт, персонифицирующий недостачу, зияния,
препятствия, изначально, так сказать, технически нужен Гого-
лю как самый принцип дифференциации образов (на деле он
выполняет творческую роль, несколько сходную с ролью Лю-
цифера в теософии Беме); но эта дифференциация, апеллируя
к народной демонологии, заимствует у нее зловещую мифоло-
гическую окраску.
НЕГАТИВНЫЕ ПЕРСОНАЖИ. Требуется, однако,
разграничить в Вечерах несколько отрицательных типов, делая
вместе с тем неизбежную поправку на некоторую аморфность
такого расслоения. К первому виду мы причисляем персона-
жей, изначально и постоянно называемых у Гоголя бесами
(пусть даже в комической или полукомической рисовке): Ба-
3 Телесные образы земли или мира (России и т. п.) у Гоголя — сквозная тема
книги А.И. Иваницкого, содержащей немало интересных наблюдений; см.:
Иваницкий А.И. Гоголь. Морфология земли и власти. М., 2000.
102
Часть первая. Египет
саврюк и лесная нечисть в ВНИК, черти в СЯ, ПГ, НПР. С
ними явно (мачеха-оборотень, враждующая с падчерицей во
вставной новелле МН) или косвенно («ведьма» в СЯ, возмож-
но, также сомнительная свояченица в МН) идентифицируют-
ся мачехи, узурпировавшие власть в семье героя (героини); сю-
да же, пока как исключение, примыкает овдовевшая мать по-
следнего — Солоха в НПР. Она соприкасается одновременно
и со второй разновидностью, которая представлена овдовев-
шим отцом, несущим в себе демонические черты («одногла-
зый сатана» — Голова в МН, угрюмый «старый Корж» в ВНИК)
или безвольно подчинившимся бесовскому влиянию: таковы
Солопий Черевик в СЯ, отец панночки во вставной новелле
МН, Чуб в НПР. Отсюда можно заключить, что этот второй
вид тяготеет либо к слиянию с первым, либо к размежеванию,
подразумевающему мотив освобождения от него. В другом мес-
те мы рассмотрим идеологические предпосылки, заложенные
в обоих решениях. Приходится, наконец, выделить и третий
вид негативных действующих лиц: тесно связанный с чертом,
он, тем не менее, обычно с ним напрямую не отождествляет-
ся, но, как Пацюк, всегда приходится ему «несколько сродни».
Это демон-помощник, о котором речь пойдет чуть ниже. К пе-
речисленным видам персонажей, взаимодействующих с геро-
ем, останется добавить еще один, выступающий для него в ка-
честве целевого объекта, — его возлюбленную.
ЧЕРТ - ЗАХВАТЧИК И РАЗЪЕДИНИТЕЛЬ. В хао-
се мотивов удается проследить осевую сюжетную линию Вече-
ров: взаимоотношения героя и возлюбленной. Последняя вна-
чале всегда находится во власти демона или демонизируемого
старшего персонажа — «ведьмы-мачехи» (СЯ) либо угрюмого
«старого Коржа» (ВНИК); в МН «одноглазый сатана» — Голо-
ва не позволяет сыну жениться на Ганне, а за той, в свою оче-
редь, «сурово приглядывает» ее мать; ср. сходные соотноше-
ния во вставной новелле повести. В НПР черт и ведьма, мать
кузнеца, противятся его свадьбе с дочерью Чуба, также недру-
жественного к герою. Однако эта инициальная недостача —
только знак более широкой, даже глобальной ситуации исход-
ного неблагополучия. Демон или частично замещающий его
персонаж пытается захватить землю и ее произрастания вроде
хлеба и т. д., овладел или хочет овладеть вообще земным «доб-
ром» (в пределе — золотом) — такова у Гоголя смягченная в
фольклорном духе эволюция богомильского сюжета о сатане,
Глава вторая. Друг из пекла
юз
превратившемся из творца мира в его захватчика. Дьявол стре-
мится разъединить людей — соборное тело — зияниями и «про-
валами». На месте земли разверзается дыра, «где ни зерна не
спустишь», о чем извещает «человек в заплатанной [т. е. ды-
рявой] свитке» (СЯ). Разобщенные люди тщетно прячутся в
«ямы» от инфернальных пришельцев — подземных властите-
лей (ВНИК). Степень драматизации темы колеблется, опуска-
ясь часто до комических оценок, но сама топика неизменна,
даже если захват земли сводится к табачным поборам и к то-
му, чтобы заставлять вольных казаков вымолачивать жито сель-
ского головы, а разъятие пространства — к непреднамеренной
порче «мостов по столбовым дорогам» (МН). В бытовых трак-
товках дьявол тоже связан с золотом мертвецов — ведьма Со-
лоха мечтает захватить добро покойной жены Чуба вместе с
его огородами. Лишь на Светлое Воскресенье (МН) и на Ро-
ждество (НПР) дьявол покидает землю — все остальное вре-
мя он хозяйничает на ней, поражая души страхом и немотой:
«Хочешь, чтобы козлиное горло твое было залеплено горячею
кутьею!» (ВНИК). По его вине люди, впадая в сонливость и
апатию, отторгаются от Бога и Слова Божия, так что в церк-
ви проповедник «мог видеть только широкие их пасти, кото-
рые они со всем усердием показывали в продолжение его ре-
чей» (ВНИКр).
ДОРОГА И ВОССОЕДИНЕНИЕ МИРА. Спасение
достигается в семантизированном и телеологизированном про-
странственном движении. Нижнее и небесное пространства
устремлены к слиянию в зеркале реки, над которой встреча-
ются герои СЯ на пути к ярмарке. Дорога как таковая или
изофункциональная ей пляска обращает блокированные дья-
волом части мира к воссоединению; финальная свадьба ге-
роев — синекдоха этого обновленного брака земли с небом.
Превращения такого рода изофункциональны уничтожению
персонифицируемых дьяволом пустот, разрывов, разделяю-
щих героев4; а он, со своей стороны, напротив, чинит геро-
ям всевозможные дорожные препятствия (НПР). Эта нега-
тивная роль статики настолько сильна, что остановка или да-
4 Ср.: «Там, где появляется черт, что-то рвется, разрывается на куски так, как
разрывается в "Сорочинской ярмарке" красная свитка <...> Восстанавли-
вать утраченное миром единство — значит построить мир так, чтобы в нем
просто не осталось места для разъединителя-черта» (Турбин В.Н. Герои Го-
голя: Книга для учащихся. М., 1983. С. 34).
104
Часть первая. Египет
же замедление движения сами по себе будут инкриминиро-
ваться демону: «Вишь, как растянул, вражий сын, сатана, до-
рогу!»5 (МН).
ДЬЯВОЛ-ВОЖАТЫЙ. Но именно «пограничный» ста-
тус черта (ср. известную этимологию: «черт» — «черта») позво-
ляет сообщить ему и противоположную, медиативно-динами-
ческую функцию. Провалы становятся резервуаром волшеб-
но-поэтического инобытия, дорогой в небо. Так из первого чер-
та прорастает второй, черт-даритель, наставник и проводник,
словно олицетворяющий принцип романтического трансцен-
дирования. Придание демону этой служебно-позитивной миссии
и определяет собой главное отличие гоголевского сюжета от же-
сткого масонского, где дьявол может трактоваться только в ка-
честве мнимого, лживого наставника, искусителя, от губитель-
ной опеки которого герою надлежит как можно скорее навсе-
гда избавиться с помощью подлинного, сакрального вожатого.
ПАМЯТЬ О НЕБЕ. В СЯ речь идет еще о бесе, вы-
гнанном из пекла «за какое-то доброе дело»; позднее в нем яв-
ственно просвечивает гость «з неба» (см. эпиграф к МН), ас-
симилировавшийся с фольклорно-архаическим повелителем
светил4 и стихий вроде метелей в НПР. В драматическом кон-
тексте былая связь дьявола с небом растворена в общей таин-
ственности, потусторонности его происхождения: «Откуда он
<...> никто не знал» (ВНИК). Если же сообщается о его, так
сказать, житейской предыстории, то эта связь модифицирует-
ся в былой высокий, граничащий с «царским», статус персо-
нажа, относимый к древности или сопряженный с пребывани-
ем на далекой чужбине: приметы чужаков, тонко отмеченные
А. Белым применительно к гоголевским «отщепенцам», сплошь
и рядом вкраплены в портреты демонов — «немцев» (НПР),
нехристей и пришельцев6, и хотя, в духе простейшей семиоти-
ки чужого, иноземное происхождение демона действительно по-
лучает нередко негативную трактовку, оно вместе с тем обла-
дает и весьма положительным семантическим потенциалом7.
5 Заимствую это наблюдение у Ю. Манна; см.: Манн Ю. Указ. соч. С. ИЗ.
6 См.: Белый А. Указ. соч. С. 50—51. Об оппозиции свой — чужой в фолькло-
ре см.: Иванов В.В., Топоров В.И. Славянские языковые моделирующие се-
миотические системы. М., 1965. С. 159.
7 Характерно, что еще и в сегодняшнем семейном фольклоре иноземное проис-
хождение предков оценивается весьма престижно; см.: Разумова И.Л. Потаенное
Глава вторая. Друг из пекла
105
После падения или изгнания демон силится сохранить
память о своих чудесных познаниях, перенося могущество в
новую сферу: ср. черта в СЯ или в МН дочь сотника, изгнан-
ную из дома, а потом бросившуюся в воду и ставшую вещей
повелительницей русалок (правда, семантика образа более слож-
на; см. ниже).
Другой демонический персонаж повести, хотя и не при-
надлежит больше к числу посредников, сохранил в редуци-
рованном виде их биографические черты: будучи «посмышле-
нее» всех казаков (ср. сходную «сметливость» ведьмы — Соло-
хи), Голова «давно еще, когда блаженной памяти великая ца-
рица Екатерина ездила в Крым, был выбран в провожатые
<...> и даже удостоился сидеть на козлах с царицыным ку-
чером»; последующая смена статуса, равнозначная падению,
повлекла за собой отказ от прежней одежды, «синего козац-
кого жупана» — ср. в СЯ потерю чертом красной свитки. В
НПР знахарь Пацюк «был точно когда-то запорожцем, но вы-
гнали его или он сам убежал из Запорожья, этого никто не
знал».
ДИНАМИКА И ОБОРОТНИЧЕСТВО. В «запорож-
цах» ПГ и НПР этимологизирован порог, переступаемый геро-
ем по пути в загробное Запорожье. Романтический черт-про-
водник, помогающий в преодолении рубежей, типологически
родственен коню, воплощающему в себе мобильность; в МН
Голова, проводник царицы, еще только сидит на козлах; в двух
других повестях черт и вправду оборачивается конем. Демон-
посредник вообще неизменно принимает зооморфный облик,
вселяясь в свиней, собак и кошек; ср. «щетину» и «воловьи очи»
Басавркжа. Если его причастность к небу отражена в мотиве
коня-птицы, то, с другой стороны, обнаруживается бестиаль-
но-хтоническая либо просто разрушительная подоплека его по-
среднических услуг: ср. демонических волков, воронов, ястре-
бов и болотных птиц в ПГч, Волчью плотину (ВНИК), Мед-
вежий овраг (ВНИКр) и пр.
знание современной русской семьи. М., 2001. С. 191. Примечательно в этом
смысле подчеркнуто уважительное — но вместе и амбивалентиное — отноше-
ние к «чужим» покойникам (из числа инородцев), которое отражают тради-
ционные обряды на «жальниках», осуждаемые Стоглавом. См.: Штырков С.
«Святые без житий» и «забудущие родители»: церковная канонизация и на-
родная традиция // Концепт чуда в славянской и еврейской народной тра-
диции. М., 2001. С. 132.
106
Часть первая. Египет
НИЗШЕЕ ИЛИ МНИМОЕ БЫТИЕ. Я, однако, опус-
каю вопрос об отдаленных тотемических истоках гоголевско-
го черта, считая их неактуальными и абсолютно нерелевант-
ными для рассматриваемого сюжета. Значим зато глубинный
конфликт между гоголевской склонностью к позитивному ос-
вещению волшебно-зооморфных образов, идущему от фольк-
лорной архаики, и их дуалистическим перераспределением в
христианско-манихейском сознании, продуцирующем у авто-
ра Вечеров тему презренных или враждебных тварей. Превра-
щение черта в «низких» домашних животных — свинью, соба-
ку и т. п. — внушено, видимо, темой падения, утраты прежне-
го величия — в христианской традиции свинья связана с беса-
ми (Мф 8:31—32); тогда как его близость к зловещим волкам,
крысам и т. д. необходимо поставить, кроме того, в связь с
элементарной народной демонологией и фольклорным умерен-
ным богомильством (А.Н. Веселовский), видевшим в дьяво-
ле традиционного трикстера — бездарного сотворца-имитатора
Бога. Пытаясь создать человека, Сатанаил слепил волка. Бог
творил подлинное, подражатель сатана — мнимое или же вре-
доносное бытие8, по сути — «антибытие», разъедающее перво-
зданную материю: болота, овраги, пропасти и прочие «про-
клятые места», ставшие обиталищем гоголевского черта. Дина-
мика и вечное оборотничество дьявола генетически связыва-
лись с мнимостью псевдотворчества, лишенного онтологиче-
ской санкции, и с хаосом текучей, переменчивой, но внутрен-
не статичной и мертвенной материи.
ИСКУСИТЕЛЬ. Образ демона-союзника у Гоголя пе-
реливался в христианский стереотип инфернального искуси-
теля, «отца лжи», практически абсолютно тождественного то-
му самому дьяволу-захватчику, которому он должен был бы
противопоставляться. Это не «небесный ангел», еще прогля-
дывающий в романтической русалочке МН, а ангел именно
падший, низверженный с неба и теперь воцаряющийся на зем-
ле, обманывая и растлевая души: «Гуляет, пьянствует и вдруг
пропадет, как в воду <...> Там, глядь — снова будто с неба упал»
(ВНИК). Но и его небесное, ангельское происхождение дис-
кредитировано, мысль о нем приписана обольщению: «Иной
раз наваждение бесовское так ошеломит тебя, что сам пресло-
вутый сатана <...> покажется ангелом» (ВНИКр).
8 Подробно об этом см.: Веселовский А.Н. Указ. соч. С. 94—97.
Глава вторая. Друг из пекла
107
ПОИСКИ АЛЬТЕРНАТИВЫ. Я еще вернусь к весь-
ма многозначительному соотнесению воды и неба в изобра-
жении черта, но пока стоит отметить следующее: возникала
насущная необходимость новой, устойчиво позитивной аль-
тернативы, и это усиление исходных дуалистических тенден-
ций обрекало «синтетическую» тему Вечеров, тему обретения
единства, на внутренний распад. За вычетом СМ и частично
ВНИК история остальных «фольклорных» текстов сборника —
это история скрытого компромисса, достигаемого многооб-
разными способами, в том числе за счет юмористического ко-
лорита, смягчающего и почти нейтрализующего те коллизии,
рассмотрением которых мы теперь займемся на материале пер-
вых пяти повестей Вечеров.
ВСТРЕЧА. По фольклорному шаблону, герой встреча-
ется с объектом — будущей невестой — на границе двух про-
странственных зон (мост, окна и двери, сени) и, кроме того,
на дороге: СЯ, МН, НПР; в ВНИК она означена метонимиче-
ски: «Подковы красных сапогов и приметны на том месте, где
раздобаривала Пидорка со своим Петрусем». Если говорится о
первом знакомстве, оно получает вид внезапного, случайного,
т. е. подстроенного судьбой. Для героя ПГ дорожная встреча с
объектом заменена — в духе пространственной семантики Го-
голя — дорогой к царице. Мотив случайности и внезапности
маркирован в инициальной ситуации: «Один раз задумалось
вельможному гетьману послать зачем-то к царице грамоту».
ШУМ И МОЛЧАНИЕ. Очень частая экспозиция сю-
жета — шумный праздник, повышающий речевую контактность
персонажей, словно вовлекаемых в общее силовое поле: яр-
марка в СЯ, песни и посиделки в МН, сочельник с колядка-
ми в НПР. Но там же вводится и другая ситуация: контакту
предшествует некая пауза — молчание и отрешенность героя
или героини: «Красавица наша призадумалась <...> как вдруг
слова "Ай да дивчина!" поразили слух ее» (СЯ); «Немного по-
молчавши, заиграл он и запел: Солнце нызенько, вечер блы-
зенько, / Выйды до мене, мое серденько!» (МН).
ПЕРВЫЙ ЗОВ И ОТЗЫВ. Итак, при встрече герой об-
ращается к объекту с зовом: «Не бойся, серденько, не бойся!»
(СЯ); «Сердце мое, рыбка моя, ожерелье! выгляни на миг!» (МН);
«Позволь хоть поговорить, хоть поглядеть на тебя!» (НПР);
108
Часть первая. Египет
в МН, как следует из вышесказанного, зов вдобавок симптома-
тически облекается в песню, напеваемую бандуристом Левко
под окном Ганны. Следует отклик, в СЯ, правда, еще только
подразумеваемый; в ВНИК зов и ответ объединены «раздоба-
рами», но потом вводится ответный зов героини, передавае-
мый герою мальчиком Ивасем. Именно этот отзыв побуждает
героев к последующему странствию с целью обрести магиче-
ское средство, необходимое, в свою очередь, для получения
главного слова, окончательно санкционирующего свадьбу. По-
следнее слово-санкция принадлежит владельцу объекта, и ко-
нечная задача определяется на раннем этапе: «Скажи наперед:
говорил ли ты с отцом своим?» (МН). В ПГ, явившейся ито-
гом сложного трансформационного процесса, зов носит спер-
ва чисто условный, формальный характер и лишь исподволь
насыщается продуктивным семантическим материалом: функ-
цию зова выполняет вначале само поручение пройти путь и
доставить грамоту, о содержании которой ничего не известно;
письмо становится средством, призванным обеспечить симво-
лическую встречу героя с царицей. Дальнейшее изложение,
как мы увидим, построено на полисемантичности понятия «фа-
мота», вбирающего в себя символику вести (зова), обретаемо-
го слова и знания.
ОЧИ, ПЕСНЯ И СМЕХ. Аналогичное глубинно-ком-
муникативное значение несет притягательный облик персо-
нажа, точнее, его взгляд, глаза, проникающие в душу и зажи-
гающие кровь: «Оглянулась — и парубок <...> с яркими очами
стоял перед нею. Жилки ее вздрогнули» (СЯ); «Расскажи ему
все: любила б его карие очи <...> да не велит судьба моя»
(ВНИК); «Все бы стоял перед нею и век бы не сводил с нее
очей» (НПР). В МН и в других текстах взгляд часто связыва-
ется с песней. В согласии с романтическим стереотипом звук
проникает в «жилы», словно превращая их в струны (см. у Ше-
вырева, Ф. Глинки и др.). Уже в СЯ дано соединение взгляда
и «вздрогнувших жилок» Параски с песней и пляской Чере-
вика, готовящегося к свадьбе дочери: «Когда же услышал зна-
комые звуки песни — жилки в нем зашевелились <...> и пус-
тился вприсядку». Не менее существенным будет соединение
«очей» и чарующего смеха: «За то люблю, что у тебя карие
очи, и как поглядишь ты ими — у меня будто на душе усмеха-
ется» (МН); «Ему почудился <...> голос и тоненький смех Ок-
саны. Все жилки в нем вздрогнули <...> Так, это она! стоит,
Глава вторая. Друг из пекла
109
как царица, и блестит черными очами! Она смеется. Но она
всегда смеется» (НПР). Этот смех (уже окрашенный глумле-
нием; см. далее) на деле знаменует начало сказочного пути:
«Какой-то злой дух проносил пред ним смеющийся образ Ок-
саны, говорившей насмешливо: "Достань, кузнец, царицыны
черевички, выйду за тебя замуж!"». В принципе визуально-
акустический контакт представляет собой завораживание, гра-
ничащее порой с демоническим автоматизмом: «Верно, это лу-
кавый! Сама, кажется, знаешь, что не годится так... А силы не-
достает взять от него руку» (СЯ).
ПРЕСЕЧЕНИЕ КОНТАКТА. ПОТЕРЯ ОБЪЕКТА
И СЛОВА. Устанавливаемый контакт с объектом пресекает-
ся непредвиденным вторжением враждебного демона или пер-
сонажа, действующего по его наущению. Этот мотив нащу-
пывается Гоголем не сразу. В первой повести, СЯ, сталкива-
ясь с Параской на мосту, Грицько ссорится с ее мачехой по
собственному почину; в последующей сцене на ярмарке отец
девушки, хотя и обрывает встречу, но немедленно дает санк-
цию на брак, — правда, он почти тут же от нее отрекается. В
остальных текстах инициатива конфликта принадлежит де-
мону или его агенту: Коржу в ВНИК, Голове в МН; наконец,
в НПР пресечение контакта вменено самой героине, подтал-
киваемой, как сказано далее, «каким-то лукавым»; поэтому
дополнительное появление отца Оксаны, обрывающего было
беседу героев по внушению «злого духа», носит уже скорее
формальный и реликтовый характер. Из-за демона во всех
текстах герой теряет объект и едва ли не надежду на получе-
ние заветного слова: «Я держу свое слово <...> А вот у хрыча
Черевика нет совести, видно, и на пол-шеляга: сказал, да и
назад». Значительно более сложное, комплексное решение пред-
лагается в ПГ: грамота пропадает, с одной стороны, по оп-
лошности загулявшего деда, запамятовавшего о цели («Дед со-
всем уже было позабыл про путь свой»), с другой — косвен-
ным виновником ее исчезновения оказывается встречный за-
порожец-медиатор, одновременно и жертва дьявола, и его пред-
ставитель, поневоле подвизающийся в роли искусителя типа
Басаврюка.
ТИШИНА. Естественным и частым фоном для утра-
ты слова служит воцаряющаяся вокруг тишина: «Говор при-
метно становился все реже и реже» (СЯ, экспозиция реплики
но
Часть первая. Египет
о потерянном слове); «Среди тишины послышался тихий го-
вор» (МН); «Все было тихо, так что, кажись, ни одна муха не
пролетела» (ПГ) — или «мертвецкий сон»: «Повалился, словно
убитый» (ПГ).
ВРАЖДЕБНОЕ СЛОВО И ГЛУМЛЕНИЕ, ПОДАВ-
ЛЯЮЩИЕ ГЕРОЯ. Вместо заветного слова герой получает
его негатив — ошеломляющее известие или издевательский смех,
заставляющие его застыть, окаменеть: «Левко остолбенел» (МН);
«Как будто окаменев, не сдвинувшись с места, слушал Петро,
когда невинное дитя лепетало ему Пидоркины речи» (ВНИК);
«Выпуча глаза, как безумный, слушал Петро» (ВНИК). При-
зывный смех Оксаны перешел в бесовскую насмешку над по-
трясенным героем: «Как вкопанный, стоял кузнец на одном
месте». С точки зрения пространственной семантики, перед на-
ми — остановка и начало блужданий.
ВРЕМЕННАЯ СМЕРТЬ КАК ПОТЕРЯ УМА. Пос-
тепенно, после СЯ, вина за утрату спасительного слова или
целевого объекта возлагается на самого героя, малодушно или
опрометчиво поддавшегося черту. В МН Левко сначала колеб-
лется, не веря в то, что сумеет вырвать у отца заветное сло-
во; на вопрос Ганны о переговорах с Головой он отвечает:
«"Что я хочу жениться, а ты выйти за меня замуж — говорил."
Но как-то уныло зазвучало в устах его это слово "говорил"».
Правда, он тут же обещает: «Вот тебе слово козацкое, что уло-
маю его». «Слово», однако, предшествует именно потере объек-
та, дискредитирующей заверение Левко, а потеря предопре-
делена непониманием ситуации: «Я дивлюсь и передумываю,
что бы это значило». В ПГ нечистый, соблазняя нестойкого
героя, одолевает его изнутри: «Больно ему было крепко, что не
сдержал козацкого слова». Слово, призванное спасти собрата
от гибели, утрачивается героем вместе с сакральной мудростью.
Дед-грамотей «был не из простых в свое время Козаков. Знал
и твердо-он — то, и словотитлу поставить. В праздник отхва-
тает Апостола, бывало, так, что теперь и попович иной спря-
чется». Иначе говоря, дед был обучен не простой, а духовной
грамоте, потерянной им теперь из-за неспособности совладать
с искушением; духовной же грамоте далее противостоит бе-
совская9, традиционно связанная с картами. Слово и знание,
9 Ср. в вышеприведенном письме Гоголя Жуковскому по поводу первой
части Вечеров, заканчивающейся, как говорилось, ПГ: «Прощайте! Изви-
Глава вторая. Друг из пекла
ш
отброшенные в отдаленно-интенциональную сферу и ставшие
телеологическим объектом, отождествляются с собственной ду-
шой героя10, причем это отождествление проводится в русле
объективации, поданной в обычном для Вечеров метоними-
ческом ключе: душа и голова — разум, слово героя — замене-
ны шапкой с грамотой. Этот метонимический ход подкреплен
старой церковно-фольклорной традицией (ср. уцелевший до
XX века обычай наговаривать молитву в шапку11).
Такую же мудрость теряет набожный кузнец, которого по-
стоянно «дурачит» лукавая Оксана: «Стою перед ней, как ду-
рак» (НПРч); «Думаю, и не могу вздумать, куда девался ум мой».
Потере разума вторит намеренное и, в пределе, само-
убийственное отречение от своего ума и души: «Пропадай, ду-
ша, пойду утоплюсь в пролубе» (НПР). Так поступают Пет-
русь: «К чему тут мудрование? — сказал он, — коли пропадать,
ните мою несвязную грамоту: не далось божественное писание в руки».
Вместе с тем в связи с мотивом «рукописания» и с карточной игрой за ду-
шу (грамоту) в ПГ, ср. в словаре Даля народное обозначение крепостной
записи — «мертвая грамота»; ср., с другой стороны, то обстоятельство, что
карты и картежную сноровку называли «бесовской грамотой» (см., напри-
мер, в «Латнике» Марлинского: Бестужев-Марлинский А. Указ. соч. Т. 1.
С. 564), а последняя открыто пародировала Библию и грамоту духовную.
Еще у Курганова в «Письмовнике» сказано: «Карты мне служат вдруг ино-
гда вместо Библии, святцев и молитвенника» (Повести разумные и за-
мысловатые. Популярная бытовая проза XVIII века / Сост. СЮ. Баранов.
М., 1989. С. 242). Любопытно, что то же значение удержано и в современ-
ном блатном жаргоне, где одно из названий игральных карт «библия», а
те или иные из них обозначаются как «святой Николай», «святой Павел».
См.: Балдаев Д.С., Белко В.К., Исупов И.М. Словарь тюремно-лагерно-блат-
ного жаргона: Речевой и графический портрет советской тюрьмы. М., 1992.
С. 317-318.
10 Ср. сопоставление души, покидающей тело, с «хорошо запечатанным пись-
мом» в мандейской символике (Jonas И. Op. cit. P. 120), а также типологиче-
ски сходные сближения в русских и литовских погребальных плачах, где по-
стоянно говорится о «скорописчатой грамотке» покойника; см.: Невская Л.Г.
Семантика дороги и смежных представлений в погребальном обряде // Струк-
тура текста. С. 229.
11 См.: Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древ-
ностей. С. 172—173. Любопытную параллель к ряду мотивов ПГ дает укра-
инское предание: «Когда Христос с апостолами ходил по земле, то они за-
шли в хату черта. Черт сейчас же стал их угощать горилкой, которой люди
тогда еще не знали. Апостолам Павлу и Петру понравилась горилка; когда
черт подал им две чарки, Петр сам попросил третью. Черт подал, а потом
стал просить у апостола плату за третью чарку и взял шапку Павла. Денег
ни у кого не оказалось. Тогда Христос сказал черту: "отдай шапку, а плата
тебе будет другая: которые люди будут вмирати з горилки, тих души будут
твои"» (Зеленин Д.К. Указ. соч. С. 48).
112
Часть первая. Египет
так пропадать!» (ВНИК) — и Левко, раньше урезонивавший па-
рубков «не беситься», а теперь решительно отрекшийся от своей
рассудительности: «Я увещевал вас <...> но теперь раздумал».
Конечно, утрата ума (безумие) и «души» есть состояние
магическое, состояние временной смерти, глубоко созвучное
«очищению ума» в практике исихазма и родственных мисти-
ческих учений, оказавших огромное воздействие на романтизм.
После снятия прежнего образа мира и прежнего Я в челове-
ке остается некая внутренняя личность, при содействии муд-
рого наставника вбирающая в себя, вспоминающая сакраль-
ное слово. У Гоголя положение осложнено тем, что вместе с
разумом герой утрачивает прежнее благочестие, общую бла-
гонамеренность, и это обстоятельство естественно сочетается
как с его обращением за помощью к нечистой силе, прини-
мающей на себя роль мудрого учителя, так и с постепенным
припоминанием потерянного слова — залога последующего вос-
кресения души, изофункционального конечному обретению
объекта.
ПОИСКИ НАСТАВНИКА. С этого момента начина-
ется загробное паломничество к демону-проводнику за муд-
ростью: «Нет, полно, пора перестать дурачиться» (НПР); «Ки-
нулся достать чужого ума» (ПГ); «Начал размышлять о том
<...> до каких мудростей доводит человека нечистая сила»
(НПР).
Впрочем, в МН Гоголь, видимо, после мрачного опыта
ВНИК, не решился снабдить центрального персонажа настав-
ником, вследствие чего действия Левка содержат оттенок не-
суразицы. Судя по утверждению Ганны, этот неграмотный по-
эт, памятующий о старых преданиях, сам, на манер будущего
героя ТБ, владеет вещим словом: «"Да тебе только стоит, Лев-
ко, слово сказать, и все будет по-твоему. Я знаю это по се-
бе: иной раз не послушала бы тебя, а скажешь слово — и не-
вольно делаю, что тебе хочется. Посмотри, посмотри!" — про-
должала она <...> "Вон-вон далеко мелькнули звездочки <...>
Неправда ли, это ангелы Божий поотворяли окошечки своих
светлых домиков на небе и глядят на нас? Да, Левко?"». Тем
самым мудрое слово всезнающего героя поставлено в смежно-
ассоциативную связь с небом. Подобная оценка не слишком
согласуется с вышеотмеченной беспомощностью и неведени-
ем Левка, но, как бы то ни было, он, оправившись от удара,
самостоятельно Найдет дорогу к волшебному пруду.
Глава вторая. Друг из пекла
из
В остальных случаях таким странствиям неизменно пред-
шествует искомый контакт с проводником, выполняющим, в
отличие от демона — захватчика объекта, роль пропповского
«дарителя».
ПРИМЕТЫ ДЕМОНОВ. При ближайшем рассмотре-
нии обнаруживается, что портреты обоих демонов, захватчика
и вожатого, совпадают в рамках фольклорного стереотипа, ус-
военного готической и романтической литературой: для обоих
характерны пугающие, «страшные» глаза, цвета, связанные с
огнем и прахом. Контрастные черты могут обесцвечиваться,
как бы аннигилироваться в общей псевдонейтральности обли-
ка: Пацюка отличает «равнодушие», Коржа — черствость, су-
хость, отраженная в самой фамилии. Солоха «была ни хоро-
ша, ни дурна собою»; последнее обстоятельство сочетается с
повышенной коммуникативностью, поливалентностью нуле-
вого образа, адаптирующегося к любой ситуации: «Солоха кла-
нялась каждому, и каждый думал, что она кланяется ему од-
ному» (забегая вперед, можно указать, что плодотворное раз-
витие схемы «нейтрального» героя дадут Рев и МД). Бранчли-
вость и вообще подавляющая героя акустическая активность —
Хивря в СЯ, черт в НПР, ведьмы в ПГ, Басаврюк и старуха в
ВНИК, — как и чрезмерная общительность, оттеняются столь
же пугающей нелюдимостью, молчаливостью: «Притворяется
глухим, когда станешь говорить о деле»; «Хоть бы слово во
весь день сказала суровая мачеха» (МН); «И на эту речь хоть
бы слово» (ПГ). В общем демону свойственен важный, «зна-
чительный вид» (Басаврюк в конце ВНИК; запорожец, встре-
чающийся с Вакулой в Петербурге). На худой конец, он скло-
нен отделываться загадками (Пацюк), а в целом косноязычен,
и если не «ревет», как Басаврюк, то «глухо хрипит» (ведьма в
ВНИК), говорит «хрипло и вполголоса» (Голова). Чужая, не-
внятная речь дьявола кажется бессмыслицей; проходившие ми-
мо «бесовского гнезда» «слышали какой-то странный, бессмыс-
ленный шум и речь совершенно не нашу» (ВНИКр). Такой аку-
стический портрет вполне соответствует восточнославянским
представлениям о нечистой силе и ее повадках: «Необычность,
непонятность, искажение привычных форм, косноязычие, за-
умная речь, невнятное бормотание, или, наоборот, быстрая
складная речь»12. Глухота и немота дополняются чертами, свя-
12 Виноградова Л.Н. Указ. соч. С. 133. Автор ссылается на исследование О. Сан-
никовой.
114
Часть первая. Египет
занными у Гоголя с неизменной, хотя по-разному мотивиро-
ванной слепотой демона; «щетинистые брови» Басаврюка, од-
ноглазость Головы и т. д. Типичен «взгляд исподлобья», сни-
зу и сбоку: Басаврюк, Голова, Пацюк. Ср. со всем этим кано-
нический облик деревенского колдуна, каким его изобразил,
например, И. Сахаров, гоголевский современник: «Молчали-
вость на вопросы; закаченные глаза под лоб, махание кнутом,
голова, подпертая локтем, — суть верные ручательства в его
звании»13.
Слуховые и речевые дефекты, слепота14 гоголевских де-
монов — такие же знаки их неполной модальности, знаки ли-
шения, отсутствия, как зияния в жилище, одежде и лице —
ср. лохмотья, «башмаки, одетые на босые <...> ноги», и про-
валившийся рот цыгана в СЯ, фигуру и лицо ведьмы в ВНИК.
Магическая неполнота (латентно компенсируемая магической
активностью) фиксируется в простой сонливости (Пацюк) и в
частом исчезновении демона (Басаврюк), словно манифести-
рующем «пунктирность», разорванность его бытия. К тому же
демон либо безымянен, либо наделен значимым прозвищем.
«Хавронья» (СЯ) — обычное обозначение свиньи (ср. «бурую
хавронью» в ПТ); «пацюк» — свинья или крыса; «солоха» — ведь-
ма, русалка; ср. номинацию Басаврюк (Бисаврюк в ВНИКр).
В МН имя впервые у Гоголя подменено чином, должностью
демонического персонажа. Собственное имя Головы мы узна-
ем только в последней главе, рисующей некоторое «очелове-
чивание» персонажа.
ДВЕ РАЗНОВИДНОСТИ ВСТРЕЧИ С ДЕМОНОМ-
ПОСРЕДНИКОМ. Поскольку, несмотря на свою близость к
«ангелу» или архетипическому мудрому советчику (дарителю),
волшебный партнер гоголевских героев классифицируется в
качестве «лукавого», встреча с ним разработана в двух вариан-
тах, один из которых, выказывающий, в частности, зависи-
мость от масонской повествовательной традиции, педалирует
мотив соблазна. Этот вариант был намечен еще в СЯ, где не
получил, однако, развития. Упреждая героя, искуситель сам
навязывает ему дружбу: «Все сделаю для товарища и друга!»
(НПР); ср. Басаврюка в ВНИК, а также типологически сход-
ную дружественность запорожца и ложное радушие обитателей
пекла в ПГ. В остальных случаях помощного демона находит
13 Сказания русского народа, собранные И.П. Сахаровым. М., 1990. С. 100.
14 Ср.: Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С. 71—82.
Глава вторая. Друг из пекла
115
герой. Первый вариант, впрочем, сплетен со вторым: в ВНИК
за визитом дьявола следует ответное путешествие к нему ге-
роя; в НПР обращение Вакулы к Пацкжу, напротив, предше-
ствует появлению черта-искусителя.
ГРЕХОВНАЯ ТРАПЕЗА. По фольклорной традиции,
сатана у Гоголя часто связан с вином15: ср. черта в СЯ, Басав-
рюка, запорожца и шинкаря в ПГ; Пацюк смахивает на «ви-
нокуренную кадь». Ср. лесной шалаш Басаврюка, «похожий
на ятку, в какой <...> жидовки продают горелку» (ВНИКр).
Встреча с демоном часто локализуется в старом шинке на до-
роге (ВНИК, ПГ); контакт сопровождается трапезой как необ-
ходимым условием перехода персонажа в зооморфное царство
мертвых16. Но поскольку речь идет именно о дьяволе, трапеза
неизменно изображается греховной17. Петрусь пьянствует в
шинке «в такую пору, когда добрый человек идет к заутрене»
(ВНИК). В ПГ говорится: «Попойка завелась, как <...> перед
постом великим»; затем «попойка» трансформируется в рас-
куривание люльки со «смазливыми рожами»; наконец, уже в
аду, дед охотно усаживается за стол, радуясь, что «дьявольская
сволочь не держит постов»18 (правда, деда обносят угощени-
ем, но тут проглядывает и представление о том, что вкушение
пищи мертвецов приобщило бы его к их царству, отрезав ему
возвращение)19. Вакула, неосторожно разинув рот, в постный
15 Применительно к Ш см. об этом: Clyman T. The Hidden Demons in Gogol's
Overcoat// Russian Literature. VII. 1979. P. 603; Rancour-Laferriere D. Op. cit.
P. 61; Вайскопф M. Поэтика Петербургских повестей Гоголя: (Приемы объ-
ективации и гипостазирования)//Slavica Hierosolymitana. III. 1978. С. 41.
16 Ср.: Пропп В.Я. Указ. соч. С. 66—69. Мотив трапезы связан с глубоко арха-
ическим представлением о заглатывании чудовищем или змеем (рыбой) ге-
роя, что обеспечивает последнему приобщение к загробной мудрости или
переход в потустороннее царство (см.: Там же. С. 299—343). С реликтом за-
глатывания мы встретимся в П; пока достаточно уточнить, что этот древней-
ший мотив был не чужд русской авантюрно-рыцырской литературе XVIII ве-
ка. Ср. у Левшина в «Повести о дворянине Заолешанине»: «Сперва думал
я, что уже нахожусь в обиталище теней и что змей отправил меня сквозь
желудок свой в царство мертвых» ЦЛевшин В.А.] Русские сказки. Ч. 5. М.,
1820. С. 210).
17 Греховная трапеза — это украинский фольклорный стереотип. Ср.: Попов Ал.
Влияние церковного учения и русской письменности на миросозерцание
русского народа. Казань, 1883. С. 269; русские аналоги с. 270 и ел.
18 Ср. приведенное Квиткой-Основьяненко, со ссылкой на «старых людей», ук-
раинское поверье о том, что праздники у мертвецов перевернуты, и они «в
пост празднуют Великдень» (Пасху) (Квитка-Основьяненко Г.Ф. Повести. Ки-
ев, 1954. С. 590).
19 См.: Пропп В.Я. Указ. соч. С. 67.
116
Часть первая. Египет
день поневоле ест у Пацюка скоромные вареники, «набираясь
греха»20.
ЖИЛИЩЕ ДЕМОНА. Потусторонний проводник под-
жидает героя в своем могильном обиталище — в лесу, старом
тесном помещении либо, как уже отмечалось, в шинке21 (ср.
место встречи с Басаврюком в ВНИК и тесное здание с демо-
ническим шинкарем в ПГ; в последнем случае маркирована
теснота). Неподвижность пузатого Пацюка мотивируется его
толщиной, не позволяющей ему пролезть в двери. В МН со-
хранен только реликт встречи — «небольшая, почти поваливша-
яся на землю, хата», связанная с представлением о нечисти.
ЭКСПОЗИЦИЯ ВИЗИТА: МОЛЧАНИЕ И НЕПРИ-
ВЕТЛИВОСТЬ ХОЗЯИНА-ЧАРОДЕЯ. Демонстируя при-
сущую ему нелюдимость, демон вначале никак не реагирует
на приход героя, будто не замечает его, и, храня упорное мол-
чание, в неподвижной позе сосредоточенно предается какому-
либо монотонному или однообразному действию (вроде того
«махания кнутом», которое, по Сахарову, отличает сельского
колдуна). Пацюк, сидящий «на полу по-турецки», сконцентри-
рован на магических операциях с галушками и варениками:
«Он верно крепко занят был галушками, потому что, казалось,
совсем не заметил прихода кузнеца»; и далее: «Пацюк ни сло-
ва». В аналогичной, так сказать, басурманской22 и буквально
нечистой23 позе застывают, куря «корешки», в Петербурге его
земляки, сидящие перед Вакулой «на шелковых диванах, под-
жав под себя намазанные дегтем сапоги»; ср. намеренно-ос-
корбительный отклик на вежливое приветствие и низкий по-
клон Вакулы, подошедшего к ним вплотную: «"Что там за
20 Согласно народным поверьям, «открытый рот означает уязвимость перед не-
чистой силой», поскольку «зев, семантизируемый как вход и выход, высту-
пает в качестве телесного порога» (Богданов К.Л. Глухонемота: Утопия спа-
сения // Русские утопии. С. 252—253). Ср. сказанное выше о мотиве пре-
одолеваемого порога («за-порожье») в НПР.
21 Ср.: Пропп В.Я. Указ. соч. С. 57, 70; а также: Иванов В.В., Топоров В.Н. Указ.
соч. С. 139.
22 О «восточном колорите» гоголевских дьяволов — на примере Петровича в
Ш — см.: Rancour-Laferriere D. Op. cit. P. 60; Bailey J. Some Remarks about the
Structure of Gogol's Overcoat // Mnemosina: Studia Literaria Russica: In Ho-
norem Vsevolod Setchkarev. Munich, 1974. P. 19—20; Вайскопф М. Указ. соч.
С. 41.
23 В том же контексте см.: Rancour-Laferriere D. Op. cit. P. 61; Вайскопф М.
Указ. соч. С. 41.
Глава вторая. Друг из пекла
117
человек?" — спросил сидевший перед самым кузнецом другого,
сидевшего подалее». В принципе, запорожцы здесь примыка-
ют уже к несколько иному классу помощников: это, как и лес-
ные бесы в ПГ, — загробные демоны-проводники, но пове-
денческая стилистика у них та же. В ПГ «шинкарь один перед
каганцем нарезывал рубцами на палочке, сколько кварт и ось-
мух высушили чумацкие головы»; он «сидел молча в углу. Дед
и подступил к нему <...> Только шинкарь не так-то был щедр
на слова»; ср. лесных бесов: «Хоть бы один кивнул головой;
сидят да молчат, да что-то сыплют в огонь». Необщительность
хозяина отчасти можно объяснить его мертвенной слепотой;
но эта незрячесть отличается известной нарочитостью. Не за-
мечая или игнорируя пришельца, демон будто упраздняет его
личностное существование, уравнивая человека с вещью как
объектом для магических манипуляций.
ГЛУМЛЕНИЕ ДЕМОНА И ПЕРЕНОС ЕГО МА-
ГИЧЕСКИХ ДЕЙСТВИЙ НА ГЕРОЯ. Пытаясь привлечь
внимание хозяина, гость прибегает к красноречивым уговорам
(ПГ, НПР), но демон продолжает хранить безмолвие, а затем
издевательски обращает свои магические пассы против него.
Так поступают в ПГ лесные «рожи», тыча деду в лицо голов-
ню из колдовского костра (ниже см. о функции этих персона-
жей, а также о дополнительной семантике дороги, связанной
с огнем), и в НПР Пацюк, насильственно угощающий Ваку-
лу. Глумление над просителем выражается также в форме от-
рицательного, шокирующего или внешне бессмысленного ре-
чевого поведения, иногда сопровождаемого маркированным
движением головы. Собравшиеся в шинке чумаки (функцио-
нальный аналог запорожцев) сначала отмалчиваются, потом,
«покрутив» головами, иронически заверяют героя в безнадеж-
ности поисков: «Когда черт да москаль украдут что-нибудь —
то и поминай как и звали» (ПГ); Пацюк, отвлекаясь от еды,
поднимает было голову, но вместо вразумительного ответа по-
сылает Вакулу «к черту»; а в Петербурге другой запорожец свы-
сока заговаривает с кузнецом по-русски, т. е. на чужом для то-
го языке24 и сперва отказывается взять его к царице: «Нет, не
24 Ср. замечание Б. Успенского о том, что в средневековом языковом созна-
нии «русский язык может объединяться по принципу "неправильности", гре-
ховности с такими "нечистыми" (еретическими) языками, как татарский,
латынь и т. п. <...> Не случайно речь бесов в книжном церковно-славян-
ском тексте может быть отмечена тем, что бесы говорят по-русски» (Успен-
118
Часть первая. Египет
можно». В принципе та же инициальная последовательность
мотивов, ведущая от магической тишины к «антислову», будет
воспроизводиться и тогда, когда герой с помощью проводника
доберется до загробного демонического царства. ВНИК: «На
пне показался сидящим Басаврюк, весь синий, словно мерт-
вец. Хоть бы пошевелился одним пальцем. Очи недвижно ус-
тавлены на что-то, видимое ему одному только; рот в полови-
ну разинут, и ни ответа». Его молчание сменяется «таким
словцом, что добрый человек и уши бы заткнул», свистом и
«хохотом, схожим с змеиным шипеньем»; пренебрежительное
безмолвие лесных бесов в ПГ — глумливым «ржаньем» обита-
телей пекла.
Если черт первым приходит к герою, магия смеха тоже
связывается с монотонной и несколько механической ритмич-
ностью движений или речений беса, словно призванной заво-
рожить жертву: «Тут брякнул он с бесовскою усмешкою <...>
кошелек. Вздрогнул Петро. "Ге-ге-ге, да как горит! — заревел
он — <...> Ге-ге-ге! да как звенит!... "» (ВНИК)25; «— Денег дам
сколько хочешь, — пискнул он ему в левое ухо <...> Оксана бу-
дет сегодня же наша, — шепнул он, заворотивши свою морду
на правое ухо <...> Тут черт засмеялся от радости» (НПР). Са-
танинский смех опять-таки своей конечной — хотя не всегда
явственной — целью имеет «автоматизацию» героя, превраще-
ние его в послушное орудие демона26, пытающегося таким об-
разом захватить, погубить его душу; принудительное кормле-
ние гостя в НПР, как и непроизвольные застольные движения
деда, попавшего в пекло («Глядь, и отправил в чужой рот»),
рисуют комический, а поведение Петруся в сатанинском ов-
раге — трагический аспект темы.
ский Б.А. К проблеме христианско-языческого синкретизма в истории рус-
ской культуры: <...> 2. Дуалистический характер русской средневековой
культуры//Вторичные моделирующие системы. Тарту, 1979. С. 59—60). По-
нятно, что для Вакулы роль «церковно-славянского» выполняет здесь род-
ной украинский язык.
25 Ср. отмеченную О. Санниковой способность демонических существ «гово-
рить в рифму», а равно их пристрастие к «разного рода крикам, зовам, меж-
дометным возгласам» — таким, как «огэ-огэ-огэ!», «ого-го-ого-го!» и т. п.
(Виноградова Л.Н. Указ. соч. С. 133).
26 Ср. в славянской фольклорной традиции: «Смехом демоны выражают свою
властвующую позицию, позицию засмеявшегося, с одной стороны, и под-
чиненность человека, находящегося в положении объекта смеха, с другой.
Такого рода смехом подчеркивается власть демонов» (Айдачич Л. Смех де-
мона в славянских литературах XIX века//Славянские этюды. С. 28).
Глава вторая. Друг из пекла
119
БЕГСТВО ОТ ПОМОЩНОГО ДЕМОНА. В НПР
страх, внушаемый герою колдуном-собеседником, разрешает-
ся, наконец, бегством от него. Но в предыдущих повестях мо-
тив бегства от помощного демона либо не реализован, либо
смещен к стадии основного испытания. Причина понятна —
побег плохо увязывается с ближайшей задачей героя. Между
тем двусмысленность самого обращения к демону очевидна, и
Гоголь пытается решить эту проблему следующим способом.
ВСТРЕЧА С ДЕМОНОМ-ПРОВОДНИКОМ КАК
ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ (ДОРОЖНОЕ) ИСПЫТАНИЕ. Мо-
тив пленения души дьяволом-посредником или наставником в
принципе изофункционален предыдущей потере ума и слова,
задача же героя заключается в том, чтобы обрести и то, и дру-
гое, только в обновленном виде. Ему почти всегда удается из-
бежать главной опасности и достигнуть цели — обстоятельст-
во, обусловленное тем, что всем своим поведением герой пе-
далирует в демоне образ дарителя, затеняя образ врага. Прав-
да, последний в духе того же скрытого компромисса заведомо
травестируется, наделяясь чертами некой бытовой покладис-
тости и даже безобидности (в черте из НПР вообще прогляды-
вает невезучий проходимец). Эффективно эксплуатируя собст-
венные пороки дьявола — его жадность и прожорливость, ге-
рой успешно подменяет продажу души уплатой денег или по-
ставками съестного (лишь Петрусь проигрывает испытание,
безоговорочно согласившись на гибельные условия, поставлен-
ные сатаной). Выкуп, соединенный с надлежащей учтивостью
гостя, в свою очередь, заставляет Пацюка дать более осмыс-
ленный совет; получив пять злотых, шинкарь говорит деду:
«Я научу тебя, как найти грамоту»; корыстолюбивые лесные
бесы пропускают его в пекло. Итак, поведение пришельца до-
казывает его пригодность к усвоению магического звания. Но
откуда, спрашивается, «обезумевший» ранее герой черпает те-
перь необходимое благоразумие, где находит подходящий язык,
гарантирующий успех переговоров27? Тут мы сталкиваемся с
27 В разделе, посвященном испытанию («Задачи яги»), Пропп бегло указал на
наличие этой проблемы в фольклоре, но предпочел ее снять: герой «уверен
в себе в силу своей магической вооруженности. Сама же эта вооруженность
действительно ничем не мотивирована <...> Герой все это знает, потому что
он герой. Геройство его и состоит в его магическом знании, в его силе»
(Пропп В.Я. Указ. соч. С. 79). Зачем же тогда, спрашивается, обращаться за
помощью к наставнице-Яге?
120
Часть первая. Египет
другой, очень важной стороной испытания. Сохраняя стойкость,
герой, оправившийся от первоначального шока, самостоятель-
но начинает припоминать слово, доставшееся ему когда-то из
неких высших — пока только социально высших — сфер: «Дед
живал в свете немало- знал уже, как подпускать турусы и при
случае, пожалуй, и пред царем не ударил бы в грязь лицом» (ПГ);
«Кузнец иногда умел ввернуть модное слово; в том он пона-
торел в бытность еще в Полтаве, когда размалевывал сотнику
досчатый забор» (НПР). В Петербурге «модное слово» разрас-
тается в «грамотный язык», и этот чужой, русский язык демо-
нов, памятный кузнецу, получает статус магического пароля28,
который завоевывает ему расположение запорожцев. Другим,
более сложным по своей природе, свидетельством дарований
героя является его умение заставить служить себе черта (в
НПР последний вынуждает казаков отвести Вакулу к царице);
но мотив победы над демоном-союзником в целом примыка-
ет уже к иному, главному испытанию, о котором речь пойдет
значительно ниже. Короче, знание, так сказать, демоническое,
помощное герой обретает благодаря внутреннему пробужде-
нию каких-то духовных ресурсов. Оба эти знания функцио-
нально пока сливаются, обеспечивая герою дальнейший успех.
В МН предварительное испытание есть выявление самой спо-
собности героя, проникающегося безлично-демоническим на-
чалом, перевести скомпрометированное было «слово козац-
кое» в бранную песню и хитрые проделки.
Только в процессе главного испытания наметится ре-
шающая поляризация двух видов мудрости и будет обнаруже-
на особая, сакральная подоснова припоминаемого слова.
ПЕРВАЯ МАТЕРИАЛИЗАЦИЯ ЗНАНИЯ: ДОРОЖ-
НОЕ ПЕРЕОДЕВАНИЕ. Обретенная мудрость воплощает-
ся в адекватных пространственно-материальных образах. За-
гробное путешествие, равносильное приобщению к зооморф-
ному царству29, предполагает контрастную смену облика — пе-
реодевание в бестиальные одежды наподобие «свиных личин»
(СЯ) или вывернутых овчин (МН), символизирующих смерть
и новое рождение во всевозможных фольклорных обрядах30,
28 Ср.: Пропп В.Я. Указ. соч. С. 62.
29 См.: Там же. С. 288, 186.
30 См.: Понырко Н.В. Русские святки XVIII века. С. 94—96; Маслова Г.С. На-
родная одежда в восточнославянских традиционных обычаях XIX — начала
XX вв. М., 1984. С. 62-64, 92.
Глава вторая. Друг из пекла
121
включая свадьбу (ср. ее описание в ВНИК: «Начнут, бывало,
наряжаться в хари — Боже ты мой, на человека не похожи!»).
В ПГ деду достается шапка мертвеца («Поменялись они на вре-
мя с запорожцем»), а переправа сопряжена с добыванием ог-
ня или огнива — можно напомнить, что огниво в фольклор-
ной символике путешествий всегда связано с конем; здесь же
оно как бы восполняет его отсутствие. Скрытая семантика по-
добных операций, согласно Проппу, заключается в том, что
герой подспудно сам идентифицируется с конем, словно все-
ляясь в медиативное, «транспортное» животное, — ср. в том эпи-
зоде НПР, где черт садится кузнецу «верхом на шею» и «га-
лопирует» на нем, функционально превращая Вакулу в коня.
Потом ситуация станет обратной, но с точки зрения сюжета
здесь показательна исходная инверсия, отвечающая общей «де-
монизации» героя. Пока речь идет о чисто технической по-
требности, со временем получающей у Гоголя иную, символи-
ческую окраску.
СМЕНА ПОЛА. В фольклоре трансфигурация очень
часто выражалась в воображаемой смене пола: женщины на-
девали мужское, мужчины — женское платье31. У Гоголя дан-
ный мотив несколько затушеван: если в ВНИК отец Петру-
ся, убегая от турок, переодевался евнухом, то в МН ряженого
Левка только путают с переодетой свояченицей Головы. Ср. в
ПГ перемещение героя в загробный мир ведьм, типологически
родственное транссексуальности32: «По полю пестрели нивы,
что праздничные плахты чернобровых молодиц»; «показался
шинок, повалившийся на одну сторону, словно баба на пути с
веселых крестин». Парадоксальными «крестинами» — смертью
и новым рождением — отмечена метаморфоза деда, впавшего
на том свете в постыдную зависимость от ведьм: «Козаку сесть
с бабами в дурня!».
31 См.: Маслова Г.С. Указ. соч. С. 76—78, 100. По поводу МН этот мотив от-
мечен П. Мейер (Meyer) в ее сообщении на гоголевском симпозиуме в уни-
верситете Уэсли.
32 С. Гончаров говорит, прежде всего применительно к ИФШ, о каббалисти-
ческой и общемистической теме андрогина (гермафродита) у раннего Гого-
ля: «Все трансформации женско-мужского (в том числе, травестийно-ин-
фернальные) в "Вечерах" связаны, в конечном счете, с мистическим аспек-
том половой дифференциации, с которой, в свою очередь, связаны пред-
ставление о бисексуальной природе абсолюта, божественного первоначала
и Первочеловека». С тем же кругом представлений автор сближает и мета-
физическую ностальгию в Жщ (Гончаров С.А. Творчество Гоголя в религи-
озно-мистическом контексте. С. 40—42, 47).
122
Часть первая. Египет
ПРОСТРАНСТВЕННАЯ ИНВЕРСИЯ ГЕРОЯ. Эта
семантическая или просто пространственная «перевернутость» —
непременная особенность потусторонних трансформаций, то-
же подсказанных фольклором33. Если для достижения конеч-
ного триумфа герои напяливают свиные личины, то изобража-
емые свиньи «разгуливают на ходулях», возвышаясь над людь-
ми (СЯ). В МН надевание вывернутых овчин и переселение в
симметрическое подводное царство предугаданы словами Лев-
ка: «Я надену шапку на твои беленькие ножки». Шапка, голо-
ва должна очутиться внизу, провалиться в пекло, а черевички
(ноги) окажутся сверху, в том волшебном пространстве, куда
взлетает герой, бросаясь в воображаемую «пролубь». Симмет-
рические преобразования, впрочем, лишь крайне поверхно-
стно соприкасаются с простейшим карнавальным физиоло-
гизмом мирового тела, вытесненным в романтизме «органи-
ческой» мистикой натурфилософии; в Вечерах, по выражению
И. Смирнова о СЯ, дан «трансцендентный карнавал»34. У Гого-
ля ближайшее назначение снятия, уничтожения устоявшейся дан-
ности — обеспечить герою выход в сферу инобытия, а затем
воссоздать и перестроить мир на ином, метафизическом осно-
вании: смена одеяния обретает мощную поддержку в роман-
тизированной христианско-мистической символике35. Вместе
с героем весь мир как бы обряжается в черные ночные овчи-
ны: небо обволокло «словно черным рядном», а на земле «ста-
ло так же темно, как под овчинным тулупом» (ПГ).
ДЕКАПИТАЦИЯ. Инвертирование, естественно, час-
то начинается с головы и лица, заменяемого чертовой или
33 «Вообще переворачивание предмета (тела) есть действие, включающееся в
более широкую семантическую и семиотическую сферу преобразования, пре-
вращения, метаморфозы, принятия иного обличья, перехода из одного со-
стояния в другое, наконец, в сферу общения "этого света" с "тем светом"»;
«Переход покойника в другой мир обозначается действием переворачива-
ния самого покойника или предметов, так или иначе с ним связанных»
(Толстой Н.И. Переворачивание предметов в славянском погребальном об-
ряде//Толстой Н.И. Язык и народная культура: Очерки по славянской ми-
фологии и этнолингвистике. М., 1995. С. 213, 221). Ср. также^Гальковский Н.М.
Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. Т. 1. С. 204.
34 Смирнов И. П. Указ. соч. С. 599.
35 Ср.: «Эффект "навыворот" мыслился как нечто обязательное при переходе
от ветхого к новому <...> Выворачивание одежд <...> выражало мысль о
"вывернутости" ветхого мира»; «Ряженье в овчинные одежды символизиро-
вало рождественскую мысль о спасенной плоти» (Понырко Н.В. Указ. соч.
С. 96, 97).
Глава вторая. Друг из пекла
123
звериной «личиной». Падение или «переворачивание» головы
приравнивается к вышеупомянутой потере ума, к безумию. В
ВНИК Корж дал герою «стусана в затылок, так что Петрусь,
не взвидя земли, полетел стремглав»; с падения начнется его
путь в загробное царство, где он обезглавливает Ивася. Другая
метафора декапитации — выдирание или пострижение, вооб-
ще маркированное повреждение волос как универсальный сим-
вол временной смерти36; см. в МН угрозу Головы: «Я его вы-
деру за чуб...»; ВНИК: «Пропадут черные усы, да и оселедец
твой <...> распрощается с твоею макушей!». Ср. реализацию
метафоры в ПГ: «Дед объявил напрямик, что скорее он даст
отрезать оселедец с собственной головы, чем допустит черта
понюхать собачьей мордой своей христианской души» — затем
его «голова скатилась»; и далее, после того, как, не сдержав
слова, дед потерял шапку: «Припекло порядочно уже солнце
его выбритую макушу».
ОГОНЬ. Динамика гибели и рождения, как в фолькло-
ре, сопряжена у Гоголя с огнем; печная труба, сажа и т. п. —
обычные реалии загробного путешествия37, приметы нечистой
силы (см. прохождение черта сквозь печные трубы в НПР, са-
танинский дым и искры в ВНИК и пр.). Путешествие связано
со сжиганием головы (лица); ср. огненное ослепление героев
ВНИК и ПГ: «Темно, хоть в глаза выстрели»; «Одна рожа су-
нула горящую головню прямехонько деду в лоб, так, что, если
бы он немного не посторонился, то, статься может, распро-
щался бы навеки с одним глазом»; Вакула в НПР боится, чтоб
горячая жижа от волшебных галушек «не обрызгала ему лица».
В МН сожжение перенесено на свояченицу Головы, но стоит
упомянуть о том, что лица казаков выпачканы сажей.
ПЕРВЫЙ СУД: УДАР ПО ВРАЖДЕБНОМУ СТАР-
ШЕМУ ПЕРСОНАЖУ И ЗАХВАТЧИКУ; РАЗРУШЕ-
НИЕ И ПЕРЕВОРАЧИВАНИЕ ПРЕЖНЕГО МИРА.
Обратной стороной временной смерти героя, ей сопутствую-
щей, а иногда предшествующей, является то, что везде, кроме
ВНИК, разрушительный удар направляется не только против
него самого: словно принимая на себя судебно-карательную
миссию, герой сам выступает против демона-захватчика, его
36 Ср.: Маслова Г.С. Указ. соч. С. 47, 94, 106.
37 См.: Виноградова Л. Указ. соч. С. 281.
124
Часть первая. Египет
агентов и вообще против ветхого мира старших персонажей. В
СЯ, где, как в МН, упрощенное испытание воплощено в «про-
делках» героя, Грицько забрасывает навозом чепец и лицо ведь-
мы, восседающей сверху, на возу, — т. е., если воспользовать-
ся терминологией Бахтина, подключает ее к коннотации те-
лесного низа. Запугивая и карая тем самым противников, ге-
рои подвергают их уничижительным превращениям, сталкива-
ют в зону временной смерти. Очумелый Черевик надевает на
голову разбитый горшок — череп стал «черепком», что связа-
но с пребыванием персонажа в пространстве, воспринимаемом
им в качестве преисподней. Метаморфозы и здесь сводятся к
сожжению и травестии: «черепок» прямо соотнесен с пылаю-
щим черепком-каганцем; персонажи прячутся в печь и «под
подол супруги». Транссексуальности отвечает пространствен-
но-иерархическая инверсия: «Вам ли козаковать и быть мужь-
ями! Вам бы веретено в руки и посадить за гребень!»; подоб-
но черту в НПР, в СЯ «баба влезла на человека: ну, верно, ба-
ба эта знает, как ездить». Последний мотив, реализующий ини-
циальную соотнесенность «ведьмы» со всадником, а Черевика —
с кобылой, выполняет, правда, более сложное назначение, свя-
занное, во-первых, с какими-то обойденными молчанием за-
гробными перипетиями самого героя, а во-вторых, с задачей
последующего освобождения Параски и ее отца (в конце по-
вести Черевик, арестованный по обвинению в краже собствен-
ной кобылы, при посредстве Грицько будто снимает, уничто-
жает этим мнимым деянием свой прежний статус, доведенный
до абсурда, и возрождается). В МН Левко — «сорви-голова» —
в ответ на обещание «выдрать его за чуб» как бы сбрасывает,
свергает Голову38. В бранной песне он сравнивает «голову» с
бочкой, изобличая глупость ветхого мира: «Дурень! дурень!»;
свержение и воображаемое убийство сопряжены с расчленени-
ем образа и выдиранием волос: «Тебя б нужно в домовину. /
По усам, да по шеям, / За чуприну! за чуприну!». Насмешки
над врагом предугаданы тем, что его принимают за женщи-
ну (Ганну). Брань, соотнесенная с подразумеваемой деформа-
цией лица демона-захватчика, дана в ПГ: потеряв шапку, дед
«принялся угощать черта такими прозвищами, что <...> ему не
один раз чихалось тогда в пекле». В НПР расчленение тела по-
казано в русле «вертепной» традиции, но символика^темы от
38 П. Мейер связала МН с темой самозванчества и карнавальной смены царя:
Meyer P. False Pretenders and the Spiritual City: «A May Night» and «The Over-
coat»// Essays on Gogol. P. 64 ff.
Глава вторая. Друг из пекла
125
этого не меняется. Вакула бьет и унижает Чуба, как позднее —
черта. Сельский голова и Чуб разводятся по разным простран-
ствам — мешкам; посрамление и снижение образа состоит в
том, что персонажей принимают за свиней. Распад образа так-
же подразумевает автономизацию и перестановку его состав-
ных частей: Чуб сел дьяку на голову «и поместил свои <...> са-
поги по обеим сторонам его висков».
АДАПТАЦИЯ И МАСКИРОВКА. Для самого героя
ближайшее и субъективное назначение дорожных переодева-
ний — приспособление к новым, путевым условиям, а также
маскировка (впоследствии обособившаяся в самостоятельную
функцию), предпринимаемая для того, чтобы напугать или об-
мануть демонов-захватчиков: ср. МН, НПР и СЯ, где сходный
подтекст имеет появление Грицька в роли мнимого освободи-
теля Черевика; ср. вместе с тем переодевающегося беглеца —
отца Петруся в ВНИК. Маскировка — как бы позитив демони-
ческого оборотничества, иногда тоже принимающего характер
переодевания: ср. хотя бы черта в СЯ, надевающего шапку и
рукавицы. Лексическим эквивалентом маскировки, позднее так-
же развернутым в отдельную функцию, будет вышеупомянутое
уговаривание, умение «подпускать турусы», когда оно заведо-
мо окрашивается льстивой ложью и хитростью.
В любом случае предварительное дорожное переодева-
ние, которому предстоит подвергнуться еще одной — противо-
положной — трансформации, приведет, как я надеюсь пока-
зать, к переодеванию заключительному, свадебному, восполня-
ющему образ мира до искомой цельности обретаемого дома.
ВОЛЬНАЯ ПЛЯСКА. В МН разрушение «ветхого» те-
ла, означенное песней Левка, — «Голова наш сед и крив; /
Стар, как бес; а что за дурень!» — изофункционально огнен-
ной пляске казаков: как бег или скачка, как любое стреми-
тельное движение, размыкающее, взламывающее скованную бы-
товую среду, бешеная пляска сама сродни чертовщине («Бла-
гочестивые старушки <...> крестились <...> говоря: "Ну, теперь
гуляют парубки!"») и, конечно, имеет тот же смысл, что полет
Вакулы на черте. В метафизической перспективе этот демо-
низм есть в то же время приобщение к небесной родине, сплав-
ленной с историческим или праисторическим родовым про-
шлым: «Как начнешь беситься — чудится, будто поминаешь дав-
ние годы. Любо, вольно на сердце; а душа как будто в раю».
126
Часть первая. Египет
Вихревое движение, взятое в телеологическом ракурсе, равно-
значно обычному пути, направленному к восполнению обра-
за; ср., так сказать, доказательство от противного: «Мне все ка-
жется тошно, когда не удается погулять порядком <...> Все
как будто недостает чего-то. Как будто потерял шапку или люль-
ку, словом не козак, да и только» (МН). Хотя в ПГ дед терял
шапку, делаясь «не козаком» именно после пляски, гульбы «на
прах» с запорожцем, показательно, что сама встреча предваря-
лась исходной неполнотой образа, выразившийся в нехватке
магического огня (люльки): «Деду вспало на ум, что у него нет
ни огнива, ни табаку наготове <...> Навстречу запорожец <...>
При боку <...> люлька с медною цепочкою по самые пяты —
запорожец да и только!». Общение с запорожцем — это не
только остановка и потеря пути, потеря прежнего тела и преж-
ней «грамоты», но и магическое преображение героя, достига-
емое в разгуле. Неистовая пляска, и здесь и в ТБ опосредован-
ная у Гоголя романтико-мистическими (ср. пляску марабута в
«Талисмане» Вальтера Скотта) и, возможно, библейскими ре-
минисценциями, чрезвычайно напоминает мусульманские, хлы-
стовские и т. п. шаманские радения39 и, подобно небесному зо-
ву — музыке и песне, окрыляет душу героя: «Подпершися в бо-
ки, несется в присядку; зальется песней — душа гуляет!..»40 Оче-
видно, неудержимая динамика танца, кроме того, сродни пиру с
демоном; греховная трапеза смыкается с магическим разгулом —
одно дополняет или, реже, заменяет другое. Но в такой гульбе
нельзя не видеть и прообраза грядущей свадьбы или чаемого
слияния душ на мировом пиру — и понятно почему, например,
в ЗМ демон иного типа, демон-захватчик, парализует бешеный
гопак героя, венчающий братское общение с чумаками.
ИНДУЦИРОВАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ. По наблюде-
нию Ю. Манна, раскрепощающей пляске очень рано, уже в кон-
цовке СЯ, противопоставлена другая, автоматическая и непро-
извольная, вовлекающая в себя даже печную, т. е. связанную
с огнем, утварь. Такой танец-наваждение есть демонстрация
39 См.: Мельников П.И. (Печерский Л.) Тайные секты. С. 338. Ср.: Бонч-Бруе-
вич В. Сектантство и старообрядчество в первой половине XIX в. // Бонч-
Бруевич В. Избр. соч. М., 1959. Т. 1. С. 281; Арнаудов М. Студии върху бьлгар-
ските обреди и легенди. София, 1972. Т. 2. С. 164—168.
40 Ср. тему вольной пляски у Ю. Манна (Манн Ю. Указ. соч. С. 14—15), а так-
же в социологической интерпретации Г.А. Гуковского (Гуковский ГА. Реа-
лизм Гоголя. М.; Л., 1959. С. 146-147).
Глава вторая. Друг из пекла
127
демонизма, в том числе «стихийного», таящегося в природе и
неодушевленных предметах; он представляет собой частный
случай непреднамеренных или немотивированных действий,
упомянутых выше. Ср.: «За что ни примется, ноги затевают
свое, и вот так и дергает пуститься в присядку» (ПГ); «Он <...>
сам не понимал, как выговорил совершенно другое» (НПР).
Дорожный автоматизм, разумеется, также выявляет внутрен-
нюю несвободу персонажа; стоит хотя бы сопоставить меха-
ническую пляску Каленика с его мнимым возвращением до-
мой, на деле — в хату его врага, Головы (МН). К тому же се-
мантическому ряду примыкает иллюзорное бегство Петруся, от-
брасывающее его назад, к гибели. В подобном виде фатальная
динамика или не менее характерное оцепенение, окаменение
получают, бесспорно, отрицательную демонологическую окрас-
ку. Иная, двойственная, приоткрывается, например, в «непро-
извольном» продвижении Вакулы к Оксане, притягивающей его
своим голосом.
ВРАЖДЕБНАЯ ТОЛПА. Но в этом именно эпизоде мы
сталкиваемся еще с одной негативной версией «разгула», ос-
новательно развернутой Гоголем лишь впоследствии. Пляшу-
щая, веселящаяся и вообще любая толпа у него — очевидно,
не без влияния гофмановских и масонских (херасковских) об-
разов — может связываться с демонологической «вавилонской»
темой обезличивающей суеты и соблазна (ср. «чертовский тре-
пак» в ПГ41) или восприниматься героем в качестве такого же
препятствия, как подстраиваемые дьяволом путевые помехи.
Толпа выглядит стеной, сквозь которую приходится пробивать-
ся к объекту: «Как будто невольно, сам не понимая как, про-
терся кузнец сквозь толпу и стал возле нее». Прямую анало-
гию с преодолеваемыми дорожными барьерами мы найдем в
изображении деда, способного «пройти с кулаками промеж Ко-
заков» (ПГ) — «пробивание» непосредственно соотнесено с тер-
нистым путем героя. Облепившие его в пекле черти-гуляки сме-
нятся на обратном пути рытвинами, кручами и т. п., деревья-
ми и кустами, норовящими задержать беглеца (ПГч).
СПУСК И БОКОВОЙ ПУТЬ. В соответствии с фольк-
лором и огромной литературной, в частности масонской, тра-
41 Подробней об этом, как и об автоматическом танце, см.: Мани Ю. Указ.
соч. С. 15-17.
128
Часть первая. Египет
дицией, этапы спуска на тот свет включают в себя дикое, обыч-
но ночное поле, связанное с блужданиями и временной сле-
потой, труднопроходимые лес и бурьян, цепкий терновник
(ВНИК, ПГ), разрывающий одежду, точнее, самое тело героя:
«Однако ж не совсем весело ему было продираться через ко-
лючие кусты; еще от роду не видывал он, чтобы проклятые
шипы и сучья так больно царапались» (ПГ). Терновник — столь
же универсальный мистический символ временной смерти, как
и узкая тропа, на которую попадает блуждающий гоголевский
герой. У Гоголя это окольный путь42, боковая дорожка в лесу
или густом саду, реже — в поле, спускающаяся к воде как гра-
нице между мирами и к открытому, разомкнутому простран-
ству инобытия. Боковая тропа будет часто сочетаться с «по-
валившимся» или находящимся где-то в стороне домом, позд-
нее — с боковой дверью. Ср. в МН «небольшую, почти пова-
лившуюся на землю хату», где хотят сжечь переодетого Левка;
в ПГ за повалившимся набок шинком открывается «поворот
направо в лес». А дальше, среди терновых кустов, — «малая до-
рожка, мимо обожженного дерева» (мотив огненного пути); до-
рожка выводит деда к «просторному месту» и к реке, отсвечи-
вающей потусторонними огнями. Узкая боковая тропа сама изо-
функциональна спуску, а спуск предшествует подъему.
НОВЫЙ ПОМОЩНИК. До сих пор мы не проводи-
ли принципиального разделения между земными и загробны-
ми проводниками; их облик, поведение и место обитания (вро-
де лесной избушки в ВНИК) действительно весьма сходны.
Но на деле есть и некоторое функциональное различие. Вто-
рая разновидность демона-помощника, представленная ягой в
ВНИК, лесными бесами в ПГ и запорожцами в НПР, тяготе-
ет к слиянию с владыками загробного мира, с его, так сказать,
нижней сферой, что хорошо заметно, например, в ВНИК.
ЛАЧУГА И ДВОРЕЦ. ЗАГРОБНОЕ ДВОЕМИРИЕ.
Потустороннее царство последовательно представлено двумя
пространствами. С первым из них — лачугой — как погранич-
ным обиталищем земного демона мы уже ознакомились; те-
перь, на том свете, оно словно дублируется. Но боковая тро-
па преобразится в лестницу и анфилады залов. С избушкой
42 Его частным случаем будет знаменитый «кривой путь» и «боковой ход» в
МД, отмеченный А. Белым в связи с темой лукавства и чичиковской тай-
ны {Белый А. Указ. соч. С. 96).
Глава вторая. Друг из пекла
129
яги в Медвежьем овраге контрастирует волшебный, «хрусталь-
ный» свет пробудившейся земли (ВНИК); ветхое здание на бе-
регу пруда (загробный аналог деревенской накренившейся ха-
ты) обернется сияющим жилищем русалки («духовный город»,
по определению Присциллы Мейер), ночной лес и пекло —
дворцом (ПГ). С точки зрения идеологического генезиса сю-
жета, лачуга как дом мертвеца соотносится с Египтом, а свет-
лый дом — либо с обманчивым Вавилоном, либо с подлинным
царством света. В дальнейшем эта соотнесенность окажется ре-
левантной для Гоголя.
ЗАЗЕРКАЛЬЕ И ПОДВОДНЫЙ МИР. В описанной
дихотомии безошибочно угадывается типовая пространствен-
ная иерархия, организованная по вертикали. НПР, правда, пред-
лагает и более сложную модель: захламленное «дрянью» небо,
по которому Вакула летит в столицу, захвачено и, так сказать,
«снижено» бесами — видимо, в соответствии и с богомильской
космологией, и с христианскими представлениями о «воздуш-
ных демонах», «духах злобы поднебесной». Впоследствии, ко-
гда встанет вопрос о мифологической подкладке этого и дру-
гих мотивов, я постараюсь указать на факторы, помешавшие
Гоголю провести разграничение миров с должной семиотиче-
ской последовательностью. Основная тенденция зато налицо:
нижнее, или обращенное пространство результирует тут всю
тему обратных переодеваний. Симметрия естественно согласу-
ется с зеркалом и водой (одновременно выполняющей и дру-
гие функции — в частности, подводное путешествие в контек-
сте временной смерти может соотноситься с подразумеваемым
новым «крещением» героя). Еще в экспериментальной СЯ, где,
как мы помним, общее действие предварялось образом реки,
первое свержение мачехи дано на фоне зеркальной «бездны»,
смутно коррелирующей с последующими таинственными по-
хождениями самого Грицька; мы увидим, что в заключитель-
ной главе инверсия закончится зеркальцем Параски. Вода —
главная мета обращенного загробного ландшафта43, даже ес-
ли от нее остаются лишь косвенные обозначения: овраг, пло-
тина (ВНИКр) или прорубь, где хочет утопиться Вакула. В ПГ
за рекой открывается пространство, симметричное повседнев-
ному. Дед прибыл из Батурина в Конотоп, а в пекле его уса-
43 Кстати сказать, МН — не только «майская», но и «русалочья» ночь: майка
(мавка) — это русалка. Ср.: Виноградова Л.Н. Указ. соч. С. 344.
по
Часть первая. Египет
дили за стол длиной «с дорогу от Конотопа до Батурина»44. В
МН пруд назван «волшебным зеркалом»; Левко «переселился
в глубину его», и именно тогда увидел вместо старого дома
«новехонький», что, казалось бы, свидетельствует о неожидан-
ном (и несколько преждевременном) встречном превращении
низа в верх. Но в целом ситуация отвечает общей линии нега-
тивных метаморфоз: выглядывающая из окна русалка на деле,
по вине ведьмы, пока пребывает не наверху, а внизу, на самом
дне волшебного царства: «Я падаю на дно, как ключ». Сходно
обстоит дело в ПГ: инфернальное пространство как бы отбра-
сывает деда и грамоту в сторону, противоположную дворцу
царицы.
ПОТУСТОРОННЕЕ ДВОЕВЛАСТИЕ. Сообразно за-
гробному двоемирию всюду дано контрастное расслоение са-
мих потусторонних сил: невинный Ивась и ведьма в ВНИК,
русалочка и ведьма в МН, царица и «старшая ведьма» в ПГ. В
НПР по залитой огнями столице черт разгуливает столь же
беспрепятственно, как ранее по небу; помимо запорожцев —
земляков Пацюка — в демонических тонах представлен Потем-
кин, сопровождающий царицу: «Волосы на нем были растре-
паны, один глаз немного крив, на лице изображалась какая-то
надменная величавость» — ср. властного «одноглазого сатану»
в МН. На манер Пацюка и прочих демонов хмурый Потемкин
игнорирует приветствия; в его речи заметны черты бесовско-
го косноязычия: он говорит «протяжно, произнося слова не-
много в нос».
Следовательно, в дополнение к прежним демоническим
типам (захватчик и «земной» или загробный наставник-провод-
ник) теперь появляется новый — потусторонний правитель. Его
антиподом выведен потусторонний же персонаж, олицетворя-
ющий иную — сакральную — сферу. Необходимо уяснить тот
конструктивный принцип, по какому проводится их разделение.
БЕСПЛОТНОСТЬ САКРАЛЬНЫХ СИЛ. Сущност-
ной особенностью благих сил оказывается сама скрытость или
недовоплощенность, противопоставляющая их материи. Прин-
цип неявленности был настолько доминантным, что в первой по-
вести цикла Гоголь еще просто не сумел обнаружить сакрального
44 Наблюдение повторено в ПССП (с. 763), как и в некоторых других случа-
ях, без библиографической отсылки.
Глава вторая. Друг из пекла
131
покровителя, а потому заботу о герое всецело возложил на
демона-цыгана. Верховный авторитет, взывающий к памяти
или совести внутреннего человека, — это младенец, завешен-
ный простыней (ВНИК); светлый помощник либо дистанциро-
ван, как царица в ПГ, либо, как будет показано, отнесен к дву-
мерным изображениям — от комической игральной карты до
икон в ВНИК и НПР. Зато недовоплощенностью или, в высо-
ком аспекте, неотмирностью сакрального персонажа обуслов-
лено и заведомое превосходство над ним демонического вла-
стителя, заключившего в себе реальную и злую силу материи.
Это хорошо видно в МН: тело беззащитной русалки «было как
будто сваяно из прозрачных облак и будто светилось насквозь
при серебряном месяце», а у мучительницы-ведьмы оно «не так
светилось, как у прочих: внутри его виднелось что-то черное»
(ср. в НПР каламбурный образ «светлейшего» Потемкина).
Понятно, что ситуация всегда складывается сперва в поль-
зу нечисти; даже в НПР, где загробная дихотомия слегка зату-
шевана, подлинный властитель петербургского царства — По-
темкин: «Куда тебе царь! это сам Потемкин». Те персонажи, к
помощи которых пытается прибегнуть герой, сами до извест-
ной степени находятся в заточении, и именно поэтому при
любом раскладе тот свет вначале отзывается адом. Активизи-
руя, вызывая к жизни сакральные начала, герой способствует
их победе над демоническим антагонистом, и, только высво-
бождая их, он добивается своей собственной цели — освобож-
дения объекта.
ТИШИНА, ПРЕДВАРЯЮЩАЯ ВСТРЕЧУ. К этой
непроявленности сакральных помощников следует отнести и
их молчание. Естественно, что немотствуют — в прямом, фи-
зическом смысле — плоскостные изображения. Но безмолвие
маркируется45 и перед встречей либо в момент самой встречи
с «трехмерным» персонажем: ср. тишину на берегу пруда в
МН или в НПР случайную паузу, которую кузнец прерывает,
чтобы обратиться с просьбой к царице.
ЗАГРОБНЫЙ СМЕХ НАД ГЕРОЕМ И ЕГО ЗОВ.
Необходимым, а иногда самодостаточным средством активи-
зации потусторонних персонажей служит как акустический, так
45 Мотивы тишины, безмолвия — причем не только у зрелого Гоголя, но уже
в ГК и Вечерах — С. Гончаров соотносит с обширной апофатической тради-
цией; см.: Гончаров С. Указ. соч. С. 12 и ел.
132
Часть первая. Египет
и визуальный либо (ПГ) просто подразумеваемый контакт с са-
кральным спасителем. Сакральный персонаж при этом часто
показан смеющимся: ср. русалку в МН или в НПР смеющих-
ся Младенца и царицу. Это обратная трансформация прежне-
го смеха демона над героем, ассоциируемая с его предыдущей
победой над посрамляемым дьяволом (лишь в ВНИК по по-
нятным причинам доминирует «хохот» нечисти).
ГЛАВНОЕ ИСПЫТАНИЕ И ВОЗВРАТНЫЙ СИМ-
МЕТРИЧЕСКИЙ ХОД развертываются не однократно, а
стадиально, как ряд превращений, венчаемых решающей ин-
версией. Суть этого испытания состоит в следующем. Герой
контрастно преобразует полученную им прежде демоническую
помощную мудрость, заново соединив ее с внутренним сло-
вом, очищенным при содействии высвобождаемых сакральных
сил. Адекватным выражением процесса служит новая транс-
фигурация: герой сбрасывает, уничтожает свой прежний нега-
тивный образ, отказываясь от «бесовского» одеяния или от дру-
гих реалий загробного путешествия, доставшихся ему ранее от
демона. В более сложных случаях (НПР) эта внутренняя побе-
да над бесовским проводником (или, как в МН, над его угады-
ваемым присутствием в душе героя) достигается в русле преж-
него раздвоения нечисти с помощью других демонов, а затем и
общим очищением от демонизма. Внутреннее избавление от
помощного дьявола или от бесовского начала, проникающего
в душу героя изофункционально сакральному умудрению как
победе над сатаной — загробным правителем (МН, ПГ), при-
чем в НПР петербургский успех Вакулы предвосхищен его по-
бедой над помощным чертом, оседланным кузнецом (показа-
тельно, что последний мотив восходит через многочисленные
промежуточные редакции к древним — талмудическим — сказа-
ниям о победе мудреца-Соломона над нечистой силой46).
В МН соответствующее телесное преображение Левка от-
несено к сцене его чудесного засыпания, тождественного со-
стоявшемуся наконец «переселению» в загробное царство: «Чер-
ный тулуп его был расстегнут. Шапку держал он в руке <...>
Непреодолимый сон быстро стал смыкать ему зеницы; голова
клонилась...» Снимая обличье «вывороченного дьявола», сме-
щая вниз шапку и голову, Левко вместе с ними будто инверти-
46 См.: Померанцева Э.В. Указ. соч. С. 133—134. (Со ссылкой на работу Дур-
ново Н.И.).
Глава вторая. Друг из пекла
133
рует прежнюю демоническую мудрость, превратившую «слово
козацкое» в глумление над Головой. Сейчас, после двусмыслен-
ного пробуждения путника («Нет, эдак я засну еще здесь!»), в
воде и в обновленном доме появляется «приветливая головка»
русалки, манящей его к себе: «И видит: она качает слегка го-
ловой, она машет, она усмехается...» Вместо прежней бранной
песни Левко затягивает другую — лирическую, призывную.
Вызволение героем заступницы в МН немало облегча-
лось за счет весьма благосклонного отношения романтической
традиции к русалкам, обыкновенно рисуемым в роли мучениц
(ср. известную литературную историю «Днепровской русалки»).
Вбирая в себя обычные свойства прочих гоголевских демонов,
утопленница смягчает, растворяет их в общей благостности об-
лика. Ее, как сказано, также окружает тишина (ср.: «окно тихо
отворилось»; «тихо молвила»; «слезы тихо катились по бледно-
му лицу ее»), но она получает притягательный смысл; соответ-
ственно изменена и семантика слепоты: «Посмотри на очи, они
не глядят от слез...» Подобно остальным демонам, она накло-
няет голову набок — теперь это поза жертвы, повторяющая ри-
сунок ВНИК: «Дитя <...> головку повесило». Отсюда, между
прочим, инверсия сказочного мотива «хитрой науки» и анало-
гичной свадебной игры. Вещая русалка не видит того, что де-
лается в ее собственном окружении, и ее выручает Левко. Зато
опознает он не невесту, как это было бы в фольклоре, а, напро-
тив, мучительницу панночки. Словом, корреляция между пле-
ненным объектом и добываемым средством, несущим освобож-
дение, увязывается с задачей избавления самой покровительни-
цы; между нею и героиней устанавливается прямое соответствие.
Магическая сосредоточенность русалки направлена на
действия освободителя, ассимилирована с мотивом зова и от-
зыва; она «внимательно прислушивается» к его песне, а потом
просит: «Спой мне, молодой козак, какую-нибудь песню!». Но
на встречный вопрос — «Какую же тебе песню спеть, моя яс-
ная панночка?» — следует мольба о спасении: «Парубок, най-
ди мне мою мачеху!»; взамен снятой шапки и бесовского ту-
лупа она сулит герою новую, праздничную одежду: «Я тебя бо-
гато и роскошно награжу! У меня есть зарукавья, шитые шел-
ком, кораллы, ожерелья. Я подарю тебе пояс, унизанный жем-
чугом. У меня золото есть»47. Предлагаемая смена внешнего
Ср. народное представление о том, что русалки «наделяют богатством, уро-
жаем, силой, умением и т. п.» (Виноградова Л.Н. Указ. соч. С. 49).
134
Часть первая. Египет
образа символизирует инверсию внутреннего. Слово, песня пе-
ретекают в душевный отклик растроганного героя и рождают
внезапное озарение, а оно запечатлевается в магическом жес-
те, изофункциональном крестному знамению и меняющем со-
отношение сил наизнанку: «"Ведьма!" — сказал он, вдруг ука-
зав на нее пальцем и оборотившись к дому». Жест, обличающий
мучительницу панночки, симметричен по отношению к тому,
с которого началось движение героя в Зазеркалье: «Тут оборо-
тился Левко к Ганне, указывая пальцем на дом». Русалки лиша-
ют власти разоблаченную ведьму и бьют ее плетьми. Победа,
реализованная посредством слова, изначально соотнесенного
со звездами и ангелами, однозначно закрепляет связь волшеб-
ного пруда с небом, воплощенным в светлом доме на берегу;
ад преобразился в рай: «Пусть тебе на том свете вечно усмеха-
ется между ангелами святыми». Освобождение русалки и дос-
тигнутое избавление героев от власти Головы охватываются
общей темой спасения души: «Ты вместе со мною помолишь-
ся за упокой души несчастной утопленницы», — говорит Лев-
ко невесте.
Герой ПГ угрожает «переворотить свиные рыла» ведьм
на затылок, если взамен шапки запорожца они не отдадут ему
шапку с грамотой, подкрепляя угрозу казусным напоминани-
ем о своем православном благочестии. Карточная игра в «дур-
ня» — это и есть травестийная битва за грамоту, за потерянную
сакральную мудрость; поначаду дед ее проигрывает: «Только
что дед успел остаться дурнем, как <...> захрюкали морды:
"Дурень! дурень! дурень!"». Избавление сперва приходит слов-
но откуда-то извне: «Ведьма все подваливает пятериками <...>
Пошел уж так, не глядя, простою шестеркою; ведьма приняла.
"Вот тебе на! это что? э, э, верно, что-нибудь да не так!"».
Прозревая, «умнея», дед прибегает наконец к закрепляющему
сакральному жесту, обращающему соотношение сил наизнан-
ку; так добывается грамота: «Вот, дед потихоньку карты под
стол — и перекрестил; глядь — у него на руках туз, король, ва-
лет козырей; а он вместо шестерки спустил кралю. "Ну, дурень
же я был!" <...> Гром пошел по пеклу, ведьму напали кор-
чи, и, откуда ни возьмись, шапка бух деду прямехонько в ли-
цо». Чудотворная «краля», т. е. королева, побеждающая бесов-
ские пятерики, конечно, ассоциируется с петербургской цари-
цей, которой, собственно, и надлежит обладать «грамотой», —
т. е. в ПГ вкраплен мотив умудряющей заступницы, способст-
вующей очищению знания (эта сакрализация игральной карты
Глава вторая. Друг из пекла
135
перекликается с гофмановскими «Эликсирами дьявола», где в
спасительной «даме червей» герой опознает облик своей бла-
гочестивой возлюбленной).
Последующая угроза деда перекрестить пекло «святым
крестом» возносит его из преисподней; если раньше черт уехал
на его коне, то теперь герой сам седлает черта, обратившего-
ся в коня-«птицу». Посредством крестного знамения анало-
гичного эффекта достигает в НПР Вакула, меняясь местами с
оседлавшим его было чертом. Затем уже развертывается серия
сказочных преображений, сопряженных с полетом и восхо-
ждением героя. На лету он чуть не зацепил шапкой тот са-
мый месяц, который раньше пытался похитить нечистый, — и
теперь другой, «плясавший при месяце черт снял шапку,
увидевши кузнеца, скачущего верхом». Получив при вынуж-
денном содействии покоренного им беса нарядную одежду
запорожцев, кузнец, пропахший до того дымом и выпачкан-
ный сажей (этот прежний облик поставлен в латентную связь
с мотивом огненного пути и демонических транспортных пре-
вращений), в новом платье выглядит «красавцем». Переодева-
нию отвечает смена транспортного средства. Вакула, уговари-
вающий запорожцев отвезти его к царице, сравнивается с ре-
бенком, упрашивающим «дядьку», т. е. наставника, посадить
его «на настоящую большую лошадь»; потом он действитель-
но «понесся» во дворец «в огромной карете». Замена также
произведена с помощью черта, но ближайшие действия раз-
вертываются уже без его непосредственного участия — зато при
ощутимом участии сакрального покровителя. Демоническое и
внутреннее знания очищаются, как в ПГ, при посредстве за-
ступницы, отождествившейся, наконец, с Пречистой Девой и
Младенцем. Они запечатлены на картине, которую поражен-
ный Вакула созерцает по пути к царице; уместно напомнить,
что сюжет немотствующего изображения, моделирующий столь
же «иконописную» концовку повести о Рождестве, евангель-
ское рожденное Слово; ср.: «Что за чудная живопись! <...>
Вот, кажется, говорит! кажется, живая!». Картина, как бы всту-
пающая с героем в речевой контакт, повергает его в состоя-
ние экстатического умиления, придающего новую тональность
сюжету. В соответствующем плане интерпретируется мотив най-
денной грамоты, перенесенный из предыдущей повести и пря-
мо связываемый в НПР с наставничеством. За ним ведь Ва-
кула, собственно, и приходит к казакам: «Они ехали из Сечи
с бумагами к царице; все бы таки посоветоваться с ними».
136
Часть первая. Египет
Совет будет дан косвенно, и на нужное слово кузнеца наведет
поведение запорожцев, опять-таки выказывающее некоторое
раздвоение демонического образа. К неудовольствию Потем-
кина, сечевики «говорят совершенно не то, чему он их учил»;
к императрице они обращаются не по-русски, как прежде к
Вакуле, а по-украински: «Та спасибо Мам о!»; «Як же,
Мам о!». Ср. далее: «Кузнец удивился, слыша, что этот запо-
рожец, зная так хорошо грамотный язык, говорит с царицею,
как будто нарочно, самым грубым, обыкновенно называемым
мужицким наречием. "Хитрый народ! — подумал он сам се-
бе, — верно, не даром он это делает"». Эта хитрость, идущая
вразрез с прежним уроком «грамоты», полученным Вакулой,
трансформируется у него в «простодушие», подкупающее Ека-
терину. Душевное восхищение Младенцем перешло в восхи-
щение царственной «Мамой», и ключевые слова — «черевики»
и «жинка» — герой, оттеснив запорожцев, произносит на сво-
ем родном языке, языке сердечных побуждений. Череда ме-
таморфоз, начатых крестным знамением и приключениями в
столице, завершится, как в МН, избиением черта и его изгна-
нием (закрепляющим означенный ранее мотив бегства героя
от Пацюка). Это событие происходит на заре, под символиче-
ский аккомпанемент петушиного пения; в то же самое время
(«к утру») Оксана, мучившаяся бессоницей, «влюбилась по
уши в кузнеца», очистившись таким образом от прежнего «лу-
кавства».
В рассматриваемом комплексе повестей исключение, так
сказать случайное, образует СЯ: ввиду неупоминания о загроб-
ном путешествии, решающее симметрическое преобразование
будет подключено непосредственно к свадьбе; а исключение
«нарочитое» являет ВНИК, где, полностью подчинившись чер-
ту, Петрусь вместо того, чтобы обратить удар против ведьмы,
как он собирался было сделать, убивает своего всегдашнего за-
ступника Ивася. «Обратного» превращения не происходит, и
оттого последующее бегство Петруся есть непосредственное
продолжение все того же изначального «переворачивания», фик-
сировавшего спуск в преисподнюю. Убегая из оврага, герой
практически движется назад — пространство, вместо того что-
бы смещаться навстречу беглецу, мчится за ним следом: «Все
пошло кругом в голове его <...> Деревья, пустырь, скирды се-
на и все, что попадалось на дороге, гналось за ним в погоню»
(ВНИКр).
Глава вторая. Друг из пекла
137
ВОПЛОЩЕНИЕ САКРАЛЬНЫХ СИЛ И НЕБЕС-
НЫЙ БРАК. Активизация помощных начал переводит их
в ощутимое, явленное бытие, претворяя «кралю» в царицу,
картину с Богоматерью — в государыню-«Маму» (своеобраз-
ное оживление стереотипных исторических портретов работы
Левицкого и др.). Встреча с потусторонней покровительницей
носит оттенок возвращения к небесной матери, и вместе с тем
контакту приданы эротические нюансы: в нем сквозит симво-
лика небесного бракосочетания как прообраза — а в ПГ даже
замены — земной свадьбы: ср. соответствующие обертоны в МН
и НПР (только в ВНИК столкновение героя со старой ведь-
мой — «славной красавицей» — рисует обращенный вариант обо-
их мотивов). У нас еще будет возможность вернуться к этой
теме на другом материале; для рассматриваемых же повестей
показательно, что она непременно увязывается с дополнитель-
ной материализацией обретенной мудрости.
МАТЕРИАЛИЗАЦИЯ САКРАЛЬНОГО ЗНАНИЯ И
ПОМОЩНОГО СЛОВА. Русалка, утвердившая свою власть,
вручает ему вместо жениховской одежды ее эквивалент — вол-
шебную записку, дополнив «грамотой» и воплотив в текст сло-
во, данное героем в начале повести. В ПГ царица в награду за
грамоту как бы вызолачивает шапку деда, засыпая ее деньга-
ми («синицами»). Но шапка с грамотой, ставшая добытым кла-
дом и венцом, — это буквальная реализация мистической те-
мы, памятной по агиографике, апокрифам, ритуальной — цер-
ковной и масонской — символике: перед нами облачение в Сло-
во, в «златосолнечное одеяние», означающее в гностико-тео-
софской традиции брак с Софией. Такое же стяжение мотивов
слова, света и одежды являет НИР: ускользнувший от черта
месяц, задетый шапкой благочестивого и речистого Вакулы,
трансформируется позднее в солнечные золотые черевички го-
сударыни; брачная подоснова его встречи с царицей приобре-
тет новый смысл, если вспомнить, что актуализированная здесь
Гоголем литературно-панегирическая традиция XVIII века ви-
дела в Екатерине олицетворение мудрости, т. е. Минервы или
Софии48 (обыгрывалось прежнее имя императрицы — София).
48 См.: Крестова Л.В. СП. Румянцев — писатель и публицист, 1755—1838// Рус-
ская литература XVIII века. Сб. 6. С. 114. Ср. в «Изображении Фелицы» Дер-
жавина (16-я строфа) прозрачное сближение императрицы с библейской Пре-
мудростью-художницей. Примером здесь служила западная барочная алле-
горизация таких понятий, как София, Хохмй и сфирот. Ср.: Reichert К. Zur
138
Часть первая. Египет
Для более подробного концептуального анализа нам те-
перь потребуется разрядить сюжетную схему нижеследующим
комментарием.
ДУАЛИЗМ И ОБЪЕКТИВАЦИЯ. БОГОМИЛЬСКИЕ
ИСТОКИ СЮЖЕТА И ЕГО ГЛУБИННОЕ ПРОТИВО-
РЕЧИЕ. Не будет преувеличением сказать, что сюжет Вече-
ров с его установкой на финальное слияние горнего с доль-
ним, духовного с материальным явился развернутой манифе-
стацией фундаментального принципа гоголевской поэтики. Я
имею в виду тягу к прямому — практически чисто средневеко-
вому, в стиле св. Екатерины Сиенской — отождествлению се-
мантических и спиритуальных ценностей с их предметным вы-
ражением49. Обеспечивая соединение героев с целевым объек-
том, слитный образ магического средства сам словно уравни-
вался с ним и, как в ПГ, в принципе мог его заменить. Но и
сам персонифицируемый объект, трактуемый героем в каче-
стве сущностного начала — «Ты у меня <...> все, что ни есть
<...> на свете!» (НПР), представлял собой сплав духовного с
материальным, т. е. романтическую софийность как живое бы-
тие идеи, разлитой в красоте героини. Таким образом, под вы-
зволением объекта в конечном счете понималось проецируе-
мое в потустороннюю, «неточную» сферу общее освобождение
души (Слова) и материи, плененных дьяволом. Однако послед-
ний, как мы помним, подвизается не только в амплуа захват-
чика, но и на правах законного обладателя Слова, претворяе-
мого на стадии путешествия в «помощные» пространственно-
материальные образы, обеспечивающие путнику доступ в иной
мир. Потусторонняя же область, явно соприродная дьяволу,
вообще совмещает в себе высшее магическое знание и свет с
предельно изобильной материальностью (даже в варианте ко-
мического пиршества бесов из ПГ). Это «языческое» представ-
ление о едином солнечном царстве50 вызывало понятный отпор
Geschichte der christlichen Kabbala // Kabbala und die Literatur der Romantik:
zwischen Magie und Trope/ Hrsg. von Eveline Goodman-Thau. Tubingen, 1999. S. 12.
49 См. об этом: Вайскопф М. Указ. соч. С. 9.
50 Об архаическом (дохристианском) неразличении ада и рая (неба и подземно-
го царства) в славянских фольклорных представлениях см.: Успенский Б.А.
Филологические разыскания в области славянских древностей. С. 144—147;
ср. наблюдения А.Н. Веселовского о том, что в причитаниях нет «ада» и «рая»
(хотя есть мытарства) (Чистов К.В. Забытая статья А.Н. Веселовского о «При-
читаниях северного края, собранных Е.В. Барсовым»//Res Philologica: Фи-
лологические исследования. М.; Л., 1990. С. 457—458.
Глава вторая. Друг из пекла
139
со стороны романтизированной христианской и богомильской
демонологии, сообщившей у Гоголя новую идеологическую
оценку обычному в фольклорной (например змееборческой)
сказке раздвоению самих потусторонних сил на злые и доб-
рые. То есть загробное двоевластие впитало в себя черты ма-
нихейского двоебожия. Державный сатана у него на общене-
гативной основе воссоединяет в себе все свои прежние ипо-
стаси — властителя (т. е. захватчика) и ведуна; сакральный пер-
сонаж по контрасту дает их сублимированную трансформацию.
Поляризация, как мы убедились, приняла характер конфлик-
та, стимулируемого и разрешаемого при посредстве героя, не-
сущего оба начала в самом себе. Потусторонняя мудрость со-
ответственно расслоилась на враждебную, колдовскую и на ду-
шеспасительную, подлинную, атрибутируемую торжествующе-
му сакральному владыке-дарителю. С другой стороны, потер-
пев поражение и бесповоротно дискредитировав свое знание,
демон, в тоне сказок о глупом черте, снижается до «старого
дурака» (см. записку в МН) и карточной «дуры» (ПГ); разви-
тие темы подытоживается в НПР: «Итак, вместо того, чтобы
провесть, соблазнить и одурачить других, враг человеческого ро-
да был сам одурачен».
Поскольку описанные метаморфозы направлены к по-
следующему преображению и воссозданию земного мира, на-
глядно актуализируется фольклорно-космогоническая подос-
нова гоголевского сюжета о путешествии, на которую указы-
вает сама его связь с водой и подводными богатствами. Исход-
ный момент народной космогонии, рисуемый в духе умерен-
ного богомильства, заключается в том, что по велению Бога
Сатанаил спускается под воду и выносит со дна горсть земли,
а та наверху разрастается в мировую сушу. «За переделками бо-
гомильской легенды, — говорит по данному поводу А.Н. Весе-
ловский, — мы вправе предположить другое основное воззре-
ние, затемненное лишь впоследствии: представление дьявола
как действительного творца всего видимого и плотского»51. С
демиургической ролью черта в соответствующих преданиях со-
гласуется и его (подхваченное сказкой) изображение в виде мо-
лотобойца, кузнеца — универсальный и, как известно, амбива-
лентный образ, в тех же легендах придаваемый также Богу. Ср.
черты самоочевидной амбивалентности в облике гоголевского
героя-кузнеца. Для фольклорно-богомильского сюжета приме-
51 Веселовский А.Н. Указ. соч. С. 50.
140
Часть первая. Египет
чательно, что ввиду двусмысленности демиургического процес-
са, возлагаемого на сатану, его подводные перипетии сопря-
жены с определенным «самоочищением». Согласно распрост-
раненной версии предания, ныряющий сатана поначалу пыта-
ется достать землю «во имя свое», но терпит неудачу, и тогда
Бог предлагает ему заручиться благословением: «Немощен, брат,
ты. Иди в третий раз, да вот на дне морском увидишь икону-
деву с младенцем на камене стоящу; благословись у младеня и
тогда возьми землю»52. Указанный мотив и воспроизводится у
Гоголя в сцене встречи «утонувшего» кузнеца с изображением
Богородицы и Младенца.
Другой, внешне контрастный, мифологический сюжет,
также привлеченный Гоголем, это битва героя с дьяволом-ан-
тагонистом, успешный исход которой тоже полностью постав-
лен фольклором в зависимость от сакральной поддержки: «То-
гда Саваоф сказал Михаилу-Архангелу: "Опустись ты на зем-
лю к Черному морю, увидишь на берегу икону-деву с младен-
цем; благословись у младеня и ступай на сатану"»53. Аналогом
иконы может выступать «имя Господне», «шлем духовный» и
т. д. Чрезвычайно важная разновидность сражения, примени-
тельно к Гоголю, оговоренная нами в первой главе, это то,
что ведется оно за «рукописание». Последнее, однако, часто
заменяется солнечной золотой одеждой — волшебной ризой и
пр., — что указывает на уже знакомую нам изофункциональ-
ность заветного текста и одеяния, вообще характерную для мис-
тического, в том числе манихейского мышления54. В фолькло-
ре герою предстоит попросту отобрать солнце или венец, по-
хищенные Люцифером. «То и другое, — говорит Веселовский, —
в его [дьявола] власти как им созданное; позже говорили — по-
хищенное». В соответствии с этой второй, более поздней трак-
товкой солнце, луна и звезды были изготовлены дьяволом из
короны небесного властителя. В подтверждение Веселовский
ссылается на богомильскую Книгу Иоанна Богослова; приво-
дим соответствующий фрагмент в его изложении: сатана «ас-
cepit coronam angeli, qui erat super aquas, et de medietate fecit
lumen lunae et de medietate lumen solis, et de lapidibus fecit omnes
militias stellarum»55. He вдаваясь в необъятную историю проб-
лемы, достаточно отметить, что владение светом говорит не о
52 Веселовский А.Н. Указ. соч. С. 69.
53 Там же. С. 70.
54 См.: Jonas Н. The Gnostic Religion. P. 31, 120.
55 Веселовский А.Н. Указ. соч. С. 84.
Глава вторая. Друг из пекла
141
специфически плотской, а как раз об архаично-синкретиче-
ской природе Люцифера. Согласно древнейшей религиозной
традиции, свет был адекватным выражением творящего Сло-
ва; поэтому, например, в масонской мистической аллегорике
звезды обозначали Премудрость (ср. выше в МН), а луна —
Христа, что, конечно, придает дополнительный смысл проис-
кам нечисти, чинимым накануне Рождества, и, по сути, с це-
лью его предотвращения (чуть ниже мы коснемся иного, фольк-
лорно-космогонического аспекта этой темы). Что касается бо-
гомильски окрашенного фольклора, то, подобно свету, иско-
мое «рукописание» неизбежно связано в нем с изначальной,
хотя и злокозненной, мудростью дьявола; в дуалистическом сю-
жете одно и то же вещее Слово, видимо, распалось на демо-
ническое и божественное, и первое отбирается и передается
второму.
Гоголь в Вечерах подхватывает и эту сюжетную линию,
и другую, близкую, отразившую ориентацию народно-бого-
мильского сознания в сторону некоторой реабилитации пло-
ти, как бы очищаемой от подозрения в сатанинском происхо-
ждении. В дуалистическом фольклоре56 наличествовало твер-
дое убеждение, что Бог (если речь не идет о негативном про-
тивопоставлении ветхозаветного Бога Иисусу) по своей спи-
ритуальной природе сам неспособен создать плотский мир и
именно потому прибегает к помощи сатаны, который, таким
56 В это обозначение целесообразно внести принципиальные коррективы. На-
ряду с прочими бинарными оппозициями антагонизм добрых и злых духов
свойственен, как известно, и гораздо более архаичным, до- или внехристи-
анским формам фольклора. Но в них он имеет, за некоторыми существен-
ными исключениями, достаточно элементарный, оценочно-прикладной ха-
рактер, далекий от этических и пр. абстракций: симметрично противопос-
тавляются дружественные и враждебные боги (соответственно олицетворя-
ющие день — ночь и т. п.), причем последние тоже являются предметом опас-
ливого почитания, призванного их задобрить и сделать подателями благ.
Послужив сюжетным субстратом для спекулятивных дуалистических систем
(ср., например, змееборство, амбивалентно и многосложно переосмыслен-
ное в гностицизме, наасенстве, и пр.), примитивный фольклорный дуализм
сам еще не знает, однако, присущего им концептуального отождествления
благих духов с бесплотными, а злых — с материальными силами, вырабо-
танного лишь высокоразвитым теологическим мышлением: свет и плот-
ское, вещественное изобилие для языческого фольклора в принципе едины.
Правда, как отмечал еще Б. Тайлор, доброе начало в примитивных мифо-
логиях зачастую наделено пассивностью, а злое — энергичным активизмом;
здесь можно усмотреть какие-то зачатки протогностического мышления, с
которыми, видимо, и смыкается украинская фольклорная рецепция бого-
мильства, испытавшая на себе смежное воздействие иранских и других ми-
фологических конструкций.
142
Часть первая. Египет
образом, из вчерашнего творца становится лишь строптивым
исполнителем воли Божьей. То есть хотя без созидательной или
просто помощной роли мудрого дьявола фольклору здесь ни-
как не обойтись57, его установка — отобрать у Люцифера свет
и материю и, соединив их заново, атрибутировать Богу как
подлинному творцу и благостному владыке мира. Напомню,
что совершенно аналогичные сплетения конкретных мотивов
обнаруживаются в гоголевских рассказах о подводном добыва-
нии заветной записки, тождественной золотой одежде (МН),
или самой этой одежды, точнее, обуви (НПР).
Так в самом гоголевском герое прорастают контуры по-
сланника, облеченного сакральной миссией. В НПР послед-
нее подкрепляется, впридачу, универсальным фольклорно-
мифологическим сюжетом об изгнании разрушительно-хао-
тических сил, пробуждающихся под Новый Год, — изгнании,
равнозначном новому сотворению мира. Эта очистительная
космическая трансформация включает в себя парадигматиче-
ский образ умирающей и воскресающей луны58. В гоголев-
ской повести космический хаос сведен к метели, подстроен-
ной чертом, а смерть и воскрешение луны заменены, как мы
видели, ее похищением и освобождением. Но и метель, и
мрак этот богомильский «Ирод» насылает, в конечном счете,
собственно для того, чтобы, разлучив набожного кузнеца с
Оксаной, предотвратить рождение младенца, символически
соответствующее Рождеству, воплощению Слова и воссозда-
нию мира. Между прочим, рождественские паремии напоми-
нали, что этим Спором созданы те самые светила, которые
похищает было гоголевский черт. Мир возвращается к его
Хозяину59.
В ПГ угрозы героя сокрушить «свиные рыла» бесов пе-
рекликаются с апокрифическим рассказом об Иисусе, сокру-
шающем «змеиные головы» во время добывания «рукописа-
ния», тогда как семантическая двойственность обретаемого сло-
ва сообщает гоголевскому пеклу приметы солнечного змеи-
ного града — гностического Вавилона из народных повестей
XV века. Я подразумеваю «Притчу о Вавилоне граде» и «Пос-
лание от Лва, царя греческого, во святом крещении Василия,
57 Ср.: «Розвщки М. Драгоманова...» С. 39, комментарий М. Павлика.
58 См.: Элиаде М. Миф о вечном возвращении // Элиаде М. Избр. соч. М, 2000.
С. 56, 78.
59 Ср. также четвертый глас рождественского тропаря: «Рождество Твое, Хри-
сте Боже наш, воссия мирови свет разума: в нем бо звезды служащи, звез-
дою учахуся Тебе кланятися, Солнцу правды».
Глава вторая. Друг из пекла
143
иже послал в Вавилон град посланники своя испытати и възя-
ти тамо знамение у святых трех отроков — Анания, и Азария,
и Мисаила». В первом из этих текстов даны, в частности, те
же подробности путешествия, что в ПГ. Послы продвигаются
к городу под грохот набатов; «А как близ врат градных при-
идут, и тогда триста кузнецов начнут в мехи дути, разжегши
уголья. И тогда дым и искры». Ср. у Гоголя: «В лесу живут цы-
ганы и выходят из нор своих ковать железо»; «И вдруг слов-
но сто молотов застучало по лесу <...> И будто зарницею, ос-
ветило на минуту весь лес»; затем следует встреча у огня. Пос-
ланники царя Лва (ср. героя ПГ — гетманского гонца) благо-
получно добираются к цели благодаря вещему слову — «пись-
му» на трех языках. В Вавилоне они находят царские «венцы»
и при них наставительную «грамоту». Вняв загробному голосу
святых отроков, послы очищаются святой водой и воздают
хвалу Богу, после чего, «взяша венцы и грамоту», отправляют-
ся в обратный путь, но по дороге терпят урон от пробудивше-
гося змея, опоясывающего город. Сближению с гоголевским
текстом легко поддается даже следующая подробность. В «Пос-
лании» беглецы по вине змея «с коней повергошася на землю
и лежаще на земли долг час мертви»60; ср. в ПГ падение бег-
леца с сатанинского коня: «Так хватился <...> о землю, что,
кажись, и дух вышибло» (о сюжетной функции беспамятства
в Вечерах см. ниже).
Трудно сказать, где Гоголь мог бы ознакомиться с самим
древнерусским текстом — ведь вавилонский цикл был опубли-
кован лишь в середине XIX века61. Отсюда не следует, однако,
будто он не был ему известен, хотя и в опосредованном виде.
Дело в том, что этот старый сюжет о Вавилоне — при допол-
нительном содействии средневековых европейских и восточ-
ных легенд, которые пространно пересказывались во француз-
ских псевдорыцарских романах XVIII века, — в екатеринин-
ское время возродился у русских писателей, популяризировав-
ших авантюрные жанры. В «Повести о богатыре Булате», ко-
торая вошла в многократно издававшиеся «Русские сказки»
Левшина (1780), рассказывается, как злая волшебница — ска-
зочная Царь-девица — похитила венец русских князей, содер-
жащий в себе небесную премудрость — «таинственно предпи-
60 Цит. по: Хрестоматия по древнерусской литературе XI—XVII веков /Сост.
Н. Гудзий. М., 1938. С. 206-211.
61 См. об этом: Набоко М.В. Сказание о Вавилоне и новая запись эпической
песни о Змее Тугарине//Живая старина. № 4. (1994). С. 9.
144
Часть первая. Египет
санные в оном законы», и увезла его в свое царство, охраняе-
мое Змием. «Начальствующий над оным хранил столичный го-
род и был столь велик, что окружал оный своим телом, схва-
тя конец хвоста в свои зубы. Змий пожирал всех, дерзающих
войти в столицу без дозволения государыни, а сия, имеющая
особливое пристрастие к завоеванному ею венцу Русову, упот-
ребила всевозможное рачение испытывать требующих входа»62.
Булат, переплыв море (ср. реку в ПГ), пробирается в город
(причем весь змеиный антураж представлен на сей раз лишь
хитроумной маскировкой), при магической помощи некоего
«каббалиста» добывает венец с письменами, но на обратном
пути терпит серьезный урон от змееподобных крылатых стра-
жей. В прозе Хераскова также встречается этот исполинский
змей с хвостом во рту, и В. Сиповский замечает, что он взят
из «Повести о Вавилоне» — «или, вернее, у Чулкова и других
писателей его школы»63.
Между тем сама эта народная повесть о Вавилоне, как и
сходный эпизод с посещением мрачного змеиного града в од-
ном из славянских списков жития Кирика и Улиты, просле-
живается исследователями к сирийскому оригиналу жития и
к отреченным Деяниям Фомы — прежде всего к их гностиче-
скому Гимну64. Собственно говоря, в сирийском тексте жития
уже наличествуют элементы, которые вошли — отчасти — в по-
весть о Вавилоне и -г полностью — в ПГ: 1) отсылка героя в
дальний путь с поручением; 2) непосредственное соединение
одежды со словом (мать-церковь дает ему одежду, украшен-
ную жемчугами — «божественными словесами»); 3) сама грамо-
та—загадочная «эпистолия»,1 вручаемая посланнику; 4) мрач-
ный город, населенный чудовищами и злой волшебницей (ср.
коварную чернокнижницу — Царь-девицу у Левшина и «стар-
шую ведьму» — царицу нечисти в ПГ); 5) страшная река, пе-
реправляясь через которую, герой попадает в другой, еще бо-
лее мрачный сатанинский город (в ПГ этот мотив сведен, прав-
да, к обычной фольклорной переправе, но бесовское царство
все же разделяется рекой на две зоны, и вторая из них страш-
нее первой); 6) героя спасает именно божественное слово,
62 Левшин В. Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о слав-
ных богатырях, сказки народные и прочие, оставшиеся чрез пересказыва-
ние в памяти приключений// Библиотека русской фантастики. Т. 3. Кн. 1.
М., 1991. С 245-254.
63 Сиповский В. Указ. соч. С. 560.
64 См.: Веселовский А.И. Указ. соч. С. 89; текст жития: С. 90—91.
Глава вторая. Друг из пекла
145
запечатленное в эпистолии: «Когда он ["царь всех пресмыка-
ющихся"] узнал меня, он хотел меня проглотить, но письмо
заткнуло ему пасть»; 7) основное странствие, подобно путеше-
ствию казака в ПГ, замыкается прибытием в «город царства».
Другую интересную типологическую параллель представ-
ляет сам Гимн из Деяний Фомы65, опубликованный лишь в
1823 году в Лейпциге, но в общем достаточно хорошо извест-
ный еще с древности66. В Гимне, повествующем об отсылке
героя в Египет, где он должен добыть у Змея захваченную тем
жемчужину (душу), релевантны для нас такие эпизоды, как до-
рожная встреча посланца с соплеменником, который стано-
вится его возлюбленным другом (ср. дружбу казака с встретив-
шимся ему запорожцем), и то обстоятельство, что спасение то-
же исходит из царского (родительского) дома: оттуда, с Восто-
ка, спускается звучащее письмо, пробуждающее и освобожда-
ющее героя, одурманенного египтянами.
Словом, ПГ являет собой контаминацию этой вавилон-
ско-змееборческой линии с сюжетом об отбирании у Сатаны
«рукописания» и похищенного им «венца», представленного в
виде шапки со всеми ее фольклорными коннотациями.
Перевес этой крайней дуалистической тенденции пре-
вращал в Вечерах искомое, традиционно тоже соотносимое с
Вавилоном как царством мудрости67, «солнечное» тождество
света и материи в их оппозицию — так произошло во второй
части ВНИК. Средство, добытое с помощью черта, односто-
ронне овеществилось и сделалось антитезой цели, подменило
ее, а целевой объект подвергся спиритуализации. Разбогатев-
ший Петрусь забывает Пидорку, становится алчным храните-
лем золота, тогда как эволюция героини граничит с ее разво-
65 Текст Деяний см.: Неппеске Е. New Testament Apocrypha. Vol. 2. Philadelphia,
1969. P. 425—531, предисловие и комментарий Bornkamm G.; текст Гимна (в
девятом из Деяний) — 498—504. См. также: Bevan А.А. The Hymn of the Soul.
Cambridge, 1897; Klein A.F. The Acts of Thomas// Suppl. to Novum Testamen-
tum. Vol. 5. 1962; Franzmann M. Strangers from Above in the Odes of Solomon//
Le Museon, 1990. P. 147 ff.
66 Ср. замечание о том, что отголоски Гимна «вполне могли найти себе место
в славянских литературах средневековья, включивших отдельные символи-
ческие образы гностическо-манихейского круга, которые оставили след как
в канонических, так и в апокрифических христианских текстах» (Мещер-
ский И.А., Мещерская Е.Н. «Жемчюжна душа» в «Слове о полку Игореве» //
Исследования по древней и новой литературе. Л., 1987. С. 147).
67 О позитивной (теософской) трактовке Вавилона как царства мудрости — на-
ряду с традиционно отрицательной — у Хераскова в «Полидоре» см.: Сипов-
ский В. Указ. соч. С. 550.
146
Часть первая. Египет
площением: она «изныла, исчахла» и, наконец, стала аскетиче-
ской подвижницей, «высохшей как скелет». Сверкающие кам-
ни, которые она приносит к иконе, обнаруживают, конечно,
прямое родство с сатанинскими камнями Басаврюка; но пода-
рок Пидорки сдвигается в сакральную область света, в то вре-
мя как добыча Петра, напротив, изобличается в качестве гру-
бой и косной материи68, т. е. решение здесь было найдено в
том, чтобы объявить демонизированное солнечное царство мо-
роком, а его свет — псевдосветом.
ПЯТЫЕ ВРАТА И СЕДЬМОЙ ЧЕРТОГ. Смежная
перспектива, также созвучная дуалистическому строению сю-
жета, заставляла Гоголя идти по линии манихейского дубли-
рования элементов, противополагая сатанинскому соединению
света и материи соединение благое, позитивное (практически
же, как мы видели, речь велась о преображении первого во
второе, т. е. о воплощении сакрального начала). За формаль-
ный признак обращения к соответствующим схемам можно бы-
ло бы принять частые в Вечерах и весьма употребительные как
раз в манихейской мифологии пентады — пять благих и пять
злых элементов69 (или «темничных пещер»). Но у Гоголя это,
скоре всего, архетипические серии, получившие манихейско-
дуалистическое распределение, и усвоенные им, вероятно, при
каком-то посредстве народно-церковной эмблематики с ее пя-
тью куполами и пятью ангелами70. В. Кириллин показал, что
пятеричные конструкции использовались в древнерусской ри-
торике — например у митрополита Киприана — разумеется, с
опорой на христианскую числовую символику. Однако в за-
падной нумерологии пентады, помимо евангельских аллюзий,
получили широкое антропологическое и космическое осмыс-
ление, санкционированное огромной традицией, небезызвест-
ной и на Руси. Вся вообще европейская культура унаследовала
68 О масонско-герметической традиции такого противопоставления подлин-
ного и мнимого, сатанинского золота (камня) см.: Билинкис М. Заметки о
Н.И. Новикове. С. 107.
69 Подробней об этом см.: Puech H.-Ch. Sur le manicheisme et autres essais.
Paris, 1979. P. 23.
70 См.: Прозоровский Д. Опись древних рукописей, хранящихся в музее Имп.
Археологического общества. СПб., 1897. С. 88, 80; ср. также пять добрых
ангелов в школьной драме начала XVIII века «Страшное изображение Вто-
рого пришествия Господня на землю» (Бадапич И.М., Кузьмина В.Д. Памят-
ники русской школьной драмы XVIII века: (По загребским спискам). М.,
1968. С. 143, 165).
Глава вторая. Друг из пекла
147
античную и средневековую корреляцию пяти чувств с че-
тырьмя физическими и пятой — эфирной субстанцией71. Мно-
говековая герметическая традиция, вдохновлявшая масонскую
тему духовного освобождения, соотносила с ним именно пя-
тый эдемент — квинтэссенцию (хотя теоретически это мог быть
и шестой как выводящий из темницы пяти чувств72). В трак-
тате «София», переведенном русскими масонами, Пордедж, от-
талкиваясь от той же традиции, описывал духовное возрожде-
ние как прохождение через четверо врат73. Ср. пять звезд-до-
миков в МН на фоне беседы об освобождающем слове: «Од-
на, другая, третия, четвертая, пятая...» и в ПГ пятую комнату
царицы: «Заглянул он в одну комнату — нет; в другую — нет;
в третью г- еще нет; в четвертой даже нет; да в пятой уже,
глядь — сидит сама»74. Незамедлительно дан переход к награ-
ждению деда «синицами», т. е. пятирублевыми ассигнациями
(любопытно, что эта купюра была в особой чести у масонов,
называвших ее «Иоанновым червонцем»), компенсирующими
«пятерики» ведьмы и пять злотых, уплаченных им шинкарю.
С представлением о пентаде сочеталось у Гоголя другое,
не менее древнее — о седьмом небе, уходящее корнями в ва-
вилонскую астрологию и также унаследованное всей европей-
ской (как, впрочем, и арабской, иранской и пр.) культурой.
Ср. наивысшее седьмое небо в славянской книге Еноха и в
древнейших апокрифах (4 кн. Ездры, «Воскресение Исайи»),
а с другой стороны, связанное с той же астрологией гностиче-
ско-герметическое представление о том, что Демиург сотворил
семь небесных сфер — узилищ души; согласно же катарским
воззрениям, Бог, как и Сатана, имеет свои семь царств75. Свой
пересказ «Поймандра» и прочих герметических памятников
Ф. Йейтс предваряет словами: «Картина мира, которая приня-
71 Об отражении этой антропологической схемы в древнерусской словесности
см.: Мильков В. В. Древнерусские апокрифы. С. 237.
72 См. рассуждение Гамалеи о том, что «чувственный человек запутал душу
свою и связал ее в рабство пятью чувствами» (Гамалея СИ. Указ. соч. Т. 2.
С. 163). В очень характерной аллегории Ф. Глинки «Загадка» описано, как
Психее, заключенной в «подвижную темницу» тела, дают пять «приставни-
ков» — чувств, «которые были ей слугами и стражами» (Глинка Ф.Н. Опыты
аллегорий, или иносказательных описаний, в стихах и прозе. (1826)//Глин-
ка Ф.Н. Письма к другу. М., 1992. С. 393).
73 См.: Сакулин П.Н. Указ. соч. С. 431.
74 О пяти жилищах света в манихейской традиции см.: Сидоров Л.И. Манихей-
ство в изображении Августина (De Haeresibus, 46) // Вестник древней исто-
рии. 1983. № 2. С. 147.
75 См.: Радченко К.Ф. Указ. соч. С. 103.
148
Часть первая. Египет
та в этих текстах за очевидные предпосылки, — всегда астро-
логическая, даже если это прямо и не сказано. Материальный
мир подчинен власти звезд и семи планет — "Семи Управите-
лей". Законы природы для религиозного гностика — это аст-
рологические законы, и они составляют основу его религиоз-
ного опыта»76. Хотя изложение «Поймандра» Гоголь мог най-
ти и у Яна Потоцкого, отголоски этой религиозной астроло-
гии долетали отовсюду. Негативную версию предлагала, напри-
мер, очень популярная «Новая Киропедия»: «Седьмь шаров
темного существа катятся около оного пламенного средоточия
[солнце] <...> Седьмь Гениев, которые были главные Ми-
нистры и спутники Аримановы, со всеми низшими духами
своего чина учинились жителями сих новых миров, дав им свое
наименование»77.
Семеричными композициями была перенасыщена антрополо-
гия и космология Парацельса, столь авторитетная для последующей
окультистской традиции, включая и русско-масонский ее извод. У
масонов семерица, наряду с пентадой, была и основным ритуальным
числом78, и обозначением софийного (ср. семь столпов библейской
Премудрости), как, впрочем, и антисофийного начала, располагаю-
щего собственной — так сказать, отрицательной — семерицей как со-
вокупностью смертных грехов79. Говоря о «символической семанти-
ке» числа семь в древнерусской культуре (на материале Епифания
Премудрого), В. Кириллин указывает на «соотнесенность семерки с
областью мистического постижения тайн христианской космологии,
историософии и этики»: семь даров св. Духа, первым из которых
была премудрость, отображены в семи богослужениях суточного цик-
ла и храмовом семисвечнике; «в этом же плане воспринималась и сим-
волика иконографических сюжетов "Премудрость созда себе храм",
"София — премудрость Божия", "София крестная", где седмерица
столпов или лучей означала полноту благодатных даров Святого
Духа»80.
Именно софиологический аспект семерицы наиболее ре-
левантен для НПР, где он поставлен, однако, и в прикровенную
связь с астральной топикой. В еврейской мистике Меркавы
76 Йейтс Ф. Джордано Бруно и герметическая традиция. М., 2000. С. 25.
77 РамзейЛ. Новая Киропедия, или Путешествия Кировы. М., 1820. С. 106—107.
78 См.: Аржайухин СВ. Указ. соч. С. 173.
79 См., в частности: Херасков М. Владимир. С. 32, 189 и др.
80 Кириллин В.М. Символика чисел в литературе Древней Руси (XI—XVI века).
СПб., 2000. С. 205, 211; ср. также: Мильков ВВ. Указ. соч. С. 236.
Глава вторая. Друг из пекла
149
семь небес гностиков и «Поймандра» заменены семью цар-
скими чертогами (хехалот) Бога, которые предстоит пройти
визионеру — «посетителю дворца»; седьмой чертог, естествен-
но, является наивысшей точкой пути81. Нет никаких основа-
ний полагать, будто русские читатели знали об этой, тоже
очень древней, традиции; зато им были вполне доступны ее
христианские — исихастские — аналоги, также заменявшие пла-
нетарное восхождение экстатическим шествием по небесным
чертогам. «Умная молитва — жилище небесного Царя: в этом
дворце чертогам нет числа; за великолепными и обширными
чертогами следуют другие, более великие и обширные черто-
ги», — пишет, например, еп. Игнатий (Брянчанинов)82. Приняв
во внимание домики-звезды в МН, мы убедимся, что в кон-
тексте Вечеров подобная перекодировка — или, по крайней ме-
ре, прямая соотнесенность — в любом случае выглядела впол-
не естественной и ни малейших трудностей не составляла. Но
если исихастский визионер, не дерзая уповать на встречу с са-
мим Богом, вынужден был пускаться в заведомо бесконечные
странствия, то гоголевский паломник, преследующий куда бо-
лее скромные цели, просто обязан был добраться до самой по-
следней — причем именно седьмой — царской залы, где и встре-
тился, наконец, с Екатериной как официальным олицетворе-
нием мудрости и света (но одновременно и с сумрачным ар-
хонтом-Потемкиным). Небесное путешествие Вакулы предста-
ет метафорическим, вертепно-травестийным прообразом этого
последующего петербургского шествия по дворцу, семичастная
композиция которого выказывает сходство как с планетарной
символикой, так и с семистолпным жилищем Премудрости.
ГОРОД ЗВЕЗДНОГО ЗМЕЯ. Манихейское дублиро-
вание «царств», молчаливо предполагавшее их известную од-
нородность, по-прежнему таило в себе опасность смешения,
обострившуюся, например, в той же НПР. Таким же Вави-
лоном, как озаренный овраг в ВНИК с его скачущими беса-
ми, издающими «змеиное шипение», отдает иллюминирован-
ная ночная столица, ошеломившая Вакулу:
«Боже мой! стук, гром, блеск; по обеим сторонам громоздят-
ся четырехэтажные стены; стук копыт коня, звук колеса отзывались
81 См.: Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. Иерусалим, 1990.
Т. 1. С. 85-88, 116-117.
82 Огечник. С. 276-277.
150
Часть первая. Египет
громом и отдавались с четырех сторон; домы росли и будто подыма-
лись из земли, на каждом шагу; мосты дрожали; кареты летали; из-
возчики, форейторы кричали; снег свистел <...> и огромные тени
<...> мелькали по стенам, досягая головою труб и крыш <...> Ему
казалось, что все домы устремили на него свои бесчисленные, ог-
ненные очи и глядели»; «Боже ты мой, какой свет! —думал про се-
бя кузнец: — у нас днем не бывает так светло».
Ср. пекло и церковный мотив греховных плясок и «ва-
вилонских игрищ» в ПГ:
«Все перед ним перемешалось, земля задрожала <...> Батюш-
ки мои! ахнул дед <...> что за чудища! рожи на роже, как говорится,
не видно. Ведьм такая гибель, как случается иногда на Рождество
выпадет снегу <...> И все, сколько ни было их там, как хмельные,
отплясывали какого-то чертовского трепака. Пыль подняли, боже
упаси, какую! Дрожь бы проняла крещеного человека при одном ви-
де, как высоко скакало бесовское племя».
Ближайший литературный источник обоих образов —
вышеупомянутый гностический Вавилон Хераскова и писате-
лей «чулковской школы», город, постоянно у них разделяю-
щийся на царство мудрости и твердыню дьявола. Ср. с гого-
левским Петербургом этот город змея — Сонм — у Чулкова в
«Повести о Силославе», где ему сообщены свойства небесно-
го, космического града:
«В середине города блистали превысокие и великолепные па-
латы; на узких оном верху сидел Атлант и держал на плечах небо в
виде шара, который осыпан был рубинами и карбункулом, коих блеск
представлял его зрителям другим солнцем. Это был дворец Стани-
даров. Стены города закрывались тем змеем, который окружал за рвом
город, ибо он был преогромной величины и имел движение, испус-
кал притом ужасный рев. Свист и движение животных в городе на-
водило страх всем приближающимся к нему»*3.
Вавилон именно в силу своей плотской явленности, изо-
бильное™ продолжал сохранять у Гоголя негативную семан-
тику. Общая проблема материализации оставалась непреодо-
лимой для дуалистического миросозерцания. Тем самым фи-
нал повествования в принципе мог выстраиваться — в нега-
83 Чулков М.Д. Повесть о Силославе // Приключения славянских витязей: Из рус-
ской беллетристики XVIII века. М., 1988. С. 26. Ср. замечание Элиаде о звезд-
ном архетипе Вавилона (Элиаде М. Миф о вечном возвращении. С. 28—29).
Глава вторая. Друг из пекла
151
тивном ракурсе ВНИК — как простое бегство от царства ма-
терии в обеих ее разновидностях, «солнечно-вавилонской» и
земной, на развоплощенную, неявленную родину души. По-
этому, когда герой покидает дьявольское царство — безразлич-
но, земное или потустороннее, — речь действительно всегда
идет о бегстве. В МН оно слегка прикрыто «беззаботностью»
героя, но и там Левко пробирается к волшебному пруду, скры-
ваясь от «разосланных погонь»; спасительным полетом, уно-
сящим деда из пекла (ПГ), предварено столь же буквальное
бегство Вакулы с земли, от Оксаны: «"Куда, Вакула?" — крича-
ли парубки, видя бегущего кузнеца. "Прощайте, братцы! <...>
Даст бог, увидимся на том свете; а на этом уж не гулять нам
вместе"». Логически последовательное проведение этого дуа-
листического мотива было, однако, несовместимо с централь-
ным заданием Вечеров, и, за вычетом ВНИК, бегство всюду
преломляется в «позитивное» путешествие.
ПГ, тем не менее, еще дает довольно путаное взаимодей-
ствие обоих мотивов, доказывающее, насколько трудно было
Гоголю полностью отрешиться от отождествления потусторон-
него демона с верховным благим дарителем, а его владений —
с вместилищем подлинных ценностей. Оба потусторонних ми-
ра сближаются в символике брачного пира — ад описан в сва-
дебных, хотя и предусмотрительно пародийных тонах, и ведь-
ма, как позднее царица, встречает героя за яствами. Сбивчива
и локализация пекла, что также указывает на неизжитую, ти-
пично языческую двусмысленность его трактовки: вылетев вверх
из преисподней, герой затем низвергается на дно провала; но
дно оказывается верхом — крышей родной хаты84.
Попыткой повсеместно устранить перечисленные труд-
ности и явилась дальнейшая эволюция сюжета, к которому мы
теперь возвращаемся.
НОВАЯ ВРЕМЕННАЯ СМЕРТЬ И КАРА. По воз-
вращении на землю герой впадает в продолжительный сон (в
МН, впрочем, ассимилированный со сновидением о волшеб-
84 «Локализация мифического "того света" может относиться в равной степе-
ни и к небесной, и к подземной сферам» (Виноградова Л.Н. Материальные
и бестелесные формы существования души//Славянские этюды. С. 151). Ср.
также в духовном стихе (в записи П. Бессонова): «Пошли мне, Господи, Ан-
гелов/ Не тихих, не смирных, не милосливых! / Вынимай душу сквозь реб-
ра мои, / Посадите душу на копье, / Вознесите душу высоко, / Высоко — пря-
мо в ад, I B смолу кипучую» (цит. по: Новичкова Т.А. Приближение к раю.
С. 195).
152
Часть первая. Египет
ном путешествии) и в беспамятство: «Выбившись из сил, вбе-
жал он в свою лачужку и, как сноп, повалился на землю. Мерт-
вый сон схватил его. Два дня и две ночи спал Петро без про-
сыпа» (ВНИК); «Что деялось с ним в то время, ничего не пом-
нил» (ПГ); «Вакула вошел в сени, зарылся в сено и проспал до
обеда» (НПР). Обычный фольклорный мотив временной смер-
ти, сопутствующей возвращению, у Гоголя интерпретируется
как наказание за прежний союз с чертом-наставником: «Тут
благочестивый кузнец погрузился в уныние, рассуждая, что это,
верно, Бог, нарочно, в наказание за грешное его намерение
погубить свою душу, наслал сон, который не дал даже ему по-
бывать в такой торжественный праздник в церкви». В ПГ ка-
ра, перенесенная далее на жену героя, сплетена с продолжаю-
щимся движением вспять как рецидивом «потери ума», озна-
чавшим повторное путешествие деда в сакральную столицу
(см. выше о двойственной пространственной семантике в по-
вести): «Смотрит: дети пятятся к нему задом и в испуге ука-
зывают ему пальцами, говоря: "Дывысь, дывысь, мать,
мов дурна, скаче!"».
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ОЧИЩЕНИЕ ПРОБУДИВ-
ШЕГОСЯ ГЕРОЯ. Катартический мотив еще отсутствует в
СЯ, точнее, поскольку там нет ни самого пробуждения, ни
альтернативного сакрального начала, финальное очищение при-
мыкает к зачаточному мотиву главного испытания и сведено
лишь к сбрасыванию «свиной личины», без которой, в своем
настоящем виде, Грицько приходит к будущему тестю. В про-
чих повестях, кроме ВНИК, дано пробуждение, сопряженное
с очистительной магией и избиением героя: «Перекрестился
дед, когда слез долой <...> Глядь на руки — все в крови; по-
смотрел в стоявшую торчмя бочку с водой — и лицо тоже.
Обмывшись хорошенько <...> входит он потихоньку в хату».
Здесь побои ассимилированы с сонным беспамятством и вме-
няются «сатанинскому животному». В двух других текстах ге-
роя колотит мститель, его бывший антагонист — избитый или
осмеянный им вначале старший персонаж, находившийся то-
гда под властью демона-захватчика или, как в МН, даже иден-
тифицировавшийся с ним. Его нагайка связывается тем не ме-
нее с сакральным или родительским началом, и карательная
порка, предшествующая свадьбе, несомненно, имеет ту же
судебно-катартическую символику, что плети русалок в МН
и «хворостина» Вакулы, — это «окропление», окончательное
Глава вторая. Друг из пеюш
153
изгнание беса из самого героя и новое рождение последнего.
См. реплику Головы в МН: «А тебя <...> я женю; только на-
перед попробуешь ты нагайки! Знаешь ту, что висит у меня на
стене возле покута [т. е. возле иконы]. Я поновлю ее завтра...»
и в НПР: «Умылся, оделся как можно лучше <...> вместе с на-
гайкою <...> отправился прямо к Чубу <...> Сам повалился
ему в ноги и проговорил умоляющим голосом: "Помилуй, бать-
ко! не гневись! вот тебе и нагайка: бей, сколько душа пожела-
ет, отдаюсь сам; во всем каюсь; бей, да не гневись только!"
<...> Чуб взял нагайку и ударил его три раза по спине: "Ну,
будет с тебя, вставай! старых людей всегда слушай!"».
НОВЫЙ СУД КАК ИЗГНАНИЕ БЕСА И ОСВО-
БОЖДЕНИЕ СТАРШЕГО ПЕРСОНАЖА. ПРИМИРЕ-
НИЕ С НИМ И ПОЛУЧЕНИЕ САНКЦИИ НА СВАДЬ-
БУ. Получив право подвергнуть героя катартическому наказа-
нию, старший персонаж уже в силу этого судебного полномо-
чия сам очищается от причастности к демонизму. Голове веле-
но исправиться, и его власть заново утверждается «комиссаром»
(МН). Реабилитированному старику возвращен патриархаль-
ный авторитет: «Ты ж когда-то братался с покойным батьком,
вместе хлеб-соль ели и магарыч пили» (НПР). Таким образом,
добывая заветное слово-санкцию и освобождая, наконец, це-
левой объект, переродившийся герой вместе с ним — по край-
ней мере, в принципе — как бы освобождает и старшего пер-
сонажа от власти или влияния демона-захватчика; так вызво-
ляются и родовая земля, и богатства мертвецов, на которые
покушаются демоны вроде Сол охи. Принеся Оксане черевич-
ки, нарядный Вакула Чубу дарит шапку и пояс, полностью, сни-
зу доверху, обновляя телесный образ. «Чуб <...> поглядел на
шапку и пояс <...> вспомнил о вероломной Солохе и сказал
решительно: "Добре! присылай сватов!"». В СЯ итоговая побе-
да над «ведьмой» сплавлена с земными превращениями осво-
бождаемых персонажей. В последней главе Параска надевает
на себя очипок мачехи и, танцуя с зеркалом, мысленно топ-
чет, попирает «подковками» мучительницу, причем героиня те-
перь соотнесена с (покойной) матерью — ср. эпиграф: «Не бш-
ся, матинко, не бшся, / В червонш чобггки обуйся, / Топчи
вороги / Пщ ноги; / Щоб TBoi подкшвки / Брязчали! / Щоб
TBoi вороги / Мовчали!». Дриссен справедливо подчеркнул су-
щественность того обстоятельства, что, танцуя, Параска «шла
по хате <...> видя под собою, вместо полу, потолок с накла-
154
Часть первая. Египет
денными под ним досками, с которых низринулся недавно по-
пович [любовник мачехи], и полки, уставленные горшками».
Падчерица торжествует, как бы изобличая позор мачехи. Под-
ковы и сапоги, попирающие «ведьму», симметрично меняют
семантику «черевика». Вместе с досками зеркало смещает в
пространственный низ и горшки, еще недавно заменявшие
Черевику головной убор, — теперь Грицько подарит этому пер-
сонажу, олицетворявшему собой, так сказать, подбашмачное
состояние, заготовленную шапку, а вместе с ней и люльку, сим-
вол новообретенного казачества (как и оружие, люлька всегда
достраивает у Гоголя «казацкий» образ). Мнимое вызволение
героем Черевика из заключения обернулось действительным
спасением последнего от власти «ведьмы»: «Тут он мигнул
хлопцам, и те <...> кинулись развязывать <...> "Добре! от до-
бре!" — сказал Солопий, хлопнув руками: "Да мне так теперь
сделалось весело, как будто мою старуху москали увезли <...>
Сегодня свадьбу, да и концы в воду!"».
ПРЕДСВАДЕБНЫЙ ОТЗЫВ ГЕРОИНИ подтверж-
дает эту родительскую санкцию: «Щеки тихо горели; губы ше-
велились, неясно произнося его имя» (МН); «И вся горела, и
<...> по уши влюбилась в кузнеца» (НПР); «Какой же он хо-
роший! как чудно горят его черные очи! как любо говорит он:
Парасю, голубко! как пристала к нему белая свитка! еще бы
пояс поярче!., пускай, уже правда, я ему вытку, как перейдем
жить в новую хату» (СЯ).
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ПЕРЕОДЕВАНИЕ ГЕРОЯ И
СВАДЬБА КАК ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ
СЛОВА. Зияния в одежде, теле мира стягиваются, восстанав-
ливая единство земного дома — «новой хаты» из СЯ. «Пояс по-
ярче» предназначен для героя по фамилии Голопупенко. См.
здесь же этимологизацию свитки и найденного рукава: «Боже,
благослови! — сказал Черевик, складывая им руки. —- Пусть их
живут, как венки вьют!». В МН наряды, предлагаемые герою
русалкой, а в НПР запорожское платье Вакулы непосредст-
венно ассимилированы со свадебным одеянием, причем в НПРч
царицыны золотые башмаки герой жертвует на церковь.
Так слово, добытое знание окончательно воплощается и
вместе сакрализуется в свадьбе, объединяющей в себе заново
все то, что раньше было средством ее достижения. Фиктивное
послание заставляет Голову готовить настоящее угощение для
Глава вторая. Друг из пекла
155
комиссара, и в этом смысле содержание записки станет такой
же явью, как предстоящая женитьба Левка на Ганне. «Маги-
ческое слово пшеница», открывающее собой в СЯ тему пре-
вращений, материализуется, когда эта пшеница будет благо-
получно продана в конце повести. И если в НПР на фоне ко-
лядования, т. е. элементарного выменивания величальных пе-
сен на «паляницы», Вакула, разинув рот, «готовился прогло-
тить, как галушку, первое слово» Пацюка, а потом вареник
действительно попадает ему в рот, то этим курьезным претво-
рением слова в хлеб обозначено суммарное движение рассмот-
ренных текстов от бесовских «скоромных» колядок к Рожде-
ству (отраженному в сцене с Оксаной и ребенком) как чисто-
му и полному воплощению логоса, его превращению в еван-
гельский «хлеб с небес».
Земная свадьба — проекция небесного бракосочетания с
волшебной заступницей, изофункционального в ПГ самому воз-
вращению героя в родной дом; обратное путешествие из са-
крального мира тут опущено, а в НПР изображено мгновен-
ным: Гоголю теперь важно снять грань между сказочным двор-
цом и обновляемой землей85. Посрамленный дьявол изгнан за
«стену танцующих» (СЯ); на изобильной, освобожденной зем-
ле «размалеванная хата» смыкается с церковью, разукрашен-
ной цветами, и молодую чету с младенцем благословляет «бла-
женной памяти архиерей» (НПР).
Более внимательное изучение этой идиллии обязывает
нас, однако, внести в нее ряд разрушительных корректив.
ПРОБЛЕМА ВНИК: СООТНОШЕНИЕ СЛОВА И
МАТЕРИИ. Грандиозный и «синтетический» замысел ска-
зочных концовок подтачивался все той же неустранимой дуа-
листической тенденцией, столь мрачно проступившей уже в
ВНИК. Мотив очистительных побоев («Снял он со стены де-
довскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бед-
ного Петруся») там инвертирован, отнесен к началу, а не к
концу повести, и Корж, вместо того чтобы изгнать беса, изго-
няет самого Петруся во владения демона. Поскольку, проиг-
рав главное испытание, герой и по возвращении с того света
не проходит катартического процесса, его домашнее пробуж-
дение оказывается мнимым, т. е. Петрусь не только не воскре-
85 См. гоголевскую тему брака с олицетворенной землей: Иваницкий А. Указ.
соч. С. 62, 97.
156
Часть первая. Египет
сает, а еще глубже погружается в мертвечину: «Одичал; оброс
волосами; стал страшен». Заведомо ложным будет и добытое
им у Коржа примирительное слово — санкция на свадьбу: «По-
нес хрыч небывальщину».
Выше говорилось о том, что в ВНИК распалось искомое
тождество материи и духа. Тем самым установка на отождеств-
ление знания (памяти) и материи (ср. выражения: «золотые его
думы»; «Слово: золото придало Петру рвения и сил» — ВНИКр)
также вытеснена их дихотомией. Хотя на том свете герой по-
стигает было язык цветов и деревьев (реликт фольклорной ини-
циации в солнечном царстве), сатанинское золото он приоб-
ретает именно в обмен на внутреннее сакральное знание. До-
ма Петрусь «все силится припомнить что-то <...> Губы шеве-
лятся, будто хотят произнесть какое-то давно забытое слово».
Вначале его женитьбе на героине мешала та «беда, что у бед-
ного Петруся всего-навсего была одна серая свитка, в которой
было больше дыр, чем у иного жида в кармане злотых», теперь
у Петруся разбогатевшего «память <...> была как карман ста-
рого скряги, из которого полушки не выманишь». Пробужде-
ние наступает лишь позднее, с появлением ведьмы и призрач-
ного Ивася — кстати, роковое узнавание отныне всегда будет
связываться у Гоголя с карателем. Обезглавленный героем Ивась
представлен теперь «с накрытою головою», и простыня с нее
слетает. Так олицетворяется, «оживает» память, а золото, по-
лученное в обмен на разум, — на голову, череп, рассыпается пра-
хом — «битыми черепками», сбрасываемыми в яму (ВНИКр);
ср. ранее «дыры» в кармане свитки. Петрусь «сгорел» вместе со
своим золотом, потому что не устоял перед «огненным иску-
шением» (1 Пет 4:12), насылаемым, «дабы испытанная вера
<...> оказалась драгоценнее гибнущего, хотя и огнем испыты-
ваемого золота» (1 Пет 1:7).
Одновременно, в согласии с общим устремлением Вече-
ров, в повести реализована и домостроительная тема, также за-
мешанная на первом Послании апостолд Петра и получающая
этиологическое наполнение. ВНИК — это история о стародав-
них временах, рассказ об исправлении и очищении предков,
погрязших было в безбожии, суевериях, пьянстве и прочих по-
роках; это рассказ о том, как предки научились наконец про-
тивостоять вторжению и уловкам дьявола, подстерегающего их
души. У ап. Петра сказано: «Ибо довольно, что вы прошедшее
время жизни поступали по воле языческой, предаваясь нечис-
тотам, похотям <...> пьянству, излишеству в пище и питии и
Глава вторая. Друг из пекла
157
нелепому идолосл ужению»; «Трезвитесь, бодрствуйте, потому
что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища ко-
го поглотить» (4:3; 5:8) — ср. «рев» звероподобного Басаврюка,
«рыщущего» по селу и хутору.
Иначе говоря, судьба погибшего Петруся обогатила жи-
телей беззащитного хутора спасительным знанием, отложилась
в их памяти: «История Петруся слишком запамятовалась [то
есть запомнилась] у всех» (ВНИКр); «В тот самый день, когда
лукавый припрятал к себе Петруся, показался снова Басав-
рюк; только все бегом от него. Узнали, что это за птица <...>
Того же году все побросали землянки свои и перебрались в се-
ло». Бегство от сатаны дополняется его обычным изгнанием и
охранительным освящением нового дома: «Отец Афанасий хо-
дил по всему селу с святою водою и гонял черта кропилом по
всем улицам». И коль скоро для героя Ивась из вчерашнего
заступника, а затем жертвы, превращается в олицетворенную
карающую совесть (чем предугаданы будущие образы судьи —
наказующей совести, вплоть до П, Ш, РазвРев, ВМ), то для
односельчан сакральный призрак становится таким же спаси-
телем, как и сам погибший Петрусь. Это значит, что сквозная
тема Вечеров — умирание как совлечение «ветхого Адама» —
интерпретируется здесь в плане искупительной жертвы, а при-
менительно к мотиву нового коллективного дома — и жерт-
вы строительной86. В ключе вышеупомянутой масонской темы
покаяния Ивась соединяет в себе ребенка — жертвенного агн-
ца—с обезглавленным Иоанном Крестителем (см. в первой
главе). По церковной традиции Предтеча и Святая Дева счи-
тались главными заступниками за человечество; поэтому на
иконах соответствующего содержания их изображали вместе.
Но если Ивась сперва ассоциируется с Иоанном, то в финале
повести суммарный образ расподобляется и происходит под-
разумеваемое воссоединение образов Младенца и Богороди-
цы — это та именно «икона Божьей Матери», к которой, по-
кидая село, навсегда уходит Пидорка. Практически, однако,
отсюда вытекает, что сакральный авторитет отторгается от ос-
вобожденной им ранее бытовой сферы. Этот пример указы-
вает на наличие проблемы, общей для всех рассматриваемых
повестей.
86 Этот и ряд других мотивов повести — связь огня с новым сотворением ми-
ра как победой над хаосом — находит ближайшие соответствия в космоло-
гических мифологемах. См.: Элиаде М. Указ. соч. С. 64—67, 71—73.
158
Часть первая. Египет
ПАРАДОКСЫ МАТЕРИАЛИЗАЦИИ. На первый
взгляд, концовка НПР, замыкающая весь корпус текстов, го-
ворит об окончательной победе над дьяволом-захватчиком,
достигнутой посредством воплощенного знания, обретенного
света. Но благостную картину подрывает то, уже оговоренное
нами, соображение, что, при всех усилиях Гоголя, идея во-
площения оставалась для него внутренне конфликтной, по-
скольку он никак не мог избавиться от демонологической
трактовки материи. Само «уплотнение» спиритуального нача-
ла отдавало его отяжелением, погружением в вещественную сре-
ду, дискредитируемую дуалистическим сознанием. Мы лучше
поймем, к примеру, известные странности СЯ — свадьба со-
вершается в неурочное время и, главное, без попа, — если при-
смотримся к особенностям, не столько противопоставляю-
щим, сколько сближающим ведьму и одолевшую ее Параску.
Выше я упоминал о мотиве симметрического переворачива-
ния как фиксации победы второй над первой; однако Ф. Дрис-
сен, вдумчиво проанализировавший «зеркальную» сцену, при-
шел к не менее правомерному выводу о том, что она предпо-
лагает скрытую идентификацию противоборствующих персо-
нажей87. Позволю себе лишь подчеркнуть всецело отрицатель-
ный характер этого реконструируемого тождества. Падчерица
своим своеволием не уступает мачехе: «Упрямства-то и у ме-
ня достанет». Мачехин очипок, надеваемый ликующей геро-
иней, как мы помним, забрызган навозом. Ее «полные щеч-
ки» (СЯч), «круглое личико», красные ленты и красная бума-
га, окаймляющая зеркало, коррелируют с «красным, полным
лицом» и красными украшениями мачехи, соотносимой со
страшной красной свиткой и сатанинскими «свиными личи-
нами». Мне уже приходилось отмечать, что если об этой при-
частности к демоническим свиньям говорит само имя маче-
хи — Хавронья, то с ним вполне согласуется имя падчерицы —
Параска (прозрачная народная этимологизация «порося»). При-
бавим сюда комические обертоны в изображении сказочной
царицы из ПГ, удерживающей в своем лубочном облике (она
красуется «в золотой короне, в серой новехонькой свитке, в
красных сапогах и золотые галушки ест») неустранимое сход-
ство с карточной «кралей», и любопытный парадокс, связан-
ный с претворением нарисованной Богоматери в даритель-
ницу-Екатерину. Своим «величественно улыбающимся видом,
87 См.: Driessen F.C. Gogol as a Short-Story Writer. P. 69.
Глава вторая. Друг из пекла
159
который так умел покорять себе все», царица-«мама» сильно
смахивает на свою ровесницу — мать Вакулы88, приветливую
ведьму Солоху, сумевшую «причаровать к себе самых степен-
ных Козаков». Екатерину окружают экзотические и несколько
зооморфные спутники — «дамы в атласных платьях с длинными
хвостами и придворные в шитых золотом кафтанах и с пуч-
ками назади» (так сказать, перевернутый «оселедец»); ср. мо-
тив инверсии в описании ведьмы: по праздникам она носит
юбку, «на которой сзади были нашиты золотые усы». Вдоба-
вок разбухшая царица — «небольшого роста женщина, несколь-
ко даже дородная» (в НПРч — «толстая») — разительно походит
и на демонического знахаря: пузатый Пацюк, «несмотря на не-
большой рост, в ширину был довольно увесист».
ЗАПРЕТ НА СЛОВО. Финальное очищение в рассмат-
риваемых повестях всегда ограничено одним странным усло-
вием фольклорного происхождения — герой явно не решается
рассказывать о своей связи с чертом, откладывает катартиче-
ские действия и по возможности утаивает истину. Запрет не-
изменен, хотя мотивируется по-разному.
Сочинив для Головы лживую версию о происхождении
записки, Левко про себя добавляет: «Никому не расскажу про
диво, случившееся в эту ночь; тебе одной только, Галю, пере-
дам его»; ср. отговорку деда в ПГ: «Нужно, вижу, будет освя-
тить нашу хату; мне же теперь мешкать нечего»; Вакула успо-
коил «себя тем, что в следующую неделю исповедуется в этом
попу». Запрет, безусловно, исходит от дьявола — мотив, хоро-
шо известный по сходным эпизодам в житийной литературе,
например, в повести о путешествии Иоанна Новгородского на
бесе, по мнению исследователей, повлиявшей на НПР. В ана-
логичном смысле использует это условие и русская романти-
ческая проза — ср. в «Кикиморе» или в «Русалке» Сомова (1829),
также оказавшего общепризнанное воздействие на раннего Го-
голя: «И что бы после ни случилось, не рассказывай своим по-
пам да монахам, не служи ни панихид, ни молебнов и терпи
год. Иначе худо тебе будет».
Цель сатаны — заглушить нарождающееся слово (оттого
Вакула, в частности, пропускает богослужение и не поет в церк-
ви), вернуть мир в состояние беспамятства. Ср. в ПГ: «Всего
Солохе, как сказано, сорок лет: Екатерине, судя по времени действия (1774—
1775 годы) — сорок пять — сорок шесть.
160
Часть первая. Египет
и вспомнить нельзя. Об возне своей с чертями дед и думать
позабыл, и если случалось, что кто-нибудь и напоминал об
этом, то дед молчал, как будто не до него и дело шло, и вели-
кого стоило труда упросить его пересказать все, как было». Тут
же вводится мотив индуцированного поведения — автомати-
ческого танца, перенесенного, как и в сцене первого возвра-
щения, на жену героя89 (актуализация его транссексуальных
превращений): «И, видно, уже в наказание, что не спохватил-
ся тотчас после того освятить хату, бабе ровно через каждый
год, и именно в то самое время, делалось такое диво, что тан-
цуется, бывало, да и только». Уместно допустить, что наважде-
ние явилось карой вовсе не за задержку с освящением, а за рас-
сказывание. Текст ПГч однозначно подтверждает наше предпо-
ложение: «О возне своей с чертями дед и думать забыл. Только
раз как-то случилось был он навеселе. Гостей было вдоволь, ва-
ренухи <...> и того больше. Слово за словом дед и заикнулся
про грамоту, как было она пропала и начал уже было рассказы-
вать... Только глядь невзначай вверх на полку — горшки все по-
надували щеки, выпучили глаза и такие стали ему строить ха-
ри, что деда мороз продрал по коже и уже не допросились его
кончить. На другой же день дед все рассказал попу на исповеди
и освятил все уголки хаты. После чего уже не боялся говорить
об этом встречному и поперечному». Казалось бы, сакрализа-
ция слова полностью снимает с него запрет, однако немедлен-
но вслед за этим эпизодом Гоголь дает такое же, как в белови-
ке, описание марионеточной пляски, мотивируемой опять-таки
задержкой с освящением хаты. Подлинная подоплека «танце-
вального» наваждения восстанавливается по другому черновому
варианту цитируемого места: оказывается, что танцуется бабе,
«как только начнешь из Библии»; т. е. имеется в виду запрет
именно на сакральную грамоту. Если же вспомнить, что баба
при этом ведет себя «мов дурна», то станет ясно, что «игру в
дурня», сражение за грамоту герои, в общем, проиграли.
ПОБЕДА ДЬЯВОЛА И НОВОЕ ПЛЕНЕНИЕ МИРА.
В итоге сквозь финальную материализацию пробивается мерт-
89 Возможная фольклорная параллель — упомянутый в книге Б. Успенского рас-
сказ Лажечникова о том, как поп начитал мужику молитву в шапку, но ту-
да сумели забраться черти, которые вселились затем в жену и новорожден-
ную дочь мужика (Ледяной дом. Ч. 2. Гл. 4). Мне не известно, однако, за-
фиксированы ли собственно народные поверья о таком захвате чертями «на-
моленной» шапки и их последующем вселении в жену героя.
Глава вторая. Друг из пекла
ш
вящая сила все того же демона-захватчика, который заглуша-
ет слово и музыку, обессмысливает пир и пляску, разрушая
достигнутое единение «свадьбы». Уже в концовке СЯ «между
новым, смеющимся, живым человеком» появляются пляшу-
щие мертвецы — старухи, символизирующие бренность всего
земного. Звук гаснет: «Гром, хохот, песни слышались тише и
тише. Смычок умирал, слабея, теряя неясные звуки в пусто-
те воздуха <...> И скоро все стало пусто и глухо». И последние
строки: «Не так ли и радость, прекрасная и непостоянная гос-
тья, улетает от нас, и напрасно одинокий звук думает выра-
зить веселье? В собственном эхе слышит уже он грусть и пус-
тыню и дико внемлет ему. Не так ли резвые други бурной и
вольной юности, по одиночке, один за другим, теряются по
свету, и оставляют наконец одного старинного брата их? Скуч-
но оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и не-
чем помочь ему». Это печальная отсылка к пафосно-романти-
ческой теме земного одиночества души, взыскующей созвучия,
к теме БГ — причем проведенной через музыкальную метафи-
зику Одоевского в «Мире звуков»: «Здесь [на земле] встречает
их грубое вещество, безжалостно разлучает их, и родные зву-
ки разносятся в разные стороны. <...> Слыхали ли стон оси-
ротелой горлицы? Все это не иное что, как звук, тоскующий в
разлуке с родным ему звуком; он <...> теряется в глуши леса;
нет ему спокойствия, пока он не соединится с соотечествен-
ником»90.
В финале МН исповедное слово заменено безмолвием и
собачьим лаем, свадебный танец — бессмысленными механи-
ческими движениями побочного персонажа: «Все погрузилось
в сон. Изредка только прерывалось молчание лаем собак, и
долго еще пьяный Каленик шатался по уснувшим улицам, оты-
скивая свою хату». В ВНИК беседу пирующих старшин сры-
вает своим оживлением «жареный баран» (пасхальное блюдо —
см. «Гетьман») — пародийный антипод жертвенного агнца-Ива-
ся: «Все тотчас узнали на бараньей голове рожу Басаврюка». В
другой раз черт пресекает «раздобары» церковного старосты с
сакральной «дедовскою чаркою». Вместо слова Божия в послед-
них строках повести раздаются смех (ВНИКр), «дикий крик»
и «всхлипыванья» дьявола. Счастливое разрешение конфлик-
та в МН скрывает в себе иронию: несмотря на вышеупомяну-
тое «исправление» Головы, его нелепая власть, заново санк-
90 Московский вестник. 1827. Ч. 4. No 13. С. 45-46.
162
Часть первая. Египет
ционированная запиской комиссара, пугающе перекликается
с загробным владычеством русалки-ведьмы. Последняя «игра-
ет в ворона», а игра заключается в похищении «цыплят». Го-
лова, стилизованный под хищную птицу (орел, сокол), в кон-
це повести отдает приказ: «чтобы с каждой хаты принесли хоть
по цыпленку».
Хотя заключительная сакрализация проводится церковью,
сама эта земная церковь довольно беспомощна, в чем нетруд-
но убедиться, скажем, на примере попа в ПГ или отца Афана-
сия из ВНИК: даже после поучительной гибели Петруся он
по-прежнему неспособен окончательно изгнать дьявола, эпи-
зодически продолжающего чинить козни несмотря на «окроп-
ление». Дело, по-видимому, в том, что плотская, веществен-
ная сторона церкви у Гоголя целиком поглощает или вытес-
няет духовную — трактовка, предопределенная как влиянием
«духовного христианства» и масонско-пиетистского антикле-
рикализма, так и какими-то личными предубеждениями, сло-
жившимися у него задолго до Вечеров. Корыстолюбивый свя-
щенник, мельком упомянутый в СЯ, представляет лишь смяг-
ченную разновидность клерикальных «закоснелых грабителей»,
наподобие «алчного попа от. Меркурия, который, — как гово-
рит Гоголь в письме к матери от 8 сентября 1828 года, — с та-
кою жадностью следит наше имение и который, пользуясь пра-
вом родства, уже зажилил порядочный кусок».
Клир в Вечерах не просто смешон — нередко он состоит
в самом дружеском общении с нечистью (деталь, поддержи-
ваемая вертепной традицией)91: дьяк в НПР, как и попович в
СЯ, флиртует с ведьмой, а та сравнивается с поповной. В ПГ,
где бесовский разгул вызывает у рассказчика подозрительные
ассоциации с Рождеством, тоже проводится параллель между
ведьмами, играющими в карты с благочестивым дедом, и по-
повнами, гадающими «на женихов». Стоит подчеркнуть и ти-
пично демонологическую локализацию жилища дьяка в НПР
(кладбище и овраг) или то, что, помимо флирта с ведьмой, он
нарушает рождественский пост, устраивая у себя «добрую по-
пойку», причем на пирушку приглашен и родич дьяка, певчий
из архиерейского хора — в таком странном контексте подго-
товлен последующий приезд самого архиерея, приветствующе-
го Оксану в последнем абзаце повести. Церковь и нечисть во-
обще чрезвычайно легко и охотно взаимодействуют, перетека-
91 О вертепной стихии Вечеров см.: Гиппиус В. Указ соч. С. 30—31.
Глава вторая. Друг из пекла
163
ют друг в друга: пациенты Пацюка названы «мирянами»; сын
ведьмы занимает должность церковного старосты, а сама Со-
лоха прилежно посещает богослужения — более того, она по-
просту хозяйничает в храме, приковывая к себе любостраст-
ные взоры прихожан.
Пагубная материализация церкви необходимо увязыва-
ется с другой темой, наиболее четко выстроенной в НПР. Пе-
тербургская картина — плоскостная, недовоплощенная Бого-
родица с Младенцем, как сказано выше, по своему сюжету изо-
бражает именно воплощение последнего, чем объясняется «жи-
вость» его образа. Ср. здесь, однако, иные интонации: «А Дитя
Святое! и ручки прижало, и усмехается, бедное». Чтобы понять,
почему усмехающееся дитя названо «бедным», нужно вернуть-
ся к русалке в МН, смеющейся и одновременно горько опла-
кивающей свое заточение, или к ребенку-жертве в ВНИК: «И
ручонки сложило бедное дитя накрест, и головку повесило»92.
В НПР «ручки» на картине ассоциируются с «медной ручкой»
соседней двери, которую открывает Вакула, шествуя за подар-
ком к царице. «Дверь» — вообще употребительное в христиан-
ской символике обозначение Иисуса, коррелирующее здесь с
семантикой порога и волшебного «за-порожья»; в НПР это в
буквальном смысле «царские врата». В конце повести тот же
мотив спроецирован на Оксану с младенцем, стоящую у две-
рей разукрашенной хаты. И сразу же объективация принима-
ет совершенно иные очертания. Лубочный портрет Оксаны,
благословляемой евангельским волхвом-архиереем, переходит
в обобщенный портрет матери, стоящей с ребенком у церков-
ных дверей. Вначале кажется, что нарочито страшное изобра-
жение черта, созданное кузнецом в церкви, призвано закрепить
посрамление нечистого, словно локализованного, плененного
таким же издевательским рисунком, как первая «карикатура»
Вакулы; более того, можно предположить, что второй рисунок
выполняет ту же роль, что заключительное «заковывание» чер-
та Богом-кузнецом в фольклоре. Но между двумя картинками
есть существенная разница: первая, вывешенная в притворе,
запечатлела изгнание св. Петром-ключарем сатаны из ада; вто-
рая, созданная после путешествия в город Петра, напротив, обо-
значает вторжение черта в храм, врата которого стали вратами
ада: «На стене сбоку, как войдешь в церковь, намалевал Ваку-
92 См. ту же параллель у В.И. Шенрока: Шенрок В.И. Указ. соч. Т. 1. С. 286—
287.
164
Часть первая. Египет
ла чорта в аду, такого гадкого, что все плевали, когда проходи-
ли мимо; а бабы, как только расплакивалось у них на руках
дитя, подносили его к картине и говорили: он бачь, яка
кака намалёвана! —и дитя, удерживая слезенки, косилось
на картину и жалось к груди своей матери». Концовка фразы
взята у Бестужева-Марлинского: «И дети с трепетом жались к
груди матерей» («Изменник»); но сам переход от первой кар-
тины с чертом ко второй, как и их общий семантический кон-
тур, задан уже упоминавшимся зачином «Сент-Ронанских вод»
Вальтера Скотта. Если первая картина Вакулы была навеяна,
помимо пассажа из Вакенродера, изображением св. Ронана,
одолевающего дьявола, то вторая — последующим дополнени-
ем к нему: «И Дик соответственно позолотил епископский по-
сох, а дьявола сделал таким безобразным, что тот стал пугалом
для школьной мелюзги и наглядным подкреплением к расска-
зам священника о враге рода человеческого, страх перед кото-
рым пастор старался вложить в детские сердца». Однако Го-
голь идеально вписывает это заимствование в свою функцио-
нальную систему.
В демонической окраске возвращается старый образ бо-
кового хода, и плачущее дитя на пороге заплеванной церкви
подытоживает собой всю тему «бедного» Младенца-Иисуса —
логоса, ввергнутого в земное заточение.
ИТОГИ. На этом разбор первых пяти повестей в основ-
ном можно закончить. В столь полном виде сюжетная схема
нам более не встретится, поскольку последовательная транс-
формация одного и того же элемента, пробегающего ряд кон-
трастных метаморфоз, указывала на определенную избыточ-
ность мотивов и стимулировала обратный процесс их эконом-
ного стягивания, сулящего, в свою очередь, новые идеологи-
ческие перспективы.
Мы могли убедиться, что за счет синтетической установ-
ки Вечеров обеспечивалась изофункциональность таких рядов,
как слово (зов, смех, музыка), душа, обретенный целевой объ-
ект — и хлеб, золото, одежда, тело, дом (церковь), мир, достиг-
нутая целокупность. В дальнейшем как раз эта взаимозамени-
мость позволила Гоголю создать такую систему кодов, когда
«на поверхности» действовал какой-либо элемент, а его вытес-
ненный коррелят удерживался в глубинной памяти сюжета, срз-
давая приглушенный символический план, — и потому, допус-
тим, одежда (шинель) могла неявно принимать на себя функции
Глава вторая. Друг из пекла
165
души, слова, целевого объекта и одновременно функции тела
и дома. На метасюжетном уровне подобный символический план
будет в какой-то степени соответствовать скрытому потенциа-
лу негативных метаморфоз, из которых герой Вечеров черпал
потусторонние знания. В Вечерах эта промежуточная трансфор-
мация, поставленная в прямую связь с демонизмом как чис-
тым «снятием», снабжала те элементы обратным знаком: т. е.
вместо цельности давались неполнота, ущербность героя, ли-
шившегося целевого объекта; молчание и глумление вместо сло-
ва и отзыва; могильная лачуга вместо дома и церкви и т. д. Мир
с его ценностями подвергался «опрокидыванию», дополненно-
му «перевернутым» переодеванием самого героя как разруши-
тельной инверсией прежнего телесного и психического обра-
за—и путь на тот свет являл собой пространственную мета-
форизацию всего этого комплекса, имеющего, однако, и скры-
тое позитивно-магическое содержание, которым обусловлива-
лось последующее воссоединение исходных компонентов.
Сверх того, мы могли видеть, что двойственная — и по-
зитивная, и негативная — подача одних и тех же элементов гар-
монирует с аналогичной двусмысленностью самих действую-
щих лиц и что вместе с тем последние очень часто дублируют
друг друга. С одной стороны, обнаруживается четкое соответ-
ствие между комплектом земных и потусторонних персона-
жей: демону-захватчику, демону-помощнику, родителю, под-
павшему под бесовскую власть, и возлюбленной героя отвеча-
ют сатанинский владыка, демон-проводник и плененный са-
кральный персонаж, который коррелирует с невестой героя и
одновременно замещает его покойную мать (либо, как в НПР,
заменяет мать живую, но обуянную бесовщиной). С другой сто-
роны, внутри обоих рядов не только функциональные двойни-
ки, но и антагонисты демонстрируют в своем поведении мно-
жество общих черт, и даже там, где дан только позитив того или
иного мотива, он тянет за собой свою противоположность —
так, к примеру, веселый смех Оксаны легко переходит в ее ти-
пично демоническое глумление над героем, так сакральная ти-
шина, предваряющая рождение слова, сплошь и рядом соче-
тается с тишиной как утратой слова и беспамятством либо с
дьявольским немотствованием. Но, в сущности, столь же впе-
чатляющую однородность выказывают земной и потусторон-
ний миры.
Теоретически тут открывалась целая гамма возможнос-
тей. Во-первых, синтез полярных понятий мог интерпретиро-
166
Часть первая. Египет
ваться как главенство одного из них — и тогда противополо-
жное ему объявлялось мнимостью, «оборотничеством»; такой
образ, естественно, примыкал к негативному семантическому
полю, что немедленно придавало сюжету заостренно-конфликт-
ное, резко дуалистическое звучание, подготовленное всем хо-
дом предшествующей эволюции (СМ). Во-вторых, такой син-
тез мог, в духе прежнего компромисса, изображаться как бла-
годушное смягчение антитез (ЗМ). В-третьих, что вытекает из
того же ЗМ, соединение противоположных мотивов их взаим-
но обессмысливало (ИФШ и сочинения второй группы), ин-
спирируя тему хаоса, «суеты» и иллюзорности мира и застав-
ляя отыскивать иное, «третье» решение. Оно могло состоять в
бегстве от мнимого бытия к настоящему (см. ниже разбор НП
и ЗС) либо в принципиальной переоценке привычных дихо-
томий: мнимые ценности наполнялись (Ш) или вытеснялись
(МД2) подлинным, положительным содержанием. Наконец, со-
единение конфликтных представлений в одном и том же об-
разе устремляло его к бесконечной динамике, взрывающей ис-
комую целостность (МД). В рамках вариативного набора все
эти ходы, конечно, сложно переплетались, образуя и многие
иные комбинации; в частности, нейтрализация антитез могла
подменяться либо дополняться их прямой аннигиляцией — ко-
мической (нескончаемая свара дряхлеющих антагонистов в ПТ)
или трагической, ранней (концовка СМ, где погибают как по-
ложительные герои, так и колдун).
Итак, рассмотренный нами корпус текстов замыкается
тем, с чего начинается сюжетное действие, — владычеством дья-
вола. Видимо, осознание этого парадокса и побудило Гоголя
сосредоточиться на углубленной ревизии демонического обра-
за в СМ. В первой главе я уже говорил о текстуальных и идео-
логических источниках повести, и дальнейшее исследование
преимущественно должно ограничиться указанием на ее место
в структуре Вечеров и вообще раннего гоголевского творчест-
ва. Задача просветления земного небесным, очищения мате-
рии душой и сакральным словом — т. е. задача синтетическо-
го воссоздания мира — разрешилась новым слиянием этих «про-
светленных», положительных форм бытия с его демонической
подосновой. Таков был неутешительный «синтетический» итог
ранних повестей, требовавший от Гоголя тотального пересмот-
ра прежней идеологической позиции и ее сюжетного вопло-
щения.
Глава третья
Подземный бог
ВРАГ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО. Сюжет мог развер-
тываться теперь как прямая реализация угрозы, приоткрыва-
ющейся в последних строках НПР, т. е. как вторжение дья-
вола в беззащитный мир, разрушение достигнутого единства
и убийство младенца. СМ начинается с того, чем кончается
НПР, — с детского страха перед чертом, проникшим на свадь-
бу: «Колдун показался снова! — кричали матери, хватая на ру-
ки детей своих». Сюжет тут подан словно с другой стороны —
со стороны дьявола, совершающего противоестественные, та-
инственные и немотивированные действия. Собственно гово-
ря, в его поведении есть логика, но иная, чуждая и враждеб-
ная обычному, «христианскому» разуму; поэтому прежний мо-
тив шапки и грамоты инвертирован: на голове у колдуна кра-
суется «какая-то чудная шапка, исписанная вся не русскою и
не польскою грамотою». Магическое знание, по-прежнему увя-
зываемое с экзотической чужбиной, бесповоротно отчуждает-
ся от «христианского» мира, и уже в этом смысле повесть сви-
детельствует о глубоком кризисе метафизической темы. Зано-
во и в однозначно негативном плане оборотиичества смонти-
рованы все прежние типы демонов; колдун объединяет в се-
бе разгульного казака с «угрюмым, суровым» и молчаливым
Головой. Былой наставник и проводник окончательно стал ан-
тихристом, завладевшим «золотом и всяким добром». Проти-
востоят этому земному владыке неотмирные сакральные си-
лы — подаренные «честным схимником» иконы: «Не богата на
них утварь, не горит ни серебро, ни золото» — и именно по-
тому «никакая нечистая сила не посмеет прикоснуться к тому,
у кого они в доме». Но достигаемые с их помощью изобличе-
168
Часть первая. Египет
ние и изгнание демона носят лишь эпизодический характер.
Позднее «антихрист» без труда одолевает святые иконы («вме-
сто образов выглядывают страшные лица»), освобождается из
темницы, построенной «святым схимником», и убивает само-
го старца-схимника.
Альтернативой выглядит «вольное козачество», т. е. по-
пытка победить сатану его же оружием — вещественной силой.
Но, инвертируя старую функцию «запорожца», переводя его из
разряда демонов в борцы «за веру», Гоголь здесь в то же вре-
мя не может обеспечить его настоящей сакральной помощью
и тем самым оставляет нового героя во владении прежней де-
монической стихии. Отсюда, между прочим, инфернальные то-
на, включая мотив Ирода-детоубийцы, в изображении Данилы
Бурульбаша, этого предтечи Тараса Бульбы, убивающего сына.
Ср. обличительную тираду Катерины: «О! я теперь знаю тебя!
ты зверь, а не человек! У тебя волчье сердце, а душа лукавой
гадины. Я думала, что <...> в твоем каменном теле человечье
чувство горит. Безумно ж я обманулась <...> Твои кости ста-
нут танцевать в гробе с веселья, когда услышат, как нечести-
вые ляхи кинут в пламя твоего сына».
Казачья «слава» Украины — лишь в сакрализуемом про-
шлом, прикрепляемом к патриархальному образу старого гет-
мана. В настоящем — распад и вырождение: «Полковники и
есаулы грызутся, как собаки, между собою <...> Шляхет-
ство <...> продало душу. Жидовство угнетает бедный народ».
Мир покинут Богом, и Он «не глядит на грешную землю»
(СМч).
ПЛЕНЕННЫЕ ЗВЕЗДЫ. Подытоживая дуалистичес-
кие мотивы, нагнетаемые в предыдущих текстах, СМ полно-
стью проясняет и активизирует их негативистскую тенденцию.
Здесь можно проследить, как завершается сквозная тема за-
хвата неба дьяволом, не довольствующимся «грешной землей».
Еще в начале МН образу волшебного пруда — будущего поту-
стороннего царства — симптоматически вторил другой, злове-
щий: пруд, как «бессильный старец, держал <...> в объятиях
своих далекое темное небо, осыпая ледяными поцелуями своими
огненные звезды». Тема эта была означена еще в косноязычном
ГК — в «картине», своими подробностями предвосхитившей,
как известно, центральные образы СМ (а общей схемой — ос-
новной гоголевский сюжет о дьяволе и его чаемом падении
в бездну).
Глава третья. Подземный бог
169
«Подымается протяжно / В белом саване мертвец, / Кости пыль-
ные он важно / Отирает, молодец /<...> И под ним великой конь, /
Необъятный, весь белеет / И все более растет, / Скоро небо обоймет
<...> / Земля колется и — бух / Тени разом в бездну... Уф!»
В СМ же иссохший мертвец, предок «антихриста», на ма-
нер черта в НПР, «страшно протянул <...> руки вверх, как буд-
то хотел достать месяца».
Ср. похищение, если не поглощение Божьих светил в
другой главе: «Бог <...> величаво отрясает ризу. От ризы сып-
лются звезды <...> И все разом отдаются в Днепре. Всех их дер-
жит Днепр в темном лоне своем. Ни одна не убежит от него».
Напомню, что ночной «старый Днепр» непосредственно соот-
несен со старым отцом Катерины, который один «не боится»
бушующей реки. Перед нами, конечно, гоголевский парафраз
народно-богомильского сюжета о похищении Сатаной ангель-
ской или Божьей звездной ризы. Последний мотив встречает-
ся в духовном «Стихе о Голубиной книге», с которым еще в
XIX веке связывали антропоморфный образ мироздания в СМ
(леса — «волосы деда» и т. п.)1:
У нас белый вольный свет зачался
от суда Божия,
Солнце красное от лица Божьего
Звезды частые от риз Божиих1
Ночи темные от дум Господних
Кости крепкие от камений,
Телеса наши от сырой земли,
Кровь-руда наша от черна моря3.
1 Шенрок бегло ссылается на эту параллель как на хорошо известную в гого-
леведческой литературе. См.: Шенрок В.И. Материалы для биографии Гого-
ля. М., 1892. Т. 1. С. 167.
2 Ср., вместе с тем, звездное небо как Божью завесу у Хераскова (Херасков М.
Владимир. С. 11), а с другой стороны, сходные метафоры у немецких роман-
тиков, например, у Вакенродера: «Ибо Вечный отстранил от земли светлую,
солнцем украшенную половину Своей великой ризы, и другую половину ее —
нощь, на коей истканы и месяц, и звезды, простер на здания мира, да по-
коятся с миром все твари Создателя» (перевод H. Мельгунова) (Об искус-
стве и художниках... С. 278—279).
3 Голубиная книга. Русские народные и духовные стихи XI—XIX веков. М,
1991. С. 36.
по
Часть первая. Египет
Сводя звезды, месяц и «темносинее небо» в свой при-
брежный замок (гл. IV), старый колдун вместе с ними захва-
тывает в плен душу Катерины, безуспешно навязывая ей свою
любовь. Но захват осложняется смежным, обращенно-креаци-
онистским сюжетом. Полностью приняв мои выводы насчет
богомильско-манихейской окраски СМ, С. Гончаров скоррек-
тировал и дополнил их блестящим наблюдением: «Описание
манипуляций в комнате колдуна <...> косвенно ассоциирует-
ся с описанием библейского сотворения мира (Быт 1:2) как его
антитеза. Здесь присутствуют мотивы света, моря, неба, меся-
ца, звезд, воды, "сгустившийся туман" и знаменательная фра-
за "и стала тьма", отсылающая к библейскому "И стал
свет" (Быт 1:3). Мечущиеся "под потолком взад и вперед <...>
нетопыри", "летающие сильнее вниз и вверх, взад и вперед",
могут быть противопоставлены Духу Божьему, который "но-
сился над водою" (Быт 1:2)»4. Требуется все же уточнить, что
сложные эволюции нетопырей — это еще и демоническая ан-
титеза литургических телодвижений дьякона, «изобразующих»,
как известно, ангельское летание. Само круговое хождение го-
голевского колдуна — как и всех прочих — тоже словно паро-
дирует литургию. Общий мифологический субстрат всякой ли-
тургики есть космогоническое деяние, претворение хаоса в строй-
ное, упорядоченное бытие, венчаемое созданием человека. Но
колдун может лишь вызвать, привести, захватить (а не сотво-
рить) человеческую душу — так, после круговращений и за-
клинаний вызывает, допустим, у Гофмана в «Золотом горшке»
призрак Ансельма колдунья, тоже собирая его из различных
стихий. Напомним:
«"- Вероника, дитя мое! — вскричала старуха, — гляди, гляди
туда, что ты видишь?" [Ср. в СМ "— Куда ты глядишь? Кого ты там
видишь? — закричал колдун".] Но Вероника не могла отвечать: ей
казалось, что странные какие-то привидения вылетали из котлика и
вертелись кругом. Но вот они яснее, яснее, образуют какую-то фи-
гуру и вдруг, с самого дна котлика — выходит Ансельм»5.
Гончаров С.Л. Указ. соч. С. 52.
Московский телеграф. 1831. Ч. 40. № 13. С. 59. В контексте «родительской»
темы СМ любопытно, что магическое вращение характерно и для народных
родильных обрядов как прямая реплика литургии: «хождением вокруг сто-
ла» подготавливалось появление на свет новой души; см.: Власкина Т.Ю. Ми-
фологический текст родин // Родины, дети, повитухи в традиционной на-
родной культуре. М., 2001. С. 70.
Глава третья. Подземный бог
171
При бесспорных аналогиях с первой главой Книги Бы-
тия в СМ, по понятным причинам, преобладает, тем не ме-
нее, все тот же смягченно-богомильский мотив похищения, а
никак не создания божьего света, воплощенного в звездах, ме-
сяце и «темносинем небе», которые антихрист сводит в свой
прибрежный замок вместе с душой тщетно им соблазняемой
Катерины. Эфирно-цветовой материал, переливающийся в ее
образ, — тот же, кстати сказать, что и в сцене внезапного по-
явления Алкинои, завороженной в Жщ мудрыми речами Пла-
тона. СМ: «Голубой свет становился реже, реже и совсем как
будто потухнул. И светлица осветилась уже тонким розовым
светом». Жщ: «Казалось, тонкий, светлый эфир <...> по кото-
рому стремится розовое и голубое пламя <...> облекся в види-
мость». Но в Жщ демиургическая роль мудреца приглушена, а
в СМ вытеснена ролью дьявольского похитителя. В повести
акцентирована мифологема человеческих душ как звездного
посева; ср. окончание эпизода с захватом души: «Небо все бы-
ло засеяно звездами» — и, чуть раньше, упрек Бурульбаша кол-
дуну: «Нагрянут убирать не ими засеянное жито». Довольно сход-
ная связь астрологического и инцестуального мотивов просмат-
ривалась уже в МН: старый Голова, уподобленный не только
хищной птице, но и «огненному месяцу», пытается соблазнить
юную Ганну, возлюбленную своего сына6, — ср. «бессильный»
пруд, целующий звезды. Напомню, что в песне, сочиненной
Левко, «дурень»-Голова объявлен скверной поделкой бонда-
ря. Впоследствии углубленную реализацию этих метафор дадут
ЗС, где появится луна как плохое изделие глупого демона-
бочара.
САТАНИНСКИЙ ОТЕЦ. Есть, наконец, еще одна те-
ма, нуждающаяся теперь в более обстоятельном освещении.
Обычно герой или героиня Вечеров — сирота. Мы видели, что
сперва провал в роде, отсутствие одного из родителей воспол-
няется демоном7 — ведьмой-мачехой (СЯ, вставная новелла в
МН); к Петрусю Безродному в побратимы набивается «враг ро-
да человеческого», в отцы — черствый корыстолюбивый Корж:
6 Ср. обобщение С. Гончарова: «Инцестуальная мотивика присутствует не толь-
ко в СМ, но практически во всех любовных сюжетах "Вечеров" (еще рань-
ше она присутствует в сонных видениях пастора — дедушки Луизы в "Ган-
це Кюхельгартене")» (Гончаров С.А. Указ. соч. С. 39).
7 Ср. свойственное народной культуре «представление о том, что сирота опа-
сен» (Трофимов А.А. Убогий сирота//Живая старина. 1999. N° 1(21). С. 25).
172
Часть первая. Египет
«Да не был ли он у меня как сын родной?». Но здесь же, в
ВНИК, проступает отрицательная трактовка и собственно род-
ственных отношений: пропавший без вести отец Петруся, «за-
порожец», побывавший в плену у турок, несомненно, примы-
кает к семантическому полю демонизма. Ср. там же жалобу
Пидорки: «Родной отец — враг мне» или в МН причитания пан-
ночки: «Погубил ты, батьку, родную дочку свою!». Наряду с вы-
шеотмеченным стремлением примирить героя с родителем
проглядывает обратная тенденция, приглушенная, но могущая
получить и со временем действительно получающая рельеф-
ное выражение. Полукомический конфликт Левка с Головой
или Вакулы с матерью-ведьмой трансформируется в СМ в не-
примиримую враждебность Катерины к отцу-антихристу. В
целом же «конфликт поколений»8 разрешается тем, что эроти-
ческий партнер героя, ставший целевым объектом, замещает
(еще до появления сакрального персонажа) демонизируемого
родителя: «Что мне до матери? Ты у меня мать и отец» (НПР);
«Ты у меня отец мой» — СМ (ср. позднее в ТБ отречение Ан-
дрия от отца, заменяемого панночкой).
«ЖЕНЩИНА ВЛЮБЛЕНА В ЧЕРТА». Но рано или
поздно обнаруживается, что и сам этот эротический партнер
не просто пленен демоном, а связан с ним какой-то внутрен-
ней силой; ср. эти пробивающиеся интонации в СЯ: «Верно
это лукавый» — и в МН: «Видно, правду говорят люди, что внут-
ри у девушек сидит какой-то черт»; здесь же приоткрывается
несколько неожиданный флирт Ганны с Головой9: «Ты лжешь;
ты обманываешь меня; я никогда не поверю, чтобы ты меня
любил!». Это, опять-таки, только невнятная тенденция, одна-
ко ее усиление еще в ВНИК приводит героиню к новому ре-
шению: обратной замене демонического супруга (Петруся) ро-
дительницей, но уже не земной, а небесной; ср. сходный ко-
лорит в мотиве бегства Вакулы от земной «царицы» — Оксаны
к царице небесной; дуалистическая семантика усилена «пред-
смертным» упоминанием кузнеца об иконах Чудотворца и Бо-
жией Матери. Вся эта тема резюмируется в ЗС вполне гностй-
8 Наивно-социологическую интерпретацию этого конфликта в 1914 году дал
В.Ф. Переверзев. См.: Переверзев В.Ф. Творчество Гоголя//Гоголь. Досто-
евский: Исследования. М., 1982. С. 48—49.
9 Озадачивший, кстати, уже одного из первых рецензентов Вечеров — Андрия
Царынного (А.Я. Стороженко), который уличил Ганну в «кокетстве» (Сын
Отечества и Северный архив. 1832. № 4. С. 240).
Глава третья. Подземный бог
173
ческим тезисом: «Женщина влюблена в черта»10 — и оконча-
тельным, загробным побегом с земли от генеральской дочки к
небесной «матушке» героя. В НПР же появляется семантиче-
ский рисунок, перенесенный позднее в мотивировку бегства
Поприщина. Ср. реплику Вакулы: «Она <...> мучит меня бед-
ного; а я за грустью не вижу света» — с монологом в ЗС, по-
вторяющим образ ребенка, испуганно прижимающегося к гру-
ди матери: «За что они мучат меня? Чего хотят они от меня,
бедного? <...> Матушка <...> прижми ко груди своей бедного
сиротку! Ему нет места на свете!».
ДВА ТВОРЦА. В Вечерах тема двух родителей, живо-
го и покойного, взятая в ее обособленном и целенаправлен-
ном развитии, разрешающемся в СМ, скрыто апеллирует к те-
ме двух творцов — земного, захватывающего в плен душу, и
потустороннего, небесного, к которому она рвется из своего
заточения. Ср. сетования души Катерины, тоскующей о мате-
ри (картина материнского «луга» предвещает деревенский до-
мик в ЗС и русские избы в грезах Поприщина), а также слова
Бурульбаша об отце героини: «Антихрист имеет власть вызы-
вать душу каждого человека; а душа гуляет по своей воле, ко-
гда заснет он, и летает вместе с архангелами около Божией
светлицы».
ДУША ПРЕДКА. Но покойный предок, как и соотно-
симый с ним целевой объект, может прийти на помощь герою,
словно вселяясь в него, озвучиваясь в его душе припоминае-
мым словом, даже грустными рассказами Данилы о «старом
гетмане» — песней или смехом: «А как еще впутается какой-
нибудь родич, дед или прадед <...> чудится <...> как будто за-
лез в прадедовскую душу или прадедовская душа шалит в те-
бе...» (ПГ). В этой функции живительный звук представляет
собой у Гоголя важнейшую разновидность гностического — или,
напротив, пантеистического — зова. Предок, став небесным ан-
гелом-хранителем, наставником и «вожатым», сливается и бук-
вально отождествляется с потомком. Позволю себе привести
10 Несколько примитивные прибавления к данной теме обнародовал недавно
B. Кривонос; см.: Кривонос В. Мотив «связи женщины с чертом» в прозе
Гоголя// Поэтика русской литературы: К 70-летию Ю.В. Манна. М., 2001.
C. 65—79. Впрочем, о качестве этой работы — да, кстати, и любых других
произведений В. Кривоноса — я предпочитаю не распространяться из состра-
дания к автору.
174
Часть первая. Египет
здесь некоторые биографические параллели, возвращающие нас
к юношеским диалогам и письмам, о которых шла речь в пер-
вой главе. В письме к матери от 24 марта 1827 года Гоголь мо-
тивирует свои занятия садоводством тем, что оно «было люби-
мым упражнением» покойного отца (см. выше архетипическое
соединение дома и сада в образе духовной отчизны), «этого
небесного ангела, это чистое, высокое существо, которое оду-
шевляет меня в моем трудном пути, живит, дает дар чувство-
вать самого себя и часто в минуты горя небесным пламенем
входит в меня <...> В сие время сладостно мне быть с ним, я
заглядываю в него, то есть в себя, как в сердце друга». Таким
«ангелом» для нежинского гимназиста могла быть и живая, но
далекая «маменька», которой он (в письме от 26 мая 1825 го-
да) угрожал самоубийством, если она не ответит на его при-
зывные послания; но это может быть и просто друг — как функ-
циональный аналог целевого объекта в его повестях.
СУБСТАНЦИАЛЬНЫЙ ДВОЙНИК. В подобных пись-
мах просвечивает знакомая нам по Жщ тема экстатического
приобщения к верховному авторитету или, как в БГ, — тема
слияния созвучных душ. «Авторитарная» модель со временем
трансформируется у позднего Гоголя в некую версию социаль-
ного пантеизма, в систему всеобщего подражания Творцу —
либо государю, помощнику, начальнику и т. п. как Его земно-
му отражению, — претворится в гармонию всеохватного бла-
гостного тождества, распределяемого по иерархической верти-
кали. Но пока, в этот ранний период, преобладает совершен-
но другой вариант уподобления и приобщения к сакральному
авторитету, окутанный аурой метафизической ностальгии. Да-
лекий друг видится при этом романтическим гностико-мани-
хейским двойником, субстанциальным Я героя11, странника,
брошенного в горестное земное бытие и взывающего об от-
клике. Ср. в письме к М. Погодину (10 января 1833 года): «По-
слал вам адрес, просил и молил вас не забыть своего двойни-
ка, но вы позабыли <...> Бога ради <...> хоть строчкою отзо-
витесь!» — а за шесть лет до того (19 марта 1827 года) в письме,
11 Ср.: Jonas H. Op. cit. P. 122—124. Разумеется, было бы нетрудно заменить
понятия целевого объекта или духовно-субстанциального двойника фрей-
дистскими или юнгианскими обозначениями. Однако я предпочитаю обой-
тись без этой бесплодной — и несколько магической — игры в синонимы.
Что же до собственно сексуальной проблематики Гоголя, то ни для идеоло-
гии, ни для сюжета она интереса не представляет.
Глава третья. Подземный бог 175
отправленном из Нежина в Петербург Высоцкому: «С мину-
ты твоего выбытия в душе моей залегла пустота, какое-то
безжизненное чувство. И вот ты меня освободил [письмом] из
моего мертвенного усыпления <...> Мысленно перескакиваю
в Петербург: сижу с тобою в комнате <...> Короче, я делаюсь
ты». Идентификация выливается в этот постоянный у Гоголя
мотив зеркального подобия, связанный, опять же, с зовом и
глазами как «зеркалом души»; ср. в другом письме тому же ад-
ресату: «Ты теперь в зеркале видишь меня. Пожалей обо мне!
Может быть, слеза соучастия, отдавшаяся на твоих глазах, по-
слышится мне».
СМЕНА ЗНАКА. В художественных же сочинениях мы
попутно встречаемся с контрастным явлением: визуальный кон-
такт и зов, проникающий в душу героя и зажигающий его «жи-
лы», драматически меняют значение, что объясняется либо от-
казом героя от идентификации (демонического) предка с це-
левым объектом, либо симметрическим сдвигом в семантике це-
левого объекта. Оттенок обеих метаморфоз можно уловить в
несколько мрачноватой по подтексту сцене НПР: «Правда ли,
что твоя мать ведьма? — произнесла Оксана и засмеялась; и куз-
нец почувствовал, что внутри его все засмеялось. Смех этот как
будто разом отозвался в сердце и в тихо встрепенувшихся жи-
лах». Как бы то ни было, налицо глумление над матерью Ва-
кулы, отвергаемой им теперь ради Оксаны; с другой стороны,
помнится, этот ее смех перейдет вскоре в насмешку над са-
мим героем. Ср. в СМ более резкую негативную трансформа-
цию. Колдун вызывает душу Катерины (в данном случае — его
целевой объект), а вместо нее вторгается покойный «рыцарь
Иван», побратим Петра — пращура колдуна, подключенный к
родовой архаике. Центр тяжести — не в допотопной вендетте,
отсроченной на века и перенесенной на «неслыханного греш-
ника», а в самом том факте, что для последнего враждебным
объектом оказался персонаж, олицетворяющий прародительс-
кое начало как таковое. При приближении загипнотизирован-
ного им колдуна страшный всадник «разом открыл свои очи
<...> и засмеялся. Как гром, рассыпался дикий смех по горам
и зазвучал в сердце колдуна, потрясши все, что было внутри
его. Ему чудилось, что будто кто-то сильный влез в него и хо-
дил внутри его [ср. в ПГ "прадедовскую душу", влезающую в
потомка] и бил молотами по сердцу, по жилам <...> Так страш-
но отдался в нем этот смех/». И тут, и в НПР роковые глаза
176
Часть первая. Египет
соединены с эхом, зеркалом акустическим: смех «отозвался»,
«отдался». Но в НПР и других повестях первой подгруппы он
только унижает оскорбленного героя — здесь же, по наблюде-
нию А. Белого, гримасой смеха оскалены «зубы рода, зубы мерт-
вецов», вонзающиеся в колдуна12.
НЕОПЛАТОНИЧЕСКОЕ СОЗЕРЦАНИЕ. Соответ-
ствующая визуально-акустическая семантика — пресловутая те-
ма магического взгляда13 — зиждется у Гоголя, как и у его со-
временников (например, у Гете в известном стихотворении на
тему Плотина), на неоплатонической мистике созерцания, впи-
танной преромантизмом, романтизмом и шеллингианством во
всем масштабе его пантеистической эволюции — от натурфи-
лософии и трансцендентального идеализма до теософских кон-
цепций об «отображении» абсолюта и самообнаружении Бога
в человеке. Сама возможность созерцания обусловлена едино-
сущностью его субъекта и объекта; и именно поэтому у Гого-
ля созерцатель отождествляется с созерцаемым, вбирая, впус-
кая его в себя (отсюда, собственно, вышеупомянутое проник-
новение в душу, «пронзание», наглядно-вещественным выра-
жением которого отчасти и служат в СМ «зубы» колдуна) или,
напротив, причащаясь к нему.
На судьбе колдуна мы видим, с какой неизбежностью ин-
дивидуальное бытие гоголевского героя вытесняется отноше-
нием партиципации, всегда чреватой поглощением, растворе-
нием частного в общем. Оставляя в стороне богомильскую кол-
лизию и «каиновско-эдиповскую» линию, нужно признать, что
в СМ тождество духа и материи, субъекта с объектом, конеч-
ного с бесконечным, раскрываемое в шеллинговском абсолю-
те, для философски элементарного, гипостазирующего созна-
ния Гоголя увидено, так сказать, мертвыми глазами колдуна,
буквально пожираемого «природой» и бесконечностью в лице
бесчисленных мертвецов, похожих на потомка «как две капли
воды».
Но «нечестивые» враги персонажа, переведенные сюда из
ГК, — «И покойники с покою / Страшной тянутся толпою» —
чрезвычайно смахивают и на тех величественных мертвецов, в
которых резонер из БГ мечтает опознать себя: «Когда передо
12 Белый А. Указ. соч. С. 70.
13 См., в частности: Stilman L. The «All-Seeing Eye» in Gogol//Gogol from the
Twentieth Century/ Ed. R. Maguire. Princeton, 1974: P. 376-389; Терц А. Указ.
соч. С. 500 и ел.
Глава третья. Подземный бог 177
мною медленно передвигается минувшее и серебряные тени в
трепетании и чудном блеске тянутся бесконечным рядом из мо-
гил в грозном и тихом величии <...> вся отжившая жизнь от-
зывается во мне <...> чего бы я не дал тогда, чтобы только про-
честь в другом повторение всего себя!». Различие состоит разве
что в «серебряной» имматериальности образов, роднящей их с
призраками из МН, как, впрочем, и с «тенями» из ГК; вместе
с тем их «трепетание и чудный блеск» напоминают о боязли-
вом «трепете» души Катерины, вызванной отцом; ср. выше в
СМ: «Катерина немного вздрогнула: чуден показался ей и по-
целуй и странный блеск очей».
ЗАМОГИЛЬНАЯ РОДИНА. Инцест в СМ означает па-
губное возвращение в родовое лоно — перспектива, повергаю-
щая героиню в такое же смятение, как колдуна — встреча с за-
хватывающими его предками-двойниками. Но такой же ужас
охватывает в БГ Поллиора, когда он грезит о слиянии настоя-
щего с поэтизированным, озвученным прошлым, конечного —
с бесконечным; этот страх перед магическим зовом есть страх
перед шеллингианским самораскрытием абсолюта в собствен-
ной душе визионера: «Великий! когда <...> вечный стих твой
гремит и стремит ко мне молнию огненных звуков, священ-
ный холод разливается по жилам и душа дрожит в ужасе, вы-
звавши Бога из своего беспредельного лона». Дан тот же, что в
СМ, мотив навязанного, подневольного возвращения на мета-
физическую отчизну: «Люди, кажется, отбежавшие навеки от
собственного, скрытого в самих себе, непостижимого для них
мира души, насильно возвращаются в ее пределы!». Пред безд-
ной вечности смертным овладевает «какая-то священная грусть,
тихое негодование <...> как будто бы душа его терпела муки,
невыразимые, непостижимые для земного...» В СМ оксюморон-
ное единство разложилось, доминирует односторонне отрица-
тельная трактовка темы, по существу своему амбивалентной.
Предки колдуна «терпят муку, неведомую на свете». В изве-
стном смысле его несуразная, фатальная «вина» была только
предлогом для ужасов «Страшного суда» и показа того вари-
анта вечности, который с грозной отчетливостью давал себя
знать в двойственной метафизике диалогов, создававшихся па-
раллельно с Вечерами. Аналогичная трактовка загробной ро-
дины будет потом предельно усилена в В, сплавив там имма-
териальные и мертвенно-демонические лики в общее зеркало
души, губящее заглянувшего в него героя.
178
Часть первая. Египет
УТРАТА САКРАЛЬНОЙ АЛЬТЕРНАТИВЫ. Я во-
все не хочу сказать, будто между двумя образами бесконечно-
сти Гоголь не видел никакой разницы; но их типологическое
родство, бесспорно, вселяло в него тревожное недоумение, усу-
гублявшее и без того почти непреодолимые трудности, сопря-
женные с поисками сакральной альтернативы, того загробно-
го материнского убежища, по которому в СМ томится Кате-
рина. Может сложиться представление, что ее безумная ру-
салочья пляска («Как птица <...> летела она <...> и казалось,
будто <...> вылетит из мира») сулит освобождение души и про-
тивопоставлена принудительному возвращению колдуна в мо-
гильную родовую утробу. Тем не менее силы, управляющие
героями, в обоих случаях выведены за пределы их индивиду-
ального сознания; их «жилы» — это нити, тянущие марионе-
ток: одну на небо, другую — в преисподнюю. Пример с колду-
ном показывает, что превращение целевого объекта во враж-
дебно-демонический обнажает и педалирует марионеточный,
овеществленный характер действий прикрепленного к нему ге-
роя; осознание же враждебной подоплеки объекта вынуждает
героя спасаться от него бегством, а отсюда вытекает, что бег-
лецом изыскивается новая, истинная цель, противопоставляе-
мая прежней, — его собственная душа, самая жизнь, спасае-
мая беглецом, устремляющимся к сакральному убежищу. Но
если он не находит при этом подлинной сакральной поддерж-
ки — альтернативной доминанты, то получается, что его лич-
ность по-прежнему контролируется демоном, а побег оказы-
вается выморочным — все тем же автоматическим возвраще-
нием к отправной точке. Поскольку в богомильской картине
СМ мир лишен сколь-нибудь действенного сакрального за-
ступничества (Бог, как в катарской мифологии, самоустраня-
ется до Страшного суда), восстановление справедливости воз-
лагается на самих же предков «антихриста», и их обращение с
ним (взывающее к привычному мотиву раздвоения нечисти на
союзную и враждебную) слегка напоминает об избиении уто-
пленницами злой ведьмы в МН. Но этот оттенок — лишь ре-
ликт старого решения. В общем же прежний сюжет, поданный
в СМ как бы «с обратной стороны», рассыпался мозаикой де-
монических козней, отразившей не столько непостижимую и
разрушительную природу сатанизма, сколько собственно гого-
левское недоумение перед вчерашним «волшебным помощни-
ком». Хотя сам опыт фрагментарного, «намекающего» изло-
жения был впоследствии широко использован Гоголем в его
Глава третья. Подземный бог 179
«бытовых» текстах (особенно в Н), основную линию Вечеров
повесть заводила в тупик.
ЗАКОЛДОВАННЫЙ ДЕД. Целенаправленно ослабляя
напряжение, могущее вконец омрачить общую атмосферу цик-
ла, Гоголь предпочел замкнуть его ЗМ — повестью, в которой
глубинная коллизия скрадывалась, как и раньше, за счет ко-
мического редуцирования сюжета, оставившего после себя толь-
ко знаки былых конфликтов, признанных теперь, однако, не-
разрешимыми. В ЗМ не только нет сакрального покровителя,
относимого к сфере предков, но и сам герой из сироты преоб-
разился в седого «деда» — настоящего деда, а не того молодо-
го казака, какой был выведен под тем же обозначением в ПГ.
Спасительная мудрость рода высмеяна, и вывод непреложен:
«Захочет обморочить дьявольская сила, то обморочит; ей-богу
обморочит!». Это единственное знание, извлекаемое потомст-
вом из злоключений героя.
Дорога и сад в ЗМ слиты: герой «засеял баштан на са-
мой дороге». Работая, он по пути встречает старых друзей —
чумаков; встреча сопровождается «россказнями», пиром и пля-
ской — ср. здесь отголосок свадьбы: «Танцевать-то он танцевал
так, что хоть бы и с гетьманшею». Но пляску, как ранее отме-
чалось, пресекает сатана — «Ирод, враг рода человеческого».
Следует демонический смех, причем тема неполной мо-
дальности демона реализована тут в простой невидимости чер-
та, глумящегося над героем: «Сзади кто-то засмеялся. Огля-
нулся: ни баштану, ни чумаков, ничего; назади, впереди, по
сторонам — гладкое поле».
Мотив остановки, естественно, соединен с блужданиями
и боковой тропой: «Поколесивши кругом, наткнулся он на до-
рожку». Месяц, как в НПР, спрятан чертом, подменен «белым
пятном», мелькающим сквозь тучи. Согласно отработанной схе-
ме, боковой ход ведет в загробное царство, куда деда замани-
вает ложный демонический свет: «Глядь, в стороне от дорож-
ки на могилке вспыхнула свечка». Это знак демонического по-
средничества, указывающий на подземное золото.
Последующее добывание клада связано с дорожным пе-
реодеванием, сперва обозначенным, как и предварительная тра-
пеза, чисто технически: «Надел свитку, подпоясался» и т. д. Но
первые попытки заручиться помощью нечисти, как всегда, бес-
плодны; затем, не найдя заветного места, герой попадает под
проливной дождь (мотив подводного царства и переправы) и,
180
Часть первая. Египет
«скинувши новые сапоги <...> задал он такого бегуна, как буд-
то панский иноходец» — дорожное переодевание, вернее, разде-
вание, скреплено с бегством от глумящегося черта, а в самом
бегстве удержан реликтовый мотив «сатанинского животного» и
транспортных превращений. К «могилке» дед добирается толь-
ко на третий день, после новой трапезы, наделенной уже слег-
ка ярмарочной и негативно-экзотической окраской: «За обедом
опять старичина разговорился, стал пугать меньшого брата, что
он обменяет его на кур вместо арбуза [ср. колядки в НПР], а
пообедавши, сделал сам из дерева пищик и начал на нем иг-
рать; и дал нам, забавляться, дыню, свернувшуюся в три поги-
бели, словно змею, которую называл он турецкою <...> Семена
ему что-то издалека достались». На том свете трапеза переходит
в нюханье табака, от которого чихает нечистая сила, заплевы-
вая герою глаза (с этого момента нюханье табака будет посто-
янно изображаться у Гоголя в эпизодах контакта с демоном и
часто связываться с глумлением). Табак здесь, как люлька в ПГ,
соотнесен с мотивом временной гибели и ослепления героя:
«Нет, не понюхаю табаку <...> опять заплюет сатана очи».
Зооморфная и вегетативная нечисть, встреченная дедом
в хтоническом царстве гор и провалов, уже не отмалчивается
и не хохочет над героем, а просто передразнивает его; слово,
добывавшееся ранее у черта, теперь сведено к издевательской
тавтологии (фольклорный мотив14, получающий затем совсем
иное и самостоятельное развитие в В): «"А, голубчик, вот ты
где!" — вскрикнул дед <...> "А, голубчик, вот ты где!" — запи-
щал птичий нос <...> "Да тут страшно слово сказать!" — про-
ворчал он про себя <...> "Страшно слово сказать!" — заблеяла
баранья голова».
О крестном знамении и прочей сакральной помощи дед
пока и вовсе не помышляет, но теперь этому упущению, ка-
жется, не придано никакого значения. Драгоценная шапка (ПГ)
и череп, обмененный на золото (ВНИК), модифицировались
Ср.: «Большую популярность имеет восточнославянский мотив о черте, ко-
торый встречается путнику в виде овцы, барана, свиньи, гуся и на призыв-
ный клич человека: "Бяша, бяша!", "Баруська, баруська!", "Гусочка, гусоч-
ка!" — отвечает жутковатым эхом, в точности копирующим призыв челове-
ка, обращенный к животному» (Виноградова Л.Н. Народная демонология
и мифоритуальная традиция славян. С. 127, 134). Такие же повадки фольк-
лор приписывает лешему. См. там же (со ссылкой на Н. Криничную): «Встре-
чая "лесного хозяина", человек, не узнавший его, спрашивает: "Что, дядень-
ка, ищешь коней?" А он во весь-то лес: "Ха-ха-ха! Что, дяденька, ищешь
коней?"».
Глава третья. Подземный бог
181
в котел с «золотом»; и, как в ранних повестях, в ЗМ герой, по-
лучив искомое, вновь спасается с того света бегством, встре-
чая дорожные препятствия, напоминающие о деревьях ВНИК
и колючих кустах ПГч: «Схватил котел и давай бежать, сколь-
ко доставало духу; только слышит, что сзади что-то так и че-
шет прутьями по ногам». Не опущена и тема загробного двое-
мирия, связываемая здесь с возвращением домой: «И как до-
бежал только до попова огорода, тогда только и перевел немно-
го дух»; в этом огороде у попа размещается голубятня: «Из-за
леса торчал какой-то шест и виделся прочь далеко в небе» —
вот все, что осталось от былого верхнего царства.
Вводится прежний мотив избиения вернувшегося героя,
но также редуцированный и спаянный на сей раз с мотивом
бесовского наваждения и автоматических движений; празднич-
ное переодевание (см. здесь же обещание деда: «Будете <...>
ходить в золотых жупанах!») и очищение заменены болезнен-
ным загрязнением: «После вечери вымыла мать горшок и ис-
кала глазами, куда бы вылить помои <...> как видит, идет пря-
мо к ней навстречу кухва [т. е. кадка, по определению Гого-
ля, "похожая на опрокинутую дном кверху бочку"]. "Вот, кстати,
сюда вылить помои!" — сказала и вылила горячие помои <...>
Признаюсь, хоть оно и грешно немного, а право, смешно по-
казалось, когда седая голова деда вся была окунута в помои и
обвешана корками с арбузов и дыней». Превращению головы
в перевернутую бочку, залитую горячими помоями, сопутству-
ет метонимическое по сути превращение котла с золотом в му-
сор. Отработанная тема черепа и горящих черепков тут ослаб-
лена и замаскирована комизмом.
Из тех же компромиссных соображений Гоголь опустил
в ЗМ и самую фигуру вконец изобличенного черта-советчика;
от него осталось упоминание, понятное в контексте прежних
повестей и, в частности, ВНИК с его дихотомией слова и зо-
лота: «И с той поры заклял дед и нас верить когда-либо чор-
ту. "И не думайте! — говорил он часто нам, — все, что ни ска-
жет враг господа Христа, все солжет, собачий сын! У него прав-
ды и на копейку нет "».
Но и силы, принимаемые за сакральные, беспомощны,
если не хуже; «попова левада», как церковь в НПР, приобще-
на к царству демонов. Очевидно, столь же мало помогает те-
перь делу и финальное очищение — изгнание беса: хотя дед на-
конец крестит все «неспокойные» места, «а то проклятое ме-
сто, где не вытанцовывалось, загородил плетнем, велел кидать
182
Часть первая. Египет
все, что ни есть непотребного, весь бурьян и сор», — нечистая
сила продолжает потешаться над людьми; итоговый захват зем-
ли чертом, поданный как ее дележ, приглушен романтическим
мотивом дьявольских овощей, соотносимых с растительными
образами нечисти, выглядывавшей раньше с дерева и «из-за
пня»: «Но на заколдованном месте никогда не было ничего доб-
рого. Засеют, как следует, а взойдет такое, что и разобрать нель-
зя: арбуз — не арбуз, тыква — не тыква, огурец — не огурец <...>
чорт знает, что такое!».
ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ МОГИЛЕВА В ГАДЯЧ. Меж-
ду СМ и ЗМ Гоголь поместил ИФШ, вещь, выполненную в
совершенно иной манере. Этот контрастный перепад был под-
готовлен в СМ темой окончательного угасания звука, знаме-
нующей вырождение «славного», хотя и страшного праисто-
рического прошлого в безгласное настоящее. СМ начинается
со слов: «Шумит, гремит конец Киева». По ходу действия об-
реченный колдун попадает в Шумск, и его драматическая ис-
тория обрывается грохочущим смехом и свистом («будто ты-
сяча мельниц шумит по воде»). Ср. зато концовку повести:
примолкший народ «в городе Глухове <...> слушал, как слепец
играл на бандуре». Конечно, слепота этого простонародного
Гомера, оживляющего словом прошедшее, призвана свидетель-
ствовать о его вещих дарованиях, но параллельно усиливается
и мотив утраты коммуникации; с одной стороны, магическая
ущербность, свойственная демону-наставнику, отнесена на сей
раз к сакрализуемому персонажу-бандуристу, с другой — чер-
ты недостачи, уже полностью лишенной магического значе-
ния, переносятся на земной мир, глохнущий и немотствующий,
впадающий в беспамятство. Страшная быль сменяется «смеш-
ными присказками про Хому и Ерему», и вместе с Иваном
Федоровичем Шпонькой сюжет Вечеров перебирается, так ска-
зать, из Могилева в Гадяч.
Наряду с этим ИФШ комически подхватывает и линию
превращения целевого объекта во враждебный или в ничто,
очерченную в ВНИК и СМ, но подробно развитую уже в «бы-
товых» текстах, выходящих за рамки Вечеров. Хотя именно к
ним и примыкает ИФШ, разбор этой повести поможет нам
проследить ту трансформацию, которой начал подвергаться сю-
жет еще в объеме данного цикла.
В ИФШ сюжет не просто травестирован — сохраняя все
его элементы, Гоголь решительно их обессмысливает. Герой-
Глава третья. Подземный бог
183
сирота получает от тетушки письмо с аргументированным при-
глашением вернуться домой и одежду; по нашей терминоло-
гии, это наставление и вместо зов (с родины), непосредствен-
но соединенные с дорожным переодеванием. (Между прочим,
такой же «гардеробно-транспортной» тематикой изобиловали
предотъездные письма Гоголя-гимназиста, например, от 20 мая
1827 года: «Позвольте поговорить с вами теперь касательно пла-
тья. Ежели посылать деньги, то не тогда, когда будете присы-
лать за мною; нужно гораздо прежде, а то экипаж всегда до-
жидается, и тогда нужно метаться по всем портным <...> Мне,
кроме крупного платья, нужно еще до пропасти разных безде-
лушек, как-то: халстухи, подтяжки, платочки; хотелось бы так-
же сертучок <...> чтобы ходить дома».)
Прежняя инверсия переодевания подана комическим сни-
жением его деталей, созвучным, однако, общему натуралисти-
чески-бытовому снижению образа: «Посылаю тебе белье: [пол-
дюжины порток в ИФШч], пять пар нитяных карпеток и че-
тыре рубашки тонкого холста».
Приписка в тетушкином письме: «Чудная в огороде у нас
выросла репа, больше похожа на картофель, чем на репу» — вы-
полняет ту же функцию, что в ЗМ замечание о странной ды-
не, похожей на змею; это инвертирование мотива земли и ее про-
израстаний, образующее фон для последующего путешествия.
«Сатанинское животное» из ПГ съежилось в «жида-из-
возчика» (прикрывающегося здесь «попоной», т. е. еще не-
сколько уподобляемого лошади, — редукция прежних мета-
морфоз).
По пути на родину Шпонька добирается в сумерках до
постоялого двора (знакомый мотив шинка), хозяйка которого
аттестуется как «старая колдунья». Встреченный там «греходей»
Григорий Сторченко демонстрирует в себе все приметы гого-
левских бесов, включая соединение глуховатости («Я имею обык-
новение затыкать на ночь уши») и мертвенной статики непо-
воротливого Пацюка (голова Сторченко «неподвижно покои-
лась на короткой шее») с динамикой и говорливостью псевдо-
дружественных искусителей.
В согласии с полной схемой сюжета далее описывается
греховная трапеза: водка и скоромная курица подаются на стол
в пятницу, т. е. в постный день. По аналогии с ПГ можно бы-
ло бы ожидать, что из-за искусителя Сторченко герой теперь
собьется с пути, но этого не происходит; вся встреча — не бо-
лее чем формализованный реликт прежнего сюжета.
184
Часть первая. Египет
Зато картина родного дома, куда наконец добирается
Шпонька, представляет собой характерный синтез жилища, сада
и музыки. В «фольклорных» повестях эти мотивы, как мы зна-
ем, на промежуточной стадии увязываются с добыванием маги-
ческого слова и загробного богатства, а на заключительной — со
свадьбой. В ИФШ, где сюжетные функции абсурдно спрессова-
ны, выясняется все же, что земля, прилегающая к усадьбе, по
праву должна принадлежать герою, согласно дарственной запи-
си, оставленной его подлинным отцом — «покойным Степаном
Кузьмичом», владевшим, кстати, и селом Хортыще, где теперь
обосновался Сторченко. (Хортыще прежде всего приводит на па-
мять Запорожскую Сечь, размещавшуюся на острове Хортице —
ср. в ТБ, что также проливает свет на генезис образа Сторченко.)
Этот демон-чужак, приехавший откуда-то издалека (ср. Пацюка
и др.), похитил запись, а вместе с ней и родовую землю героя.
Упоминанием имени («Ты помнишь Степана Кузьмича?»)
открывается знакомый сюжет о слове, о возвращении похищен-
ной грамоты, вступающий в естественное взаимодействие с сю-
жетом о добывании невесты у того же демона-захватчика, — в
гостях у Сторченко герою, прибывшему туда за записью, при-
глянулась младшая сестра хозяина.
В роли демона-наставника и посредника выведена тетуш-
ка героя, смахивающая на драгуна, — курьезный гибрид запо-
рожца с мачехой15 из ранних повестей, отзывающийся старым
мотивом смены одеяния и пола. Первое путешествие к Стор-
ченко Шпонька совершает на ее охотничьей повозке — отголо-
сок бестиальных транспортных превращений. Поездка пред-
ставляет собой травестийное переселение в звериное загробное
царство (само название Хортыще произведено от украинского
«хорт», охотничья собака), где Шпоньку, как деда в ПГ, немед-
ленно сажают за стол.
15 С. Гончаров, предложивший чрезвычайно содержательный разбор повести,
усматривает в мужеподобности Василисы Кашпоровны, как и в «муже-жен-
щине» Иване Шпоньке с его «доминацией женского начала», травестийный
отклик на «бисексуальную природу абсолюта». С этой точки зрения сопро-
тивление героя самой возможности брачного союза связано, по мысли ав-
тора, с отказом от половой дифференциации, означающей раздвоение его
существа. Страхи Шпоньки — «жить с женою!., непостижимо! Он не один
будет <...> но их должно быть везде двое» — Гончаров остроумно считает ин-
версией евангельского речения: «Оставит человек отца своего и мать, и при-
лепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое,
а одна плоть» (Мф 19:56) (Гончаров С.А. Указ. соч. С. 40—41, 47). Кстати ска-
зать, сам по себе этот евангельский стих — только цитата из библейского
рассказа о сотворении Адама и Евы (Быт 2:34).
Глава третья. Подземный бог
185
Если пародийные черты злого загробного правителя со-
общены Григорию Сторченко, то признаки доброго приданы
его матери, готовой выдать за Шпоньку «белокурую барышню».
Мотив воплощенной мудрости, обретаемой у потусторонней вла-
дычицы, комически дискредитирован («Старуха-то, матушка
<...> очень разумная женщина и, говорят, большая мастерица
солить огурцы»), как и вся вообще тема душеспасительного сло-
ва и сакрального царства: ср. пародийно-назидательные застоль-
ные беседы о путешествии Коробейникова к Святым Местам.
Наряду с этим и столь же иронически обыгран мотив пекла;
то, что в ПГ было открытым глумлением со стороны нечисти,
в ИФШ стало абсурдом; вывернута сама «анатомия» кушаний:
«Иван Федорович, возьмите крылышко, вон другое, с пупком!».
Как и положено демону, Сторченко продолжает притворяться
глухим, когда речь заходит о грамоте: «Ей-Богу, ничего не слы-
шу! <...> У меня в левом ухе сидел таракан». Однако в рази-
тельном несоответствии со своими фольклорными предшест-
венниками абсолютно пассивный герой не выказывает в дан-
ном случае ни малейшей настойчивости, как, равно, и в раз-
говоре с «белокурой барышней», состоявшемся во время вто-
рого визита в Хортыще.
Отказу косноязычного героя от розысков записи соот-
ветствует постыдная потеря им «речи». Призывное слово не
обретается в процессе движения к объекту, а, напротив, утра-
чивается по пути: «Казалось, что все слова свои растерял он
на дороге».
Да и сама свадьба в знаменитом сне Шпоньки видится
ему заточением, адом, откуда он пытается бежать на манер кол-
дуна в СМ или героев ВНИК, ПГ, ЗМ, вырывающихся с того
света. Тюрьмой и, в частности, потусторонним звериным цар-
ством предстают все былые «свадебные» компоненты, вклю-
чавшиеся в концовки «фольклорных» повестей: дом, со всех
сторон огороженный теперь «женой с гусиным лицом»; сад; час-
ти одежды (шляпа, карман, платок) и даже самое тело (жена
прячется в ухе); пляска (Шпоньку заставляют прыгать, потому
что он «теперь уже женатый человек»); церковь («жена» втас-
кивает Шпоньку на колокольню, в которую преобразилась те-
тушка-наставница). Аналогично завершился и мотив финаль-
ного переодевания, развернутого теперь от нижней одежды к
верхней, от белья, носков и «порток», присланных ранее те-
тушкой, — к материи для «сюртука»: «То вдруг снилось ему,
что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя».
186
Часть первая. Египет
Изофункциональность одежды и невесты, приоткрывшаяся в
ранних текстах Вечеров, теперь позволила Гоголю открыто их
идентифицировать, предопределив тем самым будущую тему
Ш16. Иначе говоря, намечавшееся в ранних Вечерах предосу-
дительное отождествление вспомогательной вещи и цели обер-
нулось негативным овеществлением последней: жена — «это
дурная материя!..» Хуже того, став «материей», жена пытается
овеществить героя, и без того, по наблюдению Дриссена, ве-
дущего достаточно марионеточное существование17. Подлин-
ным целевым объектом, сущностной самоцелью предстало убо-
гое собственное Я персонажа, оберегаемое от враждебной сти-
хии. Превращение целевого объекта в мнимый или враждеб-
ный в ИФШ так же радикально, как в ВНИК, СМ и ЗМ, хо-
тя и в автопародийном контексте, инвертировало всю семан-
тику зова и пути, автоматизируя действия героя, лишенного
на сей раз даже подобия сакральной поддержки. Единствен-
ным реликтом вещего «Божьего слова» осталась бесполезная
«гадательная книга», которую в ИФШч он читает вместе с
Библией.
К перечню «кулинарных» параллелей (концовка повести утра-
чена, поскольку бумага разошлась на пирожки) я предлагаю присое-
динить повесть «Цыганка», напечатанную под именем Кар-ъ в «Нев-
ском альманахе» на 1829 год: «Повесть, предлагаемую мною здесь чи-
тателям, я переписал почти из слова в слово с трех листов бумаги, в
которой завернут был сюрприз для моего двухлетнего племянника,
принесенный из кондитерской лавки Жолли; — четвертый лист на-
ходился тут же; в нем, как я мог судить по нескольким оставшимся
лоскуткам, объяснялись все темные места; но как прежде, нежели
мне пришло в голову пробежать такую странную рукопись, я выку-
рил две или три трубки табаку — а человеку моему вздумалось зажи-
гать их сим последним листом, то возможность объяснить неясное
в этом рассказе невозвратно потеряна»18. Собачий концерт при въез-
де в имение тетушки (как и более подробно описанный собачий кон-
церт в имении Коробочки в МД) взят из «Уэверли» В. Скотта, гл. 8
(русский перевод — «Веверлей», 1827), а из его же «Сент-Ронанских
вод» (гл. 14) заимствован допотопный экипаж Василисы Кашпоров-
ны. Жена, прячущаяся в шляпке или в платке Шпоньки, — видимо,
реминисценция из 5-й вигилии гофмановского «Золотого горшка»
(наваждение Вероники): «И за столом, и на фортепьанах, и в буфете,
16 Общий мотив «жены-материи» в ИФШ и Ш см.: Driessen F.C. Op. cit. P. 115.
17 См.: Ibid. P. 112.
18 Цыганка // Невский альманах на 1829 год. СПб., 1828. С. 14.
Глава третья. Подземный бог
187
и в чашках, и в кофейнике — везде мерещился ей страшный при-
зрак <...> и страшный голос шептал ей: "Он никогда не будет твоим
мужем, не будет, не будет!"»19. Просвечивает и «Трумпф» («Подщи-
па») Крылова: «Курит ли трупка мой, — из трупка тфой пихтишь, //
Или мой кафе пил — тфой в шашешка сидишь» (действие 1, явле-
ние З)20.
В: ДИСКРЕДИТАЦИЯ «БОЖЬЕГО СЛОВА». Тема,
иронически трактуемая в ИФШ и ЗМ, обрела развернутое и
мрачное звучание в В — точнее, еще в Вр, написанном через
несколько лет после Вечеров и сместившем их сюжет в другую
плоскость. В условиях, когда миром правят демонические си-
лы, личность теряет внятное представление о логосном нача-
ле; само понятие цели дробится и рассеивается, а вчерашний
целевой объект, как бы мстя за себя, возвращается в новом,
инфернальном обличье.
С первых строк задан канонический для Вечеров, но
окончательно дискредитированный мотив воплощения слова в
хлеб. Повесть начинается с упоминания о звоне «семинарско-
го колокола», которому вторят рыночные зазывания. Семина-
ристское изучение слова Божия граничит с вульгарно-гастро-
номической темой и переливается в нее: «авдиторы» «слыша-
ли <...> вместо одного два урока: один происходил из уст, дру-
гой ворчал в сенаторском желудке». Персонажи — граммати-
ки, риторы, философы и богословы — столь же прожорливы,
как дед в ПГ, и не менее сведущи в православной «грамоте»,
хотя на сей раз ее применение не принесет плодотворных ре-
зультатов.
БЕСЦЕЛЬНЫЙ ПУТЬ. Сюжетное действие тоже от-
крывается путешествием, однако пространственные эволюции
бездомных бурсаков отмечены печатью случайности и внутрен-
19 Гофман Э. ТА. Пятый и седьмой вечера из повести «Золотой горшок» // Мос-
ковский телеграф. 1831. Ч. 40. С. 38—39. (Ц.р. 31 июля 1831). Кто такой
Кар-ъ, я не знаю. Может быть, Карлгоф? У Масанова этого псевдонима нет.
20 В предыдущем издании я возводил отождествление жены с «материей» к «Век-
филдскому священнику» О. Голдсмита. В отличие от аналогии с «Трумпфом»
это замечание вызвало у авторов ПССП скептическую реплику: в доступ-
ном Гоголю переводе Н. Страхова (1786) «эпизод сравнения жены с мате-
рией отсутствует» (ПССП. С. 835). Я принимаю это возражение (хотя сле-
дует иметь в виду, что Гоголь мог вместо столь устаревшего перевода обра-
титься к какому-либо французскому переложению — более точному, чем то,
которым воспользовался Страхов).
188
Часть первая. Египет
не бесцельны. Доминирующим свойством Хомы Брута нужно
признать почти полное равнодушие к сколь-нибудь отдален-
ным перспективам — его воображение занимают лишь насущ-
ные потребности. Под этим углом редуцируются привычные
мотивы Вечеров.
Странствия, предпринимаемые в несколько «колядной»
атмосфере добывания хлеба взамен слова («канты»), соотнесе-
ны и здесь с вертепным переодеванием в женское платье: в пу-
ти «разыгрывали комедию, и в таком случае всегда отличался
какой-нибудь богослов, ростом мало чем пониже киевской ко-
локольни, представлявший Иродиаду или Пентефрию, супру-
гу египетского царедворца» (в этом прикровенном сближении
церкви с Иродиадой и Пентефрией угадывается и пародий-
ный, весьма симптоматический отклик на образ церкви как «не-
весты Христовой»).
Предполагаемый же приют, как всегда, соотнесен с но-
вой одеждой, вымениваемой здесь на знания: «Философы и бо-
гословы отправлялись <...> учить и приготовлять детей людей
зажиточных и получали за то в год новые сапоги, а иногда и на
сюртук». Эта перспектива поставлена в понятную связь с обыч-
ной дорожной инверсией одежды, изображающей тут лишь оби-
ходную, житейскую опытность путников. Те же богословы (а
значит, и Халява, спутник героя) бережливо «снимали в пути
сапоги, вешали на палки и несли на плечах» — т. е. подошвами
вверх. Так подготовлено последующее «переворачивание» пут-
ников, согласованное с боковым ходом и случайной ночной
остановкой, мотивируемой поисками провианта; кроме того,
релевантной окажется и аналогия с масонским ритуалом, в ко-
тором разувание означало «испытание сокровеннейшего зем-
ли». Немедленно развертывается перешедшая из ЗМ связь еды,
земных произрастаний с хтоническими недрами, словно загла-
тывающими героев: «В поле так скверно, как в голодном брю-
хе». Когда нивы вытесняются дикой степью, руки и ноги пер-
сонажей будто меняются ролями: Хома шарит ногами; ритор
Горобець старался руками «нащупать дорогу».
Звуки затихают. По логике Вечеров, такая ситуация оз-
начает подстроенную демоном потерю целевого объекта (рав-
нозначную тут самой потере пути) и последующую встречу с
демоном-посредником. В разбираемой повести, несмотря на
сущностную бесцельность странствия персонажей, эти моти-
вы также наличествуют, но объединены в ином плане. Соглас-
но обычной схеме, даны поиски указующего слова, соединяе-
Глава третья. Подземный бог
189
мого на сей раз непосредственно с пищей21; вначале зов го-
лодных бурсаков поглощен тишиной (ср. первую негативную
или молчаливую реакцию демона в Вечерах), а потом доносит-
ся отзыв, но уже демонический, сулящий пожирание самих пут-
ников: «Несколько спустя послышалось слабое стенанье, похо-
жее на волчий вой».
ВСТРЕЧА С ВЕДЬМОЙ. На фоне ландшафта из ПГ
герои в темноте добираются до хутора, двор которого, как
двор шинка в той же повести, «установлен чумацкими возами».
Мотив тесноты сплетен со знакомым образом развалившегося
дома; ср. слова «бабуси»: «Да у меня и хата развалится, когда
положу таких».
Хозяйка — старуха-ведьма, одетая в нагольный тулуп, вы-
казывает обычную для демонов неприветливость, отвечая от-
казом на первую просьбу о помощи.
Овечий хлев, куда она затем поместила философа, соот-
ветствует общей линии зооморфных превращений; но наголь-
ная, т. е. вывернутая наизнанку, мехом внутрь, овчина ведьмы
21 Последнее обстоятельство подало Н. Мойл неудачную мысль объявить не-
хватку провианта исходной «недостачей», чтобы подогнать повесть под проп-
повскую морфологическую схему. См.: Moyle N. Folktale Patterns in Gogol's
Vij/I Russian Literature. VII. 1979. P. 669. Этот морфологический подход вы-
глядит все же исключением в фольклористической литературе о В, поисти-
не огромной. Только в конце XIX — начале XX века, по далеко не полному
подсчету, произведенному Н.Е. Крутиковой в ее книге «Гоголь та украшсь-
ка лггература» (Киев, 1957), с фольклористическими разысканиями по В вы-
ступили П. Кузьмачевский, П. Сумцов, В. Милорадович, Б. Соколов, И. Фран-
ко, В. Перетц, Д. Фомин, К. Невирова, А. Кадлубовский. Работы такого ро-
да продолжают выходить из года в год. См., например, попытку В.Б. Зай-
ковского связать Вия с Ящуром, упоминаемым в весенних хороводных иг-
рах, и одновременно вывести имя Вий из «ведать» (Зайковский В. Б. Наследие
Гоголя и современность // Тез. докл. и сообщений науч.-практ. Гоголевской
конф. (24—26 мая 1988 года). 4. 2. Нежин. С. 78). Интерес представляет ра-
бота Демковой «Древнерусская параллель к повести Н.В. Гоголя "Вий" ("По-
весть о некоем убогом отроце, Николе Чудотворце и царевне-еретице")»
{Демкова Н.С. Средневековая русская литература. СПб., 1997. С. 167—176).
Самым убедительным источником сцены «отчитывания» в В по-прежнему
представляется переведенная Жуковским из Р. Саути «Баллада о том, как од-
на старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди». Это наблю-
дение около ста лет назад опубликовал С. Шамбинаго в своей книге «Три-
логия романтизма (Н.В. Гоголь)» (М., 1911. С. 14—15); но Е. Левкиевская,
периодически выступающая с тем же открытием, пока нигде не упоминает
о своем предшественнике. Ср., например, ее, не лишенную достоинств, ста-
тью: Левкиевская Е. К вопросу об одной мистификации, или Гоголевский
Вий при свете украинской мифологии // Миф в культуре: человек — не че-
ловек. С. 93—94.
190
Часть первая. Египет
здесь связана с ее маскировкой, оборотничеством. Старуха, вры-
вающаяся в хлев, — как бы волк в овечьей шкуре, тогда как
Хоме, по остроумному наблюдению Рут Собел, придана роль
«агнца» или «козла отпущения»22.
Греховная трапеза, рудиментарно означенная поеданием
краденого карася, скреплена с греховной же эротикой, «объ-
ятьями» ведьмы (трансформация былой «дружественности» де-
мона из Вечеров); ср.: «Слушай, бабуся! — сказал философ: те-
перь пост; а я такой человек, что и за тысячу золотых не захо-
чу оскоромиться».
От затрудненных переговоров с демоном теперь сохра-
нилось только молчание последнего: «Старуха не говорила ни
слова»; зато голос отнимается у философа: «Слова без звука ше-
велились на губах». Магические действия обращают Хому, по-
добно героям Вечеров, в движущуюся вешь — подобие коня.
Помимо известных собственно фольклорных аналогий,
поддаются реконструкции и книжные источники этой скачки.
Так, в «Повести о Заолешанине» Левшина Баба Яга превраща-
ет героя в коня — ср. соответствующую линию у Апулея, став-
шую парадигмой для сюжетов такого рода. Любопытную па-
раллель дает также известнейшее, запечатленное в церковных
рельефах, средневековое «Лэ об Аристотеле» («Le Lai d'Aristote»),
где женщина скачет верхом на влюбленном философе.
Для нашей темы существенней, что у Гоголя с этой бе-
совской автоматизацией впервые открыто соединен метафизи-
ческий взлет в волшебный перевернутый мир. Фольклорно-
архаическое представление о чарующем потустороннем царст-
ве подтянуто к христианской демонологии, а также, как уви-
дим далее, к другим, оккультистским темам. В сцене полета
собраны в комплексный образ старуха и красавица, средство
и целевой объект из Вечеров; обнимающая Хому страшная «ба-
буся» — загробная владычица — словно заполняет место пред-
ка и одновременно отождествляется с его невестой (эротиче-
ская символика скачки).
Спасительное симметричное инвертирование ситуации
и здесь достигается благодаря припоминанию сакральной муд-
рости — «заклятия против духов»; последующая перестановка
«всадника» и «коня» сопряжена, на манер НПР, с магическим
избиением и изгнанием демона (бегство Хомы есть обращен-
ное изгнание черта).
22 См.: Sobel R. Gogol's «Vij»// Russian Literature. VII. 1979. P. 571.
Глава третья. Подземный бог
191
Одновременно в этом эпизоде все еще проглядывает преж-
нее соединение мотивов спасения души и освобождения целе-
вого объекта — невесты, ибо повествование обнаруживает при-
глушенную связь с фольклорным сюжетом об избиении жени-
хом невесты-оборотня, избиении, поэтапно разрушающем ее
колдовские личины, пока не обнаружится настоящее лицо де-
вушки. Но избавление полностью перенесено с нее на самого
героя и, как в Вечерах, увязано с его возвращением, сакрали-
зацией жилища и свадьбой, причем все эти мотивы сдвинуты
в сниженно бытовой ряд. Одолев ведьму, Хома прозревает вда-
ли золотые главы — колокольни — киевских церквей; но коло-
кольный звон сзывает не домой, а в пустую бурсу у Братско-
го монастыря. Дом и сады Вечеров заменил «глиняный домик
в вишневом садике», а прекрасную невесту — «вдова в желтом
очипке». Вдова среди прочих товаров торгует «колесами» —
мотив, напоминающий о блужданиях бурсаков по неезженой
степи и о хуторе ведьмы, где они рассчитывали поживиться хо-
тя бы «изломанным колесом». На этом хуторе Хома запасся ры-
бой, и тот же мотив подводного царства роднит дом старухи с
хутором сотника, куда теперь — в странном экипаже, замещаю-
щем «сатанинское животное», — высылают философа; ср. сло-
ва ректора: «На хуторе у них, я знаю, водится хорошая рыба».
ХУТОР. Попав в это опрокинутое хтоническое прост-
ранство, Хома наутро удивляется тому, что лошади и седоки
брички «умели не полететь вверх ногами»; ср. далее «лошадь,
стоявшую вверх ногами» (рисунок на двери пофеба) и ифу «в
кашу» — чехарду, словно пародирующую перипетии волшеб-
ной скачки. Пространственная иерархия теперь размывается.
Селение расположено одновременно вверху и внизу — над рав-
ниной и под «страшной крутью», на уступе горы, поросшей
бурьяном и изъеденной проточинами. Мрачной хтонической
массе, казалось бы, противопоставляется манящий равнинный
пейзаж — «необозримые луга», окаймленные Днепром. На де-
ле, хотя эти миры и здесь разделяет обычная боковая тропа —
выходящая к ручью спасительная дорожка, заросшая бурьяном
и терновником, — оппозиция «ада» и «рая», столь показатель-
ная для ранних повестей, снята, и величественный ландшафт
скомпрометирован как своей причастностью общей демони-
ческой сфере (ср. фон скачки), так и негативно-бытовым кон-
текстом «водки и пенника», рисующихся меркантильному во-
ображению Хомы.
192
Часть первая. Египет
МЕРТВЫЙ ОТЕЦ. Конечно, подневольное путешест-
вие Хомы на хутор Сотника все же сродни сошествию казака
(ПГ) в пекло для вызволения плененной души. Но сотник, по-
велевающий Хоме спасти душу дочери, одновременно подан и
в роли демонического родителя, сближающей его с Вием (на
это функциональное сходство указал Ранкур-Лаферрьер).
Разбор мотива по необходимости смещается к известной
идентификации Вия с imago отца, проводимой Ермаковым,
Дриссеном, Карлинским, Ранкур-Лаферрьером и другими ис-
следователями, находящими поддержку как в психоаналити-
ческих или близких предпосылках, так и в звуковой семанти-
ке: Карлинский говорит о созвучии Вий и вуй (дядя с материн-
ской стороны); Ранкур-Лаферрьер — о перекличке имен Вий и
Василий17* (имя отца Гоголя).
Этот вопрос, естественно, апеллирует к биографическо-
му подтексту повести, насыщенной, как мне кажется, интим-
но-личностными интонациями. Я разделяю мнение Карлин-
ского насчет того, что в В сказались гоголевские школьные
впечатления, но, вопреки ему, не нахожу в них особых при-
знаков усмотренной им «ностальгии по веселому мужскому то-
вариществу» (happy male camaraderie)24. Нежинская гимназия
с ее пошлыми «существователями» (в письмах Гоголь называ-
ет ее «ненавистным жилищем», «мертвым усыплением», «глу-
пым заведением» и т. п.) неизменно вселяла в него скуку и от-
вращение, усиливавшие неотступную тоску по дому, сменив-
шуюся позднее мечтами о Петербурге. «Я уже почти собрал-
ся, — пишет он родителям в 1824 году. <...> уже вижу все ми-
лое сердцу, — вижу вас, вижу милую родину, вижу тихий Псел,
мерцающий сквозь лехкое покрывало, которое сброшу <...> за-
быв протекшие быстро горести». В марте следующего, 1825 го-
да, сетуя о том, что родители до каникул не позволяют ему
приехать в Васильевку, он укоризненно замечает: «У нас поч-
ти все порозъезжались (sic), кроме тех, которые из самых даль-
них мест». Эта фраза вошла в повесть: «Все почти разброди-
лись по домам и оставались те, которые имели родительские
23 См.: Rancour-Laferriere D. The Identity of Gogol's Vij// Harvard Ukrainian Stu-
dies, 2. 1978; там же (р. 232) см. тонкое замечание о связи малороссийской
песни у Гоголя с представлением об «отцовской могиле». См. также: Karlin-
sky S. Op. cit. P. 102; ассоциацию вуй — Вий автор выстраивает по аналогии
со Струй (имя страшного дяди Ундины) — стрый, привлекая фаллическую
звуковую символику. Вернее всего, однако, имя Струй было подсказано Жу-
ковскому именем русалки в «Кощее бессмертном» Вельтмана — Струя.
24 Karlinsky S. Op. cit. P. 87.
Глава третья. Подземный бог
193
гнезда далее других». К числу не имеющих «гнезд» принадле-
жат, как мы помним, философ Хома и его друзья. Тут прихо-
дится отметить, что поездка Никоши Гоголя, о которой он го-
ворит в письме, была отменена из-за предсмертной болезни
отца, скончавшегося в том же месяце, когда было отправлено
послание. Такое стечение обстоятельств, вероятно, должно бы-
ло отложиться в писательской памяти Гоголя, связавшей по-
следующее возвращение с сиротством, а родину —с отцовской
могилой. Ее посещение, несомненно, включалось в поездку до-
мой, состоявшуюся только в июне — месяц «вакансий» для бур-
саков из В и время действия повести. Вернувшись из Василь-
евки в гимназию, Гоголь снова жалуется матери: «Мы живем
теперь совершенно в глуши, никто не посещает наш бедный
Нежин»; ср. в другом письме, отправленном во время пасхаль-
ных каникул 1826 года: «Все разъехались, и я один бегаю по
музеумам» (помещения пансионеров). В В сквозит аналогич-
ный мотив заброшенности в давно знакомом, но чужом доме:
«Бурсаков почти никого не было в городе: все разбрелись».
Голодный Хома рыщет по всем углам бурсы, до того как стран-
ная «кибитка» — «исполинская брика» увозит его к страшным
мертвецам и к Вию.
Мы снова вступаем в область биографических реминис-
ценций. Обсуждая в письме к матери от 3 июня 1825 года пред-
стоящее путешествие домой — то самое, первое после смерти
отца, — гимназист-Гоголь просит прислать за ним «желтую ко-
лясочку» из Кибинцев (место смерти Василия Афанасьевича),
а не «какую-нибудь огромную бричку». Неизвестно, была ли то-
гда уважена его просьба, но с тех пор в Васильевку и назад, в
Нежин, он всегда отправлялся в весьма «уместительном» эки-
паже; это лейтмотив его школьных корреспонденции. Скажем,
в июне 1828 года он напоминал матери: «Главное, мне нужен
пространный экипаж, и лучше нет, как тот, в котором я воз-
вращался прошлый год в Нежин. Это была необъятная брыка,
которою ездили кибинские камергеры». Очевидно, Кибинцы,
отягощенные памятью об отцовской кончине, коррелируют с
кибиткой в В, и громадная «брыка» ассоциируется как с путем
на родину, так и с возвращением в школу.
Биографические аналогии такого рода показывают лишь
то, что распространенное сближение покойного отца Гоголя,
как и неведомого отца Хомы, с Вием не лишено реальной по-
доплеки; но их изолированное изучение, автоматически выво-
дящее анализ повести на банальный путь «вины перед отцом»
194
Часть первая. Египет
или, допустим, сулящее заманчивое сопоставление сурового
сотника с Д. Трощинским, а сюжета в целом — с какими-то жи-
тейскими ситуациями в Кибинцах, грешило бы наивным ре-
дукционизмом. Личностный слой в В сплетается с рядом дру-
гих и набирает функциональную значимость только в их на-
сущном взаимодействии.
То, что в Вечерах было серией контрастных переходов от
телесной расчлененности к красоте и гармонии, от смерти —
к сверхдинамическому разомкнутому бытию, от преисподней —
к горнему свету и т. д., тут выявлено как сущностная — хотя и
прикрываемая, слегка даже нейтрализуемая бытовым колори-
том — тождественность оппозиций. Это стягивание прежних
элементов сюжета теперь, в свою очередь, поддается прозрач-
ному сопоставлению с отрицательно-теологической coinciden-
tia oppositorum25, модернизированной в системе тождества и
затем в теософии Шеллинга. На мой взгляд, в повести нега-
тивно отразились характернейшие натурфилософские представ-
ления о панпсихическом единстве мира, о нерасторжимой свя-
зи макро- и микрокосма, жизни и смерти, астральной и под-
земной сфер, причем соответствующую символику немецких
романтических сюжетов передают, в частности, знаменитые
«гномы» (неведомые украинскому фольклору, как справедли-
во указано в комментарии В. Петрова к В в ПСС) — ср. еще в
СЯ такую типично алхимическую подробность, как «тяжелый
подземный пар», окружающий «сонмище гномов».
В В мы читаем о взаимопревращении природных стихий и
пространственных ориентиров (верх и низ), заворожившем Хому:
«Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти
под ногами его, казалось, росла глубоко и далеко, и что сверх ее на-
ходилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном
какого-то светлого, прозрачного до самой глубины моря. <...> Он
видел, как вместо месяца светило там какое-то солнце; он слышал,
как голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенели. Он ви-
дел, как из-под осоки выплывала русалка. <...> Она оборотилась к
нему — и вот ее лицо с глазами, светлыми, сверкающими, острыми,
с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже было
на поверхности и, задрожав сверкающим смехом, удалялось <...>
25 На стилистическом материале принцип coincidentia oppositorum и тяготе-
ние Гоголя к негативной теологии (в духе «Ареопагитик») замечательно про-
демонстрировал Чижевский в работе: Gogol: Artist and Thinker. Gogol. Tur-
genev. Dostoevskij. Tolstoj. Zur Russischen Literatur des 19. Jahrhunderts // Fo-
rum Slavicum. Bd. 16 / Hrsg. von Dmitry Tschizewskij. Munchen, 1966. P. 95 fif.
Глава третья. Подземный бог
195
Она вся дрожит и смеется в воде». И далее: «Он чувствовал бесов-
ски-сладкое чувство, он чувствовал какое-то <...> томительно-страш-
ное наслаждение».
Но вся эта сцена звучит чуть ли не как цитата из «Фа-
лунских рудников» («Die Bergwerke zu Falun») Гофмана — как
пересказ грез его моряка, ставшего рудокопом:
«Ему пригрезилось, будто <...> вокруг растилается зеркальная
гладь; но, кинув взглад на волны, он разглядел, что вместо моря вни-
зу была плотная и прозрачная сверкающая твердь <...> То, что он
сначала принимал за небеса, оказалось горной породой <...> Со дна
поднялись дивные цветы и растения, переливающиеся металличес-
ким блеском <...> Дно было столь прозрачно, что Эллину отчетли-
во были видны корни растений, но взгляд его, все дальше проникая
вглубь, скоро начал различать в самом низу бесчисленные сонмы пре-
красных юных дев, которые, блистая белизной нагих плеч, соедини-
ли руки в едином хороводе. <...> Когда девы улыбались, сладостные
аккорды воспаряли под обширными сводами, и все выше и радост-
нее вытягивались кверху металлические цветы. Невообразимое чув-
ство страдания и блаженства охватило юношу, целый мир любви, не-
утолимой тоски и сладострастной неги возник в его душе»26.
Я процитировал гофмановский текст в современном пере-
воде И. Стребловой — просто потому, что ко времени В рассказ
этот, согласно указателю З.В. Житомирской, на русский еще не
переводился; «Серапионовы братья» полностью были напеча-
таны лишь в 1836, т. е. после гоголевской повести. Возможно,
столь близкое мотивное сходство объясняется тем, что Гоголь
читал Гофмана по-французски. Так или иначе, фактом русской
литературной жизни «Фалунские рудники» стали только в 1842
(ко времени второй редакции В): это «Рудокоп» Каролины Пав-
ловой. Сама противоречивость ощущений Хомы поддержива-
лась аналогичным сплавом полярных эмоций в процитиро-
ванном рассказе Гофмана, а равно и во многих других, более
доступных Гоголю, — например, в тиковском «Руненберге»27 —
26 Гофман Э.Т.А. Новеллы. Л., 1990. С. 325.
27 Галатея. 1830. Ч. 12, № 8. С. 59, 62. Ср. там же, с. 59, контрастное чередо-
вание цветущего и унылого ландшафтов и ботаническую хтонику. Можно
указать и на ряд сходных моментов в «Эльфах» Тика (Атеней. 1830. Ч. 4.
№ 18. С. 51—96; в пагинации ошибки). Это все те же контрастные ланд-
шафты, сочетание железа и растений, русалки и другие духи стихий; упо-
минается и «князь металлов». Предположение о заимствовании Гоголем в
В (и ВНИК) ночных пейзажей у Тика вкратце высказано в статье Р.Ю. Да-
нилевского, см.: Данилевский Р.Ю. Указ. соч. С. 94.
196
Часть первая. Египет
и романтических, и предромантических немецких сочинениях
того же или родственного типа, перенесших принцип coinci-
dentia oppositorum на сферу психических состояний28.
Но тут мне приходится констатировать еще более стран-
ное сближение, чем в истории с «Фалунскими рудниками». У
Гоголя о Хоме говорится:
«Он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе
сладкое чувство, подступавшее к его сердцу»; «Он чувствовал какое-
то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение».
Ср. смятение Ансельма в «Золотом горшке»:
«Он встрепенулся, трепет пробежал по его жилам — он при-
стально взглянул вверх — и пара невиданно-дивных, темно-голубых
глаз смотрела на него — а в них такая невыразимая тихая грусть — и
он чувствовал, что какое-то томительное, болезненное и вместе слад-
кое чувство подступает к его сердцу, вливается к нему в душу с ка-
ким-то пронзительным наслаждением, и он задыхался от полноты но-
вого блаженства — это чувство давило его, не умещалось у него в
груди»29.
Приведенный гофмановский фрагмент — из первой ви-
гилии — появился только в полном издании «Золотого горш-
ка», вышедшем через четыре года после публикации В (пере-
водчик не указан, но, судя по некоторым особенностям, это
тот же, кто напечатал пятую и седьмую вигилии в 1831 году в
«Московском телеграфе»). Никакими побочными или случай-
ными обстоятельствами такого полного и буквального совпа-
дения между местами, которые я выделил курсивом, конечно,
28 «Странные чувства» Хомы Брута В. Маркович сближает с балладной тра-
дицией Жуковского — с двойственностью безотчетных переживаний героев
«Рыбака» и «Лесного царя». См.: Маркович В.М. Балладный мир Жуковско-
го и русская романтическая повесть эпохи романтизма // Жуковский и рус-
ская культура. С. 161. Тут стоит еще раз указать на общий — и для Жуков-
ского, и для его немецких предшественников и современников — религи-
озный источник этого литературного приема, который Чижевский назвал
«антитетическим оксюмороном» и который он возводит к мистической ри-
торике невыразимого (см.: Gogol: Artist and Thinker. P. 92, 93). Примени-
тельно к В наблюдение Чижевского нуждается, однако, в уточнении: если
возвышенное или апофатическое вообще сопровождается чувством смяте-
ния и страха, то в преромантизме и романтизме оно осложняется резкими
демонологическими коннотациями, собственно и создающими мрачную,
«тоскливую» сторону экстатических картин у Гете и Жуковского, Тика, Гоф-
мана и др.
29 Московский наблюдатель. 1839. 4. 1. № 1. С. 44, 45.
Глава третья. Подземный бог
197
не объяснишь. Достаточно сопоставить анонимный перевод с
немецким оригиналом:
«Durch alle Glieder fuhr es ihm wie ein elektrischer Schlag, er er-
bebte im Innersten — er starrte hinauf, und ein Paar herrliche dunkelblaue
Augen blickten ihn an mit unaussprechlicher Sehnsucht, so dass ein nie
gekanntes Gefuhl der hochsten Seligkeit und des tiefsten Schmerzes seine
Brust zersprengen wollte»30.
Ср. в образцовом переводе В. Соловьева:
«Как будто электрический удар прошел по всем его членам,
он затрепетал в глубине души, неподвижно вперил взоры вверх, и
два чудных темно-голубых глаза смотрели на него с невыразимым
влечением, и неведомое доселе чувство высочайшего блаженства и
глубочайшей скорби как бы силилось разорвать его грудь»31.
Как видим, соловьевский вариант достаточно точен, и, за
вычетом некоторых нюансов (вроде кальки «темно-голубые»
вместо «синие» или перевода Sehnsucht как «влечение», — ка-
жется, правильней было бы «томление»), почти совершенен.
Но гоголевский современник предпочел дополнить текст пря-
мыми заимствованиями из В, дабы усилить антитетическое
напряжение. Мы вправе сказать, что Гоголь вернул свой долг
немецкому романтизму, столь явственно повлияв на его рус-
скую рецепцию.
Перекличка между гоголевским эпизодом с русалкой, за-
манивающей «философа», и гофмановской сценой с «юными
девами» в «Фалунских рудниках» (а равно и с магией чудесной
змейки в «Золотом горшке») также указывает на близость В к
немецкой романтической традиции, подхватившей старую, иду-
щую от Монфокона де Виллара и не раз пародированную, те-
му рокового союза философа с соблазнительными наядами, силь-
фидами и прочими духами стихий32. Сюжет у немецких ро-
30 Hoffmann E.T.A. Samtliche Werke. Bd. 2. Munchen; Leipzig, 1924. S. 239.
31 Гофман Э.Г.А. Избр. произведения: В Зт. Т. 1. М., 1962. С. 85—86.
32 Между прочим, запримеченная «философом» нога русалки, «созданная из
блеска и трепета», и «белая ножка» ведьмы, погубившая зачарованного пса-
ря Микиту, вызывают в памяти полупародийный гофмановский рассказ о
гибели философа, заимствованный из «Графа Габалиса»: «Так случилось,
что некогда одна сильфида, соединенная браком с каким-то философом
<...> показала свои белоснежные изящного строения ноги, для того, что-
бы убедить его друзей в красоте своей, и тут же на месте умертвила бедня-
гу философа» (Гофман Э. ТА. Царская невеста // Гофман Э.Т.А. Серапионо-
вы братья. Собрание повестей и сказок/ Пер. с нем. И. Бессомыкина. Ч. 8.
М., 1836. С. 225).
198
Часть первая. Египет
мантиков нередко развертывается на фоне мрачного горного
ландшафта, преобразившегося у Гоголя в зловещую гору, на-
висшую над обиталищем ведьмы. В немецких повестях такой
ландшафт чередуется с мирным, цветущим, как в В, либо при-
открывает в себе таинственное и прекрасное царство стихий-
ных духов. Последние словно фокусируются в образе страш-
ной в своей манящей красоте повелительнице стихий; такова
демоническая царица подземных недр в «Фалунских рудни-
ках» или в «Руненберге». Встречаясь с ней и подчиняясь ее ма-
гическому обаянию, герой теряет свою индивидуальную волю,
вытесненную темным двойником — его вторым, стихийным,
хтоническим, «ночным» Я. Женский хтонический образ в этих
«горняцких» сюжетах обычно дополняется мужским, выполня-
ющим ту же функцию порабощения героя. В «Руненберге» этот
обитатель «старой шхеры» — лишь мужская ипостась волшеб-
ной героини; но в «Фалунских рудниках» Гофмана «старый
рудокоп» Торбьерн открыто выступает на правах подземного
владыки, знающего тайну «металлических растений» — орга-
нического, как верили алхимики, подобного древообразованию,
прорастания металлов. Если подземная царица — предшест-
венница ведьмы в В, то этот «великан, отлитый из ярой ме-
ди», — один из предтеч Вия, также сочетающего в своем обли-
ке металл и «корни»33.
В чертах этого лодземного властелина отозвалось пере-
нятое масонами герметическое учение о подземном жизненном
духе — arhaeus terrae Парацельса (ср. spiritus mundi и Дух земли
в Фаусте34), тогда как непосредственно связанный с ним мотив
ночного подземного (или, как в В, подводного солнца) был на-
веян натурфилософской солярной символикой и темой ночно-
го света из мистерий. Подробнее об этом нам придется гово-
рить далее; но сначала целесообразно будет приглядеться к соб-
ственно русскому культурно-идеологическому контексту повес-
ти, основной текст которой был завершен к концу 1834 года.
Следует напомнить, что вслед за розенкрейцерами натур-
философскую традицию впитали русские шеллингианцы-есте-
ственники типа Велланского и, само собой, любомудры, нахо-
дившиеся под сильным влиянием масонской мистики. В но-
вой, шеллингианской натурфилософии они вполне могли рас-
33 Е. Левкиевская отмечает «совершенно неестественное для славянской на-
родной мифологии сочетание в одном персонаже железа и земли» (Левки-
евская Е. Указ. соч. С. 88).
34 Детальнее об этом см.: Mason E.C. Goethe's Faust. P. 132—136.
Глава третья. Подземный бог
199
познать черты преемственности по отношению к давно знако-
мым концепциям Беме и его последователей — Эккартсгаузе-
на или Сен-Мартена (при всей нелюбви философа к «дурной
и никчемной» мистике последнего) — преемственности, дохо-
дящей до прямых повторов, например, в рассуждениях Шел-
линга о стяжении и отталкивании, о свете и тяжести и т. п.
Так или иначе, хтоническая тематика романтизма усваивалась
в России уже в 1820-е годы и продуцировала несколько упро-
щенные подражания, вроде «Черной курицы, или Подземных
жителей» Погорельского. В 1830-е же годы в России заметно
усилился интерес и к традиции Беме и к натурфилософии (от-
части инспирированный пробуждением научной активности в
русском обществе). Что касается Гоголя, то, как мы помним,
масонско-натурфилософские образы резко обозначились у не-
го уже в СМ и ВНИК, с их символическими камнями и под-
земным «хрустальным светом».
Уже в 1827 году, в одном из первых своих номеров, «Москов-
ский вестник» публикует статью М. Максимовича «О превращении
насекомых» (Ч. 2. № 5), ставшую частью его неудержимого наступ-
ления на отечественные журналы. Издав в 1828 году свою «Ботани-
ку», он постоянно возвращается к тому же предмету; этюд «О цве-
тах» Максимович сумел поместить даже в самом первом номере пуш-
кинской «Литературной газеты» (1830) — рядом с «Магнетизером» По-
горельского; спустя два года он публикует статью «О жизни расте-
ний» («Северные цветы на 1832 год») и т. д. В 1829 году в Петербурге
выходит перевод первой части «Идей к философии истории челове-
чества» Гердера (на которого отчасти ориентировался Максимович).
С 1828 по 1830 М. Павлов, находившийся под сильнейшим влияни-
ем натурфилософии Шеллинга и Окена, публиковал в «Атенее» про-
странную подборку своих заготовок для будущей книги («О предме-
тах физики», «Теория общих свойств тела» и пр.); в 1833 выходит и
первый ее том — «Основания физики», состоящий из трех частей:
«1) Свет как сила средобежная; 2) Тяжесть как сила средостреми-
тельная; 3) Вещество как сила, составная из двух первых»35. Космо-
гония Павлова вытекала из тезиса — весьма родственного В — о «сход-
стве или тождестве безграничной свободы с хаосом»36. За этим трак-
татом последовала новая серия его натурфилософских работ. В его
же «Атенее», в разделе «Ученые известия», появилась в 1829 году (Ч. 2.
35 Цит. по: Милюков П.Н. Главные течения русской исторической мысли. СПб.,
1913. С. 273. См. также обзор натурфилософских изданий в России 1830-х го-
дов: Шпет Г. Указ. соч. С. 353—354; об увлечении Авсеневым «ночной» те-
мой Шуберта: Там же. С. 417.
36 См.: Неведенский С. Катков и его время. СПб., 1888. С. 7.
200
Часть первая. Египет
jsfo 7) заметка о гипотезе Гершеля: знаменитый астроном полагает,
что Солнце, звезды и вообще весь космос изобилуют «живыми суще-
ствами» (а рядом в журнале красовались «Золотые стихи» Пифагора:
мир одушевлен, и всех его обитателей связывает череда метемпсихи-
ческих превращений). Надеждин тоже заполнял свой «Телескоп» на-
турфилософскими опусами: так, в 1833 году там печатаются статья
М. Максимовича «О степенях жизни и смерти», очерк Джона Ренни
«Архитектура насекомых» и др.37; вкратце воспроизводится, в записи
некоего К.А.Н., и одна из лекций Шеллинга по «Философии откро-
вения» (Ч. 13. № 1). В 1831 году патриарх русской натурфилософии
Велланский издал «Опытную, наблюдательную и умозрительную фи-
зику»; через несколько лет он присоединил к ней «Основные на-
чертания общей и частной физиологии или физики органического
мира», тепло встреченную журналом Полевого (очень уважительно
относившегося к натурфилософским и мистическим исканиям). В
1833 году выходит русский перевод шеллинговского сочинения «Ein-
leitung zu dem Entwurt ernes Systems der Naturphilosophie». Наконец,
тогда же, в 1833 году Максимович, земляк и приятель Гоголя, раз-
делявший его украинофильские фольклористические и историогра-
фические увлечения, издал свои весьма близкие к шеллингианской
натурфилософии «Размышления о природе», прочитанные будущим
автором В38. В декабре 1833 года он в письме Пушкину очень одоб-
рительно отзывается о «Естественной истории» Максимовича.
Не остается в стороне и поэзия. Уже в 1825 Кюхельбе-
кер в драме «Шекспировы духи», намного опередив Одоевско-
го, снабдил своих читателей целым каталогом стихийных ду-
хов: сильфы, ундины, саламандры, гномы. В 1831 году Жуков-
ский начинает и в 1837 году заканчивает работу над вольным
переводом «Ундины» де ла Мотт Фуке с ее «кобольдами» (гно-
мы у Жуковского) и прочими алхимическими образами, по-
черпнутыми у Парацельса39.
37 См. также: Мордовченко Н.И. Н.И. Надеждин, «Телескоп» и «Молва»//Очер-
ки по истории русской журналистики и критики. Т. 1. Л., 1950. С. 354—355.
38 См. его письмо Максимовичу от 2 июля 1833 года. С Максимовичем Гого-
ля связывало также общее желание перебраться на родную «гетьманщину»,
в Киевский университет. Эта главная тема их переписки конца 1833 — на-
чала 1834 года, видимо, отозвавшаяся и в киевском колорите В.
39 Заимствую пример у С. Карлинского (Karlinsky S. Op. cit. P. 98—102), проде-
монстрировавшего сходство между некоторыми мотивами В и «Ундины» в
переводе Жуковского. Соответствующие схождения следует, мне кажется,
приписать влиянию первого текста на второй, а не наоборот, как полагает
Карлинский. (Судя по гоголевскому письму, на которое ссылается этот ис-
следователь, Гоголь не был знаком с рассматриваемым текстом «Ундины»
до его публикации.)
Глава третья. Подземный бог
201
МАССОВАЯ МЕТАФИЗИКА. То была лирическая
дань тенденции, выдвигавшей — в лице Соколовского, Тимо-
феева и др. — куда более громоздкие претензии. В тогдашней
«поэзии мысли» развертывались натурфилософско-космоло-
гические темы40, генетически связанные с XVIII веком, но не-
посредственно стимулированные новой идеологической ситу-
ацией и, в частности, одним из важнейших культурных собы-
тий начала десятилетия — публикацией в Германии второй час-
ти «Фауста». Взору экзальтированного поэта 30-х годов раскры-
вались «тайны бытия», являвшего в органическом единстве обе
грани шеллинговского абсолюта — натуру и искусство. В про-
зе — «Эмма» Н. Полевого, «Сильфида» кн. Одоевского, «Чер-
ная женщина» Н. Греча — также наличествовали натурфило-
софские и космологические темы; но по большей части мис-
тическая семантика сводилась к магической (включая беско-
нечные разговоры о «животном магнетизме»41), к фольклорно-
романтическим мотивам бесовского колдовства и ведовства —
ср. хотя бы в «Двойнике» Погорельского, в «Аскольдовой мо-
гиле» или более позднем «Искусителе» Загоскина, «Конраде фон
Тейфельсберге» Тимофеева, «Басурмане» Лажечникова. Порой
магизм подключался к масонской символике (пушкинская «Пи-
ковая дама»42, «Вечер на кавказских водах» Марлинского и пр.),
а с другой стороны, оттенялся комически бытовым, натурали-
стическим окружением, которое подсказывалось как немец-
ким «бидермайером», так и инерцией скептического буднич-
ного просвещения во вкусе Булгарина и Сенковского. Послед-
ний при каждой возможности высмеивал ненавистную ему ме-
тафизику. Характерно, что, когда Н. Греч издал в 1834 свою
«Черную женщину», где центральное место отводилось мис-
тическим и натурфилософским темам, Сенковский подверг
роман своего компаньона, вернее, именно эти разделы, агрес-
сивной и въедливой критике. Однако метафизическая ритори-
ка сохраняла притягательность даже для вполне лояльных лю-
дей из окружения Сенковского: здесь показателен пример Ти-
мофеева, у которого упрощенно-магические мотивы перепле-
40 См.: Гинзбург Л. Поэзия мысли// О лирике. М.; Л., 1964. С. 102 и ел.
41 См. об этом в предисловии Е. Дмитриевой и С. Сапожкова к сборнику «Не-
чаянная свадьба» (М., 1990. С. 10); Сакулин П.Н. Указ. соч. С. 379-381.
42 См. об этом: Weber H.B. Pikovaja Dama: a Case for Freemasonry in Russian Li-
terature // Slavic and East European Journal. 1968. N9 12. P. 435—447; Лейтон ЛДж.
Эзотерическая традиция в русской романтической литературе: Декабристы
и масонство. СПб., 1995. С. 184-204.
202
Часть первая. Египет
тались с эстетическим пафосом — как у Полевого или Одоев-
ского с его художниками и музыкантами.
ЭСТЕТИЗМ В. В своих комических пассажах В отчас-
ти подхватывал пародийно-бытовую тенденцию; но, вместе с
тем, повесть была и откликом на философско-эстетические ве-
яния эпохи и, среди прочего, явилась попыткой сюжетно реа-
лизовать шеллингианскую метафизику природы и творчества.
Что касается последнего, то в эстетических декларациях «Ара-
бесок» Гоголь не отступал от общей «синкретической» уста-
новки эстетики 1830-х годов (о чем подробнее — в следующей
главе), безболезненно уживавшейся с романтическим убежде-
нием насчет спиритуальной иерархии искусств; понятно, что
в статье «Скульптура, живопись и музыка» (1834) их стадиаль-
ность банально развертывалась от грубых, «безобразных» ар-
хитектурных форм древности и прекрасной, но «язычески-чув-
ственной» скульптуры к «христианской» живописи и затем к
музыке, возносящей душу в потустороннее. Ср. зато пафос син-
теза искусств в заметке о «Последнем дне Помпеи» (1834) — в
картине Брюллова Гоголь обнаружил внутреннее сходство с
оперой, некое синкретическое величие: «Скульптура <...> пе-
решла, наконец, в живопись и, сверх того, проникнулась ка-
кой-то тайной музыкой».
Нетрудно уловить эту синкретическую тенденцию и в В.
Полет Хомы Брута и портрет панночки комбинируют в себе
скульптуру, живопись и музыку в трактовке, перенесенной из
одноименной статьи того же периода. Так, легко было бы со-
поставить русалку из В с описанием скульптуры в статье об
искусстве, а также с пластической темой «Последнего дня Пом-
пеи». Ср., кроме того, «пронзающую» музыку, внушившую Хо-
ме «бесовски-сладкое», «томительно-страшное наслаждение»,
со столь же оксюморонным определением в статье: музыка «слад-
когласна» — и вместе «томительна»; заслышав ее, человек «уже
не наслаждается, он не страдает, он сам превращается в стра-
дание», в «болезненный вопль». Последний мотив корреспон-
дирует в повести с ощущением Хомы, увидевшего мертвую ведь-
му: «Душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы
вдруг среди вихря веселья <...> запел кто-нибудь песню об уг-
нетенном народе». Ср. также в статье «О малороссийских пес-
нях», написанной все тогда же (1834), в период тесного сотруд-
ничества с Максимовичем: «Душа, к непостижимой загадке,
изливается нестерпимо-унылыми звуками» — и здесь же ср.
Глава третья. Подземный бог
203
семантику острого, пронзающего, в соединении с мотивом «во-
пля» и «визга» из В: «Слово этой яркой речи проходит душу.
Взвизги ее иногда так похожи на крик сердца, что оно вдруг и
внезапно вздрагивает, как будто бы коснулось к нему острое
железо». Напомню, что это «железо» появляется одновремен-
но с железным пальцем Вия. Наконец, такой набор образов,
как старые, с почерневшей позолотой иконы, «потемневшие
лики» и мертвая красавица с «мыслящим» челом и живым взо-
ром, заставляет вспомнить о панегирике живописи в статье о
трех искусствах: «Из старинных позолоченных рам выказываешь
ты себя живую и темную от неумолимого времени <...> Взгля-
ните на нее, задумчивую <...> как <...> долог ясный взор ее!
Она длит <...> мгновенье, она продолжает жизнь за границей
чувственного».
ПИРАМИДЫ СОТНИКА. Тем не менее в В (как и в
П) эстетика сверхчувственного бытия деформирована ужасом
созерцателя, указывающим на наличие каких-то глубинных куль-
турно-исторических и, конечно, метафизических ассоциаций.
Они угадываются в описании хутора сотника, куда был насиль-
ственно доставлен Хома: «За амбарами, к самым воротам, сто-
яли треугольниками два погреба, один напротив другого <...>
Треугольная стена каждого из них была снабжена низенькою
дверью». Ср. дальнейшее совмещение бинарности и зеркаль-
ной симметрии с мотивом треугольника: поседевший герой гля-
дится в «треугольный кусок зеркала». Вообще, треугольники,
обозначавшие стихии в масонско-герметической эмблемати-
ке43, рассеяны по всему пространству В: тут и острые — кли-
нообразные — тени деревьев, и крутая гора с «высокой вер-
хушкой», и треугольный же «острый и высокий фронтон» пан-
ского дома, с «окошком, похожим на поднятый кверху глаз».
В последнем образе легко опознать так называемую Священ-
ную Дельту — знаменитый глаз в треугольнике, обозначение
Бога44 или Троицы; это и важнейшая из масонско-герметиче-
ских эмблем, всегда связанная с образом всемирного Архитек-
43 См.: Рабинович В.Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979.
С. 76.
44 Всевидящий, пронзающий взор — один из постоянных атрибутов Бога-Отца,
на Западе поддерживавшийся народной этимологией. Ср.: «Бог по-грече-
ски зовется The6s, т.е. видящий, ибо theor6 значит вижу, ибо все
видит». (Deus dicitur graece The6s, quia theor6 dicitur video, quod cuncta
videat.) (Св. Антоний Падуанский. Проповеди. М., 1997. С. 122—123).
204
Часть первая. Египет
f0pa. У Гоголя она наделяется, однако, противоположным, ин-
фернальным смыслом — «поднятым глазом» предварены взор
00Я, вздымающегося из земли («Подымите мне веки»), и встреч-
ай взгляд Хомы: «Немного приподнял он глаз свой». Сам
треугольник, со времен Геродота ассоциировавшийся также с
Египтом, в натурфилософском контексте В наводит на мысль
0 египетской пирамиде. Здесь впору сослаться не только на
Относимую к той же геометрической серии «грушу с пирами-
дальною верхушкою» — в Вр имелся и совершенно недвусмыс-
ленный образ пожирающей пирамиды, включенной было в сбо-
рище зооморфных демонов, обступающих в церкви Хому: «Вы-
ше всех возвышалось какое-то странное существо в виде пра-
вильной пирамиды <...> Вместо ног у него были внизу с од-
ной стороны половина челюсти, с другой другая». В «Жизни»
(1834) Гоголь, на манер Бальзака в «Шагреневой коже», срав-
нивает Египет, «убранный таинственными знаками и <...> зве-
рями», с «мумией, несокрушимой тлением»; главной его иде-
ей объявляется смерть и загробное бытие, которое «продлева-
ется» в пирамидах, подобно тому как в статье об искусствах
оно продлевается в живописи. Если от последней в повести
представительствует панночка, то олицетворением египетской
архитектурной хтоники служит отчасти сам Вий.
В статье «Об архитектуре нынешнего времени» (конца
1833 — начала 1834 года), созданной, как отметил еще Сенков-
ский, под впечатлением архитектурных пассажей «Собора Па-
рижской Богоматери»45, Гоголь писал:
«Есть еще особенный род архитектуры, совершенно отличный
от всего, доселе показанного мною. Это архитектура катакомб ин-
дейских и египетских <...> Главный характер ее — тяжесть. Здесь
все должно соединиться в массу и толшу; здание тяжело ступает на
коротких тяжелых колоннах, которых ширина своим диаметром рав-
няется почти с высотою. Здесь уже совершенно все ширина и мас-
са. На ней как будто отпечаталась тяжесть земли, внутри которой
она скрывает тяжелое свое величие».
Позднее, пересматривая свои тексты для собрания сочи-
нений (1842), Гоголь вернулся к этому образу для описания Вия:
«Раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви. Взглянув ис-
коса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косола-
45 См.: Алексеев МЛ. Виктор Гюго и его русские знакомства//ЛН. Кн. 1. Т. 31—
32. Русская культура и Франция. М., 1937. С. 791.
лава третья. Подземный бог
205
пого человека. Весь был он в черной земле <...> тяжело ступал он, по-
минутно оступаясь».
Вероятно, произведенное в романе Гюго соединение те-
мы архитектуры и, в частности, темы подземных пагод с готи-
ческим рассказом о чудовищах (Квазимодо, химеры), водво-
рившихся в церкви, послужило существенным импульсом для
Гоголя в работе над В. Но для уяснения связи между архитек-
турой именно египетской и самим Вием, этим, по словам Го-
голя, «колоссальным созданием простонародного воображе-
ния», необходимо обратиться к известной лекции Надеждина
«О современном направлении изящных искусств», прочитан-
ной им 6 июля 1833 года на торжественном собрании Москов-
ского университета и дважды опубликованной в течение того
же года.
По стандартам романтической эстетики египетское твор-
чество приобщено Надеждиным к «диким», по сути, чисто хто-
ническим, памятникам «первобытной древности», которые он
тоже трактует с явной оглядкой на риторику Гюго:
«Художественные произведения первобытных времен в сво-
ем колоссальном величии были безобразны, уродливы, чудовищны.
Жизнь, пролитая в них <...> выражалась насильственным смешени-
ем разнородных форм, отвратительными гримасами искаженной фи-
зиономии <...> Первобытное зодчество проявлялось колоссальными
громадами без образа и лица, прокапывая недра гор мрачными верте-
пами или врезываясь в облака бесформенными шпицами обелисков
и пирамид: первобытная пластика иссекала безобразные чудовища
или воздвигала колоссальные трупы <...> первобытная поэзия разда-
валась глухим ропотом дикой гармонии, подобно тяжелым ударам
циклопов»46.
ТЬМА ЕГИПЕТСКАЯ. Семантику сатанинско-хтони-
ческой «троицы» и пирамиды получает у Гоголя сама церковь
с трупом ведьмы (разросшаяся «лачуга» из Вечеров) — «почер-
невшая, убранная зеленым мохом47, с тремя конусообразными
46 Цит. по: Русские эстетические трактаты первой трети XIX в. Т. 2 / Сост.
З.А. Каменский. М., 1974. С. 425—426. Все приведенные мною цитаты Го-
голь имел возможность прочитать и в «Северной пчеле», где рецензент
порицает их автора за непонятность и вычурность (1833. № 209. 16 сент.
• С. 833-834).
47 Ср. еще до того, в «Кровавом бандуристе», такое же отождествление демо-
нической лачуги с церковью — «почерневшей, позеленевшей», с «дряхлыми
стенами».
206
Часть первая. Египет
куполами**». После того как философ зажег в ней свечи, «вся
церковь наполнилась светом. Вверху только мрак сделался как
будто сильнее, и мрачные образа глядели как будто угрюмее».
Ср. продолжение начатой выше цитаты из гоголевского
рассуждения о подземной египетской архитектуре:
«Здание это, когда с него сбрасывали землю и оно выходило
на свет, представляло всегда странный и вместе страшный вид; как
будто бы земля выказывала свою глубокую внутренность, как будто
бы мрак очутился вдруг среди яркого света, мрак, только освещаемый
светом, а не прогоняемый им, как египетская урна или мертвая голо-
ва среди пиршеств».
Связь этого света, не рассеивающего ужасную мглу, с
Египтом совершенно четко прослеживается к библейскому рас-
сказу о тьме египетской:
«И никакая сила огня не могла озарить <...> этой мрачной но-
чи. Являлись им только сами собою горящие костры, полные ужаса,
и они, страшась невидимого призрака, представляли себе видимое
еще худшим».
Здесь же находит разъяснение мотив неодолимого стра-
ха, погубившего незадачливого спасителя — Хому, тщетно сра-
жавшегося за душу панночки:
«Страшные звуки вокруг них приводили их в смущение, и
являлись свирепые чудовища со страшными лицами <...> Ибо обещав-
шиеся отогнать от страдавшей души ужасы и страхи сами страдали
позорною боязливостью <...> Преследуемые брожениями ядовитых
зверей и свистами пресмыкающихся, они исчезали от страха, боясь
взглянуть даже на воздух, от которого никуда нельзя убежать, ибо
осуждаемое собственным свидетельством нечестие боязливо и, пре-
следуемое совестью, всегда придумывает ужасы. Страх есть не что
иное как лишение помощи от рассудка <...> И они в эту истин-
но невыносимую и из глубин нестерпимого ада исшедшую ночь,
располагаясь заснуть обыкновенным сном, то были тревожимы
страшными признаками, то расслабляемы душевным унынием, ибо
находил на них внезапный и неожиданный страх» (Прем 17:4 — 11,
13-14).
48 В своих патриотических комментариях В. Воропаев и И. Виноградов связы-
вают эту трехчастность с униатской церковью — намекая на то, что в пра-
вославном храме такого бы с Хомой не случилось; см.: Гоголь И. В. Собр.
соч.: В 9 т. Т. 1-2. М., 1994. С. 481-482.
Глава третья. Подземный бог
207
ЕГИПЕТСКИЕ ИСПЫТАНИЯ. Как уже вкратце от-
мечалось в первой главе, в древнейших мистических системах
Египет оценивался двояко: это был (весьма употребительный
и в святоотеческой, и в теософской литературе) символ язы-
чества, земного, телесного плена и смерти — и одновременно
(в русле традиции, идущей от Гелиодора, Платона и Климен-
та Александрийского) вместилище сокрытой мудрости, той са-
мой, за которой туда (или в типологически сходные простран-
ства) отправлялись герои немецких натурфилософских повес-
тей и философы из русских масонских произведений, а вслед
за ними — философ Хома. Отождествив, наконец, дом мерт-
вых — «лачугу» Вечеров — с Египтом, Гоголь только воспроиз-
вел в романтической подаче ситуацию, характерную, напри-
мер, для романов Хераскова: попадая в страшные подземные
«лабиринты» и «пирамиды», герой в процессе самопознания
проходит серию испытаний49.
Представление о высшей мудрости, таящейся в египет-
ских иероглифах, во времена Гоголя (несмотря на прозаиче-
ские расшифровки Шампольона) оставалось еще вполне жи-
вучим, и, к примеру, в 1843 году К. Масальский в повести
«Черный ящик» пускается на этот счет в пространные рассу-
ждения, украшенные натурфилософскими трюизмами насчет
кладбищенского духа земли или зарывания солнечных лучей в
землю.
Вместе с тем по иудео-христианской традиции, также ак-
туализированной в XVIII — первых десятилетиях XIX века, пу-
тешествие в Египет всегда носило провиденциально-сотерио-
логический характер: сосланному туда герою надлежало высту-
49 См.: Baehr S. Op. cit. P. 132—133. Автор отмечает в этом плане сходство рус-
ских масонских сюжетов с моцартовской «Волшебной флейтой» (также ма-
сонской по аллегорике); см., кроме того: Сиповский В.В. Указ. соч. Т. 1. С. 523
и далее; Аржанухин СВ. Указ. соч. С. 101. О масонско-египетской аллего-
рике в XVIII столетии, внедренной, в частности, в композицию Казанско-
го собора, см.: Кузнецов С. Египтомания графа Строганова, или Кабинет для
комиссии с видом на собор//Россия/Russia. ВыпЗ(П): Культурные прак-
тики в идеологической перспективе. М., 1999. С. 91 —102. Ср. у Эккартсгау-
зена в «Путешествии младого Костиса» (с. 79—89), как и масонско-герме-
тическую тему Египта у немецких романтиков — Новалиса, Арнима и др. У
Гоголя, между прочим, сохранена даже такая деталь масонских инициации,
как «крутая лестница» (символ восхождения к свету и истине; см.: Baehr S.
Op. cit. P. 133), ведущая в церковь, — у Хераскова она ведет в пирамиду.
Между прочим, подробное описание масонских ритуалов и их словесного
оснащения незадолго до создания В дал Р. Зотов (1832); см.: Зотов Р. Лео-
нид, или некоторые черты из жизни Наполеона. М., 1994. С. 295—300.
208
Часть первая. Египет
пить в роли спасителя. Таково, например, назначение Моисея:
после того как он убил египтянина и бежал в пустыню. Бог от-
правляет его назад в Египет, чтобы освободить угнетенный на-
род. Видимо, из Библии в гоголевскую повесть, рассказываю-
щую о вынужденном возвращении убийцы во владения жерт-
вы, проникает известное замечание об «угнетенном народе»
(замененное потом «похоронной песней», но восстановленное
редакторами ПСС); ср. у св. Кирилла Иерусалимского: «Ибо
когда фараон, сей жесточайший и бесчеловечный мучитель, уг-
нетал <...> народ еврейский, тогда Бог послал Моисея изба-
вить их от тяжкого рабства египетского»50.
Подобно Моисею или Иосифу — героям, утратившим связь
с родом, — безродный странник Хома призван произвести в чу-
жой, враждебной земле определенные магические действия.
Библейский сотериологический подтекст проглядывает
и в его диалогах с сотником, повелевшим Хоме спасти душу
панночки:
Исход: Вий:
«Моисей сказал Богу: "Кто я, что- «"Кто?я?"— сказал бурсак, отсту-
бы мне идти к фараону и вывести пивши от изумления <...> "Сюда
из Египта сынов Израилевых? <...> приличнее бы требовалось дьяко-
А если они не поверят мне, и не на или по крайней мере дьяка <...>
послушают голоса моего? <...> Че- Да у меня и голос не такой, и сам
ловек я не речистый, и таков был и я — чорт знает что. Никакого ви-
вчера и третьего дня <...> я тяже- ду с меня нет". "Читай, читай!" —
ло говорю и косноязычен ". Господь продолжал тем же увещательным
сказал: "<...> и так пойди и Я бу- голосом сотник <...> "Как ты се-
ду при устах твоих". Моисей ска- бе хошь, пан, а я не буду читать!" —
зал: "Господи! пошли другого, ко- произнес Хома решительно. "Слу-
го можешь послать". И возгорел- шай, философ!" — сказал сотник,
ся гнев Господень на Моисея» (3: и голос его сделался крепок и гро-
10—11; 4:1, 10—14). зен: "Я не люблю этих выдумок
<...> Ступай, ступай, исправляй
свое дело!"»51.
50 Святитель Кирилл Иерусалимский. Поучения огласительные и тайноводст-
венные. М., 1991. С. 316.
51 В апокрифической литературе мы найдем сходные пререкания между апо-
столом Иудой Фомой (Близнецом) — тезкой гоголевского героя — и Иису-
сом, приказывающим ему отправиться в Индию (в Гимне Жемчужине, как
мы помним, речь идет уже не об Индии, а о Египте). Тот наотрез отказы-
вается от поручения, и тогда разгневанный Иисус (близнец апостола) про-
дает Фому тамошним купцам, которые и доставляют его к царю Индии. Са-
Глава третья. Подземный бог
209
ИОСИФ ПРЕКРАСНЫЙ. Моисею в Библии предше-
ствует — и как бы «прообразует» его — Иосиф, проданный брать-
ями в Египет. Об этой истории напоминает сама отсылка фи-
лософа из бурсы, расположенной при Братском монастыре, в
обмен на товары с хутора; казаки, конвоирующие Хому, как в
Библии «купцы мадиамские», везут с собой припасы — «меш-
ки с разною закупкою»; ср. также связь глубокой «брики», по-
хожей на хлебный овин, с ямой и хлебом в истории Иосифа,
тогда как сходство этого экипажа с печью для обжига кирпи-
чей перекликается с Исх 1:14, 5:6—19. Более того, сюжет об
Иосифе намечен уже в исходном замечании о «Пентефрии».
Злоключения Иосифа, преследуемого женой Потифара, прело-
мились в эротические домогательства «бабуси», ночью прони-
кающей к Хоме («Эге, ге, — подумал философ. — Только нет,
голубушка, устарела!»), и затем в симптоматическое упомина-
ние о «длинной хламиде», разорванной героем во время неудач-
ного бегства от мертвой ведьмы (хотя сам побег во всем его про-
странственно-семиотическом антураже заимствован из ПГ и
других ранних вещей). Другим источником египетской темы
послужил фонвизинский прозаический перевод поэмы Бито-
бе «Иосиф», в которой «жена Пентефриева», взывающая, на-
подобие ведьмы в В или херасковских искусительниц, к помо-
щи языческих сил, тщетно пытается соблазнить набожного ев-
рея. В этом пункте Гоголь следует скорее за Фонвизиным, чем
за немецкими романтиками, изображавшими не бегство, а ка-
питуляцию героя, беспомощно поддающегося соблазну. В це-
лом рисунок эротической встречи в «Иосифе» и В почти иден-
тичен, хотя у Фонвизина и у галантного Битобе героиня сто-
нет от неразделенной любви к герою, а не от его побоев.
Иосиф: Вий:
«Приступив к ней, поражен он «Он стал на ноги и посмотрел ей
стал удивлением. Лежащая на дер- в очи <...> перед ним лежала кра-
не, где черные власы ее по цветам савица с растрепанною роскошною
развевались, возвела она на Иоси- косою, с длинными, как стрелы,
фа взор свой, в коем царствова- ресницами. Бесчувственно отбро-
ло то восхищение пламенной ду- сила она на обе стороны белые на-
ши, то сладострастное изнеможение гие руки и стонала, возведя кверху
мо собой, последний мотив — аллюзия на библейский рассказ об Иосифе
Прекрасном. Однако знакомство Гоголя с текстом самих Деяний Фомы бо-
лее чем сомнительно (что все же не исключает возможности опосредован-
ного восприятия, как это произошло в ПГ с Гимном).
210
Часть первая. Египет
<...> Воздыхания <...> прекрасную очи, полные слез. Затрепетал, как
грудь ее отверзали <...> Иосиф взи- древесный лист, Хома; жалость и
рает то на жену Пентефриеву, то какое-то странное волнение, и ро-
на мармор, нежностью дышащий, бость, неведомые ему самому, ов-
то на сии волшебные места <...> ладели им; он пустился бежать во
Но вдруг <...> стремится бежати весь дух»,
от сетей толиких»52.
ПОДЗЕМНОЕ СОЛНЦЕ. Бегство героя от соблазна-
это и центральная тема Хераскова, прикрепленная у него, прав-
да, в основном к Вавилону, а не Египту. О традиционном сбли-
жении двух этих царств речь пойдет далее; здесь хотелось бы
лишь отметить, что вышеупомянутый натурфилософский об-
раз подземного (подводного) ночного солнца, педалированный
сперва немецким, а за ним русским романтизмом 20—30-х го-
дов53, связан в оккультистской символике Египта и Изиды все
с той же семантикой испытания, нисхождения во тьму стихий
и нового рождения. Ср. инициацию апулеевского героя, став-
шего жрецом Изиды: «Достиг я рубежа смерти, переступил по-
рог Прозерпины и вспять вернулся, пройдя через все стихии;
в полночь видел я солнце в сияющем блеске, предстал пред бо-
гами подземными и небесными и вблизи поклонился им»54.
(Правда, у Апулея персонаж видит все это, уже вернувшись из
скотского, ослиного образа в человеческий, а у Гоголя, на-
против, Хома как раз в момент созерцания функционально
52 Фонвизин Д.И. Собр. соч. Т. 1. М.; Л., 1959. С. 492. Общим стимулом для об-
ращения к Египту в русской литературе XVIII века оказался, видимо, ро-
ман Террасона «Сет» (см.: Baehr S. Op. cit. P. 139—154), переведенный тем
же Фонвизиным; этот же роман, собственно, послужил источником и для
сцен инициации в Египте, показанных в «Волшебной флейте».
53 Ср. известное стихотворение Шевырева «Сон» (которое Ю. Тынянов спра-
ведливо связал с тютчевскими натурфилософскими темами): «Все дышит жиз-
нию двойной: /Два солнца отражают воды, /Два солнца бьют в груди при-
роды». Сюжет «Сна», вероятно, был подсказан «Вакханками» Еврипида (эпи-
зод с двумя солнцами). Ночное же солнце увязывалось обычно с рождени-
ем божества, теофанией и эсхатологией и уже производным отсюда духовным
прозрением личности. Ср., помимо темы Диониса, христианскую трактов-
ку ночного света в ^апокрифических сюжетах о схождении Христа в ад. В
русской поэзии первых десятилетий XIX века мы встречаем у Ершова «ноч-
ное солнце Вифлеема», у Раича вифлеемскую звезду как «солнце ночи» и т. д.
Эсхатологический вариант дан у Глинки: «Он придет, предреченный час, /
И солнце ярко в полночь встанет».
54 Цит. в переводе М. Кузмина: Апулей. Апология, или Речь в защиту самого
себя от обвинения в магии. Метаморфозы в XI книгах. Флориды, М., 1959.
С. 311. Однако в ночной сцене В есть и оттенок наваждения, марева, побу-
ждающий вспомнить о бесовском искушении.
Глава третья. Подземный бог
211
превращается в «скакуна», но внутреннее родство обоих тек-
стов очевидно.)
Аналогичный мотив, уже замешанный на натурфилосо-
фии, Гоголь мог найти, помимо романтических текстов, и в
«Иосифе»: Итуриил, ангел Египта, вводит Иосифа в подзем-
ные «бездны», где «огнь приятнейший солнца сияет и лучи его,
из средины испущенные, семена жизни отверзают».
МУМИЯ. Встречи бурсака с мертвой ведьмой-красави-
цей — сначала в светлице у сотника, а потом в мрачном храме
с тремя коническими куполами — также восходят в ряде кон-
кретных моментов к поэме, чем, кстати, поддерживается довод
о египетско-герметической символике церкви. Фонвизинский
герой видит «три неизмеримые пирамиды», в совокупности
образующие «дерзновенное здание»; создателем его был Гер-
мес, «единый от царей, а ныне единый от египетских богов».
Иосиф «подземными и тайными путями» проникает вглубь пи-
рамиды, «сего мрачного лабиринта» (ср. треугольные погреба
и — в Вч — «подземные лабиринты», перекликающиеся также с
лабиринтами Хераскова, Эккартсгаузена или Юнга-Штиллинга в
египетских сценах «Тоски по отчизне»), где находит мумию:
«Первый вид, поразивший его очи, был умащенный труп, ос-
вещаемый надгробным светильником, померкнут готовым; облечен-
ный в порфиру, коего чело венцом украшено было, живость в нем
была толикая, что оный казался быть одушевлен и ничего жизнен-
ного не лишен, кроме единого движения».
Ср. зрелище, поразившее Хому:
«В углу, под образами <...> лежало тело умершей, на одеяле
<...> убранном золотою бахромою и кистями. Высокие восковые све-
чи <...> стояли в ногах и головах, изливая свой мутный, терявший-
ся <...> свет»; «она лежала, как живая». И далее, в ночной полутем-
ной церкви: «В ее лице ничего не было тусклого, мутного, умерше-
го; оно было живо».
В отличие от «Иосифа», где ориентализм в основном ис-
черпывается Египтом, у Хераскова намечается очень тради-
ционное функциональное сближение Египта с Вавилоном. У
Чулкова же и писателей его школы, также разрабатывавших
сюжет о спасении заточенной души, обе страны и вовсе ото-
ждествляются. В В усадьба сотника с ее пирамидальными стро-
ениями на «шестигранных» столбах соединяет в себе фонви-
212
Часть первая. Египет
зинско-херасковский Египет с гностико-апокрифическим го-
родом змея, т. е. воспроизводит синтетический чулковский об-
раз Египта — Вавилона, того змеиного города Сонма, о кото-
ром уже говорилось по поводу Вечеров: «Сей город <...> имел
вид шестиугольной фигуры, и каждый ее угол оканчивался вы-
сокою башнею наподобие египетских пирамид»55.
Вавилон в русской прозе XVIII века — это город, с од-
ной стороны, населенный «мерзкими и склизкими гадами», а
с другой — заполненный заколдованными жертвами: окаменев-
шими, омертвевшими людьми (у Гоголя та же участь в фина-
ле В постигает самих бесов). Другими словами, гностические
Египет и Вавилон смыкаются со сказочным окаменелым цар-
ством (Аарне-Андреев *410 I) и с образом змеиного повелите-
ля-василиска из средневековых преданий (куда он проник из
сочинений Плиния Старшего и Гелиодора) — существа, уби-
вающего своим взглядом56. Так, у М. Попова палата, куда всту-
пает герой-освободитель, «заключала в себе множество стра-
шилищ, на которых одно взирание причиняло смотревшему
неизбежную смерть; но всех ужасней прегрозный исполин» и
т. д. В русской романтической прозе убивающий или ослеп-
ляющий взгляд демона, сравниваемого со змеей57, дан, напри-
мер, у Н. Мелыунова в «Кто же он?»; взгляд железного барона
Бруно в «Замке Эйзен» Марлинского «был так свиреп и прон-
зителен, что убивал на лету ласточек». Важнее были, очевид-
но, иностранные источники, задающие тот же мотив: уже не
раз упоминавшиеся тиковские «Чары любви» и «Руненберг»,
ирвинговский «Таинственный портрет» (отсюда, по мнению
Г. Чудакова, Гоголь заимствовал «взор василиска» в П), гоф-
мановский «Повелитель блох» (где изображаются не только «ва-
силиск», но и настоящий поединок взглядов), его же повесть
«Пустой дом», в 1830 году напечатанная в «Литературной га-
зете», и др.
Понятно также, что контаминация страшного взора и
змеиной хтоники в демонологическом контексте такого рода
55 Чулков М. Приключения славянских витязей. С. 26.
56 Известен был василиск также древнерусской словесности и славянским ле-
гендам, куда он попал из латинских бестиариев; см.: Белова О.В. Славянс-
кий бестиарий: Словарь названий и символики. М., 2000. С. 67, 284.
57 Об ослепляющем взгляде змеи в фольклоре см.: Успенский Б. Указ. соч. С. 91;
о связи змеевидного существа и слепоты с образом Вия см.: Иванов В.В.,
Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974. С. 128
и далее. Д. Шапира и М. Шнейдер обратили мое внимание на ряд еврей-
ских талмудических аналогий к В (р. Кахана, Шимон Бар-Иохай и др.).
Глава третья. Подземный бог
213
поддерживалась, помимо фольклорного субстрата и гностиче-
ской темы змеиного царства — Вавилона, соединением тех же
мотивов в вышеприведенном библейском описании тьмы еги-
петской, где ужасающее созерцание непосредственно увязыва-
ется с «ядовитыми зверями» и «свистом пресмыкающихся».
РОКОВОЙ ВЗГЛЯД И ОТТОРЖЕНИЕ ДУШИ. С
опорой на все эти и многие иные культурно-исторические ал-
люзии58 проводится в В давняя гоголевская тема рокового ви-
зуально-акустического контакта с потусторонней сферой. Как
и в СМ, мистика созерцания сплавлена с темной обратной сто-
роной пантеизма, сулящего безвозвратное растворение лич-
ности в надличной родовой стихии. Проблема, кроющаяся в
этой деперсонализации, конечно, не была индивидуальным дос-
тоянием Гоголя — она трагически переживалась европейским
литературно-пантеистическим сознанием XVIII—XIX веков, и
о диапазоне ее решений можно судить хотя бы на примере двух
произведений Гете. Его ранний герой Вертер взывает перед
смертью к небесному Отцу, мечтая «раствориться в бесконеч-
ности»; ср., однако, в концовке «Фауста»: блаженные мальчи-
ки (selige Knaben) испытывают ужас, когда — в согласии с уче-
нием Сведенборга о старших и младших духах — «серафиче-
ский отец» вбирает их в себя, в свои глаза. На немецком ро-
мантическом материале более точную аналогию этой линии В
дают, естественно, вышеназванные «геологические» новеллы
Тика и Гофмана, сплетающие темы ослепления и земли, ко-
торая олицетворяется в металлическом чудовище или повели-
тельнице стихий, с темой утраты личности, поглощенной ее
58 Если говорить об античных реминисценциях, подсказанных «Бурсаком»
Нарежного, а также гимназической темой Рима и профессиональными за-
нятиями Гоголя-историка, то можно подыскать и объяснение имени «фи-
лософа» — Хома Брут, в котором Гуковский усматривал оксюморонное со-
четание простонародной и высокой лексики. Как известно, исторический
Брут занимался философией (см.: Цицерон. Брут: 31), что на фоне самого
его имени должно было восприниматься слегка комически: brutus — тупой,
глупый. Цезарь, по свидетельству Плутарха, обзывал своих противников «бру-
тами» и «куманцами», т. е. жителями города Кумы, которые славились ту-
поумием. В В допустим переход из Кумы и Брут в Хома Брут. Угадывается
и аналогия между гибелью Хомы и древнего Брута, которого покарал уви-
денный им исполинский призрак убитого отца — ибо Цезаря считали отцом
Брута (Плутарх, Светоний, Аппиан), о чем напомнила Рут Собел в своем
анализе В (Sobel R. Op. cit. P. 575). Прибавлю, что рассказ Плутарха был в
1833 воспроизведен Полежаевым в «Видении Брута». Другим импульсом для
Гоголя могло послужить стихотворение Шиллера о загробной встрече Бру-
та с убитым отцом, вошедшее в состав «Разбойников».
214
Часть первая. Египет
темным духовным субстратом. Как можно судить на примере
«Руненберга» или «Фалунских рудников», то была своеобраз-
ная ревизия раннего романтического — в том числе шеллин-
гианского — тождества, открываемого между созерцателем —
Пигмалионом и природой — Галатеей. В последней теперь под-
черкивается ее темная и косная основа. Очень близкая топи-
ка сквозит и в гофмановском «Песочном человеке» (осложня-
ющем ее специфическим для Гофмана мотивом магической
оптики), причем соотнесенный с хтоникой Песочный человек
тесно связан, почти идентифицирован с отцом героя («Домо-
вой-песочник» вышел в 1830 в «Московском телеграфе»).
Русская поэзия до Тютчева почти не знала этих страхов,
и с энтузиазмом — устами Карамзина, Раича, Кюхельбекера, Де-
ларю, И. Козлова — воспевала «растворение в неизреченном све-
те» или абсолюте. Этому немало способствовал, конечно, и тра-
диционный имперсонализм русского социального мышления,
которое — например в лице В. Одоевского или И.М. Ястреб-
цова — проповедовало безусловное слияние личности если не
с Богом и природой, то с «родом», обществом. В 1834 году Бе-
линский в «Литературных мечтаниях» восторженно писал: «Не
забывай, что твое бесконечное, величайшее блаженство состо-
ит в уничтожении твоего Я в чувстве любви». Но уже к кон-
цу 1820-х годов мотив «растворения», попадая в контекст «воз-
вышенного» и сопряженных с ним страхов, получает другую
оценку — например, в уже цитировавшейся статье Оболенско-
го «Сравнительный взгляд на прекрасное и высокое»: «Но сии
высокие, величественные явления имеют свой предел, далее
которого они приводят чувства в мертвое оцепенение <...> Вы-
сокое во всех отношениях, простираясь за пределы сил чело-
веческих, разрушает, убивает их»59. Вскоре эта тревога прони-
кает даже в прозаическую любовную лирику. Так, в 1836 году
вышла повесть К. Аксакова «Вальтер Эйзенберг», написанная
под сильным влиянием «Песочного человека». Герой здесь те-
ряет личность, растворяясь в манящем, гипнотическом взгля-
де демонической героини. У самого Гоголя аналогичный мо-
тив растворения мы найдем и в ТБр (взгляд панночки).
Так же и Вий отражает в своих зрачках, т. е. вбирает в се-
бя душу «агнца»-Хомы. Здесь, в обнаженном негативно-пан-
теистическом, вернее, пандемоническом контексте с впечатля-
ющей яркостью проступает уже знакомая нам непрочность,
59 Атеней. 1828. Ч. 5. № 20. С. 303-304.
Глава третья. Подземный бог
215
неукорененность индивидуального статуса гоголевских персо-
нажей. Фатальное приобщение к сонму нечисти соотносится в
В с внешне двупланной семантикой «духа». В последнюю ночь
философ сперва «не имел духу разглядеть» нечистую силу, а
едва возымел этот «дух» и взглянул на Вия, то «тут же вылетел
дух из него от страха». Иначе говоря, сохранение и потеря «ду-
ха» внутренне синонимичны и выявляют субстанциальную при-
частность Хомы к демонам, тоже названным «духами». Вина
героя, усиленно нагнетаемая психологическими и историче-
скими ассоциациями, была до некоторой степени такой же мо-
тивировкой его подневольного возвращения в «мир души», как
несуразная «вина» незадачливого беглеца в СМ. Пресловутая
«боязнь эротики» в В тоже свидетельствует лишь о неизбыв-
ном гоголевском страхе перед отторжением души, «вырываю-
щейся из тела» («Скульптура, живопись и музыка») в сферу
созерцаемого абсолюта: «Молния очей исторгала душу...» (Жщ);
«Очи выманивают душу...» (СМ); «Она встретилась с глазами
Пискарева. О какое небо, какой рай! <...> Жизнь не вместит
его, он разрушит и унесет душу!» (НП); ср. Хому, зачарован-
ного панночкой: «Ему часто казалось, как будто сердца уже во-
все не было у него, и он со страхом хватался за него рукою».
ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ ТЕОЛОГИЯ. Но в В влекущая
метафизическая основа бытия поставлена в зловещую зависи-
мость от негативной теологии Якоба Беме, вскользь затрону-
той мною ранее.
Итак, под влиянием новой натурфилософии, как частич-
но и теософии Шеллинга и Баадера, интерес к Беме вновь за-
метно повысился в 30-е годы. Симптоматично, что в 1832 го-
ду, всего через год после того, как в Германии начали переиз-
давать сочинения «тевтонского философа» и появилась его био-
графия, написанная де ла Мотт Фуке (и через семь лет после
того, как в ходе охранительной реакции Синод запретил было
распространять в России бемевское учение), в Москве было
опубликовано собрание писем С. Гамалеи — ведущего русско-
го переводчика и популяризатора Беме. Напомню, что, при
всех догматических расхождениях, бемевско-гностическая кон-
цепция Троицы и «темной бездны в Отце» импонировала пра-
вославному иррационализму с его постоянной ориентацией на
апофатическое — отрицательное — богословие, восходящее к не-
оплатонической мистике Псевдо-Дионисия Ареопагита. «Безд-
на» (Ungrund) должна была ассоциироваться с «неисследимой
216
Часть первая. Египет
глубиной» Божией. В 1830-е годы изучение Беме, Сен-Марте-
на, Шеллинга (выказывавшего симпатии к России) и Баадера
(весьма одобрявшего православие) стимулировало переход бу-
дущих славянофилов, наподобие И. Киреевского, и национа-
листов более официозного толка (В. Одоевский) к восточной
святоотеческой мистике. Эта общая иррационалистическая, иси-
хастская тенденция, отчасти контрастировавшая, отчасти смы-
кавшаяся с крепнущим русским гегельянством60, вылилась в
переиздания славянорусского «Добротолюбия» (1832, 1840), пе-
реведенного в конце XVIII века Паисием Величковским. Не уди-
вительно, что православные философы-богословы, включая
ведущих преподавателей Московской и Киевской духовных
академий, оставались убежденными почитателями Беме и Ба-
адера и что этот пиетет всецело разделяли философствующие
писатели (В. Одоевский и др.), доброжелательно следившие за
соответствующей эволюцией Шеллинга61. Давно доказано, что
его трактат 1809 года «Философские разыскания о сущности че-
ловеческой свободы» (где Шеллинг героически пытался дока-
зать совместимость пантеизма со свободой) вместе с «ночной»
топикой немецких романтиков оказал огромное влияние на рус-
скую «поэзию мысли»62. В самом Боге, утверждал Шеллинг
60 Пример такого смыкания дают мистическая трактовка гегелевского абсо-
лютного духа, разрабатывавшаяся Белинским во второй половине 30-х го-
дов, или гегельянство И. Киреевского. О последнем см.: Чижевский Д. Ге-
гель в России. Париж, 1939. С. 15 и далее; Leighton L.G. Narodnost' as a Con-
cept of Russian Romanticism//Russian Romanticism. Paris, 1975. P. 106—122.
(Там же интересные замечания о романтическом гегельянстве Бестужева-
Марлинского.)
61 Наибольшее сочувствие вызывало, помимо русофильства, обращение Шел-
линга к иррационально-религиозным началам — в противовес логическим
конструкциям Гегеля. Препятствием же, как всегда, оставался сам шеллин-
говский пантеизм, подрывающий христианскую картину мира и веру в че-
ловеческую свободу. См. соответствующие нападки на Шеллинга: ЖМНП.
1835. 4.7. № 8. С. 226-227.
62 Обстоятельнее об этом и о воздействии Беме, Шеллинга периода «открове-
ния» и Баадера на русское религиозное философствование 30—40-х годов
см.: David Z.V. The Influence of Jacob Boehme on Russian Religious Thought.
P. 55 ff; Галактионов Л.Л., Никандров Л.Ф. Русская философия XI—XIX ве-
ков. С. 208, 236—237; Киреевский И. Девятнадцатый век// Киреевский И. Поли,
собр. соч. Т. 1. М., 1861. С. 69; Гершензон М. И.В. Киреевский// Историче-
ские записки. Берлин, 1923. С. 7—43; см., кроме того, статьи 3. Каменско-
го о И. Киреевском и Ю. Манна об Одоевском и Шевыреве в Философской
энциклопедии (Т. 2. С. 510; Т. 4. С. 133; Т. 5. С. 449); Дементьев А.Г Моск-
витянин // Очерки по истории русской журналистики и критики. Т. 1. Л.,
1950. С. 371, 380, 492; Кулешов В.И. Литературные связи России и Западной
Европы в XIX веке (первая половина). М., 1965. С. 50—51; Гиппиус В.В. От
Пушкина до Блока. М.; Л., 1966. С. 216; Усок И.Е. Философская поэзия лю-
Глава третья. Подземный бог
217
вслед за Беме, есть некая темная природа, неопределенная ос-
нова Его существования — томление (Sehnsucht) или воля к
разумному самоосуществлению во всей полноте мира идей. Это
безостановочное, спонтанное устремление от тьмы к свету. В
Боге изначальная онтологическая «бездна» и Его основа пол-
ностью соприродны процессу Его самопознания. Но в мире и
человеке соответствующая основа отграничивается от разум-
ного сознания, от света, выделяющегося из первородной
тьмы. Задача человека — преодолеть пагубное раздвоение, под-
чинив спиритуальному началу животную, слепую, эгоистиче-
скую природу основы и слив свою индивидуальную волю с
просветленной мировой, устремленной к воссоединению обо-
их начал. Вероятно, с этим — несомненно опосредованным —
источником сопряжены в В вполне «тютчевские» темы ночно-
го хаоса, раздвоенного — ночного и дневного — сознания (а
отчасти и библейское разграничение света и непроницаемой
тьмы в «египетско-архитектурных» сценах), тогда как роковое
подчинение индивидуальной воли Хомы воле темных «духов»
выглядит, скорее, характерно-романтической полемикой по от-
ношению к пантеизму, столь безрадостно совместившемуся у
Гоголя с натурфилософскими схемами.
Очевидно, под прямым влиянием «геологической» темы
романтиков и под косвенным воздействием Шеллинга, сопо-
ставившего темную основу с тяжестью, в повести потусторон-
няя «бездна» отождествилась с хтонической, с духом земли —
и, одновременно, с небом.
ВИЙ — СЫЙ. С точки зрения отрицательной теологии,
слившейся тут со сквозной гоголевской темой демонического
родителя, в повести открывались две возможности.
Во-первых, Бог попросту совпадает с Вием как «князем
тьмы» или катарским Люцифером, с которым Вия роднит, ме-
жду прочим, железное лицо. Мгла надвигается не только сни-
бомудров// К истории русского романтизма. М, 1973. С. 109 и ел.; Pratt S.
Russian Metaphysical Romanticism. Stanford, 1984. P. 21—29; Idem. Boratyn-
sky's «K chemu nevol'niku mechtaniya svobody?»: a Short Survey of Russian
Romanticism // Ulbandus Review. 5. 1987. P. 27; Тютчев: Сб. статей / Сост.
А. Тиняков; Ред. А. Волынский. СПб., 1922. С. 61 (ссылка на статью А. Горн-
фельда); Гиппиус В. Ф.И. Тютчев//Тютчев Ф.И. Поли. собр. стихотворе-
ний. Л., 1939. С. 17; Топоров В.Н. Заметки о поэзии Тютчева: (Еще раз о свя-
зи с немецким романтизмом и шеллингианством) // Тютчевский сб. Тал-
линн, 1990. С. 22—107; Кузина Л.Н. Из Якоба Беме//Ф.И. Тютчев: В 2 кн.
Кн. 1. ЛН. Т. 97. М., 1988. С. 178-179.
218
Часть первая. Египет
зу, но и сверху, что заставляет вспомнить о небесном «мраке
таинственного безмолвия» у Псевдо-Дионисия, который, по
примеру Филона, сравнивает эту тьму с той, куда вступает Мо-
исей на горе Синай, встречаясь с Богом; ту же символику
обильно использовали Григорий Нисский в «Жизни Моисея»,
Григорий Богослов (Назианзин) и др.63 В гоголевском тексте
тьма «распространяется по небу», захватывает купол церкви,
традиционно символизирующий «Главу Господню»64. Но мрак
этот трактуется не в неоплатоническом, а в очевидном гности-
ческом ключе: так или иначе, именно на Бога открыто возла-
гается ответственность за существование и торжество нечисти:
«Бог уж знает, как нужно; Бог все знает»; «Так уж воля Божия
положила»; «Так ему Бог дал».
Если уж, по примеру Карлинского и Лаферрьера, позво-
лить себе роскошь звукового символизма, то я предпочел бы
следующие аналогии с именем Вий: Дий (церковнославянское
обозначение языческого бога) и Сый (Сущий) — имя, которым
в церковно-славянском тексте Библии называет себя Бог, от-
вечая на вопрос Моисея (есть и ассоциация с Иисусом — ср.
церковное название Вербной недели: «неделя Ваий»). Как раз
эта религиозная семантика, вобравшая в себя и змееборческий
сюжет о Египте и Вавилоне, и «подземную» тему романтиков,
окажется наиболее релевантной применительно к египетским
сценам В, коль скоро мы примем в расчет, что питавшая их
филоновско-теософская традиция обязательно предусматрива-
ла, в числе прочих искушений, страшную встречу героя с не-
разгаданным образом божества (ср. хотя бы у Шиллера). Штил-
линговского паломника из «Тоски по отчизне» ввергает в смя-
тение установленная в недрах египетской пирамиды уродли-
вая статуя Изиды с надписью «Я Сый, был, есмь и буду! Ник-
то из смертных не отъял еще моего покрывала»; затем путник
находит гроб с мумией, а поодаль — ужасающего звероподоб-
ного стража65 и т. д. У Юнга-Штиллинга эти отталкивающие
63 См.: Лососий В.Н. Очерк мистического богословия Восточной церкви. Дог-
матическое богословие. М., 1991. С. 23—30. Эту очень популярную в Рос-
сии апофатическую философему Надеждин уже в начале 30-х годов успел
перенести в русскую философскую эстетику.
64 Об отождествлении в православном зодчестве церковного купола с «Главой
Господней» или «лбом» (т. е. вместилищем божественной мудрости), со ссыл-
кой на И. Забелина, см.: Шапошник В.А. К вопросу о кубоватых храмах и лу-
ковичной главе // Семиотика культуры: Тез. докл. Всесоюз. школы-семинара
по семиотике культуры 18—28 сентября 1989 года. Архангельск, 1989. С. 49—50.
65 См.: Юнг-Штиллинг Г. Тоска по отчизне. М., 1817. Ч. 2. С. 153, 175.
Глава третья. Подземный бог
219
образы декларативно ориентированы на отрицательную теоло-
гию (именно ей обучают героя египетские мудрецы; причем —
характерный штрих — в апофатическое богословие здесь пере-
водятся кантовские антиномии) и, естественно, на библейскую
и святоотеческую тему сокрытого Бога, роднящую теософский
рассказ об испытаниях с библейскими стихами: «Моисей за-
крыл лице свое, потому что боялся воззреть на Бога» (Исх 3:6;
ср. также 33:20).
Согласно теософской аллегорике, страшным раскрыва-
ющийся лик Божий представляется лишь духовно незрелым,
еще не познавшим свое внутреннее Я, людям, завороженным
внешним бытием: «Отверзаются очи ума и что же он видит?
Отвратительный смертный образ. Так подлинно! Небесная ис-
тина не имеет для нашего чувственного разума ни доброты, ни
вида; напротив того, она, являясь во образе смерти, смерти
только и требует». Для прозревшего же «покрывало Моисееве
отъемлется»66. «Поднятый глаз» гоголевского философа, обра-
щенный к чудовищному Вию, напрашивается и на сопостав-
ление с «Асханью» Сковороды, где говорится о духовном ис-
ходе из Египта: «Чем тебе виновато верхнее твое око? Ты сам
оное открываешь, устремляясь на погубление свое». У Гоголя,
в отличие от теософов, упор делается только на негативном,
«смертном» восприятии, и в образе Вия — «подземного бога»,
по выражению Лаферрьера, василиск русских и немецких пи-
сателей бесповоротно сливается с гностическим сатанинским
Змеем.
Вторая, также гностическая, возможность состоит в том,
что подлинный, сакральный властитель, подобно его предше-
ственнику в Вечерах, пленен сатаной или, как в катарской кос-
мологии, безнадежно вытеснен из мира. В любом случае са-
кральная альтернатива отсутствует; по словам Дриссена, «в церк-
ви недостает только одного, а именно — Бога. Теперь, когда
свершился суд земного отца [Вия], небесное попечение исчез-
ло»67. Что же до этого попечения, то Р. Собел обоснованно уло-
вила пародию в упоминании о заочном наставнике героя — «мо-
нахе, видевшем всю жизнь свою ведьм и нечистых духов»68.
Церковная наука вновь, как в Вечерах, оказалась «тарабарской
грамотой», пародией на мудрость: «Уж Бог недаром дал всяко-
му свой обычай: люди, знающие науку, говорят, что у ведьмы
66 Юнг-Штиллинг Г. Тоска по отчизне. М., 1818. 4. 5. С. 55-56.
67 Driessen F.C. Op. cit. P. 165.
« Sobel R. Op. cit. P. 577-578.
220
Часть первая. Египет
есть маленький хвостик». Короче, негативно-теологическая те-
ма окончательно сплетается с антиклерикальной, и, выходя за
пределы Вечеров, объяснение этому обстоятельству вновь сле-
дует искать в ситуации, непосредственно предшествовавшей
созданию Вр.
ТАРАБАРСКАЯ ГРАМОТА. 1833 год для Гоголя был
«ужасным» годом творческого кризиса69; ср. в письме к Мак-
симовичу от 9 ноября: «Если б вы знали, какие со мною про-
исходили страшные перевороты, как сильно растерзано все вну-
три меня!». О смысле «переворотов» позволяет судить другое
письмо, за месяц до того посланное матери. В нем Гоголь впер-
вые намекает на свою грядущую религиозно-дидактическую
миссию — сплотить Россию созидательной любовью: «У меня
болит сердце, когда я вижу, как заблуждаются люди. Толкуют
о добродетели, о Боге и между тем не делают ничего. Хотел
бы, кажется, помочь им, но редкие, редкие из них имеют свет-
лый природный ум, чтобы увидеть истину моих слов». Пока,
впрочем, он ограничивается наставлениями приватными, род-
ственными, выражая озабоченность характером своей сестры
Лизы, весьма сходным с душевным обликом беспечного, рав-
нодушного, насквозь земного Хомы: «У ней нет никакого серд-
ца, ни доброго, ни злого; никаких признаков сильных чувств.
Никого она не любит. Никакой сильной привязанности! <...>
За пустую игрушку она забывает все на свете». Здесь, бесспор-
но, проступает тема эгоистического «внешнего человека», с ко-
торой мы встретимся во многих сочинениях этого периода. Но
в чем, по Гоголю, состоит надлежащее обучение? Церковные
начетничество и обрядность решительно отвергаются: «Не учи-
те ее какому-нибудь катехизису, который тарабарская фамота
для дитяти. И это тоже немного ей сделает добра, если она бу-
дет беспрестанно ходить в церковь <...> Она привыкнет на это
глядеть, как на комедию». В подтверждение Гоголь ссылается
на себя: «Я помню: я ничего сильно не чувствовал <...> Нико-
го особенно не любил <...> На все я глядел бесстрастными глаза-
ми; я ходил в церковь, потому что мне приказывали <...> но
стоя в ней, я ничего не видел, кроме риз, попа и противного
ревения дьячков». И тут он предлагает матери поведать Лизе ту
самую историю о рае и адских муках, что в детстве так потряс-
ла его самого. Если при написании В у Гоголя и была какая-
69 См.: Мочульский К. Духовный путь Гоголя. С. 23—25.
Глава третья. Подземный бог
221
либо назидательная цель, то она свелась к отождествлению ада
с церковью, которую «крестит» летающий гроб с ведьмой.
ХОМА БРУТ, ЯСТРЕБЦОВ И ЧААДАЕВ. Но суро-
вая автохарактеристика, перешедшая в повесть, целиком за-
имствована Гоголем, который в то время — и по долгу служ-
бы, и по личным склонностям — занимался педагогикой, из
очень известного педагогического же трактата д-ра И.М. Яст-
ребцова, посвященного интеллектуальному и моральному вос-
питанию молодого поколения страны. Глубинным фоном го-
голевских сетований остается именно судьба отечества, ибо в
соответствующем месте книги Ястребцова говорится как раз о
России, причем, что не менее интересно, его рассуждения, по
признанию автора, представляют собой прямое изложение взгля-
дов Чаадаева70. Россия здесь сравнивается с сердцем отрока, не
затронутым еще «ни любовью, ни ненавистью»:
«На все, свершившееся до нее и совершающееся перед нею, она
смотрит еще беспристрастными, хладнокровными глазами <...> Самые
неожиданные происшествия удивляют ее [душу народа] только на ко-
роткое время»11.
Это место повторяется не только в гоголевском призна-
нии из письма, но и — почти дословно — в портрете Хомы
Брута:
«Он глядел на приходивших и уходивших хладнокровно-довольными
глазами и вовсе уже не думал о своем необыкновенном происшествии».
У Ястребцова здесь следуют размышления об общей «бес-
страстности» простого народа, полностью лишенного фанатиз-
ма даже в своем «суеверии». Но у него (и у Чаадаева) «юная»
беспристрастность оценивается положительно, как свободная
спасительная непредвзятость, сулящая грядущий рассвет Руси.
70 О взаимоотношениях Чаадаева и Ястребцова см.: Чаадаев П.Я. Поли. собр.
соч. и избр. письма: В 2 т. М., 1991. Т. 2. С. 538.
71 Доктор [И.М.] Ястребцов. О системе наук, приличных в наше время детям,
назначаемым к образованнейшему классу общества. Второе, умноженное и
переработанное издание. М., 1833. С. 201—202. Книга снискала широкую по-
пулярность, а Академия наук наградила ее Демидовской премией. (Подроб-
ные сведения о И.М. Ястребцове, которого постоянно путают с И.И. Ястреб-
цовым, см. в биографическом очерке: Лебедев П.А. Антология педагогиче-
ской мысли России первой половины XIX века. М., 1987. С. 221—223, 529. За
это библиографическое указание приношу благодарность В. Проскуриной.)
222
Часть первая. Египет
Гоголь усвоит ту же, тогда уже довольно рутинную идеологему,
лишь к 1840-м годам, когда она станет нудной банальностью.
Пока же, в В и письмах к матери, эту мертвенную бесстраст-
ность, взятую под углом антиклерикального настроения, он
явно проецирует на осуждаемый Апокалипсисом типаж «ни
холодного, ни горячего» «Ангела церкви» (Откр 3:15).
Между тем в 1834 году, в том же втором номере альма-
наха «Новоселье», где была напечатана гоголевская ПТ, Яст-
ребцов поместил свою статью «Любовь к ближнему», издан-
ную затем отдельной книгой, а в 1841 году без изменений вклю-
ченную им — вместе с натурфилософскими опытами начала
30-х годов — в «Исповедь». Российская апатия и бесстрастность
трактуются здесь куда резче — как смерть окованной ничтож-
ными аффектами души, которую тщетно пытается воскресить
«дух наш»:
«Жизнь ли это ежедневное растительное состояние наше, без
чувствований, без мыслей, без произвола, словом, без того, что со-
ставляет сущность человека? <...> Так мы носим в себе смерть, и но-
сим ее беззаботно; мы не живем и не печемся о жизни. Душа наша
в каком-то бессмысленном оцепенении <...> От лености она не ра-
деет о собственном своем благополучии, о своей жизни и довольст-
вуется тем только, что легко для нее, что не требует добродетели, то
есть усилия. Всего же легче для нее предаваться чувственности. Но
спросим самих себя: что остается в душе нашей от всех забав чувст-
венности? <...> Они не принесут ничего живого; плод их есть смерть.
Древние Египтяне хорошо это чувствовали, хотя, может быть, и не со-
вершенно понимали. На пиршествах их, среди блеска и великоле-
пия, забав и веселости, присутствовал гость, представлявший в себе,
как в картине, весь блеск и великолепие, все забавы и веселости.
Этот гость была мумия»11.
Этот египетский мертвец, уже промелькнувший «среди
пиршеств» в гоголевской статье об архитектуре и замененный
в В «песней похоронной» или «песней об угнетенном народе»,
сообщает египетским испытаниям в В некий результирующий
смысл применительно к повседневной яви. Вий в данном пла-
не есть как бы подземная основа, могильный корень того «рас-
тительного состояния» или, по слову Сковороды, египетской
«мертвенности стихийной», в которой пребывают и сам Хома
Брут, и его столь же прожорливое, ленивое и косное бытовое
72 Исповедь, или собрание рассуждений доктора Ястребцова. СПб., 1841.
С. 172-177.
Глава третья. Подземный бог
223
окружение. Но одновременно Вий — это и темный субстрат,
страшная подоплека «блеска и великолепия», олицетворяемо-
го Панночкой, — тот самый мрак, в коем, согласно Надежди-
ну, «почивает идея безусловного изящества». «Отвратительный
смертный образ» Юнга-Штиллинга не личина, а самая суть это-
го божества.
ТЕЛЕСНОЕ РАЗЛОЖЕНИЕ ЦЕРКВИ. Статья Яст-
ребцова сводится к тому, что только любовь к ближнему мо-
жет оживить холодную, черствую душу нынешнего человека.
Этический центр гоголевской повести — в отсутствии люб-
ви, подменяемой в быту мнимым и бесплодным благожела-
тельством, выказываемым спутниками героя, а в метафизиче-
ском плане — страшным, обезличивающим эросом, воплощен-
ным ведьмой и русалкой. У Шеллинга любовь — главенствую-
щее условие грядущего воссоединения распавшегося мира, сли-
яния природы и духа. Тема любви, соединяющей, по ап. Павлу,
вселенское тело церкви (1 Кор 12:12—27), соборное тело че-
ловечества, вообще доминировала в различных и конфессио-
нальных, и внеконфессиональных мистических спекуляциях,
питавшихся античными воззрениями. Как хаотический мир Эм-
педокла, пораженный Раздором, безлюбый мир В и его средо-
точие — церковь оборачиваются агрегатом ущербных, разрос-
шихся телесных образов. С их литературными источниками
мы уже встречались, но важно подчеркнуть концептуальную
сторону этой соматической фантастики. Поскольку, особенно
в Вр, упор сделан именно на зооморфной автономизации час-
тей тела (бестиальные существа, состоящие из рук или «из од-
них ног», «только из головы», «из одних только глаз с ресни-
цами»), мы находим здесь, в отличие от сцены скачки, ситу-
ацию, абсолютно обратную натурфилософскому единству ми-
ра — «одного общего организма, которого частные члены, — как
писал Велланский, — суть все животные, а существенная це-
лость представлена человеком»73. Трупное разложение мира рав-
нозначно духовной гибели церкви.
«Так навеки и осталась церковь, с завязнувшими в дверях и
окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким тернов-
ником, и никто не найдет теперь к ней дороги».
73 См.: Милюков /7. Указ. соч. С. 275. Соотнесение животных, насекомых и т. п.
с человеческими органами было шаблоном натурфилософии. Ср. в древне-
русских бестиариях; см.: Буслаев Ф. О литературе. Исследования. Статьи.
М, 1990. С. 321.
224
Часть первая. Египет
Эта картина совпадает с надеждинскими размышления-
ми о плачевной судьбе, постигшей первобытное зодчество, ко-
гда оно утратило «религиозное благоговение». Тогда
«...природа с неумолимою яростью опрокинулась на сии тру-
пы, оставленные духом жизни, предала их в добычу разрушительным
стихиям, заткала погребальною пеленою мхов и кустарников... обрек-
ла в покоище диким зверям и смертоносным гадам»74.
Но общий, текстуальный и идеологический, источник обе-
их цитат — библейская тема запустения Вавилона (Откр 18:2)
и Сиона, покинутого Богом (Исх 32:13—14; 34:10—11, 13—15;
Ос 9:6; Иер9:11).
ФИНАЛ. Гибельная встреча философа с персонифи-
цированными «обрубками» одновременно представляет собой,
понятно, функциональную инверсию старого мотива телесно-
го расчленения и временной смерти. При этом размыкание
мирового тела в «церковных» сценах задано, по наблюдению
Вяч. Вс. Иванова, уже в самом начале гротескными портрета-
ми убогих школяров75, штудирующих Слово Божье. Концовка,
прибавленная Гоголем к первоначальному основному тексту,
заново высвечивает и этот, и ряд других символических эле-
ментов сюжета.
На хуторах и в церкви воспроизводилась вся звуковая гам-
ма семинарии — от звонких «колокольчиков» до визга, воплей
и т.д.; повествование дважды отбрасывается к исходной точ-
ке — бессмысленному звуку киевского колокола. Я подразуме-
ваю высокие колокольни, увиденные Хомой. На самой высо-
кой из них, как сообщает новая концовка, звонарем стал бо-
гослов Халява. Дана непосредственная идентификация теоло-
гии, вернее, самого богослова с церковью как пространствен-
но-вещественным образом или «телом», по апостолу Павлу,
ибо рослый Халява, несомненно, причисляется к изображав-
74 Надеждин И. И. Указ. соч. С. 426. Ср. также у Жуковского в «Двенадцати
спящих девах» («Громобой»): «И стала та страна с тех пор /Добычей запус-
тенья; / Поля покрыл дремучий бор; / Рассыпались селенья. / И человечий
глас умолк — / Лишь филин на утесе /Ив ночь осенню гладный волк / Там
воют в черном лесе <...>/Где древле окружала храм / Отшельников оби-
тель, /Там грозно свищет по стенам / Змея, развалин житель; / И гимн по
сводам не гремит — /Лишь веющий порою, / Пустынный ветер шевелит / В
развалинах травою».
75 Иванов Вяч.Вс. Об одной параллели к гоголевскому «Вию»//Труды по зна-
ковым системам. 5. Тарту, 1971. С. 138.
Глава третья. Подземный бог
225
шим Пентефрию богословам «ростом мало чем пониже киев-
ской колокольни». Ср. комически поддерживающее ту же иден-
тификацию замечание о постоянно разбитом (ввиду скверно-
го устройства церковной лестницы) носе Халявы. Душу Хомы
он с Тиберием поминает у хромого шинкаря — ср. «поминут-
но оступающегося» Вия. Хромота, возвращающая нас к образу
ущербных, разорванных тел, — это знак хтоники (Леви-Строс),
соотнесенной с тем же «бурьяном», куда, как бы вслед за по-
гибшей церковью, прячется после равнодушных поминок мол-
чаливый богослов-звонарь, утащив старую подошву от сапога.
Финал, пародийно стягивающий мотивы пира, обретенного
братства и спасения души, построен на скрытом каламбуре:
«халява» — это сапожное голенище; вместе с украденной по-
дошвой оно как бы составит теперь целый сапог. Так, симмет-
рически, замыкается рассказ о перевернутой обуви и о стран-
ствиях, предпринятых ради «новых сапог», а вместе с ним и
вся тема пути, связующего в Вечерах небо и землю, — тема «че-
ревиков».
Подобно тому, как для последовательного мистико-пан-
теистического мышления стирается грань между индивидуаль-
ной и мировой душой, так стирается она для него и между дву-
мя мирами — тем и этим. Применительно к негативной тео-
логии В отсюда вытекает, что потустороннее и земное бытие
сближаются в общедемоническом ключе. Плотская душа Хо-
мы Брута вернулась к своему метафизическому источнику и
повелителю. Прожорливая бурса, хутора, шинки и церковь,
отождествленная с телом, косной материей, «Пентефрией» и
Египтом, объединены символикой пустого дома. Слово и смысл
вынуты из жизни, как из песни, которую поют в пути каза-
ки — тюремщики Хомы, и «бездна» апофатического богосло-
вия съежилась в образ немотствующего богослова.
В этом пессимистическом мироощущении и заключался
главный итог кризиса 1833 года — итог, еще до В запечатлен-
ный в ПТ и окрасивший все тексты второй группы.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВАВИЛОН
Глава четвертая
Мечта и существенность
ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ. В то десятилетие, когда развер-
тывалась писательская жизнь Гоголя, русская культура претер-
певала странные метаморфозы, в ходе которых бывший воль-
нодумец Уваров подвизался в должности казенного святителя,
а любомудр Титов, ставший дипломатом в Константинополе,
проповедовал «православный кейф» в сочетании с патриархаль-
ной простотой гражданского правления.
Метафизическими или даже мистическими веяньями в
том или ином виде была затронута чуть ли не вся Россия1 в
лице самых разных ее представителей, и спиритуальные цен-
ности александровской эпохи претерпевали новое и подчас ко-
лоритное развитие. То было время, когда декабрист Ф. Глин-
ка изображал в стихах праведную «жизнь анахоретов» и иси-
хастскую технику собирания ума в сердце для экстатической
медитации («Иная жизнь»), соединяя православную аскезу с
верноподданнеишим национализмом, когда народный поэт
Кольцов сочинял масонские «Думы», а ссыльный Герцен под
масонским влиянием Витберга вдохновенно штудировал тео-
софию2. Пушкин, у которого главенствующие тенденции де-
сятилетия скрестились с очень сложной индивидуальной фи-
лософской эволюцией, в свои поздние годы вслед за Джоном
Баньяном воспевал бегство души из греховного града («Стран-
ник»)3, ее тщетные усилия взойти к Сиону («Напрасно я бегу
1 См.: Сакулин П.Н. Указ. соч. С. 371—382; Там же, с. 337, о Титове. См. так-
же в превосходной книге: Турьян М.А. «Странная моя судьба...»: О жизни
Владимира Федоровича Одоевского. М., 1991. С. 304—305.
2 См.: David Z V. Op. cit. P. 56.
3 См., например: UdolfL. Puskins Strannik als religiose Dichtung//Zeitschrift fur
Kulturaustausch. 1 (1987). S. 151-157.
Глава четвертая. Мечта и существенность
229
к Сионским высотам...») и очистительные моления отшельни-
ков, сопряженные с духовным взлетом («Отцы пустынники и
жены непорочны...»).
Исихастско-теософским исканиям образованного обще-
ства отвечал, существенно с ними диссонируя, новый подъем
народного сектантства, в частности духоборческого утопизма.
Общим для разных слоев российского населения был страх пе-
ред надвигающимся концом мира и Страшным судом, умеря-
емый только оптимистической верой в последующее преобра-
жение вселенной. Без этого страха и этих чаяний, как показа-
ли Чижевский и Виницкий, был бы немыслим и гоголевский
Рев. Хотя, согласно Юнгу-Штиллингу, битва Христа с Анти-
христом должна была состояться в 1836 году4, апокалиптиче-
ский настрой не исчезает и после предреченной даты.
Итоговая картина, тем не менее, была весьма далека от
полной духовной однородности, поскольку осложнялась за счет
многих дополнительных и побочных факторов. Сильно ска-
зывалось, в частности, простое давление восторжествовавшей
романтической моды, которая приглашала везде и всюду тол-
ковать о потустороннем — нередко без сколь-нибудь серьезно-
го к нему отношения. Посильную лепту мистическим позывам
и натурфилософии приносит даже утилитарно приземленный
сатирик и моралист Булгарин, печатающий у себя в газете фраг-
менты из Эккартсгаузена. Свой нравоописательный новогод-
ний очерк «Праздничное поздравление» (1833) Булгарин пред-
варяет строками, которые звучат как перепевы «Последней смер-
ти» Баратынского («Есть бытие, но именем каким / Его назвать?
Ни сон оно, ни бденье...»): «На человека мысленного и чувст-
вующего находят минуты, в которые он ни спит, ни бодрству-
ет. Чувства его находятся в онемении, но он слышит, видит и
осязает внутренними или, лучше сказать, умственными орга-
нами. Кажется, будто душа в ту минуту уносится в другой мир
4 Юнг-Штилдинг И.Г. Победная повесть, или Торжество веры христианской.
СПб., 1815. С. 209. О пробуждении интереса к Штиллингу в 1830-е годы см.:
Турьян МЛ Указ. соч. С. 300; Виницкий И. Нечто о привидениях. С. 153. Ср.
характерный отзвук этой темы в повествовании о Кавказе, сопредельном
месту предсказанной битвы. Описывается паника в «тифлисской гостиной»:
«Лезгины... нападут... напали... скоро тридцать шестой год... светопрестав-
ление» (Каменский П. Отрывок из романа «Энский» // Сборник на 1838 год,
составленный из литературных трудов. СПб., 1838. С. 223). О влиянии эсха-
тологии Штиллинга на русские секты еще и в 1840-е годы см.: Молоство-
ва Е.В. Иеговисты. Жизнь и сочинения кап. Н.С. Ильина. СПб., 1914. С. 26—
27, 60-61.
230
Часть вторая. Вавилон
и смотрит на землю сверху. Как мелка тогда является земля внут-
реннему взору!»5.
Но, особенно со второй половины 1830 годов, в рисовке
подобных тем параллельно нарастают также скептически-па-
родийные ноты, подкрепляемые и новыми натуралистически-
ми привязками, и инерцией благонамеренного Просвещения.
Авторитарную опору этот скепсис находит в положительной и
чопорной рассудительности, свойственной всему духу никола-
евского правления, чуравшегося любой метафизической экзаль-
тации. Сенковский, который вместе с метафизикой ненавидел
и натурфилософию, в своем популистском журнале всячески
высмеивает немецкий идеализм и прочую «устаревшую мисти-
ку», противную и собственно русскому, и общенаучному «здра-
вому смыслу»6. Он солидаризируется с тогдашними позитив-
но-эмпирическими и антифилософскими течениями западной
мысли (но перебарщивает с их присвоением, так что Краев-
ский в ЖМНП уличает его одновременно и в плагиате, и в вуль-
гаризации источника). Сходных позиций придерживалось, впро-
чем, и большинство российских ученых, склонных противо-
поставлять пустым мистическим абстракциям реальную, запе-
чатленную во всей природе, божественную «мудрость», рас-
крываемую естествознанием. Такой же положительный пафос
телеологического аргумента, поданного в более пристойном,
чем у Сенковского, и менее фантастическом, чем у натур-
философов, освещении, показателен для самого уваровского
министерства, которое старательно прививало благонамерен-
ный характер университетской учености, насаждавшейся им
до 1848 года. Государственным памятником космологическо-
му доказательству стала великолепная Пулковская обсервато-
рия, сооруженная по приказу царя. В воинстве небесном, с его
наглядной гармонией, логикой и порядком, Николай находил
идеальную модель для своей регулярной империи; то был сол-
датско-чиновничий пифагоризм, вдохновлявшийся космиче-
ским фрунтом. «Император Николай Павлович, — поясняет ас-
троном Ф.А. Бредихин, — не был посвящен в глубины астро-
номической науки, но в его отношении к знанию вообще чу-
ется как бы некоторое предпочтение астрономии, какое-то
внутреннее расположение к ней. Стройный порядок системы,
строгое соподчинение частей целому, твердость и доказатель-
5 Северная пчела. 1833. №1.2 янв.
6 См. его анонимную (фактически — переводную) статью «Германская фило-
софия» // Библиотека для чтения (далее — БдЧ). 1835. Т. 9. С. 83—116.
Глава четвертая. Мента и существенность
231
ность перехода от известного к неизвестному — и не в отвле-
ченной области мышления, а в приложении к конкретному,
имеющемуся пред очами и необъятному пространством орга-
низму вселенной — все это находило, по-видимому, сочувст-
венные фибры в душе Монарха, который в громадной импе-
рии своей стремился упрочить законность, стройный порядок
и спокойное развитие на стезе правды и добра»7.
ГНОСТИЧЕСКИЙ РОМАНТИЗМ. Все эти раз-
нонаправленные идеологические векторы давали себя знать и
в массовой литературной продукции эпохи. По существу, в
ней доминировали две противоположные, но постоянно взаи-
модействовавшие установки: так сказать, отрицательная и по-
ложительная. Первая, которую Гоголь воспринял уже в ГК и
БГ, заключалась в традиционно романтическом противопос-
тавлении непонятого мечтателя и косной толпы, мечты и дей-
ствительности (байронический вариант развивал тему гигант-
ской демонической индивидуальности, вступившей в борьбу с
миром). В России об этой антитезе написано бесконечно мно-
го, но редко принимается в расчет, что идеологической осно-
вой для нее, как и для родственных оппозиций, служили ра-
дикальный дуализм материи и плененного ею духа и смежные
гностические воззрения, отчасти опосредованные православ-
ной аскетической традицией. Мир безбожен и бездушен, он
плох изначально — или почти изначально — плох раз и навсе-
гда: «На жизнь я поднял взор бесстрастный. / Что было — есть;
но где же ты, / Мир ненаглядный, мир прекрасный, / Зерца-
ло горней красоты?.. // Разнесся дым очарованья, / Слетел по-
кров волшебный твой, / И ты без тайн, без упованья, / Одно-
образно предо мной / Предстал, как памятник бездушный /
Времен минувших торжества, / Как истукан, жрецу послуш-
ный, / Златой кумир без божества»8. У Раича мы встретим та-
кие определения, как «глухая пустыня мира» (эпилог к пере-
воду «Освобожденного Иерусалима») и «мертвая природа» («Аре-
та»); Н. Полевой твердит о бессмысленности творения («меха-
ническая природа», «природа лишена ума»), о «страшном ли-
це мира с тусклыми от страстей очами» («Живописец», 1834),
7 Цит. по: Николай Первый и его время: Документы, письма, дневники, ме-
муары, свидетельства современников и труды историков. Т. 1. М., 2000.
С. 403.
8 Туманский В.И. Элегия («Не ведает мудрец надменный...») // Московский
вестник. 1827. Ч. 4. № 15. С. 227-228.
232
Часть вторая. Вавилон
о «жизни, похожей на пустыню», и о том, что «природа более
мачеха, нежели мать» человека («Абадонна», 1834). Даже офи-
циозно-оптимистический Греч называет мир «тесной и тем-
ной храминой», а природу — «мертвой» или «безжизненной»
(«Черная женщина», 1834). У Ф. Глинки дается устойчивое срав-
нение земного бытия с фобом; у Л. Якубовича — бобровское
сближение веков (т. е. эонов) с фобами, соединенное с харак-
терно гностическим осуждением «богов» и установленной ими
«судьбины» («Подземные бездны у нас под стопами...», 1836);
у Полежаева — пародийно-прометеевские насмешки над Зев-
сом («Гальванизм»); у Тимофеева — «мрачный мертвый мир»,
«земные узы» и страшное небо, заполоненное чудовищами («Ху-
дожник», 1834); у Ушакова — небо, захваченное «офомным зме-
ем» — дьяволом («Киргиз-кайсак», 1834). Кюхельбекер, ставший
в период ссылки поклонником Юнга-Штиллинга, живопису-
ет зороастрийско-манихейскую борьбу царств Света и Тьмы
(«Зоровавель», публ. 1836). Жуковский, Тютчев, как и второ-
степенные поэты, наподобие Тимофеева и Струговщикова, пе-
реводят «Песнь арфиста» из Гете — гностическое стихотворе-
ние о жестоких небесных властях, а Лермонтов развертывает
гностико-байроническое богоборчество и образ Бога-мучителя.
Фольклорное восприятие луны как «солнца мертвых»
трансформируется в мотив темного света, изливающегося на
землю (сочетание гностико-герметической темы с христиан-
ским «темным огнем» ада, восходящим к апокрифической кни-
ге Еноха; ср. у Мильтона, Блейка, Ж.-П. Рихтера и др.): тем-
ный месяц с черной змеей у И. Козлова («Безумная», 1830),
«черная, как смоль, луна с Офомною летучею мышью посре-
дине» — в «Художнике» Тимофеева. Русские консервативные
мистики, вроде дважды опубликованного тогда же С. Гамалеи,
связывали, в согласии с Пордеджем, темный огонь в космоло-
гическом и антропологическом аспектах с «разумничным (звезд-
ным) духом», а в аспекте идеологическом — со зловредным ев-
ропейским Просвещением и рационализмом, т. е. «антисофий-
ным» образами. В преромантической и романтической культу-
ре показ мрачного неба и зловещих светил сплетается с посто-
янной темой беспощадного Рока, тяготеющего к персонифи-
кации в контурах некоего демонического божества. Подобно
масонской мистике, романтизм вбирает в себя и старую цер-
ковно-антиастрологическую традицию, сообщая своему акос-
мизму неортодоксально-гностическую направленность, смысл
и содержание которой поддаются осязаемой реконструкции.
Глава четвертая. Мента и существенность
233
Возвращаясь к вопросу о возможных источниках гностиче-
ской и манихейской доктрин в России, я должен упомянуть здесь не
только Кирилла Иерусалимского, но и такие церковные публика-
ции, как, например, книга А. Ефимовского «Рассуждение, в котором
излагается учение Отцов Церкви трех первых веков христанства о
Божестве Сына Божия» (М., 1837), где, со ссылкой на Иринея Ли-
онского, очерчена космогония Валентина. Уже говорилось, что ощу-
тимую роль могли сыграть и различные французские издания. К их
числу принадлежал, например, обширный труд Жака Маттера «His-
toire critique du gnosticisme, et de son influence sur les sectes religieuses
et philosophiques des six premiers siecles de Гёге chretienne» (1828), имев-
шийся в библиотеке М. Дмитриева9. В русской научной периодике
обзорные работы о дуалистических религиях появляются, если не
ошибаюсь, только к концу десятилетия: это статья В. Сбоева «Гно-
сис и гностики» (Ученые записки Императорского Казанского уни-
верситета. 1839. Кн. 1) и компилятивная заметка И. Срезневского
(ЖМНП. 1839. Ч. 22. № 5) о зороастрийском двоебожии (которое в
литературных сочинениях описывалось за много лет до того). Гораз-
до лучше обстояло тут дело с платонизмом (см. ниже) и несколько
лучше — с неоплатонизмом: в 1835 уваровский журнал публикует под-
робную — анонимную, присланную из Киева — статью «О филосо-
фии Плотина»; среди прочего, тут пересказывается заданная Пла-
тоном и весьма созвучная гностицизму теория Плотина о том, что
«быв в высшем мире, душа воображением прозрела в формы мате-
риальные, пленилась оными по любви к ним и таким образом нис-
пала из высшего идеального в сей дольний материальный мир, и за-
ключена в теле, как в темнице или гробе»; очистившись, она долж-
на «возвратиться в прежнее состояние, обратиться и превратиться в
Бога <...> т. е. душа, по учению Плотина, должна потерять всю свою
личность и слиться в одно с Божеством»10. Но, вероятно, при усвое-
нии дуалистических воззрений еще большее значение имела как кос-
венная, опосредованная общеромантическая рецепция гностицизма,
так и внутренняя, ментальная к нему предрасположенность, харак-
терная для многих людей романтического склада.
Итак, само небо словно расслаивалось на две зоны. Ниж-
няя, звездно-планетарная, была обиталищем сатанинской, жес-
токой или хотя бы амбивалентной, Судьбы; верхняя, надзвезд-
9 См. в комментарии К.Г. Боленко, Е.Э. Ляминой и Т.Ф. Нешумовой: Дмит-
риев М. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 617.
10 ЖМНП. 1835. Ч. 8. № 10. С. 15. В основном здесь рассматривается, однако,
плотиновский пантеизм, который подвергается решительному осуждению —
и за безличность Божества, и за отрицание свободы; в тех же пороках ав-
тор уличает и современный немецкий идеализм. В этом смысле статья пред-
ставляет собой очень квалифицированный донос на шеллингианцев.
234
Часть вторая. Вавилон
ная — бесплотным и светозарным царством Спасителя. Хотя
обычно под ним подразумевались Христос или Богоматерь,
спиритуальная запредельность этого сокровенного заступни-
ка, безусловно, роднила его с неотмирным и неведомым бо-
гом гностиков.
Если же, в виде исключения, Судьба благоприятствовала
герою, то обычно она называлась иначе — Промыслом (прав-
да, этот термин гораздо чаще использовался патриотической
историософией, чем романтической лирикой). Тогда житей-
ские беды и тяготы могли интерпретироваться уже как испы-
тания, ниспосланные вразумляющим Провидением. Роковым
звездам порой противопоставлялась иная, «путеводная звезда»
как символ Богоматери и спасительный вестник потусторон-
него мира. Такие достаточно противоречивые соотношения на-
иболее свойственны (отчасти по биографическим обстоятель-
ствам) Ф. Глинке и Кюхельбекеру. В дебютной «Кассандре»
Кюхельбекера (начало 1820-х годов) мы уже встречаем тот же
мотив безжалостного звездного Рока («От звезд пощады не
призвали!»), что и в поздних вещах, наподобие послания «К
Виктору Уго» (1844): «Под властью я рожден враждебных мне
светил»; но со времени заточения сатанинскому астральному
образу вторит у него благой — «святые путеводные звезды»
(«М.Н. Волконской»11 и др. тексты).
Там, над нижними, земными небесами обретается и пред-
вечная искомая мудрость, там ее подлинное отечество, зову-
щее к себе. Иными словами, культ «мысли» в этой дуалисти-
ческой системе подчинен метафизической ностальгии, и даже
Ростопчина, не слишком сведущая в метафизике, славословит
«дум царственный полет» и «жизнь мыслию» («Три поры жиз-
ни», 1835). На земле же, как пишет Н. Полевой, эта небесная
мысль, или гармония, томится «в цепях у дьявола», «в бездне
мрака» («Эмма», 1834); вместо мысли здесь царит черствая рас-
судочность, искусство подменено бездушным копированием —
механикой и анатомией, «гниющим трупом ума» («Живопи-
сец»). (В эстетике эти иррационалистические трюизмы выска-
зывались за несколько лет до того, в полемике с классициз-
мом; так, в 1829 году Средний-Камашев приравнивал отвле-
ченные теории к мертвечине и «анатомическому рассечению
искусств».) Женщины — это пестрые «куклы» (Тимофеев, «Ху-
дожник»; Сомов, «Эпиграф вместо заглавия», 1833), раскрашен-
11 Кюхельбекер В. Избр. произведения: В 2 т. Т. 1. М; Л., 1967. С. 310, 311, 335.
Глава четвертая. Мечта и существенность
235
ные восковые фигуры, увенчанные «мертвой головой» (Греч,
«Поездка в Германию», 1831).
ВЫСВОБОЖДЕНИЕ «МЫСЛИ». Абсолютно ясен да-
лекий, но оттого не менее актуальный источник дежурных ла-
ментаций 1830-х годов о мысли и красоте, скованных «в безд-
не мрака». Это пересказанное Иринеем Лионским и другими
отцами церкви учение Симона-волхва о том, что прекрасную
Эпинойю — Мысль Бога — создательницу, материнскую осно-
ву нашего мира (олицетворяемую, в частности, Еленой), злые
и завистливые ангелы этого мира заточили в узилище плоти и
постепенно довели до того, что она стала блудницей в публич-
ном доме, откуда ее вывел сам Симон как воплощение боже-
ства. Таков был ранний и весьма живописный прообраз сюже-
та о гностической Софии12. Романтик, в том или ином виде
усвоивший эту расхожую мифологему, побуждался ею к соот-
ветствующему сотериологическому усилию: герою надлежало
спасти падшую героиню, Эннойю-Магдалину, вызволив ее из
плотского, греховного окружения. Тогда освобожденная «мысль»
должна будет сочетаться с ним брачными узами, озарив и на-
полнив собою всю его жизнь. (Иногда, например в «Абадон-
не» Полевого, мечту о таком творческом союзе вынашивает
сама падшая женщина, воскрешаемая своим возлюбленным.)
Утопически-матримониальную символику разрабатывали в рус-
ской словесности и более целомудренные версии сюжета, за-
менявшие блуд браком по расчету или светской суетой, кото-
рая пленяла прекрасную, но нестойкую героиню.
При ином, оптимистическом, раскладе светлую небес-
ную мысль можно было распознать и в пределах земного бы-
тия, таким образом «примирившись» с последним. В этом слу-
чае, полностью либо частично утрачивая свою женскую ипо-
стась, «мысль» подавалась обычно в относительно зыбкой и
несфокусированной ауре Промысла, нисходившего на землю
посредством ангелов, «духов» и т. п. Воплощением надзвезд-
ной божественной мудрости становились на сей раз и сами
звезды, согревавшие мир своим благостным попечением:
Возжены в лоне темноты,
Как очи Божества,
12 Jonas Н. The Gnostic Religion. P. 104—108; Св. Ириней Лионский. Сочинения.
СПб., 1900. С. 86-88.
236
Часть вторая. Вавилон
Взирают звезды с высоты
На бездну вещества.
И мир и тишина вокруг,
Как будто в мир ночной
Провеял тихий ангел вдруг
Невидимой стезей.
И вот за ним, сквозь облаков,
На землю с вышины
Виется сонм ночных духов
В мерцании луны.
Вот ниспустились и летят
Вдоль нивы золотой,
И злаки томные поят
Живительной росой.
И я гляжу: и сладко мне,
Питаюсь думой той,
Что там, в надзвездной стороне,
Есть Промысл над землей;
Что в свете дня, во мгле ночей,
Хранимы им вовек:
И дольный прах, и злак полей,
И червь, и человек.
(М. Деларю. «Ночь». 1832)^
Зачастую у тех же самых авторов и в тех же произведе-
ниях развивается, в противовес гностической, приподнято-на-
турфилософская тема (затронутая нами по поводу В, где она
проведена в отрицательном плане) — тема, которая при всей
своей ориентации на телеологический аргумент и при всей сво-
ей теистической аранжировке явно тяготеет к пантеизму: ве-
личественное тождество материи и духа, выявление единой
творческой воли, разлитой в природе. В той же самой «Чер-
ной женщине», rrfe натура названа мертвой и бездушной, в ней
обнаруживается высветляющая ее необъятная «мысль», пости-
гаемая человеком как малым подобием Божьим: «Эта чудесная
гармония в мироздании, эти рассчитанные, измеренные, взве-
шенные законы тайных сил природы, движущих вселенную,
13 Комета Белы. Альманах на 1833 год. СПб., 1833. (Ц. р. 30 окт. 1832 г.) С. 206.
Глава четвертая. Мента и существенность
237
суть мысль столь великая, какой ни я, ни другой смертный
никогда из себя родить не может. И из этой мысли вывожу я
существование произведшей ее, соразмерной с ней силы, са-
модеятельной и познающей, как душа моя — только в выс-
шей, недосягаемой, невообразимой степени»14. Полевой в той
же «Эмме» изображает теософствующего мечтателя, штудиру-
ющего «иероглифы» природы, а в «Живописце» призывает по-
стичь сокрытую в ней «идею». Тимофеев в «Художнике» назы-
вает Творца «Великим Художником», а людей — «овеществлен-
ной мыслью» Бога. В теоретическом отношении такой под-
ход заблаговременно санкционировали любомудры, Надеждин
с его интерпретацией Платона и шеллингианец М. Павлов,
который в 1828 году писал со свойственным ему ригоризмом
и прямолинейностью: «Основание изящных искусств — мысль;
цель — обращение мысли в предметы»15.
И все же общеромантическая тема воплощения мысли
по-прежнему таила в себе дуалистический потенциал. Ведь
сообразно «Черной женщине», вне одухотворяющей ее свы-
ше идеи, природа «сама по себе», как таковая, выходит, и
вправду мертва, а значит, в принципе она может предстать
силой зловещей или враждебной, — перспектива, которую Го-
голю предстояло реализовать в П. Другая опасность для ре-
лигиозно-благонамеренной эстетики и натурфилософии за-
ключалась в том, что и самое божественную «мысль» то-
же можно было заподозрить в изначальном несовершенстве,
ущербности. Действительно, этот гностический намек мы на-
ходим в одном из ранних «парадоксов» «Московского вестни-
ка», где фигурирует достаточно двусмысленный «художник»:
«Подражание природе — в созидании из тех же материалов,
по тем же законам. Если Художник худо соединил прекрасные
материалы, то смело переделывайте его творение; такое под-
ражание равняется Изобретению»16. Близкой логикой руко-
водствуются еще более радикальные герои Тимофеева, тре-
тирующие даже эти первичные «материалы». Его будущий
художник, для которого «физический мир не имел никакой
прелести», в отрочестве грезил об инфернальном богоборче-
стве — о том, как «он спускался в ад, завоевывал трон Вельзе-
вула и с подземным воинством шел против вселенной» («Ху-
14 Греч Н. Черная женщина. 2-е изд. СПб., 1838. 4. 2. С.169.
15 Павлов Л/. Различие между изящными искусствами и науками //Атеней. 1828.
№ 5. С. 10.
16 Московский вестник. 1827. № 6. С. 167.
238
Часть вторая. Вавилон
дожник»)17. Мечтатели из других тимофеевских сочинений, о
которых мы еще будем говорить, пытаются взамен постылого
Божьего мира создать собственный, совершенный универсум.
Но даже в сдержанных и оптимистических декларациях
с большей или меньшей очевидностью всегда проскальзывают
подозрения если не об исходной дефектности, то по крайней
мере о незавершенности, неполноте мироздания, диктующей
необходимость встречного демиургического деяния. Шеллин-
говская система тождества уже у ранних русских романтиков
подменяется набором акустических или зеркальных соответст-
вий между Богом и Его созданием, перенимающим креацио-
нистскую миссию.
ОБРАЗ И ПОДОБИЕ. Как отражение Творца человек
прежде всего сам замыкает инициальную фазу творения; зиж-
дительному логосу вторит его собственное слово — слово По-
эта, оглашаемое от имени всей новорожденной природы. Ср.
в стихотворении молодого Хомякова «Поэт»:
Земля катилася немая,
Небес веселых сирота.
Она без песен путь свершала,
Без песен в путь текла опять.
И на устах ее лежала
Молчанья строгого печать.
Кто даст ей голос? — Луч небесный
На перси смертного упал,
И смертного покров телесный
Жильца бессмертного приял.
Он к небу взор возвел спокойный
И Богу гимн в душе возник;
И дал земле он голос стройный,
Творенью мертвому язык11.
При несомненном благочестии автора примечательна все же
его мысль об изначальной «мертвости» творения. Чуть раньше
барочно-романтическую тему поэта как второго Творца развер-
тывает другой «поэт мысли», Шевырев, в одном из своих дебют-
ных стихотворений — «Я есмь». На творящий глагол «да будет»
17 Цит. по: Искусство и художник в русской прозе первой половины XIX ве-
ка. Л., 1989. С. 249.
18 Московский вестник. 1827. № 14. С. 225—226.
Глава четвертая. Мента и существенность
239
Хор тварей звуками немыми,
Ответ Творящему воздал;
Но человек восстал над ними
И первым словом отвещал:
Я есмь! — и в сей глагол единой, совершенной
Слился нестройный тварей хор,
И глас гармонии был отзвук во вселенной,
И примирен стихий раздор.
И звук всесильного глагола
Достиг до горнего престола,
Отколе глас творящий был:
Ответу внял от века сущий
И в нем познал свой глас могущий,
И рекшего благословил.
Разумеется, «гармония» установлена здесь не только внут-
ри тварного мира, но также между ним и Создателем, заменив
собой то предвечное «единство», о котором грезила неоплато-
ническая теософия. Но это вожделенное единство, как и дру-
гие теософские темы, вовсе не исчезает у Шевырева, хотя на
передний план у него выдвигается поначалу креационистская
миссия человека, обязанного раскрывать, воплощать и всяче-
ски репродуцировать полученную от Всевышнего мудрость:
Мир бысть, — прошли века, но в каждое мгновенье
Да будет! оглашает свет,
И человек за все творенье
Дает творящему ответ.
Сим гласом жизни и свободы
Наук воздвигнут светлый храм,
Открыты тайны в нем природы
И светит истина очам.
А затем рисуется некая циркуляция взаимоуподоблений.
По Шевыреву, именно любомудры, возлюбленные Софии, при-
званы вернуть человечество к его божественному источнику;
порукой тому — искусство:
Там мудрость малых сонм предводит
Любимцев избранных ея
И по ступеням бытия
К началу вечному возводит.
240
Часть вторая. Вавилон
Как в миг созданья венный Бог
Узрел себя в миророжденъи,
Так смертный человек возмог
Познать себя в своем творенье19.
Итак, цель и Бога, и человека — самопознание, стремле-
ние узреть себя в собственных деяниях. Естественно, это уже
никакое не христианство, а вполне надконфессиональная тео-
софия шеллинговского толка, напоминающая одновременно че-
реду отражений в «Поймандре» или в различных гностических
и неоплатонических доктринах (а с другой стороны — гегелев-
скую концепцию истории как самопознания Мирового Духа,
о которой Шевырев, видимо, не имел тогда представления).
Спекулирующую на книге Бытия тему стадиально развернуто-
го самоотображения Божества мы находим и в других философских
декларациях эпохи, например у М. Павлова: «Природа от небытия к
бытию переходила или развивалась постепенно; главные расстанов-
ки сего постепенного развития — дни творения; в каждый — всемощ-
ное: да будет повторялось снова, и развивавшаяся природа с каж-
дым днем приближалась все более и более к цели своего воззвания из
небытия, к отражению образа и подобия Творца. Полное отражение Пред-
вечного — человек; им развитие природы кончилось; в шестой день
творения Зиждитель в человеке, как солнце в капле воды, видел свой
образ и подобие»20. Но увенчанный Адамом мир, достигнув этого
назначения, может либо замкнуться в зеркальной гармонии едине-
ния со своим Оригиналом, либо, за счет человеческой деятельности,
порождать все новые и новые — собственные, а, следовательно, и
Божественные — отображения. Будучи подобием Творца, человек в
своем искусстве претворяет в новое бытие воспринятый им демиур-
гический импульс. Так шеллинговский панэстетизм получает упро-
щенно-креационистскую интепретацию. Искусство есть «особый мир,
мир понятий и мыслей, обращенных в предметы. Мир сей отличен
от целой вселенной, принадлежащей к одной эпохе творения. Это
позднейшее создание — новая природа, зиждитель оной — человек,
венец, краса природы Творческой, отражение премудрости Зижди-
теля вселенной»21. «Новую природу» романтик продуцирует именно
потому, что, в отличие от классициста, он уподобляется природе не
«старой», а «Творческой», т. е. самому Создателю. В терминах «Мос-
ковского вестника» это не подражание, а «изобретение». О том же
19 Урания на 1826 год. М., 1825. С. 64-67.
20 Атеней. 1830. Ч. 1. № 4. С. 388-389.
21 Атеней. 1828. 4. 2. № 5. С. 8.
Глава четвертая. Мечта и существенность
241
говорит шеллингианец И. Давыдов: «Ныне перестают думать, чтобы
тот обитатель земли, который наименовал всю видимую природу
[функция, производная от словотворчества Адама, даровавшего име-
на тварям], который сам есть малый мир, был простой подражатель
природы». Стремясь к совершенству, «дух наш <...> творит и свою
природу, и свое человечество»22. Давыдов, известный своей гибко-
стью, ориентируется тут на модный романтизм; но креационистским
энтузиазмом пронизаны и тирады неприязненно относившегося к
романтизму Надеждина. В силу своего богословского образования он
заботится все же о соблюдении, так сказать, трансцендентной дис-
танции, предпочитая называть человека не двойником Всемогуще-
го, а соревнователем Его «зиждительного духа», ориентирующимся
вдобавок не на самого Создателя, а на платоновские «вечные идеи»
творения («Современное направление просвещения», 1831). Поэт вла-
стен заново одухотворить, т. е., по сути, воссоздать те или иные фраг-
менты бытия, погрязшего в скверне. Элеонора — падшая, антисо-
фийная героиня «Абадонны» Полевого, просит своего возлюбленно-
го, поэта Рейхенбаха, сотворить ее в новом образе и под новым име-
нем — Вел иды, взятым из трагедии Рейхенбаха: «Я не должна суще-
ствовать для вас иначе, как ваше творение. Сделайте из меня вашу
Велиду, передайте мне ее душу!»23. Но, вообще говоря, в эстетике
1830-х годов преобладает пафос не столько такого словесного «ожив-
ления» очередных Галатей, сколько именно самодублирования, са-
мовоспроизведения духа в природе.
Уже в первом своем номере «Атеней» констатирует: «За-
нятый самим собой, человек хотел видеть только самого се-
бя, каким он есть или каким был»24. Спустя пять лет Наде-
ждин энергично развивает эту тему, акцентируя ее нацио-
нальные аспекты, актуальную эстетику разбуженной народ-
ности: «Ныне каждая нация, подвизающаяся на почве изящ-
ного творчества, хочет любоваться сама собой в искусствен-
ных произведениях. Посмотрите на современное движение
поэзии, музыки, пластики! Всюду видно стремление к само-
созерцанию, самопредставлению!»; «Рано ли, поздно ли, но
22 Давыдов И. И. Речь о занятиях Общества любителей российской словесно-
сти // Московский телеграф. 1830. Ч. 31. С. 9, 10.
23 В этом преображенном статусе Элеонора на время становится идеальной
восприемницей творческих порывов своего Пигмалиона, и уже на правах
возрожденной Эннойи-Софии стремится сама доформировать, достроить лич-
ность собственного создателя: «Вы создаете самого меня, Элеонора!» — вос-
клицает Рейхенбах (Полевой Н. Абадонна: В 4 т. 2-е изд. СПб., 1840. Ч. 2.
С. 118, 137).
24 О направлении поэзии в наше время //Атеней. 1828. Ч. 1. № 1. С. 20.
242
Часть вторая. Вавилон
искусство во всех своих отраслях должно сделаться полным,
светлым отражением народов, среди коих процветает. И ко-
гда настанет сия вожделенная эпоха, блаженство их будет не-
изреченно, подобно блаженству матери, созерцающей в чер-
тах милого детища свой собственный образ! Тогда гений со-
вершит свое высокое предназначение, искусство исполнит чре-
ду свою <...> Тогда жизнь разрешится в сладкую гармонию ис-
тины и блага, в очаровательную поэзию неистощимого само-
услаждения»25.
Хотя в других местах статьи автор ориентирует искусст-
во как раз на «беспредельную полноту жизни», здесь он, не-
сколько противоречиво, ставит ему нарциссический предел —
просто потому, что этот воцарившийся рефлексивный нацио-
нализм (к которому мы вскоре вернемся) тоже перекликается
у Надеждина с теософскими и, возможно, гегелевскими док-
тринами о самопознании абсолюта.
ПОИСКИ СИНТЕЗА. Разлитая в искусстве «мысль»
должна быть не абстрактной и рассудочной, а иррационально-
живой, проникнутой душевным участием и любовью ко всему
бытию, т. е. именно софийной. С этой точки зрения (которая
находилась в любопытном внутреннем разладе с тогдашней
любовью к формальным дефинициям и философско-эстетиче-
ской схематике), отвлеченная идеальность отвергнута — доми-
нирует насущный интерес к «действительности»26, а послед-
ний, уходя во все более «низкие» ее сферы, подготовит гряду-
щий успех натуральной школы. В первом своем номере «Ате-
ней», призывая к историзму, настаивал на принципиальной
достоверности образов: «Мы требуем теперь человека действи-
тельного, с его слабостями, страстями, заблуждениями, стран-
ностями»27. Не следует, однако, преувеличивать бытоописатель-
ный заряд этих манифестов: подобно некоторым другим кон-
сервативным изданиям, «Атеней» сперва сурово порицает «уль-
траромантизм» (особенно «неистовый») — причем не только его
праздную мечтательность, но как раз и пристрастие к «грязи»,
к низменным пластам жизни. Все же натуралистической тен-
денции суждено было окрепнуть еще в объеме самой романти-
25 Надеждин Н.И. О современном направлении изящных искусств// Надеж-
дин Н.И. Соч.: В 2 т. СПб., 2000. Т. 1. С. 348-349.
26 См., в частности: Орлов В.Н. Н.А. Полевой и «Московский телеграф» // Очер-
ки по истории русской журналистики и критики. Т. 1. Л., 1950. С. 259.
27 Атеней. 1828. Ч. 1. № 1. С. 20.
Глава четвертая. Мечта и существенность
243
ческой школы, победившей своих косных противников — и тут,
кстати, поучительно было бы проследить, как, повинуясь дик-
тату времени, от агрессивных наскоков на романтизм «Атеней»
переходит к его плавной адаптации.
Вообще же к началу 1830-х годов толки о романтизме,
по выражению Замотина, «сменяются толками о "народности"
или "национальности" в поэзии»28. Художественная идея долж-
на раскрыться в освоенном, познанном материале родного бы-
та, истории и фольклора, пронизав и одухотворив их собою.
Надеждин настойчиво проповедует стремление к синтетичес-
кой культуре, соединяющей романтизм с классицизмом и дол-
женствующей, по его словам, «уравновесить душу с телом», соз-
дать «совершеннейшую гармонию вещества и духа»29. Полевой,
который немедленно изобличает его в плагиате из Аста и Штуц-
28 Замотии И.И. Романтизм двадцатых годов XIX столетии в русской литера-
туре. СПб.; М., 1911. Т. 1. С. 363. О философской проблематике «народно-
сти», как и о ее немецком генезисе, см. проницательные замечания Г. Шпе-
та в его «Очерке развития русской философии». Подробный — хотя, конеч-
но, не исчерпывающий — обзор понятия «народность» в русском литера-
турном романтизме см.: Leighton L. Narodnost' as a Concept of Russian
Romanticism. P. 41 —107. Автор, в частности, поддерживает мнение Сечка-
рева о том, что понятие «народность» связывается с Шеллингом по недора-
зумению. Идея национальной самобытности, восходящая к Гердеру и Фих-
те и получившая романтическое преломление у обоих Шлегелей, была по-
пуляризована г-жой де Сталь в ее книге «О Германии», которую Лейтон
причисляет, наряду с сочинениями Ансильона, Сисмонди и др., к основ-
ным источникам русской романтической «народности»; влияние же Гегеля
становится доминирующим лишь после 1830 года {Leighton L. Op. cit. P. 53—
54, 75 ft). О немецких источниках «официальной народности» см., кроме
того: Зорин А. Кормя двуглавого орла... Литература и государственная идео-
логия в России в последней трети XVIII — первой трети XIX века. М., 2001.
С. 352—359. Там же (с. 364) — о парадоксе, связанном с уваровской сослов-
но-консервативной трактовкой «народности»: на Западе она, напротив, бы-
ла «направлена на подрыв сословных перегородок, разрушающих целост-
ность народного организма». Вероятно, к немецким стоит прибавить поль-
ские влияния довольно близкого типа (Ю. Немцевич, К. Бродзиньский, М.
Мохнацкий, А. Мицкевич); ср.: Азадовский К. История русской фольклори-
стики. М., 1958. С. 191 — 192; Филатова Н.М. Формирование романтиче-
ского образа нации в польской литературе первой трети XIX в. // Автопорт-
рет славянина. М., 1999. С. 123—142. См. также: Riasanovsky N.V. Nicholas I
and the Official Nationality in Russia. Berkeley and Los Angeles, 1959; Казаков
Н.И. Об одной идеологической формуле николаевской эпохи // Контекст.
Литературно-теоретические исследования. М., 1989; Цимбаев Н.И. Под бре-
менем познанья и сомненья...: (Идейные искания 1830-х годов)//Русское
общество 30-х годов XIX в. М., 1989; Виттекер Ц. Граф С.С.Уваров и его
время. СПб., 1999. С. 110—128; Уортман Р. Сценарий власти: мифы и це-
ремонии русской монархии. М., 2002. С. 495—498.
29 См.: Замотин И.И. Указ. соч. С. 317 и ел.
244
Часть вторая. Вавилон
мана30, сам придерживается, однако, очень похожих взглядов —
вплоть до того, что проецирует такое же двуединство даже на
область отечественной экономики: «Только при соединении
вещественного и невещественного капиталов госу-
дарство является в полноте народного бытия. Признаком дости-
жения к сей полноте со стороны вещественной бывает про-
мышленность, со стороны умственной— литература»31.
Шевырев призывает согласить «Платона с Аристотелем», идеи —
с формой; и он же, превознося древнюю поэзию евреев, на-
зывает ее высочайшей «мыслью о единстве Бога», а всю еврей-
скую историю — «историей этой мысли»32.
В таком синтетизме различимо присутствие широкого спектра
идей, идущих от Шеллинга и его последователей, а равно от Гегеля
и Ф. Шлегеля; но возможно, самым близким аналогом или даже пря-
мым источником надеждинской версии народности как преодоле-
ния классицизма и романтизма в рамках единой национальной лич-
ности послужили теории польского националиста и филолога Кази-
мира Бродзиньского, высказанные в его работах «О классическом и
романтическом, а также о духе польской поэзии» (1818) и «О народ-
ности поляков» (1831). Знаменательно, вместе с тем, что синкрети-
ческой утопии, заворожившей Надеждина, присущи были глубокие
внутренние противоречия чисто религиозного свойства (генетичес-
ки связанные, видимо, с тогдашней ностальгией по языческой цель-
ности духа и с обострившимся влечением к дохристианскому насле-
дию). В самом деле, если, согласно укоренившимся определениям,
классицизм, с его плотской скульптурой, обозначал языческую, а
(средневековый) романтизм с его спиритуализованной живописью и
музыкой — христианскую стадию мировой культуры, то, следователь-
но, их соединение знаменовало собой уже некую новую, третью ре-
лигию — перспектива, которая повергла бы в ужас благочестивого
Надеждина, если бы он, как позднее Мережковский, довел эту за-
емную мысль до конца. Максимович, как бы инстинктивно упреж-
дая опасность, избегает этих религиозно-эстетических дефиниций,
предпочитая называть пластику и музыку всего лишь «подражания-
ми природе», которая, подобно человеку, тоже скорбит —в образах
и неясных звуках — о «лучшей утраченной жизни». На смену им при-
ходит человеческое — поэтическое — слово как осознанное и отчет-
ливое выражение этих смутных томлений. Вслед за «поэтами мысли»
30 Московский телеграф. 1830. № 3. С. 345—355.
31 Цит. по: Орлов В.Н. Указ. соч. С. 258.
32 Шевырев С. Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых на-
родов. 2-е изд. СПб., 1887. (1-е изд. — 1836). С. 12; Он же. История поэзии.
Т. 1. М., 1835. С. 202.
Глава четвертая. Мечта и существенность
245
Максимович видит в нем отголосок зиждительного Логоса, даро-
ванный человеку как «образу и подобию» Божества. С грехопадени-
ем Адама этот «драгоценный дар» был утрачен, и человеку, посред-
ством просвещения, еще предстоит обрести его во всей полноте.
Главное, что в интерпретации Максимовича, подсказанной, конеч-
но, евангельским догматом о Слове как Боговоплощении, это чело-
веческое слово также являет собой искомое единство духа и плоти: в
нем «нет односторонности, ни образа, ни звука, но <...> и тот, и
другой слиты в совершенное первородное единство»33. Еще отчетли-
вее реминисценции из Ин 1:1—5 проступают у Шевырева в «Исто-
рии поэзии». Впрочем, предпочтение Слову отдает и Надеждин, ко-
торый, говоря о взаимном перетекании, перевоплощении искусств,
явно ставит упор на их вербальной семантизации: современные ис-
кусства «не представляют только, но вместе и говорят нам — имеют
тон внятный и выразительный. С другой стороны, музыка — сие поч-
ти невещественное искусство предъявляет притязания на пластиче-
скую изобретательность <...> Таким образом пластика приближает-
ся к музыке и музыка переходит в пластику <...> Но высочайшее
торжество современного духа изящных искусств без сомнения долж-
но выражаться в поэзии, как в искусстве по преимуществу творче-
ском, коим замыкается вся изящная деятельность духа человече-
ского». Главенствующий же вид сегодняшней «поэзии» — это роман,
выражающий «сие всеобщее стремление к воссозданию жизни в ор-
ганической целости». «И сколь блаженны наши потомки, — проро-
чествует в заключение Надеждин, — коим доведется праздновать по-
луденное сияние торжественного соединения жизни с поэзией — по-
эзию жизни!..»34 На деле «поэзия жизни» в 1830-е годы все явствен-
нее сводилась к прозе, которая, как известно, требовала мыслей. При
этом собственно поэтическая стадия словесности, в свою очередь,
могла интерпретироваться как преодолеваемое язычество — бездум-
ное поклонение идолу плотской красоты, — на смену которому при-
ходит именно это прозаическое (или родственное ему по смысловой
напряженности) слово, высвечивающее плоть мыслью. В известной
рецензии на сборник Бенедиктова Шевырев писал: «Период форм,
период материальный, языческий одним словом, период стихов и
пластицизма уже кончился в нашей литературе сладкозвучною сказ-
кою: пора наступить другому периоду духовному, периоду мысли!»;
«Мы уже не захотели стихов, мы захотели прозы <...> мысль будет
началом первого искупления нашей поэзии»35. У Гоголя эта религи-
озная иерархия аукнется в его поздних размышлениях о Пушкине.
33 Максимович М. О значении и происхождении слова//ЖМНП. 1835. Ч. 5.
№ 1. С. 16, 20. Те же в точности формулировки встречаются у него и в дру-
гих работах.
* Надеждин НИ. Соч.: В 2 т. СПб., 2000. Т. 2. С. 741-745.
35 Московский наблюдатель. 1835. № И. С. 442, 443.
246
Часть вторая. Вавилон
Словом, философствование николаевской поры вторит
давнему завету Эккартсгаузена: «Приведи паки к единству все,
где царствует многообразие. Соедини внешнее с внутренним.
Вещественное с духовным»36. Общая тяга к синтезу и синкре-
тизму отзывалась различными, но всегда устремленными к это-
му слиянию духа и плоти тенденциями: чаадаевско-католиче-
ской теорией всехристианского «единства» и земного Царства
Божия, увлечением эклектикой Кузена (Полевой), сен-симо-
низмом37 с его антропологической цельностью и «реабилита-
цией плоти», фурьеристской утилизацией земных страстей, ге-
гелевским примирением начал и оправданием разумной рос-
сийской действительности (кружок Станкевича), а с другой
стороны — поисками «цельного», «положительного, живого по-
знания» (И. Киреевский38, а еще раньше — Максимович39), об-
ращенного к «существенности» в ее национальном выраже-
нии. Синкретической установке, породившей одновременно ис-
торизм, натурализм и подражание «неистовой» школе, в мас-
совой культуре сопутствовала немыслимая жанровая, лексиче-
ская и стилистическая мешанина (см. ее описание в работах
Л. Гинзбург и В. Вацуро), которая отчасти гармонировала с по-
веденческой стилистикой: выспренные певцы безбрежной твор-
ческой индивидуальности, враждующей с повседневной «су-
щественностью», — Кукольник, Тимофеев, Бенедиктов и пр. —
практически вполне разумно ладили с этой самой существен-
ностью, просветляя ее своим чиновничьим усердием и делая
солидную карьеру.
36 Эккартсгаузен К. Путешествие младого Костиса. С. 43.
37 См.: Шпет Г. Философское мировоззрение Герцена. Пг., 1921. С. 13.
38 Гершензон М. Исторические записки. С. 26—36.
39 Ср.: «Ум наш теперь уже требует знания не логически-отрицательного, но
исторически-положительного» (Максимович М. Указ. соч. С. 26). Что каса-
ется И. Киреевского, то в литературе уже указывалось на позднешеллинги-
анские корни его «положительной философии», взыскующей «целостной»
личности; см.: Пустарнаков В.Ф. Философия Шеллинга в России. С. 91—92.
Ср., однако, прямые параллели у Мицкевича в его определениях славянско-
го духа: «Это не немецкий Geist, это не только сознание: это личность, рас-
крывшаяся и поднявшаяся на высший уровень» (цит. по: Филатова Н.М.
Указ. соч. С. 140). Подробнее всего о польском (как и западном) генезисе
соотвествующих славянофильских философем см. в классических работах
Анджея Валицкого. Следует только уточнить, что наиболее авторитетной
парадигмой для этой антропологии и у самих славянофилов, и у их пред-
шественников оставалось все же общехристианское представление о Боге
не только как о совершенном разуме, но и как о личности, поддержанное
догматом о богочеловеческом единстве Иисуса.
Глава четвертая. Мечта и существенность
247
ОФИЦИАЛЬНЫЙ УТОПИЗМ. Ориентация на союз
мысли с действительностью, противостоящая эсхатологическим
страхам, в принципе навязывала литературе имперский уто-
пизм — см. «4338 год» кн. В. Одоевского, рассказ Греча «От-
сталое» (действие отнесено к 1874 году) и пр. Утопия настоя-
щего давалась в форме «органического» единства России, ри-
суемой в манере, завещанной Ломоносовым, — как телесный
образ. (Эта старая соматическая аллегорика удачно вписыва-
лась и в «органическую» символику романтизма.) Образчиком
такого подхода можно считать, например, книгу В. Лебедева,
где помпезно излагались все благонамеренные банальности
николаевской эпохи: «Заря Российского величия <...> разли-
лась ныне над горизонтом единственной в мире и в летописях
веков Империи, которая, опершись главою о Северный океан
и попирая стопами Китай, Персию, Турцию и Черное море,
заключает в объятиях Восток и Запад. На пространной груди
ее опочиет в счастии <...> народ русский с бесчисленными
племенами, прильнувшими к сосцам ее»40. Слегка архаичес-
кой картине империи как многогрудой кормящей матери про-
тивостояли, впрочем, более модные соматические изображе-
ния Руси, насыщенные богатырской динамикой: «Чудный край!
Через Алтай / Бросив локоть на Китай, / Темя вспрыснув оке-
аном, / В Балт ребром, плечом в Атлант, / В полюс лбом,
пятой к Балканам / Мощный тянется гигант» (Бенедиктов,
«Тост»41).
В этом богоспасаемом новом Израиле все обстоит наи-
лучшим образом. Как напоминает герой А. Степанова, «Рос-
сия есть государство обширнейшее в мире <...> Она имеет
законы превосходнейшие и в особенности уголовные. Она
ограждается могучей грудью многочисленного войска. Богат-
ство ее не уступает богатству других народов потому уже, что
жители не отягощаются посторонними налогами <...> Что же
принадлежит до просвещения нашего, то едва ли не превос-
ходит оно просвещение других держав, судя по действиям,
которые в них совершаются». Вопрос в том, как понимать
подлинное просвещение. «Науки, искусства, фабрики, ману-
фактуры: все это не есть еще истинное просвещение. Из-
вольте же взять во внимание быт целой Европы со времен
казни Людовика XVI; что произвел новый образ мыслей? Го-
40 Лебедев В. Правда русского гражданина. СПб., 1836. С. 5—6.
41 Бенедиктов В.Г. Стихотворения. Л., 1983. С. 182.
248
Часть вторая. Вавилон
рести, изнурение, кровь. У нас тишь и гладь и Божья благо-
дать...»42
В роли творческого начала, оплодотворяющего россий-
ское бытие, выступают кроткое православие, хранящее чисто-
ту христианской веры, и деятельное, мудрое самодержавие, а
роль пассивно-восприимчивой материи отводится народу, ко-
торый, отличаясь беззаветной покорностью любой власти, не
рассуждая, выполняет ее веления, выказывая при этом прису-
щие ему «удаль», «широту», «смекалку», «переимчивость» и т. п.
Но этих административных добродетелей, как и «истинного
просвещения», было уже недостаточно для престижной наци-
ональной самоидентификации. Чтобы устранить обидную дис-
пропорцию между чудовищной физической мощью империи и
ее интеллектуальным младенчеством, требовалось отождествить
необъятные размеры страны с величием ее национального ду-
ха, которому предстояло вызвать к жизни грядущую отечест-
венную науку. В соответствующем тоне охотно высказывался
сам Уваров, маскировавший свой хмурый скепсис и страх пе-
ред «взрослением» России бодрой официальной жизнерадост-
ностью. Отчитываясь перед государем о состоянии дел в ве-
домстве просвещения за 1838 год, он почтительно возвещает о
нисхождении этого нового святого духа на своих подчиненных.
Во всех вверенных ему учебных заведениях министр «находил
пламенное усердие в Начальниках, в юношестве живое, образцо-
вое стремление к достижению образования твердого и правиль-
ного <...> Новый как будто дух поселился в возрастающих поко-
лениях, дух чистой преданности к началам народной самостоя-
тельности, повсюду сопровождаемый непреложною любовью к
Августейшему Виновнику этой высокой самостоятельности»43.
НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИЕ АМБИЦИИ. Согласно
официальным и полуофициальным концепциям, дышавшим
мечтательным нарциссизмом, мощь, семейное единение наро-
да с правителями и духовная чистота России в течение столе-
тий поддерживались ее благотворной изоляцией от Европы, из-
начально раздираемой религиозными распрями, социальным
42 [Степанов А.П.] Постоялый двор. Записки покойного Горянова, изданные его
другом Н.П. Маловым: В 4 ч. СПб., 1834. 4. 1. С. 50—51. Непревзойденное
по полноте и яркости изображение официальной народности дал сам изобре-
татель этого термина: Пыпии Л.Н. Характеристики литературных мнений от
20-х до 50-х годов. Исторические очерки. 4-е изд. СПб., 1909. С. 113—115.
43 ЖМНП. 1839. 4. 22. № 5. Отд. I. С. 112.
Глава четвертая. Мента и существенность
249
эгоизмом и прочими «страстями» (доктрина, очень сходная, как
и последующее славянофильство, с теориями китайского, в вер-
сии Чан Кай-ши, и африканского национализма). Но со вре-
менем изоляция привела к отставанию России, и понадобился
«царь-исполин» Петр Великий, чтобы, перешив ее «азиатский
костюм на европейский», в одночасье привить ей полезные
«внешние» формы западной жизни, не затронувшие, однако,
«коренных устоев» народа и государства. Пересадив достиже-
ния европейской цивилизации на свою религиозно-нравствен-
ную почву, православно-самодержавная империя уже в XVIII ве-
ке и, главным образом, с 1812 года заняла ведущее положение
в мире, который она неустанно спасает от безбожных узурпато-
ров и мятежников — этого исчадья вечных европейских «стра-
стей и раздоров». Теперь России остается с присущей ей стре-
мительностью преодолеть культурный разрыв, вернув Западу
«долг сторицей». Соединяя на своих бескрайних просторах Ев-
ропу и Азию, богатейшее разнообразие жизненных укладов, Рос-
сия сама является особым миром.
Эта обособленность, в сочетании с бескрайней всеох-
ватностью России, отчетливо роднит ее образ с догматическим
представлением о едином и бесконечном Божестве. Благодаря
такой сакральной подпитке тяга к «единству» обретает свое-
обычное культурно-геополитическое выражение. Всеединство —
а в перспективе и грядущая «всечеловечность» по Достоевско-
му — позволяет России связывать, синтезировать все области
земного бытия, все уровни человеческого развития. Сообщая
о заседании Санкт-Петербургской Академии наук, официоз-
ная «Северная пчела» именно под этим углом воспевает ши-
роту отечественных научных устремлений, отвечающую самим
просторам страны: «Наша Академия, посвящая труды свои ис-
следованию истин, общих всему человечеству, всей природе,
есть в то же время заветное хранилище познаний и наблюде-
ний о обширнейшем государстве в мире, занимающем на не-
прерывном протяжении значительные страны в трех частях све-
та [в состав России входила тогда и Аляска], цветущем в раз-
ных поясах земли и вмещающем в себя конечные звенья об-
разования: и высшее просвещение, и начальное развитие ума
в людях, едва получивших право называться людьми, о госу-
дарстве, коего язык, история, законодательство составляют от-
дельное целое <...> Россия самою природою поставлена в по-
средницы меж Европою и Азиею: просвещая сию последнюю
плодами европейского образования, она, в то же время, долж-
250
Часть вторая. Вавилон
на быть для Европы толковательницею древних иероглифов
сей колыбели народов, учений и вер»44. Следуют льстивые ди-
фирамбы Уварову (который, впрочем, действительно всегда по-
ощрял ориенталистские штудии).
Подобные тирады непрестанно звучат на протяжении все-
го николаевского царствования. Так, в 1838 году профессор
М. Розберг произносит — по-французски — совершенно анало-
гичную «Речь о назначении России», подкрепив тему ее вели-
чия двумя эпиграфами из именитых иностранцев — Наполеона
(«Le people russe n'est pas une bagatelle»45) и Виктора Гюго: «La
Russie, jeune encore au milieu du vieux continent, grandit depuis un
siecle avec une rapidite singuliere. Son avenir est d'un poids immense
dans nos destinees... Les destines de la Russie sont aujourd'hui le
champ ouvert a toutes les meditations...»46 — и пр., в этом же тре-
вожно-почтительном духе. Рассуждая далее о «безмерном про-
странстве» империи и ее повсеместных военных триумфах, Роз-
берг прозревает вселенское назначение России (в котором уже
предугадана пацифистская эсхатология блоковских «Скифов»):
«По всей вероятности, России суждено прекратить кровавые
раздоры Запада с Востоком, согласить их распри, кончить их
долгую тяжбу и слить в необъятном лоне своем разнородные
стихии обеих враждующих сторон»; «Избегая обеих крайно-
стей и вместе служа им неразрывной связью, она шествует не-
колебимо к высокой цели, назначенной ей Провидением»47.
На самой заре десятилетия Шевырев открывает свой днев-
ник симптоматической фразой: «Россия есть слияние Востока
и Запада. С этой точки надо смотреть на все явление России.
Природный характер наш получили мы от Востока; образова-
ние от Запада <...> Язык русский, как и вся Россия, представ-
ляет также слияние Востока с Западом. Происхождение языка
словенского решительно должно быть восточное — и на Вос-
токе должны мы искать корня многих слов словенских». Но
как одолеть западное влияние, «где же ему пределы? — Их пред-
видеть невозможно. Мы должны бы торопиться, как торопит-
ся ученик, позднее всех пришедший в класс, доучить урок, за-
данный учителем <...> Мы не прежде обратимся к Востоку,
44 Северная пчела. 1833. № 73. 1 апр. С. 291.
45 «Русский народ — это не шутка» (фр.).
4* «Россия, еще юная посреди старого континента, выросла за один век с уди-
вительной быстротой. Ее будущее имеет огромную важность для наших су-
деб... Судьбы России сегодня открыты всем размышлениям...» (фр.).
47 ЖМНП. 1838. 4. 17. Отд. II. С. 1, 3, 15.
Глава четвертая. Мечта и существенность
251
как наглотаемся Западу». А уже «наглотавшись Западу», Рос-
сия, в свою очередь, обучит его восточной мудрости, став «про-
водником от Азии к Европе»48. Общее убеждение состоит в том,
что Россия, не отягощенная грузом европейской истории с ее
ошибками и старческими предубеждениями, располагает дра-
гоценной возможностью «извне», беспристрастно, отобрать для
себя все лучшее из унаследованных ею даром иноземных тра-
диций — античной, романской, германской, разумно приспо-
собив многовековой чужой опыт к своим потребностям. (Лю-
бопытно, что, судя по книге Ястребцова 1833 года, цитирован-
ной нами ранее, западник Чаадаев тоже возлагал надежды на
бесценные преимущества, таящиеся в этой раздумчивой ин-
вентаризации чужих культурных богатств49. Между прочим,
это одна из многочисленных точек соприкосновения Чаадае-
ва с официальной доктриной, при всей несовместимости по-
следней с его пренебрежением к русской истории.)
Сложившаяся к 1833 году уваровская теория правосла-
вия, самодержавия и народности не обладала, разумеется, уни-
фицирующей и регламентирующей силой тоталитарных идео-
логических предписаний типа тех, что внедрялись потом в Со-
ветском Союзе. Она непосредственно не покушалась на пест-
рые формы культурной жизни, пребывавшие за ее рамками:
светские и авантюрные повести, мелкую бытовую сатиру, по-
вседневную журнально-газетную перебранку, литературную и
театральную полемику, не задевавшую идеологических вопро-
сов, и т. д., вплоть до бесчисленных балетов и водевилей. Но
уваровская доктрина при поддержке цензурного ведомства, под-
чиненного министерству просвещения, тем не менее сохраня-
ла за собой нормативную функцию, определявшую тон и на-
правление патриотических исканий. И в то же время сама эта
теория примыкала к общероссийскому — и, шире, к общеев-
ропейскому — культурологическому движению 1830-х годов.
РУССКАЯ ИДЕЯ И ЗАПАДНЫЕ ВЛИЯНИЯ. С точ-
ки зрения философствующих националистов — Надеждина,
Краевского, Шевырева (с которыми тогда отчасти солидари-
зировался более свободомыслящий и сдержанный И. Киреев-
48 Шевырев С Дневник, запись от 1 (13) июля 1830. ОР РНБ. Ф. 150. Оп. 1.
Ед. хр. 17. Л. 1. Ориенталистские симпатии крепнут под влиянием роман-
тизма уже в 1820-е годы, в частности среди любомудров. См.: Турьян МЛ.
«Странная моя судьба...». С. 144—145.
49 См.: Ястребцов И.М. Указ. соч. С. 199—202.
252
Часть вторая. Вавилон
ский), именно «молодая» Россия благодаря как своей само-
бытности, так и всечеловечной переимчивости, станет роди-
ной грядущей синтетической науки и искусства, обогнав «ду-
ховно иссякающий», дряхлый Запад. Воплотив этот синтети-
ческий подход в своей юной литературе, она выразит в ней
«могучую душу славянского племени». Залог тому — сам ее язык.
В программной лекции «О народности в литературе» (1833)
Плетнев заявил: «В ту роковую эпоху, когда кичливая ученость
попрала отечественный язык и на несколько веков отдалила
его восстание, из христианских держав одна Россия как свя-
тыню сохранила это драгоценное свое достояние. Одно сие об-
стоятельство уже прямо повело ее к народности в литературе»50.
И литературно-романтический, и административный ува-
ровский культ народности взывали тем самым к утверждению
специфически «русской мысли». Последнюю упорно связыва-
ли с приматом смиренной теплой веры, здравого смысла и эм-
пирики над рассудочными холодными абстракциями51, столь
же чуждыми русскому сердцу, как западное либеральничанье52.
50 ЖМНП. 1834. Ч. 1. № 1. Отд. II. С. 18.
51 См.: Фишер А. О ходе образования в России и об участии, какое должна при-
нимать в нем философия //ЖМНП. 1835. Ч. 5. № 1. Отд. II. С. 53; см.: Он
же. Введение в психологию//ЖМНП. 1839. Ч. 21. N9 3. Отд. II. С. 302-303;
а также: Никитенко А. Речь о необходимости теоретического или философ-
ского исследования литературы, произнесенная в торжественном собрании
Императорского Санкт-Петербургского университета 8 октября 1836 года//
ЖМНП. 1837. Ч. 13. № 3. Отд. III. С. 546, 548. Даже Канта уваровский жур-
нал хвалит именно за то, будто он доказал слабость разума перед верой, см.:
ЖМНП. 1836. Ч. 9. № 3. Огд. II. С. 159; 1838. Ч. 17. № 1. С. 44-46. («Все луч-
шее в Кантовой религии заимствовано из Евангелия, а все худшее принад-
лежит собственно Кантовой философии»). Популярный в России тезис о
превосходстве чувства над рациональными абстракциями совпадает с анало-
гичным мнением А. Мицкевича, который доказывал, что славяне предпочи-
тают интуицию разуму и логическим системам. См.: Софронова JI.A. Авто-
портрет славянина по Мицкевичу//Автопортрет славянина. С. 115. Любо-
пытный литературный образчик таких же расхожих предпочтений, отдавае-
мых на сей раз опыту перед отвлеченным умничаньем, см. в повести Уша-
кова «Премьер-майор» (Новоселье. Ч. 2. СПб., 1834. С. 471—472).
52 Шпет Г. Очерк развития русской философии. С. 371 (приводятся почти иден-
тичные доктрины Михневича, Сидонского, Авсенева [архим. Феофана], Кед-
рова, архим. Гавриила [B.H. Воскресенского]); Краевский А. Мысли о России //
Литературные прибавления к Русскому инвалиду. 1837. № 1—2; Полевой Н.А.,
Полевой К.А. Литературная критика. Статьи и рецензии 1825—1842. С. 333—
334, 408 (соответствующая статья К. Полевого увязывает, однако, грядущее
развитие России с общеевропейскими процессами. С. 416); Полевой Н. Клят-
ва при Гробе Господнем // Полевой Н. Избранная историческая проза. С. 290
(«Зная формы европеизма и стихии руссизма, скажете: чего не сделаем мы
из Руси нашей, из нашего народа, закаляемого азиатским солнцем в снегах
Глава четвертая. Мента и существенность
253
«Исступленные чувствования полудиких республиканцев» ува-
ровский журнал осуждает столь же сурово, что и «исступление
метафизического фанатизма», породившее либеральную лже-
науку естественного и политического права. Даже в астроно-
мии потребна была «кротость сердца, а не кичливость ума», и
«ложные умствования» порицались даже в сельском хозяйстве53.
По традиции, теоретические формы русского национализма
были подсказаны извне. Лейтон, как отмечалось, указал на весьма
значительную роль книги г-жи де Сталь «О Германии» в становле-
нии понятия «народности», но не меньшее значение имел, кажется,
и «русский» раздел ее изданных посмертно, в 1821 году, мемуаров
«Dix annees d'exil». Здесь уже содержатся все составные националь-
ной мифологии 1830-х годов: соотнесенность бесконечных прост-
ранств России с «метафизической идеей», мотив стремительного
движения, увязанный с унылой монотонностью русских равнин и
тоской русских песен, мысль о синтетическом характере русского
народа, сложенного из противоположностей, из соединения евро-
пейской культуры с азиатской основой, и вытекающий отсюда мо-
тив всечеловечности русского человека (толкуемой, однако, в каче-
стве постоянной мимикрии, скрашивающей «дикость» последнего),
и даже казенная догма о патриархально-семейных истоках русского
социального устройства. Встречается там и призыв к русской лите-
Севера? Мы победили Европу мечом, мы победим ее и умом: создадим
свою философию, свою литературу, свою гражданственность, под сению
славного Престола Великих Монархов наших!»); Орлов Вл. Пути и судьбы.
Литературные очерки, Л., 1971. О. 471—473, 499-500; Одоевский В.Ф. Соч. М.,
1981. Т. 1. С. 262-263; Шевырев С. История поэзии. Т. 1. С. 12-13, 35. Са-
мо собой, в общей гамме наличествовали определенные расхождения, до-
пустим, между Шевыревым и Н. Полевым с его эпатирующим купеческим
монархизмом и дерзким франкофильством; официозно настроенные журна-
листы-инородцы — Булгарин, Греч, Сенковский — весьма неодобрительно
относились к собственно русскому шовинизму и ксенофобии, предпочитая
им имперский плюрализм, сплочение верноподданных этносов (Булгарин
вдобавок не скрывал своих симпатий к Наполеону, в войсках которого ко-
гда-то сражался). Но в рамках патриотического консенсуса подобные раз-
личия существенно нивелировались за счет коллективного убеждения в ду-
ховном превосходстве над Западом и веры в грядущую гегемонию России,
так что на всех этих писателей можно без труда распространить слова Шпе-
та о тогдашних русских философах: «Трудно, в конце концов, отличить, где
Новицкий, где Гавриил, где Михневич, Карпов, где сам Уваров?». В журна-
листском хоре некоторым исключением в середине 1830-х годов оставался
все же умеренно-консервативный «Московский наблюдатель», в кругах ко-
торого, по замечанию Н.И. Мордовченко, «один только Хомяков мечтал об
особой исторической миссии России и противопоставлял Россию Западу»
(Очерки по истории русской журналистики и критики. Т. 1. С. 375).
53 См.: ЖМНП. 1834. Ч. 1. № 1. Отд. II. С. 14; ЖМНП. 1836. Ч. 9. М9 1. Отд. II.
С. 1; ЖМНП. 1840. Ч. 25. № 1. Отд. II. С. 21; БдЧ. 1835. Т. 9. Огд. IV. С. 1.
254
Часть вторая. Вавилон
ратуре ориентироваться на греческие традиции, вводимый автором
в общую историческую трактовку России — страны, по ее мнению,
совершенно восточной. Есть, наконец, и элементы будущего славя-
нофильства: де Сталь неодобрительно высказывается о деятельно-
сти Петра, исказившего «восточные нравы своего народа» и пере-
несшего столицу на север, на границу империи. Главное же — это
намечающееся у нее отношение преемственности между сегодняш-
ней «дикостью» и бедностью России и ее «грядущими перспектива-
ми»54. Тут недоставало только метафизики — и она не замедлила
явиться.
Как уже говорилось касательно В, заметную симпатию
встречала в России родственная православной апофатике тра-
диция Якоба Беме и, в какой-то мере, «философия открове-
ния». В эволюции позднего Шеллинга И. Киреевский и Ше-
вырев усматривали многообещающую победу веры над притя-
заниями самонадеянного человеческого разума, утвердивше-
гося на Западе. К этому безбожному рационализму Шевырев
причислял и панлогизм Гегеля — как он подчеркивает, тоже
осуждаемый Шеллингом и Баадером55.
Всегда приходилось, однако, считаться с той упорной и
опасливой неприязнью, которую Николай I, его бюрократиче-
ское окружение и огромная часть русского образованного об-
щества, включая духовные круги, питали не только к «шел-
лингизму», но и вообще к любым «умствованиям» как мисти-
ческого, так и рационально-просветительского свойства56. Бо-
гобоязненный Ф. Сидонский тщетно разъяснял, что филосо-
фия пригодна и даже необходима для религии57, — Филарета
54 См.: Россия первой половины XIX века глазами иностранцев. Л., 1991.
С. 26-37.
55 Извлечение из писем экстраординарного профессора Московского универ-
ситета Шевырева//ЖМНП. 1840. Ч. 25. № 1. С. 3-5.
56 Ср. в романе И. Калашникова (1833) очень характерный монолог положи-
тельного героя — мудрого священника, который вразумляет философству-
ющего вольнодумца: «Глупый ты, глупый! Да что значат эти философы?
Слепцы, которые друг друга толкают с дороги; врали, которые стараются
объяснить то, чего сами не понимают! <...> В Писании сказано коротко, но
так сказано, что никто в свете уже не скажет лучше: "Вся тем быша, и без
него ничто же бысть, еже бысть". При сем тексте, от глубокой полноты
чувств, слезы показались на глазах старца. Помолчав несколько, он продол-
жал: — Оставь, брат Степаныч, пожалуйста, оставь свое дурачество: в муд-
ровании толку нет! Разум кичит и увлекает нас в погибель. Без веры чело-
век бродит во тме, кто бы он ни был: греческий ли мудрец или камчатский
шаман. Один только и есть свет — свет веры» (Калашников И. Камчадалка:
В 4 ч. 2-е изд. СПб., 1842. Ч. 1. С. 26-27).
57 Сидонский Ф. Введение в науку философии. СПб., 1833. С. 178—179.
Глава четвертая. Мечта и существенность
255
возмутила его книга, и автор подвергся травле58. Уваровские
ставленники — О. Новицкий и А. Фишер — доказывали при-
годность философии с не меньшим усердием, но, как показал
потом 1848 год, преуспели немногим больше Сидонского. Со
временем все равно возобладало убеждение, высказанное, на-
пример, фольклористом И. Сахаровым, который сопоставил фи-
лософию как «орудие западных демагогов» с декабристским за-
говором: «Нас пробовали сбить с толку: философскими систе-
мами, мистицизмом, сочинениями Вольтера, Шеллинга, Баа-
дера, Гегеля, Страуса и их последователей... Бедная Русь, чего
только ты не вытерпела от западных варваров!»59.
КАТОЛИЧЕСКИЕ СОЮЗНИКИ. Из числа наиболее
приемлемых «западных варваров» отечественному любомудрию
могли принести пользу, по мнению уваровского министерст-
ва, Ф.-И. Молитор, тюбингенский философ Х.А. Эшенмайер
и некоторые другие богомольные консерваторы. Шевырев всем
им предпочитал католического мистика Баадера, подчеркивая
его «большое сочувствие» к православию, в котором он про-
зревает «будущее христианства»; поскольку Россию, как пола-
гает Баадер, не затронула болезнь Реформации, она свободна
от «вредных крайностей». При этом, уточняет Шевырев, оста-
ваясь ревностным католиком, Баадер, тем не менее, является
«жестоким противником папизма»60.
Приветствовалось вдобавок консервативно-католическое
смиренномудрие — особенно когда оно проповедовало неуко-
снительное подчинение «законной власти» — и католический же
провиденциализм, разработанный Жозефом де Местром, а так-
же Шатобрианом, Бональдом и Ламенне (хотя последний стал
предосудительной фигурой как раз в первой трети 1830-х го-
дов, когда во имя христианских социальных идеалов принял-
ся жестоко осуждать профанное, светское правление).
К русской историософии этот уже очень популярный прови-
денциализм приспособил Погодин, ставший православно-монархи-
ческим Панглосом. Впрочем, область Провидения историк вовсе не
58 Никитенко, сообщая об этом, прибавляет: «У нас на образование смотрят,
как на заморское чудище: повсюду устремлены на него рогатины; не муд-
рено, если оно взбесится» (Никитенко Л.В. Указ. соч. С. 139—140).
59 Цит. по: Аникин В.П. Жизнь, взгляды и труды И.П. Сахарова//Сказания
русского народа, собранные И.П. Сахаровым. С. 7.
60 Извлечение из писем... Шевырева. С. 7. См. также: Шевырев С. Христиан-
ская философия. Беседы Баадера//Москвитянин. 1841. Ч. 3. №6. С. 379.
256
Часть вторая. Вавилон
ограничивал одной только Россией (к ней Промысл просто относит-
ся с гораздо большим участием, чем к другим странам), и здесь его
аргументация, не лишенная логического своеобразия, предвосхища-
ет порой гегельянские пассажи Белинского. В своей лекции «О все-
общей истории», приуроченной к вступлению в должность профес-
сора Московского университета (1833), Погодин возгласил:
«Человечество есть,
Следовательно не может не быть,
Следовательно должно быть,
Следовательно оно содержит в себе условия своего бытия.
Следовательно есть законы для его действий, необходимость в
происшествиях, есть путеводная десница, Промысл, есть Бог в Ис-
тории»61.
Как указывал Сакулин, российские идеологические те-
чения 30-40-х годов были частью европейского умонастрое-
ния, охваченного тягой к примирению веры и знания и рели-
гиозно-социальным утопизмом. Сама установка различных рус-
ских идеологов и писателей на синтез духовного начала с по-
вседневной жизнью, на «просветление» Промыслом природы
и социума обусловливала, в свою очередь, некоторую встреч-
ную «католизацию» общественного мышления62 (весьма после-
довательно и потому шокирующе достигнутую Чаадаевым). Осо-
бенно дружественно уваровское министерство изначально от-
носилось к аббату Ботену. Обличая хаотические западные раз-
доры и нескончаемую свару ложных авторитетов, объясняемую
повсеместным эгоизмом, слепым культом своего «я», Ботен, в
качестве альтернативы, призывает к всехристианскому сплоче-
нию человечества и к обретению целостного соборного знания
(тут, кстати, еще один источник теории «целостной личности»
И. Киреевского и вообще славянофильской доктрины), кото-
рое должно опираться на несокрушимую веру63.
Имелись и немаловажные политические резоны. Поль-
ское восстание и его разгром оживили антирусскую пропаган-
ду среди французских и других западных католиков, чрезвы-
61 ЖМНП. 1834. Ч. 1. № 1. Отд. II. С. 34.
62 См., например: Темпест Р. Между Рейном и Сеной: молодые годы Ивана
Гагарина // Иван Гагарин. Дневник. Записки о моей жизни. Переписка. М,
1996. С. 12—48; Печерин B.C. Замогильные записки. (Apologia pro vita mea)//
Русское общество 30-х годов XIX в. С. 148—311.
63 Краевский А. Современное состояние философии во Франции и новая сис-
тема сей науки, основываемая Ботеном//ЖМНП. 1834. Ч. 1. № 3. С. 320—
321, 353, 367, 373. По свидетельству Никитенко, публикация носила цирку-
лярный характер (Никитенко А.В. Дневник: В Зт. Т. 1. М., 1955. С. 144).
Глава четвертая. Мечта и существенность
257
чайно тревожившую николаевское правительство. Поэтому на-
ряду с раздраженно-изоляционистским обличением папизма и
«римской ереси», погрязшей в мирских интригах, русский пра-
вославный национализм ищет понимания именно в этом ла-
гере (не брезгуя с 1837 года прямым подкупом французских
газет). Идеологический настрой 30-х годов, включая его лите-
ратурный извод, вообще очень многое заимствует у католиче-
ской традиции — вплоть до вакенродеровско-тиковской фигу-
ры святого старца-художника, вдохновляемого самой Мадон-
ной (или православной Богородицей, как это будет у Полево-
го и Гоголя в обеих редакциях П). Благонамеренно антирацио-
налистические филиппики в различных эстетических экскурсах
тоже несут некоторый отпечаток охранительного католичества
в его баварско-романтическом издании. В этом смысле обра-
щение Бенкендорфа в католицизм было как бы символом но-
вого жандармского благочестия.
НАУКА В КАФТАНЕ. На чахлой ниве этого духовно-
полицейского агностицизма и должны были взойти русские зер-
на «новой христианской философии», мерещившейся и буду-
щим славянофилам, и людям уваровского круга. Приведу один
из таких прожектов, в свое время опубликованный А. Мазо-
ном. В парижских письмах 1834 года, адресованных Краевско-
му (с прицелом на общего начальника — Уварова), кн. Элим
Мещерский соблазняет министра народного просвещения про-
граммой некоего нового, чисто идеологического Священного
Союза для борьбы с гидрой сатанинского рационализма. «Рос-
сия, — пишет он, — представилась мне святилищем истинно-
го просвещения, а остальная Европа, в особенности же Фран-
ция — вертепом просвещения ложного, фокусом света не ос-
вещающего, но палящего». Христианское просвещение явится
«учением русским, национальным», рупором которого надле-
жит сделаться журналу уваровского министерства. Перспекти-
вы самые упоительные: «Спекуляция разума выспреннего сли-
вается с русским народным чувством!!! Ей-ей, пора науке рус-
ской одеться в кафтан и отпустить бороду». К счастью, отнюдь
не все безнадежно и на Западе, особенно в Мюнхене, этом
«центре христианской философии»: «Но теперь в Германии
Шеллинг окрестился, Баадер, маститый философ откровения,
передал дух свой многим ученикам с великими способностя-
ми». Потенциальные союзники — «Геррес, Шуберт и Стефенс,
Ботэн и Бональд, Лингард». Что касается религиозной сторо-
258
Часть вторая. Вавилон
ны дела, то России следует перенять многое у католиков — но,
конечно, без их «папизма»64 (действительно, плохо сочетаю-
щегося с самодержавием). Сближение вероучений увенчается
их грядущим слиянием в православии. А для приближения этой
цели необходимо выпускать европейский религиозно-философ-
ский журнал, посвященный «истине о России». «Не надобно
только хвалить добродушия нашего», — озабоченно предосте-
регает Мещерский: «русская кротость и монархическое смире-
ние» понятны лишь славянам, а не французам и «германско-
му элементу».
Как уже говорилось, русской культурой овладевает па-
фос «самопознания», посредством которого выявляется сово-
купность идей, заложенных во всем человечестве, — и в состав-
ляющих его индивидах, и в коллективных личностях. Страте-
гию душеведения разрабатывают монументальные трактаты, на-
подобие посвященной Уварову книги А. Галича «Картина чело-
века. Опыт наставительного чтения о предметах самопознания»
(1834). Стимулом служит и масонская («духовно-христианс-
кая»), и католическая, и позднеромантическая антропология,
перенявшая платоническо-стоическую традицию самоизучения
как базисной ценности; самопознание — это сущностное свой-
ство Софии, но также и плотиновского Ума, обращенного на
самого себя. Душевному самоотчету сопутствует выявление на-
циональной «идеи», воплощенной во всем народном бытии —
или, напротив, пробивающейся сквозь чуждые наслоения. По-
всеместным обращением к истории означен сегодняшний отказ
народов от модного суемудрия ради возвращения к своим «пер-
вообразам»65. От стадии простого подражания иностранцам и
инфантильно-бездумного заимствования Россия тоже перехо-
дит отныне к постижению собственной сокровенной природы
или, как пишет Новицкий, «к своему началу». Эстетический
адекват этого процесса — неуклонное движение русской куль-
туры от поэзии, с ее безотчетным служением красоте, к адек-
ватной, строгой, но вместе и вдохновенной авторефлексии66.
64 Mazon А. Князь Элим//ЛН. Т. 31—32. Русская культура и Франция, 1937.
С. 455—457. О тогдашних российско-католических отношениях см.: Тар-
ле Е.В. Запад и Россия: Статьи и документы из истории XVIII—XIX вв. Пг.,
1918. С. 38-51.
65 См.: Плетнев П. О народности в литературе // ЖМНП. 1834. Ч. 1. № 1. Отд. II.
С. 10.
66 См.: Новицкий О. Об упреках, делаемых философии//ЖМНП. 1838. Ч. 17.
№ 1. Отд. II. С. 327; там же (Ч. 19. № 9. Отд. V. С. 190—191) см. рецензию на
книгу Шевырева «Теория поэзии». Ср., кроме того, переведенную Станке-
Глава четвертая. Мечта и существенность
259
Естественно, тут многое зависело от самого баланса — или дис-
баланса — между субъективными и объективными факторами. Ведь
если в вещественно-событийной деятельности изрекает себя сам дух,
значит из него априорно — скорее в фихтевеком, чем в гегелевском
ключе — можно вывести всю эту вызревающую в нем реальность. Так,
собственно, получилось во вступительной лекции у Погодина, когда
он подвел проникновенный итог своему предмету — истории: «Да,
милостивые государи, ни в какой книге, ни в какой библиотеке, ни
в каком университете, ни у какого профессора нельзя узнать ее так,
как во глубине души своей»67. Но тема духовного самопостижения
таила в себе и более серьезные коллизии.
Теоретически говоря, отступление индивидов и наций к
архетипическим «первообразам» рано или поздно должно бы-
ло завершиться их возвращением к праисторическому единст-
ву, некогда утраченному павшим и раздробившимся человечест-
вом. Понятно, что такая ретроспектива решительно противо-
речила задачам националистической индивидуации. Официоз-
ная риторика, в лице Новицкого, изыскивает, однако, впечатля-
ющий компромисс между двумя контрастными установками —
так сказать, изоляционистско-патриотической и вселенски-со-
борной: грядущая русская философия соединит их в себе, вме-
сте со всеми другими дихотомиями, на манер шеллинговско-
го абсолюта. Опираться она будет не на опыт и не на умозре-
ние, а на веру, подчинив ей и то и другое, пока «стройное
здание мысли» не «увенчается, как светозарным куполом, иде-
ей всех идей — идеей Бога». Тем самым отечественная фило-
софия «обобщит частные идеи народов Европы», соединив
«противоположные направления философии в ее высшей ос-
нове». Парадоксальной гарантией будущего универсализма ста-
нет, в подаче Новицкого, как раз узконациональная специфика
России: «Философия есть, в высшей степени, самосознание на-
родное; а дух народа русского кому не известен? Примерное
благочестие, глубокая преданность Отечеству и Царю — вот гла-
венствующие черты его характера и духа! Этим-то духом фи-
лософия нашего отечества вся должна быть проникнута и жи-
вотворима»68. Вдобавок, согласно Никитенко и Краевскому,
эта истинно народная философия от западной будет выгодно
отличаться своей бесхитростной и общедоступной простотой.
вичем статью: Вилльм. Опыт философии Гегеля//Телескоп. 1835. Ч. 28.
С. 7—8; ср. там же: С. VII (дополнительная пагинация).
67 Погодин М. О всеобщей истории. С. 44.
68 Новицкий О. Указ. соч. С. 328-329.
260
Часть вторая. Вавилон
Постоянные фразы о торжестве православия носили все
же излишне формальный характер. Несмотря на общее ува-
жение к восточной апофатике и на казенные дифирамбы «при-
мерному благочестию», реальный авторитет церкви в 1830-е го-
ды в целом по-прежнему невысок. Она все еще полномоч-
на скорее запрещать, чем стимулировать независимое духов-
ное творчество — да и сама прозябает под бдительно-благо-
желательным, настороженным и мелочным надзором влас-
тей69. Тем не менее, сообразно новым установкам, ее статус
постепенно упрочится — но для культурной элиты сколь-ни-
будь притягательным фактором она станет, пожалуй, только в
1840-х.
Примечательна, с другой стороны, неустанная и бесшум-
ная миссионерская деятельность маргинальных протестантских
групп, заступивших место давно запрещенного в России лон-
донского Библейского общества и нацеленных, в отличие от
салонного католицизма, на массовые низовые слои. Англий-
ские брошюры, которые выдерживают множество изданий, рев-
ностно пропагандируют Библию и основанную на ней протес-
тантскую социальную этику среди простого народа, открыто
полемизируя с теми, кто считает Писание «книгой опасной»70.
Они в изобилии поставляют моралистический материал ис-
подволь крепнущему народному протестантизму (и в перспек-
тиве способствуют будущему усвоению толстовской нравствен-
ной проповеди, которая, кстати, произрастала из тех же анг-
ло-протестантских — да и масонских — источников). Не прой-
дут эти явления бесследно и для Гоголя.
НАРОДНЫЙ СОКРАТ. В официальных кругах тогда
же был заново открыт Сковорода, счастливо сочетавший в се-
бе искомую народность с духовным утилитаризмом и нелю-
бовью к философским отвлеченностям. Его антиклерикализм,
родственный народному «духовному христианству», игнориро-
вался, а внеконфессиональное начетничество выдавалось за ис-
тинно славянское благочестие. Если в александровскую эпо-
ху публикации о нем были почти неприметны (правда, в 1817
69 В 1832 году Полевой сетует на то, что в России до сих пор не издано не толь-
ко истории ересей, но даже самой церковной истории. См.: Московский те-
леграф. 1832. 4. 48. № 21. С. 65.
70 См., например: Благотворное действие Библии. 4-е изд. СПб., 1838; Иван
Григорьев или Счастливый слуга. Назидательная повесть. 4-е изд. СПб., 1838;
Повесть о новозеландской девушке Елисавете. 2-е изд. СПб., 1837; и т. п.
Глава четвертая. Мента и существенность
261
и 1823 годах появлялись биографии Сковороды), то теперь кар-
тина резко меняется71.
В 1833 году Погодин, в вышеупомянутой лекции, поста-
вил Сковороду в один ряд с Фомой Кемпийским и Фенело-
ном. В том же 1833 году И. Срезневский поместил в редакти-
ровавшейся им «Запорожской старине» заметки А. Хиждеу о
Сковороде; Гоголь, переписывавшийся со Срезневским на поч-
ве обоюдного интереса к украинской истории, восторженно
отозвался о содержании выпуска72. Тогда же Срезневский из-
дал обстоятельную работу о Сковороде — с вьщержками из его
текстов — в харьковской «Утренней звезде»; в 1834 году в «Уче-
ных записках Московского Университета» появилась его ста-
тья об украинской народной словесности, где он назвал «глу-
бокомысленного Сковороду» одним из главных ее представи-
телей, а в 1836-м в «Московском наблюдателе» — «Майор, май-
ор!», биографическая повесть о «страннике Григории Савви-
че» (образ которого получил тут, впрочем, довольно тусклое,
сентиментально-упрощенное толкование). В 1831 в «Телеско-
пе» были опубликованы три песни Сковороды с комментария-
ми Б. Хиждеу, а в 1835 там же (Ч. 36. № 5—6) последний вы-
ступил с огромным панегирическим очерком, где фальсифи-
цировал своего украинского героя во взвинченно-патриоти-
ческом духе, приписав ему несуществующие произведения и
представив его неким философским предтечей официальной
народности (подлог, крайне возмутивший Срезневского). Че-
рез год издатель «Телескопа» Надеждин в статье «Европеизм и
народность в отношении к русской словесности» под влияни-
ем домыслов Хиждеу напрямую связал «народного русского муд-
реца» с уваровской триадой.
Еще примечательней, однако, та готовность, с какой эти
благонамеренно-романтизированные фантазии подхватывает
сам уваровский официоз. «Сковороде в энтузиазме казалось, —
71 См.: Пол'ниук Ф.М. Григорий Сковорода: Семинарш. Кит, 1972. С. 11—16;
Лавров А. Андрей Белый и Григорий Сковорода// Studia Slavica Hung. №21.
1975. С. 204; Орлов Вл. Пути и судьбы//Литературные очерки. Л., 1971.
С. 471—473; Данилевский Г. П. Григорий Саввич Сковорода//Данилевский Г. П.
Соч.: В 24 т. Т. 21. СПб., 1901. С. 88; Tschizewskij D. Skoworoda. Dichter.
Denker. Mystiker. Munchen, 1974; Барабаш Ю. «Знаю человека...»: Григорий
Сковорода: Поэзия. Философия. Жизнь. М., 1989. Только что вышла из пе-
чати обширная книга Л. Сафроновой «Три мира Григория Сковороды» (М.,
2002), но я еще не успел с ней ознакомиться.
72 См. в его письме Пушкину от 23.12.1833 (Гоголь Н.В. ПСС. Т. X. С. 291. Там
же, с. 470, см. комментарий).
262
Часть вторая. Вавилон
торжественно пересказывает Краевский статью Хиждеу, — что
дух его, носимый в океане беспредельных идей, как бы осяза-
ет вселенную в ее бесконечности <...> Но вселенною для не-
го была Русь святая, человечеством — народ русский. "Когда
ум мой и сердце мое, — говорит он, — водворится в доме, ко-
торый Премудрость создала себе во святой Руси, я упиваюсь
от тука дома сего, я блажен, как тот, кто имеет племя в Сио-
не, ибо в горней Руси вижу все новое: новых людей, новую
тварь, новое творение и новую славу"». (Приписанное Ско-
вороде отождествление мистической бесконечности с «горней
Русью» как обиталищем Софии и новым Израилем еще отзо-
вется у Гоголя в МД.) Огромное достоинство Сковороды — его
тяга к индивидуальному и национальному самопознанию; по
части русскости и народности он неизмеримо превосходит да-
же Ломоносова: тот был всего лишь «центробежен», а Сково-
рода — «центростремителен». Краевский приводит и главный
вывод Хиждеу, назвавшего Сковороду «русским Сократом».
Правда, у самого Сковороды имелись на этот счет некоторые
сомнения, есть они и у Краевского — и тут редактор ЖМНП
почтительно повторяет молитву, которую Хиждеу щедро пода-
рил своему персонажу: «Отче наш, иже еси на небесех! Скоро
ли ниспошлешь Сократа, который бы научил нас наипервее
познанию себя; а когда мы себя познаем, тогда мы из себя вы-
ведем науку, которая будет наша, своя, народная <...> И кто
будет по нашем Сократе нашим Платоном?»73
Возглавив вскоре «Литературные прибавления к "Рус-
скому инвалиду"», Краевский в самом начале 1837 года откры-
вает газету своей программной статьей «Мысли о России». Здесь,
уже по собственному почину, он противопоставил отвлечен-
ному и черствому западному рационализму Григория Сково-
роду — «простонародного философа», начавшего «созидать на-
родную русскую философию, сливая мысль с верованием и умо-
зрения философские объясняя простыми словами священно-
го писания — в то время, как Европа и не заботилась еще об
этом, когда еще не являлись в ней ни Шеллинги, ни Геге-
ли, ни Баадеры»74. По свидетельству Панаева, статья произве-
ла «большое впечатление на многих литераторов» и была одоб-
рена Плетневым, другом Гоголя (который о ней знал, судя по
его письму к Прокоповичу от 25 января 1837 года). Наконец,
73 ЖМНП. 1836. Ч. 9. № 3. С. 669-678.
74 Литературные прибавления к Русскому инвалиду. 1837. № 2. С. 10.
Глава четвертая. Мента и существенность
263
в «Истории философии в России» (1837—1840 годов) о. Гаври-
ил, учитель Погодина, подробно, с обильными извлечениями
изложил учение Сковороды, причисленного им к ведущим на-
циональным философам. В те же 1830-е годы вышло в свет не-
сколько сочинений «русского Сократа».
ВИЗАНТИЙСКОЕ И ПЛАТОНИЧЕСКОЕ НАСЛЕ-
ДИЕ. Не остается, впрочем, без внимания и Сократ гречес-
кий, усвоенный при разнородном содействии богословия, тео-
софии и романтизма. Уже к 1820-м годам, замечает Козмин в
своей книге о Надеждине, литературный интерес к Платону
«перешел в новую стадию развития; политика была отставле-
на <...> мир чувственный, телесный как призрачное отраже-
ние бессмертного мира идей; поэтическое творчество — акт
<...> воодушевления, граничащего с исступлением <...> вот те
пункты, которые сблизят древнего философа с новыми лите-
ратурными теоретиками75. Иными словами, интерес сдвинул-
ся к «Иону», «Федру» и к образу пещеры из «Государства» —
в 1826 году Полевой напечатал в «Московском телеграфе» (сра-
зу за отрывком из Вакенродера) свой пересказ этой притчи под
заглавием «Верховное благо». Но в следующем десятилетии уси-
ливается интерес и к «политике», так что певец сверхчувствен-
ного мирно сосуществует с «Платоном-законоведцем» (так был
озаглавлен перевод очерка Лемурье, опубликованный в 1833 го-
ду в «Телескопе»), т. е. с Платоном «положительным», причем
порой в одних и тех же работах. Уже в первой из двух своих ста-
тей о Платоне Надеждин умудрился похвалить философа за то,
что тот «избежал двух пагубных крайностей — идеализма и ма-
териализма; утвердился на среднем, безопасном пути»76. В 1836—
1837 годах ЖМНП переводит две огромные статьи Г. Риттера о
Платоне, во второй из которых автор, не без антиромантиче-
ской язвительности, напоминает, что сам философ считал по-
этическое исступление всего лишь «болезнью души, помеша-
тельством разума»77. Тогда же «учение Платона о прекрасном и
поэзии», с выдержками из «Федра», «Иона» и «Гиппия Боль-
шого», изложил Шевырев в своей «Теории поэзии»78, в целом
75 Козмин Н.К. Н.И. Надеждин: Жизнь и научно-литературная деятельность.
С. 74-75.
76 Надеждин Н. Идеология по учению Платона. С. 165.
77 О жизни и творениях Платона // ЖМНП. 1836. Ч. 10. № 6; Взгляд Платона
на философию//ЖМНП. 1837. Ч. 13. № 2. С. 281.
78 См.: Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов.
Сочинение, писанное на степень доктора философского факультета перво-
264
Часть вторая. Вавилон
проникнутой идеей «существенной жизни» (позднее, в 1840 го-
ду, Белинский с уважением процитировал некоторые шевы-
ревские переводы в статье «Стихотворения М. Лермонтова»).
Приблизительно в тот же период профессор Петербургской ду-
ховной академии В.Н. Карпов приступил к работе над новыми
переводами Платона79. В эти годы вообще акцентируется ис-
конная связь православия с Платоном и неоплатонизмом. Не-
смотря на сопротивление некоторых историков, русские духов-
ные начала все решительнее выводят из византийского насле-
дия80, а за ним из древнегреческой классики и эллинистиче-
ских источников81 — ив 1836 году, откликаясь на переиздан-
ные «Исторические афоризмы» Погодина, Гоголь сочувственно
цитирует его мнение о том, что «гений Платона, Аристотеля
воскресает в Иоанне Златоусте и Григории Назианзине».
ЦАРЬ КАК АБСОЛЮТНЫЙ РАЗУМ И САКРА-
ЛИЗАЦИЯ НАЧАЛЬСТВА. Византийские сентименты — от-
части актуализированные насущной «греческой темой» — встре-
чали некое, достаточно приблизительное, но ощутимое соот-
ветствие в самом устройстве самодержавной монархии. В ка-
ком-то смысле происходили «византизация» и «оцерковлива-
ние» государственных структур, не вызывавшие ни малейшего
протеста у сервильной духовной цензуры, которая с обычной
«кротостью» (выказываемой тогда, когда речь шла о видах пра-
вительства) мирилась с этим карикатурным синтезом сакраль-
ного и мирского. Поощрял его и Николай, знавший, впрочем,
цену своей бюрократии и даже создавший, во многом для борь-
бы с нею, знаменитое III Отделение.
го отделения адъюнктом Московского университета Степаном Шевыревым.
СПб., 1887. С. 15-25.
Подробнее см.: Розанов В. Заметки о важнейших течениях русской фило-
софской мысли в связи с нашей переводной литературой по философии //
Вопросы философии и психологии. М., 1890. № 3. С. 4—8.
См.: Пыпин Л.Н. Характеристики литературных мнений от двадцатых до
тридцатых годов. С. 114. Создателей официальной народности меньше все-
го можно было обвинить при этом в мелочной ксенофобии. Имперский
размах продуцировал порой диковинные коллажи — и о византийском на-
следии русского православия прочувствованно напоминал в своей француз-
ской речи австрийский католик, ставший одним из ведущих глашатаев ува-
ровской триады; см.: Фишер Л. О ходе образования в России и об участии,
какое должна принимать в нем философия. [Речь от 29 сентября 1834 г.] //
ЖМНП. 1835. Ч. 5. № 1. Отд. II. С. 32.
См., например, культурно-исторические концепции Погодина и H. Полево-
го в изложении П. Милюкова: Милюков П. Указ. соч. С. 300—301.
Глава четвертая. Мечта и существенность
265
Как апофеоз разумной действительности имперский ук-
лад со второй половины 1830-х годов неустанно восхваляло и
русское гегельянство, переживавшее процесс верноподданиче-
ской русификации. Презрев протесты Шевырева, оно вошло в
ту же странную амальгаму самодержавия, отечественного бла-
гонравия и импортного консерватизма, которая почиталась ис-
тинно православным противоядием от бездушного западного
суемудрия. Тщетно мы бы искали серьезного расхождения, до-
пустим, между Белинским-шеллингианцем, называвшим мир
«дыханием идеи (мысли Бога)» (1834), и Белинским-гегельян-
цем, полагавшим, что действительность есть «отелесившийся
разум» (1839)82. Мудростью правительства и русского государ-
ственного устройства он — совершенно чистосердечно — вос-
торгался на обеих квазифилософских стадиях, но на второй,
объявив самодержавие прямым выражением гегелевского аб-
солютного духа, заметно обогатил свое экстатическое началь-
стволюбие, усмотрев отличие человека от «бессловесных жи-
вотных» в том, что тот повинуется властям («Очерки Бородин-
ского сражения Ф. Глинки»).
Сами же эти насквозь коррумпированные власти денно
и нощно пеклись о своей сакрализации. Официальный жаргон
выспренно твердил о «священных законах» (на каждом шагу по-
пиравшихся их хранителями), «о священных обязанностях служ-
бы» и «священном уважении к начальникам». «Государственная
идея, — не слишком утрируя ситуацию, писал Н. Любимов, — в
практике жизни приняла исключительную форму "начальства".
Начальство сделалось все в стране»; «Обыватель ходил по ули-
це, спал после обеда в силу начальнического позволения; при-
казный пил водку, женился, плодил детей, брал взятки по мило-
сти начальнического снисхождения. Воздухом дышали потому,
что начальство, снисходя к слабости нашей, отпускало в атмо-
сферу известное количество кислорода. Рыба плавала в воде, пти-
цы пели в лесу, потому что так разрешено было начальством»83.
82 Юный гегельянец Бакунин страстно бичевал как безбожное вольнодумство,
так и субъективный идеализм, повинный в жалком, пустом илюзионизме и
эгоцентрической оторванности самонадеянного разума от «нашей божест-
венной религии» и «нашей прекрасной действительности» (Бакунин М. Гим-
назические речи Гегеля//Московский наблюдатель. 1838. Ч.4. № 16). Любо-
пытно, что вскоре после этого уваровский журнал, устами профессора В. Ли-
сицына, с одобрением отозвался о системе Гегеля, хотя тот и «затемнил ее
тонкостью и отвлеченностью логических выводов» (ЖМНП. 1839. Ч. 23.
Отд. II. С. 62). См. также: Шпет Г. К вопросу о гегельянстве Белинского:
(Этюд) // Вопросы философии. 1991. № 7.
83 Любимов Н.А. М.Н. Катков и его историческая заслуга. СПб., 1889. С. 182—184.
266
Часть вторая. Вавилон
Но чиновничья космология во всем ее дикарском вели-
чии могла существовать только в атмосфере архаично-культо-
вого массового сознания, проникнутого встречной магией, в
том мире, где, как в гоголевском Н, канцелярщина аукалась с
«колдовками-бабами» и в низовой среде которого мог функ-
ционировать, к примеру, такой исполненный пещерного ужа-
са заговор на земные власти — заговор, который поможет нам
уяснить бюрократические мистерии Ш и Рев:
«Я до Начальства иду по Божому следу, Господними стопами,
нехай Начальству станут очи стовпами, щоб на меня, на рожденно-
го, на хрещеного, на молитвяного, рота не раззявляли, очей не вы-
трищали, языка не поднимали <...> Як тихо та смирно лежат мерт-
ви во гробе, щоб так тихо та смирно до мене Начальство говорило.
Як радуетьця весь мир крещеный по дар Божий йдучи, щоб так ра-
дувалось мною все Начальство!»84.
Весь этот сплав бюрократического квиетизма, народной
магии и магии самодержавия («Я русский человек. Прикажут —
завтра же стану акушером», — говорил Кукольник), собствен-
но, и был эмоционально-мировоззренческим субстратом того
общества (во всяком случае, огромного его большинства), в об-
разованных слоях которого томились мечтой о «науке в рус-
ском кафтане», могущей посрамить вольнодумный Запад.
ГОГОЛЬ НА ИДЕОЛОГИЧЕСКОМ ФОНЕ ДЕ-
СЯТИЛЕТИЯ. Волны времени по-разному омывали Гоголя:
одни обгоняли его, другие запаздывали; третьи вообще обхо-
дили стороной. Дополняя акватическую метафору, требуется
сказать, что он не столько «плыл по течению», сколько сооб-
разовывался с ним. Подчиняясь или противодействуя этому
напору, он сам в чем-то менял его направление — а иногда пол-
ностью его игнорировал. В гоголевской публицистике и кри-
тике тех лет часто повторяется общий призыв к соединению
мечты и существенности, к воплощению отвлеченных идей. Так,
комментируя книгу «Картины мира, или Полезное и приятное
чтения для юношества» (1836), Гоголь рассматривает отшумев-
шую популяризацию немецкой философии как подготовитель-
ное условие для следующей стадии: «В наш век почти общим
Ефименко П. Сборник малороссийских заклинаний // Чтения в Император-
ском Обществе Истории и Древностей Российских при Московском универ-
ситете. Кн. 1. Ч. 2. М., 1874. С. 60.
Глава четвертая. Мента и существенность
267
сочувствием была признана необходимость воплощения вся-
кой мысли практически. Она всегда должна торжествовать,
как прекрасною эпоху, это начинающееся соединение теории
с практикою». (А в ТБр он сетует на «страшное расхождение»
между схоластической мыслью и жизнью.) Пристально следит
он и за литературными тенденциями, созвучными этому на-
строю, приветствуя повсеместные натуралистические сдвиги,
переход к «жизни» или к запретным ранее ее областям — т. е.,
по сути, то именно становление «натуральной школы», кото-
рому в наибольшей степени способствовало его собственное
творчество. В очень зоркой, тщательно продуманной (хотя и
раздражившей Пушкина) статье «О движении журнальной ли-
тературы в 1834 и 1835 году», напечатанной в «Современни-
ке», Гоголь приглашает критиков обратить внимание среди про-
чего на два параллельных и, казалось бы, разнородных явле-
ния: расцвет «неистовой» словесности («в литературе всей Ев-
ропы распространился беспокойный, волнующийся вкус») и
полную победу «холодной, скучной» прозы, всевозможных ро-
манов и повестей, над угасающей поэзией. При этом в своих
собственных писаниях он усваивает приемы, почерпнутые из
обоих этих доминирующих направлений, вводя их в русло сво-
его романтического сюжета, мимикрирующего под протореа-
лизм. И ближе всего гоголевской прозе окажется в эти годы
именно гностическая установка, негативизм которой обычно
компенсируется у него свободой романтика, возносящегося над
натуралистически поданным убожеством осмеянного и оттор-
гаемого им бытия.
Но очень характерно, что, преображая постылый Божий
мир своей поэтической волей, Гоголь в то же время усердно
подыскивает для себя альтернативное сакральное попечение.
Взамен христианского бога он коленопреклоненно взывает к
тому или иному персональному творческому божеству, начи-
ная с памятного нам «художника» или «великого поэта» в юно-
шеских диалогах и вплоть до собственного гения-хранителя в
особой экстатической молитве, приуроченной к новому, 1834 го-
ду. К церковному богу он обратится в своих письменных мо-
литвах только в следующем десятилетии.
Такая реориентация потребует от него и новой самооцен-
ки, исподволь подготовленной всем духовным контекстом эпо-
хи. Расхожая тема самоотражения, самопознания, душеведения
(и индивидуального, и национального) у Гоголя проглядывает
с некоторым запозданием — только с середины 1830-х годов, в
268
Часть вторая. Вавилон
заметке «Несколько слов о Пушкине», в статьях «Современни-
ка», Рев и на подступах к МД (во многом она была подготов-
лена мотивом зеркальных подобий, по-разному проведенным
в БГ, СМ и В). Но в дальнейшем, с начала 1840-х, она рас-
пространится на большинство текстов третьей группы. Тогда
Гоголь начнет интерпретировать и все вообще собственное твор-
чество в спиритуально-сотериологическом ракурсе, как попыт-
ку воскресить или оживить моралистическим дыханием свой
главный предмет — Россию и ее обитателей.
И только к тому времени по-настоящему проявятся у не-
го и столь же запоздалый социальный консерватизм, и пат-
риотизм уваровского пошиба, и первые проблески бюрократи-
ческой утопии как персональной версии белинско-бакунин-
ского «примирения с действительностью», которым он подчи-
нит свой прежний панэстетизм.
На пути возвращения к национальным «первообразам»
он сделается, наконец, убежденным адептом православия, ус-
мотрев в нем и гарантию незыблемой социальной гармонии,
и приют для спиритуальных упований, созвучных гностиче-
ским константам его мироощущения. В сущности, и этот эс-
капистский спиритуализм, и противостоящая ему позитивно-
социальная деятельность тоже коренились в общей подпочве
его «духовного христианства». Протестантсткий домостроитель-
ный активизм вместе с соответствующей трудовой этикой он
и попытается привить своему православию, вызвав всеобщее
недоумение и протесты. Конечно, в такой социально-филан-
тропической задействованное™ было и нечто сродное католи-
цизму; однако последний сохранял для Гоголя, да и то не все-
гда, лишь собственно эстетическую притягательность, которая
порой окрашивала его религиозные порывы, но никогда не ис-
черпывала их содержание.
Но пока что, в 1830-е годы, он, как правило, еще далек
от всего этого консервативного преображения.
ГОГОЛЬ О ВИЗАНТИИ И ПРАВОСЛАВИИ. Не-
смотря на благожелательные цитаты насчет Златоуста и Григо-
рия Назианзина, к восточноцерковному и византийскому на-
следию в целом, судя по «Арабескам», Гоголь относится столь
же неприязненно, как к отечественному православию в повес-
тях того же периода. В статье «О движении народов в кон-
це V века» (1834) византийцы — согласно старой европейской
традиции, хорошо известной в России, — названы коварны-
Глава четвертая. Мечта и существенность
269
ми и хитрыми злодеями, «жалким, бесхарактерным наро-
дом», а их государство — «империей евнухов, комедиантов
<...> низких убийц и диспутствующих монахов»; это страна,
которой управляло «пронырливое духовенство». В конспек-
тах его тогдашних лекций по истории Средневековья также
содержатся выпады против византийской теократии: благо-
даря поддержке императора Юстиниана православные, пред-
ставители «партии голубых», получили возможность «произ-
водить разбойничества и притеснения» еретиков; другая бла-
гочестивая гонительница ересей императрица Ирина «откры-
ла себе путь злодеяниями и привлечением на свою сторону
монахов».
Ему явно интересней зато сами эти преследуемые ереси,
причем ереси именно гностические: «Следует обратить вни-
мание на жизнь и мысли, занимавшие общество империи. С
Востока, от стран персидских и индейских, нечувствительно
наносились мнения гностиков, втеснившиеся в тогдашее хри-
стианство, уже издавна положившее начало сект. Споры и пре-
ния становились любопытнее и заманчивее».
Заманчивое содержание этих «прений» Гоголь обходит
молчанием. Его раздражает, тем не менее, диктат богословия,
поработившего всю умственную жизнь страны. О византийском
«совершенно духовном государстве» он говорит с брезгливой
иронией85. Согласно статье об архитектуре, византийское влия-
ние губительно сказалось на всей европейской культуре: «Ви-
зантийцы, убежавши из своей развратной столицы, занятой му-
сульманами, перепортили вкус европейцев и колоссальную их
архитектуру». И вообще, византийцы «неудачно привили хри-
стианство к своей языческой жизни, дряхлой, лишенной све-
жести». Все это тоже еще бесконечно далеко от его поздних
панегириков православной церкви, «которая, как целомудрен-
85 Ср. выпады против Византии в полемике «Телескопа» с Погодиным: «Долж-
но ли искать стихий нашей жизни, как угодно г. Погодину, в бренных и
жалких останках Византиии, которой вся жизнь представляет с VI столетия
низость, робость, бессмыслие, слабость, которая не могла завещать нам ни
одного факта, ни одной идеи, влача постыдную жизнь христианских кали-
фов <...> которые тысячу лет откупались деньгами и хитростью, веролом-
ством и отчаянием? Искать ли нам стихий в этом серале, где раб убивает
господина, мать отравляет сына и по окровавленным ступеням восходит на
престол, чтобы в свою очередь обагрить оный; где интриги двора и безум-
ные диспуты софистов, фанатизм и народное унижение составляют всю без-
вестную ткань истории?..» (3[иновьев]А.П. Взгляд на русскую историю//
Телескоп. 1833. Ч. 17. № 20. С. 491).
270
Часть вторая. Вавилон
ная дева, сохранилась одна только от времен апостольских в
непорочной первоначальной чистоте своей» (ВМ).
И дело, конечно, не только в мирском деспотизме ви-
зантийской ортодоксии, столь же похожем на «первоначаль-
ную чистоту» христианства, как императрица Ирина — на «це-
ломудренную деву». Гоголя пока отнюдь не воодушевляет и
обратная сторона восточного христианства — аскеза и отшель-
ничество. В статье, опубликованной им в качестве первой гла-
вы «Истории Малороссии» в ЖМНП (1834), а затем под загла-
вием «Взгляд на составление Малороссии» в «Арабесках», он
осуждает древнерусское духовенство, «закрывшее глаза на мир»,
за его беспомощность и отшельнический эскапизм, за то, что
«религия не срослась тогда тесно с законами, с жизнью», как
это было на Западе. Здесь и в помине нет официального про-
тивопоставления смиренной отечественной Марии суетной ка-
толической Марфе, которое появится у него лишь в 1840-е годы.
МИССИЯ РИМСКОГО ПАПЫ. Пока что как раз Мар-
фе — под влиянием католических веяний 30-х годов — он от-
дает явное предпочтение за ее умение «связывать и образовы-
вать народы», и тут его отношение к католицизму и папской
власти очень напоминает позицию Чаадаева, подсказанную, как
показал Гершензон, де Местром и де Бональдом. «Не схвати
эта всемогущая власть всего в свои руки, — говорит Гоголь в
другой статье "Арабесок" (лекция "О средних веках"), — не дви-
гай и не устремляй по своему желанию народы — и Европа
распалась бы [как рассыпались в его изображении православ-
ные древнерусские княжества], связи бы не было <...> Евро-
па бы не устоялась, не сохранила бы того равновесия, которое
так удивительно ее содержит; она бы <...> не слилась, желез-
ной стеною энтузиазма, в одну стену, устрашавшую своею кре-
постью восточных завоевателей <...> Невольно преклоняешь
колена, следя чудные пути Провидения: власть папам как буд-
то нарочно дана была для того, чтобы в продолжение юного
времени новые государства окрепли и возмужали <...> что-
бы сообщить им эйергию, без которой жизнь народов бес-
цветна и бессильна. И как только народы достигли состояния
управлять собою, власть папы, как исполнившая свое назна-
чение, как более ненужная, вдруг поколебалась и стала разру-
шаться».
Здесь, в пределах Средневековья, и кончается сходство с
чаадаевскими и ультрамонтанскими доктринами, покоящееся
Глава четвертая. Мечта и существенность
271
у Гоголя лишь на преходящих исторических условиях. Пап-
ская власть, послужив только одним из орудий Промысла и
исчерпав свое назначение, в Новое время попросту не нужна.
Но и до того папа всегда был «духовным деспотом», а правле-
ние духовенства — «властью невежества» («О средних веках»).
На исходе же Средневековья, пишет Гоголь в статье «О пре-
подавании всеобщей истории», Ватикан создал страшную ин-
квизицию и иезуитский орден для борьбы с Реформацией и
духом Просвещения. Конспективную программу университет-
ских лекций по истории Средних веков он тоже завершает за-
мечанием о пороках католического духовенства и о законо-
мерности Реформации.
ПРОГРЕСС ПО ГОГОЛЮ. Ссылаясь на «Арабески»,
Анненков имел, конечно, некоторые основания утверждать:
«В эту эпоху Гоголь был наклонен скорее к оправданию раз-
рыва с прошлым и к нововводительству, признаки которого
очень ясно видны и в его ученых статьях о разных предметах,
чем к пояснению старого или к искусственному оживлению
его»86. Но он предпочел не заметить, точнее, ограничил охра-
нительным пристрастием к украинскому прошлому обратные
тенденции, сказавшиеся в тех же статьях; не учел он и прямо-
го родства гоголевской эссеистики с обычными официозными
материалами умеренно-либерального оттенка.
Прежде всего, было бы ошибкой всерьез принимать
помпезные комплименты Гоголя техническим и географиче-
ским открытиям Нового времени и «непреоборимому любо-
пытству» — «первоначальной стихии европейского духа» — за
доказательство глубокой любви к прогрессу. Достаточно при-
глядеться к тому, как он понимает этот прогресс. Начнем с то-
го, что, несмотря на неприязнь к «папизму», Гоголь все же со-
единяет в своих исторических и географических опытах про-
светительскую тему постепенного «взросления» человечества
и гердеровский принцип его органической эволюции с опти-
мистически-эволюционистским католическим (и не только
католическим) провиденциализмом. Правда, собственно «цер-
ковного» направления здесь нет и в помине, но косвенная ме-
тодологическая зависимость от него достаточно очевидна, хо-
тя сама специфика органического развития всякий раз варьи-
руется, в основном за счет географического фактора, занима-
86 Анненков П.В. Литературные воспоминания. М, 1983. С. 63.
272
Часть вторая. Вавилон
ющего очень важное место у Гоголя87. Если в лекции «О сред-
них веках» Гоголь говорит насчет перехода человечества от древ-
него младенчества через «школьную» юность Средневековья к
умственной зрелости XV века и Нового Времени, то в более
ранних «Мыслях о географии» дана совсем иная, хотя столь же
банальная иерархия: Азия — «младенчество», Африка — «пла-
менное и вместе грубое юношество», Европа — «зрелость ума»
(следует внезапный переход к «чувственной» Америке). Соглас-
но же статье «О преподавании всеобщей истории», та же Аф-
рика — это «смерть ума», подавленного изобильным цветени-
ем природы, тогда как Европа, опять же, — изначальное со-
фийное средоточие мира, край «вечной жизни ума». Очевид-
но, это уже отголосок идей Геерена, усвоенных в веневити-
новском переводе и приправленных шатобриановским «Гением
христианства». Только в Европе, утверждает Гоголь, «могуще-
ственно развился высокий гений христианства, и небесная мысль
витает над ним, как над отчизной». Как в католических или
смежных с ними теориях, жизнь человечества и его «просве-
щение» есть последовательное и всестороннее воплощение хри-
стианского Логоса, вбирающее в себя европейское индустри-
альное развитие: «Просвещение, не останавливаемое ничем, на-
чинает разливаться даже между низшими классами народа; па-
ровые машины доводят мануфактурность до изумительного
совершенства; будто невидимые духи помогают во всем чело-
веку <...> и он в священном трепете видит, как Слово из На-
зарета обтекает весь мир». Статья напечатана во втором номе-
ре ЖМНП за 1834 год, и Гоголь перенес в нее оптимистиче-
ские клише, которые встретил в предыдущем, самом первом
номере уваровского издания, проповедовавшего все достоин-
ства умеренного просвещения, шествующего к заветному все-
единству.
Если в Средние века, пишет Краевский, европейские народы
жестоко страдали от пагубной разрозненности, то со временем по-
ложение изменилось к лучшему, и «вся многолюдная Европа пред-
ставляется теперь как бы единым целым, органически соединенным
в частях своих <...> Точки соприкосновения между народами умно-
жаются с каждым годом, с каждым днем. Мена мыслей, открытий,
улучшений совершается быстро, на обширнейшем плане <...> Науки
87 Историки указывают в этой связи на влияние Гердера, Погодина и Поле-
вого («История русского народа»). См., например: Формозов Л. Классики рус-
ской литературы и историческая наука. М, 1995. С. 67.
Глава четвертая. Мента и существенность
273
вышли из мрачных убежищ своих; просвещение проникает в средние
слои народной массы <... > делаясь час от часу доступнее для всех»**. В
аналогичном служебно-восторженном тоне пишет теперь, кстати ска-
зать, и П. Вяземский, ставший крупным чиновником министерства
финансов: «Какой ряд чудес открывается пред любопытным взором!
Земля оковывается железными колеями, и удобство и быстрота су-
хопутных сообщений не стеснены уже своенравием почвы или из-
менчивостью непогод. Новым замыслом человек вторично покоря-
ет себе непостоянную и бурную стихию. Освободившись от самовла-
стия ветров, он руководствуется действием, зависящим от собствен-
ной воли, мирит две враждебные стихии или сие самое же действие
обращает на сухопутные суда, которые катятся без лошадей, по дви-
жению, так сказать, единой мысли. Всеобъемлющее слово таинст-
венного языка скоропостижно передается, и один край Европы мол-
ча окликается с другим <...> Промышленность, торговля и современ-
ные открытия соединили разбросанные члены Божьего семейства»89.
Правда, из гоголевского изложения нельзя понять, в чем,
собственно, заключается усвоение «Слова из Назарета» и ка-
кие блага, кроме «мануфактурности», оно несет миру. К тому
же не всегда выдерживается у него и европоцентристская мо-
дель. В очерке «Жизнь» (как бы призванном запечатлеть глав-
ную идею сборника) ее вообще заменяет противопоставление
смиренной Святой Земли и воплощенного Слова — Младенца
Христа — величественным языческим цивилизациям Египта,
Греции, Рима и Азии.
Воплощение Слова и провиденциализм — единственное,
что скрепляет эти путаные и разнородные историософские схе-
мы, и сквозное проведение телеологического принципа здесь
впечатляет куда больше, чем скудные результаты, достигнутые
с его помощью. В статье «О преподавании всеобщей истории»
он убеждает историков «представить мир в том же колоссаль-
ном величии, проникнутом теми же таинственными путями
Провидения, которые так непостижимо на нем обозначились».
Но все дело в том, что упор фактически делается именно на
«таинственности» и «непостижимости» Промысла, а не на его
мнимом постижении, декларируемом Гоголем. Когда он, тор-
жественно и невнятно, пишет о предначертанных «смысле и
цели, и направлении» истории, перед нами, если угодно, те-
леологизм в чистом виде, телеологизм как таковой, озабочен-
ный отысканием и определением самой — какой-либо — цели.
«8 ЖМНП. 1834. Ч. 1. № 1. Отд. III. С. 92-93.
ю Вяземский Щиязь]. Тариф 1822 года// БдЧ. 1834. Т. 3. С. 135-136.
274
Часть вторая. Вавилон
УТРАЧЕННОЕ ВЕЛИЧИЕ. Яснее обстоит дело с «ко-
лоссальным величием» — Гоголь обнаруживает его, главным
образом, в живописном хаосе и спонтанной динамике всемир-
ной истории; его эмоциональное внимание завораживают ан-
тичная древность и язычество, гигантские переселения наро-
дов, крушение империй, Средневековье с его духовной мощью,
рыцарскими орденами, готикой и оккультизмом и, уже заод-
но, — великие открытия Нового времени, в восхвалении ко-
торых Анненков, в частности, и усмотрел склонность к «ново-
вводительству». Но подлинный пафос тут отнюдь не в стрем-
лении к новизне, а в самой грандиозности облюбованных ми-
ровых катаклизмов, ибо только в этом витальном вселенском
порыве разверзается бесконечность как метафизический ракурс
земного бытия. В основе этого апокалипсического подхода ле-
жит вовсе не идея неуклонного развития, а обратное, встро-
енное в эсхатологическую перспективу, представление о неук-
лонном регрессе или нынешней стагнации человечества, забыв-
шего о своем первородном величии. В философском плане это
представление носит уже чисто дуалистический характер, ибо
зиждется на антитезе бесконечного и конечного, целостного и
дробного, небесного и земного.
Понятно, что такая регрессивная версия уже полностью
расходится с официозным оптимизмом во вкусе ЖМНП. В ста-
тье об архитектуре Гоголь, вопреки начальственному тезису на-
счет того, что именно теперь, в XIX веке, вера, вместе с наци-
ональным чувством, завладевает народами, ностальгически ото-
двигает и то и другое в безвозвратное прошлое. Вразрез с мне-
нием о хронической раздробленности Средневековья, он сла-
вословит его за органическую целостность, тогда как мелочную
пестроту переносит на то самое настоящее, которое так обна-
деживает Краевского. «Они прошли, — пишет Гоголь, — те ве-
ка, когда вера, пламенная жаркая вера, устремляла все мысли,
все умы, все действия к одному, когда художник выше и вы-
ше стремился вознести создание к небу <...> Была архитекту-
ра необыкновенная, христианская, национальная для Европы —
и мы ее оставили, забыли, как будто чужую». (Под «мы», ко-
нечно, подразумеваются не русские, а просто все европейцы.)
Средневековая готика, «обширная и возвышенная, как хрис-
тианство», была воплощением божественного абсолюта с его
coincidentia oppositorum: «В ней все соединено вместе <...> ве-
личие и вместе красота, роскошь и простота, тяжесть и лег-
кость», небесный свет и «священный мрак», внушающий ужас.
Глава четвертая. Мента и существенность
275
Но после Средневековья мысль человека «раздробилась <...>
единство и целость одного исчезло — вместе с тем исчезло и
величие»; «Век наш <...> мелок, желания <...> разбросанны
<...> Мы имеем чудный дар делать все ничтожным».
БОГОМИЛЬСКАЯ ЭСТЕТИКА. Наибольшего напря-
жения конфликт обоих мировоззренческих принципов — про-
грессивного и регрессивного — достигает не в исторических, а
именно в этих эстетических экскурсах. Первую статью «Ара-
бесок» — «Скульптура, живопись и музыка» — Гоголь откры-
вает словами: «Благодарность Зиждителю мириад за благость
и сострадание к людям! Три чудные сестры посланы Им укра-
сить и усладить мир: без них он был бы пустыня и без пения
катился бы по своему пути». Три сестры-музы, как известно,
заимствованы Гоголем из веневитиновской статьи «Скульпу-
ра, живопись и музыка». Прибавим, что там эти музы, в согла-
сии с древней традицией, отождествлены и с библейской ху-
дожницей-премудростью и с софийными неоплатоническими
образами: ср. у Филона Александрийского «дочерей истинно-
го логоса» («De gigantibus», 4) и бессмертные дары Божий, кои
«суть Его девственные дочери» («De posteritate Caini», 10). У Ве-
невитинова им, соответственно, приписана мироустроитель-
ная миссия (особенно заметная в речи старшей из сестер —
Скульптуры); мать трех космогонических искусств — «Поэзия;
вечность — ее слава; вселенная — ее изображение». (Поэзия
здесь обычный романтический аналог Софии, впрочем, еще
до всякого романтизма использованный Карамзиным в его сти-
хотворении «Поэзия», навеянном масонской тематикой.)
У Гоголя искусства полностью лишены этого космого-
нического значения. Бог ниспослал их только для того, чтобы
как-то скрасить, оживить земную «пустыню». В последнюю
несколько противоречиво вплетен и греческий мир, светлый в
своем природном великолепии и «язычески-чувственной» кра-
соте, но тут Гоголь, как в ГК и Жщ, просто следует классицист-
ской догме об утраченном эстетическом рае, прикровенно
связав ее с темой изначальной красоты, утерянной человеком.
С другой стороны, прекрасное идолопоклонство древних есть
часть некоего стадиального божественного замысла по одухо-
творению человечества, и Бог тем самым неожиданно высту-
пает поначалу как покровитель язычества и языческой скульп-
туры (чтобы затушевать этот неуместный пантеистический вы-
вод, парадоксально вытекающий как раз из христианско-про-
276
Часть вторая. Вавилон
виденциалистской схемы, Гоголь довольно неуклюже превра-
щает «чувственную красоту» античного язычества в красоту
«чистую, стыдливую», якобы удерживавшую древних «от гру-
бых наслаждений»). За вычетом этого понятного недоразуме-
ния действия «Великого Зиждителя мира» сводятся к тому, что-
бы всякий раз подправлять бессмысленный путь человечества,
уныло «катящегося» от праисторической «дикости» к «темным
векам» (Гоголь здесь не щадит даже романтического Средне-
вековья, воспетого им в других разделах), одержимым клери-
кальным «демоном суеверия и нетерпимости», а от них к са-
мому жалкому эону — XIX веку. Этот ограниченный или, луч-
ше сказать, вспомогательный провиденциализм принимает чер-
ты своеобразного эстетического богомильства, при котором Бог
время от времени вдыхает дух красоты в мертвую плоть убого-
го демонического мира (как делают демиургические «гении»-
художники у Вакенродера90, Женщина у Глебова и т. п.). Так
вроде бы достигается примирение между земным бытием и
«бедной душой» человека: только в живописи открылась «тай-
ная гармония и связь человека с природою», а музыка «про-
никла весь мир, разлилась и дышит в тысяче разных образов».
Но если вспомнить, что эта самая музыка «отрывает человека
от земли его», то мы увидим всю иллюзорность достигнутого
компромисса. Софийные музы древнего зодчества, живописи
и музыки не сливаются у Гоголя с повседневностью, а скорее
парят над ней и, «возвышая» собой человека, внушают ему
мысль о небесной, а не земной родине.
Однако, как мы видели, главное противоречие сборни-
ка — свойственное, в сущности, и всему романтизму — кроет-
ся уже в исходных фразах статьи, где благодарность Зиждите-
лю мира немедленно сталкивается с общим осуждением по-
следнего. Между двумя этими полярными оценками постоян-
но вибрирует озадаченная мысль «Арабесок», то возносящая
хвалу прекрасной земле Создателя (юношеские «Мысли о гео-
графии») и «внутренней музыке, которой исполнены живые
предметы природы» («Последний день Помпеи»), то оплаки-
90 «Смело говорю, что они первые волшебными заклинаниями духа заговори-
ли дикую природу или, лучше сказать, первые из хаоса земного извлекли не-
бесный луч искусства» (Вакенродер В.-Г. Об искусстве и художниках. С. 31).
Ср. у В. Оболенского уже частично цитировавшуюся нами реплику Клио,
обращенную к другим музам: «Вы очищали грубое вещество, доколе оно
могло выражать божественную вашу мысль» (Северная Лира на 1827 год.
М., 1984. С. 97). (Напомню, что статья Веневитинова появилась в том же
выпуске альманаха.)
Глава четвертая. Мечта и существенность
277
вающая этот бездушный мир, лишь на время оживленный бы-
ло, а теперь покидаемый музыкой, — и эта заключительная сен-
тенция в статье о трех искусствах, как уже не раз отмечалось
в литературе, перекликается и с концовкой СЯ, и с сюжетом
ЗС, повести, выросшей из «Записок сумасшедшего музыкан-
та» и замыкающей собой весь сборник. Тот же тревожный мо-
тив уходящего логоса мерцает в исторических заметках — «Ал-
Мамун» посвящен плачевной судьбе воцарившегося филосо-
фа, не сумевшего воплотить на земле возвышенную мудрость,
привить ее народу, чуждому ей по своей «природе».
ЭСТЕТИЧЕСКИЙ СИНТЕЗ ПО ГОГОЛЮ. Но так
или иначе, дидактические статьи «Арабесок» хотя бы внеш-
не ориентированы на позитивное решение проблемы синтеза,
поставленной еще в Вечерах, что заставляет нас причислить
сборник, за исключением вошедших в него повестей, к третьей
группе произведений — к ее ранней историко-эстетической
подгруппе. Мы помним, как трагически Гоголь реализует в
В и вакенродеровскую тему прекрасной музыки, вырывающей
душу из тела, и тему слияния искусства с природой — тот са-
мый синтез эстетики и натурфилософии, что воодушевляет рус-
скую культуру 30-х годов. В «Арабесках» же, написанных прак-
тически одновременно с В (и рядом сатирических сочинений),
он, сбиваясь и путаясь, пытается согласовать действительность
с «небесной мыслью» (доходя в своих дефинициях до таких
выражений, как «идея мысли»), чтобы обрести путь к «вели-
чию», «единству и целости». Религиозная подоплека его син-
кретизма столь же смутна и аморфна, как у других провозве-
стников эстетического всеединства, и впридачу пока осложня-
ется новаторскими устремлениями. Объявив готику адекват-
ным выражением христианского абсолюта, он, тем не менее,
призывает отнюдь не к ее реставрации, а к поискам новых ар-
хитектурных форм, учитывающих «все роды зодчества» и про-
истекающих из «гармонического слияния природы с искусст-
вом». К синтетическому воззрению он равно призывает и зод-
чих, и школьных учителей: «Для полного разумения нужно,
чтобы предмет был освещен со всех сторон»; связь историче-
ских и географических фактов «должна заключаться в одной
общей мысли» — и этот метод он уподобляет взгляду на город
с «возвышенного места, откуда он виден был бы весь, как на
ладони» («О преподавании всеобщей истории»). Этот посто-
янный пафос дистанции, продиктованный желанием визуаль-
278
Часть вторая. Вавилон
но подчинить себе низлежащий объект, охватить его единой
мыслью, позднее станет употребительной мотивировкой и для
гоголевского интереса к истории («Авторская исповедь»), и
для его вечного стремления вырваться из России в «прекрас-
ное далеко», откуда он сможет лицезреть ее во всей целост-
ности91.
Тяга к синтезу получает самые многообразные очерта-
ния, подсказанные духом времени — от почти надеждинского
слияния искусств в статье о Брюллове и предложения создать
улицу, соединяющую в себе архитектурные стили всех веков и
народов92 («Об архитектуре нынешнего времени»), до пого-
динской персонификации мировой истории в образе того или
иного «народа или лица», воплощающего в себе «каждый век»93
(явная аналогия принципу типизации, проведенному, напри-
мер, в МД). В статье о трех историках Гоголь собирает идеаль-
ный образ будущего ученого, предвосхищающий матримони-
альные грезы Агафьи Тихоновны: «Мне кажется, что если бы
глубокость результатов Гердера <...> соединить с быстрым ог-
ненным взглядом Шлецера и изыскательною, расторопною муд-
ростью Миллера, тогда бы вышел бы такой историк, который
мог бы написать всеобщую историю»; ему останется только
перенять «увлекательность Шиллера» и «занимательность Валь-
тер Скотта».
91 См. об этом: Stilman L. Указ. соч. С. 382-383.
92 В панегирической итальянской статье о «Последнем дне Помпеи», переве-
денной у Сенковского, цитируется, среди прочего, рецензия Ф. Амброзоли:
«В одних частях картины видите вы величавость Микель-Анджело, в других —
неизъяснимую прелесть Гвидо Рени; в некоторых даже местах молодой ху-
дожник как будто является Рафаэлем или воскрешает Тициана. И все эти
разнородные манеры размещены так искусно, слиты с таким непостижи-
мым умением» {Висконти. Последний день Помпеи, картина Карла Брюл-
лова //БдЧ. 1834. Т. 1. С. 131).
93 Свою рецензию в «Современнике» на «Исторические афоризмы» Погодина
(1836) Гоголь открывает замечанием об «особой заслуге» автора: «Он пер-
вый у нас сказал, что "история должна из всего рода человеческого сотво-
рить одну единицу, одного человека и представить биографию этого чело-
века чрез все степени этого возраста"». Впервые этот афоризм Погодина
Гоголь мог встретить еще в «Московском вестнике» за 1827 год (Ч. 3. № 3.
С. 109). Но у Гоголя нет никакой склонности к той работе по собиранию и
изучению источников, которая была действительно научным подвигом По-
година. По темпераментному замечанию Пумпянского, «Гоголь — несосто-
явшийся историк позднего романтизма, дилетант эвокативного метода! <...>
Не заразиться великой любовью всей романтической эпохи — к докумен-
там, к летописям! Перенять одну смешную сторону романтической историо-
графии!» (Пумпянский Л.В. Гоголь// Классическая традиция: Собрание тру-
дов по истории русской литературы. М., 2000. С. 294).
Глава четвертая. Мечта и существенность
279
Критике было, конечно, легко высмеивать риторику «Ара-
бесок», в ряде случаев действительно представлявшую собой
лишь проникновенную подачу трюизмов. «Жизнь» — это ба-
нальнейшая аллегория в манере «мистерий» 30-х годов (ср. на-
пример, «Ночь на Рождество Христово» П. Ершова, последняя
строфа), причем с характерно католическим налетом. Размыш-
ления об архитектуре напрашиваются на сопоставление не толь-
ко с романом Гюго, но и с искусствоведческими пассажами
Гофмана94, с проходными статьями «Телескопа», а равно с на-
деждинскими лекциями по археологии или с вышеупомянутой
речью «О современном направлении изящных искусств», где
звучат те же призывы к подражанию «Всемирному Зодчему» и
где в русле «народности» архитектура трактуется как прямое
выражение национально-религиозного духа, органически со-
гласованное со всем обликом породившей его страны. Вполне
конкретный источник гоголевских (да и не только гоголев-
ских) размышлений о готике и церковном зодчестве — шато-
бриановский «Гений христианства» (Ч. 3. Кн. 1. Гл. 6 и 8); ста-
тья «О малороссийских песнях» выказывает зависимость от
опубликованной в «Телескопе» в 1833 году (Ч. 14. № 7) статье
Эдгара Кине о богемской эпопее и т. д. И все же не стоит, ви-
димо, сурово осуждать витийство Гоголя-теоретика, коль ско-
ро, например, куда более претенциозный в этом отношении
В. Одоевский в своих философско-эстетических опусах («Гно-
мы XIX столетия») изъяснялся следующим образом: «Пласти-
ка изображает чувствование, выдавшееся наружу».
Зато как раз с точки зрения последующей гоголевской
поэтики практический интерес сулила сама методология эсте-
тического синтеза, по-своему разработанная им прежде все-
го в статье о картине Брюллова. Согласно Гоголю, искусство
XIX века, обострив внимание к детали, к частному, в процес-
се «страшного раздробления» породило множество мелких «эф-
фектов». Эта дробность, естественно, отвергается романтиче-
ским сознанием автора, но в ней он видит и положительную
сторону — «приготовление материалов» для «гения всемирно-
го», синтетического, каким выведен у него и сам Брюллов, су-
мевший, по его мнению, объять бесчисленные подробности
единой гармонической «мыслью». Тут, в принципе, уже про-
свечивает поэтика МД, в которых Гоголь соединил опыт «дроб-
ного», гротескно-натуралистического изображения, накоплен-
94 Ботникова А. Б. Э.Т.А. Гофман и русская литература (первая половина XIX ве-
ка). Воронеж, 1977. С. 202.
280
Часть вторая. Вавилон
ный им в повестях второй группы, с романтически всеохват-
ной бесконечной «мыслью». В плане гоголевской сюжетной
символики этот переход к МД будет тождествен переходу его
героев от временной смерти, распада и негативной стадии об-
ретения мудрости к стадии воскресения, просветления и но-
вообретенной целокупности образа.
ВРАЖДА К ВОСТОЧНОМУ ДЕСПОТИЗМУ. Было
бы заманчиво соотнести осуждение дробности и анатомирова-
ния в искусстве с националистической доктриной, инкрими-
нировавшей эти черты тогдашнему европейскому искусству и
вообще Западу с его вечными раздорами, суетой, рационализ-
мом и индивидуализмом. Однако, если не говорить пока о П,
взгляды Гоголя-историка в 1830-е годы не дают убедительных
оснований для того, чтобы приписать ему подобную ксенофо-
бию, напротив, судя по некоторым сентенциям, ему ближе
пока что более либеральные представления об органической
целостности современной Европы. Вдобавок мысли о ее «уди-
вительном равновесии» (да еще после Июльской революции
1830 года) и умении европейских народов «управлять собою»,
высказанные в лекции о Средних веках, звучали почти кра-
мольно; во всяком случае, они решительно расходились и с
картиной рокового западного неустройства, согревавшей серд-
ца тогдашних патриотов (как позднее их советских преемни-
ков), и с ревнивым николаевским абсолютизмом. Более то-
го, когда Гоголь все же касается европейских раздоров, его
замечания смахивают на прямую полемику с охранительно-
патриотической оценкой: «Самые их взаимные брани и бит-
вы, вечно неспокойное положение, вместо того, чтобы осла-
бить всеобщий дух и напряжение <...> только укрепили и раз-
вили их!».
В статье «О движении народов в конце V века» он с
большим сочувствием отзывается об исконном свободолюбии
языческих германских племен: «Они были вольны и не хоте-
ли никакой иметь над собою власти». Война гуннов с европей-
цами трактуется как нашествие «стремительной и деспотиче-
ской Азии на крепкую и вольную Европу», причем «вольная [он
охотно повторяет это слово] Европа устояла». Коллизия дес-
потизма и свободы тут вообще увязывается у него с четким
противопоставлением Востока и Запада: «Нужно заметить, что
германские народы, нем ближе к западу, тем более отличались
вольным духом. Альпы были древним хранилищем европейской
Глава четвертая. Мечта и существенность
281
свободы, и вокруг них, на далекое расстояние, племена хранят
и доныне черты независимости».
УКРАИНСКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ. Но все же, не-
смотря на либеральный тон тогдашнего Гоголя, современной
ему европейской цивилизацией, ее представительными и пра-
вовыми учреждениями он интересовался очень мало — не боль-
ше, чем историей России95. Манящая «вольность» связывалась
им главным образом с древними, преимущественно язычески-
ми народами, увлекающими его красочную фантазию, — и со
старой, поэтической Украиной, шумящей казачьей вольницей
и мятежными тирадами Левка из МН. Живую связь гоголев-
ского вольнолюбия именно с Украиной, причем допетровской
и доекатерининской, с Украиной, молчаливо противопостав-
ленной им крепостнической России, уловили уже многие его
современники96 (советские же исследователи предпочитали об-
ходить молчанием националистическую специфику этой оп-
позиции).
В статье о Малороссии Гоголь открыто разделяет укра-
инский и русский народы, отдавая свои восторженные симпа-
тии первому. Генезис обоих предопределен в его изложении
двумя встречными миграциями XIII века, сопряженными с
междоусобицами, вырождением южных славян и монгольским
нашествием. То было «ужасно ничтожное время», когда мел-
кие княжества и их подданные вели между собой нескончае-
мую войну (отдаленный прообраз жалкой и бессмысленной сва-
ры их потомков в ПТ). В явном отличии от Западной Европы
междоусобицы здесь не закаляли, а разлагали народный ха-
рактер: «Народ приобрел хладнокровное зверство, потому что
он резал, сам не зная за что. Его не разжигало ни одно силь-
ное чувство — ни фанатизм, ни суеверие, ни даже предрассу-
док. [Еще одна скрытая цитата из Ястребцова —Чаадаева]. От-
того, казалось, умерли в нем почти все человеческие страсти
<...> Тогда история, казалось, застыла и превратилась в гео-
графию: однообразная жизнь, шевелившаяся в частях и непод-
95 О равнодушии Гоголя к русской истории см. также: Формозов А. Указ. соч.
С. 62.
96 Герцен дал ей теоретическое обоснование в своей книге «О развитии рево-
люционных идей в России» (1851). После экскурса в историю украинской
независимости, раздавленной Петром и его преемниками, он противопос-
тавляет жизнерадостные картины украинских нравов в ранних повестях Го-
голя мрачным, враждебным картинам, навеянным российской действитель-
ностью.
282
Часть вторая. Вавилон
вижная в целом, могла почесться географической принадлеж-
ностью страны». В период монгольского вторжения — и еще
ранее — население покидает родину: «Народ, как бы понимая
сам свою ничтожность, оставляет те места, где разновидная при-
рода становится изобретательницей, где она раскинула степи
прекрасные, вольные, с бесчисленным множеством трав почти
гигантского роста [ландшафт ТБ] <...> и все это согрела уме-
ренным дыханием юга. Он оставлял эти места и столплялся в
этой части России, где местоположение, однообразно гладкое и
ровное, везде почти болотистое, истыканное печальными еля-
ми и соснами, показывало не жизнь, исполненную движения,
но какое-то прозябание, поражающее душу мыслящего. — Как
будто бы этим подтвердилось правило, что только народ, силь-
ный жизнью и характером, ищет мощных местоположений или
что только смелое и поразительное местоположение образует
страстный, характерный народ».
Именно такой «страстный» народ образуют новые оби-
татели юга, занявшие место ушедших, — «выходцы из Поль-
ши, Литвы, России». Если русский север застывал под татара-
ми «в бездействии и оцепенении», то юг подпал под друже-
скую власть свободолюбивых и энергичных язычников-литов-
цев. «И вот южная Россия, под могущественным покровитель-
ством литовских князей, совершенно отделилась от северной.
Всякая связь между ними разорвалась; составились два госу-
дарства, называвшиеся одинаким именем — Русью, одно под
татарским игом, другое под одним скипетром с литовцами. Но
уже сношений между ними не было. Другие законы, другие
обычаи, другая цель, другие связи, другие подвиги составили
на время два совершенно различных характера». На печальном
и недвижном севере славянские племена смешались с фин-
скими, на юге — удержали свою «коренную» природу, «чисто
славянскую южную физиогномию». Величественное и воль-
нолюбивое казачество, спаявшееся в братский духовный ор-
ден и спасшее Европу от магометанского нашествия, «набро-
сило свой характер и, можно сказать, колорит на всю Украи-
ну». Тот синтетический «евразийский» облик, что официаль-
ная доктрина приписывала России, Гоголь объявляет особен-
ностью украинцев — «народа, в котором так странно столкну-
лись две противоположные части света, две разнохарактерные
стихии».
В «Размышлениях Мазепы» (1834) он уже непосредст-
венно сталкивает свободную и самобытную Украину с крепост-
Глава четвертая. Мента и существенность
283
ной Россией, тиранически управляемой Петром: «Народ, соб-
ственно принадлежавший Петру издавна, <униженный> раб-
ством и <деспотизмом> [Вариант: "закаленный в рабстве, по-
терявший характер"], покорялся, хотя и с ропотом <...> Их не-
обыкновенный правитель стремился к тому, чтоб возвысить
его, хотя лекарства его были слишком сильные. Но чего мож-
но было ожидать народу, так отличному от русских, дышавше-
му вольностью и лихим козачеством, хотевшему пожить своею
жизнью?». Зато католическая Польша, напротив, упомянута тут
с симпатией и названа, в пику России, «единоплеменницей»
Украины.
Очевидно, польское (помимо «Истории русов») проис-
хождение всех этих теорий, объявлявших Россию финно-та-
тарским деспотическим образованием, а вольнолюбивую и «ци-
вилизованную» Польшу — подлинно славянской страной, ко-
торая, как надеялись тамошние националисты, в союзе с «еди-
нокровной» Украиной избавится от русского ига. На исходе
десятилетия с широким изложением этой программы высту-
пил в своих парижских лекциях Мицкевич, задолго до того ус-
певший завоевать почтительное признание в кругах украин-
ских националистов97. Не удивительно, что, выехав за грани-
цу, Гоголь спешит установить в Париже личные контакты с
Мицкевичем и Богданом Залесским, а в Риме ведет долгие за-
душевные беседы с польскими патриотами — Петром Семенен-
ко и Иеронимом Кайсевичем.
Последовательность гоголевского вольнолюбивого укра-
инофильства, с наибольшей яркостью продемонстрированно-
го тогда же в ТБр, не стоит, однако, преувеличивать. Он не
возлагал особых надежд на современных ему «Козаков» — Тов-
стогубов и Довгочхунов; в свои последние годы, если верить
Г. Данилевскому, он даже сурово осуждал украинский нацио-
нализм в лице Тараса Шевченко98. И тем не менее в его твор-
честве надолго сохранилась геополитическая дихотомия: сво-
бодный, живой и живописный юг — рабский, болотно-равнин-
ный и застывший север. Под югом могли подразумеваться Ук-
раина, Италия, Греция; под мертвенным севером — только Пе-
тербург и Россия.
97 См.: Вервес Г.Д. Адам Мицкевич и украинская литература //Литература сла-
вянских народов. Вып. 1. Адам Мицкевич. К столетию со дня смерти. М.,
1956. С. 106-107.
98 См.: Данилевский Г.П. Соч. Т. 14. С. 98—99.
284
Часть вторая. Вавилон
РУСОФИЛЬСКИЕ И ОХРАНИТЕЛЬНЫЕ ТЕНДЕН-
ЦИИ. Правда, уже в «Арабесках» у него проглядывает опре-
деленная самоидентификация с Россией — например, в замет-
ке о Пушкине Гоголь провозглашает его совершенным олице-
творением «чисто русских элементов» (писалось это, кстати, в
ту пору, когда Белинский оплакивал «смерть Пушкина», при-
уроченную им еще к 1830 году). В обзоре «О движении жур-
нальной литературы в 1834 и 1835 году» Гоголь в стиле време-
ни призывает к созданию русской национальной критики, а
во второй части «Петербургских записок 1836 года» — нацио-
нальной оперы и театра, а точнее, комедии (в которой И. Ки-
реевский и Шевырев усматривали одно из важнейших прояв-
лений «народности»). Здесь же проводится мысль о «певучей
природе славянской души и ее возвращении домой на симво-
лической русской тройке после путешествия по чужой земле
европейского просвещения». Однако завершается этот текст как
раз на контрастной, эскапистской ноте — фразой о желанной
«дальней дороге под другие небеса».
В самих же «Арабесках», кроме Пр, охранительная тен-
денция представлена еще слабо — разве что в дежурных славо-
словиях «Отечеству и Государю» в статье о преподавании ис-
тории, предназначенной, как и некоторые другие из вышепе-
речисленных, для Уварова. Последний в тот период покрови-
тельствовал их автору и утвердил публикации. В любом случае
биограф, исследующий идеологическую эволюцию Гоголя, не
вправе игнорировать то обстоятельство, что уже тогда пресная
муза Уварова приоткрыла ему свои служебные объятья.
Особо благонамеренные тирады мы встретим уже в пер-
вой редакции ТР (1836) и в черновиках второй части «Петер-
бургских записок», где рекомендуется вывести на сцену, наря-
ду с «плутами», уже изображенными им в Рев, — «честного,
прямого человека», который, несмотря на всевозможные по-
роки бюрократии, не ропщет на «безвинное правительство» и
«исполнен русской безграничной любви к царю своему», «вос-
питанной тысящелетием». На рубеже 40-х годов Гоголь и сам
предпринял попытку вывести такого человека в драматическом
«Отрывке» (верноподданнический монолог этого героя остал-
ся только в черновиках). Возможно, в этом умонастроении —
в перспективе направленном к МД2 — дали себя знать и ис-
пуг Гоголя по поводу враждебной светско-чиновничьей реак-
ции на Рев, возмутившего вообще «все сословия», и его при-
знательность царю, лично санкционировавшему постановку. Но
Глава четвертая. Мечта и существенность
285
удивительный сдвиг в сторону официальной России, да еще в
то самое время, когда он поносил ее религиозно-бюрократи-
ческие святыни в Н, НП и других вещах, нельзя все же объяс-
нить только эмоциями или тактическими соображениями (ведь
процитированные места так и не вошли в беловой текст «За-
писок»), хотя, несомненно, присутствовали и эти последние —
Гоголь всегда старался ладить с начальством.
Вероятнее другое. Он изначально был равнодушен к по-
литике как таковой, а знакомство с парижской журналистикой
и парламентскими дебатами во второй половине 1830-х годов
привело к тому, что равнодушие сменилось стойким отвра-
щением к шумной политической суете. Западное либеральное
мышление, базирующееся на полемическом плюрализме и ин-
дивидуализме, борьбе групповых интересов, смягчаемой компро-
миссом, и юридических принципах, смягчаемых крючкотвор-
ством, было внутренне совершенно чуждо его косному соци-
альному мировосприятию, которое вечно разрывалось между
анархической разрушительной волей и суровым патриархаль-
ным диктатом, умащенным жертвенной «любовью». Не забу-
дем, что и «воля» зачастую корректировалась у него жесткой,
хотя и ответственной патриархальной властью, формирующей
народ, — властью племенных вождей, литовских князей, гет-
мана, кошевого и т. д. За ее пределами анархический импульс
был лишь социальной проекцией все того же гностического эс-
капизма, который вместе с охранительной тенденцией состав-
лял два полюса единого миросозерцания. Одна его сторона (как
мы увидим, травестированная в Н и других повестях 1830-х го-
дов) разрешается взлетом души, бегущей от суетной и бездуш-
ной пестроты юдольного мира, другая будет заслоняться от ин-
фернального хаоса щитом религиозного и социального консер-
ватизма. Что касается аскетического аспекта его «духовного хри-
стианства», то, при посредстве масонской пиетистской тради-
ции, Гоголь взывал к куда более архаичной — средневековой
модели, которую Артур Мак-Гифферт определил следующими
словами:
«The humility, the self-distrust, the dependence upon supernatural
powers, the submission to external authority, the subordination of time to
eternity and of fact to symbol, the conviction of the insignificance and
meanness of the present life, the somber sense of the sin of man and the
evil of the world, the static interpretation of reality, the passive accept-
ance of existing conditions and the belief that amelioration can come on-
ly in another world beyond the grave, the dualism between God and man,
286
Часть вторая. Вавилон
heaven and earth, spirit and flesh, the ascetic renunciation of the world
and its pleasures»99.
РЕВ КАК ЖАНДАРМСКАЯ ПЬЕСА. Волю, самобыт-
ность и способность общества к спонтанной самоорганизации
Гоголь соединял с Украиной, а не Россией, и для этой второй
мог искать выход только на пути очищения и «умудрения» уже
существующей православно-самодержавной системы. Из воз-
можности такого «очистительного» решения проистекает, меж-
ду прочим, уже специфическая социальная двойственность Рев.
По выражению Николая, «здесь всем досталось»; осмеяна вся
чиновничья, и не только чиновничья Россия (в психологиче-
ском же ключе ее убогие грехи правомерно было интерпретиро-
вать и как мелкие душевные «страсти», от коих она обязана из-
бавиться, — такова достаточно аргументированная версия Разв-
Рев). Тем не менее, пьеса, как известно, чрезвычайно понра-
вилась государю — настолько, что он «даже велел министрам
ехать смотреть "Ревизора"» и напомнил о нем в поучение на-
следнику, отсылая того в инспекционую поездку по России100.
Почему все же царь, обычно весьма нетерпимый к любой
крамоле, не только разрешил пьесу, но и демонстративно ее
одобрил? Единственный ответ, мне кажется, заключается в том,
что ее позитивно-моралистическая и карательная линии, под-
тянутые к финалу, полностью сходились с установкой Николая I
по части разоблачения всевозможных злоупотреблений посред-
ством его собственной канцелярии — точнее, ее III Отделения.
Действительно, всеобъемлющая контрольно-карательная функ-
ция, нечаянно узурпированная Хлестаковым, — это именно функ-
ция III Отделения: полученные им самые разнообразные жало-
бы и ходатайства (вплоть до просьбы Добчинского узаконить
его добрачного сына) детально совпадают с типовым перечнем
дел, повседневно разбиравшихся этим учреждением101. Нако-
нец, «именное повеление», по которому прибывает ревизор
99 Цит. по: Perry R.B. Puritanism and Democracy. New York, 1944. P. 148.
100 См.: Никитеико Л.В. Дневник. Т. 1. С. 182; Николай I и его время... Т. 1. С. 151.
В таком «монархическом» контексте весьма релевантны давние и лишь не-
сколько лет назад опубликованные наблюдения С. Эйзенштейна, связавше-
го Рев с пушкинским «Борисом Годуновым» (Киноведческие записки. 1997—
1998. № 36—37. С. 180—200). Не знаю, кстати, учитывался ли как один из
возможных источников гоголевской пьесы французский водевиль «Маркиз
поневоле» (первое его представление состоялось в Санкт-Петербургском теат-
ре 19 ноября 1834 года). См.: БдЧ. 1834. Т. 10. С. 37.
101 См.: Троцкий И.Д. Ш Отделение при Николае 1. Л., 1990. С. 53-55.
Глава четвертая. Мечта и существенность
287
настоящий, и жандарм, извещающий о его прибытии, дают без-
ошибочный адрес: Собственная канцелярия Е.И.В. и III Отде-
ление с подчиненным ему корпусом жандармов — т. е. то са-
мое ведомство, что разрешило спектакль. Если мы соприкаса-
емся тут с традицией русской обличительной комедии, неиз-
бежно венчаемой целительным вторжением правительства, то
в Рев102, с учетом его цензурной предыстории, это вторжение
образует как бы рамочное построение.
ПРОСТРАНСТВО БОЛОТА. Но собственно охрани-
тельная тенденция окрепнет у Гоголя лишь в следующем де-
сятилетии. Пройдет еще несколько лет до того, как он в МД
воспоет и «однообразно гладкую» равнину Руси, уничижитель-
но упомянутую в «Арабесках». Пока же апофеоз то и дело вы-
тесняется неприязненным подходом к России — ее географи-
ческо-климатическому, религиозному и социальному облику.
Как и во «Взгляде на составление Малороссии», в первой час-
ти «Петербургских записок 1836 года» Петербург и северная
равнина — это царство холода, «дичь»: «В самом деле, куда за-
бросило русскую столицу — на край света! Странный народ рус-
ский: была столица в Киеве — здесь слишком тепло, мало хо-
лоду; переехала русская столица в Москву — нет, и тут мало
холода: подавай бог Питер! Выкинет штуку русская столица,
если подсоседится к северному полюсу <...> "На семьсот верст
убежать от матушки! Экой востроногий какой!" — говорит мо-
сковский народ, прищуривая глаз на чухонскую сторону. Зато
какая дичь между матушкой и сынком! Что это за виды, что за
природа!». В черновиках статьи бесконечность российской рав-
нины, прославленная потом в поэме, трактуется как «безбреж-
ное пространство, пространство высохшего болота»; «Бог с ни-
ми, с этими видами! На Руси их так много, что даже слишком».
И в якобы шутливых сетованиях о «странном народе русском»,
и в описании «видов» проступает сходство с критическими ти-
радами г-жи де Сталь — но, в отличие от них, гоголевский очерк
набухает скрытой агрессией.
Многое шло и от традиционных украинских антипатий,
и от новых украинских обид. Примерно тогда же гоголевский
земляк — герой повести Е. Гребенки «Записки студента», пе-
реселившись с Украины в Петербург, поражается «холодной
102 См.: Манн Ю.В. Драматургия H.B. Гоголя // История русской драматургии.
XVII — первая половина XIX века. Л., 1982. С. 451.
288
Часть вторая. Вавилон
сырости» края, напоминающей о его «близком соседстве с Ла-
пландией». Слуга уговаривает его, пока не поздно, вернуться
на родину, бежать из этого гиблого места: «Вы бледные, ни кро-
винки в лице, словно мертвый <...> Такой ли вы были дома
<...> кровь с молоком! <...> И зачем мы приехали в этот Пе-
тербург? Что тут хорошего? Я с первого дня покачал головою,
как нарядили вас в узкие немецкие брюки <...> Что это за го-
род! Без гроша воды не дадут напиться, а войдешь в лавочку,
тотчас бороды на смех подымут: и "хохол голоухий", и то, и
другое... Бог с ними!». Петербург Гребенки — символически по-
данная Черная речка и «грязная, зловонная» Мойка, похожая
на змею, пансион на болоте, дома «мрачного, железного цве-
та»; «в шесть часов на улице нет живой души»103.
В патриотической гоголевской заметке о Пушкине, как
в статье о Малороссии и «Размышлениях Мазепы», унылая не-
выразительность российского ландшафта увязывается с «бес-
характерностью» и безличностью населения, и здесь звучит та
же, что в рисовке образа Хомы Брута, перекличка с Чаадаевым
и Ястребцовым: «Русская история, — говорит Гоголь, — толь-
ко со времен последнего ее направления при императорах при-
обретает яркую живость; до того характер народа большею час-
тию был бесцветен, разнообразие страстей ему мало было из-
вестно», — и тут же, однако, уже намечается патетическая ин-
терпретация «обыкновенных равнин» России, «неблестящих с
виду русских песен и русского духа», столь монументально реа-
лизованная потом в МД. Но проводил ли он осознанное раз-
личие между Петербургом и самой Россией? Некоторые ука-
зания на это мы находим в «Записках», там, где сталкиваются
портреты русейшей «матушки» и ее онемеченного «сынка» —
Петербурга, т. е. Москва как подлинно русский город проти-
вопоставлена холодной, немецко-космополитической и чинов-
ничьей «северной столице». Но эта антитеза, весомая для бу-
дущего славянофильства и для самого Гоголя 1840-х годов, по-
ка до конца не выдержана и нивелируется за счет принципи-
ально-жанровой необязательности, летучей условности очер-
ковых оценок (да и стилистически целиком позаимствована у
Марлинского, который во «Фрегате "Надежда"» в 1833 году дал
контрастное сравнение обеих столиц). Как бы то ни было, за-
долго до Ш и на протяжении всего десятилетия империя и
Петербург воспринимаются у Гоголя, за некоторыми исклю-
103 Гребенка ЕМ. Поли. собр. соч.: В 6 т. СПб., 1902. Т. 2. С. 72, 82-83, 86.
Глава четвертая. Мечта и существенность
289
чениями, суммарно и в манере Мицкевича — как ледяной ад,
убивающий души104.
УХОД ИЗ РОССИИ. Если это романтическая любовь-
ненависть, то ненависть долго здесь превалирует. Во избежание
недоразумений мне приходится привести представительную —
хотя, разумеется, неполную — подборку цитат из гоголевских
писем. Начну с самой известной — «итальянской»: «Я родился
здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департаменты, ка-
федра, театр, — все это мне снилось. Я проснулся опять на ро-
дине» (из Рима Жуковскому, 30 октября 1837 года). «Не житье
на Руси людям прекрасным. Одни только свиньи там живущи»
(из Рима Погодину, 5 мая 1839 года; письмо написано по по-
воду ожидающейся смерти Иосифа Виельгорского, на которо-
го возлагались большие надежды, связанные с будущим царст-
вованием). «Гибнет все прекрасное у нас на Руси» (А. Данилев-
скому, от 5 июня 1839 года — после смерти Виельгорского).
«Какое странное мое существование в России! какой тяжелый
сон! О, когда бы скорей проснуться! <...> Ехать скорее как
можно в Рим, где убитая душа воскреснет вновь» (Жуковскому
из Москвы, декабрь 1839 года). «Если б ты знал, как тягостно
мое существование здесь, в моем отечестве. Жду и не дождусь
весны и поры ехать в мой Рим, в мой рай, где я почувствую
вновь свежесть и силы, охладевающие здесь <...> Приезжай ко-
гда-нибудь, хоть под закат дней, в Рим, на мою могилу, если не
станет уже меня в живых. Боже, какая земля! какая земля чу-
дес! и как там свежо душе!..» (Максимовичу из Москвы, 10 ян-
варя 1840 года). «Мертвящий гнет низкого, пошлого, внешне-
го лежит теперь на раменах моих. О, выгони меня, ради Бога и
всего святого, вон в Рим, да отдохнет душа моя! Скорее, ско-
рее! Я погибну» (Погодину из Москвы, январь 1840 года). Толь-
ко вырвавшись за границу, он успокаивается: «Тяжесть, кото-
рая жала мое сердце во все пребывание в России, наконец как
будто свалилась» (письмо к матери из Вены, 25 июня 1840 года).
«В России талант его дохнет», — писал тогда же А.И. Тур-
генев кн. П.А. Вяземскому, а СТ. Аксаков, ревновавший Гого-
ля к Италии, позднее вспоминал: «Нам казалось, что Гоголь
не довольно любит Россию»105.
104 Ср. замечание о «гоголевском пафосе критического отношения» к России
30-х годов во вступительной статье А.А. Карпова к сборнику «Переписка
H.B. Гоголя» (В 2 т. Т. 1. М., 1988. С. 10).
105 Аксаков СТ. История моего знакомства с Гоголем. М., 1960. С. 39.
290
Часть вторая. Вавилон
Многолетняя эмиграция начинается в 1836 году с того,
что Гоголь после представления Рев бежит из России от ос-
меянных им чиновников, как Левко — от разъяренного Голо-
вы. Любовь к отчизне, которую с тех пор он тоже деклариру-
ет в некоторых своих посланиях, предусмотрительно ограни-
чивается чисто спиритуальным единением с нею. «Ни за что
на свете не возвращусь скоро. Долго, как можно долее буду
в чужой земле, — пишет он из Гамбурга Жуковскому летом
1836 года. — И хотя мысли мои, мои труды будут принадле-
жать России, но сам я, но бренный состав мой будет удален
от нее». (Сетуя о разлуке с адресатом, он тут же обещает ему,
так сказать, командировать в Россию свое ментальное тело:
«Где бы я ни был <...> я всегда буду возле вас. Каждую суб-
боту я буду в вашем кабинете» и т. д. Это потустороннее при-
сутствие — частый рефрен в его зарубежных письмах.) Неже-
лание возвращаться на родину он отныне будет мотивировать
то отвращением к «гадким рожам» соотечественников, то стра-
хом перед русским холодом (см. в письме Шевыреву от 10 ав-
густа 1839 года).
ПОЛОНОФИЛЬСТВО И ПОЛОНОФОБИЯ. Нетруд-
но догадаться, о чем он мог доверительно беседовать в Риме
с такими пылкими русофобами, как Кайсевич и Семененко,
которые делились его признаниями со своим начальником —
Богданом Яньским. По словам первого, «очень хорошо стол-
ковавшегося» с Гоголем, тот «выказал большую склонность к
католицизму и Польше»; «признал, что Россия — это розга, ко-
торой отец наказывает ребенка, чтоб потом ее сломать. И мно-
го-много других утешительных речей». Кайсевич и Семенен-
ко «беседовали у него на славянские темы. Что за чистая ду-
ша!». «Мы столкнулись с ним далеко и широко, — докладыва-
ет Семененко. <...> Он подробнейшим образом рассказывал
нам о перемене, которая произошла в мыслях русских за по-
следние два года. Находящиеся здесь офицеры лейб-гвардии,
два года назад русские энтузиасты, теперь обвиняют царя в не-
вероятнейших вещах <...> Занимается Гоголь русской истори-
ей. В этой области у него очень светлые мысли. Он хорошо ви-
дит, что нет цемента, который бы связывал эту безобразную
громадину. Сверху давит сила, но нет внутри духа»106.
Вересаев В. Гоголь в жизни: Систематический свод подлинных свидетельств
современников. М., 1990. С. 217-220.
Глава четвертая. Мента и существенность
291
Гоголевскую склонность к католицизму миссионеры силь-
но преувеличивали, поскольку на деле она сводилась лишь к
любованию живописными римскими церквами и, как у мно-
гих русских писателей, к зависимости от католически ориен-
тированного эстетизма немецких романтиков. Но он не испы-
тывает никакого сакрального благоговения к храмам как тако-
вым. Парижские и прочие кафе Гоголь со своим старым при-
ятелем А. Данилевским постоянно величал «храмами», обед —
«жертвоприношением», а рестораторов — «жрецами»107, и те же
комические ассоциации он удерживает в Риме (см. его пись-
ма А. Данилевскому в октябре и декабре 1838 года).
И уже летом 1840 года он работает в Вене над оконча-
тельной версией ТБ, насыщенной неистовым русским наци-
онализмом и обострившейся враждой к ляхам-католикам (но
с сохранением прежних симпатий к внешней стороне католи-
чества). Несомненно, эта эволюция основательно подбадрива-
лась тогдашней полонофобской пропагандой: после скоропо-
стижного «добровольного восоединения» униатов с правосла-
вием, произведенного по распоряжению Николая в 1839 году,
Синод и уваровское ведомство, довольно успешно растравляя
старые украинские раны, насаждали среди украинцев мысль
об исторической общности России и Малороссии, совместно
отстаивавших свое православие от польско-католических по-
сягательств. Именно этим периодом, концом 1830 — началом
1840-х годов, и датируется рост русофильских настроений в кру-
гах украинской литературной интеллигенции108.
«РУССКАЯ ГРУДЬ». В остальном же любовь Гоголя к
России всегда росла строго пропорционально времени и рас-
стоянию, отделявшим его от отечества. Схема загробного (за-
граничного) путешествия, внедренная в Вечера, диктовала, од-
нако, и следующую стадию — возвращение с грузом накоплен-
ной мудрости, а место русалочьей записки Левка на этом эта-
пе, в начале 1840-х годов, должны были занять МД.
В марте 1841-го он пишет особо чуткому на этот счет
С. Аксакову о своей «русской груди» и «русском чувстве люб-
ви к отечеству». Но и теперь его наезды в Россию всякий раз
оборачиваются мучительной тоской и паническим бегством на
Запад: «Из этой ли снежной берлоги выставлять нос и еще
107 См.: Шенрок В.И. Указ. соч. Т. 3. С. 150-151.
108 Винтер Э. Папство и царизм. М., 1964. С. 269; Вервес Г.Д. Указ. соч. С. 107.
292
Часть вторая. Вавилон
писать? <...> Вы уже знаете, какую глупую роль играет моя
странная фигура в нашем родном омуте, куда я не знаю, за что
попал. С того времени, как только ступила моя нога на род-
ную землю, мне кажется, как будто я очутился на чужбине»;
«Теперь я вижу, что мне совсем не следовало приезжать <...>.
Меня томит и душит все, и самый воздух» (Балабиной, январь
и февраль 1842 года).
Соответствующие настроения улавливались наиболее бди-
тельными современниками и в МД, по поводу которых Н. По-
левой печатно обвинил Гоголя в русофобии, космополитизме
и пристрастии ко всему итальянскому, а Ф. Толстой-Америка-
нец и Тютчев — в глумлении над Россией, которое сочеталось
с невыносимым украинофильством, всецело объясняемым «хох-
лацкой душой» автора поэмы109.
«НЕИСТОВАЯ» СЛОВЕСНОСТЬ И НРАВООПИ-
САТЕЛЬНЫЙ ОЧЕРК. Статьи «Арабесок» были важным эта-
пом на пути к МД, хотя в целом обернулись для Гоголя твор-
ческой неудачей. Грохочущий стиль Гоголя-историка и эстети-
ка — обильная жертва, принесенная общеромантическим куль-
там эпохи. Легкой — и неблагодарной — задачей было бы про-
демонстрировать его сходство, к примеру, со стилем истори-
ческих набросков Марлинского в статье последнего «О романе
Н. Полевого "Клятва при Гробе Господнем"», неблагодарной
потому, что и тут и, скажем, в гоголевском эссе «О движении
народов в конце V века» заметна общая зависимость обоих ав-
торов от исторических работ Шиллера («О великом переселе-
нии народов»), включенного в ту же эклектическую обойму
1810-х годов, — немецкая «Буря и натиск» автоматически под-
тягивалась к «неистовым» жанрам десятилетия. Гоголь следо-
вал представителям «неистовой» словесности и когда те, по
примеру своих французских учителей, отрабатывали приемы
социальной типизации. Тут уже указывалось на связь гоголев-
ского сопоставления двух городов в «Петербургских записках»
с соответствующей параллелью во «Фрегате "Надежда"»; но
эти же бытовые зарисовки Марлинского отозвались в экспози-
ции НП. В. Гусев указал на похожее описание Петербурга в «Ис-
пытании» (1830)110; добавлю, что зависимость Гоголя от этого
109 См.: Полевой Я., Полевой К. Литературная критика. С. 357—358; Переписка
H.B. Гоголя. Т. 2. С. 124; Аксаков С. Указ. соч. С. 40—41.
1,0 См.: Гусев Вл. Судьба Александра Бестужева// Бестужев-Марли некий А.А.
Повести и рассказы. М., 1976. С. 13. Автор справедливо — хотя несколько
Глава четвертая. Мента и существенность
293
текста простирается также на лексику городской болтовни и
тему светской суетности (у Марлинского, например, говорит-
ся: «Запас уездных новостей истощился; лестные мечты о бу-
дущих вакансиях к производству, любопытные споры о пост-
роениях, похвальба конями <...> все наскучило своею чере-
дою» — ср. те же обороты в НП и Н), на бытовые портреты и
сценки («Он бы сейчас угадал в толпе покупщиков и приказ-
ного с собольим воротником <...> и безместного бедняка в ши-
нели, подбитой воздухом и надеждой <...> и содержателя сто-
ла какого-то казенного заведения, который ведет безфамотных
продавцов в лавочку» и т. д. — ср. в НП и П), включая сюда и
производимое Марлинским метонимическое укрупнение пла-
на (усы как «благороднейшее украшение», «дипломатические
бакенбарды» и пр.).
Типология городской жизни, открывающая собой НП,
была уже достаточно адаптированным жанром, и в своем хро-
нологически упорядоченном показе Петербурга Гоголь следу-
ет, среди прочего, за Булгариным — учеником Жуй111 (роль са-
мого Жуй уже отмечалась западными гоголеведами). Напомню
вкратце эту гоголевскую почасовую хронику:
«Начнем с самого раннего утра <...> По улицам плетется нуж-
ный народ: иногда переходят ее русские мужики, спешащие на ра-
боту <...> В 12 часов на Невский проспект делают набеги гувернеры
со своими питомцами», и т. д.
Как показал Винофадов, такие хронологические карти-
ны были общей приметой петербургской журналистики112. Но
есть тут у Гоголя и прямые переклички с Булгариным. Ср. у
последнего в «Извозчике-метафизике»:
«С утра, часов с шести, разъезжают просители по тяжебным де-
лам и мастеровые, которые посещают своих должников <...>. Часов
в 9 офицеры едут к разводу, а чиновники к должности <...> Около
И часов начинают ездить иностранные учители, разные заморские
фигляры и модные торговцы с ящиками <...> В два с половиною и
в 3 часа купцы едут на биржу <...> В 3 часа начинают также разъез-
неточно и расплывчато — отмечает общее влияние Марлинского на Гоголя,
особенно раннего. (Об этом сходстве см. также: Эйхенбаум Б. О прозе. Л.,
1969. С. 251).
111 О Булгарине — ученике Жуй см.: Рейтблат А. Видок Фиглярин: (История од-
ной литературной репутации) // Вопросы литературы. 1990. № 3. С. 83.
112 См.: Виноградов В.В. Поэтика русской литературы // Винофадов В.В. Избр.
труды. М., 1976. С. 96.
294
Часть вторая. Вавилон
жаться из присутственных мест. Тут, по веселым или печальным ли-
цам чиновников, сейчас можно узнать, кто успел и кто не успел в
делах!»113 — и т. д.
Разница, конечно, в том, что в булгаринской хронике
начисто отсутствует центральная у Гоголя нота пародийного
благолепия и восторженности, в которой он передразнивает
журналистские панегирики Невскому проспекту. Но гротеск-
ное заострение вообще характерно для гоголевской трансфор-
мации булгаринского бытового и нравоописательного материа-
ла. Скажем, классификация мелких индивидуальных страстей
в НП подсказана, по всей видимости, очерками Булгарина:
«Те же страсти волнуют сердца простого народа, как и отлич-
ного класса <...> Для одного ананас потерял свою приятность, а дру-
гой находит сладость в пряничных орешках; тот со вкусом завтра-
кает семгою, а другой с нетерпением дожидается устриц; один дума-
ет, что достиг блаженства, зевая в богатом экипаже, а другой весе-
лится в новых сапогах <...> Честолюбие имеет также свои степени:
посмотри, вот этот человек, кажется, вырос оттого, что ему покло-
нился знакомый барин из кареты, а сзади его стоящий кафтанник
еще более гордится поклоном великорослого лакея с галунами» («Про-
гулка в Екатерингоф 1-го мая»).
«Кажется мне, что природа, устроив человека к общественной
жизни, прилагает особенное старание посеивать в его душе склон-
ности и способности к какому-нибудь особенному ремеслу или за-
нятию. Мы видим примеры, что иной человек учится целую жизнь
часовому мастерству, и, невзирая на прилежание, остается дурным ре-
месленником, а между тем рисует прекрасно, никогда не учившись.
Напротив того, дурной живописец с первого взгляда разбирает и скла-
дывает часы, изобретает машины, а пишет самые безобразные порт-
реты <...> Иной родился быть отличным кучером; он с первого раза,
взяв возжи в руки, управляет четверкой ретивых коней по ухабам и
извилинам, но судьба произвела его на свет в другом состоянии, и
он делается, например, дурным поэтом, тогда как его кучер покри-
кивает на лошадей самым пиитическим образом» («Званый обед!»)114.
В НП булгаринская установка на несовпадение склонно-
стей сразу принимает гротескное обличье, увязываясь со сни-
женной темой играющего рока («природа» у Булгарина), уравно-
вешивающего оксюморонные истории Пискарева и Пирогова.
1,3 Будгарин Ф. Соч. Т. 3. Ч. 5. СПб., 1828. С. 58-59.
114 Там же. С. 118-119, 172-173.
Глава четвертая. Мечта и существенность
295
«Дивно устроен свет наш! <...> Как странно, как непостижи-
мо играет нами судьба наша! <...> Все происходит наоборот. Тому
судьба дала прекраснейших лошадей, и он равнодушно катается на
них, вовсе не замечая их красоты, тогда как другой, которого все
сердце горит лошадиною страстью, идет пешком и довольствуется
только тем, что пощелкает языком, когда мимо его проводят рыса-
ка. Тот имеет отличного повара, но, к сожалению, такой маленький
рот, что больше двух кусочков никак не может пропустить, другой
имеет рот величиною в арку Главного Штаба, но, увы! должен до-
вольствоваться каким-нибудь немецким обедом из картофеля. Как
странно играет нами судьба наша!».
У Булгарина, последователя шубравцев — польских эпи-
гонов французского сатирического Просвещения, Гоголь бе-
рет здесь и сквозную тему обманутого ожидания, тему маски
и неприглядной сущности. В булгаринском «Философическом
взгляде за кулисы» она развивается моралистически, строго по
«Хромому бесу» Лесажа:
«Посмотрите, например, на этих счастливых супругов, кото-
рые с таким нетерпением поспешают домой, не внимая приглаше-
ниям заботливой хозяйки. Вы подумаете, что их призывает любовь
или родительская нежность: нет, они спешат домой докончить на-
чатую ссору и обдумать средство к вечной разлуке. Эта нежная Ан-
дромаха, в глубоком трауре, возбуждает в вас сострадание своей гру-
стью: утешьтесь, она еще при жизни своего мужа обещала выйти за-
муж за одного офицера и грустит о продолжительном сроке траура»115.
У Гоголя тот же ход подключается к общей теме демо-
нического марева, сдвинутой здесь в травестийный ряд:
«Все обман, все мечта, все не то, чем кажется. Вы думаете, что
этот господин, который гуляет в отлично сшитом сюртучке, очень
богат? — Ничуть не бывало: он весь состоит из своего сюртучка. Вы
воображаете, что эти два толстяка, остановившиеся перед строяще-
юся церковью, судят об архитектуре ее? — Совсем нет. Они говорят
о том, как странно сели две вороны одна против другой», и т. д.
Однако петербургская ярмарка суеты в тогдашней беллет-
ристике подавалась и в еще более инфернальной трактовке. Об-
рамляющая символика НП может быть прочтена через такие
тексты-посредники — например, через «Предубеждение» Сенков-
ского: «Мимо меня текли беспрерывной цепью лица бледные,
безобразные,, холодные, изрытые потухшими страстями, искри-
45 Булгарин Ф. Соч. Т. 3. Ч. 5. С. 174-175.
296
Часть вторая. Вавилон
вленные спесью, надутые тщеславием без цели, растянутые на
аршин корыстолюбием или сплюснутые в листок тяжелым мо-
лотом глупости. Вы не можете себе представить, какие фигу-
ры ходят по Невскому тротуару в те часы, в которые гуляют
там влюбленные незадолго до изъяснения»116.
ВАВИЛОН БАЛЬЗАКА И САТАНИНСКИЙ ГОРОД
ГОГОЛЯ. Если тексты первой группы замыкаются образом
Египта, то во второй речь идет преимущественно о вселенском
граде, соотносимом с библейско-гностическим Вавилоном117 или
с Иерусалимом, утратившим благодать; в психологическом ас-
пекте это традиционный «душевный город», захваченный беса-
ми — «страстями». В своей книге о «романтическом реализме»
Д. Фангер уделил немало места характеристике этого бесовско-
го города, взятого в его столично-европейском обличье у Досто-
евского, Бальзака, Диккенса и Гоголя118; со ссылкой на Нильс-
сона Фангер отметил также прямое влияние Жуй и Бальзака119
на этот образ у Гоголя, подчеркнув роль бальзаковского «Фер-
рагуса», русский перевод которого, озаглавленный «Один из три-
надцати», появился в 1833 году в «Телескопе». Полностью под-
держивая эти, несколько безличные, выводы, я, в дополнение к
ним, приведу конкретный пример, сопоставив два фрагмента,
где речь идет о мотиве лживого сатанинского света в сцене
встречи с таинственной незнакомкой. В НП говорится:
«Нет, это фонарь обманчивым светом своим выразил на лице ее
подобие улыбки, нет, это собственные мечты смеются над ним».
Ср. у Бальзака:
«Двусмысленное мерцание лавки или уличного фонаря облива-
ет незнакомку беглым светом, почти всегда обманчивым»110.
Но прямых текстуальных совпадений такого рода здесь вооб-
ще очень много, не говоря уже о глубоком сюжетном воздействии121.
116 Барон Брамбеус. Предубеждение: Статья одного человека// БдЧ. 1834. T.7. С. 244.
1,7 Е. Смирнова проницательно указала на сходство между библейским Вавило-
ном и Петербургом в описании почтмейстера из МД (Повесть о капитане
Копейкине), а также на мотивы Валтасарова пира в Ш; см.: Смирнова ЕЛ.
Поэма Гоголя «Мертвые души». С. 70—74. Но речь должна идти, конечно,
о гораздо более широком наборе «вавилонских» топосов у Гоголя.
118 См.: Fanger D. Dostoevsky and Romantic Realism // A Study of Dostoevsky in
Relation to Balzac, Dickens and Gogol. Cambridge, Mass., 1965. P. 106—115.
«19 См.: Op. cit. P. 103.
120 Бальзак О. Один из тринадцати //Телескоп. 1833. Ч. 15. № 9. С. 27.
121 По определению В. Виноградова, выражением поэтики французской «неис-
Глава четвертая. Мечта и существенность
297
«ПОЭЗИЯ» И «ПРОЗА». «Поэты мысли», вроде Ти-
мофеева и Бенедиктова, и прозаики 30-х годов — Марлинский,
Н. Полевой, Загоскин, Лажечников и др. — эклектически стя-
гивали высокий и низкий стили, идеальный и сатирико-бы-
товой ряды в рыхлое и неустойчивое единство; у Гоголя их
сцепление в текстах второй группы обернется взаимным ост-
ранением убогой «натуры» и ее нарочито патетической рисов-
ки — издевательским восхвалением Невского проспекта, доб-
родетелей Довгочхуна и т. п.; расхождение стилистических пла-
нов отбрасывает один из них в «прозу» быта, другой — в «по-
эзию» лирических отступлений. Между бытом («низкой при-
родой») и идеей пока нет прочного связующего звена, если не
считать сугубо негативного решения в В или довольно схема-
тичного — в П.
Хронология здесь, как я говорил выше, несколько услов-
на: «натуралистическая сатира» явственно пробивалась уже в
сочинениях и письмах Гоголя-гимназиста, а затем в таком —
пока заемном — опыте гротескного бытописания, как «Страш-
ный кабан» (где, особенно в портрете учителя, заметно влия-
ние ирвинговского рассказа «Безголовый мертвец», в 1829 го-
ду опубликованного Н. Полевым в третьей части изданных им
переводных «Повестей»); обильно наличествовала она и в Ве-
черах, причем еще до ИФШ. Но, начиная с ИФШ, а также с
текстов 1832-го и кризисного 1833 года, к Гоголю все более
применимо блестящее определение Чижевского, назвавшего его
«космическим сатириком»122. Рассмотрением этого негативно-
го пласта его творчества мы теперь и займемся.
товой словесности» было и влияние «Исповеди опиомана» Де Квинси (при-
писанной в России Метьюрину). См.: Виноградов В. О литературной цикли-
зации: (По поводу «Невского проспекта» Гоголя и «Исповеди опиофата Де
Квинси) // Указ. соч. С. 45—62. Из «Исповеди», как писал В. Кондратьев, ав-
тор НП обильно позаимствовал фрагменты, отсутствующие в оригинале, но
представленные в самом переводе, см.: Кондратьев В. Показания поэтов//
Томас Де Квинси. Исповедь англичанина, употребляющего опиум. М., 1994.
С. 137—138. Кондратьев полагал, однако, будто отсебятину прибавил имен-
но русский переводчик. А. Сергл, отметивший его ошибку, уточнил, что со-
ответствующие вкрапления содержатся во французской версии «Исповеди»,
принадлежавшей Альфреду де Мюссе; см.: Sergl A. Gogol's Opium Genesis
and Meaning of the Piskarev-Sujet in «Nevskij Prospekt» // Wiener Slawistischer
Almanach. 1997. Bd. 39. S. 175—181. Вся эта полемика, впрочем, немного
стоит. Как ни странно, оба автора не знают этой классической и очень дав-
ней (1928) статьи Виноградова. В ней, на с. 49, А. Сергл мог бы прочесть ука-
зание на роль Альфреда де Мюссе в русской адаптации романа Де Квинси.
122 Tschizewskij D. Gogol': Artist and Thinker. P. 99.
Глава пятая
Болотный город
«РУДОКОП». В плане индивидуальной эволюции Го-
голя негативная вторая фаза в целом отвечает стадии схожде-
ния его героев в ад за гнозисом и искрой плененного света.
Специфика же — в самой пошлости и мелочности бытового
«пекла». По определению славянофила Ю. Самарина, чутко уло-
вившего тут гностико-сотериологическую символику, «в этот
глухой, бесцветный мир, без грома и без потрясений, непод-
вижный и ровный, как бездонное болото, медленно и безвоз-
вратно втягивающее в себя все живое и свежее, в этот мир,
высоко поэтический самим отсутствием всего идеального, он
первый опустился, как рудокоп, почуяв под землей еще не тро-
нутую силу»1. Ап. Григорьев, характеризуя тот же гоголевский
период, говорит, что Гоголь «беспощадно разнимает трупы, об-
ливается желчью и негодованием над утраченным образом Бо-
жиим в человеке»; «с этой минуты он уже взял в руки анато-
мический нож», «и все глубже и глубже опускался скальпель»2.
А. Белый, со своей стороны, связал поэтику «анатомирования»,
погружения в мертвенный хаос и со стилистикой тогдашнего
Гоголя, дающего вместо плавного движения Вечеров «раздроб
жеста в атомы» и статику поз3 — в чем, с точки зрения жан-
рового генезиса приемов, можно увидеть сочетание «вертепа»
(В. Гиппиус, Ю. Лотман) с поэтикой Стерна (В. Виноградов).
Тема трупного разложения, захватившая в В мир и цер-
ковь, здесь экстраполируется также на суд, поведенческие сте-
реотипы и этику, на всю систему человеческих отношений,
1 Самарин Ю.Ф. О мнениях «Современника» исторических и литературных//
Русская эстетика и критика 40—50-х годов XIX века. С. 167—168.
2 Григорьев А.А. Гоголь и его последняя книга //Там же. С. 112—113.
3 Белый А. Указ. соч. С. 162 и ел.
Глава пятая. Болотный город
299
вплоть до полного распада логических и предметных связей.
Но вместе с тем распад есть как бы изнанка временной смер-
ти самого повествователя, который, якобы упиваясь великоле-
пием вселенского града — Петербурга и Миргорода, — по гнос-
тической методе декларирует мнимую душевную солидарность
с дробным царством небытия. В пресловутой словесной «мас-
ке» (Эйхенбаум, Тынянов, ОТул, Бернхаймер, Фангер и др.) —
в комически-комплиментарном сказе, в восторженной готов-
ности воспеть миросозерцание жалких персонажей и вопло-
щается эта гротескная мимикрия — пародийный отблеск пом-
пезной эпохи.
ТИБЕРИЙ ДОВГОЧХУН. На материале ПТ и Н удоб-
но продемонстрировать, как травестирует Гоголь тогдашние
стремления к материализации «высокой идеи», как историче-
ские и философские темы десятилетия разлагаются у него в
трагикомической истории вселенского града, выродившегося
в чиновничий Петербург или Миргород.
На мой взгляд, ПТ дает иронический отклик на чаемый
синтез классицизма с романтизмом, приправленный «дейст-
вительностью». Гуковский, отметивший в ПТ травестию эпо-
са и «героико-патетической литературы», вскользь указал на
то, что вводные панегирики обоим героям представляют собой
пародию на Плутарха4. Конкретней, мне кажется, можно бы-
ло бы говорить о пародии на биографию народных трибунов —
братьев Гракхов. Заглянув в нее, мы лучше поймем и класси-
цистскую подоплеку поздней риторики Гоголя, и тот притяга-
тельный для него идеал «мужа», который в повести безнадеж-
но заслонен Довгочхуном, уподобленным римскому трибуну:
«Сравнительные ПТ:
жизнеописания»:
«Как статуи и картины, изобража- «Несмотря на большую приязнь,
ющие Диоскуров, наряду с подо- эти редкие друзья не совсем были
бием, передают и некоторое не- сходны между собою. Лучше все-
сходство, так и эти юноши, оди- го можно узнать характеры их из
наково <...> красноречивые, вели- сравнения: Иван Иванович име-
кодушные, в поступках своих и ет необыкновенный дар говорить
делах обнаружили с полной яс- чрезвычайно приятно. Господи, как
ностью немалое различие <...> он говорит! <...> Слушаешь, слу-
4 Гуковский Г.А. Реализм Гоголя. М.; Л., 1959. С. 121—132. Ср. также: Пумпян-
ский Л.В. Указ. соч. С. 322-323.
300
Часть вторая. Вавилон
Во-первых, выражение лица, взгляд шаешь — и голову повесишь. При-
и жесты у Тиберия были мягче, ятно! чрезвычайно приятно! как
сдержаннее, у Гая резче и горячее сон после купанья. Иван Ники-
<...> Гай говорил грозно, страстно форович, напротив <...> если вле-
и зажигательно, а речь Тиберия пит словцо, то держись только: от-
радовала слух <...> Несходству в бреет лучше всякой бритвы <...>
речах отвечало и несходство нра- Иван Иванович чрезвычайно тон-
ва: один был снисходителен и мя- кий человек и в порядочном раз-
гок, другой колюч и вспыльчив говоре никогда не скажет непри-
настолько, что нередко во время личного слова <...> Иван Ники-
речи терял над собою власть и, форович иногда не обережется <...>
весь отдавшись гневу, начинал кри- Иван Иванович несколько боязли-
чать и сыпать бранью <...> Тако- вого характера. У Ивана Никифо-
вы были различия между братья- ровича, напротив того, шаровары
ми, что же касается отваги перед в <...> широких складках. Впро-
лицом неприятеля, справедливо- чем, несмотря на некоторые не-
сти к подчиненным, ревности к сходства, как Иван Иванович, так
службе <...> они не расходились и Иван Никифорович прекрасные
нисколько»5. люди».
Опять-таки, в начале 1830-х годов подобные риториче-
ские сопоставления и антитезы были в большом ходу, и к ним
обратился, например, И. Киреевский в своей заметке о слоге
Вильмена (Европеец. 1832. № 1), проводя параллель между ним
и Бальзаком. Гоголь уже в 1831 году оценил комические воз-
можности, заложенные в таких аналогиях, когда, вдохновив-
шись пушкинским сравнением Булгарина с А.А. Орловым, пред-
ложил сопоставить Булгарина с Байроном (письмо Пушкину от
21 августа 1831 года).
МИРГОРОД СКОВОРОДЫ. Чрезвычайно податли-
вым для пародии, как, впрочем, и для серьезной интерпрета-
ции, оказался также возрожденный в 1830-е годы Сковорода.
Мы уже говорили о его следах в СМ и В. Сама мысль о его
возможном влиянии на Гоголя была выдвинута свыше полу-
века назад Чижевским, который в статье о III провел парал-
лель между классификацией «задоров» — т. е. страстей — в МД
(и ряде других гоголевских произведений) и известным «вир-
шем» Сковороды «Всякому городу свой нрав и права»6. Непре-
5 Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1962. Т. 3. С. 112—113 (пере-
вод С. Маркиша).
6 См.: Чижевский Д. О «Шинели» Гоголя // Современные записки. I. XVII. 1938.
С. 172—195 (о Сковороде — с. 189—190). См. также в моей статье «Гоголь и
Глава пятая. Болотный город
301
одолимая трудность, тем не менее, заключалась для Чижев-
ского в том, что тема обволакивающих, мертвящих душу стра-
стей была универсальной; во времена Сковороды она разраба-
тывалась не только в литературе польского и украинского ба-
рокко (на что указывает сам Чижевский), но и повсеместно в
русских моралистических сочинениях. Ею проникнута хрис-
тианско-назидательная и вся вообще мистическая литература,
испытавшая воздействие стоицизма и гностицизма7. В 30-х го-
дах XIX века тема страстей, неуклонно сползавшая к физио-
логическому очерку, завоевала особую популярность под воз-
действием Фурье, на что, правда, в иной связи, указывали Эйхен-
баум, Манн и Елистратова8; можно сослаться на многочис-
ленные перечни «страстей» у Бальзака и других гоголевских
современников, которые, в частности, отталкивались от зна-
менитого перечня «коньков» — страстей у Стерна. На этом фо-
не производимое Чижевским сближение «задоров» у Гоголя и
у Сковороды выглядит как раз весьма безличным и потому со-
мнительным. Последнее обстоятельство, видимо, беспокоило
Чижевского, и в 1968 году он вернулся к сопоставлениям, рас-
пространив их на «Владимира III степени», Рев, МД2 и т. д.9
Список оказался поистине неисчерпаемым, но к «виршу» Ско-
вороды ближе не стал. Проблема теряла отчетливость, и в ито-
ге Чижевскому пришлось ее снять; упомянув о типологичес-
ком сходстве религиозно-этических взглядов обоих писателей,
он закончил, по сути, на пессимистической ноте: «Можно бы-
ло бы предположить обширное влияние Сковороды на Гого-
ля — можно было бы, если бы не было известно, что оба они —
украинский писатель и украинский мистик — вдохновлялись
общими источниками, писаниями Отцов Церкви и (хотя в
разной мере) назидательной литературой "Киевской школы"
XVII века»10. В своем капитальном труде о Сковороде, изданном
по-немецки в 1974 году, он уже не только не касается данно-
Сковорода: проблема «внешнего человека»» (Советское славяноведение.
1990. № 4). Рад тонких замечаний о воздействии Сковороды на Гоголя вы-
сказал С. Гончаров; см.: Гончаров С. Творчество Гоголя в религиозно-мис-
тическом контексте. С. 121-150.
7 Ср.: Jonas H. Op. cit. P. 44.
8 См.: Эйхенбаум Б. Указ. соч. С. 275 и ел.; Манн Ю. Указ. соч. С. 130—131;
Елистратова А.Л. Указ. соч. С. 235.
9 См.: Tschizewskij D. Skovoroda — Gogol// Die Welt der Slaven. Jahr. XIII. H. 1.
S. 322—323. Ср. также в поздней редакции его статьи «Zur Komposition von
Gogol's Mantel» (Gogol. Turgenev. Dostoevskij. Tolstoj. S. 113—114).
10 Tschizewskij D. Skovoroda — Gogol. S. 323-324.
302
Часть вторая. Вавилон
го вопроса, но и вообще скептически отзывается о каком-ли-
бо внимании Гоголя и украинских романтиков к творчеству их
земляка, говорит даже о незнании и недооценке ими Сково-
роды, а родство тем объясняет конвергенцией.
И все же предположение о влиянии Сковороды на Гого-
ля, как мы имели возможность убедиться, было вполне спра-
ведливым и перспективным; но идеологическая проблема, по-
ставленная Чижевским, могла получить разрешение только на
широком материале конкретных текстуальных, лексико-стили-
стических сопоставлений.
В диалоге «Разговор пяти путников о душевном мире»
(в некоторых изданиях — «Разговор пяти путников о истинном
щастии в жизни»), перечислив вещественные, технические дос-
тижения человечества — «измерили море, землю, воздух и не-
беса и обезпокоили брюхо земное ради металлов <...> нашли
закомплетных миров неисчетное множество, строим непонят-
ныя машины, засыпаем бездны, воспящаем и привлекаем стрем-
ления водния, чтоденно новые опыты и дикия изобретения», —
персонаж Сковороды восклицает:
«Боже мой, чего не умеем, чего мы не можем! Но то горе, что
при всем том кажется, что чегось великого не достает. Нет того, че-
го и сказать не умеем: одно только знаем, что недостает чегось, а что
оно такое, не понимаем».
Ср. размышления Ивана Ивановича:
«Господи, боже мой, какой я хозяин! Чего у меня нет? Пти-
цы, строение, амбары, всякая прихоть, водка перегонная настоенная;
в саду груши, сливы; в огороде мак, капуста, горох... Чего ж еще нет
у меня?.. Хотел бы я знать, чего нет у меня?»
В цитированном и других диалогах Сковорода, одержи-
мый идеей противопоставления видимой и невидимой натуры,
неустанно и во всех подробностях обличал «наружного», духов-
но омертвевшего человека. Как раз в данном отношении он был
наиболее близок автору ПТ с его утрированно вещественной
поэтикой и даром «опредмечивать» людей. Согласно «Разгово-
ру», человека губит языческое «идолобешенство» — влечение к
видимому и осязаемому бытию, к бренной «телесной натуре»;
плоть есть «красная грязь и грязная краска», одежда, «ветхая ри-
за» или тень, скрывающая незримую сущность. В погоне за при-
зрачными благами мир «тяжбы водит, коварничает <...> стро-
ит, разоряет, тенит», так что часто «самый последний бесиш-
Глава пятая. Болотный город
303
ко тревожит наш неукрепленный городок». Истинное счастье
состоит в душевном мире, а мир — в согласии с Богом. Путь
спасения ведет из «мирского мира» в подлинный, духовный.
Аллегорически переосмысляя фольклорный сюжет о союзе, за-
ключенном безногим и слепым путниками, автор «Разговора»
патетически описывает их возвращение к Небесному Отцу,
что «живет в нагорном замке, называемом Миргород». И далее:
«Блаженны, кои день ото дня выше поднимаются на гору пре-
светлейшего сего Мира-города <...> Се-то есть пасха или пере-
ход в Иерусалим, разумей: в город мира и в крепость его Сион»11.
Иначе говоря, «Миргород» Сковороды — это перевод сло-
ва «Иерусалим» в его популярном (и неверном) толковании:
Yerushalayim — ir shalom. (Эта этимология, в христианской тра-
диции идущая от св. Иеронима, была издавна известна на Ру-
си; ср. хотя бы разъяснение «Иерусалима» у Максима Грека:
«А по-русски Мирен град»12).
Восхождение совершается у Сковороды «от подлости на
гору <...> от свиньих луж к горным источникам». «Ах, опасно
ступаимо, чтоб попасть нам внийтить в покой Божий в празд-
ник Господень, по крайнейшей мере в субботу, естли не в пре-
благославенную суббот субботу и в праздников праздник».
Гоголевские реалии — свинья и лужа; вместо горнего Сио-
на дана церковь, куда «по воскресным дням» (ср. «в праздни-
ков праздник») отправляются в дружеском согласии Иван Ива-
нович с Иваном Никифоровичем, как бы пародируя увечных
друзей-путешественников у Сковороды:
«И если Иван Иванович, который имел глаза чрезвычайно зор-
кие, первый замечал лужу или какую-нибудь нечистоту посреди ули-
цы, что бывает иногда в Миргороде, то всегда говорил Ивану Ники-
форовичу: "Берегитесь, не ступите сюда ногою, ибо здесь нехорошо"».
Следуя Сковороде, Гоголь намеренно нейтрализует, сти-
рает различие между «миром»-согласием и «миром»-общест-
11 Сковорода Г. Указ. соч. Т. 1. С. 327, 343. Примечательна в этой связи зависи-
мость Сковороды от еврейских мистических учений, на которую давно ука-
зал покойный проф. Ш. Пинес в своем сообщении «Musagim u smalim kaba-
liim v'shabtaim b'ktavav shel Grigoriy Skovoroda» («Каббалистические и саб-
батианские понятия и символы в сочинениях Григория Сковороды»), про-
читанном в марте 1987 года в израильской Национальной Академии наук.
12 Буланин Д.М. Переводы и послания Максима Грека: Неизвестные тексты.
Л., 1984. С. 168.
304
Часть вторая. Вавилон
вом13, вселенским градом. Но это нейтрализация обратного свой-
ства: разговору о мире он противопоставил повесть о ссоре. Рас-
смотрим вкратце ее сюжетное строение, обнажающее пародийно-
реликтовую, редукционистскую природу текстов данной группы.
ПТ И СЮЖЕТИКА ВЕЧЕРОВ. Вначале очерчена идил-
лия неразлучной дружбы, чуть омрачаемой первыми трещина-
ми — проступающим «несходством характеров». Другая идил-
лия самодостаточного существования открывается в той сце-
не, где Иван Иванович созерцает свое хозяйство, упиваясь его
законченной, почти телесной целостностью («Чего нет у ме-
ня?»). Но тут Гоголь приводит предметы в столь знакомое нам
«ярмарочное» движение: самодовольный Иван Иванович слу-
чайно замечает гардероб Ивана Никифоровича, напоминающий
«вертеп, который развозят по хуторам кочующие пройдохи».
Выставка одежды собирается в образ былого казака, выказы-
вающий, по наблюдению А. Белого, генетическое сходство с
запорожцами, героями «1-й фазы»14. Выстраивание этого эк-
зотического и притягательного образа завершается «шапкой и
ружьем» как воплощением былого молодечества Довгочхуна; в
глазах же Перерепенко ружье призвано достроить до искомой
полноты его собственный облик «хозяина»; теперь, с его точ-
ки зрения, ружье — это именно то, «чего у меня нет».
Движение к цели пересекается с рудиментарной темой
свадьбы. Напомним, что Иван Иванович — вдовец; добывание
ружья — отголосок функционального отождествления вещи и,
в частности, оружия с невестой: «Наша жена — люлька да ост-
рая сабля» (СМ). В роли демонического посредника выведена
служанка Ивана Никифоровича, развешивающая платье, — ста-
руха, сохранившая отдаленное родство с «сатанинским живот-
ным» и с оседланной ведьмой в В; ср.: «Старуха вылезла из
кладовой, кряхтя и таща на себе.старинное седло».
Само «путешествие» к соседу поставлено в связь со ста-
рым мотивом бурьяна и узкой боковой тропы: «С этой улицы
нужно было перейти в переулок, который был <...> узок <...>
пешеход же убирался, как цветами, репейниками, росшими с
обеих сторон возле забора».
Бестиальное царство Вечеров выродилось в обиталище
«разношерстной стаи» собак, впрочем, опознающих в пришель-
це «знакомое лицо». Одновременно в сцене визита актуализи-
13 В «Разговоре» Сковорода пишет «Mip» через и — так же, как «мыр».
14 См.: Белый Л. Указ. соч. С. 16—17.
Глава пятая. Болотный город
305
руется негативная тема «вертепа» как иллюзорного вещного бы-
тия15, тема, контрастирующая со спиритуальной символикой
одежды в Вечерах. Шаровары Ивана Никифоровича «заняли
собою почти половину двора», а тень от них -— «почти весь
двор». Тени вещей обволакивают Миргород. Дуалистическая
природа этого мотива сомнений не вызывает, но позволитель-
но заподозрить и конкретный источник — а именно, Платона.
ПЛАТОНОВСКАЯ ПЕЩЕРА В ПТ. Проблема гого-
левского платонизма давно занимает исследователей. Еще в на-
чале XX века ее затрагивали Анненский16 и Шамбинаго17, позд-
нее Зеньковский соотнес с платоновскими идеями гоголевс-
кие «типы», а потом Зелдин вслед за Шамбинаго высказал мысль
о платонической природе гоголевского эстетизма18 и т. д. Но
что именно следует понимать здесь под платонизмом? В какой
мере речь идет о реальном знакомстве Гоголя с платоновски-
ми текстами, в какой — о пассивной адаптации расхожих пла-
тонических (правильнее — неоплатонических) идей романти-
ческой эпохи, о которых говорилось в первой главе настоящей
работы? Пока историко-литературный фон остается в небре-
жении, а сравнение конкретных текстов подменяется заманчи-
вой, но произвольной и призрачной метафорикой, нас подсте-
регает опасность полностью утратить и философскую, и лите-
ратуроведческую специфику темы. Так обстоит дело, например,
со знаменитым образом «пещеры» в седьмой книге «Государ-
ства» («Республики»). Шамбинаго объявляет «пещерой» мир ге-
роев Ж, Зелдин — то унылый пейзаж Миргорода, то помещи-
чью Россию МД. Приблизиться к решению проблемы можно
только благодаря текстуальному анализу, производимому с уче-
том как собственно романтической атмосферы 20—30-х годов
XIX века, так и русской богословско-теософской платониче-
ской традиции19. При таком подходе у Гоголя действительно
15 Л.И. Еремина, произведшая грамматический анализ «гардеробной» сцены,
обнаружила в ее словесной рисовке прием окказионального олицетворения
и «сдвиг в сторону очеловечивания вещей». См.: Еремина Л.И. О языке ху-
дожественной прозы Н.В. Гоголя. М., 1987. С. 156—157.
16 См. его замечания о гоголевском «мире идей» или о платоновском Эросе в
СП в речи «Художественный идеализм Гоголя» (1902) (Анненский И. Книги
отражений. М., 1979. С. 217-218, 220).
17 См.: Шамбинаго С. Трилогия романтизма. С. 76.
18 См.: Zeldin J. Nikolai Gogol's Quest for Beauty: an Exploration into His Works.
P. 3, 37-38.
19 Ср.: «Платоном питалось все восточное богословие, преодолевало его, му-
чилось им» (Архимандрит Киприан. Антропология Святого Григория Пала-
306
Часть вторая. Вавилон
удается обнаружить «пещеру», причем именно в рассматривае-
мой повести. На соответствующую трактовку наводит слово
«вертеп», собственно, и означающее «пещеру», — как раз в та-
ком смысле употребляли это слово переводчики платоновско-
го «Государства» в XVIII веке20. Самое же пещеру нетрудно опо-
знать в жилище Ивана Никифоровича:
«Комната, в которую вступил Иван Иванович, была совершен-
но темна, потому что ставни были закрыты и солнечный луч, проходя
в дыру, сделанную в ставне, принял радужный цвет и, ударяясь в про-
тивостоящую стену, рисовал на ней пестрый ландшафт из очеретяных
крыш, дерев и развешанного на дворе платья, все только в обращенном
виде. От этого всей комнате сообщался какой-то чудный полусвет».
Ср. у Платона в упомянутом нами ранее переводе По-
левого:
«Представь себе людей, заключенных в подземном мрачном жи-
лище, в глубину которого едва проникает дневной свет посредством
длинного отверстия в сводах пещеры <...> Яркий луч, высоко и дале-
ко над ними пылающий, падает позади их. Узники даже не видят пу-
ти его. Он падает на стену, перед ними возвышающуюся, наподобие не-
проницаемого занавеса, на котором из волшебных фонарей для любопыт-
ной черни рисуются странные фигуры. На сей стене мелькают пред ни-
ми различные предметы, статуи, животные, изваянные из камня или
из дерева, и произведения всякого рода <...> Сии жители мрака мог-
ли ли когда видеть что-либо другое, кроме тени своей, которая сия-
нием луча рисуется на противоположной стене»11.
мы. Париж, 1950. С. 48); см. также: Novotny F. Posthumous Life of Plato.
Academia Prague, 1977. P. 298—299. Пустарнаков отмечает, что «Устав ду-
ховных академий 1814 года позволил привечать мыслителей, чем-то близ-
ких к философии Платона», поскольку «на платонизм ориентировала офи-
циальная церковь» (отсюда и снисходительное отношение к Шеллингу в
духовных учебных заведениях) (Философия Шеллинга в России. С. 17, 57).
См. там же (с. 374—376): Абрамов А.И. Шеллингианские идеи в русской
духовно-академической философии; Он же. Оценка философии Платона
в русской идеалистической философии//Платон и его эпоха. М., 1979.
С. 218-219.
20 «Вообрази мысленно вертеп подземный <...> в коем <...> обретаются чело-
веки» (Платоново Гражданство, или О праведном // Творения велемудрого
Платона. (Переложены с греческого языка на российский священником
Иоанном Сидоровским и коллежским регистратором Матфием Пахомовым,
находящимся при Обществе благородных девиц.) Ч. 2. СПб., 1783. С. 737).
См. также: Абрамов А.И. Указ. соч. С. 219—224.
21 Верховное благо (Из сочинений Платона) // Московский телеграф. 1826.
Ч. 9. Отд. II. С. 11—12. Уже на рубеже XVIII—XIX веков мотивы «пещеры»
Глава пятая. Болотный город
307
ТРАНСФОРМАЦИЯ СТАРОГО СЮЖЕТА. Адап-
тируя платоновский рисунок, Гоголь внедряет его в движение
редуцированной сюжетной схемы. Перед нами — обычное тем-
ное жилище демона, тогда как обращенный ландшафт — это
знак опрокинутого пространства инобытия22, перешедший из
Вечеров. Между тем эта инверсия пространства еще ранее свя-
зывалась в ПТ с темой самого пути, более того, распространя-
лась на всю Малороссию, где солнце «обливает пешехода с ног
до головы жарким потом» — следовательно, снизу вверх.
Поза Довгочхуна, лежащего на ковре в углу, — бытовая ва-
риация «турецких» поз демонов типа Пацюка; косноязычие и
некоммуникабельность второго перешли здесь в уклончивость
и грубость первого. При этом Иван Никифорович — вовсе не
демон-посредник, а прямой владелец искомого объекта23.
Греховный пир — «водка и пироги со сметаною» — про-
текает под аккомпанемент «богомерзких слов» Ивана Никифо-
ровича, вдобавок потчующего гостя еврейским табаком. Как
все гоголевские герои, Иван Иванович пытается воздейство-
вать на демона красноречием, но вместо желанного слова (со-
гласия) получает его негатив — «поносное имя». Ружье, пред-
назначенное, по мнению гостя, для охоты на «качек» (уток),
стреляет, так сказать, в обратную сторону: до «гусака» снижен
сам Перерепенко.
можно было встретить, например, в различных переложениях «Ночей» Юн-
га. См.: Дух, или Нравственные мысли славного Юнга, извлеченные из нощ-
ных его размышлений. Переведено с французского языка надворным совет-
ником Александром Андреевым. СПб., 1798. С. 102. В гоголевские времена
эта «пещерная» метафорика была уже адаптирована настолько, что в 1833
ее использует даже очень далекий от мудрствований Загоскин в своей «Ас-
кольдовой могиле» (причем в роли глашатая истины выступает у него муд-
рый старец — типичное инкогнито Платона из XVIII века). В 1830 году сю-
жет о пещере вслед за Полевым пересказал также Надеждин; см.: Надеж-
дин Н. Идеология по учению Платона. С. 176—178.
22 Демонологическую трактовку жилища и всего образа Ивана Никифорови-
ча см.: Rowe W. W. Through Gogol's Looking Glass: Reverse Vision, False Fo-
cus, and Precarious Logic. New York, 1976. P. 87—88.
23 Фрейдисты не сомневаются в гомосексуальной подоплеке ПТ, полагая, что
покушение на ружье — это попытка кастрировать Ивана Никифоровича.
Дальше всех по этой увлекательной стезе продвинулся А. Элекзандер. Его
анекдотическая статья повествует о бекеше как психосексуальном защит-
ном механизме Ивана Ивановича, о фаллической символике двух мешков
овса и бурой свиньи, обозначающей, впрочем, помимо пениса Ивана Ива-
новича, также Гапку (супоросую свинью), о гомосексуальных склонностях
гусаков и т. п. См.: Alexander A.E. The Two Ivans, Sexual Underpinnings // Slavic
and East European Journal. 1981. Vol. 25. № 3. P. 24-37.
308
Часть вторая. Вавилон
В Вечерах грубость демона была лишь одной из служеб-
ных функций сюжета — здесь же она сама получает сюжето-
образующее значение. С этого момента сюжет повести сим-
метрично раздваивается: во взаимной оценке оба персонажа
зачисляются в дьяволы. «Поносное имя» материализуется в «гу-
синый хлев». С точки зрения Ивана Ивановича, прозвище «гу-
сак» оскорбляет его «фамилию», т. е. род; гусиный же хлев за-
хватывает часть его «родовой», наследственной земли. Битва за
слово, за имя, как водится у Гоголя, переключается в битву за
освобождение земли и рода от демона-захватчика.
Но и Довгочхун, в свою очередь, сражается с «богоотступ-
ником»-Перерепенко за свою душу, ибо, как уверяет он суд,
этот «разбойник и святотатец», изрубивший «мой же собствен-
ный хлев», «имеет посягательство на самую жизнь мою».
Пропавшей грамотой становится кляуза Довгочхуна, по-
хищенная свиньей Ивана Ивановича. На помощь Довгочхуну
приходят советники — видоизменившаяся нечисть Вечеров: Ага-
фья Федосеевна и писарь, черт-чиновник (многообещающее
развитие побочного мотива НПР) — «черномазый человечек
<...> с пятнами по всему лицу». Наряду с этим здесь дан но-
вый — приобретший широкое использование уже у очень позд-
него Гоголя — тип примирителя, выросший из прежней посред-
нической миссии демона и пока сохранивший с последним
атавистическую связь — физическое и душевное уродство.
ГОРОД ГЛУПЦОВ. В той же седьмой книге «Государ-
ства», где описывалась пещера, Сократ, говоря об отборе пра-
вителя из числа стражей, упоминает о любви к наукам как не-
обходимом условии: «У них, друг мой, должна быть острая
восприимчивость к наукам и быстрая сообразительность <...>
Не подлым надо бы людям за нее [философию] браться, а бла-
городным»24. Невежественного, недобросовестного и неспособ-
ного к учению градоправителя он сравнивает с хромоногим че-
ловеком подлого (простонародного) происхождения: «Мы бу-
дем считать душу покалеченной <...> если она <...> снисхо-
дительно станет допускать ложь нечаянную и не стесняться,
когда ей укажут на невежество, в котором она легкомысленно
выпачкалась не хуже свиньи <...> Не умеющий это различать —
будь то частное лицо или государство, — сам там того не за-
мечая, привлечет для тех или иных надобностей — в качестве
24 Платон. Государство / Пер. А. Егунова. Соч.: В 3 т. М., 1971. Т. 3. 4. 1. С. 347.
Глава пятая. Болотный город
309
друзей ли или правителей — людей, хромающих на одну ногу и
подлых»25. Комментируя этот раздел, переводчики XVIII века
охотно акцентировали его аллегорическую сторону: «Платон
присовокупляет, что тот человек хром есть и неразумен, кото-
рый неспособен к деянию и умозрению. Чего ради избирает к
градоначальствию тех, кои <...> в науках наставлены. Между
тем примечать должно, что лживого исключает от градоправи-
тельства аки единорукого, недостаточного и несовершенного».
Платон невежд «именует слепыми и в сновидении сущими,
поелику принимают они образы вещей за самые вещи и почи-
тает за безумное поручать стражу города слепым»26.
У Гоголя Миргородом управляет хромой городничий, вы-
служившийся из рядовых — т. е., по понятиям Платона, из стра-
жей подлого происхождения. Юридическая дискуссия о сви-
нье, нарушившей «порядок благочиния», выказывает гротеск-
ную тупость и невежество городничего, ничуть его, впрочем,
не смущающее: «Конечно, я наукам не обучался никаким, ско-
рописному письму я начал учиться на тридцатом году своей
жизни <...> Но мой долг, — продолжал городничий, — есть по-
виноваться требованиям правительства».
Под стать ему прочие калеки и слепцы города: его одно-
глазый и однорукий страж-солдат, и охромевший от собачье-
го укуса изолгавшийся «депутат» Антон Прокофьевич Пупопуз
(«С какой стати мне лгать? Чтоб мне руки и ноги отсохли!..»),
и «кривой Иван Иванович». Именно эти персонажи, олице-
творяющие распад и зияние, вместе с хромым городничим тщет-
но пытаются примирить героев.
Тема наполняется той же религиозной символикой телес-
ного разложения, что и в написанном позднее В, хотя, судя по
общему колориту заключительной «церковной» сцены, она бы-
ла непосредственно внушена сакраментальной концовкой зна-
менитого «Бала» князя В. Одоевского (1833), изображавшего
(под очевидным влиянием Тика, Гофмана и XLVIII письма пер-
вой части «Новой Элоизы») страшный концерт чувств и хао-
тическую пляску олицетворенных страстей — пляску всемир-
ной истории; посреди обезумевшего города тихо звучит благо-
вест в храме: «Я вошел; в церкви пусто, одна свеча горела пред
иконою, и тихий голос священника <...> говорил о высоком
созерцании Божества, о мире душевном, о милосердии к ближ-
нему, о братском соединении человечества, о забвении обид, о
25 Платон. Государство. С. 347—348.
26 Творения велемудрого Платона. Ч. 2. С. 735.
310
Часть вторая. Вавилон
прощении врагам <...> Я бросился к притвору храма, хотел удер-
жать беснующихся страдальцев <...> но уже было поздно!»27.
В пустой и грязной гоголевской церкви («и самые бого-
мольные побоялись грязи») нет священника, а вразумляющий
голос как бы вынесен за ее пределы: «Я <...> вошел <...> Цер-
ковь была пуста <...> Свечи были странно неприятны; темные
притворы были печальны <...> Я отошел в притвор и обратил-
ся к почтенному старику» — к Ивану Никифоровичу, при све-
те лампады уведомляющему рассказчика о продвижении сва-
ры с Иваном Ивановичем. Словно в противовес Одоевскому
и Сковороде, Гоголь рисует праздничную церковь как черст-
вое средоточие города, забитого дряхлыми и «воронкообразны-
ми» монстрами — преемниками черта, намалеванного Вакулой
в притворе храма.
Растягиваясь на весь Миргород, символика платоновской
пещеры захватывает и мир в целом, так что «полусвету» каме-
ры обскуры соответствует в конце повести слезливое беспро-
светное небо, нависшее над грязным болотным городом, чем
обеспечивается возможность негативно-каламбурного толко-
вания «этого света» в заключительной фразе: «Скучно на этом
свете, господа!».
ЗЕМНОЕ ПРАВОСУДИЕ. Изображая судебную скло-
ку двух глупцов, Гоголь опирался, кроме философии, на об-
ширную беллетристическую традицию. Помимо часто привле-
каемого в этой связи Нарежного («Два Ивана») позволитель-
но вспомнить, например, Хемницера, в басне которого «Два
соседа» показана разорительная тяжба из-за свиньи. Из более
актуальных иностранных источников стоит, видимо, назвать
Бальзака («Турский священник», русский перевод 1832 года) и
В. Скотта — в двенадцатой главе его «Эдинбургской темницы»
описан громоздкий и смехотворный иск о борозде земли, рав-
ной «одной девятнадцатой части гусиного выпаса» (ср. мотив
«гусиного хлева», захватившего землю Ивана Ивановича в ПТ).
У Купера в «Пионерах» (в русском переводе 1832 года — «По-
селенцы») приводится юридическое рассуждение о том, что
кошелек не может рассматриваться как самостоятельное лицо
(гл. 13), не уступающее по глубокомыслию репликам Город-
ничего насчет уголовной ответственности свиньи, нарушившей
«порядок благочиния». Тривиальной фигурой был и косноязыч-
27 Одоевский В.Ф. Русские ночи. С. 46—47.
Глава пятая. Болотный город
зи
ный секретарь, «комкающий» судоговорение (ср. в «Ябеде» Кап-
ниста, действие 2, явление 1, где секретарь делает это злона-
меренно); в 1833 году грязь и беспорядок в одежде подьячих
описывал в «Семействе Холмских» Бегичев. Гротескная пода-
ча городского правосудия, особенно в ироикомических жан-
рах28, часто увязывалась, как в ПТ, с темой загробного или ад-
ского судилища (ср., к примеру, загробную бюрократию у Кот-
ляревского в «Энеиде» или у А. Нахимова во второй песне «Пур-
сониады») либо, допустим, у Скотта с темой язычества и сата-
нинской грязи. В таком именно духе трактует сессионный суд
Дэвид Дике в «Эдинбургской темнице». В России же зловред-
ное, коррумпированное судилище соединяется с мотивом пре-
дельного «неблаголепия» и с демоническим (народным, старо-
верческим) образом судейского, нюхающего сатанинское зе-
лье — табак: «Облизывается в восторге секретарь / И нюхает та-
бак приказна мелка тварь» (Нахимов). Выведенный в ПТ доб-
родушный взяточник-судья, во время разбирательства курящий
трубку и нюхающий прямо с верхней губы табак на фоне пет-
ровского «зерцала» и мешков с живностью, вполне поддается
типологическому сопоставлению с характернейшей картиной
сатанинского судилища в раскольничьих «Барнаульских отве-
тах» (40-е годы XIX века):
«Иносказательный, духоборный суд! Сидят судии духоборные,
бритые жиды, губы жареные (от сигар) и табаком носы набитые, и
табакерки лежат перед ними <...> А на престоле промежду их стоит
богоотчужденное некое зерцало и прочие Богом ненавидимые духо-
борные книги <...> И в них, и в зерцале написан богопротивный че-
ловек, сиречь Петр Первый, их законодавец, и пастырь, и новый Хри-
стос, сиречь антихрист. Так иные судят и распоряжают по своей по-
хоти, сиречь по злату, и по серебру, и по мешкам, и по штофам, и
промежду их ходит и распоряжается противник Божий, отец их дья-
вол, то есть смущенное жидовское собрание их церковь»29.
ВИЛАНД. Помимо вышеперечисленных источников бли-
жайшей сюжетной моделью для гоголевского Миргорода мог-
ла послужить «История абдеритов» Виланда, но, вероятнее все-
го, лишь во французском ее переложении. Правда, полный рус-
ский перевод книги дважды издавался еще в 90-х годах XVIII ве-
28 О преломлении ироикомической — в частности английской — традиции в
ПТ см. также: Пумпянский Л.В. Указ. соч. С. 218.
29 Цит. по: Печерский А. (Мельников ПИ.). Письма о расколе//Старые годы.
Рассказы и очерки. М., 1986. С. 479.
312
Часть вторая. Вавилон
ка (для меня он остался недоступным). В 1832 вышла в новом,
хотя и довольно архаичном, переводе Баталина первая ее часть
под названием «Абдеритяне»30, однако вторая, где находится
интересующий нас материал, появилась только в 1840 году, т. е.
гораздо позже, чем ПТ.
Экспозиция конфликта у Виланда, как и в ПТ, — жаркий лет-
ний день. Скандал в городе глупцов разгорается из-за столь же ни-
чтожного повода — тут это апулеевский спор о тени осла, завязав-
шийся между зубным врачом и погонщиком. Далее в книге описы-
вается неимоверная медлительность городского правосудия, «по ско-
рости не уступавшего улитке» (IV, 3), затхлые городские канцелярии,
где истлевают или пропадают судебные дела; обсуждаются преце-
денты: затянувшийся на двадцать пять лет никчемный процесс из-
за холмика, образовавшегося вследствие «слияния нескольких кро-
товых нор», процесс из-за постройки амбара, закрывающего «пре-
красный вид» (IV, 8); зубодера требуют наказать палками (ср. «бато-
ги» в ПТ). С иском, как в ПТ, связываются дополнительные обви-
нения в «святотатстве» (IV, 10) — развертывается новая тяжба из-за
«священных лягушек», губящая город. Сварливый жрец лягушачье-
го культа поражает своей юридической «ученостью» отцов города,
столь же невежественных, как в ПТ. Инвалидов в ПТ — городниче-
го и судебного сторожа — очень напоминают здесь городские стра-
жи — инвалиды, смахивающие, скорее «на огородных пугал, чем на
воинов». Этот мотив увечий, конечно, соединяет виландовскую Аб-
деру с платоновскими негативными образами, обеспечивая общий
символический фон для темы распада у Гоголя.
ЧАСТЬ И БЕЗЛИЧНОЕ ЦЕЛОЕ. Несколько иначе
соотношение раздробленности и целостности оформляется в
вводных разделах «петербургских повестей», где доминирует
интенсивное взаимодействие двух различных приемов. Пер-
вый из них — типизация, вообще присущая прозе 1830-х годов
и связанная, среди прочего, все с тем же романтическим пред-
ставлением об органическом единстве, при котором часть аде-
кватно репрезентирует целое либо устремляется к неисчерпае-
мой полноте (ср. романтическую поэтику фрагмента). Олице-
творенными метонимиями, наподобие тех, что открывают со-
бой НП, изобилуют в это десятилетие всевозможные очерки,
зарисовки и повести: см. «Две жизни» И. Киреевского, «Адель»
Погодина, «Осеннюю скуку» Сенковского, «Княгиню Лиговскую»
30 См. комментарий Р.Ю.Данилевского в кн.: Виланд К.М. История абдери-
тов. М, 1978. С. 243-244.
Глава пятая. Болотный город
313
Лермонтова и др. Но к принципу гомогенности неотвязно при-
мешивается противоположный взгляд, внушаемый романтиче-
ской же антитезой части и целого и темой пестроты, хаоса,
мира как мертвенного — механического или кукольного — конг-
ломерата частей. Их классификация может переводиться в ко-
мический регистр, пародируя, например, зооморфную харак-
терологию, как происходит у Греча в «Поездке в Германию»
(1831). Его герой, ощущающий себя «профессором зоологии в
каком-нибудь зверинце», сравнивает одного из своих знако-
мых с представителем «царства растений» — крапивой и репей-
ником, а другого называет «желудком, к которому как-то при-
росли ноги, руки и что-то, наружностью похожее на голову».
Это одновременно и показ типов, и гротескное их обособле-
ние. Отсюда только один шаг до монструозных образов В —
но также и «петербургских повестей».
Персонифицированная синекдоха, например в описании
Невского проспекта, выступает и у Гоголя в двойном плане:
как репрезентация общего, в принципе могущая его заменить
(часть тождественна целому), и как обозначение части, авто-
номизирующейся, отторгающейся от целого. Тем самым типи-
зация, вопреки законам логики парадоксально уравнивавшая
объем и содержание понятия, скрывала в себе исходный кон-
фликт, приоткрывшийся в НП и выявленный Гоголем в Н.
Типизация продуцирует образ внешнего, опредмеченного,
«статистического» человека как совокупности групповых черт,
заслоняющих, нивелирующих внутреннюю личность31. Но от-
сюда следует, что персонажи, подобные Ковалеву, по самой
своей «природе» должны восприниматься в качестве ущербных,
незавершенных. Эта сущностная неполнота, в принципе уже тя-
готеющая к демонологической трактовке, у Гоголя принимает
физическое или социальное выражение. Ковалев представи-
тельствует от типа коллежских асессоров, характеризующегося
подчеркнутой общественной респектабельностью. Лицо, облик
героя — всего лишь адекватное выражение его социального ста-
туса; однако подобранная разновидность типа предусмотритель-
но наделена некоторой «технически» необходимой неустойчи-
31 См.: Зеньковский В. Н.В. Гоголь. С. 232. См. также: Бочаров С.Г. Загадка «Но-
са» и тайна лица. С. 138—139, 140 (в центре очерка — гоголевская пробле-
ма внутреннего человека, заслоненного абстракциями внешнего, отчужден-
ного существования). См. замечание Пришвина о «типах» у Гоголя: Роза-
нова Л.Я. Пришвин о Гоголе//Гоголь: История и современность М., 1985.
С.479.
314
Часть вторая. Вавилон
востью: Ковалев — не совсем полноценный, а именно «кавказ-
ский» коллежский асессор. Неустойчивость образа и сообщи-
ла Ковалеву динамику, реализовавшуюся в утрате части лица —
части официального облика.
Неудивительно, что в силу этой принципиальной овнеш-
ненности повесть о злоключениях Ковалева изначально и поч-
ти демонстративно ориентируется на идеально безличные жан-
ры, наподобие газетной информации32, полицейского прото-
кола или лубочной повести об английском милорде Георге, с
зачином которой Н роднит бодрая стремительность «происше-
ствия». Столь же подчеркнуто банальны парадные картины го-
рода («День был прекрасный и солнечный. На Невском наро-
ду была тьма; дам целый цветочный водопад сыпался по все-
му тротуару, начиная от Полицейского до Аничкова моста»),
словно списанные у официального оптимиста Загоскина: «В
один прекрасный летний день <...> бульвар Невского проспек-
та, начиная от Полицейского моста до самой Фонтанки, был
усыпан народом. Как яркий цветник, пестрелись толпы пре-
красных женщин» и т.д. («Рославлев»; гл. 1).
АТОМИЗАЦИЯ. В «Петербургских записках 1836 го-
да» Гоголь с горечью говорил о распаде города на изолиро-
ванные этнические и социальные группы. Все нации и все
слои его населения «составляют совершенно отдельные кру-
ги, редко сливающиеся между собою, больше живущие, весе-
лящиеся невидимо для других. И каждый из этих классов, ес-
ли присмотреться близко, составлен из многочисленных ма-
леньких кружков, не слитых между собой. Например, возьми-
те чиновников: молоденькие помощники столоначальников
составляют свой круг, в который ни за что не опустится на-
чальник отделения. Столоначальник с своей стороны поды-
мает свою прическу несколько повыше в присутствии канце-
лярского чиновника. Немцы-мастеровые и немцы-служащие
тоже составляют два отдельные круга. Учителя составляют
свой круг, актеры свой круг <...> Попытка на заведение пуб-
личных обществ доселе не имеет успеха. В клуб петербург-
32 Открывающее повесть сообщение о «необыкновенно странном происшест-
вии», случившемся такого-то числа, пародирует хроникерские шаблоны «Се-
верной пчелы». Точно таким же слогом, к примеру, какой-нибудь условный
Артамон Степняков уведомляет издателей газеты «о странном происшест-
вии, какое когда-либо случалось в России», — причем само «происшествие»
предельно далеко от столь интригующей аттестации. См.: Северная пчела.
1833. 28 сентября. № 219. С. 872.
Глава пятая. Болотный город
315
ский житель идет для того только, чтобы пообедать, а не про-
весть время».
Совершенно аналогичные претензии высказывают даже офи-
циальные патриоты «северной столицы». В рубрике с таким же, как
у Гоголя, названием — «Петербургские записки», но еще за несколь-
ко лет до него, Булгарин пишет: «В Петербурге нет кофейных до-
мов, нет публичных собраний, где бы холостяк мог провесть время,
поговорить или послушать разговор о вседневных новостях. В петер-
бургской кондитерской [вроде той, в которую заходит у Гоголя май-
ор Ковалев] такая тишина, как в классах при посещении директора
училища: люди сидят нахмурясь и надувшись, за чашкой шоколаду
или рюмкой ликеру, читают, про себя, газеты или в безмолвии смот-
рят на двери и на потолок. В клубах и ресторанах едят, курят табак,
играют в вист или по парам разговаривают у окна о производстве и
погоде <...> Путешественник без знакомства увидит общество толь-
ко в театре и на гульбищах. В Петербурге нет публичных балов <...>
Что касается связей, то первый вопрос, рождающийся в уме: к чему
послужит мне это знакомство? <...> Если ум (или полуум) отвечает:
ни к чему, то знакомство кончится там, где началось»33.
Примерно к такому заключению приходит, вероятно, нос
коллежского асессора Ковалева, ставший статским советником,
когда дает отповедь своему бывшему владельцу: «Вы ошибае-
тесь, милостивый государь. Я сам по себе. Притом между на-
ми не может быть никаких тесных отношений. Судя по пуго-
вицам вашего вицмундира, вы должны служить по другому ве-
домству». Поскольку духовное, внутреннее начало у обитате-
лей столицы сведено к нулю, их перипетии — к перестановке
чинов и пуговиц, а самое тело, организм города заменен агре-
гатом, не приходится поражаться, в частности, тому, что нос
майора обнаружен в чужом доме. То, что на одном, квазипер-
сональном уровне выглядит индивидуальной и необъяснимой
травмой Ковалева, на другом предстает метафорой всеобщего
распада34, который, в свою очередь, находит ближайшее выра-
жение в стихии марионеточности, взаимной одеревенелости
чувств, полного равнодушия к судьбе ближнего. В этом, соб-
ственно, заключался гоголевский ответ и на официальную са-
крализацию государства, и на патриотическую утопию семей-
но-органической его целокупности.
33 Б[улгарин]. Замечания сельского жителя (прежнего горожанина) о Петербур-
ге и петербургской жизни //Северная пчела. 1833. 8 мая. JSfe 101. С. 403—404.
34 Ср.: Гуковский Г.А. Указ. соч. С. 283.
316
Часть вторая. Вавилон
КУКОЛЬНАЯ КОМЕДИЯ. С точки зрения этой мерт-
венной разобщенности очень важна поэтика вертепа, отрабо-
танная в петербургском цикле и отмеченная Гиппиусом при-
менительно к НП. «Все происходящее на Невском проспек-
те, — пишет он, — нарисовано в тонах кукольного театра. К
основной "вертепной" традиции Гоголь прибегает здесь не в
частностях, а по существу приемов»; «Подлинно фарсовая тра-
диция сказалась и в сцене отрезания носа у Шиллера, и в не-
удачных поцелуях Пирогова, и особенно в сцене "секуции"
<...> Все это возможно было бы и в средневековой интерме-
дии, и в народном балагане»35. Думается, на сей раз жанровая
инерция Вечеров слилась с идеологической доминантой всего
петербургского цикла, обусловленной гоголевским, и не толь-
ко гоголевским, видением города. Марионеточность, куколь-
ность была его художественным инобытием или, скорее, аде-
кватным внутренним образом, манифестирующим то «умыш-
ленно»-механическое начало, которыму он был обязан своим
возникновением и существованием. «Погружаясь в материалы
о куклах и кукольниках Петербурга, — замечает современная
исследовательница, — наталкиваешься на явное или подспуд-
ное ощущение того, что в этом городе к кукле относились не
только как к развлечению <...> В куклах разных систем была
какая-то тайна, роднящая их с городом на Неве. Нигде фигу-
ра кукольника не наполнялась таким смыслом, как здесь, ни-
где к играющим куклам не относились с таким пренебрежени-
ем и восторгом, нигде в них так не всматривались, страшась и
надеясь увидеть что-то сверхважное, что знать необходимо, но
лучше не знать. Куклы и маски будто чувствовали родство с
этим чудо-городом, они прекрасно вписывались в него, самым
непостижимым образом объясняли Петербург и петербуржцев»36.
Блики Серебряного века, проскользившие в этих фразах и при-
давшие кукольной теме обаяние томной иносказательности, бы-
ли бы, однако, абсолютно чужды Гоголю.
В Н техника «вертепа» наиболее явственно сквозит у не-
го в рисовке побочных действующих лиц. Величественно-рав-
нодушный доктор, дающий Ковалеву абсурдные советы, — «Мой-
те чаще холодною водою, и я вас уверяю, что вы, не имея но-
са, будете так же здоровы, как если бы имели его. А нос я вам
советую положить в банку со спиртом или, еще лучше, влить
35 Гиппиус В. Указ. соч. С. 47, 48.
36 Некрылова А. Куклы и Петербург// Кукольники в Петербурге. СПб., 1995.
С. 18.
Глава пятая. Болотный город
317
туда две столовые ложки острой водки или подогретого уксу-
са» и т. д., — конечно, примыкает к демонам-посредникам, глу-
мящимся над героем (см. ниже), но тут он действует пример-
но по тому же рецепту, что и его итальянский или русский
кукольный коллега. В народной комедии о Петрушке Доктор
предлагает следующее лечение от головной боли: «Тут средст-
во маленькое: обрить ее догола, череп снять, кипятком ошпа-
рить, на плите поджарить, поленом дров приударить, и вот го-
лова здорова!»37. И Доктор, и Квартальный — типичные пер-
сонажи кукольной комедии, и в Н они ведут себя соответст-
венно. Даже цирюльник, немилосердно хватающий майора за
нос, здесь подражает Собаке, хватающей за нос Петрушку, а
последний дает знать о своей беде намеками («Моя табакер-
ка!»)38, отозвавшимися в сходных мотивах Н (сцена с табакер-
кой в газетной экспедиции и пр.). Петрушечные аллюзии уга-
дываются, конечно, и в пресловутой фаллической подоплеке
сюжета, к которой мы вскоре вернемся.
НОС - СТАТСКИЙ СОВЕТНИК. Виноградов, со
своей стороны, предпочел поставить сюжет повести в генети-
ческую связь со стернианской традицией и с журнальной «но-
сологией» эпохи39. Однако надо помнить, что «ринологиче-
ские» мотивы начала 1830-х годов выросли на пересечении
романтического сюжета об автономизации части личности с
социально-очерковой типологией, точнее, с социальной фи-
зиогномикой, естественно смыкавшейся с физиогномикой ок-
культистского или протонаучного толка40; в родственном кон-
тексте 1820—1830-х годов учение Лафатера и френология Гал-
ля приобретают популярность41, отразившуюся и в сочинени-
ях с «бытовой» тенденцией. В свете этих параллелей стано-
вится понятным и превращение носа в статского советника,
37 Фольклорный театр. М., 1988. С. 291.
38 Там же. С. 259.
39 См.: Виноградов В. Натуралистический гротеск: (Сюжет и композиция повес-
ти Гоголя «Нос») (1921, 1929)//Указ. соч. С. 4-18, 26, 38-41.
40 О физиогномике в связи с Гоголем и вышеупомянутой темой «страстей»
см.: Манн Ю. Поэтика Гоголя. С. 130.
41 См.: Скафтымов А. Идеи и формы в творчестве Л. Толстого//Нравствен-
ные искания русских писателей. М., 1972. С. 157; Гудзий Н.К. Элементы фи-
зиономики в творчестве Льва Толстого: (Толстой и Лафатер) // Проблемы
сравнительной филологии: Статьи к 70-летию В.М. Жирмунского. М.; Л.,
1964. С. 354—357. Об истории физиономических учений см.: Hall М.Р. Stu-
dies in Character Anylisis. Phrenology. Palmistry. Physiognomy. Graphology. Los
Angeles, 1958. P. 9 ff.
318
Часть вторая. Вавилон
подготовленное, в какой-то мере, теософско-аллегорической
традицией.
В физиогномическом разделе «Авроры» Беме называет го-
лову «княжеским советом» духа, а органы чувств — «советни-
ками». Перечисляя их, Беме подчеркивает символическую функ-
цию носа: «Третий княжеский советник есть нос» (Der dritte
fiirstliche Rath ist die Nase). Но позволительно тут привести и
конкретную ситуативную параллель (из тех, что не были заме-
чены Виноградовым).
В романе Лажечникова «Последний Новик» (1831—-1833)
дана следующая сцена:
«Из экипажа вышли сначала Фюренгоф и за ним мужчина
странной наружности. Багровый нос его бросался всякому в глаза
<...> большой горб оседлывал незнакомца. <...> Выходя из колыма-
ги, он <...> сказал ему [слуге] шепотом: "Лошадей верховых к вос-
точной калитке сада!" Когда он вошел в гостиную, насмешливый
шопот пробежал по ней: красный нос <...> изумил всех»42.
Ср. в Н:
«Перед подъездом остановилась карета; дверцы отворились;
выпрыгнул, согнувшись, господин в мундире и побежал вверх по ле-
стнице. Каков же был ужас и вместе изумление Ковалева, когда он
узнал, что это был собственный его нос! <...> По всему заметно бы-
ло, что он ехал куда-нибудь с визитом. Он поглядел на обе стороны,
закричал кучеру: "Подавай!", сел и уехал».
Приведенная аналогия не выходила бы за рамки общери-
нологических трюизмов, если бы не такая любопытная деталь,
как ранг и профессия лажечниковского персонажа, аттестуе-
мого в качестве «ученого, путешествующего по разным сторо-
нам света и теперь возвращающегося из России <...> Красный
нос (будем так иногда называть Зибенбюргера) был умен, крас-
норечив и ловок в обращении <...> На вопрос: "Как вас титу-
ловать?" <...> Красный нос отвечал, что он гофрат, доктор Па-
дуанского университета, член разных ученых обществ». Как мы
помним, у Гоголя Нос43 — статский советник, служит «по уче-
ной части» (Нч). Но самое примечательное, что в «Последнем
Новике» надворный советник Красный нос — это тоже само-
« Лажечников И.И. Соч.: В 2 т. М., 1963. Т. 1. С. 270.
43 Для удобства изложения я вынужден графически обозначить различие ме-
жду носом — частью лица и Носом как персонажем — при всей зыбкости
этой дифференциации.
Глава пятая. Болотный город
319
званец, за которым скрывается русский перебежчик Паткуль,
«изменник, переметчик, бунтовщик», по определению шведов.
Наконец, вся описанная Лажечниковым сцена разыгрывается
в Лифляндии, недалеко от той самой Риги, куда в гоголевской
повести пытается сбежать Нос.
СОМАТИЧЕСКАЯ АЛЛЕГОРИКА. И все же одно де-
ло, когда персонаж, как у Лажечникова и у самого Гоголя в
прочих текстах, достаточно условно отождествляется с доми-
нирующей чертой его облика, и совсем другое, когда нос, от-
делившийся от своего обладателя, сам становится личностью
во всем объеме понятия: от метонимии до буквальной, непо-
средственной метаморфозы пролегает значительная дистанция.
Чтобы наметить решение проблемы, необходимо обратиться
вновь к телесной аллегорике и к физиогномике, в которой нос
обозначал способность к постижению добра (см.: «Лицо» в сло-
варе В. Даля) и, шире, духовные устремления личности, по-
скольку метафоризировалась обонятельная функция (прозрач-
ное совмещение понятий нос — запах — дух мы находим и у
Гоголя в сцене с печеным хлебом). Между прочим, довольно
курьезную склонность к некоей «спиритуализации» и одновре-
менно автономизации носа Гоголь еще задолго до петербург-
ского цикла мог повстречать в журнальной хронике, повест-
вующей о старческих причудах мадам Жанлис (той самой, ро-
ман которой почитывает Чичиков): «Нос играет у нее весьма
важную ролю: часто осеняет она его крестом; а когда чувству-
ет в душе своей, что в чем-нибудь согрешила, то в наказание
добровольно отказывает себе на некоторое время в любимом
наслажении нюхать табак. В таком случае трепещущей рукою
держит в руке часы и с нетерпением поглядывает на них»44. Здесь
различимы уже первые контуры той сцены из НП, где Шил-
лер бранит свой нос и собирается его отрезать, чтоб сэконо-
мить на табаке.
С другой стороны, физиогномической аллегорике было
знакомо и приравнивание духовного омертвления к потере но-
са. Ср. у Г. Сковороды:
«Но кто есть корнос? Тот, кто лишен носа сего». «Потеряли
было сей нос, и за то услышали вот что: "О несмысленные галаты!",
"И косные сердцем" <...> Все те были безносы, коих вопрошает Па-
вел: "Приясте ли Духа Свята?" <...> Не без толку у евреев не стави-
«« Атеней. 1828. Ч. 5. № 18. С. 176.
320
Часть вторая. Вавилон
ли во священники безносых и кратконосых. Лишен чувства, обоня-
ющего Христово благовоние <...> как может показать другим неве-
ждам: "Се Агнец Божий"»45.
Как известно, апостол Павел, цитируемый Сковородой,
и был провозвестником мистической концепции тела, отождест-
влявшей общину — Церковь — с плотью Иисуса; «Тело Христо-
во мы есмы и уды от части» (I Кор 12:27). В весьма общем ви-
де на глубокое внимание Гоголя к Павлу указывал Р.-Д. Кайль,
преимущественно в связи с темой духовного преображения лич-
ности46 (параллель между «гуманным местом» в Ш и прозре-
нием Савла на пути в Дамаск). Думается, Павел оказался для
Гоголя не только притягательной и в определенном смысле па-
радигматической фигурой, но и писателем, чьи высказывания
могли подвергнуться у него развертыванию в сюжетные пост-
роения. Его Первое послание к коринфянам, видимо, и послу-
жило отправным пунктом к Н:
«Якоже бо тело едино есть, и уды имать многи, вси же уды
единаго тела, мнози суще, едино суть тело: тако и Христос <...> Аще
ли быша вси един уд, где тело; Ныне же мнози убо удове, едино же
тело. Не может же око рещи руце, не требе ми если или паки глава
ногам, не требе ми есте» (I Кор 12:19—21).
Это, в общем, те самые слова, которые автор НП вклады-
вает в уста своему Шиллеру: «Я не хочу, мне не нужен нос!».
Обратная ситуация, данная как бы с точки зрения носа, обри-
сована в часто цитируемом письме Гоголя Балабиной: «Вери-
те, что часто приходит неистовое желание превратиться в один
нос, чтоб не было больше ничего — ни глаз, ни рук, ни ног».
Получается, что «уд» сам становится телом. Такой именно сю-
жет, очерченный Павлом в плане негативной возможности, и
реализуется в рассматриваемой повести.
РАСПАД «ЕДИНОЙ ПЛОТИ». Аналогом соединения
Христа и Церкви выступает у Павла возглавляемый мужем брач-
ный союз: «И будета два в плоть едину» (Еф 5:31). Идеальной
картине супружеской гармонии он противопоставляет повад-
ки некой обобщенной неправедной четы, порицаемой им в
Первом послании к коринфянам: «Несть бо муж от жены, но
жена от мужа: Ибо не создан бысть муж жены ради, но жена
45 Сковорода Г.С. Указ. соч. Т. 1. С. 229, 300-301.
«* Keil R.-D. Gogol and Paulus // Die Welt der Slaven. Bd. XXXI. H. I. 1986. S. 97.
Глава пятая. Болотный город
321
мужа ради <...> Обаче ни муж без жены, ни жена без мужа, о
Господе» (11:8—9,11).
Повесть начинается с показа отталкивающей пары, жи-
вущей вопреки заветам апостола: цирюльника и его сварливой
жены, помыкающей мужем. Иными словами, бегство носа пред-
варено и обусловлено распадом супружеской единой плоти. То
есть тело в Н трактуется сразу же и в буквальном, и в симво-
лическом планах. Другой соматический образ, памятный нам
по В и ПТ, — Церковь; в Н, как и в В, Церковь — это телес-
ность как таковая, безблагодатная и мертвая. В храме, сохра-
няя внешнее благочестие, поминают черта и предаются любо-
страстным помыслам. По Павлу, уподобившему тело храму, блуд
есть осквернение и разъятие Тела Христова (I Кор 6:13—20).
Эротические злоключения Ковалева и крушение его матримо-
ниальных чаяний реализуют огромную символическую тему,
намеченную в первых строках повести, — тему распада единой
супружеской плоти, расторжения брачного союза между Хри-
стом и Церковью.
ЖЕРТВЫ ИЗ ЦИКОРИЯ. Означенный мотив предва-
ряется другим — собственно литургическим. Речь идет о при-
чащении к телу Христову в акте ритуальной трапезы — агапы.
Развивая тему поведения, недостойного общины, Павел уко-
ризненно замечает:
«Сходящимся убо вам вкупе, несть господскую вечерю ясти:
кийждо бо свою вечерю предваряет в снедение, и ов убо алчет, ов
же упивается» (11:20—21).
Ср. в Н:
«Пусть дурак ест хлеб, мне же лучше, — подумала про себя
супруга, — останется кофию лишняя порция».
Так проступает глубинный слой повествования — траве-
стия евхаристии, а точнее, всего евангельского сюжета о Во-
площении.
Мотив «кофия» в Н естественно вписывается в антикле-
рикальную гастрономическую аллегорику, придуманную Гого-
лем совместно с А. Данилевским. Ср. гоголевское вышучива-
ние евхаристии в письме к нему от 28 сентября 1838 года: «О
вкусе и благоухании жертв нечего и говорить, на дубовые же-
луди похож и делается из чистой цикории. Так что, призна-
юсь, поневоле находят вольнодумные и богоотступные мысли,
322
Часть вторая. Вавилон
и чувствую, что ежеминутно слабеют мои религиозные прави-
ла и вера в истинную религию, так что если б только нашлась
другая с искусными жрецами и особенно жертвами, например,
чай или шеколад, то прощай, последняя набожность».
За полтора года до того, в апреле 1837 года, А.Н. Карам-
зин жаловался из Рима на Гоголя, который отвлекал его в церк-
ви от богослужения, рассказывая шепотом смешную историю
о крикливых попах-соперниках в Нижнем; «один из этих по-
пов так похож на козла, что у него даже борода козлом воня-
ет»47 и пр. (ср. специфические свойства цирюльника в Н). Как
уже не раз говорилось, подобное восприятие церкви восходит
к детским и юношеским впечатлениям Гоголя и, в частности,
к периоду учебы в Нежине. Его соученик, щепетильно-благо-
нравный Любич-Романович, вспоминал с пугливым недоуме-
нием: «В числе странностей Гоголя было много его своеобраз-
ных взглядов на все то, что общество признавало для себя за-
коном. Это Гоголь игнорировал, называл недостойным делом,
от которого надо было бежать и избавлять себя, как врага, ме-
чом мысли. В церкви, например, Гоголь никогда не крестился пе-
ред образами св. отцов наших и не клал перед алтарем поклонов,
но молитвы слушал со вниманием, иногда даже повторял их
нараспев, как бы служа для себя отдельную литургию. Дьяч-
ков он осуждал за гнусавость пения <...> Не одобрял он так-
же степеней и градаций в церкви и толкал мужика вперед, го-
воря: "Тебе Бог нужнее, чем другим, иди к Нему ближе!" <...>
Ему только того и нужно было, чтобы мужик потерся своим
зипуном о блестящие мундиры и попачкал их своею пыльцой».
Далее Любич-Романович упоминает и о его ссоре со священ-
ником, после которой Гоголь вообще перестал ходить в цер-
ковь48. Это предпочтение, отдаваемое молитве перед иконопо-
читанием, обрядом и суетной социальной иерархией, весьма
типично как раз для приверженца «внутренней церкви» в ма-
сонско-пиетистском вкусе. Но и гораздо позже, уже после Н
и во время работы над МД, антипатия к церковной службе не
исчезает: «В церкви Гоголя я ни разу не видал», — говорит об
этом периоде Д. Погодин, сын историка.
БЛАГОВЕЩЕНИЕ И НАРУШЕНИЕ ПЯТНИЧНО-
ГО ПОСТА. Гоголевской «отдельной литургией» и стала экс-
позиция Н, пародийно охватывающая земную жизнь Иисуса.
47 Письмо к Е.А. Карамзиной. Цит. по: Вересаев В. Указ. соч. С. 209.
48 Цит. по: Вересаев В. Указ. соч. С. 270.
Глава пятая. Болотный город
323
К ее исходному моменту — Благовещению, празднуемому 25 мар-
та, Гоголь в окончательном тексте прикрепил «происшествие»49
(на что указал еще Ермаков50, интерпретировавший, правда, свое
наблюдение в русле фрейдистского редукционизма). При этом,
постепенно сдвигая в ходе работы над повестью приуроченность
сюжетного действия к пасхальным марту — апрелю, он тем са-
мым сблизил его и со Светлым Воскресением51.
Кроме того, Благовещенье в Н, по наблюдению Ермако-
ва, приходится на пятницу (ведь Ковалев говорит, что «в про-
должение всей среды и даже во весь четверток нос у него был
цел»). Стоит учесть, что последнее обстоятельство согласуется
с церковной традицией, согласно которой Благовещение со-
стоялось именно в этот день. Но пятница, помимо того, несет
в себе обширную и многослойную религиозную семантику, ко-
торой прошито все движение гоголевской повести. Подспуд-
ной мотивировкой травмы Ковалева служит мотив греховной
трапезы, распространенный на всю атмосферу повествования.
Н. Ульянов проницательно связал сюжет Н с осквернением Бла-
49 Непосредственным толчком к установлению окончательной датировки явил-
ся, видимо, «Тристрам Шенди» (влияние которого на Н давно отметил Ви-
ноградов), с учетом того, что в истории «почти безносого» стерновского ге-
роя Гоголь мог легко опознать мотивы, пародирующие Рождество, а равно —
мистическую физиогномику и всю вообще «теорию выражения». В начале
романа говорится: «В день Благовещения, приходившийся на 25-ое число
того самого месяца, которым я помечаю мое зачатие, отец мой направил-
ся в Лондон». Цит. по соврем, изд.: Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама
Шенди, джентльмена. Сентиментальное путешествие. М., 1968. С. 30; пе-
ревод А. Франковского. См. также любопытный реальный комментарий к
датировке и другим мотивам повести в статье: Дилакторская О.Г. Фанта-
стическое в повести Н.В. Гоголя «Нос» // Русская литература. 1984. № 4.
С. 153-165.
50 См.: Ермаков ИД. Очерки по анализу творчества Н.В. Гоголя: (Органич-
ность произведений Гоголя). М.; Л., 1924. С. 207. (Автор подметил и мотив
евхаристии в Н, но включил его в ту же редукционистскую интерпретацию.)
51 Благовещенье и Пасха совпали за несколько лет до работы над Н — в 1828 го-
ду, что вызвало тогда прилив эсхатологических настроений среди сектантов-
бегунов (см.: Мальцев А.И. Странники-безденежники в I половине XIX в. //
Христианство и церковь в России феодального периода. Новосибирск, 1989.
С. 339). В 1836 году, т. е. во время переработки Н, пасха пришлась на 29 мар-
та, — следовательно, «марта 25 числа» было у Гоголя оптимальной датиров-
кой. Такая концентрация ритуального времени была освоена им еще в Ве-
черах. Хотя основное действие ВНИК, актуализирующее житие Иоанна Пред-
течи, развертывается 24 июня, оно при этом включает в себя мотив усекно-
вения главы, приуроченного церковью к 29 августа. В НПР тема Рождест-
ва — 25 декабря — захватывает мотив избиения младенцев — 29 декабря — и
кражу ведьмами звезд, которую фольклорный календарь привязывает не к
Рождеству, а к Новому году (см. у Дмитрия Ростовского).
324
Часть вторая. Вавилон
говещения обитателями Петербурга (веселящийся народ тол-
пится на улицах, тогда как церковь пустует и т. п.52). Особый
смысл имеет тут опять-таки совпадение Благовещения с пят-
ницей, трактуемой, как будет показано далее, под углом рож-
дественской топики. Во всех случаях соблюдению пятничного
поста придавалось в русско-украинском фольклоре громадное
значение. Ср. центральные мотивы повести с духовным сти-
хом о двенадцати пятницах: «Вторая великая пятница — / Су-
проти праздника Благовещенья Христова: / В тое великую
пятницу выплотися в деву сам Исус Христос <...> / Первая
на десять вяликая пятница — / Супроти праздника Рождества
Христова: / В тое пятницу сам Христос народился / От Девы
Пресвятой Богородицы»53. Ввиду самоочевидного нарушения
распутным Ковалевым и пьяницей-цирюльником условий пят-
ничного поста увечье майора как бы соответствует тому, что
предсказывается в популярном апокрифе о пятницах: «Аще
ли что в тые дни сьтворитися, ничто же добро и полезно бо-
удет, нъ пакость превратится, нъ и зачатое в тые дни и рож-
денное ни на что же здраво боудет. Нъ или бесовъскою немо-
щию, или от телесных удов криво, или хромо, или слепо въса-
ко боудет»54.
Трагическое «отделение» носа согласовано одновремен-
но и с распятием Иисуса: в пятницу, в сумерках, Ковалев со
вздохом восклицает: «Боже мой! Боже мой! За что это такое
несчастие?» — ср. Мф 27:46: «Боже мой, Боже мой! для чего
Ты меня оставил?».
52 См.: Ульянов Н. Арабеск или Апокалипсис? С. 121, 127—128. Автор резонно
указывает и на связь Н с кризисом 1833 года (Там же. С. 117—118). Как и
другие исследователи, он не сомневается, однако, в ортодоксальном харак-
тере гоголевской набожности. Более близким к ее подлинной оценке пред-
ставляется мне суждение С. Машинского: «Гоголь, конечно, никогда не был
атеистом, но его религиозные убеждения в 1830-е годы были весьма шатки
и во всяком случае далеки от ортодоксальности и фанатической привержен-
ности к православию» (Машинский С. Историческая повесть Гоголя. М., 1940.
С. 72 и ел.). О пародии на евхаристию и вообще о религиозной проблема-
тике Н см. также в моей статье «Нос в Казанском соборе» (Wiener Slawis-
tischer Almanach. Bd. 19. 1987. S. 33-36).
53 Собрание народных песен П.В. Киреевского. Записи П.И. Якушкина. Л., 1983.
Т. 1. С. 220-221.
54 Снегирев И. Лубочные картинки русского народа в московском мире. С. 51—
52. (Автор отмечает болгарское — то есть богомильское — происхождение
сказания о 12 пятницах.) Там же, с. 57, предание о том, что «Адам был из-
гнан из рая в Марте месяце, в пятницу, в 6 часу дня» — ср. связь той же да-
тировки с мотивом утраченного благоденствия в Н, герой которого прожи-
вает на Садовой.
Глава пятая. Болотный город
325
ПАРАСКЕВА ПЯТНИЦА И БОГОМАТЕРЬ. Нель-
зя упускать из виду и специфический набор значений, коре-
нящихся в собственно украинском фольклоре, столь близком
Гоголю (отмечу попутно украинскую этимологию фамилии Ко-
валев). На Украине пятница в ритуальном аспекте вбирала в
себя и семантику воскресенья: еще в XVI—XVII веках ее празд-
нование «состояло в том же, в чем состоит и празднование дня
воскресного»55. Но еще и во второй половине XIX века Мель-
ников- Печерский отмечает, что в российских «тайных сектах
сохранился обычай чтить пятницу вместо воскресенья»56.
Для дальнейшего изложения не менее значимо, что и на
Украине и в России пятница воплощалась в образе св. Параске-
вы Пятницы, а последняя, по замечанию А.А. Панченко, «могла
полностью или частично отождествляться с Богородицей»57. Про-
слеживая их соотнесенность в восточнославянском фольклоре,
А.С. Лавров приводит мнение АД. Самарина о том, что «почи-
тание св. Параскевы в "народном православии" как бы освещено
отраженным светом богородичного культа»58, а также наблюде-
ние В.И. Чичерова, указавшего на «связь обеих с днем Рождества».
В пятничном контексте повести остается напомнить, на-
конец, об имени той героини, которая дает начальный толчок
всему ее действию, — Прасковья (т. е. Параскева) Осиповна. Ее
патроним — Осип (т. е. Иосиф) — закрепляет этот ассоциатив-
ный евангельский ряд: так звали номинального мужа Богома-
тери. Иначе говоря, бездетный цирюльник с женой — скрытая
карикатура на Иосифа-обручника и Богородицу; ср. в моно-
логе Прасковьи Осиповны намеки на импотенцию мужа, уча-
стливо проанализированные фрейдистами: «Знай умеет толь-
ко водить бритвой по ремню, а дела своего скоро совсем не в
состоянии будет исполнять».
55 Крыжановский Е. Повреждение церковной обрядности и религиозных обы-
чаев в южно-русской митрополии в период, предшествовавший открытому
введению в ней унии // Руководство для сельских пастырей. Киев, 1860. № 12.
С. 295—296. Об украинском фольклорном ритуале преломления хлеба, на-
веянном евхаристией, см. также: Копопепко N. Influence of the Orthodox Church
on Ukrainian Dumy//Slavic Review. 1991. Vol. 3. P. 569.
56 Мельников ИИ. (Печерский А.) Тайные секты. С. 296—297.
57 Панченко Л.А. Народное православие. С. 159. См. также: Афанасьев А.Н. По-
этические воззрения славян на природу. Т. 1. С. 204; Он же. Народные рус-
ские легенды. М., 1859. С. 148; Федотов Г.И Стихи духовные. Русская на-
родная вера по духовным стихам. М., 1991. С. 57. (Автор приводит строки:
«Ему Пятница во сне приснилась / И Богородица явилась».)
58 Лавров А.С. Параскева Пятница и крестьянин Архип Поморцев//Миф и
повседневность. С. 236.
326
Часть вторая. Вавилон
ХЛЕБНОЕ РОЖДЕСТВО. На фоне и церковной, и
украинской народной традиции испечение хлеба Прасковьей
Осиповной получает отчетливое значение Рождества. Печь —
это символ Богородицы (на что указывает благовещенский ир-
мос, сравнивающий Деву с «росодательной пещью»), да и во-
обще обозначение плодоносящей утробы, чреватости. В на-
родном быту зафиксирован даже обряд «допекания младен-
цев» — «запеленутого младенца кладут на печь» (аналог дона-
шивания)59. Понятно, что в украинской, как и в некоторых
других традициях, свежеиспеченный хлеб уподоблялся само-
му новорожденному. Этот мотив, взятый в пародийно-религи-
озном освещении, соединился у Гоголя с другим, смежным
в рамках общей фольклорной традиции. Напомним, что ци-
рюльник вознамерился позавтракать не только хлебом, но так-
же и двумя головками луку. В народной практике при захоро-
нении последа к нему добавляли хлеб с головками лука как
«очень конкретной и зримой заменой человеческой жертвы
(головы)»60.
Что касается самого ребенка, то, видимо, хлеб, обозна-
чавший его появление, в то же время замещал его в качестве
жертвы, причем это замещение давалось с понятной опорой
на евангельско-литургическую семантику: «Оповещенная о на-
чале родов, повитуха печет хлеб и с хлебом-солью идет к ро-
женице <...> В доме роженицы к тому времени тоже должны
испечь хлеб <...> Входя в дом, она говорит: "Иду с хлебом-со-
лью" <...> После этого хлеб ставят на стол. Помещение толь-
ко что испеченного хлеба на стол наделяет его сакральной сущ-
ностью, превращая его в престол, алтарь (ср. русскую посло-
вицу: "Хлеб на стол, и стол — престол; а хлеба ни куска — и
стол доска")»61.
Поскольку св. Дева выступала и как покровительница, и как
парадигматический прообраз роженицы, Ей тоже полагалось хлеб-
ное приношение: «У южных славян сразу же после появления на
Власкина Т.Ю. Мифологический текст родин // Родины, дети, повитухи в
традиции народной культуры. М., 2001. С. 74. Подробнее о связи новорож-
денного с печью см.: Криничная НА. Русская народная мифологическая про-
за: истоки и полисемантизм образов: В 3 т. СПб., 2001. Т. 1. С. 198—199. По
поводу Н см. также у Стерна в «Тристраме Шенди» историю о недоношен-
ном ребенке, вырашенном в печи.
Головин В.В. Организация пространства новорожденного// Родины, дети,
повитухи... С. 35.
Власкина Т.Ю. Указ. соч. С. 66.
Глава пятая. Болотный город
327
свет ребенка выпекали хлеб для Богородицы»62. Рождество, в свою
очередь, наделялось на Украине соответствующей фольклорной ок-
раской, требовавшей еретических к нему дополнений: «О праздни-
ке в честь полога Богоматери патриарх Иеремия [конец XVI в.] в ок-
ружной грамоте своей говорит: На второй день (назавтрие) праздни-
ка Рождества Христова празднуют полог Богородицы и приносят в
этот день семидалион, муку печеную (в других актах: пироги) <...>
что есть великое нечестие, потому что Пресвятая Дева родила и па-
ки неизреченно пребыла Девою. Это есть догмат безбожных ерети-
ков, — которые выдумали его к унижению Пресвятыя Богородицы».
«Догмат» сохранял живучесть и в гоголевские времена, да еще и в
середине XIX века: «В Малороссии до сих пор народ в этот день
приносит в храм хлеб, пироги и др. предметы»63.
ЛИТУРГИЯ ЦИРЮЛЬНИКА. Во всей семиотичес-
кой полноте Рождество, а равно распятие и воскресение Спа-
сителя воспроизводятся в церковном обряде рассечения хлеба.
Гоголь, питавший напряженный интерес к литургии, детально
описал ее в своей поздней и, пожалуй, итоговой книге. Ею мы
и воспользуемся, чтобы увидеть, как стол цирюльника превра-
щается в тот травестийный «престол» или алтарь, на котором
совершается первое, главное и подлинно вертепное событие
повести.
Нос: Размышления
о Божественной
Литургии:
«Иван Яковлевич для приличия «Священник и диакон приступа-
надел сверх рубашки фрак». ют к облачению себя в священные
одежды».
«Супруга его <...> вынимала из «Иерей берет одну из просфор с
печи только что испеченные хле- тем, чтобы изъять ту часть, кото-
бы <...> И бросила один хлеб на рая станет потом телом Христо-
стол». вым».
«Разрезавши хлеб на две полови- Священник крестовидно надреза-
ны, он поглядел в середину и <...> ет хлеб «и приподъемлет потом
вытащил — нос!» <...> вырезанную средину».
62 Власкина Т.Ю. Указ. соч. С. 71. См., помимо того: Добровольская В.Е. Ин-
ститут повивальных бабок и родильно-крестьянская обрядность // Родины,
дети, повитухи... С. 96—97.
63 Крыжановский Е. Указ. соч. С. 295—296.
328
Часть вторая. Вавилон
Выбросив нос в воду, цирюльник «Диакон <...> наконец вливает ви-
отправился в заведение с надпи- на и воды в чашу, соединяя их вме-
сью: «Кушанье и чай» спросить сте <...> Таким образом, пригото-
стакан пунша. влены и вино и хлеб, да обратят-
ся потом во время священнодей-
ствия предстоящего».
«Но здесь происшествие совер- Проскомидия «совершается вся в
шенно закрывается туманом, и алтаре, при затворенных дверях,
что далее произошло, решительно при задернутом занавесе, незримо
ничего неизвестно». от народа, как и вся первоначаль-
ная жизнь Христа протекла не-
зримо от народа»64.
Разрезание хлеба в Н профанирует и последние события
Евангелия — явление воскресшего Христа перед Вознесением.
Иван Яковлевич с ужасом «узнал, что этот нос был не чей дру-
гой, как <...> Ковалева» — так Иисус своими испуганными уче-
никами «был узнан в преломлении хлеба» (Лк 24:30—31, 35).
В дальнейшей сцене триумфального посещения Носом собо-
ра65 нетрудно опознать шокирующую пародию на соединение
Христа с Церковью.
Отождествление части («уда») и целого («тела»), означен-
ное персонификацией Носа, обретает скрытую поддержку в пре-
существлении и причащении. «Но не дробится в сем дробле-
нии самое тело Христово, которого и кость не сокрушилась, —
говорит автор "Размышлений", — ив малейшей частице сохра-
няется тот же всецелый Христос, как в каждом члене нашего
тела присутствует та же человеческая душа, нераздельная и
всецелая»66. Очевидно, сюжетная семантика повести баланси-
рует и на этом конструктивном принципе, и на том, который не-
гативно раскрывается в тезисе Павла о недопустимости разру-
64 Гоголь Н.В. Сочинения / Под ред. H.C. Тихонравова, В.И. Шенрока. СПб.,
1901.
65 Разбор религиозно-архитектурной символики Н — к сожалению, в целом на-
тянутый и неубедительный — дан в статье: Weber J.-P. Les transpositions du
nez dans 1'oeuvre de Gogol// La nouvelle revue frangaise. Juillet 1959. P. 108—
120.
66 В связи с разбираемой здесь гностической пародией на евхаристию см. ин-
тересные замечания Ханзен-Леве о гностическом и сектантском «пищевом
радикализме» (например, в изложении Епифания), а также о подрывных сек-
тантских пародиях на таинство пресуществления; там же ср. выводы об ас-
кетических аспектах этой темы у Гоголя: Hansen-Lowe A. «Gogol». Zur Poet-
ik der Null — und Leerstelle // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 39 (1997).
S. 266-267.
Глава пятая. Болотный город
329
шения функционально-телеологического телесного единства.
Сама евхаристия понималась как воссоединение церковного
«тела» с его «главой» — Христом67.
Комментируя слова апостола «Едино тело, един дух есте»
(Еф 4:4), св. Григорий Синаит, один из важнейших исихаст-
ских писателей, представленных в «Добротолюбии»68, пишет:
«Как тело без духа мертво и бесчувственно, так и умертвив-
шийся страстьми <...> бывает бездействен как непросвящаемый Свя-
тым Духом и благодатью Христовою; ибо <...> Он в нем недвижим
по душевной мертвости. Душа у нас одна, а членов тела много, но
она все их держит, животворит и движет <...> Так и Дух Христов,
весь во всех членах Христовых пребывая, те из них, кои могут быть
причастны жизни, движет и животворит; но и те, кои неспособны к
сему <...> человеколюбиво удерживает, как собственные»69.
Резче у Феодора Студита: «Итак, оскверняющий тело уже
не Христов член, злопамятствующий уже не Христов член, дру-
гою какою страстию обладаемый уже не Христов член»70.
Из церковной традиции сопоставление телесных органов
со страстями перешло в русскую просветительскую литературу
(Н. Страхов и др.); охотно пользовались им и теософы вроде
Сен-Мартена или пиетисты типа Юнга-Штиллинга, сравнивав-
шего безбожный эгоизм с распадом тела, — но тут нам остает-
ся только напомнить сказанное по поводу В, на сходство со-
матической фантастики которого с Н уже указывал С. Бочаров.
У Гоголя Нос парадоксально выведен в двойной роли:
персонифицируя низменные «страсти» Ковалева — его карье-
ристские и сексуальные амбиции, — он в религиозном пони-
мании становится наиболее «безжизненной и бесчувственной»
частью, отторгающейся от тела; и одновременно Нос, вобрав-
ший в себя самую сущность внутреннего Я героя, — это утри-
рованно-вещественный образ духа Христова, «нечеловеколю-
биво» разрывающего союз с грешным телом.
ЭРОС И «ВОЛХОВАНИЯ». Увечье майора окутыва-
ется демонической атмосферой «волхований», производимых
«колдовками-бабами» в безбожном, языческом городе. Имен-
67 См.: Православный толковый молитвослов. М., 1992. С. 135.
68 О влиянии «Добротолюбия» на Гоголя, преимущественно позднего, см.: Чи-
жевский Д. О «Шинели» Гоголя. С. 193.
69 Добротолюбие в русском переводе. Т. 5. М., 1889. С. 230.
70 Добротолюбие. Т. 4. М., 1901. С. 430.
330
Часть вторая. Вавилон
но в этот средневеково-демонический контекст я и предлагаю
включить старое фрейдистское наблюдение о том, что утрата
носа равнозначна кастрации или импотенции Ковалева71. Ср.
тут странные обстоятельства его травмы, оставившей «вместо
носа совершенно гладкое место», и подозрения Ковалева от-
носительно чародейства Подточиной (желающей женить май-
ора на своей дочери) с демонологическими изысканиями ин-
квизиторов насчет того, «как ведьмы лишают мужчин полово-
го члена»: «В городе Равенсбурге один юноша был привязан к
девушке, но когда захотел бросить ее, то чародейственным об-
разом потерял мужской член, так что не мог видеть его и чув-
ствовал только гладкое тело»12. Смешно только целиком сво-
дить сложнейший сюжет Н к сексуальной проблематике73, ис-
пользуя для этого, по язвительному выражению Морсона, «сон-
ник некоего Зигмунда Задеки»74.
ПОДВОДНЫЙ ПУТЬ. «Транспортная» трансфигура-
ция Носа, попадающего, так сказать, из воды в церковь, не
только пародирует мотив крещения75, но и иронически заост-
71 О сексуальной символике Н — «комплексе импотенции», «страхе кастрации»
и т. п. — со времен Ермакова написано очень много. Можно отметить, на-
пример, претендующий на полноту разбор повести, произведенный Вудвор-
дом, который попытался интерпретировать ее сюжет как конфликт мужско-
го начала и женского владычества, представленного офранцуженным Пе-
тербургом и его чиновными обитателями. См.: Woodward J.B. The Symbolic
Art of Gogol. Essays on His Short Fiction. Columbus, Ohio, 1982. P. 66 ff. С
культурологической точки зрения больший интерес вызывают попытки со-
отнести травму Ковалева с русской литературной традицией— см., в част-
ности, остроумное замечание В. Эрлиха о связи злоключений майора с пуш-
кинской эпиграммой «Лечись — иль быть тебе Панглосом». См.: Ehrlich V.
Gogol. P. 86.
72 Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм. М., 1990. С. 207. (Там же, с. 210,
см. о последующей персонификации заколдованных половых членов, кото-
рые «движутся как живые и принимают пищу, что многие видели и что по-
всеместно известно».) Для правильного понимания Н следует также пом-
нить, что в 20 и 30-е годы XIX века в моде были рисунки гротескно обо-
собленных частей тела — носов, рук и т. д., имевшие и непристойный ана-
лог (ср. хотя бы изображение фаллосов у Орловского).
73 Примером многоуровневого, в том числе психоаналитического, но равно и
эстетического и философского (проблема нулевой модальности, небытий-
ности и непространственности) анализа Н может служить статья: Hansen-
LoweA. Op. cit. S. 186 ff.
74 Morson G.S. Gogol's Parables of Explanation: Nonsense and Prosaics// Essays on
Gogol. P. 230.
75 «Вода, как главное вещество при таинстве крещения, послужила поводом
для многочисленных символических выражений. Церковные писатели оз-
Глава пятая. Болотный город
331
ряет линию подводных превращений, тянущуюся от МН и НПР
и прослеживаемую, как мною отмечалось, к богомильскому сю-
жету о ныряющем дьяволе-Демиурге76 — или же о его небес-
ном двойнике-антагонисте.
ПОБЕГ В РИГУ. Суммируя все сказанное, следует под-
черкнуть, что в Н, как и в других «петербургских повестях»,
главным объектом описания является сатанинский город, взя-
тый в стяжении обеих символических функций — мирской (де-
тище Петра I) и церковной (град апостола Петра), воплощен-
ной в Казанском соборе (который стилизован, как известно,
под храм св. Петра)77. С учетом этой традиционной символи-
начают иногда самое таинство словом: вода» (Граф А.С. Уваров. Христиан-
ская символика. 4. 1. Символика древнехристианского периода. Посмерт-
ное изд. М., 1908. С. 24). Там же см. о торжественном переодевании ново-
крещенных.
Последний нередко изображался в виде водоплавающей птицы — гоголя.
Соответствующие (северорусские) предания навели А. Синявского на парал-
лели с самим Гоголем, используемые им в литературно-прикладных видах
как метафора его творческого дара. См.: Терц А. С. 411. В биографическом
плане интересны остроумные замечания Р. Грегга, связавшего орнитологи-
ческую семантику носа у Гоголя («Птица не птица, гражданин не гражда-
нин») с фамилией и родословной писателя. См.: Gregg R. A la recherche du
nez perdu: an Inquiry into the Genealogical and Onomastic Origins of The Nose //
The Russian Review. 1981. Vol.40. P. 375—376. С его наблюдениями и с на-
шей темой бегства души в Н любопытно сопоставить замечание Шилейко
относительно спиритуально-орнитологической символики Благовещения,
взятой в широком историческом контексте, а также о древнейшей (дохри-
стианской) связи 25 марта с зачатием, воскресением и водой. См.: Шилей-
ко В. Родная старина// Восток. Т. 1. Пг., 1922. С. 80-81.
Среди прочего сатанинский замысел усматривался народом в заботах импе-
ратора-«антихриста» об изменении наружности подданных — прежде всего,
в обезличивающем бритье как умалении и искажении «образа и подобия»
Божия («Образ Божий в бороде, а подобие в усах»). Царь и сам нередко
подвизался в роли брадобрея. Не удивительно, что в повести «главным ви-
новником» пропажи носа, идентифицируемого с «я» героя, объявлен имен-
но цирюльник (ср.: Аниенский И. «Нос»: (К повести Гоголя). С. 18). В пись-
ме Погодину, написанном 1 февраля 1833 года (т. е. фактически одновре-
менно с началом работы над Н), Гоголь затрагивает эту тему в связи с по-
годинской трагедией «Петр I»: «Какая смешная смесь во время Петра, ко-
гда Русь превратилась на время в цирюльню, битком набитую народом: один
сам подставлял свою бороду, другому насильно брили. Вообразите, что один
бранит антихристову новизну, а между тем сам хочет сделать новомодный
поклон». Характерно, что Гоголь переписал для себя ломоносовский «Гимн
бороде» — причем приблизительно в то же время, когда завершал работу
над Н, чтобы отослать повесть Погодину для публикации в «Московском
наблюдателе». См.: Неизвестный Гоголь. С. 537. С образом цирюльника
вместе с тем ассоциируется и обряд пострижения крещаемых, совершаемый
332
Часть вторая. Вавилон
ки строится гностический план повести. Маскировка и побег
Носа в пограничную Ригу78, бросающие вызов всем физиче-
ским, юридическим и нравственным законам, к которым на-
прасно апеллирует Ковалев, есть пародия на универсальный
гностический сюжет о бегстве духа из темницы плоти и его ос-
вобождении от сатанинских законов, установленных архонта-
ми и космократором. «В физическом аспекте это правление, —
говорит Г. Йонас в своей классической книге о гностицизме, —
есть законы природы; в аспекте психическом, включающем в
себя, к примеру, установления и принуждения (institution and
enforcement) Моисеева закона, оно ставит целью порабощение
человека»; «главная цель души — бежать от страшных архон-
тов; вместо того, чтобы встретиться с ними лицом к лицу, она
предпочитает по возможности ускользнуть от них незамечен-
ной. Соответственно декларируемое назначение таинств порой
сводится к тому, чтобы сделать души в их грядущем восхож-
дении невидимыми для архонтов, преграждающих им путь, и
особенно для их князя, который в роли судьи заставит их не-
сти ответственность за деяния, подпадающие под его законы»79.
В этой маскировке, собственно, и состоит назначение фальши-
вого чина и паспорта беглеца-Носа, задержанного архонтом в
лице квартального надзирателя.
В такой специфически российской форме гностический
эскапизм, вероятно, подсказывался Гоголю практикой тогдаш-
них старообрядческих и сектантских группировок, иные из ко-
торых пытались любой ценой покинуть империю и выйти из-
под ига ее «антихристовых» законов.
Власти крайне неодобрительно относились к разглашению све-
дений насчет «ересей». В 1832 году в Киеве вышло, тем не менее,
исследование О. Новицкого «О духоборцах». Если Гоголь и не читал
самой книги, к его услугам была огромная рецензия Н. Полевого, где
подробно пересказывалась информация автора о вере духоборов в
пастырем. Напомним, что у Гоголя Иван Яковлевич бросает нос в Неву с
Исаакиевского моста. Исаакиевский собор, от которого получил название
мост, был посвящен имени св. Исаакия Далматского, фактически же — име-
ни Петра Великого: выбор святого объяснялся совпадением дня его памя-
ти с днем рождения императора (ср. подчеркивание этой семантики, напри-
мер у Сумарокова в сатире «О худых рифмотворцах»).
78 Возможно, с учетом «кассационного комплекса» Н следовало бы принять
во внимание и то обстоятельство, что именно в Ригу ссылали скопцов. См.:
Мельников П.И. (Печерский А.). Белые голуби. С. 256. Другое значение сло-
ва «рига» связывает его с хлебом, откуда явился нос.
79 Jonas H. Op. cit. P. 43, 135.
Глава пятая. Болотный город
333
предсуществование и последующее падение душ; секта связывалась
с традицией Кульмана, Беме и Сен-Мартена — а с другой стороны,
прослеживалась к гностикам, манихеям и павликианам. Указано, что
«духоборцы отвергают всякую наружную церковь, все обряды, по-
клонение святым иконам и священство»; для них «нет различия ни
слуг, ни господ». Согласно автору, духоборцы верили, что «каждый
умерший миру страстями <...> есть сам Христос»80.
В том самом «Последнем Новике», где Гоголь нашел об-
раз мнимого советника-Носа, значительное место — очевид-
но, под впечатлением постоянно нараставшего при Николае
преследования религиозных диссидентов81 — Лажечников от-
вел раскольникам и их вожаку по кличке Большой Нос, кото-
рые скрываются от Петра-«антихриста» в лифляндской дерев-
не Нос. Соответствующий отрывок, под названием «Страш-
ный суд», был помещен в «Северных цветах на 1832 год»; и
здесь название Нос отчетливо соотнесено с «титлом» Иисуса:
ЯС82.
СРЕДНЕВЕКОВАЯ АРХАИКА ПОВЕСТИ. Ужас,
внушаемый Гоголю распавшимся миром, находит разъяснение
в нормах архаического мышления, описанных у П. Бицилли в
его книге о средневековой культуре: «Теория <...> согласно
которой общество во всем подобно человеческому телу, под-
тачивается подсознательной работой младенческого духа, ока-
зывающегося не в состоянии охватить организованное, рас-
члененное единство, ибо едва только он начинает фиксиро-
вать часть, как она уже закрывает от взоров все остальное, за-
полняет собою целиком поле зрения. Если же он сосредоточи-
вается на созерцании целого, он перестает видеть части. Тогда
всякое разнообразие начинает ему казаться "отпадением" от
единства, нарушением целости и гармонии, невыносимой ере-
сью»83; «Мир есть целое лишь постольку, поскольку он весь,
8° Московский телеграф. 1832. Ч. 48. № 21. С. 64—88.
81 О преследовании «бегунов» и других религиозных диссидентов см., напри-
мер: Тарле Е.В. Падение абсолютизма в Западной Европе: Исторические очер-
ки//Тарле Е. Сочинения: В 12 т. Т. 4. М., 1958. С. 367—369.
82 Северные цветы на 1832 год. М., 1980. С. 36.
83 Бицилли П. Элементы средневековой культуры. Одесса, 1919. С. 87. См., кро-
ме того: Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981.
С. 257—258, 301—302. С определением Бицилли любопытно сблизить трак-
товку части и тела в теософии более поздней эпохи: так, Беме и его после-
дователи считали восстание Люцифера против Бога «бунтом части против
целого».
334
Часть вторая. Вавилон
целиком, зависит от Бога <...> Это ключ свода; как только он
выпадает, все рассыпается, и мира — как целого — не сущест-
вует; каждая вещь довлеет самой себе»84.
ПЕРЕКОДИРОВКА. У Гоголя вся эта архаика, поддер-
жанная литературными текстами, ритуалом и пр., приводится
в действие четким механизмом структурных трансформаций, в
основе которого лежит подразумеваемое отождествление цели
и целокупности; в Н то же архаическое сознание спонтанно
уравнивает искомую целостность с завершенностью, а нехват-
ку целевого объекта (здесь — чина, должности, свадьбы) — с
неполнотой телесного облика. Эта перекодировка, лишенная
какой-либо процессуальности, дана с элементарной и шоки-
рующей прямолинейностью, доводящей до логического итога,
до чистой формулы старую тему непременной телесной транс-
фигурации и временной смерти героя, утрачивающего целевой
объект (характерно, что еще в Нр в травмированном Ковалеве
всячески акцентировалось сходство с мертвецом). По такой ло-
гике потерянная часть телесного образа, взятая во всем набо-
ре символических ассоциаций, в свою очередь, закономерно
отождествляется с недостающим целевым объектом, т. е. теперь
часть уже адекватна целому — а именно, образу преуспеваю-
щего чиновника, вызванному к жизни карьеристскими амби-
циями Ковалева.
С другой стороны, этот новый персонаж одновременно
воспринимается, по деформированной схеме Вечеров, как узур-
патор и похититель носа в его прежнем телесном статусе. Так
один и тот же объект в этой системе понятий предстает в двух
полярных значениях — как целевой и враждебный, по крайней
мере, если брать за основу сюжета историю майора Ковалева85.
В другой рассмотренной ранее повести, ПТ, возникает
корреляция между нехваткой ружья как недостающей части
искомого образа — автопортрета, сотканного нарциссическим
84 Бицилли П. Указ. соч. С. 61.
85 Разумеется, в ней правомерно усматривать и индивидуальную мифологию
Гоголя. Его специфическому «нососознанию» (noseconsciousness) уделил зна-
чительное внимание Набоков, связавший эту тему в духе формалистов с
русской идиоматикой, целиком заимствованной им из словаря Даля (статья
«Нос»). См.: Nabokov V. Nikolaj Gogol. New York, 1961. P. 3—5. О биогра-
фическом подтексте повести см. разбор Н в книге Ричарда Писа, обнару-
жившего любопытную перекличку между карьеристскими амбициями геро-
ев и самого Гоголя, подвизавшегося в тот период по ведомству просвещения
(Peace R. The Enigma of Gogol. P. 138-139).
Глава пятая. Болотный город
335
воображением Ивана Ивановича, — и разрушением иного, со-
вокупного образа «двух единственных друзей». Вторая поло-
вина некогда слитного комплекса — Иван Никифорович или,
соответственно, Иван Иванович — смещается в план демони-
ческого объекта; желанное ружье, обернувшееся обидным «гу-
саком», — метонимия этого процесса полярной смены оценок.
Абсурдистская поэтика и будет доминировать в особом корпу-
се негативно-бытовых текстов (ИФШ, Ж, ПТ, Н, И, К, ДО,
Рев и пироговская история в НП), выделяемом нами в рас-
сматриваемой группе.
Герои этого первого типа чаще всего исполнены гроте-
скного самодовольства; убогая цель, поставленная ими перед
собой (к примеру, эгоистическое хозяйственное или семейное
благоденствие), почти или полностью достигнута. Внезапно,
обычно в момент самолюбования или какого-либо целенаправ-
ленного уверенного действия, созвучного пространственному
перемещению, в поле их зрения вторгается некий новый пред-
мет (персонаж), приковывающий к себе внимание. В ходе по-
вествования он последовательно преподносится во всей гам-
ме контрастных значений — от целевого, вспомогательного или
нейтрального до враждебного. Но и враждебный объект, в свою
очередь, может принять обличие целевого — так меняется ста-
тус Хлестакова, от страшного ревизора до сказочного зятя Го-
родничего. Однако при любых обстоятельствах и позитивная,
и негативная значимость объекта в подобных текстах равно
фиктивна, выморочна, и, скажем, крушение мечтаний Город-
ничего в том же Рев только иллюстрирует это общее правило,
получившее в пьесе дидактическую заостренность. Та же аб-
сурдная амбивалентность пронизывает и всю вообще деятель-
ность, весь психический облик персонажей, завороженных не
настоящей целью, а только чем-то похожим на цель (НП).
МЕЛЬЧАНИЕ И САМОУНИЧТОЖЕНИЕ НЕЧИ-
СТИ. Важнейший эффект переменчивого и призрачного дроб-
ления реалий состоит в своеобразном мельчании самого де-
мона, вырождающегося в Довгочхуна, Пупопуза, Кочкарева,
Швохнева и т. п. В сатирико-бытовом контексте релятивизм
смешивает и растворяет все прежние функции нечисти, как
бы окарикатуривая тенденцию Вечеров к их экономному стя-
гиванию. В одном и том же образе пульсируют и захватчик, и
жертва бесовского наваждения (цирюльник в Н), спаситель и
грозный страж (квартальный надзиратель, там же), наставник
336
Часть вторая. Вавилон
и искуситель (Кочкарев в Ж, Глов в И), искуситель и жертва
(Ихарев в И). Расслоение же функций приводит к тому, что в
пьесах один из «мелких бесов» становится жертвой других86,
и мы получаем как бы комический вариант старого сюжета о
самоуничтожении нечисти.
Сверх того, расплывается самая грань между бесами и
просто негативно-бытовыми персонажами — так происходит хо-
тя бы с «грешниками» и с самим Хлестаковым в Рев. В К бы-
лой демон-запорожец стал общительным пьяницей и картеж-
ником Чертокуцким. Но и Чертокуцкий — лишь воплощение
бытовой нелепицы, сдобренной опьянением; в русле того же
безличного абсурдизма, заставляющего его поневоле обманы-
вать и гостей, и самого себя, инвертируется вся тема свадьбы
и пира Вечеров: герой «решительно не хочет оказать <...> ни-
какой ласки» жене (мотив отвергаемой свадьбы) и прячется,
убегая от «пира».
АННИГИЛЯЦИЯ. Совмещенные антиномии В мель-
чают, взаимно нейтрализуются в бытовом контексте, и проис-
ходит, так сказать, аннигиляция положительных и отрицатель-
ных величин, обозначающая, по определению Чижевского, сущ-
ностную небытийность нелепого мира, его «распад и раство-
рение в ничто»87. Частным выражением этого нулевого тожде-
ства противоположностей выглядят «нерешительность» героев
ИФШ и Ж, а с другой стороны — карточная игра (И, К) с ее
фиктивной семиотической подоплекой и суетливая страсть к
несуразным обменам, владеющая Пупопузом и Ноздревым, —
обменам, словно нивелирующим реальный статус предмета; на-
конец, сюда же примыкает хлестаковская «легкость в мыслях
необыкновенная». Динамика же взаимоуничтожающих оценок
всеохватна. ИФШ: «Он говорил <...> о том, какие в старину
были разумные люди, — куда против теперешних! — и о том,
как все, чем далее, умнеет и доходит к выдумыванию мудрей-
ших вещей». К: «Он ли дал <...> оплеуху, или ему дали ее,
об этом наверное не помню»88. Ж: «Ты посуди сам. Ведь ты
человек умный <:..> Глупый человек! Еще никогда не было
86 Об этом самоизобличении порока в гоголевских комедиях см.: Скафтымов Л.
Белинский и драматургия А.Н. Островского. С. 491—492.
87 Tschizewskij D. Gogol: Artist and Thinker.
88 Видимо, Гоголь позаимствовал это сомнение из «Черной женщины»: один
из ее персонажей тоже «принужден был выйти из военной службы по по-
воду пощечины (данной им или им полученной — об этом показания раз-
ногласят)» (Греч И. Указ. соч. Т. 2. С. 178).
Глава пятая. Болотный город
337
такого»; «Право, как подумаешь: через несколько минут, и уже
будешь женат. Вдруг вкусишь блаженство, какое точно быва-
ет разве в сказках <...> А будто в самом деле нельзя уйти?»89.
Непревзойденный образчик контрастного сопоставления
«фольклорного» и «петербургского» Гоголя, двух «фаз», дает,
конечно, книга А. Белого90. Следуя здесь его разграничению,
я хотел бы, однако, выделить иные — чисто идеологические —
компоненты.
УТРАТА ЛОГОСА. Как однозначно вытекает из всего
сказанного, глубинная идеологическая подоснова гоголевско-
го абсурдизма 30-х годов — утрата миром Логоса: мудрости, кра-
соты и истины как организующего, связующего сакрального
начала.
В первой группе текстов демонизм, соединенный с ноч-
ной природой, еще поэтичен. В СМ слепой старец «повожи-
вал своими очами на народ будто зрящий»; Хоме казалось, что
ведьма, ставшая красавицей, «глядит на него с закрытыми гла-
зами»; здесь же старуха с лицом, похожим на кофейник, «смот-
рела на Ивана Федоровича или, может быть, только казалась
смотревшею» (ИФШ). Глаза героев закрываются, как у Вия,
подменяются бровями: «Тетушка всегда поставляла первую кра-
соту женщины в бровях» (ИФШ). В ВМ Гоголь, повторяя Кап-
ниста и вообще традицию XVIII века, назовет прокурора «оком
закона» — пока же, в МД, выясняется, что у прокурора на по-
верку «всего только и было, что густые брови».
Вместо былого синтеза духовной и материальной сфер
дано — гностическое по происхождению — соединение элемен-
тарной, разбухшей вещественности с примитивными психиче-
скими импульсами (страстями). Отсюда, между прочим, и лег-
*9 Ср.: «Чем неподвижнее герой, тем на более резкие и немотивированные пе-
реходы он способен» (Лотман Ю. Художественное пространство в прозе Го-
голя. С. 281).
90 См.: Белый А. Указ. соч. С. 15—20. В последующее изложение надо внести
то уточнение, что негативно-пародийная симметрия второй, «бытовой» фа-
зы по отношению к первой, «собственно-романтической» — с блеском про-
анализированная Белым (превращение «гиперболы воспевания» в «гипербо-
лу осмеяния», «все» — в «ничто» — там же, с. 15), — в принципе, как пока-
зывают более поздние исследования, отвечает общей тенденции романтиз-
ма и других «вторичных стилей». Ср.: Деринг-Смирнова И.Р., Смирнов И.П.
Очерки по исторической типологии культуры. Реализм — постсимволизм
(авангард). Зальцбург, 1982. С. 15: «Логический предел развития "вторичных
стилей" — самоотрицание <...> когда система во всем ее охвате перестает быть
самой собой, жертвует собой».
338
Часть вторая. Вавилон
кость отождествления черт характера с внешним обликом пер-
сонажа (оправдывающая, например, противопоставление бо-
язливости Ивана Ивановича широким шароварам Ивана Ни-
кифоровича).
Дух исторгнут из мира вместе с Логосом. Если, как ска-
зано в СП, «душа стосковалась за человеком», то бесспорным
выводом из этого будет тот парадоксальный факт, что человек
вполне может обходиться без души. Но под «душой» у Гоголя
подразумевается именно дух (за эту терминологическую неточ-
ность его позднее, по поводу ВМ, журил Погодин) — сокровен-
ный внутренний человек или тот гностико-манихейский сущ-
ностный двойник, о котором говорилось выше, противопос-
тавленный у Павла и христианских мистиков-дуалистов, древ-
них (Иустин-Мученик, Макарий Великий, Августин и пр.) и
новых (включая сюда Сковороду и русских «духовных христи-
ан», а также масонов вроде Лопухина), душе как мертвенной
ментальной оболочке «страстей» или животному началу. На-
помню, что в космологическом плане эта низшая и смертная
душа производна от платоновской «души мира», взятой в ее
негативно-гностической трактовке. Такое именно толкование
«Тимея» дал в 1830 году Надеждин, у которого платоновский
рассказ (4Id—42d, 69cd) преобразился, с одной стороны, в биб-
лейское повествование о «вдыхании» Богом «нуса» в человека
(«отселе Божественная его душа»), а с другой — в рассуждение,
будто душа мира, ввиду ее хаотичности, «зла» и «не вечна», и
о том, что как раз из нее низшие боги извлекли смертную «низ-
шую душу»91. Гоголю дихотомия духа и его «коры» была зна-
кома давно, судя по юношескому письму матери от 13 августа
1829 года, где дух назван «сердцем» и «душою», одетыми в «гру-
бую оболочку страстей». Более «грубая» оболочка («толстая скор-
лупа») опознается, конечно, в портретах прокурора в МД или
«Кощея»-Собакевича. Впрочем, о понятии «мертвые души» речь
пойдет в восьмой главе.
ПОЖИРАНИЕ «ГРАМОТЫ». По примеру В, но уже
в травестийном контексте, исчезает различие между загроб-
ным и вещественно-земным миром. В ВНИК покойный дед
91 Метафизика Платонова. Вестник Европы. 1830. № 13. С. 18; № 14. С. 81. У
Платона вовсе не сказано, что душа мира зла, нет и дуалистического про-
тивопоставления верховному демиургу низших, звездных богов. Не он сам,
а они заключают (не «вдыхают») в смертное тело «бессмертное начало ду-
ши», лишь «принятое из его рук», и т. д.
Глава пятая. Болотный город
339
на небесном пиру соприсутствует потомкам, оживая в их па-
мяти: «Чтоб ему на том свете елись одни только буханцы да
маковники в меду». Ср. по контрасту гастрономическое вос-
кресение в ПТ, где, как показывает анализ, судья — в согла-
сии с вышеупомянутой традицией «загробного суда» — изна-
чально выведен мертвецом: «Я двенадцать лет не видал Мир-
города. А сколько вымерло знаменитых людей! Судья Демьян
Демьянович уже тогда был покойником»92. Несомненно, «тог-
да» относится ко времени ссоры героев. А между тем, как ни
в чем не бывало, сообщается, что Антон Прокофьевич Пупо-
пуз «до сих пор еще <...> обедает по воскресным дням у судьи».
Высмеяно былое единство «грамоты», «шапки» и свадь-
бы: женихов «свела с ума глупая грамота»; косноязычная не-
веста — «ленивица и дура»; в школе «вечно в дурацкой шапке
сидела» (Ж); «дура первоклассная» (ДО). Слово, соотносимое
со свадебной одеждой — фраком Подколесина, — стало вздо-
ром, но и оно утеряно: «Вот позабыл слово! и хорошее слово,
да позабыл». Грамота застывает грамматикой; над мыслью тор-
жествуют победу бумага, буква (ДО, Ш) и благонравная «ти-
шина» (показ школы в ИФШ и МД). В Вечерах словом сози-
далась реальность, и дед в ВНИК рассказывал не то, что бы-
ло, а «что, бывало, ни скажет, то именно так и было». В Ж на-
оборот: «Что ни скажет слово, то и соврет». В первой группе
текстов оно просветляло собой плоть, во второй — затвердело
в материи. В ЗМ россказни чумаков для деда «все равно, что
голодному галушки», зато в ИФШ слово и само жизнеописа-
ние героя буквально сделались хлебом: история Шпоньки съе-
дена с пирогами. В ПТ прошение Довгочхуна заменяет свинье
«пирог или хлебную корку».
Развивается смежный гностический мотив пожирания
душ93 архонтами или демонами, сплетенный с фольклорным
«кормлением покойников». В МД, вслед за Н, спародировано
евангельское «Слово, ставшее плотью»: у Собакевича души «что
ядреный орех», он рассуждает о них, как «о хлебе». Ср. бесе-
ду о душах между Чичиковым и Коробочкой: «Дело яйца вы-
92 Ф. Дриссен (Указ. соч. С. 172—177), внимательно проанализировавший на-
рушения временной последовательности в ПТ, склонен объяснять их кон-
фликтом между нарративной маской «Рудого Панька» и авторской лично-
стью, как бы высвобождающейся из-под личины. Необходимо, мне кажет-
ся, учитывать здесь и чисто концептуальную позицию Гоголя, разрабаты-
вающего тему мертвого мира и дурной бесконечности, напоминающей бес-
смысленную вечность гностиков.
93 См.: Jonas H. Op. cit. P. 169.
340
Часть вторая. Вавилон
еденного не стоит», а после их покупки на стол подается «прес-
ный пирог с яйцом»; наконец, купленные души вместе с «дель-
ным словом» заедаются в городе рыбой, добытой полицеймей-
стером-«чудотворцем» (пародия на евангельское чудо с рыба-
ми и на христианский символ рыбы-души).
ОТЦЫ И ДЕТИ. Снята тема воплощения как радост-
ного Рождества и творческого обновления. Герои либо бездет-
ны, либо производят на свет своих уродливых двойников —
Фемистоклюсов и Алкидов (МД), кусающих друг друга за ухо,
как Агафья Федосеевна — заседателя. Младенец Вечеров, Агнец
Божий, обезображен в сцене парадоксального Благовещенья:
«Вот у нашего заседателя вся нижняя часть лица баранья, так
сказать, как будто отрезана и поросла шерстью совершенно как
у барана. А ведь от незначительного обстоятельства: когда по-
койница рожала, подойди к окну баран и нелегкая подстрек-
ни его заблеять» (ДО). Вместе с рожающей покойницей дис-
кредитирован и отец: батюшка «усахарил <...> матушку, а по-
койница прожила бы подолее»; «Мой отец был мерзавец, ско-
тина» (Ж); «Твой отец, не говоря дурного слова, большая ско-
тина» (И); «Вот скажут, отец скотина, не оставил нам никакого
состояния!» (МД); «Собаку каждую он, бывало, так знает, как
родного отца» (В). Ср. в Ж (с ее сквозной метафорой собачьей
свадьбы): «И все на тебя, как две капли воды <...> А ты толь-
ко будешь ему по-собачьи: ав, ав, ав!»; «Столько-то и столько-
то, отец мой! — Ты врешь, собачья дочь!». Весь «крещеный мир»
прособачен; пес в ИФШ лает, «как бы приговаривая: "Посмот-
рите, люди крещеные, какой я прекрасный молодой человек!"»;
Ноздрев среди своих собак «был совершенно как отец среди
семейства».
«СВИНЬЯ - ТВОРЕНИЕ БОЖИЕ». Небесные и зем-
ные законы третируются повсеместно, и в Ж, пропитанной
чисто гностической враждой к соитию и деторождению, вы-
смеян закон Моисеев, повелевающий вступать в брак: «Закон
исполнил! — саркастически восклицает Кочкарев. — Эка не-
видаль жена! Без нее-то разве я не мог обойтись?»94. Мир и
94 Отмечу некоторые источники Ж: колебания жениха и здесь, как в ИФШ,
подсказаны Гоголю сомнениями Сганареля в «Браке поневоле» Мольера (яв-
ление 5); тирада о потомках-двойниках — комическими мечтаниями Сгана-
реля о детях, которые будут походить на него, как две капли воды; в Коч-
кареве заметны следы Жеронимо и т. д. Мечтания Агафьи Тихоновны о «сбор-
Глава пятая. Болотный город
341
человек сведены к топорному воплощению этого вселенского
закона — к бюрократической фикции (Ю. Лотман), к бровям и
носам (Г. Гуковский) или к ремесленному изделию — к «вос-
хитительному произведению природы и искусства», как сказа-
но в НП, где без конца высмеиваются «Творец» и «творение».
Негативно-теологический фатализм В низведен здесь в коми-
ческий бытоописательный ряд: чиновникам, не служащим в
иностранной коллегии, «Провидение отказало в черных бакен-
бардах»; «уже так Провидение устроило, что где офицеры, там
и трубки». Сквозная тема «презренного класса творений» здесь
вторит символическому определению из ПТ: «Свинья — творе-
ние Божие».
В лучшем случае бытие Бога поставлено под сомнение,
поскольку проявляется разве что спорадически: «Один Бог, как
говорится, не сегодня, так завтра властен в нашей жизни» (ДО).
Сакральное начало, пробуждавшееся в памяти героев Вечеров,
комически профанировано: «само Небо, казалось, вразумило
Ковалева» отправиться на розыски носа в газетную экспеди-
цию; душеспасительная карточная «краля» из ПГ стала в МД
пиковым королем, на которого председатель палаты «надеял-
ся, как на Бога». Персонажи предусмотрительно от Него отре-
каются, как от прихотливой авторитарной силы, действующей
вразрез с логикой жизни: «Да благословит вас Бог! а я не ви-
новат» (Рев)95.
«ПОЛНОЧНЫЙ ЦАРЬ». Как в Н, государственное и
космическое владычество дьявола спаяны в общем гностиче-
ском контексте. В «Ночах на вилле» (1839), где говорится о
«земных, презренных благах» и о «деревянных куклах, назы-
ваемых людьми», повествователь восклицает: «С какой бы зло-
стью растоптал и подавил все, что сыплется от могучего скип-
тра полночного царя». «Полночный царь» — традиционное обо-
значение русского царя, «владыки полунощи», но как влады-
ка тьмы и севера он отождествлен здесь с самим Сатаной (кста-
ном» женихе навеяны, видимо, сходным пассажем в бальзаковском «Бале в
Со» (рус. пер. «Невеста-аристократка» — Телескоп, 1831). Удивление Жева-
кина по поводу того, что в Сицилии даже простые мужики говорят «по-
французски», перекликается с репликой Фирюлиной («во Франции даже в
деревнях, от столицы верст за сто, все по-французски говорят») в водевиле
Княжнина «Несчастье от кареты» (явление 4).
95 Ср. проницательное замечание Ап. Григорьева о «богохульных речах город-
ничего» в Рев и об общей в гоголевских пьесах теме лжи, «всегда выражаю-
щейся словами божьей правды» (Григорьев А. Указ. соч. С. 113—114).
342
Часть вторая. Вавилон
ти, его «скиптру» Гоголь уже тогда был обязан довольно весо-
мыми «презренными благами», не теряя надежды и на новые).
Не только в Н, но и в прочих текстах образ основателя
церкви — св. Петра — неизменно смыкается с образом безбож-
ника или «антихриста». Богомольного, но попирающего запо-
ведь любви к ближнему (сцена с нищенкой) Ивана Иванови-
ча миргородский пастырь «отец Петр» объявляет образцовым
христианином; в МД его двойник, отец Кирилл — в МДч бы-
ло Петр — скупает души у Коробочки. Скупка душ заставляет
вспомнить о подушной подати как главном, в глазах религи-
озной оппозиции, «антихристовом» деянии Петра Великого96.
В тот же демонический контекст включались, как мы помним,
и многие другие его действия — от сыноубийства до занятий
ремеслами, не подобавшими государю. В Ш (что не раз отме-
чалось) главным демоном окажется ремесленник Петрович, убе-
дительно связанный Лаферрьером с Петром I; в Пр — Петро-
михали.
Позволю себе уточнить, что имя ростовшика-«антихри-
ста» Петромихали произведено от псевдонима царя — Петр Ми-
хайлов (о котором, к слову сказать, незадолго до П напомнил
Греч в своей верноподданной «Черной женщине»97); при этом
его облик — «непомерно высокая фигура», «бронзовый цвет ли-
ца», «широкие складки его азиатской одежды», — удерживая
типологическое родство с прежними гоголевскими демонами,
впечатляет одновременно и сходством с Петром в изображе-
нии Фальконе.
ПОДВОДНАЯ СТОЛИЦА. Петербургская тема, как в
Н, всюду насыщена символикой Петра-рыбаря и образами под-
водного царства, созданного первым императором: в НП Пе-
тербург — «земля финнов, земля снегов», населенная «рыбака-
ми в красных рубашках»; с рыбаком сравнивается и сам герой,
носящий в духе той же символики имя Пискарев; ср. со всем
этим описание петербургского ливня в начале ЗС или «болот-
ного города» в такой «заготовке» «петербургских повестей», как
96 См.: Мельгунов СП. Религиозно-общественные движения XVII—XVIII вв. в
России. М., 1922. С. 117—118; ср. рассуждение бегунского наставника Ев-
фимия, связывающее подушную подать с табелью о рангах: «Не явственное
ли таковое Антихриста содержание являет быти <...> егда I император опи-
сал всех человек и разделил их на разные чины <...> и дань потребовал от
умерших» (цит. по: Москаленко А.Т. Идеология и деятельность христиан-
ских сект. Новосибирск, 1978. С. 26).
97 Греч Н. Указ. соч. Т. 1. С. 197.
Глава пятая. Болотный город
343
отрывок «Дождь был продолжительный» (вероятно, этой кар-
тиной Гоголь был также обязан «Феррагусу»). Но тут доста-
точно напомнить сказанное в предыдущей главе о «болотном»
ландшафте Петербурга в статьях Гоголя 1830-х годов.
МНИМАЯ ВЕЩЬ. Казалось бы, в этом безнадежно
мертвом мире нельзя вычленить какую-то особую загробную
сферу как зону притяжения или отталкивания героев, памят-
ную по Вечерам. И тем не менее, как можно было убедиться
на примере ПТ, вся фольклорная семантика пути здесь сохра-
нена, хотя и осложнена новыми идеологическими сдвигами.
Необходимо прибавить, что рассматриваемой группе тек-
стов свойственна двупланная оценка самой «вещественности»,
одновременно понимаемой как «произведение» демона — т. е.
мертвое наваждение, косная, густая преграда, заслоняющая со-
бой бесплотную спиритуальную сущность, — и как позитивная
основа живого, полнокровного человеческого бытия, противо-
стоящего небытийному царству мнимостей (хотя бы в мечтах
героя о доме и семейном уюте)98. Тем самым дьявол, напри-
мер в НП, — это вместе и гностический творец-ремесленник,
создатель материи, и ее враг — тот, кто разъедает земную, ощу-
тимо подлинную жизнь дробной, мелочной пестротой, разъе-
диняет людей фикциями — чинами, сословным эгоизмом. Воз-
никает компромиссное — в ключе умеренного богомильства —
понятие мнимой или вредоносной демонической вещи (мун-
дир, «звезда», канцелярские бумаги и т. п.); т. е. сквозь сгущен-
ную вещественность проступает небытийная подоплека и са-
мого дьявола, и созданного им мира.
«ЛАЧУГА» КАК ИЗНАНКА «ДВОРЦА». В «петер-
бургских повестях» приметы вещественного изобилия соотно-
симы со старым понятием «дворца», приравненного, как мы уже
видели, к заманчивому и лживому «Вавилону»; «лачуга» же вы-
ступает в качестве сущностного обозначения этой демониче-
ской сферы, вроде того, как в ПГ вводный панегирик Мирго-
98 См.: Лотман Ю. Указ. соч. С. 85—86; о семиотической стороне проблемы
см. в его статье «Из наблюдений над структурными принципами раннего
творчества Гоголя» (Труды по русской и славянской филологии. XV. Тарту,
1970. С. 45): «Зло для Гоголя предстает теперь [после СМ] в новом облике:
это загроможденность жизни несуществующим, материально выраженным,
но не соединенным ни с какими значением. Человек зла — это <...> суще-
ствователь <...> В этих условиях комическое и трагическое перестают быть
антонимами. Трагедия — эта трагедия несуществования, бессмыслицы».
344
Часть вторая. Вавилон
роду и цветущему «хозяйству» вытесняется под конец его из-
нанкой — унылой картиной распада и тления". Псевдовостор-
женный показ телесных и вещественных «произведений» Нев-
ского проспекта и образ анонимного всевластного демона во
второй части НП уступают место изображению, так сказать, бы-
товых демиургов — пьяных мастеровых и будочника — во всем
их изобличенном убожестве.
ХАОС И РАСТУЩИЕ ТЕНИ. Как в первой группе
и сатирико-бытовых текстах, в «позитивных» сочинениях вто-
рой группы (пискаревская история, СП, П, Ш, ЗС, МД) дья-
вол обретается на стыках разнородных пространств, в зияни-
ях хаоса. Для героя же обступающий его хаос выглядит пре-
пятствием на пути к цели. В то же время исподволь сохраня-
ется старый, идущий от СЯ смысл «дробления» реальности как
магического разрушения рутинной бытовой статики, обуслов-
ливающего последующую встречу героя с объектом. В БГ (в
своей основной риторической части примыкающем вместе с Жщ
к линии Арабесок, т. е. к третьей группе, но по собственно сю-
жетному строению — к «позитивным» текстам второй группы)
собеседники изначально помещены в ту самую выморочную
среду Вавилона, куда в НПР кузнец добирался лишь в конце
пути; те же, что в НПР, приметы змеиного вселенского града —
«гром», раздающийся со всех сторон, дрожащие мосты, «ог-
ненные очи» огромных домов, бег растущих теней — мгновен-
но распознаются и в зачине БГ с его уличным «громом», «тол-
пами теней» и т. п. В П художник «среди собрания разнород-
ных диковинок» (на фоне жанровых сценок, отдающих преж-
ним «вертепом» и ярмаркой) находит загадочный шедевр; воз-
вращение героя домой дано на фоне тех же разрастающихся
теней из НПР, БГ — или из В: «Полупрозрачные легкие тени
хвостами падали на землю, отбрасываемые домами и ногами
пешеходцев»; ср. в В, где сюда привнесена негативно-астроло-
гическая нота (тени как кометы): «Тени от дерев и кустов, как
кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину».
Эта контрастная двупланность тоже была частью традиционной символики
Вавилона. Ср. у Хераскова признания вавилонского царя: «Ведай же, рек
Афаир, что все сии привлекательные наружности суть личины, прикрываю-
щие рубища, сущую наготу и бедность» (Херасков М. Кадм и Гармония. Т. 2.
М., 1801. С. 78). С таким же соединением чарующей личины и отталкиваю-
щей изнанки мы встретимся, например, у Полевого в «Абадонне» при опи-
сании дворца вельможи.
Глава пятая. Болотный город
345
СНЯТИЕ МИРА. В НП аналогичный показ ночного,
теневого света, соотносимого с кометами, луной или фонаря-
ми, постепенно переключается в новую и, так сказать, инди-
видуальную деформацию мира, осуществляемую в процессе дви-
жения за незнакомкой. Подобно «полетам» Вечеров и В, бег
здесь означает отторжение косной «действительности» экста-
тическим сознанием, рвущимся к сакрализуемой цели: «Не слы-
ша, не видя, не внимая, он несся по легким следам прекрасных
ножек»; ср. в БГ, где пестрый, грохочущий мир точно так же
отбрасывается, отвергается мечтательным умонастроением уча-
стников диалога: «Уничтожив окружающее, не слыша, не вни-
мая, не помня ничего, пожираю я твои страницы, дивный поэт».
Та же неотмирная целеустремленность придана аскетическому
каллиграфу в Ш: «Вне этого переписывания, казалось, для не-
го ничего не существовало». Одержимость идеей заставляет этих
героев проецировать ее на повседневную реальность, словно
растворяющуюся в мареве поэтической грезы — в контурах «ров-
ной строки» (Ш), будущей картины (НП) и т. д. Элемент та-
кого отторжения присутствует даже в СП: на фоне утрирован-
но-гастрономического изобилия торжествует «взаимная любовь»
Товстогубов, сосредоточивших все свое внимание друг на дру-
ге, а к прочему миру относящихся с рассеянным «любопыт-
ством ребенка».
ПРОТАЛКИВАНИЕ К ЦЕЛИ И БЕСОВСКИЙ БАЛ.
Мы уже видели в Вечерах, что вариант снятия внешнего про-
странства, в принципе изофункциональный бегу или полету,
это «проталкивание» героя к заветному объекту сквозь ряд стра-
жей, враждебное или чуждое окружение, адекватное «бурьяну»,
очарованному саду или лесу. В ПГ дед продирается сквозь ко-
лючие кусты; а вообще, бывало, «пройдет с кулаками промеж
козаками — все, как груши, повалятся на землю». В НПР рев-
нивый кузнец стремительно «протерся сквозь толпу» к Оксане —
«царице», которую забавляет «видный парубок»; так же точно
в НП Пискарев, приревновав во сне героиню к остроумному
камергеру, «как помешанный, растолкал толпу» и очутился воз-
ле своей «царицы»; так же ведет себя Чичиков на балу, про-
рываясь к губернаторской дочке. В Пр художник, будущий соз-
датель рокового портрета, «насилу мог продраться сквозь тол-
пу нищих, обступивших жилище умиравшего ростовщика». Но
и комический персонаж, майор Ковалев, «пробрался сквозь ряд
нищих старух» в церковь, а в газетной экспедиции пробился к
346
Часть вторая. Вавилон
чиновнику сквозь «множество старух, купеческих сидельцев и
дворников с записками».
Как и в НП, бал («галопад») в МД воспроизводит семан-
тический рисунок «вавилонского» разгула нечисти в Вечерах,
особенно в ПГ. Вдобавок, и дед в ПГ, и Чичиков встречают
одинаковый прием. В ПГ:
«Только завидели деда — и турнули к нему ордою. Свиные, со-
бачьи, козлиные, дрофиные, лошадиные рыла — все повытягивались,
и вот, так и лезут целоваться. Плюнул дед, такая мерзость напала!».
В МД:
«Все, что ни было, обратилось к нему навстречу <...> "Давай-
те-ка его сюда, вот я его поцелую покрепче, моего дорогого Павла
Ивановича!". Чичиков разом почувствовал себя в нескольких объя-
тиях. <...> "Позволь, душа, я тебе влеплю один безе" <...> Ноздрев
был так оттолкнут с своими безе, что чуть не полетел на землю».
Разновидностью такого проталкивания и расталкивания
будет стремление героя пробиться к объекту сквозь суетный гул
и грохот бытового хаоса — сквозь «собачину» переписки (ЗС),
шум и смех публичного дома (НП), глумление чиновников (Ш),
светскую болтовню и пересуды пошляков, свысока обсуждаю-
щих творения поэта (БГ, НП), сквозь «скрипки и трубы» ба-
ла в МД и НП.
РОКОВЫЕ ПОМЕХИ. Но именно фатальной невоз-
можностью герметически отгородиться от этой внешней сре-
ды или отторгнуть ее предрешена утрата интенционального объ-
екта в СП и Ш. В первой повести, как уже подчеркивалось в
литературе (М. Виролайнен), зоной гибельного контакта ока-
зался сад, граничащий с лесом, и подземный ход — «дыра под
амбаром», сквозь которую дикие коты обнюхивались с кош-
кой Пульхерии Ивановны.
Плодовое и хозяйственное изобилие Товстогубов по са-
мой сути неотделимо от угрожающего ему лесного и хтониче-
ского царства; согласно схеме Вечеров, путь к нему лежит че-
рез «бурьян», откуда и выходит смертоносная серенькая ко-
шечка, эволюционировавшая из черной кошки-ведьмы МН (и
одновременно воплощающая в себе мир губительных людских
страстей, бушующих за пределами усадьбы)100.
100 О кошке как «ритуальном двойнике человека» в фольклоре см.: Головин В.В.
Указ. соч. С. 38.
Глава пятая. Болотный город
347
Враждебные силы в лице глумящихся сослуживцев под-
стерегают маниакального переписчика Башмачкина. Другой,
более существенной помехой предстает «сильный враг» — «се-
верный мороз», мешающий герою перебегать «законное про-
странство», отделяющее его от вожделенных бумаг. За издева-
тельствами коллег и за ветшанием шинели стоит общий демо-
нический противник, как в Вечерах, пресекающий движение
к цели. Для Чарткова и для набожного художника, будущего
создателя рокового портрета, «сильный враг» — бедность, про-
воцирующая вторжение бесовщины.
УТРАТА ОБЪЕКТА И ОТЧАЯНЬЕ ГЕРОЯ. Короче,
как в Вечерах и в центральных комически-бытовых текстах
(ПТ, Н, Рев, пироговский анекдот), стержень позитивного сю-
жета второй группы — добывание объекта и (или) его утрата
по вине демонических сил, выступающих тем самым в функ-
ции «антиобъекта». Потеря (в плане пространственной семан-
тики изофункциональная случайной остановке и блужданиям)
здесь также вселяет уныние в героя, побуждая его обратиться
к демону — проводнику и наставнику. Так обстоит дело в пис-
каревской новелле, Ш, ЗС и в П, где «равнодушная пустота»
и отчаянье Чарткова создают, как когда-то в ВНИК, фон для
появления дьявола. Только в СП, по понятным причинам, кон-
такт с инфернальным помощником заменен потусторонним зо-
вом «покойницы»; МД же посвящены именно добыванию объ-
екта во всей его многопланности (включая сюда и губернатор-
скую дочку, очаровавшую Чичикова), а угроза утраты реализу-
ется лишь в самом конце книги.
ОБЩАЯ ОДНОРОДНОСТЬ ДЕМОНОВ В ПОЗИ-
ТИВНЫХ ТЕКСТАХ ВТОРОЙ ГРУППЫ. В то же время
прежняя схема заметно осложнена в «позитивной» подгруппе
тем обстоятельством, что, как в абсурдистско-бытовых текс-
тах, демоны-помощники (наставники, проводники) практиче-
ски слиты здесь с искусителем, изобличаются в качестве иску-
сителя, и этот комплексный образ, в свою очередь, постоянно
тяготеет к скрытому или явному отождествлению с самим демо-
ном-захватчиком или загробным владыкой целевого объекта.
Любая попытка добывания или возвращения объекта, вне
зависимости от того, производится ли она за счет непосредст-
венного к нему обращения или с помощью магического сред-
ства, предполагает контакт с загробным царством демона, вы-
348
Часть вторая. Вавилон
казывающего сущностное единство во всех своих проявлени-
ях. Демонизм, например в пискаревской истории из НП, отбра-
сывает зловещую тень и на подоплеку самого целевого объ-
екта, превращая его во враждебный, как в В (и комических
сочинениях). Этой внутренней однородности всех демонов пе-
тербургского цикла отвечает типологическая однородность стран-
ствий героев, продолжающих в новых условиях пространствен-
ные эволюции своих фольклорных предшественников (тогда
как персонажи другой, негативно-бытовой подгруппы той же
второй группы текстов просто травестируют во всех подробно-
стях старое путешествие в загробный мир).
ПЕРЕОДЕВАНИЯ. Перед тем как перейти к описанию
того пространства, с которым во второй группе текстов, в обе-
их ее подгруппах, связывается пребывание многоликого де-
мона и целевого объекта, находящегося в его власти, полезно
вкратце упомянуть о мотиве дорожного переодевания, пред-
шествующего встрече-испытанию. За вычетом Ш и пискарев-
ской новеллы (где в зачине повести ряженье заменено фанта-
стическим преображением реальности, инспирированным встре-
чей с незнакомкой, а в сцене бала маркированным непереоде-
ванием героя, равнодушного к светским условностям), а также
некоторых комических текстов (например, в Ж переодевание
дорожное вначале контаминировано со свадебным: ср. разго-
воры о сапогах и фраке), предварительная «транспортная» транс-
фигурация во второй группе текстов обычно заключается в мас-
кировке, мотивируемой по-разному; «кутаются» или прячут ли-
цо Нос, Ковалев, Поприщин, Пирогов. Законченного развития
мотив достигает в МД, где и одежда, и все повадки протеиче-
ского лицемера Чичикова представляют собой целенаправлен-
ное сокрытие его подлинной сути. В Рев сходный эффект па-
радоксально достигается за счет беспечного отказа Хлестакова
от внешних средств маскировки, заменяемых спонтанной адап-
тацией к любому гипотетическому образу, который подсказы-
вает ему воображение зачарованных собеседников.
В Н, где сюжет расщепился на рассказы о цирюльнике, Ко-
валеве и самом Носе, в первом фрагменте одевание вывернутых
одежд заменено обратным порядком одевания, подмеченным
Виноградовым (цирюльник надевает фрак, а потом исподнее101);
101 См.: Виноградов В. Указ. соч. С. 29. Автор сводит мотив к «стилистическо-
му приему».
Глава пятая. Болотный город
349
маскировка же перенесена на враждебный объект — персонаж
прячет его в тряпку и пытается «куда-нибудь подсунуть». Ана-
логичный прием наличествует, как мы помним, в описании
самого Носа-беглеца; но в целом переодевание, сопряженное
именно с бегством, правильнее было бы выделить в самостоя-
тельный мотив.
ЖЕЛЕЗНЫЙ ДОМ. Сам же маршрут героя и бесовс-
кое обиталище как конечный пункт его странствия обнаружи-
вают, по примеру ИФШ и ПТ, комбинацию старых мотивов
хтоники, бокового пути, бестиального и подводного царства.
Для Пискарева аналогом ночной «дичи» из первой груп-
пы текстов оказался освещенный дом в Литейной (все тот же бо-
гомильско-апокрифический мотив железного адского дома)102,
противопоставивший ему «железный толчок свой», — ср. В, де-
монических цыган, кующих железо, в ПГ и т. д., а в комиче-
ском контексте — ружье Довгочхуна («должно думать, желез-
ное»). В пыльной, затянутой паутиной и запущенной комнате
живет красавица, пребывающая во власти демонической си-
лы, отчасти олицетворяемой ее соседками, отчасти — ею самой.
Это вариант загробного царства, обозначенный в нашей схеме
термином «лачуга»; другой — «дворец» — появится, как мы зна-
ем, в первом сновидении Пискарева. Но и для его бытового
антипода, Пирогова, узкая боковая тропа и хибара Вечеров обер-
нется «запачканным домом немца-жестянщика» (разновидность
железного дома), «узенькой темной лестницей», комнатой с
«черными стенами, с запачканным потолком» и «боковой две-
рью», куда «порхнула» глупая немка. За дверью же открывает-
ся сниженный вариант дворца — «комната, вовсе не похожая
на первую, убранная очень опрятно». Однако то же именно
описание включено в идиллию облагороженного и осмыслен-
ного быта: это опрятная мастерская, где «все дышит раем», за-
ворожившим наркотическое воображение Пискарева. В дру-
гом сновидении незнакомка мерещится ему в образе, почерп-
нутом из МН (сходство героини НП с русалкой не раз отме-
чалось исследователями), — подобно утопленнице, она «сидит
у окна деревенского светлого домика». Но характерно, что в
пироговском сюжете пародируется и этот «русалочий» порт-
102 Ср. в традиции XVIII века: «Исчадье мерзкое подземна бога там / Построи-
ло себе железный мрачный храм» (Ф. Щозодавлев]. Письмо к татарскому мур-
зе, сочинившему Оду к премудрой Фелице // Собеседник любителей россий-
ского слова. СПб., 1783. Ч. 8. С. 7).
350
Часть вторая. Вавилон
рет: прогуливаясь по Мещанской, населенной «чухонскими ним-
фами», Пирогов увидел «головку блондинки, свесившуюся в
окошко и разглядывавшую прохожих».
Щукин двор, где найдена роковая картина, тоже транс-
формируется в подводное царство, роднящее русалку из МН,
плачущую у окна, с запечатленным дьяволом: «Казалось, сле-
за дрожала на ресницах <...> и страшное лицо старика выдви-
нулось и глядело из рам, как из окошка» (Пр). Загробным ми-
ром здесь предстало холодное неуютное жилище самого ху-
дожника (в Пр — «маленькая комнатка в небольшом деревян-
ном доме»), куда он возвращается с портретом по смрадной
лестнице, «облитой помоями и украшенной следами кошек и
собак». По такой же лестнице взбирается Башмачкин в тем-
ную дымную квартиру Петровича. В П богатый дом ростов-
щика подан в тонах зловещей экзотики; вариант «лачуги» (вет-
хий дом на Козьем болоте) предложен в Пр; ср. здесь же сим-
волику могильной тесноты: «Он вошел в небольшую комнату
и увидел протянувшееся во всю длину ее тело азиатца».
Но мотив тесноты с равным успехом внедряется и в ко-
мический контекст. Намереваясь дать объявление о пропаже
носа (вариант «грамоты»), Ковалев попадает в газетную экспе-
дицию — «небольшую приемную комнату, где седой чиновник,
в старом фраке и очках, сидел за столом и, взявши в зубы пе-
ро, считал принесенные медные деньги». Сцена в этом смрад-
ном помещении, куда Ковалева, кстати сказать, доставляет стран-
ная лошадь, похожая на болонку (модификация «сатанинских
животных»), — насыщена бестиальной символикой: в нелепых
объявлениях смешаны и отождествлены люди с животными,
вроде «молодой горячей лошади <...> семнадцати лет» или пу-
деля, оказавшегося казначеем; все это — отзвук фольклорного
оборотничества и пекла из ПГ (спаянный здесь с традицией
пародийных газетных объявлений из просветительской сатиры
XVIII века103). Естественно, дан в Н и боковой ход: Ковалев в
церкви ищет нос «по всем углам» и находит его «в сторонке».
В Ж невеста обитает тоже за углом: «Поворотишь в переулок
<...> свороти налево <...> Будет второй дом».
103 Фраза о казначее — «пуделе черной шерсти» соединяет в себе травестиро-
ванный мефистофельский мотив с известными новиковскими объявления-
ми насчет «молодого российского поросенка», вернувшегося из чужих кра-
ев, и т. п. Эта традиция, подновленная «Новым Живописцем» Н. Полевого,
была еще очень сильна, и даже в 1840-е годы Булгарин сочинял сатириче-
ские газетные объявления, очень схожие с гоголевскими.
Глава пятая. Болотный город
351
В ЗС герой впервые встречает директорскую дочь среди
петербургского потопа; сопровождают ее собачки, за письма-
ми которых он затем отправляется в смрадный «дом Зверко-
ва»; искомая грамота спрятана в углу, под соломой, как порт-
рет — под грудой старых картин. Псевдосакральная альтер-
натива — дворец — таится за боковой дверью директорской
квартиры: там, в девичьей спальне, «рай, какого и на небе-
сах нет».
ПЯТЬ ЭТАПОВ. В НП сохранена даже последователь-
ность комнат, ведущих к царице в Вечерах; ср. с их перечис-
лением в ПГ — «Взглянул он в одну комнату — нет; в другую —
нет» и т. д. — метания Пискарева, отыскивающего незнаком-
ку-«царицу» на балу: «Он перебежал в другую комнату — и там
ее нет. В третью — тоже нет». Важнее, что во второй группе
текстов формально воспроизводится прежняя пятеричная ста-
диальность пути — напомню о пяти звездах в МН, о пятиде-
сятиверстном (в Вч — пятиверстном) расстоянии от хутора ведь-
мы до «киевских колоколен» в В, о пяти комнатах в ПГ или,
до того, о пяти этапах странствия деда за грамотой: 1) ярмар-
ка; 2) шинок; 3) лес; 4) река; 5) пекло.
Ср. зато в Ж адрес Агафьи Тихоновны: 1) проулок; 2) буд-
ка; 3) поворот налево; 4) деревянный дом швеи; 5) каменный
дом невесты. Ковалев посещает: 1) кондитерскую; 2) церковь;
3) полицеймейстера; 4) газетную экспедицию; 5) частного при-
става. В ЗС хозяйки собачек живут на пятом этаже (правда, за
письмами Поприщин почему-то поднимается не на пятый, а
на шестой); ср. в той же повести местопребывание «ее превос-
ходительства»: 1) кабинет директора; 2) гостиная; 3) «еще одна
комната»; 4) будуар; 5) «рай» — спальня. Маршрут Ивана Ива-
новича таков: 1) улица; 2) переулок; 3) двор; 4) крылечко с на-
весом; 5) комната Ивана Никифоровича.
Подобно ведьме в В, Довгочхун «воскресает», будто по
масонскому ритуалу, в пять приемов. Мертвая ведьма 1) «при-
подняла голову»; 2) «сидит в своем фобе»; 3) «встала»; 4) «идет»;
5) «стала почти на самой черте <...> Открыла мертвые глаза
свои». Лежащий на полу Довгочхун 1) «облокотился на руку»;
2) привстал («Садитесь, садитесь», — говорит ему Иван Ива-
нович); 3) «приподнял голову»; 4) снова привстал («Садитесь,
садитесь»); 5) «против обыкновения встал на ноги» и стоял
«посреди комнаты в полной красоте своей, без всякого укра-
шения!».
352
Часть вторая. Вавилон
ПОГРУЖЕНИЕ И ИНВЕРСИЯ В МД. Пять участ-
ков пути, олицетворяемых пятью помещиками, имеются и в
]\1Д, хотя тут манихейско-теософский числовой комплекс, как
будет показано в другой главе, насыщен дополнительной идео-
логической семантикой. Тема же бокового пути в поэме, а рав-
но постепенного чичиковского нисхождения в «круги ада» на-
столько обстоятельно изложена А. Белым104, что здесь оста-
ется ограничиться указанием на ее связь с «боковой дверью»
в доме Плюшкина, замыкающего собой галерею типов, и на
сквозной мотив погружения в воду. Он означен сперва мани-
ловским прудом, а завершается плюшкинским жилищем, ко-
торое украшено изображением тонущих коней и утки, «вися-
щей головой вниз»; крестьяне прозвали своего скаредного по-
мещика «рыболовом»; его душа сравнивается с «утопленником»,
а похоронят Плюшкина «отец Карп и отец Поликарп». Ср.
развитие мотива пространственной инверсии: в плюшкинском
«погребе» свет, как в МН и В, пробивается снизу, из щели под
дверью; но и в саду, где в «углублении, зиявшем, как темная
пасть», мелькает символическая дорожка, свет проникает сни-
зу, из-под деревьев. В случае, например, Ноздрева показатель-
на не только его — также проницательно подмеченная Белым —
соотнесенность с водой и грязью105, но и связь со звериным
царством (псарня и пр.). Впрочем, подробней о помещиках в
МД будет сказано в восьмой главе.
БЫТОВЫЕ ДЕМОНЫ. Как правило, происхождение
персонажа, выступающего в функции демона, и в этой груп-
пе текстов окутывается тайной и (или) связывается с чужими
краями (П, НП и др.) либо с прежним иным статусом, по от-
ношению к которому нынешний воспринимается как ощути-
мое снижение, даже падение — социальное (Иван Никифоро-
вич готовился когда-то «вступить в милицию»; Манилов был
прежде офицером, Плюшкин — хорошим хозяином и т. п.; ср.
оттенок ностальгии в похвальбе Шиллера: «У меня в Швабии
мать моя и дядя мой в Нюренберге») или моральное (чинов-
ник, очерствевший с тех пор, как сделался Значительным ли-
цом). НП дает заодно комическую вариацию мотива: Шил-
лер и Гофман будто разжалованы из писателей в мастеровые.
104 «Ход тройки — боковой ход»; «Посещение помещиков — стадии падения в
грязь; поместья — круги Дантова ада; владелец каждого — более мертв, чем
предыдущий» (Белый А. Указ. соч. С. 95, 103).
105 См.: Белый Л. Указ. соч. С. 98-99.
Глава пятая. Болотный город
353
Петрович, подобно Голове в МН, сменил (вместе с именем)
социальный статус, после чего «стал попивать довольно силь-
но»106. Зачастую приводимые сведения, как в Вечерах, стра-
дают заведомой фрагментарностью; порой демон безымянен:
«Фамилия его утрачена» (Н); утрачивается и имя в целом (бе-
зымянный генерал и прочие чиновники в Ш).
Другое, тоже идущее от Вечеров, обозначение ущербной
модальности демона — его неполное присутствие — передает-
ся теперь в частых отлучках. Ср. в Ш: «Да нет частного до-
ма» — и в Н, где преобладает мотив опоздания: «Оно и не так
давно, но уехал, минуточкою бы пришли раньше, то, может,
застали бы дома». Заспанность, т. е. мертвенность, подобных
персонажей нередко сочетается в этом корпусе текстов с пьян-
ством как вариацией греховной трапезы: ср. сонливых пья-
ниц — Шиллера, Петровича и проститутку в НП. Чаще всего,
однако, бесовская трапеза заменяется или дополняется теперь
«табачком» или взятками («Очень большая поднялась дорого-
визна на съестные припасы») и другими предосудительными
сделками как модификацией выкупа из первой группы.
К символике ущербности, удерживающей прежнее ме-
диативно-магическое значение, приобщены такие перенесен-
ные из Вечеров приметы, как подслеповатость Петровича (впро-
чем, весьма наблюдательного), близорукость чиновника и квар-
тального надзирателя в Н, зияния в лице («рябизна» порт-
ного) и одежде (нагота Довгочхуна), иногда ассоциируемые с
бесовской хромотой (знаменитый изуродованный ноготь Пет-
ровича), общая деформация лица, «похожего на аптекарский
пузырек» (портрет начальника отделения — персонажа, при-
мыкающего, с точки зрения Поприщина, к образу демона-за-
хватчика).
Одна и та же деталь объединяет три вроде бы совершен-
но различные фигуры — голова высовывается из ветоши: «На
шее у Петровича висел моток шелку и ниток»; у Коробочки на
шее «было что-то навязано»; на шее у Плюшкина «тоже было
навязано что-то».
Черты психического облика: грубость, нелюдимость (рос-
товщик в П, немка и ремесленники в НП, Собакевич, Плюш-
106 Здесь и далее при разборе образа Петровича и близких ему инфернальных
персонажей второй группы я во многом опираюсь как на свою статью 1978 го-
да, так и на наблюдения, собранные и подытоженные Ранкур-Лаферрьером
в его книге о Ш. Ср. также наблюдение П. Мейер, связавшей в своей рабо-
те образы кривого Головы из МН и одноглазого Петровича.
354
Часть вторая. Вавилон
кин и др.) или избыточное, назойливое радушие (Манилов),
повышенная речевая активность и бранчливость (Агафья Фе-
досеевна, Ноздрев), либо, напротив, молчаливость (директор в
ЗС, подобно генералу в Ш, «никогда не скажет лишнего сло-
ва»), косноязычие (старуха в Пр). В НП косноязычие отчасти
отождествлено как с глупостью проститутки — «Лучше бы ты
была нема, чем говорить такие речи», так и с тупоумием же-
ны Шиллера; ср. в МД «дубинноголовую» Коробочку.
Частой особенностью демона остается чужой язык, ко-
торый может равно ассоциироваться и с глупостью, и с зага-
дочной магической мудростью: «Все ученость, такая ученость,
что нашему брату и приступа нет, — все или на французском
или на немецком» (ЗС); ср. «какой-то непонятный для Писка-
рева язык» и ломаную речь перса, а в пироговском фарсе —
немецкий язык ремесленников; сюда же относится нелепая свет-
ская болтовня, спародированная в «собачине» ЗС, и канцеляр-
ский жаргон в ПТ, Н и Ш. Наряду с этим попадается и без-
лично усредненный, эмоционально нейтральный тип речи —
так, «ни громко и ни тихо», абсолютно благопристойно изъяс-
няется доктор в Н107.
ЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ ВЗГЛЯД. Неизменна высокомер-
ная значительность демона, перешедшая из Вечеров, где Го-
лова «пускает обыкновенный свой важный и значительный
взгляд исподлобья». Ср.: «Секретарь пустил сквозь губы гус-
той "гм" и показал на лице своем ту равнодушную и дьяволь-
ски двусмысленную мину, которую принимает один только
сатана, когда видит у ног своих прибегающую к нему жертву»
(ПТ); «Почтенный чиновник слушал это с значительною ми-
ною» (Н); «Глаза еще страшнее, еще значительнее вперились
в него» (П); «Петрович <...> долго еще стоял, значительно
сжавши губы» (Ш); мотив здесь результируется в образ Зна-
чительного лица. Предельным выражением этой значительно-
сти и молчаливости демона (сжатые губы) может стать отказ
от какой-либо выразительности, устранение мимики, превра-
107 Подозрения насчет бесовской сущности доктора в Н давно высказывались
гоголеведами (Д. Герхард). Имеется, однако, прямое фольклористическое
подтверждение: «Колдуны, колдуницы, ведуны, ведуницы, еретики, ерети-
цы, дохтура и дохтурицы, наводящие на человека уроки и призеры, все это,
по народному представлению, "рабы диавольские"» (Попов А. Влияние цер-
ковного учения и древнерусской письменности на миросозерцание русско-
го народа и в частности на народную словесность в древний допетровский
период. Казань, 1883. С. 187).
Глава пятая. Болотный город
355
щающее лицо в бесстрастную окаменевшую маску: ср. в МД
Собакевича, «деревянное лицо» Плюшкина или суровое «чер-
ство-мраморное лицо» старого повытчика, пугающее своей не-
подвижностью.
БЫТОВАЯ МАГИЯ. В разбираемой группе текстов, как
и в предыдущей, демон, принимая у себя героя, нередко пре-
дается какому-нибудь механическому занятию, игнорируя гос-
тя-просителя. В НП обитательницы публичного дома, на ма-
нер Ивана Никифоровича, шинкаря из ПГ и т. п., размести-
лись по углам комнаты: «Одна раскладывала карты; другая си-
дела за фортепьяном и играла двумя пальцами какое-то жал-
кое подобие старинного полонеза; третья сидела перед зеркалом,
расчесывая гребнем свои длинные волосы, и вовсе не думала
оставить туалета своего при входе незнакомого лица»; подоб-
но неприветливым запорожцам, к которым заходит Вакула, од-
на из проституток «села почти перед его носом и так же спо-
койно его [Пискарева] рассматривала, как пятно на чужом пла-
тье». В пироговском фрагменте немцы-ремесленники трети-
руют гостя, занимаясь курьезной магией, как в НПР, осно-
ванной на смешении неодушевленного с одушевленным (уже
упомянутые обвинения в адрес носа и намерение его отре-
зать). Пирогов был так же «поражен необыкновенно странным
видом» Шиллера, как Вакула — магическими манипуляциями
знахаря. В Н чиновник в газетной экспедиции, поглощенный,
наподобие шинкаря в ПГ, денежными подсчетами — «сколько
букв в принесенной записке», — не удостаивает вниманием про-
сителя-Ковалева. Столь же нарочитое равнодушие выказывает
чиновник — враг Поприщина: «Начальник отделения показал
такой вид, как будто бы он не заметил моего прихода». (Сход-
ные типажи в сходном пространственном антураже попадают-
ся, впрочем, и у других авторов 1830-х годов.)
Персиянин — продавец опиума принял Пискарева, «си-
дя на диване и поджавши под себя ноги», т. е. в мусульман-
ской позе запорожцев; в такой же позе застывают необщи-
тельный Петромихали и Петрович («как турецкий паша»), со-
четающий ее с бытовой магией: «Он <...> очень сердился <...>
на самую нитку, ворча вполголоса: "Не лезет, варварка: уела
ты меня, шельма этакая!"». В сцене другого визита кривой
портной «голову держал к полу» — вроде Пацюка, Довгочхуна
и др. В МД смотрят исподлобья, наклоняют или поворачива-
ют голову Манилов, Коробочка, Собакевич, Плюшкин.
356
Часть вторая. Вавилон
Коль скоро в демоне отчетливо превалирует типаж ис-
кусителя, его собственное обращение к герою отличается гип-
нотическим автоматизмом, который был присущ черту-иску-
сителю в НПР; ср. ритмические заклинания Петромихали:
«Добрый человек! Божий человек! Христов человек!». На ма-
нер черта, навязывающего дружбу Вакуле, заверяют героя в
своей любви Петромихали («Я тебя люблю и потому даю тебе
такие советы»), Манилов и Ноздрев: «У тебя, ты сам знаешь,
нет лучшего друга, как я».
Бесовская магия в Рев подменена магией имитации, без-
отчетным вживанием Хлестакова в роль грозного распекаю-
щего начальника, а в МД, за счет многопланности образов, за-
тушевана и трансформирована: в маниловских эпизодах она
сведена к технике неотвязного завлечения гостя; в сцене с Ко-
робочкой растворена в общеведовском колорите; в визите к
Ноздреву вытеснена игрой на души и ошеломляющей напори-
стостью жуликоватого хозяина, роднящей его с Собакевичем;
ближе к исходной схеме — поведение Плюшкина, неохотно от-
рывающегося от хозяйственных забот, чтобы принять незвано-
го гостя. Более внимательной классификацией этих типов нам,
опять-таки, придется заняться в восьмой главе.
ОТКАЗ. Герой обращается к демону с настойчивой прось-
бой-мольбой (кроме Ж и ИФШ, где ситуация вообще инвер-
тирована). Это прежняя модель Вечеров: «Сделай милость, чело-
век добрый, не откажи!» (НПР). Ср. в Н: «Сделайте милость, —
произнес Ковалев умоляющим голосом, — нет ли средства? Как-
нибудь приставьте; хоть не хорошо, лишь бы только держал-
ся»; «Да чем же это дело несообразное? Тут, кажется, ничего
нет такого»; в Ш: «Отчего же нельзя, Петрович, — сказал он
почти умоляющим голосом ребенка, — ведь у тебя есть же ка-
кие-нибудь кусочки <...> Ну да уж прикрепи».
В этих случаях магия хозяина переносится непосредст-
венно на самого просителя; она по-прежнему скрыто нацелена
на его подчинение, овеществление, обезличивание и обычно
предшествует отрицательному отклику на просьбу. Ср., допус-
тим, с поведением чумаков в ПГ или Пацюка и запорожцев в
НПР заключение, вынесенное в Н доктором (вобравшем в свой
вертепный облик и черты механических демонов Гофмана):
«Он поднял майора Ковалева за подбородок и дал ему боль-
шим пальцем щелчка в то самое место, где прежде был нос <...>
Глава пятая. Болотный город
357
Велел ему перегнуть голову сначала на правую сторону и, пощупав-
ши то место, где прежде был нос, сказал: Гм! <...> и в заключение
дал опять ему большим пальцем щелчка, так <...> что майор Кова-
лев дернул головою, как конь, которому смотрят в зубы. Сделавши
такую пробу, медик покачал головою и сказал: "Нет, нельзя. Вы уж
лучше так оставайтесь, потому что можно сделать еще хуже"»108.
В Ш Петрович, проделав такие же загадочно-ритмичные
манипуляции, завершает их аналогичным вердиктом:
«Нет, нельзя поправить».
ВСТРЕЧНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЕМОНА. Прене-
брежительная отповедь, которую встречают уговоры, обычно
содержит в себе издевательскую альтернативу: «"Женитесь на
мне!" — подхватила с наглым видом молчавшая дотоле в углу
ее приятельница <...> При этом она сделала какую-то глупую
мину <...> которою чрезвычайно рассмешила красавицу» (НП).
«Оно, конечно, приставить можно <...> но я вас уверяю, что
это для вас хуже», — следуют уже известные нам вертепные
советы насчет банки со спиртом и т.д.; «Напечатать-то, ко-
нечно, дело небольшое, — сказал чиновник, — только я не пред-
вижу в этом никакой для вас выгоды. Если уже хотите, то от-
дайте тому, кто имеет искусное перо, описать это как редкое
произведение натуры и напечатать эту статейку в "Северной
пчеле" (тут он понюхал еще раз табаку) для пользы юношест-
ва (тут он утер нос) или так, для общего любопытства» (Н).
«Кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, — сказал Петро-
вич, — да нашить-то нельзя <...> Уж вы лучше, как придет зим-
нее холодное время, наделайте из нее себе онучек <...> А ши-
нель уж видно вам придется новую делать» (III).
Формы такого встречного предложения многообразны.
Генерал сперва заявляет Башмачкину, что он должен подать
просьбу по инстанциям, вместо того чтобы обращаться к не-
му лично; проститутка выказывает Пискареву, так сказать, про-
фессиональное расположение, глубоко оскорбляющее его пла-
тоническую влюбленность, и т. д. В МД альтернативное пред-
ложение может сводиться к несусветному завышению выкупа
108 Ср. у Гофмана в «Золотом горшке»: «Доктор подошел к кровати Вероники;
долго, с миною глубоко размышляющего человека, держал ее руку, щупая
пульс Вероники, и наконец сказал: «Хм! хм!» — Не говоря более ни слова,
написал он рецепт, снова нащупал пульс, в другой раз сказал: «Хм, хм!» и
ушел из комнаты» (Московский телеграф. 1831. Ч. 40. № 13. С. 62).
358
Часть вторая. Вавилон
(«"Да чтобы не запрашивать с вас лишнего, по сту рублей за
штуку!" — сказал Собакевич»); но чаще всего владелец норо-
вит всучить Чичикову какой-либо иной товар: «Лучше я вам
пеньку продам»; «Купи у меня жеребца»; «А женского пола не
хотите?».
ГЛУХОТА, СУРОВОСТЬ И НАСМЕШКИ. Отрица-
тельная или неприязненная реакция и в данной группе, в том
числе в МД, тоже соединяется с мнимой глухотой или непо-
нятливостью персонажа, получившего статус демона: «Но Пет-
рович не дослышал» (Ш); «Но хитрая собачонка <...> будто
ничего не слышала» (ЗС); «Извините... я несколько туг на ухо,
мне послышалось престранное слово» (МД). Та же реакция в
форме скептицизма или суровости, приправленных «значитель-
ностью»: «Здесь Манилов, сделавши некоторое движение го-
ловою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, пока-
зав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое
выражение, какого, может быть, и не видано было на челове-
ческом лице» (МД). «"Строгость, строгость и — строгость" —
говаривал он [Значительное лицо] обыкновенно, и при послед-
нем слове обыкновенно смотрел очень значительно в лицо то-
му, которому говорил» (Ш). Предельно грубая форма отказа:
«"Пошел вон!" — отвечал протяжно Шиллер» (НП); «Поцелуй-
тесь со своею свиньею» (ПТ); «Я бы тебя повесил на первом
дереве» (МД); косвенный отказ, сопряженный с издевательст-
вом: «Ах <...> какой это урод. Совершенная черепаха в меш-
ке» (ЗС).
БЕГСТВО ОТ ДЕМОНА В СОЧЕТАНИИ С ДРУ-
ГИМИ МОТИВАМИ: НЕГАТИВНАЯ ПОДГРУППА ТЕК-
СТОВ. Согласно прежней схеме враждебное или подчеркну-
то странное поведение партнера по переговорам ошеломляет
или озадачивает героя, заставляя его ретироваться. Грубость
демона и бегство от него теперь приобретает самодовлеющее
значение. Мотив этот, подчиняясь принципу стягивания, вхо-
дит в разнообразные комбинации с другими, и их конкретное
сочетание именно в данном пункте сюжетной схемы предо-
пределяют собой ее специфическое развитие. Если в ПТ гру-
бость Ивана Никифоровича, за которой следует бегство Ива-
на Ивановича, непосредственно стимулировала дальнейшее те-
чение сюжета, сдвигавшегося в дурную бесконечность мелоч-
ной склоки, то, например, в пироговском фарсе враждебная
Глава пятая. Болотный город
359
реакция владельца объекта исподволь включает в себя альтер-
нативное предложение, как бы изнутри навязанное герою и ас-
симилированное, в свою очередь, с приглушенным мотивом до-
рожного переодевания и маскировки. То есть, скрывая от аг-
рессивного жестянщика Шиллера свои планы насчет его же-
ны, Пирогов волею обстоятельств ставится перед необходимо-
стью выдумать предлог для встречи с блондинкой; в результате
прежнего коня и волшебные черевички, обеспечивавшие в пер-
вой группе свадьбу с героиней, заменили «шпоры», а казацкую
одежду и саблю — «оправа к турецкому кинжалу» (оставляю в
стороне прозрачную психоаналитическую символику предме-
тов), которые Пирогову приходится заказывать у самого жес-
тянщика. Комизм, вытекающий здесь из отождествления де-
мона-посредника с демоном-захватчиком объекта или его вла-
дельцем, усугублен тем, что в роли последнего выведен не отец,
как в Вечерах, а муж героини; соответственно в эпизоде «се-
куции» поручика инвертирован старый мотив судебно-очисти-
тельного избиения нагайкой (МН, НПР и др.), ассимилиро-
ванный на сей раз с грубостью демона; таким же образом обес-
смыслена в «гавоте» и финальная свадебная пляска Вечеров.
После порки героя сюжет мог принять то же узко «юридиче-
ское» направление, что и в ПТ («Сибирь и плети он почитал
самым малым наказанием для Шиллера»), но, в русле абсур-
дистской аннигиляции целей, доминирующей в текстах этого
типа, бесславный гавот сменяется пародией на заключитель-
ный пир — пирожками в кондитерской и вечерней мазуркой
«в очень приятном собрании чиновников и офицеров».
В Н же, где грубость демона вообще сплавлена со сквоз-
ной темой бесовского глумления («Черт хотел подшутить на-
до мною»), финал являет собой пародийное сплетение моти-
вов восстановленного телесного единства, пляски («Чуть не дер-
нул <...> трепака»), пира (посещение кондитерской) и заклю-
чительной «царской» свадьбы: в перспективе — успешное про-
движение к вице-губернаторскому месту, связанное с выгод-
ной женитьбой.
СИНТЕЗ МОТИВОВ В ПОЗИТИВНЫХ ТЕКСТАХ.
В совершенно иной тональности развертывается в этом пунк-
те сюжет в позитивных произведениях. Пискаревская история
дает в общем ключе темы искушения синтез мотива визуаль-
но-акустического зова и отзыва с мотивом дьявольского глум-
ления, просвечивающего уже на исходной стадии встречи (лжи-
360
Часть вторая. Вавилон
вый фонарь, «подобие улыбки» и т. п.)- В публичном доме го-
лос, звучавший «арфой» («песня» Вечеров), обернулся бренча-
нием фортепиано, призывная улыбка — улыбкой «наглой» и
«пьяной», а потом — «глупой миной» проститутки, потешаю-
щейся над художником. Потрясение (временная смерть из Ве-
черов) и онемение (прежний мотив отнятого слова) отбрасы-
вают героя в мир сновидений. Помощное магическое средст-
во демона выродилось в опиум перса, а вещее слово — в тех-
ническое «наставление» по части его употребления. Сон и явь
в НП не сливаются в преображенную реальность, как было в
МН, а, напротив, разводятся по контрастным сферам, в одной
из которых — иллюзорной — пребывает «царица» из Вечеров.
Безнадежная попытка реализовать идеал завершается самоубий-
ством героя — т. е. былым путешествием в «пролубь», но уже
безвозвратным.
Довольно близкое построение обнаруживают ЗС. Здесь
также мотив мнимого визуально-акустического контакта («Ка-
кой голосок! <...> Она поглядела на меня <...> Чуть-чуть ус-
мехнулась») скрещивается с мотивом издевательств; ласковая
усмешка на поверку оказывается насмешкой: «Софи никак не
может удержаться от смеха, когда глядит на него». То есть из-
девательства исходят от самой героини, хотя Поприщин при-
писывает их проискам начальника отделения. Картина потря-
сения развертывается стадиально. Сперва, после уничижитель-
ных нотаций начальника, Поприщин отправляется в театр —
отголосок «вертепа» и фантасмагорических переодеваний из
Вечеров, подготавливающий само отождествление героя с ро-
лью мелодраматического короля, вернувшего себе престол; на
данном этапе впервые подключается и характерный мотив ти-
шины как внутреннего перерождения — это знаменитое «ни-
чего, ничего... молчание» — и углубленной рефлексии. Безу-
мие героя, в отличие от ситуации Вечеров, получает здесь не
служебное, а самодовлеющее значение. Молчание переливает-
ся в поиски нового наставительного слова, которое Попри-
щин находит в газетных сообщениях об испанских делах. С
этого момента сюжет окончательно расслаивается на субъек-
тивный и объективный планы.
В П место скорбной «тишины», постепенно заполняемой
назидательным словом, занимают сперва горестные ночные раз-
думья — феховное уныние — героя, впускающего в себя образ
наставника-искусителя: «Тоска, досада <...> бедность — все
это двигалось перед ним и сменялось одно другим. И когда на
Глава пятая. Болотный город
361
минуту ему удавалось прогнать их, то чудный портрет власти-
тельно втеснялся в его воображение» (Пр). Ср. здесь же в сло-
вах страшного старика, обращенных к отчаявшемуся Чартко-
ву, мотив самоубийства из НПР: «Ты получишь завидное пра-
во кинуться с Исаакиевского моста в Неву или <...> повесить-
ся». Временная смерть здесь, как в Вечерах, отождествлена с
духовной гибелью. В ранней редакции магия искушения, свя-
занная с издевательским смехом как негативной вариацией при-
зывного смеха русалки из МН и В («Старик опять выразил на
лице своем тот же неподвижный, страшный смех»109), парали-
зует художника. В окончательном тексте слова старика устра-
нены, но гибель героя передана в его характерном онемении
и параличе, который разрешается старым мотивом автомати-
ческого, подневольного движения: художник незаметно для се-
бя перемещается к портрету. За очарованным сном следует позд-
нее и болезненное пробуждение, характерная примета возвра-
щения из загробного мира в Вечерах. Но, как в ВНИК, про-
буждение в П не сопровождается очищением, т. е. остается мни-
мым; «обратное» же движение переливается в тему соблазна и
«Вавилона», объединяющую в себе мотивы щегольской одеж-
ды, пира, обретенного дома (новая квартира разбогатевшего ху-
дожника) и т. п. Призрачная и вместе разрушительная подоп-
лека всех этих приобретений, нашедших «ужасное употребле-
ние», выявится только к концу чартковской новеллы.
В повествовании, составляющем предысторию портрета,
дано, однако, более благополучное решение. Это двойное — от-
рицательное и положительное — развитие сюжета в П взывает
к ряду вопросов, которых мы до сих пор не касались, говоря
о позитивных текстах второй группы: в чем заключается суть
наставничества, взыскуемого героем, что происходит с преж-
ним образом сакрального спасителя и, наконец, в чем состо-
ит подлинное значение целевого объекта. Ответ на перечис-
ленные вопросы потребует расширенного привлечения исто-
рико-литературного и идеологического фона.
109 Небезынтересно отметить общеромантическое происхождение этого молча-
ливого, «неподвижного» смеха. Так смеются у Гофмана в «Эликсирах дья-
вола» художник — таинственный покровитель героя (влияние этой гофма-
новской повести на П продемонстрировано Сечкаревым), а у Бальзака —
Гобсек; причем Бальзак, вероятно, позаимствовал описание немого смеха у
Купера в портрете Натти Бампо.
Глава шестая
Беглец и судья
«ПОЛОВИНА ДУШИ» - ПОЛОВИНА СЛОВА. На
наиболее абстрактном уровне кардинальное различие между са-
тирико-бытовым и «позитивным» направлениями второй груп-
пы заключается в следующем. В негативно-комическом кон-
тексте часть или половина практически отождествляются с це-
лостностью, в чем можно было убедиться на примере Н или Ж
с ее характерным сближением телесного увечья, травматиче-
ской асимметрии с браком как соединением и целостностью:
«Или вышла замуж, или переломила ногу». Ср. по контрасту
трагическую трактовку того же сочетания мотивов в портрете
овдовевшего Афанасия Ивановича из СП: «Чувства эти быва-
ют похожи, когда видим перед собою без ноги человека, кото-
рого всегда знали здоровым».
Сопоставляя душевную утрату с физическим увечьем, Го-
голь также идет за Н. Полевым, в «Блаженстве безумия» (1833)
которого герой восклицает: «Если бы не было Адельгейды, то
все равно, что одна половина меня ходила бы по петербургским
тротуарам! <...> Вообрази себе половину туловища и головы,
с одной рукой, и этот урод прогуливается, смотрит одним гла-
зом, нюхает табак, жмет руку знакомым. А между тем, такие ду-
шевные уроды ходят вокруг нас, живут, говорят и никто не сме-
ется над ними...»
Если в В и Н душевную смерть Гоголь также отождеств-
лял с телесным распадом, то, разумеется, и идеал целостности
был у него общим с Полевым и другими романтиками 1830-х го-
дов. В насквозь дуалистическом «Блаженстве безумия» герой
считает свою возлюбленную Адельгейду обретенной «полови-
ной» своей души, а высшим идеалом — «бытие цельною, полною
Глава шестая. Беглец и судья
363
душою». Символический план повести — платоновско-теософ-
ский и каббалистический миф о разделенном андрогине, обе
половины которого мечтают воссоединиться1; самое имя ге-
роини представляется герою волшебным словом, мистическим
паролем: «Тут все — мысль, душа, жизнь, весь мир...»2
У Гоголя в «позитивных» текстах второй группы, как в
ранних повестях или в БГ, с его темой тоскующей «половины
души», внутреннее движение персонажей тоже пролегает от не-
полноты к восполнению как телеологической установке: «Я
чувствовал, что я еще связан с одним существом, что есть еще
что-то неполное в моем состоянии» (Пр); «С этих пор как буд-
то самое существование его сделалось как-то полнее, как буд-
то бы он женился, как будто <...> он был не один, а какая-то
приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе
жизненную дорогу <...> Он сделался <...> тверже характером,
как человек, который уже определил и поставил себе цель» (Ш).
В СП утрата распространяется на весь облик товстогубов-
ского дома, ввергаемого в хаос («Во всем видно было отсутст-
вие заботливой Пульхерии Ивановны: за столом подали один
нож без колодочки» и т. д.), — и на самое слово героя: «Нес-
колько раз силился он выговорить имя покойницы, но на полови-
не слова <...> лицо его судорожно исковеркивалось, и плач ди-
тяти поражал меня в самое сердце». Бросается в глаза анало-
гия с предсмертным поведением Пульхерии Ивановны: «Нако-
нец, после долгого молчания, как будто хотела она что-то ска-
зать, пошевелила губами — и дыхание ее улетело».
ИМЯ, ДУША И ЗОВ В СП. Недосказанное, отнятое
слово перетекает в грядущий «таинственный зов», вступающий
в обычную у Гоголя комбинацию с мотивами новой одежды
(платье покойницы перешивается на праздничный халат вдов-
ца), зачарованного сада и дорожки вроде той, что дана в В; бро-
дя по саду в тишине3, усугубленной полнейшим безмыслием
(редуцированный мотив снятого сознания), герой «вдруг ус-
1 Ср. хотя бы у Кюхельбекера в «Ижорском»: «Она — моя та половина, / С ко-
торою соединен и слит, / Божественный гермафродит, / Когда-то я носился
среди чина / Бесплотных, дивных сил, / Но там, не знаю, как? — да согре-
шил; /Тогда создатель/ Меня во гневе на два распилил» (Кюхельбекер В.
Избр. произведения: В 2 т. М.; Л., 1967. Т. 2. С. 307).
2 Полевой И. Избр. произведения и письма. Л., 1986. С. 114, 118—119.
3 С. Гончаров, со своей стороны, убедительно демонстрирует «поразительное
сходство» между показом «ужасной тишины» в СП и у Пордеджа; см.: Гон-
чаров С.А. Указ. соч. С. 28.
364
Часть вторая. Вавилон
лышал, что позади его произнес кто-то довольно явственным
голосом: Афанасий Иванович! <...> Он на минуту задумался;
лицо его оживилось, и он, наконец, произнес: "Это Пульхерия
Ивановна зовет меня!". Так воссоединяется разорванное сло-
во, но ведет оно не к земной свадьбе, как в Вечерах, а к за-
гробному слиянию душ — я нахожу тут очередное обращение
Гоголя к давней теме разлученных и тоскующих по воссоеди-
нению звуков, перенесеной в БГ и СЯ из «Мира звуков» Одо-
евского. Но есть другая сторона дела. Оклик по имени, суля-
щий, по мнению «простолюдинов», непременную смерть, типо-
логически однороден с манихейской и валентинианской мифо-
логемой номинации как духовного зова, пробуждающего героя
от земного усыпления. Манихейскую и мандейскую религии
Йонас даже называет «религией зова» (причем в валентиниан-
ской концепции сам зов и состоит в оклике по имени и вопло-
щается в небесном, загробном одеянии). Мнение же «просто-
людинов», упомянутое Гоголем, сводится к тому, что, как го-
ворит A.M. Панченко, «по древнерусским представлениям, ду-
ша человека, его сущность и его имя связаны неразделимо»4, —
общефольклорное убеждение, разделявшееся очень многими
мистическими учениями. Для народной традиции характерна
сама приуроченность этого зова к полудню; ср.: «Во многих мес-
тах верили, что голос покойника слышится ровно в полдень
или в полночь»5. В таком, полумистическом-полуфольклорном,
плане СП ориентируется, бесспорно, и на огромную прероман-
тическую и романтическую тему загробного жениха и невес-
ты, на линию «Леноры»6, конкретней, в том ее виде, в каком
разработана она в сентиментальной повести Погодина «Адель»
(1830) и в том же «Блаженстве безумия», отчасти подсказан-
ном погодинским текстом. Ср. у Гоголя кончину Пульхерии
Ивановны:
4 Jonas Н. Op. cit. P. 74—75, 120—122; Панченко A.M. Народная модель исто-
рии в набросках Толстого о Петровской эпохе //Л.Н. Толстой и русская ли-
тературно-общественная мысль. Л., 1979. С. 81.
5 Виноградова Л.Н. Указ. соч. С. 125. Ср. там же запрет отзываться на оклик;
об этом же условии, нарушение которого приводит к смерти, см.: Разумо-
ва И.А. Потаенное знание современной русской семьи. С. 118. Демонологи-
ческую маркированность полудня отмечает Д.К. Зеленин; см.: Зеленин Д.К
Очерки русской мифологии: Умершие неестественной смертью и русалки //
Избр. труды. М., 1995. С. 209; см. там же в комментарии Е. Левкиевской о
полудне как времени, когда открывается потусторонний мир (с. 345).
6 На зависимость Гоголя — правда, только в Ш — от традиции «Леноры» (Лер-
монтов и др.) обстоятельно указал Чижевский; см.: Tschizevskij D. Zur Kom-
position von Gogol's Mantel. S. 120—121.
Глава шестая. Беглец и судья
365
«Она в то время не думала ни о той великой минуте, которая
ее ожидает, ни о душе своей <...> она думала только о бедном сво-
ем спутнике»; «Покойницу положили на стол, одели <...> он на все
это глядел бесчувственно <...> гроб поставили над ямой, ему велели
подойти и поцеловать в последний раз покойницу <...> на глазах его
показались слезы, но какие-то бесчувственные слезы <...> Но когда
возвратился он домой, когда увидел, что пусто в его комнате <...>
он рыдал, рыдал сильно, рыдал неутешно, и слезы, как река, лились
из его тусклых очей».
В «Адели» педалированы мечтательная набожность уми-
рающей героини и спиритуальная сторона ее смерти; думает
она не о покидаемом «спутнике», а о предстоящей встрече с
«Небесным Отцом». В остальном рисунок тождественен, и да-
на та же «окаменелость», «бесчувственность» героя, присутст-
вующего при отпевании Адели, что и в СП. Совпадает и его
контрастная последующая реакция:
«Но по окончании литургии, когда <...> началось отпевание
<...> наш друг возвратился к жизни. Слезы, дотоле заключенные, хлы-
нули из глаз его потоками; лицо, дотоле бесчувственное, приняло вы-
ражение скорби неописанной».
Герой Погодина жаждал «хотя бы услышать один звук
голоса» умирающей возлюбленной, «ее заветное слово». Но, в
отличие от СП, зов исходит от живого, а откликается на него
мертвая подруга:
«Несчастный <...> восклицает: "Адель... к тебе", — и чудо, на
лице у почившей мелькнула, так нам показалось, улыбка, как будто
б она, не пришедшая еще в землю, вняла знакомому гласу своего дру-
га <...> приветствовала его в другом, лучшем мире, потому что он
лежал уже мертвый, упав с последним словом к подножию одра...»7
Абсолютная «бесчувственность» у смертного одра Адель-
гейды отличает поведение героя «Блаженства безумия», и раз-
решается она по аналогичной схеме. Как и в СП, воссоедине-
ние душ происходит при ярком солнечном свете:
«Ровно через год после смерти Адельгейды, в одно прекрасное
утро, когда солнце ярко осветило комнату Антиоха, он проснулся,
поспешно сел за свой столик и вдруг радостно закричал: "Это она,
это она!". Приставник бросился к нему. Указывая на слово, написан-
7 Погодин М.П. Повести. Драма. М., 1984. С. 284-286.
366
Часть вторая. Вавилон
ное на бумаге, Антиох с восторгом говорил ему: "Видишь ли? Это
она, это душа моя — я вспомнил, вспомнил таинственное слово, кото-
рым могу призвать ее к себе <...>. Теперь к ней, к ней!" <...> Он был
уже холоден. На бумаге было написано его рукою: Адельгейда»8.
РОДСТВО ДУШ И АВГУСТИН КАК ОБЩИЙ ИС-
ТОЧНИК СЮЖЕТА О БЕССЛЕЗНЫХ ПОХОРОНАХ.
Небезынтересно, что Гоголь тоже реконструирует мотив мис-
тического андрогина или некоего инцестуального праединст-
ва душ: ср. одинаковое отчество супругов, увязанное с такой
деталью, как имя местного священника, — отец Иван.
Возможно, мотив родства навеян, помимо того, «Испо-
ведью» св. Августина (IX: 10—13), где речь идет о кончине ма-
тери. Более того, весь сюжет о бесслезных похоронах, безмол-
вии и небесном зове в русской литературе восходит, вероятно,
именно к этому тексту. Внезапная смерть, подобно СП, дает-
ся у Августина на фоне домашнего сада, и ей предшествуют
мечтательные размышления о небесной мудрости и слове Гос-
поднем: «Если бы умолкло смятение плоти и крови <...> за-
молкли и небеса, и самая душа достигла внутреннего безмол-
вия, возвышаясь над собою и превыше себя, если бы исчезли
эти сновидения и грезы, замолк всякий язык <...> устранилось
все преходящее, если бы человек отрешился от всего этого <...>
и мы стали бы внимать только Тому, кто сотворил все, и Он
Один заговорил, не посредством голоса творений, а непосред-
ственно Сам от Себя, так, чтобы мы могли услышать Его соб-
ственное слово не в языке плоти, не в голосе ангела, не в гро-
ме облаков, не в притчах и гаданиях, но Его Самого <...> без
всякого посредничества». Этот же голос в русской прозе пре-
образится в посмертный зов небесной подруги. Смерть мате-
ри (как и смерть героини в ПТ) становится у Августина ре-
зультатом ее осознанного волевого решения (IX: 10). Отказ от
слез мотивирован тут христианскими упованиями: «Ибо мы счи-
тали неприличным сопровождать эти похороны неуместными
воплями и стонами, какими оплакивают умирающих, видя их
бедственное положение, а может быть и вечную смерть. А ее
смерть не была для нас несчастьем: нет, она и не умирала, а
только переходила от жизни временной к жизни вечной».
Ср. далее: «Тело было вынесено; мы проводили его и
вернулись назад без слез. Даже во время молитв, которые мы
8 Полевой Н. Блаженство безумия. С. 133.
Глава шестая. Беглец и судья
367
воссылали к Тебе, когда приносили за нее умилостивительную
жертву искупления нашего, у самого гроба, пред опущением
тела в могилу, по благочестивому обычаю, — даже и в то вре-
мя я воздержался от слез. Между тем, в продолжение целого
дня глубокая печаль не переставала тяготить мою душу, и я в
смущении просил Тебя, сколько мог, чтобы Ты облегчил мне
эту скорбь».
И затем следует ставший сквозным в СП мотив земных,
житейских уз — мотив «привычки»: «Но на то не было Твоей
воли; Тебе угодно было, как я полагаю, этим тяжелым опытом
напомнить мне, как сильны узы житейских привычек даже и
для духа, который уже питается неложным словом». (У Гого-
ля же узы этой привычки санкционируются «словом» и про-
тягиваются в потусторонний мир.) «Но потом пред душою
моею снова предстал образ смиренной рабы Твоей, так вне-
запно оставившей нас <...> И я дал полную волю слезам, ко-
торые доселе сдерживал, чтобы они лились, сколько угодно,
только бы успокоить ими свою встревоженную душу»9. Есть тут
у Августина и заданный Горацием мотив утраченной «полови-
ны души» (IV:6).
КУЛИНАРНАЯ ИДИЛЛИЯ. Метафизическую топи-
ку, сниженную до «привычки», Гоголь, как часто отмечается,
совместил с жанром идиллии, не до конца разрушаемой авто-
пародией. Сентименталистской традицией10 обусловлена уже
изначально ностальгическая нота возвращения в простой сель-
ский дом, под милую кровлю — ср. текстуально сходный с СП
зачин повести П. Львова «Даша, деревенская девушка»; кроме
того, вводная тема благословенного оазиса современных Фи-
лемона и Бавкиды, огражденного (ненадежно) от страстей и
«злого духа», подсказана, должно быть, похожим полемическим
началом лафонтеновской сказки «Филемон и Бавкида» в пере-
воде И. Дмитриева (1809)11. Даже грустная картина финально-
9 Творения блаженного Августина. Киев, 1914. Ч. 1. С. 235—237, 240—243.
10 Ср.: Смирнова ЕЛ. Гоголь и идея «естественного» человека в литературе XVIII ве-
ка// Русская литература XVIII века. Сб. 6. Эпоха классицизма. С. 364.
11 В связи с гоголевской темой «Филемона и Бавкиды» уместно коснуться во-
проса о мифологических источниках СП. Воровская порубка приказчиком
столетних дубов, по сути предвещающая грядущие беды, вероятно, заимст-
вована из того фрагмента в VIII книге «Метаморфоз» Овидия, который не-
посредственно следует за жизнеописанием Филемона и Бавкиды и в кото-
ром рассказывается о святотатственной рубке древнего дуба Цереры. Воз-
можное сходство с одноименными персонажами «Фауста», также привлекав-
368
Часть вторая. Вавилон
го разрушения и запустения усадьбы была принадлежностью
жанра — ср., например, в «Покинутой деревне» Голдсмита, пе-
реведенной Жуковским. Связующим звеном между этим сенти-
ментализмом и романтической сюжетикой 1830-х годов могла
послужить, в частности, повесть Карамзина «Евгений и Юлия»,
героиня которой, убитая горем, также хоронит без слез своего
возлюбленного. Карамзинская Юлия, любящая музыку и созер-
цающая звездное небо, «дивясь величию Божию», была и од-
ной из предшественниц Софии-Урании в прозе 1830-х годов.
Специфика СП заключалась в доброжелательно-ирони-
ческом снижении всех этих тем и мотивов до уровня кулинар-
ной утопии — и тем контрастнее выглядела трагическая кон-
цовка.
СВЕТСКАЯ УРАНИЯ. Образ Адельгейды построен
сплошь на софийных мотивах («гармония», любовь к музыке
и языкам, «задумчивость» и т. д.). Точно так же погодинская
Адель является олицетворением небесной гармонии, противо-
поставленной пестрой суете светской жизни, хаосу пагубных
страстей, типизация которых предвосхищает гоголевскую в ЗС
и НП; тут и корыстолюбцы: «Вот патриот, который получает
миллион доходу и жертвует отечеству крестьянские подушные
деньги <...> Вот <...> почтенный сын, которого тяжбу с мате-
рью решает подкупленный суд» (в монологе Поприщина: «Арен-
ды, аренды хотят эти патриоты! Мать, отца, Бога продадут») —
и пошляки вроде гоголевского Пирогова: «В обществе они снос-
ны, даже забавны, когда с ловкостью и любезностью, рассы-
пая везде цветки светского остроумия, говорят о предметах, для
себя близких: о городских сплетнях, французских водевилях,
балах, гуляньях, людях» и т. д. Адель же наделена подлинным
разумом и, соответственно, софийно-богородичными чертами:
«Я видел ее у обедни в Симоновом монастыре. Всякое Боже-
ственное слово выражалось ее ангельскими взорами: "Горе име-
ем сердца — Премудрость! прости — достойно есть яко воисти-
ну блажити Тя Богородицу"»12.
шими внимание исследователей, исчерпывается, на мой взгляд, тем, что,
поддразнивая жену разговорами насчет пожара, могущего уничтожить дом,
Афанасий Иванович словно проецирует на себя печальную участь, постиг-
шую жилище гетевских Филемона и Бавкиды; в конце повести частокол
и плетень, создававшие герметически-домашнее (Ю. Лотман) пространство
Товстогубов, действительно становятся добычей огня, топливом для печи,
ранее составлявшей жизненное средоточие усадьбы Товстогубов.
•2 Погодин М.П. Указ. соч. С. 275, 277-278.
Глава шестая. Беглец и судья
369
Дихотомия суетно-хаотической мелочности и гармониче-
ского идеала была свойственна в целом жанру скорее не нату-
ралистически-бытовой, а светской повести, с которым «Адель»,
как и «Блаженство безумия», только соприкасается. В СП «свет-
ская» тема выталкивается во внеположный героям мир «стра-
стей», порождаемых «злым духом», но, как мы видели, сохра-
нено и противопоставление хаоса и искомой гармонии, спер-
ва воплощенной в счастливом быте героев, а потом — в ма-
теринском образе покойной Пульхерии Ивановны. Вся заост-
ренно-буколическая сторона повести есть как бы благодушно
сниженный аспект тех утопических картин семейного счастья,
о которых постоянно мечтают герои русской прозы 1830-х го-
дов. Это идеал «простоты» совместной творческой жизни, вдох-
новляющий и героя «Адели»: «Будем мы жить мирно и спокой-
но в нашем заповедном уединении, наслаждаться любовью и
с благоговением созерцая истинное, благое и прекрасное в при-
роде, науке и искусстве». «Истинное, благое и прекрасное» —
это известная платоновская триада, очевидно, усвоенная Пого-
диным при посредстве его друзей — шеллингианцев и поклон-
ников Шиллера. Ср. тут же портрет героини: Адель «была очень
мила, в сером шелковом платье, с кисейною косынкою на шее
<...> Просто, скромно, но как все пристало, какой вкус! <...>
Она сидела под окошком и смотрела на небо, усеянное звездами,
как будто прислушиваясь к звукам Платоновой гармонии»', «В
ее походке, в ее движениях — Поэзия»13.
Все это масонско-софийные романтические клише, в рав-
ной мере встречающиеся у Марлинского («Шум женского пла-
тья кажется нам очаровательною музыкою Эоловой арфы или
<...> гармонией сфер» — «Лейтенант Белозор») или у И. Кире-
евского в отрывке из незаконченного романа «Две жизни»: «Но
как выразить эту гармонию и стройность, эту музыкальную кра-
сивость, которыми, казалось, проникнуто все существо ее, так
что <...> все казалось одним изящным созданием, одною пре-
красною мыслию». Вдобавок героиню Киреевского зовут Со-
фия (Софья) — и «прекрасной мысли», запечатленной в ее об-
лике, естественно, отвечает «одаренность самыми счастливы-
ми способностями»14. Ср. также одноименную героиню другой
повести (автор — Николай М...ъ): «Наряд ее был прост: белое
креповое платье <...> Тихая задумчивость была заметна в ее
13 Погодин МП. Указ. соч. С. 268, 274.
14 Киреевский И.В. Две жизни // Киреевский И.В. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 143, 144,
146.
370
Часть вторая. Вавилон
взорах»15. В рассказе А. Емичева «Любовь бедных людей» де-
вушка, «одетая, как нарочно, в белое платье», «казалась гени-
ем, соприсутствующим поэту»16.
Соответствующая софийная символика проглядывает у Го-
голя в МД (дочь губернатора), в отрывке «Фонарь умирал» и,
само собой, в НП, где погодинская Адель воскресает в мечтах
Пискарева: «Наряд ее дышит такою простотою, в какую толь-
ко облекается мысль поэта» — прилагается расхожее описание
вкуса, скромности, «гармоничности» и т. п. Обязательная при-
мета — «простенькое» белое «воздушное» или газовое (НП, «Фо-
нарь умирал», МД и др.), либо даже «музыкальное» платье.
ШАРЛОТТА ИЗ «ВЕРТЕРА». Этот облик прослежи-
вается в русской прозе, с одной стороны, к английским рома-
нам, а с другой, что более значимо, к софийному парадигма-
тическому образу эпохи — героине «Вертера» и отчасти к Со-
фии из «Эмиля» Руссо.
Романтизированные черты гетевской Шарлотты живо
ощутимы и в Адели Погодина, и в героине его «Сокольницко-
го сада» — умной, обаятельной Луизе, персонифицирующей «ту
красоту, которую звал на землю Платон для привлечения смерт-
ных на путь добродетели». Как Шарлотта, погодинская Луиза
питает симптоматическую любовь к живописи — т. е. образ от-
части стилизован под библейскую художницу-Премудрость —
и в то же время прозрачно ассоциируется с Богоматерью: она
увлеченно перерисовывает «Божественную Марию» Дольче. В
«Адели» тоже проводится аналогия между Мадонной Дольче и
героиней — причем в пользу последней. Естественно, что все
эти клише угадываются и у Гоголя в том эпизоде НП, где изо-
бражен труд художника, вдохновляемого прекрасной возлюб-
ленной. Сам генезис этих мотивов заслуживает, однако, доба-
вочного рассмотрения.
РАССУДИТЕЛЬНАЯ СОФИЯ. Под влиянием не только
религиозной или барочно-аллегорической, но также и просве-
тительской традиции в русской драматургии с середины XVIII ве-
ка закрепилось имя София17, продержавшееся очень долго —
см. у Грибоедова и других (еще в 1818 году кн. Шаховской да-
ет банальную расшифровку, ориентируя этот образ на Софию-
'5 Николай М...ъ. София // БдЧ. 1835. Т. 8. С. 94-95.
•6 БдЧ. 1835. Т. 13. Отд. I. С. 175.
17 См.: Берков П.Н. История русской комедии XVIII в. Л., 1977. С. 78.
Глава шестая. Беглец и судья
371
святомученицу: «Там есть три грации: Любовь, Надежда, Ве-
ра. / Им дали эти имена / Затем, что Софьей мать красавиц на-
зывалась»). В тогдашней прозе мелькают «умная Софья» («Зло-
счастная» Н. Мамышева), умная, музыкальная и добрая София
(«Модест и София»18, сочинение неизвестного автора) и т. д.19
СОФИЯ ПАДШАЯ. В конце XVIII столетия доброде-
тельная и здравомыслящая фонвизинская София все чаще ус-
тупает место своей злополучной тезке из «Одиноких» Руссо —
Софии падшей, побежденной «страстями». Такова прекрасная
дочь Здравомысла — София в одноименной повести П. Льво-
ва, обезумевшая после нравственного падения и покончившая
с собой, наподобие карамзинской Лизы. Другой вариант те-
мы примыкает к основной линии «Новой Элоизы» и особен-
но «Вертера»20. В сентиментальной повести Клушина «Несча-
стный М-в» (1793; переиздана в 1802) скромный домашний учи-
тель, поклонник искусств, влюбляется в свою ученицу — «ум-
ную», «божественную Софью», дочь богатого вельможи. Но
роман горестно обрывается: уступив «благоразумным» требо-
ваниям отца, нестойкая София отвергает героя, и тот, охва-
ченный безумным отчаянием, кончает с собой, предваритель-
но запечатлев свои душевные терзания в дневниковых запи-
сях. Глубинный символический пласт темы состоит у Клуши-
на в подразумеваемом отождествлении утраты Софии с утра-
той рассудка героем, впадающим в роковое исступление. Ср.
в гораздо более поздней просветительской сатире Грибоедова
Софью, которая предпочла Чацкому рассудительного пошля-
ка Молчалина (специфическая вариация любви героини к все-
цело «положительному», преуспевающему чиновнику типа Аль-
берта в «Вертере»).
18 См.: Русская сентиментальная повесть. М., 1979. С. 271, 290—292.
19 Любопытно, что в романтическом контексте соответствующая грибоедов-
ско-просветительская номинация окрашена все же новым, «софийно-бого-
родичным» колоритом. Ср. в повести Ушакова «Киргиз-кайсак» такую пре-
ображенную Софью Павловну, тезку, но вовсе не разновидность грибоедов-
ской героини. Ушаковскую Софью Павловну отличает «необычайный ум, дет-
ская веселость и ангельская привязанность к малюткам» ([Ушаков В.] Кир-
гиз-кайсак. 2-е изд. М., 1835. Т. 1. С. 35).
20 О связи «Вертера», «Бедной Лизы» и руссоистских тем в русской литерату-
ре конца XVIII — начала XIX в. см.: Сиповский В. Указ. соч. С. 512 и ел., а
также: Жирмунский В. Указ. соч. С. 512—524. О русском восприятии «Верте-
ра» и, в частности, о переводе Н. Рожалина (1829) см.: Жирмунский В. Указ.
соч.; Дурылин С. Русские писатели у Гете в Веймаре//ЛН. 1932. Т. 4—6.
С. 421-449.
372
Часть вторая. Вавилон
В русской романтической прозе 1820—1830-х годов тоже
появляется слегка закамуфлированный мотив опошлившейся,
«приземленной» Софии. Ср. уже только по-светски «умную» и
«хитрую» Софию, ищущую богатого и покладистого жениха, в
погодинской повести 1826 года «Как аукнется, так и отклик-
нется» (но и здесь уцелел все тот же «прозрачный» вертеров-
ский типаж, перешедший к Гоголю: «Как мила она была <...>
в легком кисейном платьице <...> в этой дымчатой косыноч-
ке, едва касавшейся ее шеи»), образованную и добрую, но «лег-
комысленную» Софью в «Юродивом» Сомова (1827) или княж-
ну Софию в рассказе А. Бестужева «Вечер на бивуаке» (1823),
пленившую героя красотой и «образованным умом»; отвергнув
его любовь, расчетливая княжна выходит за «блестящего него-
дяя», но вскоре умирает, раскаиваясь в своем падении. Похо-
жая участь поджидает соблазненную и покинутую Софию из
упомянутой повести Николая М...ъ: она сходит с ума. Но ги-
бель подстерегает и тех, кто, подобно умной и талантливой
княжне Серпуховской («Постоялый двор» Степанова), опро-
метчиво увлекается «светской мудростью», посвящая себя без-
божным наукам, не согретым верой.
Эротический план софийного образа выводит его на пла-
тоновскую Афродиту Площадную — земную, «плотскую» Ве-
неру. Такая трактовка просвечивает в «Живописце» Полевого,
где этому внутренне мертвому сексуальному идолу противо-
поставлена возвышенная Мадонна Рафаэля: «Венера Медицей-
ская мне всегда нравилась как кусок мрамора, обделанный для
анатомического образчика женского тела; всегда смотрел я на
эту статую, как философ смотрит на восковое изображение тру-
па, изучая в нем физического человека»21.
Экстремальным выражением этой топики была, конеч-
но, вавилонская блудница в романтическом обличье губитель-
ной «роковой женщины»; но для Гоголя последний типаж как
раз не характерен, так что проститутка в НП остается у него
исключением, используемым для того, чтобы символически оз-
начить тему падения и Вавилона.
СОФИЯ В ПЛЕНУ У ХАОСА. Захватившие ее сата-
нинские силы проглядывают в участниках шумного и бездуш-
ного бала. Для этого символического эпизода легко было бы
21 Цит. по: Искусство и художник в русской прозе первой половины XIX в.
М., 1989. С. 188—189. Ср. несколько сходное противопоставление двух жен-
ских типов в «Художнике» Тимофеева.
Глава шестая. Беглец и судья
373
привести прямые аналоги в русской прозе того времени — на-
пример в «Абадонне»: «Мы были тогда в каком-то собрании
людей; помню, что эти люди кричали, хохотали в безумном
каком-то упоении. Их вопли казались мне воплями адских ду-
хов, окруживших <...> неземную деву»; «На том месте, где у лю-
дей бывает сердце, я чувствовала чье-то прикосновение, буд-
то вампир прилег к этому месту и огненным ртом высосал всю
кровь из моего сердца». В «Блаженстве безумия» роль такого
вампира выполняет персонаж с соответствующей фамилией —
фон Шреккенфельд: «Он казался всезнающим демоном, а Адель-
гейда — духом света, которую заклял, очаровал этот демон и дер-
жит в цепях»22.
У Гоголя «прозрачный», гармонический облик девушки
оттеняется обступающей ее дробной (в МДч — «лоскутной»),
темной и мутной массой — бессмысленным инфернальным ми-
ром, который «какой-то демон» — двойник Шреккенфельда —
«искрошил на множество разных кусков» (НП)23. Враждебным
«куском» или «лоскутом» может оказаться «треугольное» лицо
демонического черного персонажа, воплощающего глупость
(«Фонарь умирал»). В МД героиню стережет мать, пестро раз-
ряженная, вульгарная дама, одетая под мусульманского демона
из Вечеров («восточная чалма с пером»). Словом, противопос-
тавление идет по линии: мысль, гармония, неотмирность — раз-
дробленность и пошлая демоническая глупость. Порой эта по-
шлость, как в МД, предугадывается в дальнейшей судьбе герои-
ни или, как в НП, проступает в самом ее психическом складе.
В сущности, здесь находят трагическое разрешение обе сюжет-
но-символические линии, пунктирно намеченные еще в Жщ, где,
с одной стороны, устами героя изобличена была коварная из-
менница Алкиноя, а с другой — женщина возводится в ранг над-
мирной «идеи», раскрывающейся в картине божественного ху-
дожника. На сей раз, в НП, влюбленный герой мечтает заново
развоплотить свою возлюбленную, вернув ей былой платониче-
ский статус «картины»: «Лучше бы ты вовсе не существовала! не
жила в мире, а была бы создание вдохновенного художника».
ЗАТОНУВШАЯ ЖЕМЧУЖИНА. Ибо прекрасная не-
знакомка с Невского проспекта — это София гностическая, пад-
22 Полевой Н. Абадонна. 4. 3. С. 119—120; Он же. Блаженство безумия. С. 105.
23 Ср. у Теплякова в «Желании» (1829): «Бросил я саблю булатную, / Душу из-
ведал людей: / Искру в них тмил благодатную / Пестрый какой-то пигмей»
(Поэты 1820—1830-х годов. Т. 1. С. 662).
374
Часть вторая. Вавилон
шая, утратившая разум и ставшая блудницей, как Элеонора у
Полевого или ее архетипическая предшественница — Магдали-
на либо Елена-Эннойя в мифе Симона-волхва. Ср. у Гоголя
сцену в публичном доме: «Она раскрыла свои хорошенькие
уста и стала говорить что-то, но все это было так глупо, так
пошло... Как будто вместе с непорочностью оставляет и ум че-
ловека» (потом ее жизнь будет уподоблена «жизни сумасшед-
шего»). Проститутка сравнивается с затонувшей «жемчужиной»,
с «прекрасным перлом», брошенным в «пучину» демоническо-
го Петербурга. Затонувшая жемчужина — это общегностическое,
идущее от «Гимна жемчужине» в Деяниях Фомы, обозначение
«потерянной», плененной души24 (Слова, Христа и пр.), очень
частое в святоотеческой литературе (у Ефрема Сирина, Фео-
дора Студита, Андрея Критского, Иоанна Златоуста, Иоанна
Дамаскина и др.). Русские масоны усвоили ту же символику и
при посредстве софилогии Беме25. В русской литературе XIX ве-
ка этот мотив прослеживается с самого начала столетия: ср.
души-жемчужины, затерянные в глубинах океана, у Жуковско-
го в «Сельском кладбище»; в 1830-е годы он был уже доволь-
но расхожим: ср. «жемчужные души» в «Аскольдовой могиле»
Загоскина (1833), заимствованные им из «Слова о полку Иго-
реве», откуда и Гоголь, как предполагается, взял «жемчужные
души» для ТБ. М. Марков в стихотворении «Страдалец к Бо-
гу», стилизованном под псалмы, пишет о «перле в яме смрад-
ной» («Комета Белы». Альманах на 1833 г.), Соколовский в биб-
лейской поэме «Хеверь» (1837) — о дарах Божьих, как «жемчу-
ге на дальнем дне морском». Не менее традиционен способ
спасти жемчужину от «потопления», тщетно вынашиваемый ры-
баком Пискаревым: сакральная женитьба спасителя на блуд-
нице — древнейшая мифологема, заданная все той же истори-
ей Симона-волхва и в России подновленная с конца 20-х го-
дов XIX века переводами популярной баллады Гете «Бог и
баядера»26. Потерпев неудачу, Пискарев погружается в сон и
24 «В глоссарии гностического символизма "жемчужина" — одна из устойчи-
вых метафор "души" в потустороннем смысле <...> На деле это "потерян-
ная" жемчужина, которую надо отыскать» (Jonas H. Op. cit. P 125). Там же
автор указывает на некоторые дополнительные значения жемчужины — Сло-
во Божье или тайна жизни.
25 См.: Беме Я. Christosophia, или Путь ко Христу. С. 23, 35, 39 и ел. Изложе-
ние высказываний Беме о поисках «жемчужины (драгоценного бисера) де-
вы Мудрости» приводится в «Переписке московских масонов», изданной
Я.Л. Барсковым. СПб., 1915. С. 264-266.
26 См.: Жирмунский В. Гете в русской поэзии // ЛН. 1932. Т. 4—6. С. 556.
Глава шестая. Беглец и судья
375
гибельное безумие, уподобляясь незадачливому гностическому
спасителю27.
ВЕРТЕР И ПОПРИЩИН. Собственно вертеровские
аллюзии в тогдашней литературе резко отдаются в популяр-
ном жанре трагического дневника, повествующего об утрате
мудрой и прекрасной возлюбленной и обрывающегося гибе-
лью героя, — именно так написана и «Адель». Вышедшая в 1840 го-
ду повесть Панаева «Белая горячка» с использованием той же
вертеровской линии — умная княжна, любительница музыки,
поэзии и живописи, предпочитает романтическому художнику
богатого пошляка — была уже некоторым анахронизмом.
В НП история гибели Пискарева, при всей ее зависимо-
сти от вертеровского самоубийства, выполнена все же в иной
манере, но зато дневник Поприщина демонстрирует значитель-
но более весомое воздействие романа Гете, а также отечест-
венных мотивов о бездушной Софии (Софи в ЗС). Если, как
принято считать, гоголевская вариация сюжета о безнадежной
любви нищего чиновника к дочери начальника стала моделью
для сентиментального направления русской «натуральной шко-
лы», то небезынтересно отметить, что эта центральная колли-
зия была подсказана Гоголю одним эпизодом из «Страданий
юного Вертера», служившим важнейшим символическим ком-
ментарием к главной линии романа. Я подразумеваю расска-
занную в вертеровском дневнике историю о бедном писце, по-
мешавшемся на безнадежной любви к Шарлотте — дочери сво-
его начальника (запись от 30 ноября и 1 декабря); рехнувший-
ся чиновник здесь предается монархическим мечтаниям — он
принимает Лотту за королеву, «все толкует про королей да го-
сударей».
Нам еще представится возможность подробно разобрать
сюжет ЗС, но пока я хотел бы подчеркнуть один из моментов,
как раз отличающих гоголевскую повесть от сочинения Гете.
Отчаявшись в земной любви, Вертер — в той же записи о бе-
зумце — взывает к Небесному Отцу, тогда как у Гоголя По-
прищин отвергает земную «царицу» — генеральскую дочь — ра-
27 Яркие параллели к НП дает бальзаковская «Шагреневая кожа» (1831) — ср.
в ней героя-опиомана, сцену ночной оргии, портрет юной развратницы-
«наяды», отказавшейся «от разума», и т. п. — вплоть до общей темы спаси-
тельного «деревенского домика» и «мирной мастерской» художника. О схо-
ждении Гоголя с Бальзаком см., среди прочего: Елистратова А.А. Указ. соч.
С. 72 и ел.
376
Часть вторая. Вавилон
ди небесной «матушки» (в ЗСч было «царицы»); в ее образе
нельзя не заметить софийно-богородичной символики, проти-
вопоставленной безумию земной жизни, адекватно раскрыто-
му в бредовых излияниях героя. В этом сдвиге сакрального ав-
торитета от Отца к Матери, рельефно ощутимом еще в Вече-
рах, сквозит общее влияние все того же вакенродеровского эс-
тетизма с его католическим культом Мадонны, воспринятым
Гоголем при определенном посредстве Погодина, Полевого и
Тимофеева, а также через вышеупомянутые повести Погодина
или через «Живописца» Н. Полевого.
«СКРЫТАЯ МЫСЛЬ» В П. Как все произведения это-
го типа, гоголевский П корреспондирует со средневековой ле-
гендой о Теофиле. Картина, соотносимая с иконой Святой Де-
вы («Чистое, непорочное, как невеста, стояло перед ним про-
изведение художника»), — это «плод налетевшей с небес на ху-
дожника мысли». Теоретическая трактовка софийно-богородич-
ного образа опирается здесь, с одной стороны, на католически
препарированный исихастский мистицизм в заключительной
новелле о набожном аскете-художнике, который в молчании
благоговейно проникался святыми «мыслями» и потому спо-
добился запечатлеть на полотне «Божественную Матерь»; с дру-
гой стороны, доминируют памятные по Жщ масонско-теософ-
ские представления о Боге-художнике, обогащенные шеллин-
гианской концепцией искусства как слияния конечного е бес-
конечным, как внутреннего тождества, прозреваемого худож-
ником в «идее» создания.
П несравненно больше, чем любая другая гоголевская по-
весть, проштампован романтическими конвенциями 1830-х годов,
присутствие которых постоянно сказывается даже на второстепен-
ных подробностях сюжета, не говоря уже о главном его направле-
нии. Бесстыдная реклама, заказанная газетчику, встречалась до того
и в «Художнике» Тимофеева и в «Абадонне», только у Полевого ху-
дожника замещает там столь же слабохарактерный и тщеславный
поэт; упреждая Чарткова, он тоже поддается соблазну, таящемуся в
лживой заметке и охарактеризованному почти в тех же выражениях,
что в П: «Знаете ли, какое непостижимое очарование заключено в
печатном объявлении вашего имени, когда в первый раз видите вы
свое имя в газете?»28. «Ужасные ростовщики-азиатцы» мелькают в
«Предупреждении» Сенковского (1834), хотя и в менее зловещем кон-
28 Полевой Н. Абадонна. Ч. 1. С. 168-169.
Глава шестая. Беглец и судья
377
тексте. Льстивые потреты на потребу заказчикам производит живо-
писец в одноименной повести Полевого, которая также пестрит де-
журными нападками на «анатомию», губительную для искусства29.
Противопоставленный «анатомам» праведный иконописец, эволю-
ционировавший у Полевого, как указывает А. Карпов, из вакенро-
деровского Дюрера, во многом предвосхищает монастырского стар-
ца-художника у Гоголя. Другой подвижник, работа которого вызва-
ла у Чарткова пароксизм зависти, также имеет, помимо реальных
прототипов (отмеченных Н. Машковцевым), литературного предше-
ственника — скромного и беззаветно преданного искусству худож-
ника Берилова в «Черной женщине» Греча (есть у Берилова и неко-
торое сходство с гоголевским Пискаревым). Отсюда, между прочим,
Гоголь позаимствовал, вместе с напоминанием о «Петре Михайло-
ве», и мрачный дом на Козьем болоте, где в Пр поселил своего рос-
товщика Петромихали, — у Греча по этому адресу проживает гнус-
ный вымогатель Тряпицын. Берилов тоже хочет использовать облик
закоренелого грешника для последующего «изображения нечистого
духа»30. Сам шедевр, потрясший Чарткова, перекликается с «боже-
ственной картиной» тимофеевского мастера, запечатлевшей Спаси-
теля; а другая картина в этой повести Тимофеева тоже «начала вдруг
отделяться от рамы», упредив гоголевские метаморфозы. Правда, ожи-
вающие изображения — это общеромантическое клише, как, впро-
чем, и подвижники искусства в вакенродеровском вкусе; мы най-
дем их, например, в статье Ч. Лема о немецкой живописи, переве-
денной в журнале Сенковского31. Есть у гоголевской повести и кое-
что общее с «Джулио Мости» Кукольника и тому подобными сочи-
нениями.
Подлинный мастер, по Гоголю, как и в «Живописце» По-
левого, как и во всей вообще эстетике 1830-х, должен постиг-
нуть «присутствие мысли в каждом предмете». Поэтому «раб-
ское буквальное подражание Натуре» недопустимо: предмет тог-
да «предстанет только в одной ужасной своей действительно-
сти, не озаренной светом какой-то непостижимой, скрытой во
всем мысли, предстанет в той действительности, какая откры-
вается тогда, когда, желая постигнуть прекрасного человека, во-
оружаешься анатомическим ножом, рассекаешь его внутренно-
29 См.: Полевой Н. Живописец. С. 141. См. там же содержательные коммента-
рии А.А. Карпова к этой повести и к тимофеевскому «Художнику».
30 Грен Н. Указ. соч. Ч. 2. С. 174. Мы знаем, что Гоголь читал этот роман. В чер-
новиках статьи «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году» он
упрекнул Сенковского-рецензента в неумеренном его восхвалении, но до-
бавил, что «Черная женщина» «имеет свои достоинства».
31 См.: БдЧ. 1.835. Т. 8. С. 132-133.
378
Часть вторая. Вавилон
сти и видишь отвратительного человека <...> И почему же та
же самая природа у другого художника кажется низкою, гряз-
ною, а между прочим он так же был верен природе. Но нет,
нет в ней чего-то озаряющего. Все равно, как вид в природе:
как он ни великолепен, а все недостает чего-то, если нет на не-
бе солнца».
В наше время озадачивает магическая подкладка этого
шаблонно-романтического вывода, проистекающего из стран-
ной веры в возможность абсолютно адекватного, «рабского»
отображения природы. Если оно достижимо, то, очевидно, тая-
щаяся в природе «мысль» неминуемо должна проступить в про-
изведении — да так, собственно, и получается с роковым порт-
ретом, созданным отцом персонажа, рассказывающего его ис-
торию на аукционе. Иначе гоголевский художник попросту
привносит свою собственную «идею» в бессмысленную «рав-
нодушную природу», и тогда творческий процесс превращает-
ся в теургическое оживление предмета. Этой путаницей и объ-
ясняется неувязка чартковских рассуждений с теми беспомощ-
ными и «грязными малеваниями», среди которых был найден
волшебный портрет: ведь до «рабского подражания природе»
столь неуклюжие ремесленные поделки, принадлежащие «ско-
рее грубо сделанному автомату», чем человеку, явно не дотя-
гивают; зато в отталкивающе мастерском портрете бесспорно
видна «мысль», хотя и демоническая.
МАГИЗМ И БОГОМИЛЬСТВО В П. Туг следует при-
нять в расчет и дуалистическую и фольклорно-магическую под-
основу повести. Первая, связанная с представлением о том, что
душа художника есть как бы точка приложения или отраже-
ния высших и противоборствующих сил, вызванных им к бы-
тию, перетекает в тоскливый магизм В, угадываемый за мыс-
лями Чарткова, взирающего на изображение старика, кото-
рый, в свою очередь, глядит «к нему вовнутрь»: «Здесь было
какое-то болезненное, томительное чувство. "Что это?" — не-
вольно вопрошал себя художник: "ведь это, однако же, нату-
ра, это живая натура; отчего же это странно-неприятное чув-
ство? Или рабское, буквальное подражание натуре есть уже про-
ступок и кажется ярким, нестройным криком?"»; «какое-то тя-
гостное, тревожное чувство» испытывает и создатель портре-
та, глаза которого «вонзились ему в душу». Это чувство Хомы
Брута, соприкоснувшегося с абсолютом, и, вторя его страхам,
художник восклицает: «Отчего же этот переход за черту, поло-
Глава шестая. Беглец и судья
379
женную границею для воображения, так ужасен?»32. В поздней
редакции, отвечающей усилению примирительных тенденций,
ужас, внушаемый Чарткову картиной, предусмотрительно объ-
ясняется не только свойствами оригинала, но и тем, что она
выполнена «безучастно», без любви, призванной очистить «ужас-
ную действительность» натуры (хотя какая может быть любовь
к черту?).
Но в Пр еще дано иное рассуждение, в духе элементар-
ной магии отождествляющее рисунок с похищением жизни33,
перенесенной на холст. Затем уже следует вышеприведенная
тирада об «ужасной действительности» как о трупе.
Из обоих текстов, тем не менее, ясно, во-первых, что за-
печатленный демонизм находит все же внутреннюю опору в
душе художника; а во-вторых, что мир, природа, не согретая
солнцем сакральной «мысли», в самом своем существе и есть
«ужасная действительность» мертвечины — тема, свойственная,
как мы видели, всему русскому романтизму. У Гоголя здесь
резко ощутимо манихейско-катарское — перенятое гофманов-
ской школой — воззрение на дьявола как на имитатора, спо-
собного создавать только мертвую бездушную плоть, жизнь и
дух в которую может вдохнуть один Бог (но это представление
осложнено и образом демона как подлинного носителя выс-
шей спиритуальной мудрости — «мысли», пугающей Чартко-
ва). Соединение же этого богомильского взгляда с романтиче-
ски окрашенным магизмом образует в предыстории П любо-
пытно инвертированный мотив оживающего изображения: черт
обращается к набожному художнику, чтобы тот воплотил, уве-
ковечил его душу в рисунке.
Естественно, напрашивается вопрос о степени могуще-
ства художника как проводника или прямого носителя поту-
сторонних сил. В петербургском цикле он решается по-разно-
му: в НП галлюцинирующий Пискарев подвергает предмет лишь
воображаемому «очищению», никак не соприкасающемуся с
реальностью. Зато в П иконописец-анахорет будет, как мы
32 Ср. в вышеупомянутой итальянской рецензии на картину Брюллова, напе-
чатанной в начале 1834 года: «Необыкновенно искусный рисовальщик, он
простирает ловкость свою <...> до такой точки, о которой едва смеешь ска-
зать, что здесь еще Искусство управляет рукою человека: один шаг далее, и
Искусство было бы уже потеряно. Чтобы заключить в одном слове все, что
думаем об этой картине, не видим другого средства, как повторить извест-
ное изречение об одном из первоклассных творений Микель-Анджела: "Это
ужас по части живописи!"» (БдЧ. 1834. Т. 1. С. 131).
33 Ср.: Терц Л. Указ. соч. С. 510.
380
Часть вторая. Вавилон
далее увидим, деятельно способствовать очищению мира от
сатанинской власти. Но его антипод Чартков, поддавшись
соблазну материального, денежного могущества (деньги рос-
товщика есть концентрированное выражение бездушной ма-
терии), идет по обратному, «плотскому» пути демонической
имитации.
Подчиняясь тщеславной воле заказчиков, он как бы за-
крепляет на полотне персонифицированные мелочные стра-
сти, обволакивающие спиритуальную «мысль». Его модные порт-
реты — псевдовысокий аспект этой имитации; низкий же план
дан в кустарной продукции ремесленников-«автоматов»; в обе-
их разновидностях это псевдотворчество, примыкающее к опи-
санной нами в предыдущей главе совокупности пустых форм,
«мундиров», канцелярщины и пр. Вдобавок вся эта мертвечи-
на соотнесена в П с рационалистическим анализом, заставля-
ющим вспомнить, конечно, о наборе «механизмов» и «кукол»
у Гофмана или у его русских подражателей, наподобие Н. По-
левого или В. Одоевского, в «Импровизаторе» (1833) которого
изображено аналитическое разложение действительности на
«цифры и буквы», равнозначное умерщвлению природы и са-
мой возлюбленной героя — Шарлотты (еще один реликт «вер-
теровской» темы); близкая участь постигает даже изображение
Мадонны, чей «гармонический облик» некогда «успокаивал его
страждущую душу». Ср. Чарткова, превратившего Психею в
портрет пошлой светской девицы, помешанной на танцах, —
«вавилонская» антитеза гармоническому идеалу. Психея же в
эту эпоху прямо отождествлялась с религиозно-романтической
«мыслью». Ср. у Марлинского во «Фрегате "Надежда"» (1833)
размышления о статуе Психеи, вероятно, подсказанные Баль-
заком: «Под младенческою улыбкою Душеньки вкралась уже
неясная дума <...> Мысль невольно бросила на лицо <...> тень
важности <...> Пламенный резец Кановы [причисленного здесь
к романтикам] размягчил в тело мрамор, но мысль дала жизнь
этому телу, вдохнула в него душу»34.
АЗБУКА ИСКУССТВА И «АНАТОМИРОВАНИЕ».
ЛЖИВЫЙ НАСТАВНИК. Как, спрашивается, соотнесена в
П вся эта противоречивая подача «мысли» с привычной темой
мудрого слова и обретаемого наставничества? Прежде всего, над-
лежит уточнить, что мотив ученического копирования действи-
34 Бестужев-Марлинский А.А. Указ. соч. Т. 2. С. 116—117.
Глава шестая. Беглец и судья
381
тельности в повести двупланен35. Начинающий художник в Пр
жестоко удручен необходимостью заниматься «сухим, скелет-
ным трудом» — тщательными точными «копиями с антиков», ис-
следованием «скучных начал и стихий». Он мечтает сразу по-
стигнуть глубочайшие тайны искусства. Предосудительность та-
кого желания понятна — ведь изучение «начал» есть обязатель-
ная стадия творчества, его «азбука». Но здесь она заведомо
поставлена в настораживающую типологическую связь и с труп-
ной анатомией, и с кустарщиной ремесленников (противоре-
чие, очень показательное и для «Живописца» Полевого).
В то же время нужно помнить, что приход героя в кар-
тинную лавочку был сопряжен с надеждой отыскать неведомый
шедевр — т. е. со смутной надеждой на наставничество, вопло-
щенное в картине какого-либо «великого мастера». Последне-
го замещает, однако, демонический старик, который, будто от-
зываясь на заветные помыслы героя, поучает его: «Что тебе за
охота целые веки сидеть за азбукой, когда ты давно можешь
читать по верхам?». Вняв этому совету, художник впоследст-
вии осуждает «то, что лепится строчка за строчкой: это уже ре-
месло, а не художество». На деле же к ремеслу причислены его
«безжизненные модные картинки» — он заключает свою рабо-
ту в заученные наизусть «формы», отождествленные не только
с «мундиром, да корсетом, да фраком», но и, как нетрудно до-
гадаться, с прописями, «строчками».
АЗБУКА И ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ГНОЗИС. Удачли-
вому имитатору противопоставлены трудолюбивый художник-
«отшельник», обучавшийся в Италии у подлинных наставни-
ков, — он вдохновлялся шедеврами «великих учителей» и пре-
жде всего «божественного Рафаэля», научившими его пости-
гать «величавую идею создания». Теперь развертывается кон-
фликт ремесла и подлинной грамоты, запечатленной в дивной
картине. Ошеломленный Чартков, мучимый раскаяньем, пы-
тается создать символический автопортрет — «изобразить от-
35 Реальный комментарий к теме живописи в П (и НП) см.: Машковцев Н.Г.
Гоголь в кругу художников: Очерки. М., 1955. С. 36 и ел. Религиозные те-
мы в П применительно к позднему Гоголю рассматриваются в статье: Бело-
усов А.Ф. Живопись в «Портрете»: К изучению «загадочной» повести H.B. Го-
голя // Преподавание литературного чтения в эстонской школе: Метод, раз-
работки. Таллинн, 1986. С. 14. О религиозной проблематике П и прежде все-
го о связях Гоголя с назарейской школой см. в ценной работе: Джулиани Р.
Гоголь, назарейцы и вторая редакция «Портрета» // Поэтика русской лите-
ратуры. М., 2001. С. 127-147.
382
Часть вторая. Вавилон
падшего ангела» (это и сквозная тема «Абадонны» Полевого),
но его парализует «незнание самых первоначальных стихий; про-
стой, незначущий механизм охлаждал весь порыв»; «какое-
нибудь незначущее условие, знакомое ученику, анатомическое
мертвое правило — и мысль замирала». Выходит, «механизм»
и анатомия, ранее скрепленные с мотивом «автомата», наби-
рают здесь положительный смысл, подключенный к контексту
ученичества.
Позднее, стремясь избежать двусмыслицы, Гоголь снял
в основном тексте процитированные определения, но сути де-
ла это не меняет, и противопоставление полезного учебного
«механизма» мертвым «затверженным формам» остается дос-
таточно зыбким. «Первоначальные стихии», «азбука», «строч-
ки» идентифицируются также с фрагментарными школьными
пособиями — с «куском гипсовых рук» в мастерской героя, с
«эскизами, начатыми и брошенными». В НП это «гипсовые
руки и ноги», незаконченные пейзажи и т. п. Мотив ярмарки,
дробности и несколько плюшкинского хаоса ориентирован на
грядущее созидание «гармонии» из кусков, в которых уже про-
свечивает ее летучий облик, подобно тому, как в «нарисован-
ной вниз головою нимфе» на работах художников пискарев-
ского типа предугаданы черты будущей русалки, вовлекающей
Пискарева в сомнамбулические странствия.
ИСХОДНОЕ ЕДИНСТВО ОБОИХ НАЧАЛ. Эта не-
избывная типологическая близость двух типов воплощенной
«грамоты» естественно соприкасается у Гоголя с двупланностью
пространственного хаоса, дробности, пустот и хтоники, равно
подготавливающих как вторжение дьявола, так и экстатичес-
кую встречу героя с сакральным началом. Пыль и грязь, по-
крывающие сатанинский портрет в лавке, сродни «сору и дряз-
гу» в мастерской вдохновенного мечтателя Пискарева; и то, и
другое символ хаотической материи, сквозь которую просве-
чивает иная, высшая жизнь.
Перед Гоголем вставала во всей необъятной сложности
прежняя задача, требующая принципиального разграничения
двух вариантов пути, мудрости и спасительного слова, т. е. за-
дача поляризации двух «потусторонних» образов, которую он
не смог решить в Вечерах. В В он отождествил оба образа —
сакральный и демонический — в русле второго; в комических
текстах второй группы ту же операцию произвел так, что са-
кральный, вернее, псевдосакральный план постоянно переби-
Глава шестая. Беглец и судья
383
вался и пародировался демоническим, выступавшим как его
сущностная подоснова — и оба ряда взаимно нейтрализовыва-
лись, обессмысливались. Между тем старая тема освобождения
мира от власти дьявола совсем не исчезает из гоголевской ми-
фологии, а лишь по необходимости затушевывается, отодвига-
ется — и вновь актуализируется в текстах позитивной подгруп-
пы. Усилия Гоголя будут в них направляться к тому, чтобы,
компрометируя магическую мудрость дьявола, показать ее зло-
вредность и мнимость, передав сокровенное спасительное Сло-
во его сакральному антиподу. Но гоголевские демон и святой
вышли из общего дохристианского источника, фольклорным
олицетворением которого был мудрый и всесильный владыка
солнечного царства, а сублимированным философским адеква-
том — всеединый, непостижимый и страшный абсолют. Поэто-
му генетическая однородность черта и божества приоткрывает-
ся у Гоголя даже тогда, когда эта связь внешне строится по
контрасту. В Пр иконописец идет к дьяволу-ростовщику имен-
но за мыслью и Словом, хотя эта цель здесь как бы вывернута:
«Мысль употребить <...> это лицо в своей картине, где хотел
он изобразить одержимого бесами, которых изгоняет могущест-
венное слово Спасителя, эта мысль заставила его усилить рвение».
МЛАДЕНЕЦ. На первых порах, однако, именно бес из-
гоняет и самого художника, и из души его — «слово Спасите-
ля», побуждая его попрать заповедь братолюбия. Но сам сю-
жет задуманной им картины — тот же, что в НПР у Вакулы,
нарисовавшего изгнание «адского духа», — и, подобно Вакуле,
художник затем намеревается одолеть вызванного им к бытию
беса-наставника с помощью новых сакральных сил, как мы зна-
ем, запечатленных на созданной им иконе Богородицы. Так
заново решается тема Вечеров.
Сатанинский портрет, как в НПР изображение беса на
церковной стене, пугает младенцев («Дети испустили крик, взгля-
нувши на него»), а затем убивает их вместе с матерью; моти-
вировка убийства — нарушение набожным художником старо-
го запрета на слово: он оглашает тайну священнику вопреки
велению дьявола.
Приоткрываемое здесь функциональное отождествление
младенца со Словом далее положительно реализуется в вопло-
щении Логоса, очерченном, как в НПР, под углом рождест-
венской топики, особенно педалированной в поздней редак-
ции. Финальные сцены НПР в П будто движутся вспять — от
384
Часть вторая. Вавилон
плачущих, обреченных детей к Рождеству Христову, изобра-
женному художником-победителем: «Чувство божественного
смирения и кротости в лице Пречистой Матери, склонившей-
ся над Младенцем, глубокий разум в очах Божественного
Младенца <...> и, наконец, святая, невыразимая тишина, об-
нимающая всю картину, — все это предстало в такой соглас-
ной силе и могуществе красоты, что впечатление было маги-
ческое».
Существенно, что чисто лексически сама сцена совпада-
ет со столь же католической риторикой «Жизни». В П дана, ко-
нечно, именно католическая Мадонна, а не традиционно-пра-
вославная Богородица, в чертах которой подчеркиваются во-
все не смирение и кротость, а, как заметил Ф. Буслаев, «муже-
ственность и строгость».
Магическое слово, отнятое у сатаны, устами сакрализуе-
мого художника учит теперь любви к ближнему и уменью во
всем «находить внутреннюю мысль <...> высокую тайну соз-
данья». Слово — история портрета, оглашенная по завету ху-
дожника его сыном, — наконец, действительно изгоняет дья-
вола, если не из мира, то хотя бы с аукциона.
БОЖЕСТВЕННАЯ МАТЬ И САТАНИНСКИЙ ОТЕЦ.
Тема двух «грамот» и двух наставников взывает, как в Вечерах,
к теме двух творцов или двух родителей — сатанинского и свя-
того. В роли второго предстает, конечно, «Божественная Ма-
терь» мира (а по отношению к самому рассказчику — его род-
ной отец, сподобившийся стать праведником). Отец же инфер-
нальный — это земной владыка, Петр, т. е. Петромихали, имя
которого, опущенное в основной редакции, воскресает в за-
ботливо маркированном отчестве героя; фраза из газетной рек-
ламы — «"Виват, Андрей Петрович Г Чарткову очень понрави-
лась: печатным образом называют его по имени и отчеству —
честь, доныне ему совершенно неизвестная». О том, что речь
идет именно о родовой связи, свидетельствует в придачу и мо-
тив золота, найденного среди «фамильных» портретов, кото-
рый безошибочно тянется к избитой теме тайного наследст-
ва, указанного портретом предка36; ср. в гоголевской повести:
36 Основной — позднее пополнявшийся другими авторами — перечень источ-
ников П см.: Чудаков Г.И. Отношение творчества Н.В. Гоголя к западно-
европейским литературам // Университетские известия. Киев, 1908. № 8.
С. 101—105; Гиппиус В. Указ. соч. С. 50, 176—177. В последнем случае осо-
бенно ценна аналогия с ирвинговским «Заколдованным домом», разрабаты-
Глава шестая. Беглец и судья
385
«В изображении его воскресли вдруг все истории о кладах,
шкатулках с потайными ящиками, оставленных предками для
своих разорившихся внуков»; «Чей бы ты ни был дедушка, а я
тебя поставлю за стекло и сделаю тебе за это золотые рамы»;
в Пр: «Эти деньги для меня священны! <...> Они вверены мне
покойным отцом».
ТЕМНЫЙ СВЕТ. Мы помним по Вечерам, что золо-
то, пока оно не рассыпается «черепками», традиционно связы-
вается у Гоголя и со светом, а последний, в свою очередь,
идентифицируется с душой и мыслью. В П, да и в прочих по-
вестях петербургского цикла, гностическое представление о са-
тане как творце и владыке космоса, смешанное с архаическим
образом мудрого загробного предка, постоянно, как и в Вече-
рах, борется с воззрением на дьявола как на захватчика светил
и похитителя души. Уподобляясь исполинскому мертвецу в СМ
или Вию, страшный предок, пронзая глазами душу Чарткова,
вбирает, втягивает ее в себя, что совмещается с мотивом гре-
ховной трапезы в ее предельно архаизованной форме — как за-
глатывание героя змеем: «Губы его стали вытягиваться к нему,
как будто бы хотели его высосать...» С захватом мысли (смыс-
ла творчества) и души отождествлено похищение света дья-
вольским стариком, который подтягивается к набору сатанин-
ских старцев-захватчиков света из МН и СМ, — и к нечисти,
крадущей луну и звезды в НПР: в Пр глаза антихриста «свети-
лись, вбирая в себя лунный свет».
Но параллельно развивается и мотив собственно демо-
нического -— «прозрачного, тонкого, сомнительного света», за-
хватывающего небо и, в свою очередь, сливающегося со смер-
тоносным взором старика: «Сияние месяца <...> сообщило ему
странную живость». Этот, так сказать, добавочный свет также
перенесен сюда из МН («Какое-то странное упоительное сия-
ние применилось к блеску месяца») и из В, где вначале дан
сходный лунный колорит, предшествующий ночному солнцу.
Демонический ночной свет там еще обаятелен, и, по возмож-
вающим тему родового наследия и наследства. Чижевский со ссылкой на
своего ученика Мюллера указывает на сходный эпизод в автобиографии
Юнга-Штиллинга: ср. в той же связи историю отцовского наследства, по-
лученного «одной девицей в Малороссии», рассказанную Лабзиным в его
предисловии к книге: Слова воспоминания об усопшем незабвенном друге
Иоанне Генрихе Юнге, прозванном Штиллингом, от некоторых друзей его.
СПб., 1818. С. 4. О теме «торгового направления» в двух редакциях П см.
комментарий Н.И. Мордовченко: ПСС. Т. 3. С. 673.
386
Часть вторая. Вавилон
ности устраняя в П нежелательные поэтические ассоциации,
Гоголь здесь приглушенно противопоставляет свечению меся-
ца «озаряющее» солнце — вышеупомянутый «свет мысли», тая-
щийся в природе и искусстве, т. е. исподволь вводит уже зна-
комую нам тему двух светил, перекликающуюся со скрытой
идеей двоебожия.
Как в БГ, НПР, В, волшебный свет смешан с перемен-
чивыми «тенями», что, конечно, указывает на гностико-герме-
тическую тему «темного света», уже освоенную, как мы убеди-
лись, гоголевскими современниками. Одновременно, в общем
ключе «бытовой» дискредитации демиурга как пошлого ремес-
ленника, страшный лунный свет «сливается с сиянием свечи»
(Пр) или модифицируется в «новоизобретенные сальные све-
чи» из газетного объявления, соседствующего с восхвалением
«необыкновенных талантов Чарткова». Луна, сниженная до
сальной свечи, относится, само собой, к тому же гностическо-
му комплексу обманчивых искусственных светил, в который
входят «смоляной канат» и «деревянное масло» (ЗС), лживый
смрадный фонарь будочника в мире бегущих теней (НП), фо-
нарь, «умирающий» или «капризный», бросающий «страшный
блеск» на город, который прорастает «огромной тенью» (пе-
тербургские наброски), манящий фонарь у входа в чиновни-
чью квартиру и фонари на ночной улице, сменяющиеся мра-
ком и каламбурным «огоньком в какой-то будке <...> на краю
света» (Ш), обращенный свет камеры обскуры (ПТ), «поддель-
ный свет» ночной иллюминации, оскорбляющей небо, и свет,
символически смешанный с тенью, как в каббалистической кос-
мологии Пордеджа, в том городе, куда возвращается Чичиков
со списком душ (ср. в «Абадонне» Полевого и ряде других тек-
стов 1830-х годов).
ОСВОБОЖДЕНИЕ СВЕТА. Герой НП, БГ и петер-
бургских зарисовок устремляется — реально или мысленно —
от этого темного дьявольского света к свету воплощенной мыс-
ли: к «светящейся лампаде» художника, «трепетной лампе» по-
эта, лампе в комнате прекрасной незнакомки. В Пр индиви-
дуально-эскапистское движение — уход автора портрета в пус-
тынь — преломляется в последующее освобождение плененно-
го света и мира, соотнесенное с темой Страшного Суда. В но-
вом контексте подхвачена космологическо-сотериологическая
линия НПР. Сакрализованный иконописец — сам, подобно ка-
ющейся Пидорке в ВНИК, отождествившийся с иконой (он
Глава шестая. Беглец и судья
387
напоминает святого, «глядящего с полотна, на которое перенес-
ла его рука художника»), как мы знаем, рассказывает сыну о
своем экстатическом духовном взлете и о том, как явился ему
«Пречистый лик Девы», поведавшей, что сила антихриста рас-
сеется, «если кто торжественно объявит его историю по исте-
чении пятидесяти лет в первое новолуние». Пятидесятилетний
срок, «юбилей» — излюбленная тема Сковороды и других тео-
софов — взят из Лев 25:8—10, где его наступление знаменует-
ся трубным гласом, объявляющим «свободу на земле всем жи-
телям ее»; это освобождение земли от покупщиков, а «брать-
ев» — от власти ростовщичества, того самого, которым в гого-
левской повести занимается антихрист. Тема земли, спасаемой
сакральным Словом, попадая в апокалиптический контекст, до-
полняется темой обновленного света: «новолуние», замыкаю-
щее Пр, — это преображение луны, в начале повести захвачен-
ной антихристом.
СОЕДИНЕНИЕ ДВУХ МОДЕЛЕЙ И КОСМИЧЕ-
СКОЕ ОХРАНИТЕЛЬСТВО. В то же время мы возвраща-
емся здесь к космогонической проблеме, постоянно, начиная
с Вечеров, привлекавшей внимание Гоголя. Очищение мира
внутренне согласуется с необходимостью не только «отобрать»
его у черта, но и атрибутировать его сотворение Богу, наделяе-
мому тем самым и статусом подлинного законодателя. Этим
сдвигом объясняется любопытное наложение двух космогони-
ческих моделей в несколько сбивчивом пророчестве аскета-ху-
дожника: «Уже давно хочет народиться антихрист, но не мо-
жет, потому что должен родиться сверхъестественным образом;
а в мире нашем все устроено Всемогущим так, что совершает-
ся все в естественном порядке, и потому ему никакие силы,
сын мой, не помогут прорваться в мир. Но земля наша — прах
пред Создателем. Она по его законам должна разрушаться и с
каждым днем законы природы будут становиться слабее, и от-
того границы, удерживающие сверхъестественное, приступнее»
(Пр). Откликнувшись здесь на расхожие эсхатологические на-
строения эпохи, Гоголь сообщил образу Творца характерный
оттенок двусмыслицы. Пусть земля создана Богом — для Него
она «прах», а установленные Им «законы» сводятся в конеч-
ном счете к разрушению законов мироздания. Как разруши-
тель вселенной Бог вместе с тем неизбежно способствует втор-
жению антихриста, который, со своей стороны, подвизается в
обращенной роли гностического Христа-спасителя, проника-
388
Часть вторая. Вавилон
ющего в мир, чтобы освободить души из-под власти дьяволь-
ских законов. Важна зато новая тенденция, прорывающаяся
сквозь все эти противоречия. Гностический акосмизм, свойст-
венный второй группе в целом, в Пр уже заменен космическим
охранительством — симптомом охранительства казенно-нацио-
налистического, которому еще предстоит расцвести в позднем
гоголевском творчестве.
Подведем итоги. Посрамление сатаны в петербургском
цикле принимает характер изобличения, т. е. дискредитации
его мудрости, открывающей путь сакральному началу и суду
над грехами. «Значительность» демонического лика должна ис-
чезнуть, смениться, как в Пр, «незначащим пейзажем», а до-
бытая мудрость — воплотиться в новом, очищенном бытии, об-
рести новую знаковую природу.
В какой мере удалась Гоголю эта трансформация, крайне
затруднительная для дуалистического сознания, покажет даль-
нейший анализ, побуждающий, в частности, обратиться к бо-
лее подробному освещению идеологического генезиса ЗС.
СЮЖЕТ О ЦАРСКОМ СЫНЕ В ЗС. Как было ска-
зано выше, их основная коллизия выросла из одного верте-
ровского эпизода, к которому отчасти тянется и «монархиче-
ская» линия повести. Но превращение Поприщина в Ферди-
нанда VIII выказывает некоторую аналогию и с размышления-
ми самого Вертера о том, как бы он себя повел, если бы стал
«государем» (запись от 15 сентября). В литературе отмечались
и параллели с Гофманом. Однако наиболее общим, хотя и от-
даленным источником монархических амбиций Поприщина яв-
ляется универсальный гностико-манихейский миф о падшем
человеческом духе как «царском сыне», ввергнутом в безумное
земное заточение37. В ЗС этот сюжет, естественно, осложнен
и инвертирован за счет безумия центрального персонажа. В ма-
нихейских космогонических текстах, адаптированных бароч-
но-теософской традицией, опьяневшего, отравленного, усып-
ленного героя, плененного Сынами Тьмы и забывшего о сво-
ем царском сане, терзает бешеная собака или змей38 — ср. под
этим углом всю «кинологическую» тему ЗС, прослеживаемую
(с опорой на известные гофмановско-сервантесовские и ти-
ковские реминисценции) к обитателям гностического звери-
37 Описание этого мифа см.: Jonas H. The Gnostic Religion: The Message of the
Alien God and the Begininngs of Christianity. P. 49—82.
38 См.: Jonas H. Op. cit. P. 69.
Глава шестая. Беглец и судья
389
ного града из ПГ. Другой, менее важный источник — 21-й пса-
лом, включающий в трагические причитания царя Давида жа-
лобы на «псов» (17:21). Прозрение же «царского сына», пробу-
жденного спасительным Зовом (Письмом), описанное, напри-
мер, в «Гимне Жемчужине» и других текстах39, типологически
поразительно сходно с мнимым прозрением Поприщина («Приз-
наюсь, меня вдруг как будто молнией осветило. Я не пони-
маю, как я мог думать и воображать себе, что я титулярный
советник» и т. д.) и с его ожиданием вести с родины. Нельзя
не отметить в этой связи и полное отсутствие какого-либо на-
мека на возможность «церковного» спасения.
ИСТОЧНИКИ ГНОСТИЧЕСКОЙ ТЕМЫ. Тут уме-
стно напомнить, что практически одновременно с ЗС, НП, П,
В и Н Гоголь готовил курс лекций по истории Средневековья,
причем в разделах, посвященных Византии и Арабскому Вос-
току, он уделил некоторое место манихейству, зороастризму и
различным гностическим ересям, включая маркионскую, всту-
пившим в резкий конфликт с византийской ортодоксией. Та-
ким образом, мы располагаем определенным свидетельством
профессионального знакомства Гоголя с историей гностичес-
ких движений, проливающим свет на антиклерикализм петер-
бургского цикла в целом (за исключением Пр, где уже наме-
чается сдвиг в сторону церкви, хотя и особой, эскапистски-ас-
кетической). Что касается усвоенного «Вертера», то его дуалис-
тическая топика адекватно отвечала общему неогностическому
теософскому направлению предромантической и романтичес-
кой эпохи. В связи со специфической темой «царского сына»
можно вспомнить, например, о знаменитом афоризме Новали-
са «Alle Menschen sollen thronfahig sein», а на русском литера-
турном материале конца XVII — начала XIX века — о «Стран-
ствующем слепце» С. Боброва или о романах М. Хераскова с
их героями — царскими сыновьями, попавшими в сатанинс-
кое — вавилонское, египетское и пр. — узилище. В романтиче-
скую эпоху эта мифологема сохраняла понятную популярность,
и гностическую схему ЗС мы в зачатке найдем хотя бы у По-
левого в социальной патетике «Живописца»: «Человеку, кото-
рый мечтал видеть в себе сына великого властителя, открыва-
ют, что он сын раба, вместо трона ему указывают на ошейник
невольника!»40.
39 См.: Jonas H. Op. cit. P. 69, 86, 115.
4° Полевой Н. Живописец. С. 152-153.
390
Часть вторая. Вавилон
ИСПАНИЯ. Что же до «испанского» антуража ЗС, то
тут сказалось часто отмечавшееся воздействие соответствую-
щей традиции романтизма, унаследованной от Шиллера и го-
тических романов и со временем включившей в себя соеди-
нение бреда величия с темой испанской инквизиции. К этой
линии, очевидно, попросту примыкало и известное сближение
в «Северной пчеле» за 1833 год публикаций о безумцах и об
Испании, питавшее воображение гоголевского героя. Еще до
того, в 1832 году, банальный синтез экзотической Испании и
безумия, дополненный мистицизмом, пародировался Баратын-
ским в рассказе «Перстень»; он был напечатан, кстати, в том
же втором номере «Европейца», в котором была помещена ста-
тья П. Киреевского об Испании, где, среди прочего, рассказы-
валось о том, что «религиозный фанатизм дает сумасшествию
испанцев характер мрачный и неистовый»41. Герой «Перст-
ня» офицер Антон Опальский, начитавшийся Эккартсгаузена,
впадает в мистицизм и становится каббалистом масонского по-
шиба; вдобавок он воображает, будто родился в Испании, всех
своих знакомых считает испанцами, а себя величает доном
Антонио.
ПОПРИЩИН - ЧИТАТЕЛЬ ЛАБЗИНА. Мечтания
героя ЗС также проникнуты прозрачными масонско-теософ-
скими реминисценциями. Поприщин, симптоматически при-
нимающий директора за масона, выказывает несомненное зна-
комство с масонской литературой — согласно ЗСч, в перепис-
41 Современное состояние Испании // Европеец. Журнал И.В. Киреевского. М.,
1989. С. 183. О перипетиях тогдашней борьбы за испанский трон и о про-
чих политических реалиях в их газетной подаче см.: Пумпянский Л.В. Указ.
соч. С. 337—340. См. также ст.: Золотусский И. «Записки сумасшедшего» и
«Северная пчела» // Поэзия прозы: Статьи о Гоголе. С. 145—164. Задолго до
того сюжет ЗС связал с газетными публикациями о безумцах В. Гиппиус. На
гофмановские источники образа указала, в частности, А. Ботникова. С. Фус-
со остроумно усмотрела в Поприщине пародию на гоголевский идеал истори-
ка из «Арабесок»; см.: Fusso S. The Landscape of «Arabesques» // Essays on Gogol.
P. 124—125. He прекращаются и поиски «реального прототипа». С.А. Козлов
предлагает кандидатуру П.А. Габбе. См.: Пятые тыняновские чтения: Тези-
сы докладов для обсуждения. Рига, 1990. С. 12—15. В своей обзорно-ком-
пилятивной заметке «Культурологическая аллюзия в "Записках сумасшед-
шего" Гоголя» А.Н. Кузнецов ссылается на Торквато Тассо и на его пане-
гириста Батюшкова как на парадигму поэтического безумия в русской лите-
ратуре; см.: Н.В. Гоголь: загадка третьего тысячелетия: Первые гоголевские
чтения. М, 2002. С. 93—95. Еще раньше на ту же пару указывал А. Сергл
(правда, в связи с Пискаревым, а не Поприщиным); см.: Sergl A. Gogol's Opi-
um Genesis and Meaning of the Piskarev-Sujet in «Nevskij Prospekt». P. 178—179.
Глава шестая. Беглец и судья
391
ке собачек он обнаруживает заимствования из «немецкого со-
чинения, переведенного Лабзиным». Напомню, что Лабзин пе-
реводил главным образом Юнга-Штиллинга и Эккартсгаузена.
В 1832 году та же «Северная пчела», откуда, по наблюдениям
Л. Пумпянского и Н. Степанова, черпал вдохновение будущий
«Фердинанд VIII», опубликовала обширную подборку афориз-
мов Эккартсгаузена (этим указанием я обязан И. Мартынову);
чуть позже об Эккартсгаузене уважительно рассуждают герои
тимофеевского «Художника». Сами же записи Поприщина в
своей «теоретической» части представляют собой пародию, с
одной стороны, на филиппики Хераскова и прочих масонов
против «умствующих просветителей» («Кадм и Гармония»), с
другой — на натурфилософские опусы. Ср. интонационный строй
поприщинских озарений и нападки на физиков, которые «пи-
шут глупости», — и, например, такое безапелляционное рассу-
ждение Н. Новикова из его послания Карамзину, написанно-
го в 1814 году и в 1832 году перепечатанного в собрании пи-
сем С. Гамалеи:
«С позволения наших почтенных астрономов, они изволят бре-
дить, находя более седми планет <...> Ни больше, ни меньше седми
планет быть не может <...> Нынешние физики, не довольствуясь че-
тырьмя стихиями, которые Бог сотворил четыре только, а не более,
совсем их разжаловали из стихий <...> Какая слепота и какое ни-
щенское понятие о стихиях <...> И кто может все их бредни ис-
числить»42.
НАТУРФИЛОСОФСКАЯ МЕДИЦИНА. Того же па-
родийного свойства поприщинские домыслы насчет того, что
люди напрасно «воображают, будто человеческий мозг нахо-
дится в голове; совсем нет! он приносится ветром со стороны
Каспийского моря»43. Согласно Сенковскому, человеческий
мозг тоже находится не в голове — или, по крайней мере, не
только в голове. Подвергая натурфилософские и мистичес-
кие пассажи «Черной женщины» своеобразной материали-
стической критике, он заявил, что «внутренний мозг челове-
ческого тела <...> так называемые ганглии, получили в удел
некоторые умственные отправления, как то инстинкт или пред-
42 Цит. по второму изд.: Письма СИ. Г[амалеи]. Кн. 2. 1836. С. 274.
43 В этом пассаже Гоголь наряду с натурфилософскими теориями пародирует
исихастское «духовное собирание ума», введенное здесь в демонологичес-
кий контекст: Каспийское море наделялось инфернальной и эсхатологиче-
ской коннотацией, встречающейся и у самого Гоголя в «Арабесках».
392
Часть вторая. Вавилон
чувствие <...> Здесь также помещаются фантазия и вообра-
жение <...> сила живописная, которую мы, быть может, не-
правильно приписываем голове <...> Это центр внутреннего
мира человека, как голова центр его внешнего мира; это соб-
ственная голова желудка, действующая независимо от насто-
ящей головы, поставленной на страже снаружи <...> так что
если б желудок с ганглиями был у человека на плечах, а го-
лова его там, где теперь желудок, человек был бы мудрец хоть
куда»44. По части научной основательности от подобных вы-
водов недалеко отстоит и мнение Поприщина относительно
честолюбия, вызываемого тем, что «под язычком находится
маленький пузырек и в нем небольшой червячок <...> и это
все делает какой-то цирюльник <...> Турецкий султан подку-
пает цирюльника и хочет по всему свету распространить ма-
гометанство» (в окончательной редакции сообщницей цирюль-
ника вместо султана была повивальная бабка). Эти анатоми-
ческие открытия столь же похожи и на поздние новиковские
рассуждения о медицине либо на медицинские фантазии Эк-
картсгаузена, который писал о «магнетической» функции язы-
ка как органа, «принимающего материю огня»45, и т. д. Все
это, однако, общие места так называемой гуморальной меди-
цины, получившей демонологическую интерпретацию в из-
вестном сочинении Мартина Дельрио, которое в рассматри-
ваемый период, по крайней мере в католических кругах, еще
считалось достаточно авторитетным пособием по душевным
болезням.
В современной ему прозе Гоголь мог встретить пародию
на медицину и физику у Бальзака в «Шагреневой коже» или у
его русских подражателей — например у Марлинского во «Фре-
гате "Надежда"». Отсюда Гоголь мог позаимствовать и само
соединение «носологии», притягивающей воображение Попри-
щина, с общей картиной его безумия. По словам доктора во
«Фрегате "Надежда"», нос «служит вместо охранного клапана
в паровых котлах <...> и самое безумие есть не что иное, как
<...> пары, или мокроты»; врачи же безумцам «бреют голову,
льют холодную воду на темя [дословный перечень поприщин-
ских мучений] и охлаждают его ледяным колпаком...» — следу-
ет ученая лекция о «разрядах» безумия.
44 БдЧ. 1834. Т. 4. Отд. V. С. 33-34.
45 Мысли Эккартсгаузена о положительном начале жизни и отрицательном на-
чале смерти. М., 1810. С. 181.
Глава шестая. Беглец и судья
393
ПЛАТОНОВСКИЙ ДЕМИУРГ. От этих механисти-
ческих толкований, апеллирующих к отвергаемой романтика-
ми барочно-картезианской теме мира и человека как машины,
механизма, был только один шаг до того, чтобы указать на ме-
ханика, ремесленника, стоящего за устройством — или злона-
меренно вносящего в него порчу. Физиологическая механика,
вышучиваемая Марлинским, восходит к античной медицине и
к Платону. И здесь, в духе типично гностической полемики с
Платоном и Библией, гоголевская пародия направляется про-
тив демиурга в «Тимее», отождествленного древними гности-
ками с еврейским Богом46. В «Тимее» мир и человек суть соз-
дание отцовского формирующего первообраза и материи, на-
зываемой Восприемницей или Кормилицей, — ср. у Гоголя
могущественного ремесленника (цирюльника) и повивальную
бабку. Боги, подручные демиурга, которых гностики называли
«жалкими ремесленниками», при изготовлении человека обиль-
но использовали всевозможные канатики, пузырьки и т. п., при-
чем их расстройством непосредственно объяснялись у Плато-
на душевные и производные от них социальные пороки. На-
смешливым нападкам подвергались платоновский демиург и
«старуха стоиков Пронойя» также у эпикурейцев в изложении
Цицерона («О природе богов», I: VIII, 18), книга которого бы-
ла переведена Г. Комковым еще в 1779 году.
СМРАДНАЯ ЛУНА. Именно с платоновским образом
вселенского демиурга — создателя небесных светил — негатив-
но корреспондирует у Гоголя и фигура глупого немецкого ре-
месленника — бочара, создавшего, как уже упоминалось, не-
годную луну из «смоляного каната и части деревянного мас-
ла». Посредующим звеном по отношению к «Тимею», наряду
с универсальным мифологическим образом кузнеца, выковав-
шего месяц (Ильмаринен, Гефест в 66-м орфическом гимне и
пр.), могли тут послужить помпезные космогонические «мис-
терии» уже не раз упомянутого у нас Тимофеева. Кустарный
мистицизм «русского Байрона», как величал его Сенковский,
вообще сулил богатый простор для поприщинского бреда. Не-
задолго до того как Гоголь приступил к работе над ЗС, отдель-
ным изданием вышел тимофеевский «Поэт», украшенный эпи-
графом, вполне пригодным для НП и прочих повестей петер-
бургского цикла: «Ради Бога, не мучьте меня вашею сущест-
46 См.: Jonas H. Op. cit. P. 43-44
394
Часть вторая. Вавилон
венностью! Переселитесь хоть на минуту в какой-нибудь но-
вый мир!». Тимофеевский Поэт отзывается о человечестве —
«бездушной машине» — столь же сурово, как Поприщин или
герой погодинской «Ад ел и»; в манере сатирико-нравоописа-
тельной классификации, характерной для 1830-х годов, он пе-
речисляет губительные страсти, владеющие людьми: «Безумье,
скука, зависть, ложь, / Корысть под маской патриота»*1 и т. д.
Человек для него — падший «порфироносный царь», утратив-
ший первозданное одеяние мудрости и света.
Вселенную и небесные тела он третирует примерно в тех
же саркастических выражениях, что и гоголевский «испанский
король» — дрянную луну бочара, напустившую «по всей зем-
ле вонь страшную»: «Вонючий запах серы, / Едва мерцающий
огонь!..» Земля — «черный шар, / Покрытый дрязгом и червя-
ми». Тимофеев в наибольшей мере и с гротескным усердием
реализовал ту тягу русских романтиков к альтернативному ми-
роустройству, о которой мы говорили в четвертой главе48. Вза-
мен столь убогого мироздания (мрачная картина которого, воз-
можно, была подсказана монологами Гамлета и Лира) его По-
эт, явно соперничая с подразумеваемым демиургом, творит но-
вую, совершенную землю, живо напоминающую «нежный шар»
в ЗС: «Пусть этот остов превратится / В пустой, эфирный, круг-
лый шар» — новое солнце и «красавицу луну», «бледную, как
пламя в полупрозрачном хрустале»49.
К тому времени Сенковский уже издал свои «Фантасти-
ческие путешествия», включив в них «Ученое путешествие на
Медвежий остров». Здесь он в свойственной ему клоунской ма-
нере отреагировал на опасения и несуразные слухи, вызванные
кометой Галлея. Один из персонажей, астроном, сравнивает зем-
лю со «старым горшком», а комету — с «киселем, состоящим
из грязи» и пр. Комета названа «небесной метлой», ее ловят
клещами «за хвост», словом, обращаются с ней не менее бес-
церемонно, чем с луной у Гоголя. Поприщин, поселивший но-
сы на «нежном шаре», боится, что земля сядет на луну и «раз-
дробит в муку носы наши». Прямое соотнесение носов с не-
бесными телами, «помятыми и переломленными в своем па-
дении», дается и в «Ученом путешествии». В другой повести
47 Поэты 1820-1830-х годов. Т. 1. С. 753.
48 Ср. у В. Печерина в «Песни Вольдемара» (1833): «Мне ль в бездействии, тос-
куя, / Как былинке прозябать? / Нет! Я бог! Миры хочу я / Разрушать и со-
зидать!» (Поэты 1820-1830-х годов. Т. 2. С. 466).
49 Там же. С. 599-637.
Глава шестая. Беглец и судья
395
Сенковского, «Большой выход у Сатаны» (1833), незадачливый
черт отождествляется с луной.
Применительно к мотиву демонических ламп или «воню-
чего масла» петербургских фонарей и к немецкому происхож-
дению бочара в ЗС напомним также афоризм Полевого в «Бла-
женстве безумия»: «Германия снимает с лампад просвещения
нагар, но зато от нее пахнет маслом». У него же в «Абадонне»
показана провонявшая маслом комната во дворце немецкого
правителя, где запачканные люди чинят лампы. Один из них
в шутку называет себя «первым просветителем княжества»50.
Эти метафоры, как и гоголевская германофобия в петербург-
ском цикле, сопряжены с неприязненным отношением к Гер-
мании, обострившимся в русской культуре 1830—1840-х годов51.
Примечательна в то же время символическая связь этих смрад-
ных светильников с земным «просвещением», отвечавшая дав-
ней консервативно-обличительной установке. Но имеются у
Гоголя и собственно немецкие аналоги: его космического бо-
чара нетрудно сопоставить, с одной стороны, с гофмановским
бочаром Мартином, сочетающим разговоры о бочках с астро-
логией, а с другой — с пьяным врачом из «Эликсиров дьяво-
ла», который щипцами снимает нагар с луны52.
ЗВЕЗДЫ И БУКВЫ. Как у Сенковского, у Гоголя в
соотнесении луны и носа угадывается влияние оживившейся в
1830-х годы мистической физиогномики, ассоциировавшей в
астрологическом ключе части лица с планетарными сферами.
Но эта связь у обоих авторов тут негативно переосмыслена, хо-
тя и по-разному: Сенковский пародирует ее в привычном сти-
ле коммерческого зубоскальства, приправленного просветитель-
ско-сатирическим скепсисом, Гоголь — вводит в гностико-апо-
калипсический подтекст; к последнему подтянуто, конечно, и
явственное отождествление орденской «звезды» с чертом. Этот
50 Полевой Н. Абадонна. 4. 3. С. 139-140.
51 См.: Славгородская Л.В. От «геттингенской души» до Андрея Штольца: к эво-
люции представлений о Германии и немцах в русской литературе XIX в. //
Немцы в России: проблемы культурного взаимодействия. СПб., 1998. С. 129—
131.
52 Впрочем, над космическими телами любили подтрунивать еще в XVIII веке
(и гораздо раньше) — ср. хотя бы у Стерна землю — грязную, дрянную пла-
нету, сделанную из оскребков, у Вольтера в «Орлеанской девственнице» связь
луны с царством глупости, насмешки над землей в «Микромегасе» и т. п.;
в России ту же установку поддерживал, например, Чулков, весьма непочти-
тельно изображавший луну и звезды в своем «Пересмешнике».
396
Часть вторая. Вавилон
мотив — прямая аллюзия на христианский сюжет о сатане, по-
ставившем «престол свой на звездах», и о Люцифере, бывшем
некогда, как повествует апокриф о бунте ангела, «старишиной
десятого чину»53.
Что же до любви женщины к черту, «спрятавшемуся в
звезду», то эта тема, резюмируя соответствующий настрой Ве-
черов (СЯ и др.), подхватывает одновременно близкие гности-
ческие интонации романтической прозы 1830-х годов. Так, ге-
роиня Марлинского («Фрегат "Надежда"»), описывая светский
праздник в письме «к Софьюшке», с презрением говорит о
«млечном пути глаз» — о бездушных взорах чиновных кавале-
ров; письмо завершается фразой: «Сердце мое вянет на холод-
ной золотой звезде»54. В «Испытании» аналогичные мотивы
связываются с «княгиней Звездич» и сатирическими портрета-
ми участниц бала; вдобавок в негативном семиотическом по-
ле объединены буквы и звезды — саркастический отголосок их
известного астрологического соотнесения: «Как быстро рас-
цветало лицо ее, когда подходил к ней адъютант с магическою
буквою на эполетах <...> Взор ее не замечает ничего, кроме
густых эполетов, кроме звезд, которые блещут ей созвездием
брака». Но в том же упрощенном до галантерейности кабба-
листическо-астрологическом контексте отождествление звезд
с буквами могло носить и вполне позитивный характер: это
звезда как «вензель милый» у бар. Розена («Звезды родины»,
1833); ср. грандиозный образ у Бенедиктова: «Там, в книге звезд-
ной, пред ним семизвездная / Времени буква стоит» («К По-
лярной звезде», 1835).
КОСМИЧЕСКИЙ БУНТ. Весь этот мир, во всей его
иероглифической данности (см. далее, в связи с Ш), включаю-
щий в себя гностически интерпретированную небесную меха-
нику, семиотику чинов и мундиров и даже самые буквы, пере-
писывать которые осужден гоголевский титулярный советник
и которые он затем выводит вверх ногами, решительно снима-
ется в поприщинском бунте, реализующем старый мотив на-
падения на демона-захватчика и осуждения его царства в про-
цессе временной смерти и безумного преображения героя. Во-
жделенный и таинственный «рай», подсмотренный Поприщи-
ным из директорского кабинета, раскрывается в своей нелепой
53 Франко И. Указ. соч. С. 7, 11.
54 Ср. в стихотворении Трилунного (Д. Струйский) «Две встречи»: «Несут зем-
ные звезды на подушках...» (Поэты 1820—1830-х годов. Т. 2. С. 255).
Глава шестая. Беглец и судья
397
дьявольской сущности. Изобличение директора, отца Софии,
в глупости, приравнивание его головы («У! должен быть голо-
ва! Все молчит, а в голове, я думаю, все обсуживает») — к проб-
ке55 («Какой он директор? Он пробка, а не директор <...> вот
которою закупоривают бутылки») отвечает осмеянию глупого
бочара, изготовившего луну, — т. е. воспроизводит негативист-
ский комплекс МН, уравнявший месяц, Голову — и плохую ра-
боту мастерового.
Уже на первой стадии прозрения Поприщин приходит к
рассуждению о своей злосчастной судьбе, осудившей его на то-
мительное прозябание. В его дальнейших фантазиях тема вра-
ждебного рока, скрещиваясь с темой светил, получает типич-
ную для гностического сознания антиастрологическую заост-
ренность.
ЕВРЕЙСКИЙ БОГ И МИСТИЧЕСКИЙ АКОСМИЗМ
В ЗС. Знакомство Гоголя с астрологическим образом архон-
тов-повелителей светил — в «петербургских повестях» перели-
цованных им, как мы помним, в ремесленников и будочни-
ков, зажигающих лживые огни, — подтверждается вышеупомя-
нутыми лекциями по истории Средних веков, написанными
буквально в одно время с ЗС. Перечисляя здесь религии, рас-
пространенные в доисламской Аравии, он начинает их список
с «сабеян, или древних халдеев, почитавших семь богов, или
ангелов, правящих семью планетами, производящими влияние
на мир». Гоголь, далее упоминающий буквально в той же фра-
зе о «марционитах», вряд ли мог не знать о том, что в дуали-
стических ересях эти «ангелы» подверглись демонологическо-
му переосмыслению. В гностической традиции одна из важ-
нейших мотивировок сближения платоновского верховного ре-
месленника, правящего небом, с еврейским Богом — сотворе-
ние обоими времени, членимого при посредстве светил. Для
гностиков хронологическая упорядоченность вселенной выгля-
дела нескончаемой вереницей космических тюрем, управляе-
мых Судьбой в лице иудейского владыки и его подручных56.
55 Ср.: Гуковский Г.Л. Указ. соч. С. 315.
56 Детальнее о гностической космологии см.: Jonas H. Op. cit. P. 132—134; не-
сколько особняком стоит здесь как раз Маркион, отождествлявший Твор-
ца с формальным и сухим Моисеевым законом, но не с самим дьяволом
как олицетворением мирового зла. См.: Ibid. P. 142. Впрочем, кумранские
находки, как и некоторые тексты из Наг Хаммади, побуждают многих ис-
следователей говорить о еврейских корнях гностицизма. О богомильском
отождествлении ветхозаветного Бога с сатаной см.: Радченко К. Указ. соч.
398
Часть вторая. Вавилон
Соответственно, у Гоголя с фигурой немца-бочара сочетается
его библейский двойник, о чем свидетельствует в ЗСч запись
от «мартобря 86 числа», по понятным причинам опущенная в
основном тексте: «Но люди несправедливо ведут счет неделя-
ми. Это жиды ввели, потому раввины их в это время моют-
ся». Кажется, трудно было прозрачней намекнуть на Бога из
книги Бытия, сотворившего мир за шесть дней и почившего в
субботу. В этом тотальном отрицании и заключалась, очевид-
но, та «страшная мысль», которая, по словам проницательно-
го Ап. Григорьева, «беспощадно, без всякого примирения, сле-
дится» в ЗС57.
С тем же отрицанием сопряжено стремление Поприщи-
на вырваться как из планетарного плена, так и из пут хроно-
логии, сказавшееся в эпатирующей ахррнности заключитель-
ных записей; сперва, в датировке «2000 год», он решительно
отрывается от постылого эона — XIX века, а в заключение
полностью расторгает всякое подобие темпоральной — а вме-
сте с ней и иероглифической — упорядоченности. Авторитет-
ным подспорьем для Гоголя мог быть здесь, например, Эк-
картсгаузен, называвший время темницей духа, которую надле-
жит разрушить, чтобы затем «прийти в отечество»58. Мы пом-
ним, что акосмические взгляды были свойственны многим рос-
сийским мыслителям — хотя бы Сковороде («Небо, земля и
луна, звезды все, прощайте! / Вы гавань мне дурна, впредь не
ожидайте» — «Сад Божественных песней»; ср. там же обличе-
нье луны — «сети мирских мнений») и С. Гамалее, связывавше-
му, как здесь уже отмечалось, «звездный разум» с низшей —
рассудочной, а не софийной — сферой. Подкреплялись акос-
мические воззрения и тенденциозно осмысленной апокрифи-
ческой традицией. Ср., например, идею о «погибели» луны и
всей природы после грехопадения Адама в «Откровении Бару-
ха» (Варуха) или тему вечности в славянской Книге Еноха:
«Тогда времена погибнут. И лет не будет к тому дню и часи не
почтуться. Но станет век един и вси праведници убежат суда
великого»59. Среди гоголевских современников в данном отно-
С. 108; о катарском Люцифере — создателе светил см.: Веселовский А. Указ.
соч. С. 40.
57 Григорьев А. Указ. соч. С. 113.
58 См.: Эккартсгаузен К. Ключ к таинствам натуры. Ч. 2. С. 237—238.
59 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. СПб., 1863. Т. 1.
С. 23. Ш. Пинес, указывая на возможное иранское влияние, отозвавшееся
в темпоральной концепции книги Еноха, подчеркивает вместе с тем, что про-
тивопоставление времени и вечности не носит здесь характера дуалистиче-
Глава шестая. Беглец и судья
399
шении наибольшего внимания заслуживает, пожалуй, Ф. Глин-
ка, отличавшийся не только акосмической, но и «антитемпо-
ральной» настроенностью. Его герои называют планеты «глу-
пыми стадами», говорят о «звездном плене» и, проповедуя вос-
соединение с небесной отчизной, мечтают вырваться из «же-
лезной клетки время». («Карелия», ч. 4:7; «Иная жизнь»; «В
выси миры летят стремглав к мирам...»), — возможно, не без
влияния святоотеческой традиции (Максим Исповедник).
ПРОСВЕТИТЕЛЬСКАЯ САТИРА. Деформацию вре-
мени Гоголь мог найти в утопических сочинениях Мерсье
(«2440 год»), Фосса («Роман 21 века») или у его русских под-
ражателей, вроде Булгарина (описывавшего 2824 год)60 и того
же Сенковского, который, подобно Одоевскому («Два дня в
жизни земного шара»), связал темпоральную фантастику с мод-
ной темой космического катаклизма, поданной у него в паро-
дийных тонах. В «Ученом путешествии на Медвежий остров»
главное событие — падение кометы на землю — происходит «в
17 день пятой луны» 11879 года «эры барабинской». Но все эти
пространственно-временные коловращения, принимающие «кос-
мический» размах, подчинены у Сенковского основному са-
тирико-нравоописательному заданию, выдающему его зависи-
мость от «Микромегаса» и прочих «путешествий» XVIII века и
предшествующих столетий — вплоть до «Правдивой истории»
Лукиана.
На довольно прочное усвоение европейской антиутопи-
ческой и акосмической традиции в России указывает, помимо
вышеупомянутого «Пересмешника», вышедший уже в 1769 го-
ду (и переизданный в конце века) роман Ф. Дмитриева-Мамо-
ской антитезы зороастринекого толка. Однако, замечает он, именно идея
исчезновения времен, идея Конца обеспечила особое значение славянской
книге Еноха для восточного христианства и русской средневековой литера-
туры. См.: Pines S. Eschatology and the Concept of Time in the Slavonic Book
of Enoch // Types of Redemption. Contributions to the Theme of the Study Con-
ference held at Jerusalem 14th to 19th July 1968. Leiden, 1970. P. 80-81. Что же
до собственно литературной рецепции книги Еноха в первой половине XIX ве-
ка, то ее воздействие могло быть только опосредованным, ибо полный текст,
насколько мне известно, впервые вышел лишь в цитируемом мною тихо-
нравовском издании. Это соображение, кстати, делает довольно сомнитель-
ной попытку Клаймана привлечь книгу Еноха с ее темой «стражей» и пр.
как один из концептуальных источников Ш. См.: Clyman T. W. The Hidden
Demons in Gogol's «Overcoat»// Russian Literature. VII. 1979. P. 602.
60 См. обстоятельный обзор этой темы в кн.: Алексеев М.П. Пушкин: Сравни-
тельно-исторические исследования. Л., 1972. С. 128.
400
Часть вторая. Вавилон
нова «Дворянин-философ», рисующий путешествие по плане-
там, населенным глупыми и нелепыми птицами, насекомы-
ми и пр. Сюда же прилегает негативный пласт масонских уто-
пий — херасковские царства, преграждающие герою путь к
истине, или безумие земной жизни в чрезвычайно антиклери-
кальном «Новейшем путешествии» Левшина, рисующем путе-
шествие землянина на луну, а жителя луны — на землю. Вооб-
ще в ЗС постоянно сказывается влияние всей этой сатириче-
ской традиции. Так, утверждение Поприщина, что камер-юн-
керский чин — «это больше ничего, кроме достоинство; не ка-
кая-нибудь вещь видимая, которую бы можно взять в руки», и
его озадаченность по поводу «происхождения всех этих разно-
стей» похожи на недоумение левшинского селенита относи-
тельно того, что на земле люди «начали драться за ничто — за
пустой звук слова: "честь". Не отменное ли изобретение? Они
могли убиваться, не имея другого намерения, кроме как за
честь!»61.
Безумие самого Поприщина также находит дополнитель-
ные параллели в антиутопической и сатирической литературе
XVIII века. В «Сатирическом вестнике» Н. Страхова, «писан-
ном небывалого года, неизвестного месяца, неведомого числа»,
имеются совпадения не только с экстравагантными датиров-
ками Поприщина, но и с его научными наитиями. В записи,
помеченной «неизвестным месяцем от 94 дня»62 (у Гоголя —
«никоторого числа»; «месяца тоже не было» и пр.), персонаж
Страхова г-н Безмозглов убежден, будто «Сибирь есть город
Костромского наместничества, а Камчатка большое село в Ка-
шинском уезде»63. Ср. у Поприщина в записи от «февруария
тридцатого» — «Китай и Испания совершенно одна и та же зем-
ля» и т. п.
И все же огромна разница между безумием Поприщина
и глупостью невежественного персонажа, осмеянного просве-
тителем-Страховым в плоских дидактических целях. Для По-
прищина Китай и Испания — действительно «одна и та же зем-
ля», земное царство зла и бессмыслицы.
61 Цит. по: Сиповский В.В. Указ. соч. Т. 1. С. 91—92.
62 Страхов Н.И. Сатирический вестник... Ч. 1 // Русская сатирическая проза
XVIII века. Л., 1986. С. 115. Ср. экстравагантные датировки в этом и других
страховских сочинениях: «Неизвестного месяца 897168 года, во 180 день»;
«От изгнания Манек 58 года, 101 числа невзгодья на старину»; «11091 года,
месяца линобатист 7 дня» (Там же. С. 252). У Левшина читаем: «В лето 7200,
месяца Белой Обезьяны в 43 день» (Приключения славянских витязей. С. 456).
63 Страхов И. Указ. соч. С. 117.
Глава шестая. Беглец и судья
401
ПОБЕГ. Вырываясь из этого пространственно-времен-
ного плена к небесной отчизне, герой ЗС, в отличие, допус-
тим, от Вакулы, как уже подчеркивалось, уходит в загробный
мир безвозвратно; бегство — иллюзорное — от демона-захват-
чика на сей раз прямо идентифицировано с устремлением к
абсолютному целевому объекту. Его последующие («испанские»)
ламентации ближайшим образом подсказаны русским верте-
рианством 1830-х годов. Горестные тирады Поприщина — «Что
я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят от меня, бед-
ного? <...> Ему нет места на свете, его гонят» — очень напо-
минают не только реплики Вакулы, но и монологи юного ге-
роя тимофеевского «Художника»: «Что я им сделал? <...> За
что они так ненавидят меня ? Неужели во всем свете нет ни од-
ного доброго человека? Разве я не такой же человек?» — и фи-
липпики Аркадия в «Живописце» Полевого: «Но чего же хо-
тят они от меня! <...> Они терзали меня <...> Они не дают мне
местечка и в своем мире» (хотя, возможно, самим Полевому и
Тимофееву эта стилистическая окраска была внушена как раз
сетованиями Вакулы в НПР).
Старой вертеровской традицией, внедренной в общего-
голевскую схему, поддерживался и непосредственный переход
от этих причитаний к мистической ностальгии и духовному
взлету в загробный дом: ср., к примеру, в стихотворной части
33-го письма из «Российского Вертера» М. Сушкова. Однако
этот экстаз, в целом соотносимый с популярнейшим в 1830-е го-
ды жанром «мистерий», имеет огромную жанровую историю;
можно подметить общую аналогию с пиетистскими, а равно с
русскими сектантскими песнопениями такого рода (хлыстов-
ские «путешествия к Батюшке и Матушке»), с ностальгичес-
кими тирадами в «Подражании Христу» и т. д. и т. п. —до «Ис-
поведи» св. Августина, книги Иова и особенно библейских псал-
мов, об одном из которых здесь уже упоминалось. Наконец,
соединение звенящей «струны» с победой над временем в ак-
те духовного взлета во многом предопределялось традицией
Вакенродера-Тика, заданной в истории композитора Йозефа
Берлингера: «С первым музыкальным звуком шумящее коле-
со времени пропало пред очами отшельника (то были пер-
вые звуки, занесенные в сию пустыню); усмирилось неведомое
влечение, — очарование разрушено, заблудившийся ге-
ний освобожден из земной своей оболочки <...> он страстно
простирал объятья к высокому небу и, равномерно колеблясь
по нежному звуку пений и рогов, с ними вместе от земли воз-
402
Часть вторая. Вавилон
носился <...> все выше парил он, и уже облетал вьющимся пу-
тем круги звездные: тогда зазвучали звезды»64. Но вся эта те-
ма в ЗС гармонически согласована с отечественной духовной
традицией.
ТРОЙКА И «РУССКИЕ ИЗБЫ». Поданный в нацио-
нальном колорите и венчающий повесть образ стремительной
тройки, колокольчика и песни, отработанный в русской лите-
ратуре (Пушкин, Вяземский и др.), еще до Гоголя сопрягался
в ней с семантикой возвращения с чужбины на сакрализован-
ную деревенскую Русь; ср., например, у Глинки в стихотворе-
нии «Почтовому колокольчику» (1831). По сути, в ЗС в траги-
ческом ключе развернута та же картина, которая позднее бу-
дет иронически отсвечивать в «Петербургских записках 1836 го-
да»: занесенный в чужой чиновничий край «сынок» должен
вернуться из постылого Петербурга домой, к своей исконно
русской «матушке» — на тройке и под зазывный перезвон ко-
локольчика.
Сам же поприщинский полет распадается на две фазы:
первая — окончательное, бесповоротное отторжение от посты-
лой земной юдоли: «Взвейтеся, кони, и несите меня с этого
света! Далее, далее, чтоб не видно было ничего, ничего»; вто-
рая — то самое приобщение к сокровенной Руси, которую оли-
цетворяет матушка героя-«сиротки»: «Вон небо клубится пере-
до мною; звездочка сверкает вдали; лес несется с темными де-
ревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами [тройка
взмывает в небо]; струна звенит в тумане; с одной стороны мо-
ре, с другой Италия; вон и русские избы виднеют. Дом ли то
мой синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матуш-
ка, спаси твоего бедного сына <...> прижми ко груди своей бед-
ного сиротку!».
КОСМИЧЕСКАЯ РУСЬ. Но контуры загробной дере-
венской родины и образ матери получают очень важное кон-
цептуальное дополнение, связанное с планетной символикой.
Сперва, в сумасшедшем доме, дрянной луне хромого бочара
противопоставляется «нежный шар», а теперь, в сцене полета —
поэтический «месяц», орденской звезде черта — настоящая «звез-
дочка». Тема космической тюрьмы переброшена в теософскую
тему первозданной чистоты и благостности, утраченных миром
64 Об искусстве и художниках. С. 252—253 (перевод В. Титова).
Глава шестая. Беглец и судья
403
в акте падения. Тут допустимы и другие влияния, лишь опо-
средованные поздней теософией. Стимулирующую роль сы-
грал, кажется, альманах «Комета Белы», явившийся как бы
коллективным оптимистическим ответом на эсхатологические
страхи десятилетия. Сборник пропитан астрономической то-
пикой, трактуемой преимущественно в позитивно-«попечитель-
ном» смысле, — напомню хотя бы о стихотворении М. Деларю
«Ночь» (см. в четвертой главе) — или под углом звездно-мета-
физической ностальгии («Одиночество» Теплякова, восхитив-
шее Пушкина), которая у бар. Розена непосредственно слива-
ется с тоской по земной жизни: «В блеске памятных веселий, /
Оком девственных друзей / На меня с небес смотрели / Звез-
ды родины моей! / Долго память говорила / О далекой сторо-
не, / И небесные светила / Отражалися во мне; / Долго радо-
стию ясной / Сердцу светились они — / Будто родины пре-
красной / Отдаленные огни!»65. У Гоголя преображенный, по-
этический космос словно смыкается с сельской, материнской
Русью.
БОРЬБА ЗА ЛУНУ. Из тех же гностических источни-
ков, откуда Гоголь унаследовал враждебно-насмешливое отно-
шение к небесным светилам и их глупому создателю, он мог —
при ощутимом содействии масонской символики, прероман-
тической и романтической поэтики — почерпнуть и совершен-
но иную, спиритуальную трактовку луны как символа Елены,
Эннойи, Софии66. Как и в П, сочетание полярных космологи-
ческих принципов могло привести здесь лишь к умеренно-бо-
гомильскому фольклорному компромиссу Вечеров — т. е. к то-
му мнению, что дьявол был только похитителем, а не создате-
лем светил, которые, следовательно, надлежит освободить от
его власти. Последний мотив действительно проглядывает в по-
прищинских записях — это попытка героя спасти луну, пред-
ставляющая собой модификацию прежнего фольклорного пу-
тешествия за светом; вняв его призыву, узники сумасшедшего
дома «полезли на стену, с тем чтобы достать луну». На первый
взгляд, повторен тот же ход, что и в СМ, где мертвецы тянут-
ся из могил, чтобы «достать месяца», но здесь он дан с обрат-
ным знаком.
65 Комета Белы. Альманах на 1833 год. СПб., 1833. С. 42—43.
66 См.: Jonas Я. Op. cit. P. 109. Ср. связь Софии Урании с луной у Юнга-
Штиллинга (Тоска по отчизне. 4. 5. М., 1818. С. 29).
404
Часть вторая. Вавилон
ПОТУСТОРОННИЙ И ЗЕМНОЙ СУД. Этот при-
глушенный, хотя и поддающийся реконструкции, мотив осво-
бождения, тесно связанный с развенчанием демона, взывает,
как в П, к сквозной гоголевской теме очистительного суда; од-
нако для ее решения необходимо было воплотить сакральную
мудрость в позитивное действие, загробную утопию Поприщи-
на — в живое земное бытие. Вся трудность для Гоголя 1830-х —
начала 1840-х годов заключалась, конечно, в отыскании дей-
ственных средств, обеспечивающих это воплощение. В обеих ре-
дакциях П мудрый судья и спаситель — отец Григорий — пока
оставлен все же за пределами повседневного мира, отодвинут
в сакральную, но мертвенную пустынь. Его еще предстояло вве-
сти в мир.
Напомню, что перспектива суда как творческого переуст-
ройства действительности притягивала Гоголя задолго до «пе-
тербургских повестей» и Рев. Она постоянно проглядывала
еще в Вечерах — в мотиве кары, изгнания демона и финально-
го примирения героев со старшими персонажами, избавленны-
ми от его власти. Но ее практическая реализация неминуемо
упиралась в убожество земного правосудия, в шутовскую фи-
гуру мнимого «комиссара» из МН, распекающего Голову. В са-
тирико-бытовых текстах второй группы земной судья-закон-
ник пародийно берет на себя ту роль, которая прежде отво-
дилась сакральному заступнику. Именно к этому вселенскому
квартальному надзирателю взывает здесь герой. В ПГ дед гро-
зил бесам:
«Если не отдадите сей же час моей козацкой шапки, то будь
я католик, когда не переворочу свиных рыл ваших на затылок! < ...>
Если сейчас не станет передо мною молодецкий конь мой, то вот
убей меня гром <...> когда я не перекрещу святым крестом всех вас!».
Ср. в ПТ и Н:
«Если с оной бурой свиньи или «Если упоминаемый мною нос не
согласившегося с нею дворянина будет сегодня же на своем месте,
Перерепенко означенная жалоба то я принужден будут прибегнуть
взыщена не будет <...>тоя<...> к защите и покровительству зако-
подать жалобу в палату имею». нов».
Но это лишь глумливая травестия того идеала христи-
анского суда, к которому Гоголь неуклонно приближается в
своей социальной топике. Подлинный судья отличается от фик-
тивного, от петербургского бюрократа или от загробных пала-
Глава шестая. Беглец и судья
405
чей вроде Ивана в СМ тем, что, подобно Ивасю в ВНИК, пер-
сонифицирует карающую и очищающую совесть. Представле-
ние о совести как высшем судье свойственно самым различ-
ным теософским и религиозным концепциям. Присуще оно
было и русским масонам. Но совесть, кроме того, была и «зер-
калом души» (Иоанн Златоуст и др.). Поэтому у Хераскова в
«Бахариане», у Лабзина и других русских масонов карающая
совесть называлась «волшебным зеркалом», возвращающим пад-
шему оскотинившемуся человеку его сокровенный внутренний
образ; в духе той же символики совесть называлась также «эхом»
Божьего гласа.
Полностью принимая все эти расхожие толкования, Го-
голь в сатирических целях инвертирует их в Рев, построенном
на обратном превращении человеческих лиц в «свиные рылы».
Здесь он как бы реализует гипотетический сюжет, очерченный
С. Гамалеей и примыкающий к общетеософской теме олице-
творенных грехов, встающих перед воображением потрясенно-
го грешника: «Как бы они устрашились, ежели бы те же мыс-
ленные образы, которые в себе имеют, увидели в зеркале пред со-
бою, и узнали, что и другие то видят/»67.
Виницкий превосходно показал, какое воздействие ока-
зал штиллинговский Генерал-Ревизор на пьесу Гоголя. Но той
же аллегорикой душевного «зеркала» и «зеркала Божественно-
го Слова», «строгого суда над собою» и т. п. пропитаны были
сочинения Иоанна Масона (Джона Мэйсона), неспроста упо-
минаемого в пьесе. Даже вполне русский эпиграф к пьесе —
пословица «На зеркало неча пенять, коли рожа крива» — и
тот представляет собой у Гоголя как бы отечественную версию
изречения Масона: «Если нам образ наш не нравится, то не
будем браниться с зеркалом, но постараемся самих себя ис-
править»68.
Мнимый судья Хлестаков олицетворяет, согласно Разв-
Рев, «лживую светскую совесть». Вместо правдивого «волшеб-
ного зеркала» он являет собой зеркало ложное, кривое, фоку-
сирующее в себе пошлые амбиции чиновников; его похваль-
ба — только усиленное «эхо» их собственных голосов. Этим и
предопределено известное принципиальное отличие комедии
67 Гамалея СИ. Указ. соч. Т. 1. С. 51-52.
68 Иоанна Масона о Познании себя самого, В котором естество и польза сея
важные науки, равно и средства к достижению оной показаны, с присово-
куплением примечаний о естестве человеческом. М., 1800. С. 246. (Далее —
Масон И. О познании себя самого.)
406
Часть вторая. Вавилон
Гоголя от «судебных» комедий XVIII века: на месте рассуди-
тельного Правдина и мудрого Стародума очутился вдохновен-
ный лгун и дурак.
СУДЬЯ-ПРЕМУДРОСТЬ. Генезис этих «юридических»
комедий на собственно русском материале прослеживается к
теме Страшного суда в барочной школьной драме. Судья в
них — это Премудрость (Христос): «Премудрость, аз сия непо-
стижна Бога, / Судих: яко зла сотворивший многа, / В огни
геенском, право, должны быти / И там с демоны во век веков
жити. / Сотворивши же дело мое благо, / Место с аггелы да
наследят драго»69.
У зрелого и позднего Гоголя религиозная тема Премуд-
рости решается многопланно: вбирая в себя образы караю-
щего судьи (князь в МД2 и др.), она соотносит его с прежним
софийным образом «царицы» — матери или возлюбленной. В
принципе, «судейские» и богородичные образы тяготеют к со-
единению, отрицательно реализованному, например, в В, а по-
ложительно — в П, где моральная кара, постигшая Чарткова, —
это укоры совести, пробудившейся при взгляде на софийную
картину-«невесту». Как мы помним, практически тот же бого-
родичный — уже в прямом смысле слова — образ выносит иной,
оправдательный приговор отцу Григорию, причем созданная
им икона вытесняет собой страшный портрет, который во вре-
мя работы «перестал навещать его». Это отношение дополни-
тельности между двумя типами изображений указывает на ка-
кую-то их типологическую однородность, к сущности которой
нам поможет приблизиться дальнейший анализ.
69 Бадалич И.П., Кузьмина В.Д. Памятники русской школьной драмы XVIII ве-
ка. С. 173. Об аллегорике страстей, побежденных Премудростью, в школь-
ной драме см.: Serman I. Lomonosovs Oden und die Poetik des Schuldram//
Slavische Barockliteratur. Bd. 2. Gedenkschrift fur Dmitry Tschiiewskij. Muhchen,
1983. S. 131-139.
Глава седьмая
Облачение в слово
ИЗ ЧЕГО СДЕЛАНА «ШИНЕЛЬ»? Прежде всего, из
обиходного литературного материала, хотя и подвергнутого силь-
нейшей символической трансформации, но, в свою очередь, ока-
завшего мощное деформирующее воздействие на старую сю-
жетную схему. По словам А. Цейтлина, Гоголь воспринял уже
наметившуюся в 1830-х годах традицию — «брать героями "бед-
ных чиновников", рисуя их быт и психологию», в диапазоне
от грибоедовского Молчалина и различных (не только отрица-
тельных) булгаринских подьячих до пушкинского Евгения и
персонажей белкинского цикла1.
Но ко времени создания Ш укоренились и многие дру-
гие традиции. Тогдашняя проза уже знала перерождение героя
под влиянием всепожирающей страсти («Мопра» Жорж Санд).
Общие места 1830-х годов — сатира на канцелярскую форма-
листику, включая сюда начальственные указания герою подать
просьбу по инстанциям («Мирошев» Загоскина и др.), пустын-
ные городские улицы вроде тех, где грабят Башмачкина (ср. в
«Адели» Погодина, «Юрии Милославском» Загоскина, «Верном
лекарстве» и «Записках студента» Гребенки или фон встречи с
дьяволом в «Странном бале» Олина), плачевное возвращение
потрясенного героя домой, непосредственно предваряющее его
гибель («История двух калош» гр. Соллогуба), бессердечный док-
тор («Записки студента»), развязно извещающий о скорой и не-
минуемой смерти больного («История двух калош»), предсмерт-
1 Цейтлин А. Повести о бедном чиновнике Достоевского (к истории одного
сюжета). М., 1923. С. 4—7. Сатирический аспект темы автор возводит к по-
вести о Фроле Скобееве, романам XVIII века и к обличительной публици-
стике начала XIX столетия.
408
Часть вторая. Вавилон
ные филиппики героя, балладный мотив его посмертного при-
хода на землю (там же), к предмету своей страсти (ср. агонию
Горио у Бальзака) и т. п. То же касается комических подробно-
стей: так, дородное привидение в последних строках Ш Гоголь
унаследовал от сомовского «Приказа с того света», а страшный
кулак покойника позаимствован из повести В. Ирвинга2. В об-
щем, не был гоголевским изобретением и сам этот «фантастиче-
ский» финал Ш, означенный знаменитой авторской оговоркой:
«Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакие
Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней прожить шумно по-
сле своей смерти, как бы в награду за непримеченную никем жизнь?
Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает
фантастическое окончание. По Петербургу пронеслись вдруг слухи,
что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по но-
чам мертвец в виде чиновника <...> наводя немалый страх на всех
робких людей», и т. д.
Окончание это, в своей сюжетной основе и отчасти в
своей стилистической тональности, подсказано было полусерь-
езной концовкой мелодраматической повести Тимофеева «Чер-
нокнижник». Ср.:
«Таким образом надлежало бы, по-видимому, повести и кон-
читься; однако повесть таким образом, милостивые государи и ми-
лостивые государыни, еще не кончится <...> Действительная исто-
рия оканчивается, но в этом самом месте начинается предание. В ту
же самую ночь две старухи, — вам известно, что все предания берут
начало от старух! — две старухи... виноват, три, —да, три старухи,
проходя по торговой площади около полуночи, видели две ужасные
тени, которые носились над местом казни <...> На другой день из-
вестие об ужасном видении пронеслось по всей столице, — преуве-
личенное, разумеется, тысячью прикрас и прибавлений; и скоро во
время полуночи ни одно живое существо не осмеливалось уже про-
ходить по площади. Феодор и его питомица продолжали являться с
необыкновенною точностью каждую полночь московским жителям,
не успокоившись, по-видимому, и за гробом»3.
2 Ирвинг В. Вольфер Веббер, или Золотые сны // Повести и литературные от-
рывки, изданные Николаем Полевым. М, 1829. Ч. 1. С. 124. В 1830-е над
призраками уже охотно подсмеиваются. Так, в рассказе «Таинственный туа-
лет» (Московский наблюдатель. 1835. Ч. 3. № 10), вышедшем за подписью
А. К-ъ, в качестве привидения приходит покойный цирюльник, по ночам
бреющий дрожащих от ужаса посетителей трактира. Со второй половины
десятилетия критика уже вовсю потешается и над авторами типа Олина, ко-
торые все еще эксплуатируют ветхие «кладбищенские» жанры.
3 Т.м.ф.в. [Тимофеев А.] Опыты: В 3 ч. СПб., 1837. Ч. 2. С. 206-207.
Глава седьмая. Облачение в слово
409
Как и в этом случае, сами интонации Ш подчас строят-
ся на уже отработанных ходах. Ср., например, ритмически упо-
рядоченный зачин рассказа В. Панаева «Венгерский гусар»: «В
один из тех скучных, сумрачных дней первой половины ми-
нувшего августа, когда скупое петербургское небо <...> хмури-
лось на нас с невероятным постоянством; когда осенний дождь
то ливмя лил, то моросил томительно с утра до вечера; когда
барометр по нескольку дней сряду не поднимался выше пере-
менного; когда большая часть жителей столицы, жертвы люб-
ви к удовольствиям загородной жизни, заключенные в карточ-
ных домиках, называемых домами, не смели показать носа за
ворота и, не краснея перед иностранцами, топили...»4 Такой же
громоздкий период, с еще более монументальной эскалацией
«когда», возводится у Гоголя: «Даже в те часы, когда совершен-
но потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ
наелся и отобедал кто как мог <...> когда все уже отдохнуло
после департаментского скрыпенья перьями <...> когда чинов-
ники спешать предать наслаждению оставшееся время <...> сло-
вом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по
маленьким квартирам...» и т.д. Активно использовался и очень
важный для Ш стилистический прием — доверительное го-
ворение автора с читателем, то, что Эйхенбаум называл ко-
мическим сказом5. Вот как он подается в рассказе «Одни сут-
ки из жизни старого холостяка», напечатанном под именем
СП. Н-вой за несколько лет до Ш в «Московском наблюдате-
ле»: «Прежде всего, мне следовало бы начертить вам портреты
как самого Митрофана Ивановича, так и его домочадцев. Но
это, право, лишнее <...> Достаточно будет и того, если я, не
касаясь ни орлиного носа, ни соколиного взора Митрофана Ива-
новича, скажу только, что он свежий, сорокалетний мужчина
<...> Два слова о домочадцах. Их очень немного, так что вы
сей же час можете пересчитать их по пальцам. Здесь главное
лицо — Василиса Андреевна, которая сперва была кормилицей,
когда еще Митрофан Иванович был только Митрошенька, по-
том почетною нянюшкою <...> За ней следует девятилетний
мальчик Алеша <...> Заметьте, что мальчика звали Алеша, а
не Алёша, "потому что, — говорил помещик, — как же бы в
противном случае отличить его от Алеши? Или лучше, него-
4БдЧ. 1834. Т. 2. Отд. I. С. 49.
5 См.: Эйхенбаум Б.М. Как сделана «Шинель» Гоголя//О прозе: Сб. статей.
М., 1969. С. 311. В качестве одного из самых выразительных примеров ав-
тор цитирует вышеприведенный фрагмент.
410
Часть вторая. Вавилон
дяя Алешки, сына моего камердинера Петрушки? Совершен-
но невозможно". — Этот Петрушка был также человек значи-
тельный в своем месте; генеалогия его, правда, не простирает-
ся далее дворни <...> Извините — говоря о Петрушке, я позво-
лил себе маленькую историческую неверность, именно: Мит-
рофан Иванович называл главного своего камердинера на Пет-
рушкою, а Петюшкой <...> Но все это такие мелочи, что я
боюсь надоесть вам прежде, чем вы успеете прочесть "Одни
сутки"»6.
Конечно, подобные пассажи, заданные еще стерниан-
ской и пародийно-исторической традицией, формировались в
русской прозе не без сильного влияния самого Гоголя. Одна-
ко на сей раз он подпал под их встречный натиск. Иначе го-
воря, в Ш он словно реализует перспективы, заложенные в
его собственной технике, но уже капитально освоенные его
эпигонами7. Теперь он идет за ними — например, там, где с
комической обстоятельностью повествует о генеалогии Ака-
кия Акакиевича или о Петровиче: «Об этом портном, конеч-
но, не следовало бы много говорить, но так как уже заведено,
чтобы в повести характер всякого лица был совершенно озна-
чен, то, нечего делать, подавайте нам и Петровича сюда. Сна-
чала он назывался просто Григорий...» и пр. Мы еше вернем-
ся к смысловой функции этого приема, соединившегося у Го-
голя, как указал Эйхенбаум, с «мелодраматической деклама-
цией». Даже то свойство «душевного мира» Акакия Акакиеви-
ча, которое он определил как гротескную ограниченность,
замкнутость кругозора, имеет корни в русской словесности то-
го времени. Вот, к примеру, ойкумена героя А. Шидловского:
«Нравы его никогда не выступали из пределов бухгалтерии,
его помыслы все были форменные. Мир его был — уезд, гу-
берния казалась ему необъятною вселенной»8.
6 Московский наблюдатель. 1837. Ч. 4. № 16. С. 47—49. Ср. те же экивоки в
повести П. Корсакова «Свет и тень»: «Что бедному автору хлопот — ужас!
Безделица, сущий пустяк — поцелуй, так всю повесть испортил, что я не
знаю, как и быть <;..> Не знаю, как лучше рассказать мне эти причины:
хронологически или синхронистически. Сделаю сперва просто очерк делу,
а там подробности сами собой улягутся по своим местам» (Маяк. 1841. Т. 4.
Ч. 14. С. 135).
7 Ср. здесь и далее глубокие наблюдения Гиппиуса о возвратном воздействии
в 1840—1850-х годах натуральной школы на Гоголя, которому она была обя-
зана своим становлением; см.: Гиппиус В. Указ. соч. С. 155—168.
8 Шидловский А. Пригожая казначейша: Сцены уездного города //БдЧ. 1835.
Т. 9. С. 133.
Глава седьмая. Облачение в слово
411
АСКЕТИЧЕСКИЕ ГРАФОМАНЫ. Образ чиновника-
графомана в то же время представляет собой бытовое сниже-
ние уже ставшего расхожим типа экстатического графомана-
творца — и потому столь созвучен трагическим героям-худож-
никам из НП и П. Поведение Башмачкина, самозабвенно про-
должающего копировать строчки, не обращая внимания на на-
смешки мучителей, перекликается, например, с портретом ог-
лохшего Бетховена в соллогубовской «Истории двух калош»
(1839), каким увидел его музыкант Карл Шульц (еще один зло-
получный «маленький человек»): «Кругом мальчики указыва-
ли на старика пальцем, дергали его за кафтан и хохотали ме-
жду собою. Старичок не замечал ничего и продолжал писать
<...> Дрожащей рукой набрасывал он знаки на ветхой стене и
вдруг останавливался и наклонял ухо, как будто прислушивал-
ся к чему»9, — или с фигурой нищего, мерзнущего поэта Виль-
гельма Рейхенбаха из «Абадонны», который продолжает тво-
рить вопреки всем стихиям, забывая «и холод и жилище свое»;
«он пишет; рука его едва успевает летать за мыслью <...> он
ничего не замечает»10. В обеих этих повестях эстетизм, как в
Ш, НП и П, скреплен с аскетизмом. Самое нищенское оде-
яние героев очень похоже на жалкий «капот» Акакия Акаки-
евича.
Из «Абадонны» же, видимо, перенесен в Ш и вводный мо-
тив непогоды, которая обрушивается на богатых и бедных пут-
ников, но последних, одетых «в тощенькую шинелишку», за-
ставляет страдать гораздо сильнее. В «Абадонне» говорится, что
богачи не чувствуют холода, бедняки же «тащились пешком,
большая часть в ветхих шинелях и плащах, и оттого они жало-
вались на холод и осень»11. (У «климатической» темы имелись,
однако, и другие источники, которых мы вскоре коснемся.)
Прямыми предшественниками нищих мечтателей в по-
вестях гр. Соллогуба, Полевого и самого Гоголя были бальза-
ковские (нищий ученый Рафаэль де Валентен) и гофмановс-
кие герои — прежде всего Ансельм из «Золотого горшка». На
гоголевское переосмысление последнего образа в III обосно-
ванно указал Ю. Манн, перечислив такие роднящие его с Ака-
кием Акакиевичем признаки, как «странность костюма, нелов-
кость манер, жестов, способов поведения, наконец, какая-то
особая невезучесть, заставляющая его всегда и везде становить-
9 Соллогуб ВЛ. Повести. Воспоминания. Л., 1988. С. 32.
10 Полевой Н. Абадонна. Ч. 1. С. 27.
11 Там же. С. 12.
412
Часть вторая. Вавилон
ся жертвой недоразумений или ошибок»12. В другой книге
Ю. Манн, расширяя круг типологических сопоставлений, пе-
реносит их и на бальзаковского музыканта из «Дочери Евы»,
поданного Бальзаком в контурах все того же гофмановского
типа, строящегося на контрасте между бытовым убожеством и
высокой мечтой — эстетической идеей, одушевляющей подоб-
ных персонажей. «Относительно этой идеи, — убедительно ре-
зюмирует исследователь, — формируется вся структура "гоф-
мановского типа": напряжение между внешне-материальной
и внутренней жизнью, автономия субъективного плана, так
до конца не раскрытого и сосредоточенного в себе; наконец,
само членение жизни на три периода: вначале неотчетливо
страстное стремление, потом концентрация на одной идее и,
наконец, все преодолевающая, торжествующая трансценден-
тальность»13.
Следовало бы, однако, считаться с тем обстоятельством,
что с середины 1830-х и особенно с начала 1840-х годов гоф-
мановское влияние серьезно осложняется в России новой, со-
циальной доминантой14, которую навязывала французская очер-
ковая беллетристика (от Жуй до Поль де Кока, П. Эннекена,
Ла Буйера и т. д.), погружавшая романтического анахорета в жал-
кую бытовую среду. По гофмановской методе, у Соллогуба, По-
левого и пр. творческий процесс, трактуемый как обретение
духовного богатства, и нищий быт, низкая «гардеробная» то-
пика контрастно разводятся; но интерес уже во многом спрое-
цирован на сам этот низовой фон. В Ш, однако, оба ряда уст-
ремлены к своеобразному стягиванию, которое обусловлено
многосложной семиотической моделью, лежащей в основании
повести и требующей от нас дополнительного обращения к ее
литературному генезису.
СОЦИАЛЬНЫЙ МУЧЕНИК. Гоголеведы не раз от-
мечали, что популярная в 1830-х годах тема бедного чинов-
ника и вообще «маленького человека» представлена была двумя
12 Манн Ю. Поэтика Гоголя. С. 395.
13 Манн Ю. Диалектика художественного образа. С. 73.
14 Отчасти этот процесс совпадал с новыми вкусами и установками собствен-
но немецкой литературы, где Гофман, впрочем, никогда не достигал такой
популярности, как в России. В 1837 году Г. Кениг в «Московском наблюда-
теле» констатирует, что романтические писатели гофмановского склада «поч-
ти забыты» в Германии (что, однако, не помешало журналу через два года
опубликовать у себя полный текст «Золотого горшка»). См.: Московский
наблюдатель. 1837. 4. 10. № 2. С. 170.
Глава седьмая. Облачение в слово
413
разновидностями: сатирической и сентиментально-мелодра-
матической15. Надо сказать, что вторая во многом предопре-
делялась христианско-филантропическими, а на Западе — и
христианско-социалистическими тенденциями эпохи. Патети-
ка христианского братолюбия проникает и в русскую перио-
дику. Скажем, в конце 1835 года «Московский наблюдатель»
переводит типичный «физиологический очерк» подобного ро-
да — «Парижские нищие» (№ 13), а весной следующего, 1836 го-
да дает как бы отечественный его вариант: это филантропиче-
ская заметка Ф. Глинки о мастеровом Федоте Исаеве, который
чуть не погиб ночью на морозе и теперь, обмороженный и
утративший способность работать, бедствует со своим семейст-
вом. Автор просит по-христиански помочь несчастному. Та-
кие же филантропические мотивы внедряются и в русскую но-
веллистику — как в ее «чиновничью» тему, так и в истории о
злосчастных художниках. Один из них, выведенный у Тимо-
феева, предвосхищает не только ламентации Поприщина, но
и знаменитое «гуманное место» в Ш («Я брат твой»); он, «со
слезами на глазах», взывает к своим обидчикам: «За что они
так ненавидят меня <...> Разве я не такой же человек, как они?»;
«Взгляните на меня! Я брат ваш»16. На примере Ушакова мож-
но проследить, как эволюционирует в аналогичном направле-
нии прежний фарсовый силуэт «маленького человека». В 1832 го-
ду Ушаков публикует рассказ «Иона Фаддеевич» (по мнению
Гиппиуса, давший толчок Ш). Уродливого, туповатого героя
осыпают издевательствами и прочие персонажи, и сам автор,
который, впрочем, открыто симпатизирует своему незлобиво-
му Ионе Фаддеевичу и дарует ему вполне благополучную судь-
бу—в резком контрасте со всем его обликом, с самого рож-
дения сулившим одни несчастья17. Спустя три года выходит дру-
гой ушаковский рассказ на близкую тему — «Пиюша» (просла-
вившийся шаржем на Белинского). Герой — недалекий, но че-
стный и добросовестный чиновник по имени Тихон Михеевич;
невеста называет его Тиша. (Не отсюда ли первоначальная фа-
милия гоголевского чиновника— Тышкевич?) «Молодые чинов-
ники, народ веселый и насмешливый», тоже подтрунивают над
ним — но уже далеко не так злобно, как над Ионой Фаддееви-
чем; свое расположение и христианское сострадание к «ма-
леньким людям» автор передает сентенцией, также упреждаю-
15 См.: Гиппиус В. Указ. соч. С. 103.
16 Тимофеев А. Художник. С. 299.
17 Сын отечества и Северный архив. 1832. Т. 49. С. 137—150.
414
Часть вторая. Вавилон
шей гуманные ноты Ш: «Самому бесчувственному тайный го-
лос скажет: "Не тронь! Вспомни, что это также создание Бо-
жье, которое имеет право наслаждаться своим уделом жизни"»18.
В романе Греча «Поездка в Германию» (1831) один и тот
же образ дан пока еще словно в двух аспектах — традицион-
но-обличительном и высоком — и соответственно распределен
между двумя персонажами. Первый — это уже известный нам
представитель типологического «зверинца», безобразный и глу-
пый чиновник Иванов, которого герой назвал олицетворен-
ным желудком. Перед нами — глумливый прообраз трогатель-
но-неразумного гоголевского писца, самозабвенно преданно-
го переписыванию:
«Впрочем, как в природе нет такого животного, которое не
приносило бы какой-нибудь пользы, так и Иванов имеет свое дос-
тоинство: он отличный каллиграф, и весьма искусно и красиво не пи-
шет, а малюет буквы. Особенно великолепно умеет он размазать сло-
во: Отчет. К тому присовокупляется еще необыкновенная и неоце-
ненная в писце добродетель: он вовсе не понимает того, что пишет.
Не раз случалось ему переписывать в департаменте, по просьбе то-
варищей, довольно ясные эпиграммы на самого себя. Перепишет и
носит с самодовольством по всем отделениям и столам, приговари-
вая: "Каково написано? а?" —Да! Иванов простак, человек лишний
в министерстве».
В первоначальном наброске Ш Гоголь аттестовал героя
в той же уничижительной манере — как существо самодоволь-
ное и «очень доброе животное»; но, взяв у Греча семантиче-
ский абрис типа, он его очеловечил — причем несколько по-
хоже на то, как это сделал автор «Поездки в Германию» с дру-
гим своим персонажем — честным, трудолюбивым, хотя тоже
недалеким чиновником-немцем. При всем своем сходстве с без-
ответным Акакием Акакиевичем это скорее предтеча сердоболь-
ного молодого человека в Ш и вообще идеального чиновника
в сочинениях позднего Гоголя.
18 БдЧ. 1835. Т. И. С. 50. К прежней сатирической традиции принадлежит за-
то у Гребенки антипатичный Лука Прохорович. Его кротость толкуется как
жалкое «подобострастие»: «Казалось, он считал себя виновным пред всяким
коллежским ассесором, а в департаменте слыл великим мастером чинить
перья» (Гребенка Е.П. Соч. СПб., 1902. Т. 1. С. 91). О контрастной связи Ш с
повестью «Лука Прохорович» см.: Гиппиус В. Указ. соч. С. 103—104, а также:
Маркович В.М. О связи и трансформациях «натуральной» новеллы и двух
«реализмах» в русской литературе XIX века // Русская новелла: Проблемы
теории и истории / Под ред. В. Марковича, В. Шмида. СПб., 1993. С. 122.
Глава седьмая. Облачение в слово
415
«В числе молодых людей, находившихся в моем столе в депар-
таменте, отличил я одного молодого иностранца; он понравился мне
необыкновенною точностью, исправностью и прилежанием: всегда
приходил в назначенный час и не уходил, не кончив дела. Ума он
был не обширного, но этого в его должности и не требовалось. То-
варищи, которым он досаждал своею пунктуальностью и вопросами
о русском языке, частенько над ним трунили. Он все сносил терпели-
во, не отвечал на насмешки и продолжал работать»19.
Более сложную, полуканцелярскую-полубогемную вари-
ацию маленького или ущербного героя мы найдем в «Бедови-
ке» Даля (1839), который спроецировал гофмановский тип на
русскую провинциально-чиновничью среду и смягчил исход-
ную антиномию. Герой «Бедовика» Евсей Лиров — превосход-
ный исполнительный чиновник «по письменной части», а с дру-
гой стороны — рассеянный мечтатель, который ест котлеты вме-
сте с бумажкой (ср. Башмачкина, хлебающего щи с мухами),
и т. д. Это робкий, застенчивый и в устном общении совер-
шенно некоммуникабельный человек:
«Евсей писал так же смело, как думал про себя, а вслух заго-
ворить не осмелился бы и сотой доли того, что писал»20.
СВЯТЫЕ АКАКИИ. Во всех текстах такого рода зна-
менательна именно незлобивость, кротость героя, призванная
пробудить ассоциации с Иисусом либо со святомучениками.
Ср., например, Христа и его гонителей в «Таинстве Креста» Ду-
зетана: «Он сносит их грубость, невежество и тупость с терпе-
нием, кротостью и беспримерным смирением»21.
Патриотическая словесность спроецировала этот стерео-
тип кротости на образ служилого человека либо «верного слу-
ги». В загоскинском романе «Кузьма Петрович Мирошев» хри-
стианское, оно же национальное, смирение распределилось ме-
жду одноименным героем — «кротким юношей, который умел
сносить обиды своих товарищей, а сам не обижал никого», — и
его верным дядькой Прохором Кондратьичем (подвид пуш-
кинского Савельича): он «никогда не сердился, когда смеялись
над его лысиною и красным носом». Оба — предтечи столь же
кроткого Башмачкина: «Но ни одного слова не отвечал на это
19 Поездка в Германию: Роман в письмах, изданный Николаем Гречем. СПб.,
1831. Ч. 1. С. 13-14, 140.
20 ДальВ.И. Избр. произведения. М., 1983. С. 29-30.
21 Таинство Креста... СПб., 1814. С. 259.
416
Часть вторая. Вавилон
Акакий Акакиевич. <...> Только если уж слишком невыносима
была шутка <...> он произносил: "Оставьте меня, зачем вы ме-
ня обижаете?"».
Второй персонаж Загоскина даже возрастом и внешно-
стью слегка напоминает плешивого, морщинистого и подсле-
поватого Акакия Акакиевича, которому «забралось уже за пять-
десят лет»: подслеповатый «Прохор Кондратьич был человек
лет пятидесяти <...> Широкий лоб его, покрытый морщина-
ми, сливался с огромною лысиною, которая оканчивалась поч-
ти на самом затылке несколькими клочками светло-русых во-
лос с проседью»22.
Аллюзия на житие св. Акакия, обнаруженная в Ш Дриссеном,
имеет далеко идущий смысл применительно ко всей вообще теме
служилого подвижника. Напомню, что покорность св. Акакия про-
стиралась до того, что он после смерти встал из гроба, дабы услу-
жить жестокому старцу, своему повелителю. Агиографический па-
фос идеально совпадал в николаевской России с казенным апофео-
зом беззаветного послушания и истовой, «сусанинской» готовности
пожертвовать собой ради любого вышестоящего лица, не говоря уже
о государе23. Мы лучше уразумеем предсмертные филиппики героя
Ш против «его превосходительства», если сопоставим их, например,
с таким местом в «Черной женщине» Греча. Верному слуге героя,
князя Кемского, Мишке Силантьеву пришлось участвовать в италь-
янской кампании против Наполеона (эту службу подстроил ему враг
князя, хитрый интриган). Он был ранен, но жалел о потере левой
руки «только потому, что не мог так ловко и проворно услуживать
своему господину, как раньше». Цели этой заморской войны ему со-
вершенно безразличны, и вовсе не она его тяготит: «Несчастье для
меня одно, ваше сиятельство, что я разлучен с вами, да не виделся
22 Загоскин М.И. Соч.: В 2 т. СПб., 1902. Т. 1. С. 663-664, 669, 672. Полностью
роман вышел в 1842, т. е. почти одновременно с III. Но первая его часть, от-
куда взяты все приводимые здесь и ниже цитаты, появилась в самом нача-
ле того же года в «Москвитянине» Погодина. В доме последнего Гоголь, с
некоторыми перерывами, жил с октября 1841 по май 1842 года. (Впрочем,
еще осенью 1841-го он дружески встречался и с самим Загоскиным, а в мае
1842-го, незадолго до своего отъезда, пригласил его к себе на именины, празд-
новавшиеся в саду у Погодина.)
23 В предисловии к роману «Князь Курбский» Б. Федоров безоговорочно осу-
ждает своего героя-перебежчика именно за нарушение этого краеугольного
принципа — за неспособность и нежелание смиренно подчиниться тирану:
«Дивная нравственная сила русского народа проявлялась в беспримерном
терпении бедствий, в неколебимой верности законному Царю. Она утвер-
ждалась покорностию судьбам Божия Промысла; она заслужила России ее
величие» (Федоров Б. Князь Курбский: Исторический роман из событий
XVI века. Ч. 1. СПб., 1843. С III).
Глава седьмая. Облачение в слово
417
со старухой матерью <...> В службе же царской что за несчастье?
Только неразумный мужик может называть это бедою, да разве еще
семьянину больно расставаться с родными. А мне что? рад послу-
жить Царю, как служил вашему сиятельству»24. По сравнению с на-
чальством и «родные», конечно, не главное. В «Камчадалке» Калаш-
никова описано, как после кораблекрушения спасаются двое: про-
стой матрос и молодой офицер. «"Ваше благородие!" — вскричал пер-
вый из них, — "я давно говорю вам: держитесь за доску: вы потоне-
те!" <...> Матрос, за нее державшийся, в то же время отпустил ее,
сказавши: "Держитесь крепче, да если потону я, так не забудьте
моей жены и детей в Петропавловске". После чего он <...> скрылся
в волнах»25. Хотя матрос здесь выполняет то, что считает служебным
долгом, растроганного автора ничуть не смущает эта готовность се-
мейного человека пожертвовать не только собой, но и своей семьей
для спасения неженатого «благородия».
ОБЛИК И СУТЬ. Весьма авторитетным писателем для
многих русских прозаиков 1830—1840-х годов был, конечно,
Бальзак. Христианско-филантропические настроения, как из-
вестно, дали себя знать у него не только в нравоописательных
очерках, но и в повестях, включая «Отца Горио» и «Полков-
ника Шабера». Герои обоих этих произведений, являющие со-
бой бытовое снижение «гофмановского типа», разобранного
Ю. Манном, также наделены, на мой взгляд, чертами, вполне
конкретно сближающими их с Акакием Акакиевичем: это жал-
кая, убогая и уродливая наружность и, в частности, внешняя
травмированность головы, непосредственно связанная с идио-
тизмом. Ср. с плешивым и неопрятным Башмачкиным «тупо-
го, дрожащего, бледного» папашу Горио, его волосы «грязно-
серого и зеленоватого оттенка» и вечный «сюртук из грубого
сукна каштанового цвета» — черты, сочетающиеся «с горькой
нуждой и тупоумием»; подобно гоголевскому герою, «Горио ел
машинально, не разбирая, что он ест». Уже Л. Гроссман отме-
тил сходство между теми издевательствами, которыми донима-
ют папашу Горио пансионеры мадам Воке, и насмешками над
Акакием Акакиевичем у Гоголя26; эту аналогию несколько под-
робнее развила А. Елистратова27.
Но тут напрашивается и другой пример. Такими же на-
смешками преследуют чиновники полковника Шабера. Один
24 Грен Н. Черная женщина. Т. 1. С. 223, 242.
25 Калашников И. Камчадалка. СПб., 1842. С. 50.
26 См.: Гроссман Л. Бальзак в России//ЛН. 1937. Т. 31-32. С. 322.
27 См.: Елистратова А. Указ. соч. С. 76.
418
Часть вторая. Вавилон
из переводов этой повести, озаглавленный «Граф Шабер», в
1833 году был напечатан в «Телескопе», и тогда же вышел от-
дельным изданием другой, под названием «Полюбовная сдел-
ка». Уже первая фраза текста содержит в себе ключевой го-
голевский мотив; это вводное упоминание о герое: «Вот еще
плетется какая-то шинелишка!»28. Обозначение «шинелиш-
ка» (в подлиннике — «carrick») постоянно прикреплено к ге-
рою и проходит через всю повесть. (В варианте «Телескопа»
используются другие слова — «ветошь» и «старый капот»29,
также маркированные в гоголевской истории.) «Шинелиш-
ка» и весь облик воскресшего полковника Шабера, выбрав-
шегося когда-то из братской могилы и теперь тщетно пыта-
ющегося отстоять свои права, выглядят своего рода маской,
заслоняющей его внутренний облик. Подобно лицу Башмач-
кина, «безжизненная физиономия» Шабера выражает «жал-
кое безумие <...> со всеми унизительными признаками ли-
шенных ума»30: «лицо бледное, стальное, мертвое» — ср. ли-
цо Башмачкина, вставшего из могилы. Травма головы связы-
вается с лысиной — под засаленной шляпой и безобразным
париком скрывается голый череп, чудовищно изуродованный
шрамом.
И Горио, и Шабер робки, смиренны, косноязычны, но
полностью беззащитны они только до определенного момен-
та, до того, как на помощь им приходит гуманный молодой
человек: Растиньяк в первом случае, поверенный Дервиль во
втором — двойники гуманного «молодого человека» в Ш, всту-
пившегося (правда, только мысленно) за Башмачкина.
Благодаря участию молодого доброхота в бальзаковских
героях вскрывается огромный этический потенциал, направ-
ляемый папашей Горио на своих дочерей, а полковником Ша-
бером — на то, чтоб отстоять поруганную честь и вернуть се-
бе подлинную личность.
28 Бальзак О. Полюбовная сделка. СПб., 1833. С. 1.
29 Телескоп. 1833. Ч. 14. № 6. С. 24, 31.
30 Бальзак О. Полюбовная сделка. С. 12. Скорее всего, однако, Гоголь предпо-
читал знакомиться с Бальзаком в подлиннике, ибо в русских изданиях его
сильно цензурировали и искажали. Подражавший последнему Сенковский
полагал, что Бальзак — «рассказчик с дарованием, но писатель, не умею-
щий ни мыслить, ни писать», и с гордостью сообщал читателям, что в его
журнале из «Старика Горио» «в переводе устранены были все нелепости,
которые только можно было устранить, не портя связи происшествий, и ро-
ман получил совершенно другой вид» (БдЧ. 1835. Т. 10. С. 62). См. также:
Михайлов А.Д. Русский Бальзак: «юбилейный», «приспособленный» — и на-
стоящий // Бальзак в русской литературе. М, 1995. С. 10—14.
Глава седьмая. Облачение в слово
419
Но еще до того за идиотизмом Горио обнаруживается, как
в башмачкинском случае, неодолимая «страсть» — несомнен-
ный реликт эстетической «идеи» гофмановских героев, пере-
брошенной на сей раз в социальную среду. Его огромные, хо-
тя и весьма специфические, способности сосредоточены на тор-
говле хлебом: «Глядя, как он ведет свои дела, толкует законы
по ввозу и вывозу зерна, изучает их дух, подмечает их недос-
татки, иной, пожалуй, мог подумать, что Горио способен быть
министром <...> Но вне этой особой отрасли <...> Горио вновь
становился тупым и неотесанным рабочим, не мог понять про-
стого рассуждения, был чужд каких-либо духовных наслажде-
ний». Ср. в Ш: «Если бы соразмерно его рвению давали ему
награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы
в статские советники» — но таланты героя всецело исчерпыва-
ются каллиграфическим почерком.
В определенном смысле еще ближе к Башмачкину герой
«Собора Парижской Богоматери» — уродливый подкидыш Ква-
зимодо, которого спасает от злобной, глумящейся толпы мо-
лодой благодетель — священник Клод Фролло (позднее роль
такого заступника возьмет на себя прекрасная Эсмеральда).
Глухой, косноязычный, одноглазый Квазимодо, «похожий на
сумасшедшего или идиота» и лишенный связи с внешним ми-
ром, наделен зато приметами эстетической гениальности, за-
печатленной в его пылкой любви к «буквам» собора — коло-
колам и символическим статуям-химерам (эта аналогия с бу-
квами настойчиво педалируется Гюго). Перед нами, как и в
случае Горио, ущербная, как бы недовоплощенная личность,
компенсирующая свое телесное и умственное убожество фан-
тастически обостренным даром восприятия и воспроизведения
знаковой стороны бытия, схваченной в ее ближайшей, элемен-
тарно чувственной данности.
Более каноническую — и вместе смиренную — разновид-
ность художественно одаренного маргинала мы видели и в «Аба-
донне», и в «Живописце» Полевого, герой которого поначалу
был «кротким мечтателем», и в «Художнике» Тимофеева, и в
«Черной женщине». Персонаж последнего романа, Берилов,
выказывая явное родство с Пискаревым, отчасти предваряет со-
бой и Акакия Акакиевича: «Берилов был скромен, тих, поко-
рен, даже слишком учтив перед людьми знатными и богаты-
ми, доколе речь шла о чем-нибудь, кроме его искусства. Когда
же он говорил об искусстве, когда пред ним была хорошая кар-
тина, особенно собственной его работы, он становился тверд,
420
Часть вторая. Вавилон
смел до дерзости, не давал никому выговорить слова, спорил
до слез и нередко выходил из пределов приличия. Но, свернув
свой рисунок или отворотясь от оригинала Рафаэлева, он ста-
новился прежним простячком и покорным слугою всякого, кто
захотел бы им командовать. Не имея родни в Петербурге, он
жил несколько лет один, в грязной каморке, которую забывал
отапливать <...> Берилов, занимаясь работою, частенько не обе-
дал, и утолял голод хлебом и квасом, случайно оставленными
небрежным Емельяном» (грубый, пьяный и плутоватый слуга
художника)31.
ХРИСТОС-НЕУМОЙКА. Почти во всех перечислен-
ных текстах, включая гоголевскую повесть, приметы отвержен-
ного романтического героя, съежившегося до «маленького че-
ловека», социального аутсайдера, ориентированы на образ фоль-
клорного персонажа, связанного с золой и нечистотами (тако-
во одно из значений сажи, которой «вычернил» Башмачкина
трубочист), — на сказочного Запечника, Неумойку или Незнай-
ку. В сказках такой персонаж наделяется звероподобным об-
ликом (косматость, нечесанные волосы), прикрывает голову бычь-
им пузырем и т. п., т. е. имитирует плешивость и уродство, не-
посредственно связанные с его «глупостью» и невежеством. В
фольклоре эта «грязь» — изнанка и предвестье грядущего три-
умфа, ибо несет в себе запас магических трансформаций (зола
или экскременты в народной традиции могут превратиться в
богатство, урожай, золото — как и наоборот). Но переняв этот
типаж, романтическая проза наделила его эстетической или хри-
стианско-этической окраской, застившей собой тайный маги-
ческий потенциал образа, и тем самым сдвинула его в сторо-
ну агиографических жанров (о которых, с легкой руки Дрис-
сена, не раз вспоминали исследователи Ш). Естественно, что
в чертах нищего страдальца просвечивает также возродивший-
ся в 1830-е годы образ Христа-бедняка, появившегося на свет
в семье простого плотника.
Сродненность героя с низшими уровнями социального
бытия, его прикрепленность к жалкой и неприглядной среде
проецировалась, в конечном счете, все на ту же евангельскую
парадигму: сам Христос, «царь иудейский», родился в хлеву32.
31 Грен Н. Черная женщина. 4. 1. С. 136.
32 Митрополит Фотий горделиво подчеркивал, что он был тоже рожден в хле-
ву, придавая этому совпадению далеко идущее значение. См.: Гордин Я.Л.
Мистики и охранители. С. 215.
Глава седьмая. Облачение в слово
421
Соответственно, там же обитает бальзаковский граф Шабер —
«среди навоза, между скотом и скотником...»33. Но «в хлеву
вместе с поросятами» произрастал и незаконнорожденный ти-
мофеевский Художник, носивший «с колыбели терновый ве-
нец»; новозаветные аллюзии, адаптированные к «неистовой»
школе, у Тимофеева неимоверно утрированы: мальчик, кото-
рый «был предметом насмешек своих сверстников товарищей,
предметом презрения всей дворни», жил «в сору, вместе с ов-
цами и коровами»; часто ночевал он и «в помойной яме»: «мне
везде было хорошо, где никто не обижал меня»34.
AUTOCOPROS. Выходя за рамки трагических или ме-
лодраматических решений, такие предыстории тяготели, с дру-
гой стороны, к пародийным жанрам — ср. у Филдинга в рома-
не о Джозефе Эндрюсе рассуждение о том, что герой, «по со-
временному выражению, "выскочил из навозной кучи", подоб-
но тому, как афиняне притязали на возникновение из земли:
разве этот autocopros не имеет <...> прав на похвалы...» Есть и
фольклорные параллели, замещавшие акт рождения появлени-
ем младенца из фекалий35. Ощутима, конечно, связь этих раз-
нородных традиций с именем Акакий, фекальная символика
которого — впервые подмеченная, если не ошибаюсь, А. Кру-
ченых — очаровала Ранкур-Лаферрьера. Еще В. Гиппиус ука-
зал на появление той же номинации в перечне имен, подби-
равшихся для новорожденного Ионы Фаддеевича из повести
Ушакова.
Добавочным импульсом могли послужить Гоголю и ак-
туальные западно-романтические параллели, дававшие сход-
ный акустический комплекс. В 1840 году вышел русский пе-
ревод гофмановского «Meister Floh», герой которого Перегри-
нус Тис, замкнутый инфантильный холостяк, принадлежит к
той же серии чудаковатых типов; в своей прошлой жизни Пе-
регринус — это повелитель стихий, король Секакис.
Наконец, очень важную роль сыграл, видимо, «Наркисс»
Сковороды с его девизом «Халепа та кака», но о суммарном
воздействии Сковороды на гоголевскую повесть, как и о са-
мом имени героя, речь пойдет ниже.
33 Бальзак О. Граф Шабер//Телескоп. 1833. 4. 14. № 5. С. 177.
34 Тимофеев А.В. Указ. соч. С. 237-238, 266.
35 «Кони высрали»; «Кабула пернула — и вискочыло [дитя]»; «Кабула усрала,
вароны разгрэбли, и мама тебя узяла»; «Кабула выпурдэла» (цит. по: Вино-
градова Л.Н. Указ. соч. С. 356).
422
Часть вторая. Вавилон
Именно напластование нескольких образных моделей —
фольклорной, комически-травестийной, барочно-аллегориче-
ской и христианско-филантропической — обеспечивало в Ш
многослойное напряжение сюжетного действия, тяготевшего
то к старой бытовой сатире (в натуралистическом контексте),
то к демонологии, то к сентиментальному решению, — и Го-
голь, как мы увидим далее, использует все эти возможности.
ЗАСТУПНИК. В сентиментальном варианте высокий ас-
пект личности Иисуса словно дистанцировался, претворяясь в
заступника, чаще всего юного, но порой и пожилого как но-
сителя древних добродетелей или тайной мудрости; его бого-
родичным адекватом могла быть покровительница: юная, т. е.
потенциальная невеста, если облик героя создавал условия для
матримониального развития сюжета, или же пожилая женщи-
на36, заменяющая ему мать. В «Черной женщине», например,
материнские заботы о Берилове принимает на себя добрая со-
седка художника, прогнавшая нерадивого слугу; позднее к ней
присоединяется сам герой романа — князь Кемский, который
опекает Берилова.
В принципе, помощный персонаж призван опознать, вы-
явить или высвободить в несчастном, забитом человеке его ду-
ховную сущность, а последняя, в ключе психологии страстей
Фурье или Сведенборга, изливается в новой или подлинной
«страсти», сублимирующей прежние элементарные импульсы,
старый эмоциональный облик. Именно тогда в юном соллогу-
бовском неудачнике Карле Шульце старый органист подмеча-
ет дар Божий; за уродством и робостью Шабера приоткрыва-
ется душевное благородство как норма житейского поведения,
за коммерческими порывами злосчастного хлеботорговца Го-
рио — жертвенное чадолюбие, а любовь Квазимодо к иерогли-
фам храма вытесняется его беззаветной любовью к таинствен-
ной заступнице — Эсмеральде. Правда, в Ш роль первого доб-
рожелателя — жалостливого «молодого человека» — достаточ-
но эфемерна, ибо сводится к тому, чтобы означить этический
регистр темы; он всего лишь соболезнует герою, даже не всту-
паясь за него. В большей — хотя и весьма амбивалентной —
степени функцию помощника примет на себя портной. Но, ко-
нечно, главной заступницей и утешительницей, травестийным
36 А. Цейтлин также упоминает о заступниках героя, ограничивая их круг дву-
мя фигурами — квартирной хозяйкой и товарищем конфидента; см.: Цейт-
лин А. Указ. соч. С. 23.
Глава седьмая. Облачение в слово
423
замещением богородичного образа станет сама шинель — «под-
руга жизни», на которую Акакий Акакиевич эротически пере-
носит свое бредовое пристрастие к буквам.
Изначальное влечение к иероглифике задает собой ее се-
мантизацию и одухотворение, «воспламенение» мечты (Чижев-
ский о Ш), осмысляющей самое существование нищего стра-
дальца. Мертвые знаки под магическими пассами такого пара-
доксального Пигмалиона словно соединяются в притягатель-
ный живой образ, безотносительно к тому, идет речь о девуш-
ке или о шинели.
Несколько сходная динамика гораздо раньше просматри-
вается у Тимофеева. Будущего художника забирает к себе по-
мещик — его собственный отец (что не ограждает незаконно-
рожденного от травли со стороны дворовых), а затем барина
сменяет настоящий благодетель — пожилой академик, который
обучает мальчика живописи. Однако еще до этой судьбонос-
ной встречи, в доме у своего помещика, герой, предаваясь го-
рестным раздумьям («Что я им сделал? <...> За что они так не-
навидят меня?»), случайно бросает взор на копию «Мадонны»
Рафаэля — и по-вакенродеровски находит на этой картине див-
ного небесного покровителя, доброго ангела: «Он смотрел на
меня с своею небесною улыбкою; какое-то радостное ощуще-
ние разлилось по всему существу моему... Я забыл все <...> О
Боже, Боже! кто растолкует дела Твои! Простой холст, не-
сколько набросанных красок, оживленных мыслию художни-
ка, могли утешить растерзанное сердце бесприютного, тогда как
люди, эта овеществленная мысль Великого Художника, луч-
шее создание премудрости, только терзали его! <...> Обижал
ли кто меня, находила ли на меня грустная минута, делалось
ли мне скучно, я бежал к своему ангелу, садился возле карти-
ны и просиживал, не сводя с него глаз, до тех пор, пока меня
не отгоняли прочь»37. Потом этот образ проходит стадию фе-
минизации — он ассоциируется с дочерью помещика, Марией,
в которую влюбляется художник38.
Временами и сам заступник (заступница) нуждается в ка-
ком-то обнаружении, выявлении своей благородной сути, за-
37 Тимофеев А.В. Указ. соч. С. 241.
38 Правда, это его единокровная сестра, но такие житейские мелочи вдохно-
венного романтика ничуть не смущают. Мария выходит за другого, в чем
он усматривает очередное доказательство бездушия и холодности мира; по-
сле различных перипетий повесть завершается мрачной стагнацией или бе-
зумием героя.
424
Часть вторая. Вавилон
слоняемой житейской суетой. Тут угадывается тот же общеро-
мантический принцип, что в ранних гоголевских повестях, рас-
сказывающих о встрече с сакральными помощниками. В Гер-
мании бидермайер придал этому мотиву мещански-«гемютную»
направленность — ср., допустим, «Ученого» Тика (русский пе-
ревод — Атеней. 1829. № 18—19), чудаковатый герой которо-
го, постепенно «очеловечиваясь», со временем прозревает пре-
красную душу в скромной, непритязательной девушке, живу-
щей с ним под одной крышей.
БЫТ. Бестиальное безобразие героя, маркированное в
«Соборе Парижской Богоматери», оставалось все же предель-
ной формой его выключенное™ из бытового ряда, и превали-
ровал менее экзотический бедняк-«неумойка», сосуществовав-
ший с обычным гофмановским типом застенчивого, робкого
мечтателя, либо, как мы видели, сливавшийся с ним; оба эти
типа пребывали в хроническом раздоре с повседневной вещ-
ной реальностью. Литературная ситуация 1830-х годов актив-
но поощряла натуралистический переход к этому веществен-
ному, обиходно-предметному плану, фокусировавшему в себе
беды и чаяния героев39 или по крайней мере обозначавшему
среду их обитания, причем, даже сдвигаясь к натуральной шко-
ле, романтическая поэтика сообщала простой, бытовой вещи
значение скрытого фатума (которое в реализме будет низведе-
но до застенчивой предметной метафорики). Это новое пони-
мание вещи вырастает из вводных гоголевских славословий «бе-
кеше Ивана Ивановича», запечатлевших саркастический пафос
опредмечивания, но получает теперь совершенно другую функ-
цию, подхваченную и самим Гоголем. Вещь согревается че-
ловечностью и отчасти анимизируется. В рассказе В. Влади-
славлева «Смерть розы» (1841) с симпатией и сочувствием
представлен добрый садовник Фридрих Ермолаевич Гольдман,
выказывавший необычайную привязанность к двум вещам —
старому садовому ножу и своему скромному летнему костюму,
который он ни за что не желает сменить на более теплое пла-
тье — «одни только русские морозы заставляли его прибегать
39 Ср. полемическое обыгрывание соответствующих персонификаций Солло-
губом в предисловии к «Истории двух калош»: «Сколько людей... Сколько
калош, хотел я сказать, затоптанных и забытых, тогда как лайковые перчат-
ки <...> блаженствуют вполне! <...> Я не представлю вам разрозненных лис-
тов журнала какой-нибудь калоши сентиментальной, непонятой каким-ни-
будь жестокосердым сапогом. Я не стану описывать вам похождения кало-
ши сардонической...» и т.д. (Соллогуб В.Л. Указ. соч. С. 25).
Глава седьмая. Облачение в слово
425
к сукну». А главное, Фридрих Ермолаевич питал «ничем не объ-
яснимое пристрастие к одному из розовых кустов, который со-
ставлял предмет его нежной заботливости и любимого разго-
вора. Цветок этот лелеял он с любовью, забывая другие цветы,
забывая обязанности свои в отношении своего долга, жены и
детей». Но любимая роза погибла (ее срывает столь же прекрас-
ная девушка для своего возлюбленного), куст зачах — и «Гольд-
ман был неутешен. Всякий день приходил он тосковать к лю-
бимому кусту, и всякий день усиливалось его горе <...> Всех
поражала эта необыкновенная перемена <...> Слова его были
коротки и несвязны, рассеянности его не было конца» — так
что однажды он по ошибке надел вместо своего обычного пла-
тья другое, суконное, чем и заканчивается рассказ40.
Особое место в наборе предметных реалий занимала, ес-
тественно, одежда, сохранявшая древнее символическое зна-
чение ментального «одеяния страстей» и в текстах, внешне да-
леких от символической традиции (подробнее об этом ниже).
Эта семантика легко реконструируется даже у И. Панаева в по-
вести «Кошелек. Сцены из петербургской жизни» (1838), экс-
плуатирующей бытовые аспекты «Шагреневой кожи». Панаев-
ский герой, недалекий провинциальный франт, переехавший
в Петербург, одержим мечтой о дорогом фраке; его выручает
скромная, влюбленная в него девушка Лиза (аналог бальзаков-
ской Полины в «Шагреневой коже»), которая дарит ему изго-
товленный ею кошелек с деньгами. Она и старушка-домохозяй-
ка (тетка героя) поданы тем самым в амплуа подлинных помощ-
ниц юноши, а тот, оправляясь от угара светских увлечений,
находит счастье в своем же доме. (Кошелек, духовное богатст-
во будущей невесты, становится как бы антитезой светского
фрака, символизирующего суетность и тщеславие.)
ЗЛАЯ ЗВЕЗДА. Частой особенностью ущербного героя
является его отмеченная Манном хроническая «невезучесть».
Со своей стороны, я хотел бы выделить астрологическую под-
кладку мотива: «невезучесть» — это именно судьба, упорно и
целенаправленно преследующая героя, например гофмановс-
кого Ансельма, с самого его рождения: «Видно, мне уж так на
роду написано! — горемыкой, знать, я родился на белый свет!
Все напасти, все несчастья — все на меня! Что ни шаг — то
40 Утренняя заря на 1841 год. С. 216—217, 233. Между прочим, Гоголь привет-
ствовал довольно теплой рецензией, предназначенной для «Москвитяни-
на», следующий выпуск этого альманаха.
426
Часть вторая. Вавилон
беда либо горе! Нет счастья, да и полно!»; «Судьба как будто
поклялась вредить человеку на каждом шагу!»41. Так и дал ве-
ского «бедовика» гнетет «невидимая вражья сила» рока. С кон-
кретным проявлением этой силы нам еще предстоит ознако-
миться.
РОДОСЛОВНАЯ. Происхождение убогого героя может
попросту опускаться или же содержать в себе латентный мо-
тив чудесного рождения (герой — подкидыш либо сирота42 и
т. п.). Иногда, как в повести Тимофеева, герой — «сирота еще
прежде рождения» (к концу выясняется, что он подкидыш). В
не столь безъюморных сочинениях дело может обстоять по-
иному. Если дается родословная, то она, ориентируясь на агио-
графический или героико-исторический жанры, сплошь и ря-
дом их пародирует. Порой, как в «Мирошеве», осознанность
пародирования сомнительна, но и там автор не мог не учиты-
вать комического элемента, содержащегося в номинациях. Ср.
эту родословную Кузьмы Мирошева:
«Князь Иван Бараш, да князь Михаила Спячий, у князя Бара-
ша сын князь Петр Мирош; от Петра пошли Мирошевы <...> оста-
вался один только Петр Голыш; у Петра Голыша было три сына: Ан-
дрей Кочерга, Степан Шарап да Петр Бутуз <...> Прадедушка Кузь-
мы Петровича, то есть Голыш <...> Сын его, Кузьма Бутуз»43, и т. д.
Низкая же родословная в такой подаче обычно сопряга-
ется с хтоникой, но тоже получающей специфически пародий-
ное освещение, которое связывает ее с экскрементами и вооб-
ще с областью «низа» — ср. в «Бедовике» происхождение фа-
милии Евсея Лирова, которая вначале звучала как Рыло:
«Отец Евсея, или нет, лучше начнем с деда, — дед Евсея <...>
выучился в зрелых годах грамоте у староверов и стал подписывать-
ся: Онуфрий Рылов, тогда как доселе, по воронежскому, полуукра-
инскому обычаю, изустно произносил просто Рыло. Поколение мень-
шого безграмотного брата Михея и поныне осталось при необлаго-
роженном прозвании своем Рыло <...> У Онуфрия был сын Стахей
<...> Стахей не удовольствовался тем, что давно уже подписывался
не Рылов, а Рылев, — это казалось ему и приличнее и благозвучнее,
41 Гофман Э.Т.А. Золотой горшок// Московский наблюдатель. 1839. Ч. 1. № 1.
С. 39, 41.
42 О сиротстве как знаке чудесной (но и опасной) выделенности см.: Трофи-
мов АЛ Убогий сирота // Живая старина. 1999. № 1(21). С. 25—26.
« Загоскин М.Н. Указ. соч. С. 655-656.
Глава седьмая. Облачение в слово
427
а уверил себя к тому еще, что прозвание Рылев происходит от укра-
инского: Рыле, а Рыле не что иное, как искаженное Лира, поэтому
Стахей стал подписываться и именоваться отныне Лиров»44.
Тут проглядывает и воздействие старой, в том числе анг-
лийской, ироикомической традиции — ср., к примеру, в вы-
шеупомянутом повествовании Филдинга о Джозефе Эндрюсе,
где генеалогические изыскания приводят рассказчика к выво-
ду, что прадед героя был «мастер играть в дубинки».
КАК-ТАК. По мнению ОТула, имя героя складывает-
ся из нескольких компонентов: детское «кака», семантика сми-
рения, незлобивости (греческая этимология слова Акакий) и
экзистенциальный вопрос «как?»45. Ср.: «Имена-то все такие
<...> Какие все имена, я, право, никогда и не слыхивала та-
ких <...> Уж если так, пусть лучше будет он называться, как и
отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий.
Таким образом и произошел Акакий Акакиевич». (Фрейдист Ран-
кур-Лаферрьер, в духе своей «анально-эротической» трактовки
повести, интерпретирует цитируемый пассаж иначе — как пря-
мую антиципацию фекального имени героя46.) На мой взгляд,
правомернее говорить о некоем способе приближения к сущ-
ности объекта, чей низший материальный (и социальный) ста-
тус коррелирует с его недовоплощенностью. «Как-так» задает
условную серию уподоблений, обволакивающих аурой неоп-
ределенности конечное означаемое, и потому соответствует то-
му же принципу приблизительности, незавершенности, упо-
добленное™, который с грубой наглядностью закреплен у Гю-
го в имени увечного героя — Quasimodo. Повествование в Ш
исходно строится в виде концентрических кругов: департамент
вообще — департаменты, канцелярии и общество в целом —
«один департамент» — и, наконец, «один чиновник», чей порт-
рет, при всей своей иллюзорной оформленности, составлен из
зыбких полутонов — знаков неполной модальности: «несколь-
ко рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид под-
слеповат».
Гоголь весьма изощренно адаптирует этот принцип не-
довоплощенности и последовательного сужения образа к ме-
44 Даль В.И. Указ. соч. С. 27.
45 См.: О'Toole L.M. Structure, Style and Interpretation in the Russian Short Sto-
ry. Yale, 1982. P. 22.
46 См.: Rancour-Laferriere D. Op. cit. P. 97. Большая часть книги Лаферрьера по-
священа фекальной и анально-сексуальной символике Ш.
428
Часть вторая. Вавилон
тодологии физиологического очерка, вполне непорочного, од-
нако, по части гротеска и прочих ухищрений. Ш хронологи-
чески совпала со второй волной очерковой типологии во Фран-
ции и создавалась в тот же период, когда в России Башуцкий
уже готовил свои социально-бытовые зарисовки; в 1841 году
вышел его «Водовоз», где дан непосредственный переход от со-
циально-бытовой общности к ее конкретно-иллюстративному
представителю, причем натуралистический образ последнего
преподносится под углом христианско-филантропического со-
страдания к «брату», близкого и к тимофеевской, и к гоголев-
ской риторике в III: «Низшая братия — тоже люди».
ФАМИЛИЯ, ПРОИСХОДЯЩАЯ «ОТ БАШМАКА»,
тоже не была персональным нововведением Гоголя. Столь же
комические разыскания производятся, предположим, в 14-й и
48-й главах романа В. Скотта «Уэверли» (русский перевод —
«Веверлей, или Шестьдесят лет назад» — вышел в 1827): семей-
ные права обусловлены наследственной привилегией снимать
сапоги с королей (юридическая сложность состоит, однако, в
том, что нынешний принц носит башмаки, и поэтому завязы-
ваются ученые дебаты о различии между сапогами и башмака-
ми с экскурсами в историю Калигулы и пр.). Но, вообще гово-
ря, мотив обуви получил в романтической прозе пестрое и мно-
гообразное развитие, сопряженное, в частности, с обостренным
вниманием к вещи как иконическому знаку, «следу» живой
личности, принимающему на себя часть ее духовного образа.
До того как вернуться к этому вопросу, отметим только прямую
соотнесенность низшего телесного плана, явленного в фами-
лии Башмачкин, с фекальной символикой его имени-отчества.
НЕКРОПОЛЬ. Рождение Акакия Акакиевича окраше-
но примечательными несообразностями, о которых мне уже дав-
но приходилось писать47.
Вайскопф М. Поэтика Петербургских повестей Гоголя: (Приемы объектива-
ции и гипостазирования) // Slavica Hierosolymitana. 1978. Vol. 3. С. 39 и ел.
В этой дебютной работе уже содержатся все нижеследующие указания на
специфику «мертворождения» и мнимого крещения Башмачкина, вошед-
шие как в данное, так и в предыдущее издание моей книги (матушка выве-
дена в качестве «покойницы», отец тоже умер еще до рождения героя, и т. д.
и т. п.). Должен прибавить, что и тогда, и впоследствии я предпочитал об-
ходиться без непрошенных соавторов. Напоминаю об этом специально для
г-на Кривоноса, который имеет крайне размытые представления об интел-
лектуальной собственности.
Глава седьмая. Облачение в слово
429
«Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина,
расположилась как следует окрестить ребенка <...> "Нет", подумала
покойница <...> "Вот это наказание", приговорила старуха <...> "Ну,
уж я вижу", сказала старуха, "что, видимо, такая его судьба"».
Только в двух случаях из шести определение «покойни-
ца» или «старуха» отсутствует: один раз Гоголь называет ее «ро-
дительницей», а другой — просто «матушкой»:
«Матушка еще лежала на кровати против дверей, а по правую
руку стоял кум <...> и кума, женщина редких добродетелей».
Но именно это невинное замечание маскирует в себе клю-
чевое обстоятельство сцены. «Лежать против дверей», несом-
ненно, значит лежать лицом к ним, т. е. к дверям — ногами; сле-
довательно, так, как по обычаю укладывают покойников48 (ср.
гипотетическое предложение «сидеть в кресле против дверей» —
ясно, что это значит сидеть к ним лицом).
В шестой главе (главка «Отцы и дети») обращалось вни-
мание на образ мертвых родителей, почти повсеместный в не-
гативном разделе текстов второй группы. Не мешает напом-
нить об этом мотиве применительно к Ш: «Когда покойница
рожала...» (ДО); батюшка «усахарил <...> матушку, а покойни-
ца прожила бы подолее» (Ж); ср. в Рев просьбу Коробкина: «В
следующем году повезу сынка в столицу на пользу государ-
ства, так сделайте милость, окажите ему вашу протекцию, за-
ступите сиротке место отца». Думаю, приведенных примеров
вполне достаточно, дабы убедиться: «покойница» и «старуха»
в Ш — не стилистическая причуда, а прозрачный намек на су-
щество дела49. Если вспомнить вдобавок, что в качестве по-
койника упомянут и отец героя (его «отец был Акакий»), то по-
доплека изображенного мира станет достаточно ясной: Акакий
Акакиевич, произведенный на свет этой нежитью, — мертворож-
денный. (Здесь как бы реализован тот мотив — герой как «си-
рота еще прежде рождения», — который Тимофеев преподнес
на правах звучной метафоры.) Сближение же фекальной топи-
48 См.: Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991. С. 347.
49 Гоголь, с его поразительным фольклорным чутьем, мог ассимилировать в
этой сцене и устойчивую в народной культуре связь рожениц, как и само-
го акта рождения, со смертью: «Шесть недель родившая считается полу-
мертвой, "нечистой"»; «После родов женщина десять дней в гробу лежит»;
ср. также у украинцев: «Перед родами же женщине приснится, что она ле-
жит в гробу» {Баранов Д.А. Родильный обряд: время, пространство, движе-
ние// Родины, дети, повитухи... С. 21—24).
430
Часть вторая. Вавилон
ки с мертвечиной находит четкую типологическую параллель
в манихейском представлении о том, что мир создан из тру-
пов и экскрементов демонов50.
ФИКТИВНОЕ РОДСТВО. В свое время Эйхенбаум
приписал манере комического сказа тот странный факт, что в
числе предков героя, «ходивших в сапогах», назван и шурин.
Странность, однако, заключается в другом. Какой шурин, т. е.
брат жены, может быть у холостого Башмачкина?
ЛОЖНОЕ КРЕЩЕНИЕ. Полностью противоречит ка-
нону, да и реальной традиции крещение Акакия Акакиевича.
Во-первых, оно следует незамедлительно за его рождением, тог-
да как, согласно обычаю, должно пройти хотя бы несколько
дней. Кроме того, крещение надлежит производить не дома, как
это описывается в повести, а в церкви, и «только в исключи-
тельных случаях дозволяется совершать оное на дому»51. Не при-
нято было и совершать его «против ночи» — предпочиталось ут-
реннее или дневное время, обычно после литургии. Симпто-
матично также исключение священника, который должен был
проводить таинство (в Шч он еще упоминался)52. Нельзя да-
вать ребенку неблагозвучное и трудное для произнесения имя,
наподобие тех, что используются в Ш (кстати, как давно ука-
зал Чижевский, эти имена полностью отсутствуют в соответ-
ствующем разделе святцев, т. е. Гоголь тут сочинил собствен-
ный календарь). Наконец, запрещено присутствие матери (точ-
нее, обоих родителей). Перечисленные правила нарушаются
лишь в особых случаях, связанных, например, с условиями сель-
ской, малонаселенной или труднодоступной для клира мест-
ности, либо с угрозой для жизни младенца, но у Гоголя, как
явствует из контекста, дело происходит в столице и об исклю-
50 См.: Puech Я.-СИ. Sur le manicheisme et autres essays. Paris, 1979. P. 23.
51 Полный православный богословский словарь. Т. 2. С. 1496. Приношу бла-
годарность Д. В. Шушарину за дополнительные разъяснения.
52 В черновиках говорилось: «Послали, как следует, за приходским священни-
ком, чтобы окрестить ребенка»; «священник открыл святцы и <...> предос-
тавил родительнице на выбор любое из трех» имен; «нет, батюшка, святые-
то такие... Уж переверни-ка листочек да поищи, нет ли там каких других
<...> Священник желая угодить покойнице переворотил еще страницу». В
окончательном тексте вместо «священника» всюду даны безличные конст-
рукции: «расположилась окрестить», «родительнице предоставили на выбор
любое из трех» имен, «чтобы угодить ей, развернули календарь», «ребенка
окрестили» и пр.
Глава седьмая. Облачение в слово
431
чительных обстоятельствах не сказано ни слова. Псевдокреще-
ние («черная месса») выглядит как бы совокупным указанием
и на фиктивность, и на демоничность показанного мира.
ВЕЧНАЯ ЗИМА. По всей видимости, трактовка Петер-
бурга как ледяного ада отчасти подсказана известными обли-
чениями Мицкевича, нашедшими родственный отклик в соб-
ственных взглядах Гоголя на империю и ее столицу, какими
они обрисованы в его заметках по малороссийской истории и
некоторых других текстах 1830-х годов. Но эти воззрения апел-
лировали и к известной мифологеме вечной зимы, которая в
церковной традиции, в фольклоре, теософской (Херасков) и ро-
мантической (Новалис, Гофман и др.) литературе идентифици-
руется с царством дьявола. Зима вообще обозначала состояние
падшей натуры и греховного человеческого естества.
«Эта жизнь зима и снег», — цитирует Игнатий Брянчанинов
египетскую инокиню Феодору53; вторя той же древнехристианской
аллегорике, Юнг-Штиллинг говорит о «жестокой зиме нашего века»54.
«Холод есть образ жестокосердия <...> Теплота есть образ милосер-
дия», — поучал и русский иерей, архиепископ Могилевский Геор-
гий55. Как мы могли убедиться на примере истории Федота Исаева,
эти метафоры органически впитываются и русской филантропиче-
ской журналистикой 1830-х годов; широко проникают они и в роман-
тическую словесность, в которой склеиваются подчас с политичес-
кими стереотипами: ср. у Греча в «Поездке в Германию» мертвый —
и офранцуженный — дом графов Сугробовых, где всем заправляет но-
вый Князь Мира — сатанинский вольнодумец, старик-эмигрант56. Раз-
давались, впрочем, и патриотические гимны отечественным моро-
зам («здоровью моему полезен русский холод»)57; но с ними часто
контрастирует антипатриотическая ностальгия по югу, принимаю-
щая порой явственно метафизический привкус58. Приметы этой по-
53 Отечник. С. 341.
54 Юнг-Штиллинг Г. Тоска по отчизне. Т. 1. С. 108.
55 Цит. по: Шишков А. Рассмотрение речи Георгия, архиепископа Могилеве -
кого// Греч Н. Учебная книга русской словесности. 2-е изд. СПб., 1830. Ч. 2.
С.128.
56 Греч И. Поездка в Германию. С. 104—106, 116.
57 Boele О. The North in Russian Romantic Literature. Amsterdam-Atlanta, 1996.
P. 92 IT.
58 Boele O. Op. cit. P. 149—150. Автор ссылается, в частности, на Тютчева, но его
ссылки стоит дополнить еще одним выразительным примером из последне-
го: «Сновиденьем безобразным / Скрылся север роковой». В этом стихотво-
рении («Вновь твои я вижу очи...») райский юг — «родимый край» — резко
противопоставлен «киммерийской ночи» с ее «сонным хладом».
432
Часть вторая. Вавилон
лемики просквозили и в Ш, где автор, в духе своей давней нелюб-
ви к северу и к Петербургу, демоническим «сильным врагом» бедня-
ков называет «наш северный мороз, хотя, впрочем, и говорят, что он
очень здоров». Приведу в параллель несколько выписок из упомяну-
той заметки Ф. Глинки: «Иностранцы, не знающие России, не име-
ют понятия о русском морозе. Это сущий чародей: он все превраща-
ет в хрусталь и бриллианты», — следует подробный реестр ледяных
сокровищ, который, как и сам сюжет Глинки, предвосхищает поэ-
му Некрасова «Мороз Красный Нос». Но, продолжает автор, «это мни-
мое великолепие, эта холодная пышность, как холод светского об-
щества, как блестящий ум эгоиста, как роскошь жестокосердого бо-
гача, слепит, не согревая! Человек любит бороться с исполинскими
стихиями, и часто побеждает их, но мороз нападает на него с нале-
ту, как коршун на свою добычу <...> Он <...> пускается опять бежать
без памяти, как будто целые стаи привидений его догоняют». И в за-
ключение, призывая помочь горемычному Исаеву, Глинка грозно
напоминает о загробных карах за жестокосердие: о «страшном холо-
де, который Дант (вы читали поэму Данта?) так пиетически описы-
вал в своем описании Ада». Зато те, кто заботился о ближних, услы-
шат в раю евангельские речения: «Вы посещали заключенного в тем-
нице; убогого в приюте нищеты; калеку на одре его семейства!»59.
Евангельские реминисценции несла в Шч сама приуро-
ченность рождения Акакия Акакиевича к зиме: «родился он как
раз против ночи на 4 февраля зимою, в самое дурное время».
Жалкий бытовой фон всей последующей картины крещения
отсылает к тому же новозаветному подтексту; ср. в «Таинстве
Креста»: «Иисус рождается в нищете, от убогой матери, среди
зимы»60. Окончательная редакция сдвинула дату к марту, но
особого значения это уже не имело, ибо холод в повести по-
дан как непреходящее состояние мира.
Эту нескончаемость зимы в Ш я берусь обосновать сле-
дующими подсчетами. Готовясь к покупке шинели, Башмач-
кин собирался уменьшить издержки «по крайней мере в про-
должение одного года»; «об этом думали еще за полгода пре-
жде и редкий месяц не заходили в лавки примеряться к це-
нам». После получения наградных прошло «еще каких-нибудь
два-три месяца небольшого голодания». Затем еще Петрович
59 Глинка Ф. Федот Исаев. Бедное семейство в клетке // Московский наблю-
датель. 1836. № 2. С. 337, 344. Ср. в записках Глинки о магнетизме: «Счаст-
лив, кто может уберечь хоть немного детской, колыбельной теплоты серд-
ца, пройдя сквозь стужу внешнего мира!» {Глинка Ф. Любопытный отрывок
из моих записок// Российский архив. М., 2002. С. 21).
60 Таинство креста... С. 251.
Глава седьмая. Облачение в слово
433
«провозился за шинелью <...> две недели». Между тем фабула
завязывается с усиления мороза. Но теперь, уже после изго-
товления шинели, рассказчик безмятежно сообщает: «Начина-
лись уже довольно сильные морозы и, казалось, грозили еще
более усилиться».
Перед нами — ледяной эон, в котором развивается все дей-
ствие повести.
ЧЕРНИЛЬНЫЙ ГОМУНКУЛ. Вышеприведенные при-
меры свидетельствуют, мне кажется, о следующем. Действуя в
согласии с известными мистическими доктринами, автор Ш
отождествил мертвенно-материальное, вещественное бытие, взя-
тое в утрированном плане, с небытием как его сущностью. Мир
Ш в таком виде — не только петербургский ад, но и производ-
ная самой литературной игры, о которой столько писали фор-
малисты и их последователи (Эйхенбаум, Бернхаймер, Фан-
гер, О'Тул и др.). Последней вещественной данностью текста
остается сама его фактура — ряды строчек, где обречен блуж-
дать бумажно-чернильный гомункул, бледное исчадье писани-
ны — Акакий Акакиевич; ибо и он — тоже не только жертва
ледяного бесчеловечья, но и одушевленная фикция авторской
воли. В литературе уже подмечалось, что своим графоманьим
усердием Башмачкин пародирует писательский труд своего соз-
дателя. Гоголь, по свидетельству А.Т. Тарасенкова, «любил сам
переписывать, и переписывание так занимало его, что он ино-
гда переписывал то, что можно было иметь печатное. У него
были целые тетради (в восьмушку почтовой бумаги), где его
рукой каллиграфически были написаны большие выдержки из
разных сочинений...»61
ТИТУЛЯРНЫЙ СОВЕТНИК. С этой, уже чисто вер-
бальной, графической генеалогией героя почти тавтологиче-
ски согласуется его «вечное звание» — титулярный советник.
Титул, титло — это название, заголовок, надпись, а также над-
строчный знак (церковный), означающий пропуск букв; и од-
новременно — «именование по сану, достоинству»; титулярный
же советник — «состоящий в звании, но не в чине» (Даль). В
этой номенклатуре знак ранга словно отделен от означаемого,
подчеркнуто тавтологично исчерпывается «названием». В Ш
звание будто проистекает из самой сущности героя — «чинов-
ника для письма», одержимого буквенной манией.
61 Вересаев В. Указ. соч. С. 543.
434
Часть вторая. Вавилон
ИМЯ, РОД И СУДЬБА. Мы видели на примере «Ми-
рошева», что собственное имя маленького героя графически и
фонетически выводится порой из цепи патронимов. Это об-
стоятельство обеспечивает некую линейно предопределенную
заданность его поведения и облика:
«"Видно, его такая судьба <...> Отец его был Акакий, так пусть
и сын будет Акакий". Ребенка окрестили, причем он заплакал и сде-
лал такую гримасу, как будто предчувствовал, что будет титулярный
советник. Итак, вот каким образом произошло все это. Мы приве-
ли потому это, чтобы читатель мог сам видеть, что это случилось со-
вершенно по необходимости и другого имени дать было никак не-
возможно».
Вербальный, буквенный фатализм номинации, якобы под-
сказанной календарем, прикрепляется тем самым к календар-
ной астрологии, которая подчиняет себе всю жизнь Акакия Ака-
киевича:
«Сколько ни переменялось директоров и всяких начальников,
его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той
же должности, тем же чиновником для письма; так что потом уве-
рились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно гото-
вым, в вицмундире и с лысиной на голове».
Вицмундир становится тут чем-то вроде родильной сороч-
ки, фольклорного фамильного одеяния, наследуемого сыном62, и
вся сцена рождения и крещения героя освещается подтекстом
языческого рока, с календарем и крестными в роли древних
рожаниц63. Сходная привязка рока, до поры преследующего ге-
роя, к календарю дана и в ушаковском «Ионе Фаддеевиче».
О том, насколько канонизирована в литературе была связь
имени новорожденного с его дальнейшей судьбой, свидетель-
ствует, например, пространное пародирование этой убежден-
ности у Стерна; возможно, под его влиянием налет комизма
оседает и на русской прозе 1830-х годов, когда она обращает-
ся к тому же предмету.
62 Ср. народный обычай: новорожденного заворачивали в старую отцовскую
рубаху; а крестные во время таинства обряжали младенца в свои «ризки»;
см.: Голованов В.В. Указ. соч. С. 47, 51—52, 59.
63 О славянском культе Рода и рожаниц см.: Гальковский Н.М. Борьба христи-
анства с остатками язычества в Древней Руси. Харьков, 1916. Т. 1. С. 162—
163; Криничная Н.А. Русская народная мифологическая проза: истоки и по-
лисемантизм образов: В Зт. СПб., 2001. Т. 1. С. 199.
Глава седьмая. Облачение в слово
435
У Загоскина связь имени с печальной судьбой героя на-
ивно приглушена следующей полукомической бытовой моти-
вировкой:
«Может быть, Екатерина Семеновна не была бы так холодна
к этому ребенку, если бы у него было другое имя; а то — представь-
те себе: муж осмелился, без ее ведома, назвать его в честь дедушки,
Кузьмою!.. Кузьмою! А я вас спрашиваю, как можно приласкать ре-
бенка Кузьму?»64.
ГРАФОМАНИЯ И КАЛЛИГРАФИЯ. И наоборот: ме-
няя имя, герой избирает для себя и своих потомков новый фа-
тум. Поменяв фамилию Рылов на Лиров, отец далевского «бе-
довика» Стахей «стал заниматься уже исключительно только
вольным письмом». Красочное описание «пиитического при-
звания» Стахея Лирова прикрепляет его эскизный образ к сти-
хии бумагомарания, обогащенного индивидуальной буквенной
графикой:
«У него была, правда, привычка ставить точку каждый раз, ко-
гда, бывало, захочется понюхать табаку <...> а принимаясь снова за
перо, расчеркиваться прописною буквою с закорючками <...> но все
это не было помехой письменному красноречию Стахея, равно как
не мешал этому и перенос слова в другую строку, на любой букве,
перестановка букв ять и есть <...> и, наконец, сплошное заменение
буквы ферт фитою, потому что ф была, по мнению Стахея, буква во-
все не благопристойная»65.
Вольная поэтическая графомания как-то плавно перете-
кает в женитьбу («писал, писал, гулял и женился»), и от этого
брачного союза произошел злосчастный Евсей, «не виноватый,
что он родился от таких родителей». Сходная «буквенная» ро-
дословная вставлена и в жизнеописание Мирошева. Его дед
Кузьма Бутуз писал «очень бойко и выводил такие крючки, что
дядя, который служил сам секретарем <...> не мог без радост-
ных слез смотреть на необычайный почерк своего питомца»
(гл. 2)66.
64 Загоскин М.Н. Указ. соч. С. 661. Ср. в романе Гребенки «Доктор» (1844):
«Уверяют, что покойницу свело в гроб имя Тарас <...> "— Боже мой!" — час-
то, говорят, повторяла она: — "Какие есть прекрасные имена: Юлий, Альф-
ред, Станислав, Аполлон... а у меня муж Тарас!.. Никак его нежно не пе-
ределаешь! Таря, Тариночка, Таруша!.. Какая гадость!"» {Гребенка Е.П. Соч.
СПб., 1902. Т. 5. С. 3).
« Даль В. И. Указ. соч. С. 28.
66 Загоскин М.Н. Указ. соч. С. 656—657.
436
Часть вторая. Вавилон
Так элементарная графомания и увлеченность буквами
становятся одним из определяющих факторов в судьбе ущерб-
ного персонажа. Но бывает и так, что переписывание вовсе не
избирается своим героем, а напротив, навязывается ему злоб-
ным роком. Ср. в «Записках студента» Гребенки: «Третий ме-
сяц служу я, и все переписываю бумаги, скучные, безжизнен-
ные! Стоило для этого ехать в Петербург! <...> И еще месяц; я
все переписываю бумаги; в положенные часы прихожу и вы-
хожу в положенный час; я сделался сущим автоматом!..»67
Если здесь чиновник превращается в «автомат» понево-
ле, то в других ситуациях бездумное переписывание выражает
внутреннюю мертвенность самого героя, вовсе не понимающе-
го, как Иванов у Греча, воспроизводимого текста и абсолют-
но равнодушного к его содержанию. Подобный типаж очерчен,
опять-таки, в «Абадонне». Беседуя о постановке своей траге-
дии с директором театра, Вильгельм Рейхенбах внезапно при-
метил в углу комнаты (демонологический локус, как и у Го-
голя) старика, который писал что-то «прилежно и молчаливо,
углубясь в свои бумаги». Директор представляет его гостю:
«Это мой переписчик ролей, старый <...> и престранный че-
ловек, настоящая машина. Вообразите, что он с утра до вечера сидит
за своими ролями; при нем можно говорить что вам угодно — он ни-
чего не слышит и не понимает; он не понимает даже и того, что он
пишет, хотя списывает без малейшей ошибки и может отлично про-
читать вам тысячи стихов и тома прозы»68.
Казалось бы, это почти точный прототип гоголевского
героя; однако у Полевого образ несет отрицательную семанти-
ческую нагрузку (тоже имеющую аналоги в Ш) — он воплоща-
ет холод, косность, бездушие мира, обступающего поэта, и от-
теняет собой его творческий дар. Поэтому переписчику при-
своена тут символическая фамилия — Шлангенбург (т. е. Змее-
град); сразу же после ухода Рейхенбаха он изобличается в ка-
честве злобного и расчетливого интригана.
И наконец, совершенно иной — метафизический и не-
сравненно более сложный — смысл в гофмановском «Золотом
горшке» сообщается каллиграфическим талантам Ансельма, ко-
торый переписывает магические манускрипты, оживающие под
его рукой. В сущности, родственна каллиграфической мании
67 Гребенка Е.П. Соч. Т. 2. С. 76, 77. С Ш «Записки студента» связал В. Гиппи-
ус; см.: Гиппиус В. Указ. соч. С. 104.
68 Полевой Н. Абадонна. Ч. 1. С. 102-103.
Глава седьмая. Облачение в слово
437
и любовь Квазимодо к знакам «каменной книги» храма в «Со-
боре Парижской Богоматери». Но встречное оживление зна-
ков под дыханием этих героев и Акакия Акакиевича потребу-
ет в дальнейшем дополнительных комментариев.
ОЛИЦЕТВОРЕННЫЕ БУКВЫ. В 1820-1830-е годы
в России в какой-то мере возродилась старая, идущая от Вто-
рой сатиры Кантемира, традиция, в ироническо-аллегориче-
ской манере связывающая буквы с бюрократической иерархи-
ей. Так, в 1830 году в собрании сочинений Фонвизина впер-
вые вышла «Придворная грамматика», подробно развивающая
эту аллегорическую линию. Бюрократическую персонифика-
цию букв применил и Погорельский в известной челобитной
от буквы Ъ к Г.-Ф. Гумбольдту (1829)69. Согласно М. Алексее-
ву, уделившему этой теме немалое место в своей книге о Пуш-
кине70, рассматриваемый нами период изобилует дискуссиями
о буквах (полемика Надеждина с Н. Полевым и Гречем о бук-
вах фита и ижица и т. д.), сюжетами, построенными на персо-
нификации букв (кстати, мотив, встречающийся у раннего Го-
голя), и прочими иероглифическими штудиями.
В 1829 году в «Московском вестнике» вышла статья покойно-
го Д.А. Облеухова, где доказывалось, что в основе древнейших алфа-
витов — еврейского и греческого — лежат графические воспроизве-
дения частей тела (в те годы еврейским и арабским алфавитом увле-
кался и Пушкин): «Я хочу говорить вам о тех гиероглифах, которые
Творец природы соединил в живой органический алфавит в теле пре-
краснейшего своего создания — человека». В этом «алфабете» за ин-
тимными органами «следуют органы пяти чувств: глаз, ухо, нос,
рот, рука, что составит седмь главных органов, седмь главных гие-
роглифов всего существующего и седмь главных букв алфабета нату-
ры, содержащих в себе корни всеобщего языка и чувственные обра-
зы коренных понятий, категорий, или первоначальных оснований
всех действий человеческого разума. Сей алфабет натуры был дей-
ствительно алфабетом первобытных людей. Фигуры различных древ-
них языков представляют мне обезображенные следы простых пер-
воначальных образов, представляющих органы человеческого тела». За-
тем автор сопоставляет еврейские буквы с теми или иными частя-
69 См.: Погорельский А. Новая тяжба о букве Ъ: Письмо к барону Гумбольдту//
Погорельский А. Соч. СПб., 1853. Т. 2. С. 323—325. См. там же ответ Гум-
больдта (с. 344).
70 См.: Алексеев М. Пушкин: Сравнительно-исторические исследования. Л.,
1972. С. 402 и ел.
438
Часть вторая. Вавилон
ми лица и тела, а также с психологическим свойствами. «Теперь, —
продолжает он, — должно приискать в различных древних буквах
следы первоначального их вида, т. е. подобия органов тела челове-
ческого». Так, «л соответствует глазу, а м — уху». Буквам «седми
главных органов», в свою очередь, «соответствуют 7 главных зву-
ков». Таким путем автор реконструирует искомую азбуку «всеобще-
го языка»71.
М. Алексеев напоминает, что в тот же период преслову-
тый Сулакадзев продолжал собирать азбуки всех времен и на-
родов в своем «Буквозоре»; А. Буков (псевдоним Надеждина)
в «Молве» (1831), обыгрывая принцип олицетворения букв, вы-
страивал на основе азбуки связную псевдофилософскую сюже-
тику: «Аз — человек родится, буки — страшится всего в мла-
денчестве, веди — начинает познавать, получает глагол (сло-
во) и уверяется, что добро есть, живет на земле». Через
год О. Евецкий в «Телескопе» поместил свои соображения о
мистическом значении букв любой азбуки. В 1832 году Вельт-
ман опубликовал третью часть «Странника» с главой, где изо-
бражено пригрезившееся герою путешествие по еврейским бук-
вам, и т. д. Заостряя тут внимание на развлекательной сторо-
не дела («забавные азбуки»), М. Алексеев, однако, совершенно
упускает из виду, что в романтическую эпоху вся эта топика
была в России лишь травестийным и эпигонским отголоском
старых мистико-иероглифических, прежде всего каббалистиче-
ских, теорий, перенятых масонской барочной традицией, а за-
тем и романтизмом72. Соответствующую барочную установку
A.M. Панченко определяет как стремление свести «бесконечное
71 Облеухов ДА. Отрывки из письма к N о гиероглифическом языке // Мос-
ковский вестник. 1829. 4.4. С. 105, 134.
72 Клаус Райхерт указывает, что в романтических кругах любая буквенная ал-
легорика отождествлялась с каббалой в весьма аморфном, недифференци-
рованном ее восприятии; с ней связывались все вообще этимологические
операции над ивритскими «именами Божьими». Главным источником для
христианской каббалы на Западе был чрезвычайно информативный латин-
ский компендиум Кристиана Кнорра фон Розенрота «Kabbala Denudata»,
к которому в XIX веке прибавились работы Ф.Й. Молитора и некоторых дру-
гих авторов. См.: Reichert К. Kabbala in der deutschen Romantik. Zur Einleitung//
The Language of Adam. Die Sprache Adams / Ed. by A.P. Coudert. Wiesbaden, 1999.
S. 13. Множество сведений о буквенной мистике и магии в христианской каб-
бале содержится в книге: Kilcher A.B. Die Sprachtheorie der Kabbala als aes-
thetisches Paradigma. Die Konstruktion einer aesthetischen Kabbala seit der Frue-
hen Neuzeit. Stuttgart-Weimar, 1998. (Эта монография Кильхера выгодно от-
личается от его довольно жеманной статьи «Языковой миф Каббалы и эс-
тетический модернизм», включенной в сборник «Немецкое философское ли-
тературоведение наших дней». СПб., 2001.)
Глава седьмая. Облачение в слово
439
разнообразие мира к конечному и обозримому числу элемен-
тов — алфавиту, приравнять "письмено", букву к явлениям чув-
ственного и духовного мира»73. Вероятно, Гоголя не миновала
здесь и староукраинская — идущая от католических штудий -—
адаптация этого барочного подхода. В «братских школах» сла-
вянскую грамоту изучали с помощью азбук, в которых каждая
буква «символизировала слово Божье и отражала суть и осно-
ву жизни, приучая детей с самого начала мыслить в религиоз-
ном и философском ключе. Так, первая буква алфавита — А —
соответствовала личностной концепции Господа, Его самона-
именованию — Азъ — и расшифровывалась фразой "Аз есмь все-
му миру свет". Вторая буква — Б — воспринималась как опре-
деление этого "Я" в качестве Предвечного Бога и возглашала,
что "Бог есмь прежде всех". Содержание третьей буквы — В —
связывалось со всеосведомленностью божьей и означало: "ви-
жу всю тайну человеческую"»74. Но у истоков этих толкова-
ний находились каббалистические трактаты «Сефер йецира»,
«Зоар», «Сефер ха-тмуна», упорно отождествлявшие различные
фрагменты мироздания, как и части лица и тела и свойства ха-
рактера, с теми или иными буквами. Как показали К. Бурми-
стров и М. Эндель, русские масоны ознакомились с «Сефер
йецира» (Книга Творения) уже в конце XVIII столетия. В РГБ
эти исследователи обнаружили и более поздний перевод кни-
ги, датируемый серединой XIX века и выполненный, очевид-
но, с иврита; в том же рукописном собрании, принадлежав-
шем А. Философову («Филозофическое и таинственное значе-
ние букв») они нашли, вместе с извлечениями из «Зоара» (бо-
лее известна русская транслитерация «Зогар»), также простран-
ные выписки из «Сефер ха-тмуна», заимствованные у Розенрота75.
Что касается «Зоара», то «он представляется наиболее важным
и хорошо известным каббалистическим текстом для русских
масонов»76.
Следы вульгаризованной каббалы ощутимы и в домыс-
лах Облеухова, и в самодельной сюжетике А. Букова-Надежди-
на, и в мистической теории Евецкого, и в рассказе Вельтма-
на, представляющем собой курьезный отклик на мистическую
73 Панченко A.M. Русская стиховая культура XVII века. Л., 1973. С. 181.
74 Сенченко Н.И., Тер-Григорян-Демьянюк Н.Э. Киево-Могилянская академия:
История Киево-Братской школы. Киев, 1998. С. 123.
75 См.: Burmistrov К., Endel M. Kabbalah in Russian Masonry: Some Preliminary
Observations//Kabbalah: Journal for the Study of Jewish Mystical Texts. 1999.
№ 4. P. 25.
™ См.: Burmistrov K., Endel M. Op. cit. P. 24-25.
440
Часть вторая. Вавилон
тему восхождения по буквам-стихиям (кстати, оно симптома-
тически обрывается встречей героя с прекрасной еврейской де-
вушкой — олицетворением Хохмы, Софии). Буквенная графи-
ка была одновременно как бы низовым слоем и литературно-
го логоса, теорию которого декларировал Ф. Шлегель в «Ис-
тории новой и древней литературы» (в 1830 году она вышла в
русском переводе), и логоса сакрального: «В каждой черте Сло-
ва Божия скрывается свет, в каждом звуке премудрость» (митр.
Филарет Дроздов). В 1835 году ЖМНП уважительно приводит
мнение Ф.Й. Молитора о том, что «письмо ведет свое начало
от Адама, который получил его от Бога вместе с даром сло-
ва»77. Но еще и много лет спустя в русских журналах появля-
ются всевозможные лингво-мифологические соображения, на-
подобие облеуховских. В 1843 «Маяк» печатает статью Н.С. Иль-
ина — будущего основателя иеговизма — «Общая азбука в при-
роде человека», в которой предлагалось создать «один алфавит
букв, существующих на земле»78.
ПЕРЕПИСЫВАНИЕ БУКВ. В «Золотом горшке» аб-
солютно ясна как неоплатоническая основа этого занятия, так
и его каббалистическая окраска79. Копирование арабских ма-
нускриптов есть способ внешнего, знакового усвоения древне-
го сокровенного гнозиса, который увенчивается стадией «оз-
вучивания», оживления букв — стадией внутреннего постиже-
ния смысла, олицетворяемого в софийном образе невесты — Сер-
77 ЖМНП. 1835. Ч. 6. № 4. С. 173. (Ссылка интересна еще и тем, что цити-
руемый Молитор находился под прямым влиянием каббалы, которую из-
давал и штудировал; а его друг И.Ф. фон Мейер перевел и прокомментиро-
вал «Сефер йецира». См.: Reichert К. Op. cit. S. 5—6, 10.) Любопытно, одна-
ко, что спустя три года, откликаясь на некоторые еврейско-просветитель-
ские веяния, тот же уваровский журнал уже третирует иудейскую мистику
как «плод незрелой учености и восточного воображения» (Об иудействе) //
ЖМНП. 1838. Ч. 19. № 7. С. 508).
78 Молоствова Е.В. Иеговисты: Жизнь и сочинения кап. Н.С. Ильина: Возник-
новение секты и ее развитие. СПб., 1914. С. 10.
79 См.: Kremer D. Kabbalistische Signaturen Sprachmagie als Brennpunkt romantis-
cher Imagination bei E.T.A. Hoffmann und Achim von Arnim // Kabbala und die
Literatur der Romantik: zwischen Magie und Trope / Hrsg. von Eveline Good-
man-Thau. Tubingen: Niemeyer, 1999. S. 200—201. Автор приводит мнение Алей-
ды Ассман, которая отрицает за еврейской мистикой натурфилософскую при-
крепленность, наличествующую в «Золотом горшке». Кремер предпочитает
акцентировать эстетический аспект переписывания в гофмановской повес-
ти, связывая его с восприятием каббалы у Новалиса и Ф. Шлегеля (цити-
руется высказывание последнего о том, что «подлинная эстетика — это каб-
бала»).
Глава седьмая. Облачение в слово
441
пентины80. Философский источник самозабвенной мистичес-
кой каллиграфии — неоплатоническая концепция «копий» веч-
ных идей и заданная Филоном Александрийским, популяри-
зованная, в частности Сен-Мартеном, теория переписывания
азбуки некоего изначального языка, на котором написана бо-
жественная «Книга бесценная», состоявшая «из десяти только
листов» (десяти каббалистических «сфирот»). Поскольку изна-
чальный «всеобщий язык» — «азбука Книги» — утрачен, «все-
общий закон есть начинать писанием». «В страшном наказа-
нии, коему [падший человек] ныне подвергнулся, не может
льститься восстановить сие сообщение [с духовными силами]
иначе, как начав прежде учиться писать; щастлив он, когда уже
вступает в обучение читать»81.
Родственную риторику соединения букв в осмысленный
образ мы найдем и у Гоголя в ТР (где наличествует памятная
нам по П коррелляция между буквами — «азбукой», «копией» —
и раздробленными «лоскутными образами»):
«Смысл внутренний всегда постигается после. И чем живее,
чем ярче те образы, в которые он облекся <...> тем более останав-
ливается всеобщее внимание на образах. Только сложивши их вме-
сте, получишь итог и смысл созидания. Но разбирать и складывать
такие буквы быстро, читать по верхам и вдруг — не всякий может;
а до тех пор долго будут видеть одни буквы»82.
В 1830-е годы в России много писалось о действительно-
сти как «подобии, списках» идей, их «вещественной копии»83.
Этот взгляд стимулировался и отмеченной выше романтической
80 «Тайный архивариус» Линдхорст выступает как магический хранитель сокро-
венного знания и вместе с тем как духовный наставник героя; Кремер пред-
лагает алхимическую расшифровку его образа; см.: Kremer D. Op. cit. S. 203.
81 Сен-Мартен К. де. О заблуждениях и истине... С. 247—248. В середине 1830-х го-
дов эту же мысль до читателей романтической эпохи доносит С. Гамалея:
«Ежели молитва и чтение делаются правилом, то списывание уже и не нужно
будет; ибо <...> у вас довольно уже есть исписанной материи» Щамалея] СИ.
Письма. 2-е изд., умнож. М., 1836. Кн. 1. С. 48).
82 На важность «графологического жеста» обратил внимание Ю.Н. Тынянов,
работая над фильмом «Шинель». См.: Цивьян Ю.Г. Палеограммы в фильме
«Шинель» // Тыняновский сб.: Вторые Тыняновские чтения. Рига, 1986. С. 22—
23. См. также интересную интерпретацию грамматической и акустической
стороны Ш в вышеупомянутом исследовании ОТула: Op. cit. P. 20—36 и бо-
лее поверхностную — в статье И. Эвен-Зоара: Even-Zohar I. The Tailor Petrovic
Pronounces the Verdict of Akakij. — A Note on a Stylised Scene and a Pragmatic
Connective // Slavica Hierosolymitana. III. 1978. P. 4—7.
83 См.: Надеждин Я. Идеология по учению Платона. С. 163; Шевырев С. Тео-
рия поэзии. С. 75.
442
Часть вторая. Вавилон
темой рефлексии, самоотражения божества. Но гораздо рань-
ше ту же символику в ее собственно иероглифическом осве-
щении постоянно затрагивали теософы александровской и ека-
терининской эпох — Новиков и прочие мартинисты, а также
пылкий последователь Филона Александрийского Сковорода,
охотно писавший о ноуменах-«архитипосах»; «весь же ряд, к
ним ведущий, копии или "вицефигуры"»84. Немецкая идеали-
стическая эстетика давала этой теме новую санкцию. В 1829 го-
ду Погодин в «Московском вестнике» перелагает один из тру-
дов Аста, и в первом же параграфе приводит его фразу: «Ис-
кусство соединяет опять конечное с бесконечным, уравнивает
список и образец»*5.
И все же Акакий Акакиевич, претворяющий свои спис-
ки и копии86 в «вечную идею» шинели, в резком контрасте с
другим чиновником — Ансельмом — беззаветно погружен имен-
но в канцелярское творчество, — обстоятельство, требующее по-
яснения.
БУКВА И ДУХ. В уже многократно упоминавшейся ста-
тье Надеждина «Европеизм и народность» мы находим приме-
чательное определение низших видов творчества, будто пред-
сказывающее образ гоголевского писца:
«Часто слово выпадает из уст и вверяется букве, вследствие не-
обходимого слепого инстинкта существа словесного или вследствие раб-
ских нужд низкой материальной жизни существа физического. Такие
словесные произведения <...> так же мало принадлежат к истинно
человеческой литературе, как нынешние канцелярские бумаги <...>
Литература начинается там, где мертвый звук слова проникается и
трепещет живою силою духа <...> Чистейший образ и ближайшее
подобие Творцу выражается зиждительным даром изрекать себя в
живом слове по своему образу и подобию»87.
Как видим, Надеждин работает здесь на древней, тяну-
щейся от ап. Павла, дихотомии мертвой буквы и живого духа,
вступающей в явственный конфликт с иероглифическими тео-
риями романтизма. Подобное противоречие, очень характер-
84 Сафронова Л.А. Принципы отражения поэтики барокко // Барокко в славян-
ских культурах. М., 1982. С. 80.
85 Астово введение в историю// Московский вестник. 1829. Ч. 3. С. 172.
86 Ю. Манн связывает Акакия Акакиевича с каллиграфом князем Мышкиным
Достоевского — параллель убедительная до самоочевидности. См.: Манн Ю.
Поэтика Гоголя: Вариации к теме. М., 1996. С. 462—465.
87 Надеждин НИ. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 398—399.
Глава седьмая. Облачение в слово
443
ное для романтической поэтики в целом, всегда разрешалось
компромиссными средствами мистической герменевтики: бу-
ква была и «завесой», скрывающей подлинный смысл88, как по-
крывало или облако скрывает лик Божий, и одновременно ука-
занием на его присутствие. Эта двойственность во всем совпа-
дает с герменевтикой масонов, о которой Флоровский писал:
«Но всякий символ есть для них только прозрачный знак, пу-
теводная помета, — и нужно восходить к означаемому»89. Зада-
ча мистически настроенного читателя — увидеть за буквами со-
кровенный образ, опознать его, одухотворить и озвучить. Ана-
логичное противоречие, преодолеваемое аналогичными же сред-
ствами, содержится и у раннего Гоголя — автора БГ.
Итак, главной теоретической основой для отождествле-
ния первоэлементов или «стихий» с буквами, подхваченного
герметическими науками, была каббала90, начиная с «Сефер
йецира» (Книга Творения)91, отталкивавшейся от библейского
сотворения мира Словом и от идеи Писания как метафизиче-
ского первообраза; но сказывалось, конечно, и воздействие ан-
тичной натурфилософской традиции, особенно платоновского
«Тимея», маркирующего этимологическое тождество элемен-
та, стихии — и буквы (stoicheia). Соответствующее сближение
стихий и планетарных сфер с текстом дается у Гоголя в БГ:
«Если бы небо, лучи, море, огни, пожирающие внутренность зем-
ли нашей, бесконечный воздух, объемлючий миры [т. е. эфир],
ангелы, пылающие планеты превратились в слова и буквы — и
тогда бы я не выразил и сотой доли дивных явлений, сверша-
ющихся в лоне невидимого меня. И что они все против ду-
ши человека? Против воплочения Бога? В какие звуки, в какие
светлые звуки превращается она, разрешаясь от всего, носяще-
го образ выразимого и конечного».
ИЕРОГЛИФИЧЕСКИЙ ЭРОС. Разумеется, туг нали-
чествует противопоставление внешнего буквенного бытия бо-
88 Ср.: «Запертый в букву смысл, — говорит Гердер, — с трудом выбивается из
оной, лучшие наши мысли в мертвых письменах замирают» (Эккартсгаузен К.
Ключ к таинствам натуры. Ч. 1. СПб., 1804. С. 28).
89 Прот. Георгий Флоровский. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 122.
90 См.: Schneider H. Quest for Mysteries: the Masonic Background for Literature in
Eighteenth-Century Germany. New York, 1947. P. 102.
91 См.: Эндель М. «Сефер йецира» в еврейской и европейской средневековой
магии //Тирош: труды по иудаике. Т. 3. М., 1999. С. 31—41; Бурмистров К.,
Эндель М. «Сефер йецира» в еврейской и христианской традициях // Judaka
Rossica. Т. 2. М.: Изд-во РГГУ, 2002. С. 49-80.
444
Часть вторая. Вавилон
жественным «светлым звукам» души; но в том же БГ дано и
контрастное, вполне положительное, даже экстатическое вос-
приятие самих букв. Речь идет о братском общении и слиянии
душ, находящих друг друга в «великом творении поэта», когда
«дивные буквы <...> ударят разом в тайные струны сердец ва-
ших, обратив в непостижимый трепет все нервы <...> И какая
презренная радость сравнится с тем мгновением, когда творе-
ние разом читается в вас». И далее — уже хорошо знакомая нам
риторика магического тождества: «Когда вся отжившая жизнь
отзывается во мне <...> чего бы ни дал тогда, чтобы только про-
честь в другом повторение всего себя».
Ср. тот же эротический подтекст в «Соборе Парижской
Богоматери», где собор, как мы упоминали, настойчиво со-
поставляется с книгой:
«Сидя на корточках перед какой-нибудь статуей, он часами бе-
седовал с ней. Если в это время кто-нибудь входил в храм, Квази-
модо убегал, как любовник, застигнутый серенадой. Собор заменял
ему не только людей, но и всю вселенную, всю природу».
Затем описываются симпатии звонаря-Квазимодо к тем
или иным колоколам. Эти предпочтения сообщают им такое
же индивидуальное, живое своеобразие, какое находят в сво-
их любимых буквах гофмановский Ансельм, для которого кал-
лиграфия — это «его страсть, его наслаждение»92, и герой Ш,
когда им овладевает экстаз узнавания — узнавания, перетека-
ющего во внутреннее отождествление с «фаворитами»:
«Там, в этом переписывании, ему виделся какой-то свой раз-
нообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его;
некоторые буквы были у него фавориты, до которых если он доби-
рался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помо-
гал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую
букву, которую выводило перо его».
Но концовка процитированной фразы — это почти пря-
мая цитата из повести Тимофеева о страдальце-художнике, ко-
торый нашел своего небесного покровителя на картине Ра-
фаэля:
«Казалось, каждое ощущение, каждое чувство души моей отража-
лось на лице его»; выражение его глаз «изменялось, смотря по состоя-
92 Московский наблюдатель. 1839. Ч. 1. № 1. С. 60.
Глава седьмая. Облачение в слово
445
нию души моей. Этот образ был всегда со мной, и я не мог насмот-
реться на него»93.
КАЛЛИГРАФ-ВИЗИОНЕР. Что же до собственно «бук-
венной», графической мистики, то в основе это все те же «ис-
тинно еврейские идеи о тайне букв и языка», о которых гово-
рил применительно к «Сефер йецира» один из крупнейших в
мире знатоков этой темы Гершом Шолем94. Касаясь визионер-
ской системы средневекового еврейского мистика Авраама Абу-
лафии, Шолем пишет:
«Мир букв, раскрывающихся в этой дисциплине, — истинный
мир блаженства. Каждая буква есть целый мир для мистика, если он
погружается в созерцание ее, отрешившись от самого себя. Любой
язык, не только иврит, преобразуется в трансцендентное средство
одного и единственного языка Бога»; «Но мистик не останавливает-
ся на этом. Он различает затем материю и формы букв, дабы при-
близиться к их духовному ядру; он погружается в сочетания чистых
форм букв, которые теперь, будучи чисто духовными формами, нала-
гают отпечаток на его душу»95.
Отголосок этой темы мы найдем и в лингвистической ме-
тафизике Сен-Мартена: «Каждая буква истинного Языка име-
ет свой собственный смысл и свое толкование»96, и у его рус-
ского последователя Ф. Глинки, когда он пишет о мистике букв
священного языка (санскрита).
НОВОЕ ИЛИ ВАЖНОЕ ЛИЦО. Прямая задача ви-
зионера — в комбинации букв открыть Имя Господне, чтобы
в трансе вознестись к Нему, услышать Его голос. По опреде-
лению Якова Беме, «слово писанное есть только орудие, через
которое дух ведет; слово же научающее должно быть живо в
самой букве; дух Божий должен находиться в буквенном гла-
93 Тимофеев А. Художник. С. 242. Ср., однако, воздействие Библии на душу
верующего у Игнатия Брянчанинова: «Переносится Священное Писание из
книги в душу; начертываются невидимым перстом на ее скрижалях — на
уме и сердце — слово Бога и воля Бога, слово и дух» (Еп. Игнатий Брянча-
нинов. Соч.: В 2 т. 3-е изд. СПб., 1905. Т. 2. С. 10). Ср., с другой стороны,
у Эккартсгаузена: «Имя Божие, написанное внутри ума нашего и сердца,
есть живой признак нашего достоинства» (Путешествие младого Костиса...
С. 129). Башмачкин здесь словно овнешняет этот процесс.
94 Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. Иерусалим, 1990. Т. 1.
С.113.
95 Там же. С. 190-191.
96 Сен-Мартен К. де. Указ. соч. С. 493.
446
Часть вторая. Вавилон
се»97. В католической мистике, усвоенной романтизмом, до-
минирует стремление узреть или, скорее, воочию ощутить при-
сутствие Христа или Мадонны (либо святых); но лицезрение
также может дополняться акустическим эффектом — речью са-
крального персонажа или его музыкальной аурой.
В «Живописце» Полевого герой, подобно Акакию Акаки-
евичу, занимается с детства копированием — только воспроиз-
водит он не буквы, а картинки: «Я копировал все из моего "Ру-
ководства", списывал все мои суздальские картинки, срисовы-
вал цветы <...> а однажды, оставшись один дома, вздумал я
списать образ ахтырской Богоматери, находившийся в моей
комнате». Потрясенная мать, заставшая мальчика за этим за-
нятием, рассказывает ему, что она давно, во время его младен-
ческой болезни, дала обет — научить его иконописанию, дабы
он «мог сам списать образ ахтырской Богоматери». «Я обречен
при самом рождении списать образ твой, владычица! — думал
я. Мне показалось, что Богоматерь улыбается мне; со слезами
я бросился на шею к матери и потом убежал в сад <...> В пер-
вый раз в жизни природа, дотоле мертвая, механическая, за-
говорила со мною. Стоя на коленях, я молился, глядя на не-
бо, на эти цветные облака, и они казались мне сонмами свя-
тых, образами Богоматери, исполинскими украшениями Хра-
ма Предвечного! Ветерок зашевелил листьями, соловей защел-
кал в ближней роще, иволга, милая моя иволга, вторила мне
своим унылым голосом...»98 Итак, природа впервые заговари-
вает с мальчиком, копия насыщается звуками — как при пе-
реписывании в «Золотом горшке».
Сакрализовав живопись, романтизм, однако, способство-
вал размыванию самой грани между изобразительным творче-
ством и сферой сакрального; любой вдохновенный художник
становился визионером, а любая его модель могла вознестись
в сан божества. Но дело не ограничивалось только живописью.
Вакенродеровский сюжет об оживающем изображении, столь
важный для Полевого и Тимофеева, достаточно легко модифи-
цировался в сюжет о визионерском переписывании. В этом слу-
чае (буквенная) графика сама словно вытесняется затем иско-
мым сакральным образом, хотя на деле она исподволь подго-
тавливает все его появление. Интересный пример тому — «Черная
женщина» Греча, к которой приходится обратиться в очеред-
97 Беме Я. Christosophia, или Путь ко Христу. С. 139.
98 Полевой Н. Живописец. С. 155—156.
Глава седьмая. Облачение в слово
447
ной раз. В романе действует чрезвычайно значимый персо-
наж — итальянский доктор, мистик, натурфилософ Алимари.
С юных лет Алимари был очарован античностью: «Особен-
но занимала меня древняя литература, преимущественно гре-
ческая, занимала не столько важностью своих произведений,
сколько священным благоговением, возбуждаемым во мне по-
мыслами о юных днях мира, о свежей жизни. Не довольно бы-
ло книг печатных: я списывал их на свитках, стараясь подде-
латься под самую древнюю скоропись; стихи Гомера писал уста-
вом по образцам, оставшимся на памятниках и медалях». Алима-
ри поступает в обучение к старому монаху-филологу, который
«помешался на греческом языке, утверждая что нашел истин-
ное греческое произношение и открыл настоящую мелодию
древнего напева Эллады». К профессору постоянно приходит
таинственная незнакомка, по имени Антигона. Она разгова-
ривает с ним на том самом, «восстановленном», подлинном гре-
ческом языке. Лицо же ее спрятано за покрывалом. Герой слы-
шит сперва лишь ее очаровательный, завораживающий его го-
лос, потом случайно ему удается мельком увидеть ее черты —
он успевает убедиться в том, что она наделена «обликом анге-
ла». Словом, он влюбляется в Антигону.
С этого мгновения экстаз переписывания сменяется, как
потом в Ш, новым, вернее, напрямую в него трансформиру-
ется. Каллиграфический код получает акустическое и эроти-
ко-иконографическое наполнение и, выполнив свою первич-
ную роль, упраздняется за ненадобностью: «Неизвестная до-
толе, новая жизнь возникла в душе моей; на лицах женщин
искал я, чего и сам не знал, искал выражения лица моей не-
знакомки»; «Я учился и занимался по-прежнему, но только ме-
ханически. Все греческие буквы старинных манускриптов ка-
зались мне обведенными красной каемкою». (Заметим, что ка-
емка эта — чрезвычайно насыщенный сигнал: так средневеко-
вый переписчик обводил Имя Божье.) «Голос невидимки про-
ник глубоко» в душу героя; но он на время теряет ее из виду
и встречается с ней уже после смерти своего профессора. Они,
наконец, знакомятся — «и в эту минуту она сняла с себя по-
крывало». (Выясняется, что Антигона была крестницей мона-
ха и жила на другой половине его дома; заметив ее необыкно-
венные дарования, он надумал обучить девушку «подлинному
греческому языку». Алимари благополучно женится на ней.)99
99 Греч Н. Черная женщина. Т. 1. С. 256-258, 261-264.
448
Часть вторая. Вавилон
У Гоголя этот сакрализованный эротический образ заменен будет
совершенно другим, но сам механизм трансформации сохра-
нит определенную близость к схематике «Черной женщины».
Соответствующая динамика в Ш развертывается на тех
стадиях переписывания, когда оно впервые приобретает семан-
тическую направленность, — т. е. когда Акакий Акакиевич «сни-
мал нарочно, для собственного удовольствия копию для се-
бя, особенно если бумага была замечательна не по красоте сло-
га, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу». В
сущности, это чуть ли не та же иерархия, что представлена в
одной из вышеприведенных цитат в «Черной женщине»: «Осо-
бенно занимала меня древняя литература <... > занимала не столь-
ко важностью своих произведений, сколько священным благого-
вением».
Занимателен при этом сдвиг, таящийся у Гоголя в оп-
ределении самого «адреса». Новое или важное лицо — прообраз
или инкогнито генерала, к которому позднее обращается Баш-
мачкин и который лишь «недавно сделался значительным ли-
цом». В ходе дальнейшего изложения мы рассмотрим конкрет-
ную стадиальность контакта, завершающегося «громовым го-
лосом» генерала. Пока что необходимо сказать несколько слов
о бюрократической стороне этой мистики, ставшей у Гоголя
своеобразным ответом на риторику Надеждина насчет литера-
туры и «канцелярских бумаг».
И у Сведенборга, и у Иоанна Масона, и у Сен-Мартена
духовная иерархия сопрягается и даже напрямую отождествля-
ется с бюрократической. Последний, рассуждая о падшем Ада-
ме, говорит: «Не имеет он того, чем во время своей славы вла-
дел; тогда читал он самые сокровенные мысли и своих Началь-
ников и подчиненных, и мог следственно по своей воле иметь
с ними сообщение»100. Собственно, для того чтобы восстано-
вить утраченное «сообщение» с начальниками, человек и при-
зван «учиться писать». Так бюрократический ряд в Ш стано-
вится и травестией, и метафорой теософской топики.
СИЛЬНЫЙ ВРАГ. Если у маленького или ущербного
героя имеется благодетель (ср. «помощника» у Гоголя), испол-
няющий заповедь христианского братолюбия, то и враждебный
ему рок тоже нередко персонифицируется, запечатлеваясь в пер-
сонаже, который отбирает у героя олицетворенный предмет его
100 Там же. С. 247.
Глава седьмая. Облачение в слово
449
высокой страсти101 и самую надежду на новую жизнь. Для ге-
роя «Истории двух калош» в роли такой олицетворенной непри-
язненной судьбы выступает надворный советник Федоренко и,
в еще большей мере, «княгиня Г.». Для Евсея Лирова в «Бедови-
ке» это некий господии Оборотнев — «кавалер ордена звезды»
или даже просто «кавалер звезды» (прозрачный мотив сатанин-
ского астрального фатума), для полковника Шабера — его жена
и помогающий ей секретарь, для гофмановского Ансельма —
ведьма, торгующая яблоками (мотив змия) у Черных ворот.
В Ш бумажная стихия канцелярщины и ледяной мир,
представленный «сильным врагом — северным морозом», пе-
ретекают в образ Значительного лица, прошедший, как мы уви-
дим впоследствии, сложные модификации.
РИЗА. Общим идеологическим знаменателем для темы
одежды, плотскости, стихий, душевных «страстей» и космиче-
ского фатума, правящего жизнью ущербных героев, остается
та гностическая, в значительной мере адаптированная христи-
анством мифология, о которой нам уже приходилось говорить
в других разделах настоящей книги. Как бы то ни было, разби-
раемый материал настоятельно взывает к итоговому напомина-
нию о соответствующей доктрине, обрисованной у Йонаса в сле-
дующем виде. Душа — продукт космических сил; тело они упо-
добили Адаму Кадмону, Первочеловеку, и сообщили ему стра-
сти природного человека, каждая из которых корреспондиру-
ет с соответствующей космической сферой, а все вместе они
составляют астральную душу человека, его «psyche», подчинен-
ную судьбе. В душе заключен дух, пневма, или искра, часть бо-
жественной субстанции, отпавшая в мир; архонты и создали че-
ловека для того, чтобы удержать дух в плену. Итак, если в мак-
рокосме человек заключен в семь сфер, то в человеческом мик-
рокосме дух (пневма) заключен в семь одежд души, производ-
ных от этих сфер102. Этим «семи одеждам» или телесной «тунике»,
ментально-астральному «хитону» древних мистерий (к которым
мы еще вернемся) противостоит в различных мистических сис-
101 В повестях о бедном чиновнике, вышедших уже после Ш, Цейтлин вычле-
няет три разновидности этого типа («значительное лицо»), всегда враждеб-
ного герою: отчим героини; ее любовник-покровитель (соперник чиновни-
ка); и «начальник чиновника на службе» (Цейтлин А. Указ. соч. С. 21, 23).
Примечательно, что во всех этих вариациях гоголевскую шинель как «под-
ругу жизни» заменяет возлюбленная героя.
102 См.: Jonas H. Op. cit. P. 44.
450
Часть вторая. Вавилон
темах (манихейской, масонской и др.) подлинная спиритуаль-
ная «риза спасения», «одеяние Софии» и пр.
Э. Хипписли в ценной статье о Ш убедительно соотнес ее
сюжете библейской, евангельской и православно-литургической
символикой переодевания103; столь же проницательно он под-
черкнул религиозный подтекст фразы о «грехах» — прорехах ста-
рой шинели Акакия Акакиевича («Не заключается ли каких гре-
хов в его шинели?»), связав вытекающий отсюда вердикт Пет-
ровича о невозможности «заплаток» с Мк 2:21104. С.Г. Бочаров
в устном сообщении любезно указал мне на сквозную аллего-
рику переодевания в покаянном каноне Андрея Критского. Сле-
дует прибавить, что все эти аллегорические мотивы действи-
тельно укоренены в обиходно-православном сознании, чему сви-
детельство и сегодняшние проповеди. Ср.: «Вместо того, что-
бы облечься духовно в новые светлые одежды, которые даются
один только раз, ему [грешнику] приходиться зашивать и сти-
рать изодранные старые»105.
Примечательно, что ризы спасения религиозным созна-
нием тоже трактовались как выбор новой, благой участи, скла-
дывающейся из самих слов и деяний человека. Этот «карми-
ческий» привкус очень заметен, например, в «Шестодневе» Ва-
силия Великого: «И думаю, что тогда изготовляется ткань ду-
ховной одежды, когда к назидательному слову присовокупля-
ются и дела с ним сообразные. Как, в основу вплетая уток, ткут
одежду для тела, так, когда за предваряющим словом следуют
сообразные с ним дела, уготовляются сим благолепные одеж-
ды душе, имеющей вполне и словом и делом добродетельную
жизнь»106.
Но у Гоголя «светлые одежды» Акакия Акакиевича — но-
вая шинель — будут представлены в двупланной и двусмыслен-
ной трактовке. Чтобы разобраться в этом обстоятельстве, нам
придется постоянно брать в расчет двойственную символику
одежды в натуралистической христианско-социальной топике
103 См.: Hippisley A. Gogol's «The Overcoat»: a Further Interpretation//Slavic and
East European Journal. Vol. 20. Summer. 1976. P. 123. Ср. эту тему в русской
масонской традиции — Новиков в письме Н.Л. Сафонову говорит: «Как оде-
лись мы в земляного, так должны одеться и в образе небесного, т. е. в его
подобие <...> Никто к старой одежде не пришивает нового, дабы не изо-
дралось больше старое» (Письма Н.И. Новикова. СПб., 1994. С. 47).
104 См.: Hippisley A. Op. cit. 124.
105 Свящ. Тимофей Алферов. Слово к пришедшим на крестины. СПб., 1990. С. 24.
106 Творения иже во святых отца нашего Василия Великого, Архиепископа Ке-
сарии Каппадокийской. Ч. 1. М., 1845. С. 335.
Глава седьмая. Облачение в слово
451
1830-х годов. Обращаясь к «маленькому человеку» и выявляя
в нем «брата во Христе», эта топика вместе с ним реабилити-
ровала, как сказано, и тему простой обиходной вещи, тему оде-
жды, ставшей знаком очеловечивания скудной жизни убогого
персонажа. Вместе с тем одежда, особенно когда она порабо-
щала все помыслы героя, сохраняла и старую семантику плот-
ских суетных импульсов-страстей (педалированную, например,
у Бальзака). Амбивалентным сочетанием обоих подходов и оп-
ределяется восприятие шинели в гоголевской повести.
Церковно-обличительная традиция ассоциировала одежду как
таковую с ветхим Адамом и грехопадением: «Итак, что есть одежда
наша? Она есть произведение беззакония; она есть обязание грехов-
ной раны <...> она есть прикрытие нравственного безобразия, сде-
лавшегося естественным; она есть защита от стыда телесной плоти,
изобретенная обнаженным в совести человеком; она есть видимый
знак человека-преступника; он есть всеобщий и всегдашний траур,
наложенный раскаянием по смерти первобытной непорочности; она
есть знамя победы, которое наш враг выставил наружу, овладев на-
шей внутренностью. Что же делают те, которые с такою заботливо-
стью наперерыв стараются блистать красотою и великолепием одежд?
Едва ли что-нибудь более, как только возобновляют и украшают тор-
жество давнего врага человеческого рода. Что значит сия гордость,
с какой имеющий на себе дорогую одежду едва удостоивает взора по-
крытую вретищем или полураздетую нищету <...> Не есть ли сие не-
что подобное тому, как если бы больной вздумал тщеславиться мно-
жеством своих струпов и красотою обязаний; или если бы раб, при-
нужденный носить оковы, желал иметь их в великом числе и выра-
ботанные с разнообразным искусством»107. У позднего Гоголя замет-
но воздействие подобных толкований; угадывается оно и в Ш.
НИТИ И РОДИЛЬНАЯ СОРОЧКА. Мифология
одеяния как орудия и воплощения рока лучше учитывалась
западным романтизмом, чем российским, не столь эрудиро-
ванным. Однако и на Западе, и в России представление о свя-
зи одежды с судьбой находило подкрепление в фольклорной
традиции, о которой Александр Веселовский писал: «Прос-
тейшим выражением идеи родовой связи-доли был образ ни-
ти»; такова и семантика «наузов» — ligatura, называемых ре-
бенку бабами-чародейками; «образ нити — связи вел далее к
Ю7 Филарет. Слово об одежде // Греч Н. Учебная книга русской словесности.
С. 206—207. Ср. также: Бочаров С. Холод, стыд и свобода// Бочаров С.Г.
Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 127—129.
452
Часть вторая. Вавилон
естественному обобщению нити, пряжи: девы судьбы, парки
<...> явились прядущими нить жизни»108. (Автор ссылается и
на «шапочку Фортуната»; напомним, что этот сюжет еще в
XVIII веке был закреплен в России у Левшина в повести «До-
садное пробуждение», рассказывающей, как Ш, о бедном чи-
новнике.) С опорой на эти представления109 и строится с са-
мого начала, со сцены крещения, образ Акакия Акакиевича,
который «так и родился на свет уже совершенно готовым, в
вицмундире».
В магических ритуалах переодевание означало освобож-
дение от космического рока. Независимо от степени осмысле-
ния писателями 1830-х годов этой символики, для их ущерб-
ного героя переодевание также означало некий поворот судь-
бы, произведенный по его личному выбору (хотя порой и под-
сказанный извне) и равнозначный смене жизненого пути, с чем
метонимически соотнесен мотив новой обуви у гр. Соллогуба
или поездка «в столицы» у Даля, во время которой Евсей Ли-
ров встречается с будущей невестой. Новое, судьбоносное ре-
шение может и не сопровождаться в таких сюжетах переоде-
ванием героя, но и тогда зачастую маркируется связь между
его заботами об одежде и сменой судьбы. Так обстоит дело в
«Золотом горшке», когда герой впервые отправляется перепи-
сывать рукописи архивариуса: «Кажется, злая судьба уже уста-
ла гнать Ансельма, галстух тотчас же, с первого раза, так лов-
ко завязался, так красиво, не измявшись, облег вокруг шеи, ни
один шов не лопнул; ни одна петля не разорвалась на черных
шелковых чулках»110, и т.д.
ПОВОРОТ СУДЬБЫ. Мотив деформации внешнего об-
лика и «обратных» действий героя в бытовой прозе увязывал-
ся с потрясением, которое производит в нем идея о предстоя-
щей перемене всего жизненного уклада. Поймав эту «вовсе но-
вую» для него мысль, «открывавшую ему новый мир», Евсей
Лиров «уже не расставался с нею во весь вечер, и на что бы'он
108 Веселовский А.Н. Указ. соч. С. 208. Ср.: Афанасьев А.Н. Указ. соч. Т. 1. С. 222—
223; Т. 3. С. 328—331, 342, 360; о ткани судьбы как одежде души см. также:
Криничная Н.А. Указ. соч. С. 199.
109 Символическая (обрывающаяся) нить судьбы не раз упоминается в «Абадон-
не», где жизнь сравнивается вдобавок с «мелкой тканью пошлого узора» (По-
левой Н. Указ. соч. 4. 1. С. 148-151; 4. 4. С. 61, 125, 130). Ср. стихотворе-
ние М.Дмитриева «Вязанье» (1829) {Дмитриев М. Московские элегии. М.,
1985. С. 44-45).
110 Гофман Э.Т.А. Золотой горшок. С. 61.
Глава седьмая. Облачение в слово
453
ни глядел и что бы он ни говорил, а думал все одно и об од-
ном <...> Лиров накинул плащ свой на изнанку, забыл и ос-
тавил в прихожей калоши и подумал про себя: "еду"». И да-
лее: «Такой неожиданный поворот поставил Евсея в крайне
затрудительное положение, он не знал на что решиться. Мысль
об одной Москве уже кружила ему голову <...> Две столицы,
как два сказочные видения <...> таили в себе грядущую судь-
бу нашего доброго Евсея»111. Ср. в Ш соответствующий мотив
временной смерти (хотя и звучащий несколько парадоксально
по отношению к мертворожденному герою):
«При слове "новую" у Акакия Акакиевича затуманило в гла-
зах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться»;
«Вышед на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне <...> Он вме-
сто того, чтобы идти домой, пошел совершенно в противную сторону,
сам того не подозревая», и т. д.
Словом, Гоголь соединяет тут всю эту символику фату-
ма со своим привычным мотивом транспортного переодева-
ния, «перевернутого» движения и снятия прежнего образа,
приспособив к новому сюжетному ходу уже сложившуюся
нарративную традицию.
ДЕНЕЖНЫЕ ПОДСЧЕТЫ. В рамках натуралистиче-
ской поэтики судьбоносная вещь всегда окутывается атмосфе-
рой мелочных выкладок, естественно, характерных и для гого-
левского текста.
Ср. у Загоскина в первой части «Мирошева»:
«- Что ж это такое? — сказал он [Кондратьич]. — Батюшки,
Кузьма Петрович, да ведь мундир-то будет стоить рублей сорок! Ах
ты, Господи! Да еще, глядишь, портной заломит рубля четыре за ра-
боту. — Что ты, Прохор, какие четыре рубля: и за восемь не дела-
ют». — «Кто и говорит, сударь, триста рублей велико дело» и т. д.
У Панаева:
«Фрак по меньшей мере стоит 120 рублей, он справлялся об
этом у одного портного, который жил на Невском <...> Откуда же
взять ему вдруг 120 рублей? Из деревни его должны были прислать
ему в октябре месяце 1000 рублей — годовой доход; но до декабря
столько времени. Занять? Но у кого?»112.
111 Даль В.И. Указ. соч. С. 36-37, 41.
1,2 Панаев И.И. Кошелек//Избр. произведения. М., 1962. С. 51.
454
Часть вторая. Вавилон
Можно опустить не менее кропотливые подсчеты Ака-
кия Акакиевича, но характерна все же их текстуальная зави-
симость от процитированного загоскинского пассажа. Ср. в Ш
реакцию Башмачкина на слова Петровича, произнесенные «с
варварским спокойствием»:
«"Полтораста рублей за шинель!"— вскрикнул бедный Акакий
Акакиевич, всплеснув руками, вскрикнул, может быть, первый раз от
роду, ибо всегда отличался тихостью голоса»,
— и в «Мирошеве»:
«Сто рублей/ — вскричал Прохор, всплеснув руками. — Ах он ба-
сурманская рожа!.. Сто рублей!.. Ах он разбойник! <...> Плюньте вы
на этого немца»113.
БАСУРМАНСКАЯ РОЖА. Безусловно, любой посред-
ник, стоящий на пути героя к новой участи, в какой-то мере
становится олицетворением фатума. В натуралистическом или
близком контексте таким персонажем делается изготовитель
либо даритель судьбоносной вещи — калош у Соллогуба, фра-
ка у Бальзака и Панаева, мундира у Загоскина и т. д. В прин-
ципе этот персонаж может тяготеть к функциональному слия-
нию с врагом или, напротив, с благодетелем (так, в «Шабере»
герой получает новый облик благодаря Дервилю), но по сути
он, в согласии со своим пограничным статусом, амбивалентен.
В нем сильны демонические черты, и задача героя — располо-
жить его к себе (часто — заручившись содействием самого бла-
годетеля либо его заместителя), уговорить. Естественно, что го-
голевский демон-помощник, в роли которого на сей раз вы-
ступает портной Петрович, в данном случае изофункционален
этому типу.
В релевантных для нас текстах портной, способствующий
перемене судьбы героя, предстает одновременно и тем, кто соз-
дает вышеупомянутую ментальную оболочку страстей (ср. мо-
тив одежды страстей, допустим, в «Гобсеке») — т. е. выступает
земным двойником катарского Люцифера, заключившего ду-
ши в телесные «туники забвения». В «Эликсирах дьявола» Гоф-
мана изображен философствующий портной, создатель мно-
гочисленных человеческих образов. Катарско-манихейскую реп-
лику на образ ветхозаветного Творца Гоголь мог встретить, на-
пример, во французском неподцензурном оригинале «Шагре-
1,3 Загоскин М.Н. Указ. соч. С. 665, 666.
Глава седьмая. Облачение в слово
455
невой кожи», где Бог назван жестоким шутником, заготовившим
выкройки всех созданий114, —такая метафорика обыгрывала, ко-
нечно, и библейскую историю о том, как после грехопадения
Адама и Евы Бог самолично изготовил для них кожаные оде-
яния. Но вся эта тема могла нисходить и в бытовую сатиру,
имевшую русские аналоги еще в XVIII веке; скажем, у Стра-
хова портной — «творец всех достоинств человека»; «он сни-
мает, так сказать, мерку, каковую должна иметь его душа»; «ны-
не одни портные <...> выкраивают и сшивают именитых и дос-
тойных людей».
В русских условиях эта «люциферическая» линия взыва-
ла к привычному мотиву демона-чужеземца, искажающего об-
лик и душу русского человека, к образу «иноземных кровосо-
сов» — французов и француженок, а также немцев-табачников.
Эту фигуру, сохранившую и теперь, в натуралистическом кон-
тексте, демонические реликты, пытается привлечь на свою сто-
рону загоскинский Прохор Кондратьич, действуя, как гоголев-
ский герой, путем уговоров:
«Я пришел к нему; немец такой дородный, сидит в колпаке, а
в зубах у него трубка <...> Гляжу, немец стал хмуриться, покачивать
головой, надулся <...> молчит и жрет свой табачище»115.
История кончается тем, что под влиянием своей сердо-
больной жены немец сбавляет цену. Рисунок встречи отчасти
совпадает с Ш: это зловещий антураж гоголевского портного,
его поза, напомнившая Э. Хипписли позу жреца или даже па-
пы римского, — манера покачивать головой и маркированное
114 Ср., с другой стороны, фольклорное представление о теле как одежде души,
сотканной божественными силами (Афанасьев АН. Поэтические воззрения
славян на природу. Т. 3. С. 359). В службе на Страстную неделю сказано:
«Просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя».
1,5 Загоскин М.Н. Указ. соч. С. 666—667. В «Абадонне» такой же типаж прикре-
плен к важному чиновнику; Гоголь как бы разделил этот семантический ри-
сунок на две фигуры — табачника-портного и Значительное лицо. Ср. у По-
левого: «С важностью наклонясь на свои бумаги, погруженный в свои ве-
ликие дела, обер-камердинер долго не замечал <...> Вильгельма, который
не знал, чем все это закончится. — Ваше высокопочтение, — осмелился, на-
конец, вымолвить лакей, когда его высокопочтение, нахмурясь, брался за
табакерку, подле него стоявшую. — Ну, что вы? — Вот тот сочинитель, о ко-
тором я вам докладывал. — Да! — обер-камердинер разлегся в креслах, по-
нюхивая медленно табак одной ноздрею. — Да! вы, милостивый государь,
затеряли ваш билет? [ср., кстати, довольно похожую сцену в Н] <...> Он
втянул табак в другую ноздрю и потер лоб рукою», и т. п. (Полевой И. Указ.
соч. Ч.З. С. 141-142).
456
Часть вторая. Вавилон
пристрастие к табаку (справедливо расцененное многими за-
падными исследователями как одно из указаний на бесовскую
природу Петровича). Короче, живописуя ритмические жесты и
прочие повадки своих демонов, Гоголь, выходит, действовал тут
и в согласии с отечественной литературной традицией. Ср.:
«Петрович взял капот <...> покачал головою и полез на окно
за круглою табакеркой с портретом какого-то генерала, — какого имен-
но, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было про-
ткнуто и потом заклеено четвероугольным лоскутком бумажки. По-
том <...> вновь покачал, вновь снял крышку с генералом, заклеен-
ным бумажкой, и, натащивши в нос табаку, закрыл, спрятал таба-
керку и наконец сказал: "Нет, нельзя поправить: худой гардероб"».
Бесовский типаж здесь отчасти вывернут — прикрыт под-
черкнутым благочестием и германофобией Петровича, и от об-
раза портного-немца осталась только жена, которую он назы-
вает «немкой».
ПЕТРОВИЧ. Подоплека сцены в том, что Петрович вы-
ступает в двусмысленном амплуа некой могущественной пар-
ки, шьющей новый образ и новую жизнь для Акакия Акакие-
вича. Отсюда, между прочим, и исходный мотив нити, с кото-
рой возится Петрович. Мифологические персонажи такого ро-
да со времен неоплатоника Порфирия (см. его знаменитый раз-
бор гомеровской пещеры нимф, ткущих телесный «хитон души»)
связывались с тьмою и стужей земного становления. В Ш, ко-
нечно, петербургский холод и темнота смрадного жилища Пет-
ровича вводятся в общий у Гоголя демонологический ряд116.
Ощутимы, однако, и более конкретные ассоциации. Ка-
саясь затронутого Ранкур-Лаферрьером вопроса о предполага-
емой связи Петровича — бесовского чародея, пьяницы и табач-
ника — с Петром Великим, я должен указать на одну чрезвычай-
но любопытную перекличку. Первый же номер «Москвитяни-
на» (1841) Погодин открывает своей статьей «Петр Великий»
(написанной еще в 1838 году). Этот восторженный панегирик
«колоссальной фигуре» русской истории и ее «всемогущему
1,6 Грязь и смрад, вроде тех, что отличают жилище Петровича, нередко наде-
лялись инфернальной символикой. Помимо «Абадонны» (Ч. 1. С. 30.) мож-
но сослаться, например, на гоголевского земляка Котляревского: «Ся ули-
ца вела у пекло. / Була вонюча и грязна; / У нш i вдень було, мов смеркло, /
Од диму вся була чадна» (Котляревський 1.П. Повне з1брання TBopiB. ICniB,
1969. С. 90).
Глава седьмая. Облачение в слово
457
чародею» сыграл, как известно, заметную роль в идеологиче-
ской борьбе того времени. Согласно канону, Погодин с пер-
вых же строк представил Петра божеством, сотворившим им-
перию (но одновременно, в пику славянофилам, подчеркнул и
его укорененность в национальной традиции):
«Нынешняя Россия, т. е. Россия европейская, дипломатичес-
кая, политическая, военная <...> есть произведение Петра Великого
<...> у которого в руках концы всех наших нитей соединяются в один
узел»; «Он видит все — вот в городе недостроена башня <...> вот на
фабрике спился казенный немец!». Император запечатлен и в обли-
ке бюрократического демиурга, создателя канцелярских форм и от-
ношений, захвативших все сферы российской жизни: «Вы получае-
те чин — по табели о рангах Петра Великого <...> Мне надо подать
жалобу — Петр Великий определил ее форму. Примут ее — пред зер-
цалом Петра Великого. Рассудят —по Генеральному регламенту»117.
Но для нас существенней, что Петру придана, помимо то-
го, знаменательная роль всероссийского ткача, закройщика и
портного, переодевшего страну в чужеземное платье:
«Вот выткано <...> сукно на только что отстроенной фабрике,
вот кроят новое, невиданное платье, и вот оно напяливается на горь-
ко плачущий народ, у которого только что выбрита борода»; «Пора
одеваться — наше платье сшито по фасону, данному Петром Первым,
мундир — по его форме»11*.
И отсвет этого демиургического всемогущества падает на
Петровича с его символической нитью. Визитера он просмат-
ривает буквально насквозь, до спины: обозревая «своим един-
ственным глазом весь вицмундир его», он, сидя спереди, ви-
дит и «спинку» вицмундира, словно уравненного здесь с самим
Акакием Акакиевичем как его собственным произведением: «все
было очень ему знакомо, потому что было собственной его рабо-
ты». Его портрет поражает и диспропорцией: возвышаясь над
героем, Петрович подан в качестве какого-то исполина, чем и
объясняется тот факт, что Акакию Акакиевичу «прежде всего
бросился в глаза большой палец ноги <...> с каким-то изуродо-
ванным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп» (не-
сомненный реликт демонической хромоты и вообще хтоники).
Другая подробность того же сорта: впоследствии Петрович дос-
тает шинель из носового платка (возможно, этот ход подска-
117 Погодин М. Петр Великий//Москвитянин. 1841. Ч. 1. № 1. С. 3, 7, 10.
118 Там же. С. 5, 9.
458
Часть вторая. Вавилон
зан гофмановским «Крошкой Цахесом», где фрак достают из
волшебной черепаховой табакерки). Что же до загадочной та-
бакерки самого Петровича, к которой мы со временем вернем-
ся, то сюжетную метонимизацию изображенного на ней без-
ликого генерала, ставшего Значительным лицом, давно подме-
тил Дриссен119, и его наблюдение вскоре стало общим местом
гоголеведения. (Между прочим, В. Ветловская настолько срод-
нилась с этой находкой, что приписала ее себе120.) Нам оста-
ется пока отметить подразумеваемую внутреннюю иерархию
персонажей: генерал является как бы достоянием Петровича.
Но перечисленным набором определений — демоничес-
кий помощник, парка, «жрец» — образ Петровича, как мы да-
лее увидим, не исчерпывается, хотя все они очень существенны.
БУКВЫ И ШИНЕЛЬ. Понятно, что переписывание
букв Башмачкиным и последующее изготовление шинели на-
ходятся в какой-то связи. Но в какой? Вероятно, одним из наи-
более близких источников этой связи была все та же библей-
ско-евангельская и литургическая тема «облачения в слово» в
соединении с святоотеческой мифологемой любви души к Же-
ниху-Слову. Отталкиваясь от этой символики, Сен-Мартен тес-
но соотнес магическое копирование священных письмен с тео-
софским изначальным одеянием Адама и с библейской «бро-
ней-правдой», и, мне думается, как раз его риторика послужи-
ла здесь главным идеологическим субстратом для рассматри-
ваемой стороны гоголевского сюжета.
У Сен-Мартена Гоголь мог прочитать, что вначале чело-
век был «покрыт бронею непроницаемою <...> с которой дол-
жен был делать списки, во всем равные и подобные подлиннику»',
после грехопадения «самая броня, коею был облечен, исчезла
от него, и на место ее дана ему на время иная, которая не бу-
дучи непроницаема, как прежняя, сделалась для него источни-
ком непрерывных опасностей <...> и потому [он] гораздо боль-
ше стал открыт неприятелям» (ср. снова у Гоголя «грехи-про-
рехи» в шинели и вторжение «сильного врага»); «Непроницае-
мая та броня <...> не что иное была, как первая одежда чело-
века»121. Противоположным значением — броня зла и греха —
наделяется у Гофмана одежда из пергаментных листов, в кото-
»»* См.: Driessen КС. Op. cit. P. 207.
120 См.: Ветловская В.Е. Повесть Гоголя «Шинель»: (Трансформация пушкин-
ских мотивов) // Русская литература. 1988. № 4. С. 63—64, 67.
121 Сен-Мартен К. де. Указ. соч. С. 35, 37, 49.
Глава седьмая. Облачение в слово
459
рую облачается ведьма в «Золотом горшке». Нельзя, кроме
того, не учитывать и сквозной соотнесенности слова и одеж-
ды (ср. античные текст и ткань) в тогдашней русской куль-
туре, начиная с известного сопоставления литературного твор-
чества с портняжным ремеслом у Вяземского (и у самого Го-
голя) и кончая развернутой метафорой Надеждина, писавше-
го в статье «Европеизм и народность» о том, что Петр Вели-
кий хотя и «изменил буквенный костюм» русского слова, но
не мог сам это слово перекроить, как платье122. Давала себя
знать, разумеется, и соотнесенность одежды с павлинистскои
темой мертвых букв. Так, Арндт пишет, что Христос оставля-
ет «плотским» людям «ризы Свои, то есть наружные буквы, вид,
имя и титло, Сам же скрывается от них»123. Вслед за ним ма-
сон Лопухин тоже писал о духе грешников, «мертвыми буква-
ми облекающихся в образ ризы Христовой»124. Остается, нако-
нец, напомнить о прямом отождествлении одежды (шапка в ПГ
и т. д.) с «грамотой» у самого Гоголя.
ПОДРУГА ЖИЗНИ. Мечты Акакия Акакиевича о ши-
нели подаются как травестия аскетического, подготовленного
постом, духовного восхождения125 — от мертвых букв к «под-
руге жизни», подлинной ризе Христовой, — в терминах духов-
ного видения, венчаемого мистическим браком. Но ведь сам
этот иноческий транс давно был утилизован эстетикой роман-
тизма. Ср. в Ш:
«Даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но за-
то он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей
шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-
то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой че-
ловек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то при-
ятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизнен-
ную дорогу, — и подруга эта была не кто другая, как та же шинель
на толстой вате, на крепкой подкладке без износу».
Так социализируется былая гоголевская тема воплоще-
ния женственной вечной «идеи» из Жщ (причем ее «вечность»
122 Похожие сравнения — «безвкусный маскарад чужеземного алфавита» и т. п. —
мелькают и в общей журналистской продукции. См., например: БдЧ. 1837.
Т. 24. С. 91; Московский наблюдатель. 1835. Т. 7. С. 512 и др.
123 Арндт И. О истинном христианстве. М., 1784. Кн. 6. 4. 2. С. 456.
124 Лопухин И. Некоторые черты о внутренней церкви. С. 29.
125 См. хотя бы: Schillinger J. Gogol's Overcoat as a Travesty of Hagiography// Slavic
and East European Journal. 1972. Vol. 16. P. 36-41.
460
Часть вторая. Вавилон
травестирована в самой прочности изделия — «без износу»), так
что автор заодно отзывается здесь, в полупародийном ключе, —
и на собственную юношескую экзальтацию, и на вакенроде-
ровский пафос запоздалых российских телеклесов наподобие
Полевого и Тимофеева. Вернее, за исключением специфичес-
ких качеств «подруги», процитированный фрагмент воспроиз-
водит соответствующую фазу из биографии неприкаянного ти-
мофеевского Художника, который в ангеле Рафаэля обретает,
наконец, покровителя и подругу на жизненном пути:
«С этих пор я начал жить новою жизнию <...> Мне достаточ-
но было только вспомнить о своем идеальном друге, и он тотчас же
являлся предо мною со своею небесною улыбкою <...> И скоро мой
ангел начал являться мне во сне в виде <...> доброй девушки». По-
хожие озарения еще не раз повторяются потом в жизни героя: «С не-
которого времени я как будто переродился. Как будто я не один те-
перь... Да, нас двое»126.
Мертвые буквенные начертания наполняются неким со-
фийным и живым смыслом. Чтобы увериться в этом, доста-
точно сопоставить два места: одно в Шч, другое — в оконча-
тельном тексте повести. В первом случае о герое-переписчике
сказано: «Для охотника можно в лице читать было всякую бук-
ву. Живете, мыслете, слово, твердо — все это просто рисовалось
и отпечатывалось на лице его». В период же изготовления ши-
нели смысл скопированных им литер проникает в самую лич-
ность Башмачкина, накладывая на нее ощутимый отпечаток (на
сей раз я цитирую основной текст): «Он сделался как-то жи-
вее, даже тверже характером <...> В голове даже мелькали <...>
мысли»; потом, в предсмертном монологе, у него появились на-
стоящие слова.
В общем, приобретение шинели вселяет такое же востор-
женное умиление в душу Акакия Акакиевича, какое вызывает
у других героев встреча с ангелом, Серпентиной или с таинст-
венной незнакомкой в «Бедовике». Что касается именно гар-
деробной темы в прозе 1830—1840-х годов, то уместно будет
провести аналогию между воодушевлением Ивана Александ-
ровича в панаевском «Кошельке»: «Желанный вторник нас-
тупил. С пятого часа вечера Иван Александрович начал де-
лать приготовления к туалету. У него был новый фрак, чудес-
ный, цвета Аделаиды, с черным бархатным воротником <...>
126 Тимофеев АВ. Художник. С. 241-242, 279.
Глава седьмая. Облачение в слово
461
Этот фрак был торжественно развешен на кресле, и Иван Алек-
сандрович ходил кругом кресла и любовался им»127 и т. д. — и
поведением Акакия Акакиевича, набожно любующегося об-
новкой.
С точки зрения сюжетной схемы, здесь значима реши-
тельная трансформация чисто вспомогательной функции, при-
дававшейся некогда переодеванию. Поначалу в повести четко
проглядывал прежний — технический — мотив дорожного пе-
реодевания: ведь новая шинель сперва нужна была герою лишь
в качестве, так сказать, транспортного средства, необходимо-
го для успешного путешествия к любимым буквам в департа-
мент, от которых его отделяет «сильный враг». Тем самым же-
ланная обнова была изофункциональна коню в Вечерах. Но
символический статус одежды сразу радикально меняется. Здесь
это не просто ассимиляция транспортного переодевания со сва-
дебным — все выглядит сложнее. Во-первых, само это дорож-
ное переодевание неявно трактуется уже в ином символичес-
ком плане — как расширение жизненного пути, выводящее ге-
роя из герметического мира «ровных строчек»; во-вторых, ес-
ли в Вечерах платье, наделявшееся высокой оценкой, высту-
пало на правах свадебного одеяния, то здесь шинель, перейдя
в ранг целевого объекта, напрямую отождествляется с самой не-
вестой, «подругой жизни», заменяет ее. Мы помним по Вече-
рам, что подмена цели средством связана у Гоголя с искуше-
нием (ВНИК). Но, так или иначе, нахождение шинели дост-
раивает здесь образ ущербного героя до искомой целокупно-
сти («существование его сделалось как будто полнее»). Памят-
ный нам по СП и позитивным текстам второй группы мотив
восполнения, прикрепляясь здесь к сюжету о quasimodo — об
изначально неопределенном, незавершенном герое, призван,
казалось бы, обеспечить законченное воплощение, завершение
его облика: «С лица его и с поступков его исчезло само собою
сомнение, нерешительность, словом, все колеблющиеся и неоп-
ределенные черты». Сам характер этого восполнения нуждает-
ся, однако, в отчетливом анализе.
ЗНАК - «ЗНАЧИТЕЛЬНОСТЬ». Итак, получение ши-
нели равносильно для Башмачкина переходу из царства «ров-
ных строк» на пространство «улицы», т. е. внешней реальнос-
ти. Буквы как знаки стихий наружного мира сменяются теперь
127 Панаев И.И. Указ. соч. С. 54.
462
Часть вторая. Вавилон
самими стихиями128. Если в субъективном плане смысловая
«реализация» букв во время изготовления шинели меняет соб-
ственный образ Акакия Акакиевича, то их «внешняя», «стихий-
ная» семантизация приоткрывает для него содержательную сто-
рону бытия129. Эта встречная семантизация явственно связана
со старым, но получающим теперь новую окраску мотивом де-
монической «значительности», т. е. значимости. «Значитель-
ность» Петрович изображал уже во время первой встречи с ге-
роем; когда он потом явился с готовой шинелью, «в лице его
показалось выражение такое значительное, какого Акакий Ака-
киевич никогда еще не видывал». Параллельный процесс се-
мантизации состоит в упомянутом сложном переходе от ста-
дии письменного «адреса» к «новому или важному лицу», пре-
бывавшему в стадии каллиграфического фантома, к изображе-
нию безликого генерала, поданного на фоне «значительности»
Петровича, и затем уже к самому Значительному лицу — и эта
метаморфоза оказывается губительной для Башмачкина, ког-
да буквенный «адрес» оживает, обретая страшную акустичес-
кую явь в «громовом голосе» генерала. На этом семиотичес-
ком уровне уравниваются все составные «забуквенной» реаль-
ности, ошеломляющей Акакия Акакиевича: бумага (канцеляр-
щина) — снег — лицо — мертвечина — лицо как символ услов-
ной индивидуализации безличных персонажей. Данный ас-
социативный ряд, возможно, был отчасти подсказан Гоголю
«Полковником Шабером». Бумажные преграды, олицетворяе-
мые крючкотворами-законниками и бездушным секретарем,
сравниваются тут с трупами, из-под которых Шабер когда-то
выбирался: «Он дышал, выходил другой раз из могилы, разо-
гревал слой снега, гораздо твердейший в сравнении с нату-
ральным»130; со снегом ассоциируется и его мертвенно бледное
лицо.
Если лицо генерала на табакерке было заклеено бума-
гой, то позднее, на стадии Значительного лица, роль такого же
«28 о стихиях в Ш см. также у В. Кожинова, который вполне банально связы-
вал их с «Медным всадником» и с темой борьбы против государства. См.:
Кожинов В. Вместо предисловия // Гоголь: история и современность: (К 175-
летию со дня рождения). М., 1985. С. 11 — 13.
129 О содержательном осмыслении «букв» см.: Bernheimer Ch.C. Cloaking the Self:
the Literary Space in Gogol's «Overcoat»// PMLA 90. 1975. January. P. 56, 60.
Автор связывает иероглифическую тему с психологией литературной игры,
превращающей героя «в текст», а самого рассказчика — в набор свободно
сменяемых и неуловимых масок.
130 Бальзак О. Полюбовная сделка. С. 23.
Глава седьмая. Облачение в слово
463
бумажного заслона выполняют иероглифические преграды и
«секретари».
Чиновники, издевавшиеся над Акакием Акакиевичем, «сы-
пали на голову ему бумажки, называя это снегом»; а после утра-
ты шинели (смененной затем, как в «Шабере», старым «капо-
том») Акакий Акакиевич был весь «в снегу». В финале повести
вторжение мстящего мертвеца предвещается снегом, «резавшим»
генералу «в лицо». Лицо же мертвеца было «бледно, как снег».
Роковым стихиям, представленным ветром и снегом, про-
тивостоит защищающая от них шинель. Но одновременно, в
свете символической корреляции одежды как телесной и мен-
тальной оболочки с теми же стихиями и страстями, шинель
обозначает и открывает перед героем — в сцене праздничного
путешествия к помощнику столоначальника — царство мнимо-
стей и соблазнов, напоминающее гардеробную ярмарку суеты
в экспозиции НП или искушение Чарткова в П. В силу той
же корреляции защита от стихий, как и сама попытка героя
изменить судьбу, оказывается иллюзорной, чем и объясняется
мгновенная утрата шинели, словно растворяющейся в том са-
мом стихийном, снежном мареве, откуда она возникла: «А ши-
нель-то моя!». Снег, мрак и пустое пространство — фон пла-
чевного возвращения Акакия Акакиевича — это изнанка и по-
доплека суетного стихийного мира.
Во многих подробностях его гибельный маршрут пересекает-
ся с другими повестями петербургского круга. Так, падший герой П
продвигается отчасти по тем же роковым этапам, что и Акакий Ака-
киевич: нарядившись «с ног до головы» у портного, он затем отпра-
вился в ресторан, где впервые отведал шампанского, как позднее Баш-
мачкин. Замешательство Акакия Акакиевича при входе в квартиру
помощника столоначальника («смутно поразили слух его беглый <...>
разговор и шум передвигаемых стульев») повторяет чувства робкого
Пискарева, попавшего во сне на бесовский бал: «его резко порази-
ли: ряд экипажей, говор кучеров, ярко освещенные окна и звуки му-
зыки». Ночью, на обратном пути, герой Ш встречает заматеревшую
незнакомку из НП — он «даже подбежал вдруг, неизвестно почему,
за какой-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой
всякая часть тела была исполнена необыкновенного движения». Это
тот же импульс, который бросает Пискарева в погоню за стремитель-
ной ночной красавицей («он несся по легким следам прекрасных
ножек, стараясь унять быстроту своего шага»), а, с другой стороны,
побуждает Пирогова преследовать убегающую немку; обе незнаком-
ки «взлетают» по лестнице: перед нами двупланная автопародия на
464
Часть вторая. Вавилон
эротику духовного взлета, намеченную еще в Жщ и переработанную
потом в ВМ. Даже в П мать «Психеи», искушающая художника бы-
строй славой и легкими деньгами, наделена этой необычайной под-
вижностью, и все ее перемещения определяются как бег.
Попытка Акакия Акакиевича вернуть себе шинель сопря-
жена с новым смещением кодов — с движением от бумаги, сне-
га и стужи «бесчеловечья» к человеческому лицу. Но и в этом
случае содержательная сторона мира, разверзающаяся для Баш-
мачкина за иероглифическими рядами, оборачивается новым
мороком, мертвой маской, которой предстает официальное ли-
цо генерала, скрывающее его «добрую душу». Чин в этот мо-
мент становится злым фатумом сюжетного действия.
ОТВЕРГНУТАЯ «ФАМИЛЬЯРНОСТЬ». Демонизация
бездушно-бюрократических отношений была уже освоена в про-
зе 1830-х годов — тут уместно сослаться на замечательную по-
весть Н. Павлова «Демон», влияние которой на Ш было отме-
чено еще Ап. Григорьевым. Тем не менее сцена встречи с ге-
нералом в Ш обнаруживает, на мой взгляд, гораздо большую
текстуальную зависимость от «Бедовика», где тоже поданный
метонимически — «чело», «брови» и т. п., — стилизованный под
Зевса губернатор (в генеральском чине) выведен в качестве оче-
редной персонификации «судьбы, обыкновенно играющей Ли-
ровым».
В Ш попытка героя установить неформальные, прямые
отношения с генералом последним решительно пресекается:
«Генералу, неизвестно почему, показалось такое обхождение
фамильярным. "Что вы, милостивый государь, — продолжал он от-
рывисто, — не знаете порядка? <...> Об этом вы бы должны были
прежде подать просьбу в канцелярию <...> а секретарь доставил бы
ее уже мне..." "— Но, ваше превосходительство ", — сказал Акакий Ака-
киевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, ка-
кая только в нем была <...> "Я ваше превосходительство осмелился
утрудить потому, что секретари, того... ненадежный народ..."»
Тут следует генеральское «распекание» с косвенным ука-
занием на ту же недопустимую фамильярность: «Знаете ли вы,
кому это говорите?». Последний мотив, как и само «распека-
ние», подсказаны Далем, хотя эффект генеральской отпове-
ди у него не столь трагичен и исчерпывается демонстрацией
встречного смирения героя. Лиров, «пришедши с донесением,
Глава седьмая. Облачение в слово
465
встретил угрюмое чело, в котором одна знакомая ему продоль-
ная морщина <...> показывала неудовольствие».
Ср. далее:
«"— Ваше прев[осходителъст]во, — сказал Лиров <...> собрав-
шись с необыкновенным духом, — ваше прев[осходительст]во, позвольте
мне объясниться; отношения мои к вашему прев[осходительст]ву все-
где были доселе самые откровенные; я имел счастье пользоваться..."
"— Какие отношения, сударь, — спросил губернатор, приподняв гус-
тые брови на целый вершок, — какие, сударь, отношения? Я думаю,
рапорты!".
И бедный Евсей, вздохнув и прикусив язык, замолчал, не оп-
равдывался, не объяснялся».
ИКОНА НА ТАБАКЕРКЕ. Не вызывает сомнений, что
визуальная встреча Башмачкина с заворожившим его безликим
образом на табакерке Петровича в рамках старой сюжетной схе-
мы соответствует потустороннему контакту с бесплотным са-
кральным персонажем, нуждающимся в выявлении и высво-
бождении, которое, в свою очередь, венчается тем, что благо-
даря этому расколдованному персонажу герой получает волшеб-
ную одежду и (или) волшебное слово — записку в МН, шапку
с грамотой в ПГ, черевички в НПР.
Парадокс здесь состоит, однако, в том, что предмет этот —
новая шинель — навязан герою, причем создается резонное впе-
чатление, что соответствующее решение Петрович принимает
именно в ходе магической «консультации» с табакеркой, укра-
шенной портретом.
Получается, что полярно изменилось назначение преж-
ней иконы, как в эпизоде последующего визита героя к гене-
ралу, и назначение прежней магической записки — спаситель-
ного слова.
Тот факт, что вся эта серия завершается здесь не спаси-
тельным, а гибельным озвучиванием буквенного «адреса», сле-
дует связать и с внешними литературными влияниями. Убий-
ственный эффект оживления букв в сцене «распекания» соот-
носится с обычной сатирической персонификацией букв, на-
пример, во «Всеобщей придворной грамматике» Фонвизина:
«Чрез гласных разумею тех сильных вельмож, кои по большей
части самым простым звуком, чрез одно отверстие рта, произ-
водят уже в безгласных то действие, какое им угодно»131.
131 Фонвизин Д.И. Собр. соч.: В 2 т. М.; Л., 1959. Т. 2. С. 49.
466
Часть вторая. Вавилон
Разумеется, смысловая природа раскрывающегося обра-
за отнюдь не исчерпывается узкой канцелярско-сатирической
топикой. Вытеснив былую икону, он тем не менее продолжа-
ет представительствовать от неких метафизических сил, в су-
ти которых нам еще надлежит разобраться.
СОКРОВЕННОЕ ЛИЦО И «КУРИТЕЛЬНЫЙ СОС-
ТАВ». Понятно, что поведение генерала поначалу совпадает с
обычным поведением гоголевских демонов, неизменно отвеча-
ющих отказом на первую просьбу просителя и предлагающих аб-
сурдную альтернативу — в данном случае это, как уже указыва-
лось в пятой главе, требование подать прошение по инстанциям.
Столь же привычно, что следующей реакцией генерала яв-
ляется, как часто бывает у Гоголя в таких случаях, готовность
пересмотреть первое решение. Но принципиальное отличие со-
стоит в том, что здесь эта готовность находит уже христиан-
ско-моралистическую мотивировку. Речь идет об угрызениях со-
вести. Выходит, образ генерала неудержимо раздваивается, и де-
моническому внешнему человеку, олицетворяющему бездуш-
ный закон («порядок»), противостоит его же «добрая душа», т. е.
человек внутренний.
Мотив «бумажки», закрывавшей лицо грозного персона-
жа, получает немаловажное дополнительное разъяснение в све-
те библейских ассоциаций: это Моисеево полотно-завеса, об-
лако, скрывающее Лик Божий (Исх 24:15—18; 33:9—10; 34:5),
крышка на Ковчеге Завета («И положи крышку на Ковчег свер-
ху; в Ковчеге же положи откровение, которое Я дам тебе. Там
Я буду открываться тебе и говорить с тобою над крышкою»,
25:21—22), завеса над жертвенником для курений («И поставь
его пред завесою, которая пред Ковчегом откровения, против
крышки, где Я буду открываться тебе», 30:6). В той же 30-й гла-
ве кн. Исхода (35—36) подробно говорится также о куритель-
ной смеси для жертвенника.
Применительно к образу Петровича как ипостаси Петра I
очень существенно, что в русской старообрядческой и сектант-
ской традиции сакральному «курительному составу» (ладану),
как говорилось выше, однозначно противопоставлялся анти-
христов сатанинский табак; табакерка была и негативным аде-
кватом Священного Писания — ср. у Самуила Выморкова: ере-
тики «вместо книг в кельях и церквах табакерки в руках дер-
жат и непрестанно прошек нюхают»132.
"2 Цит. по: Семевский М.И. Слово и дело! 1700-1725. СПб., 1884. С. 161.
Глава седьмая. Облачение в слово
467
Можно допустить, что в демонологическом контексте го-
голевской повести именно жертвенник для курений и «кури-
тельный состав» преобразились в демонический табак и таба-
керку с роковым образом, оглушающим потом героя. Возмож-
ность последней трансформации была мне подсказана наблю-
дениями Лаферрьера, а также тонкой догадкой Э. Хипписли,
сопоставившего изображение генерала с библейской темой Бо-
га как носителя грозной справедливости133; но предположе-
ние Хипписли нуждается в более весомом мотивно-идеоло-
гическом обосновании, которое я и попытаюсь теперь пред-
ставить.
ЛАРЕЦ И КВАДРАТ. Наряду с завесой, скрывающей
лик Бога, Изиды или Моисея, таинственная шкатулка либо ла-
рец принадлежат, как можно видеть на примере того же Ков-
чега, к числу древнейших и устойчивых элементов общемис-
тической традиции134, которую постоянно обыгрывал роман-
тизм — ср. табакерку ведьмы у Гофмана в «Повелителе блох»,
там же и в «Принцессе Брамбилле» другие магические короб-
ки, волшебные ларцы у Тика, таинственный «четырехугольный
133 Hippisley A. Op. cit. P. 127. Такое понимание иерархических отношений, в
общем, не слишком расходится с воистину религиозным культом начальст-
ва, отличавшим империю. В поучительном рассказе Ушакова «Премьер-май-
ор» описано, как подчиненный рискнул покритиковать стратегические ре-
шения своего командира — Румянцева, а тот в чисто библейских тонах от-
реагировал на такую дерзость со стороны мятежного Люцифера: «Гордость!
опрометчивость! <...> Главнокомандующий как будто воззвал вас из ничто-
жества [на тогдашнем языке это означало — из небытия] и приблизил к се-
бе, а вы, яко в воспоминание первородного греха, вы — захотели сделаться
выше самого Главнокомандующего!» (Ушаков В.А. Премьер-майор: Полуис-
торический рассказ//Новоселье. Ч. 1. СПб., 1833. С. 466).
134 Ср.: «В процессии Исиды несли драгоценный сосуд, скрывавший глубо-
чайшим молчанием неизреченную сущность высокой веры». В элевсинских
мистериях также фигурирует священный ларец. Сохранилась священная фор-
мула, которую произносил посвящаемый: "Я постился, выпил кикеон, взял
из ларца, совершив действие, положил в коробку, из коробки в ларец". Со-
хранились многочисленные изображения ларца и коробки, но что именно
в них хранилось и какое действие совершал посвящаемый, не совсем ясно
<...> Эти ларцы, коробки, урны, прообразы христианской дарохранитель-
ницы, заключали, вероятно, предметы, применение которых символизиро-
вало новое рождение посвящаемого и его близкое единение с божеством»
(Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. М.; Л., 1950. С. 329). Что
касается масонских обрядов, то среди современников Гоголя четырехуголь-
ный масонский жертвенник в 1832 году описал Р. Зотов, см.: Зотов Р. Лео-
нид, или Некоторые черты из жизни Наполеона. М., 1994. С. 299. О симво-
лике квадрата и вообще числа четыре много писал Сен-Мартен. См.: Сен-
Мартен Л.-К. де. О заблуждениях и истине. С. 381, 421, 424, 439.
468
Часть вторая. Вавилон
ящик» у Бальзака в «Шагреневой коже» и т. п. Что касается
маркированной четырехугольной формы (бумажка на табакер-
ке в Ш), то в теософской аллегорике она, с дополнительной
опорой на Иринея Лионского (четыре животных у Иезекииля
и в Апокалипсисе, отождествленные с четырьмя евангелиста-
ми), устойчиво связывалась с четырьмя сторонами света («вет-
рами») и четырьмя стихиями, обступающими странника в про-
цессе ужасающего духовного восхождения; этот четырехуголь-
ник сам становился для испытуемого преодолеваемой прегра-
дой, завесой или дверью, за которой его встречала сокровенная
Истина, принимающая порой страшное визуальное и акусти-
ческое выражение, взывающее к разгадке. Сама связь сакраль-
ного четырехугольника со страшным звучанием таящегося в
нем божественного образа, бесспорно, восходит к знамени-
тому еврейскому запрету на огласовку и произнесение тетра-
граммы — четырехбуквенного Имени Божьего. Как давно ука-
зал Людвиг Траубе, данная еврейская традиция оказала ог-
ромное влияние на христианскую буквенную графику, вклю-
чая и православные «титлы» как аналог тетраграммы135 — ср.
здесь снова мотив «титулярности» героя и безымянность «ад-
реса» в Ш.
В масонской эмблематике (где тетраграмма занимает очень
важное место) путешествие состоит в том, что испытуемого
ведут по четырем сторонам «противу всех свирепствующих сти-
хий». Ср. отождествление враждебных стихий с четырьмя вет-
рами, допустим, у Хераскова в XI песне «Россиады»: «Тогда со-
вокупясь, как страшные стихии, / Четыре рыцаря пошли про-
тив России, / Подобно слившися четыре ветра вдруг»136. В ро-
мантической литературе те же мотивы были подхвачены, на-
пример, Бальзаком с его улицей Четырех ветров, на которой
ютятся нищие мечтатели, силящиеся противостоять бесчело-
вечному натиску инфернальных стихий. Герой Юнга-Штиллин-
га, в поисках Премудрости проходящий испытание в египет-
ской пирамиде, встречает «четырехугольное отверстие <...>
135 См.: Добиаш-Рождественская О.А. История письма в средние века. М., 1987.
С. 196—200. О тетраграмме и магической силе, которая приписывалась ей в
каббале, в 1838 году русским читателям поведал ЖМНП (4. 19. С. 528).
136 Цит. по: Литературная критика 1800—1820-х годов/Сост. Л.Г. Фризман.
М., 1980. С. 225. См. также о «четырех концах земли» в апокрифической и
богомильской традиции: Мочульский В. Апокрифическое сказание о созда-
нии мира//Летопись историко-филологического общества при Император-
ском Новороссийском университете, VI. Вт. отд., III. Одесса, 1896. С. 353—
357.
Глава седьмая. Облачение в слово
469
Оттоле дул холодный ветер <...> Чрез сие самое отверстие про-
ходили и звуки грома, меня почти оглушившего»137. Сквозь та-
кое же отверстие герой слышит затем наставительный голос
вожатого — прямая ассоциация с «громом» Синайского откро-
вения. На другом отрезке пути он находит ящик, «похожий на
древний израильский кивот завета», а на нем — указующую над-
пись, руководствуясь которой он попадает в «четырехугольную
горницу», где под покрывалом обнаруживает уродливое мно-
голикое изображение Изиды: «Все вместе было ужасно»138. Мы
узнаем здесь центральные мотивы Ш — от магического четы-
рехугольника до громового голоса Значительного лица и хо-
лодного ветра, дующего «сразу со всех четырех сторон». Ср. не
менее близкие к Гоголю образы у Сковороды: «Взгляни же те-
перь на глагол Божий, пророчею бумажкою, как легоньким об-
лаком, прикрытый»; «Видимость же есть то мертвая крыша, за-
крывающая внутрь истинного онаго человека».
БОГ МЕРТВЫХ БУКВ. Как мы помним, в частности
по В, в теософской образной системе «завеса», или, по слову
Сковороды, «пророчая бумажка», — это и внешняя, букваль-
ная — порой пугающая мнимой бессмыслицей — сторона биб-
лейского текста, прячущего от профанов свое истинное содер-
жание — Премудрость. Понятно, что в этом пункте теософия
тоже соотнесла с мистической герменевтикой антитезу буквы
и духа — закона и благодати: «Вы — наше письмо, написанное
в сердцах наших <...> Вы — письмо Христово, написанное не
чернилами, но Духом Бога живого; потому что буква убивает,
а Дух животворит» (2 Кор 3:6). У Павла Закон воплощен в за-
крытом лице Моисея — служителя «смертоносных букв» (3:7—
13), высеченных на камне, а не в сердце. Гоголь подхватыва-
ет эту маркионитско-павлинистскую оппозицию закона и люб-
ви на манер немецких романтиков, создавших образы бездуш-
ных законников-автоматов, всемирных «писцов» (Новалис).
Метафизическое начало, олицетворяемое Значительным лицом
до того, как его одолевают укоры совести, — это тот же гно-
стико-павлинистский ветхозаветный Бог, стоящий за «смерто-
носными буквами». Его антитезой является Христос, который
раскрывается во внутреннем человеке, когда он проникается
братолюбием.
•37 Юнг-Штиллииг Г. Тоска по отчизне. 4. 2. М., 1817. С. 203. С Ш, под влия-
нием Чижевского, учение Юнга-Штиллинга сблизил Э. Хипписли.
•38 Там же. С. 151-153.
470
Часть вторая. Вавилон
СКОВОРОДА И МОТИВ УЩЕРБНОСТИ В Ш. За
пределами романтизма очень серьезное воздействие оказал на
автора Ш, мне думается, все тот же Сковорода. Каллиграфи-
ческое усердие Башмачкина (если отвлечься от последующей
семантизации переписываемых им букв) поддается прозрачно-
му сопоставлению хотя бы с такими метафорами из «Кольца»
и «Наркисса» Сковороды:
«Иное дело видеть камень с буквами и бумагу с чернилами
внешним оком, а другое <...> сказать с Павлом: " Написан е не чер-
нилом, но Духом Бога жива на скрижалех плотяных". "Если кто крас-
ку на словах видит, а писмен прочесть не может, как тебе кажется?
Видит ли такой писмена? <...> Он видит плотяным оком одну по-
следнюю пустошу или краску в словах, а самих в письме фигур не
разумеет, одну пяту видит, не главу <...> Что в красках рисунок, то
же самое есть фигурою в писменах"».
Ср. в «Алфавите, или Букваре мира»:
Язычники, почитающие материю, ведут себя, «как неграмот-
ный, вперивший телесное око в бумагу и в чернило букв, но не ра-
зум в разумение сокровенныя под буквами силы. Им и на ум не
всходило сие <...> слово: "Плоть ничто же, дух животворит"».
В то же негативное семантическое поле «плоти» и иллю-
зорности входят у Сковороды нечистоты (экскременты, «на-
воз», «афедрон»), что позволяет с большей отчетливостью про-
следить «фекальный» генезис имени гоголевского героя; что
же до фамилии Башмачкин, указывающей на происхождение
героя «от башмака», то она тоже становится понятней в алле-
горическом контексте Сковороды, у которого нога, пята, обувь
знаменуют низший пласт бренного материального мира: «А
хвост, подошва, пята есть фигура праха, половы, отрубей, дрож-
жей и что только есть грубое, подлое и дебелое во всяком тво-
рении, как бурда, сыр, грязь и проч.»; «Плотского нашего жи-
тия плотская мысль начало и источник есть, по земле ползет,
плоти желает, грязную пяту наблюдает» и т. п. Сковорода здесь,
кстати, обнаруживает зависимость от украинской аллегориче-
ской традиции (ср. «башмак», например, у Иоанна Вишенско-
го), которая, при очевидном католическом посредстве, восхо-
дит к аллегорике Ренессанса. Ср. у Пико делла Мирандола:
«Ноги души — это, несомненно, та презреннейшая часть, ко-
торая опирается как на всю материю, так и на верхний слой земли,
Глава седьмая. Облачение в слово
471
питающая и кормящая сила, горючий материал страстей, наставни-
ца, дающая наслаждение чувственности»139.
При этом нога и пята у Сковороды есть ближайший ана-
лог одежды как метафоры грубой телесности:
«И если раззуеш и ражжуеш, то увидиш, что называемая то-
бою нога не более как болван скуделный, и будьте сапог твоея ноги
<...> и весь прах, как сапог свой, надетой на ногу <...> Сердце есть
корень. В нем-то живет самая твоя нога, а наружный прах есть баш-
мак ее»; «Не только нога, но и <...> вся твоя окружность всех чле-
нов болванеющих есть не иное что, как одежда одна».
Вместе с тем «пята» у Сковороды неизменно ассоцииру-
ется с ущербным, неполным зрением, с «плотяным оком», мо-
гущим созерцать только внешнего человека. Ср. в «Наркиссе»:
«Наше око пяту блюдет и на последней наружности находит-
ся, минуя силу, начало и голову»; «Сие твое око есть пята, или хвост
в твоем оке <...> А самое жь точное око, главное и началное око —
где?».
В этом пункте вся гоголевская фольклорная демоноло-
гия и тема ущербности, неполной модальности насыщается до-
бавочным смыслом. Подслеповатому Башмачкину, как помнит-
ся, прежде всего бросился в глаза большой палец ноги Петро-
вича с изуродованным ногтем; а в гостях у помощника столо-
начальника, жившего «на большую ногу», он в первую очередь
заметил «на полу целые ряды калош». Последняя деталь, не-
посредственно подсказанная, очевидно, сходной сценой в сол-
логубовской «Истории двух калош», в символическом плане увя-
зывается с другим постоянным мотивом Сковороды — утратой
вкусовых ощущений, также символизирующей бездуховность.
Башмачкин ест, «вовсе не замечая <...> вкуса». Ранее мною про-
водились параллели с поведением Горио или Евсея Лирова. Но
собственно символическое значение этой подробности у Гого-
ля проясняется в широком контексте Сковороды. Ср. в «Нар-
киссе»:
139 Эстетика Ренессанса. Т. 1. М., 1981. С. 252. Любопытно, что эта же линия
была подхвачена в Новое время, например X. Моргенштерном: «Я на то, с
ноги снимая свой сапог, ему ответил: "Это демон, страшный символ чело-
века: вот нога из грубой кожи; то, что больше не природа, но и в дух не пре-
вратилось; нечто меж звериной лапой и сандалией Гермеса"» (пер. Г. Швей-
ника).
472
Часть вторая. Вавилон
«Знай, что мы целого человека лишенны и должны сказать:
"Господи, человека не имам..." <...> Что ж пользы: иметь и не разу-
меть? Вкушать и вкуса не слышать? <...> Так видим людей, как если
б кто показывал тебе одну человеческую ногу или пяту, закрыв протчее
тело и голову <...> Так можно ли узнать человека из одной его пяты?».
Между прочим, той же духовной слепотой поражен у Го-
голя гипотетический наблюдатель — внешне противопоставлен-
ный Башмачкину приметливый «молодой чиновник», изучаю-
щий ноги прохожих. В Шч подобная проницательность более
откровенно ассоциировалась с мотивом одноглазости; здесь фра-
за звучала так: «На что его же брат, молодой чиновник, всегда
взглянет самым таким замечательным глазом, простирающим-
ся до того, что даже заметит, у кого отпоролась стремешка».
Но и одноглазость Петровича, первым делом обозреваю-
щего вицмундир Акакия Акакиевича, — это не только приме-
та бесовщины, но вдобавок и знак плотского, а потому ущерб-
ного видения. То обстоятельство, что демонизм Петровича пе-
реплетается с показным благочестием — верностью «дедовским
обычаям», — находит характерное соответствие у Сковороды:
«Признаюсь, что сие слово вера в грязных моих устах мечта-
ется за один только обычай, а вкуса в ней ничего не слышу <...>
Знай же, что вера смотрит на то, чего пустое твое око видеть не мо-
жет <...> Так по сему ты неверный язычник и идолопоклонник <...>
Другое око надобно, чтоб еще увидеть и невидимость <...> Истинное
око и вера — все одно».
Символична, мне кажется, даже такая особенность Пет-
ровича, как то, что его работа, сводящаяся к подтачиваниям и
починке, «не показывает искусства портного». В итоге полу-
чается, что все негативные мотивы Сковороды, включая сюда
косноязычие, накладываясь на романтический сюжет об ущерб-
ных героях, срастаются у Гоголя в целостный сюжетный ком-
плекс, словно непосредственно подсказанный формулой укра-
инского теософа:
«Без вкуса пища, без очей взор, без толку речь, без Бога жизнь
есть то же, что без размера строить, без закроя шить, без рисунка пи-
сать, а без такта плясать».
ШИНЕЛЬ, АКАКИЙ И «ХАЛЕПА ТА КАКА». Сквоз-
ная теософская тема Сковороды — скитания души по «мертвым
стихиям», скрывающим благую истину. С соответствующей
Глава седьмая. Облачение в слово
473
аллегорикой Сковороды дополнительно увязываются у Гоголя
самое имя героя и основная проблематика повести.
В заключительном разделе «Беседы, нареченной Двое, о
том, что блаженным быть легко», опубликованной в 1837 го-
ду, у Сковороды сказано:
«— Но кто тебе насеял лукавое семя сие, будто трудно быть
блаженным? Не враги ли, сирены? <...>
— Ей-ей они! От их-то гортани голос сей: "Халепа та кала"
<...> — "Трудна доброта" <...>
— Изблюй онаго духа лжи вон. А положи в сердце сей много-
ценный во основание камень: "Халепа та как а"».
Тленной одежде страстей и стихий Сковорода противо-
полагает «ковчег», духовные «ризы спасения», облекаясь в ко-
торые, человек обретает в себе Бога:
«Вот от потопа епанча! Самый ковчег есть то нерукотворная
скиниа <...> покрывающая лучше, нежели мантель. На сию-то ски-
нию тонко издалеча взирает Илиина шинель, или бурка <...> А Или-
ину шинель где тебе взять? "Халепа та кака"».
Если «низкий», фольклорный срез романтических обра-
зов в значительной мере поддерживался барочно-теософскими
моделями, то на них же ориентирован и процесс перерожде-
ния героя.
БАШМАЧКИН И БАШМАК. Итак, в драматических
пассажах гоголевской повести сатанинская подоснова внешне-
го мира как бы демонстрирует потрясенному герою все свои
компоненты, издевательски изобличая самое себя. Так обсто-
ит дело и с той сценой, где герой видит соблазнительную кар-
тинку с молодой женщиной, скидывающей башмак. Это вто-
рой после рисунка на табакерке пародийный вариант иконы
Вечеров, соотнесенный с давнишней темой финальной свадьбы.
В гоголеведческой литературе уже указывалось, что при-
тягательная картинка получает пародийно-реалистический смысл,
трансформируясь в дряхлую «невесту», встречающую ограблен-
ного героя, — раздетую старуху «с башмаком на одной только
ноге» (старуха — несомненно, реликт домашней помощницы из
сюжетов об убогом герое). Добавим, что тут обыгрывается мо-
тив «ножки» из В, причем последовательность превращений
женского образа дана будто в обратном порядке — не от ста-
рухи к девушке, как там, а наоборот. У Сковороды мотив ра-
474
Часть вторая. Вавилон
зувания связан с прозрением («Отдели бельмо от ока <...> из-
зуй сапог твой из ноги твоея»). Проглядывающее тождество двух
женских образов, обычно выступавших у Гоголя в паре, — де-
вушка и старуха — в Ш, как и в В, уступило место их сущно-
стному тождеству, также побуждающему вспомнить о Сково-
роде: «Прощайте навеки, дурномудрые девы, сладкогласные си-
рены с вашими тленными очима, с вашею стареющейся мла-
достью, с младенческим вашим долголетием и с вашею рыда-
ния исполненной гаванью».
В то же время встреча Акакия Акакиевича с этой курь-
езной Золушкой являет собой некое воссоединение одиноко-
го Башманкина с башмаком, знаменующее конец жизненного
пути в духе древней христианской аллегории ноги или стопы,
изображавшейся на надгробьях140, — аллегории не менее важ-
ной, чем вышеупомянутая трактовка «пяты» в качестве обо-
значения презренных страстей и плоти. Мотив обуви как ме-
тонимии закончившегося юдольного странствия был уже осво-
ен в западных и русских сюжетах 1830-х годов о злосчастном
или «маленьком» герое. В концовке «Истории двух калош» са-
пожник Мюллер приносит умирающему герою пару новых ка-
лош взамен его старых; «Мирошев» завершается упоминани-
ем о сходном наследстве Прохора Кондратьича: перед смертью
он велит прислать старому барину свой сундучок, в котором хра-
нится и «бережно завернута в бумагу пара истертых сафьян-
ных башмачков, которые Кузьма Петрович носил в своем ре-
бячестве»; у Гюго Эсмеральду накануне ее казни потрясенная
старуха-мать узнает по детскому башмачку — второй хранился
у матери (теперь в эти башмачки она хочет обуть статую Мла-
денца Иисуса). Но в Ш встреча со старухой, предвещая ско-
рую «смерть» героя, одновременно предсказывает и его свое-
образное перевоплощение в облике блуждающего «мертвеца».
Кавычки здесь — не эмоциональный штрих, а просто напоми-
нание о заведомой условности его кончины, дискредитирован-
ной тем соображением, что герой изначально был мертвецом
и действовал в столь же мертвом мире. Речь, стало быть, сле-
дует вести о некой иерархии или чередовании мертвенных со-
стояний в том пространстве, где полиция ловит покойника «жи-
вого или мертвого». Все же и с точки зрения этой фантасма-
горической иерархии примечательно, что встреча со старухой
в раскрытой рубахе и с башмаком на одной ноге содержит в
140 См.: Уваров АС Христианская символика. СПб., 1908. С. 110-111, 169.
Глава седьмая. Облачение в слово
475
себе также фольклорный мотив нового рождения. Ср. украин-
ский народный образ повивальной бабки: «А бабусенька гото-
вусенька — / В одном чоботи и без пояса»141.
СУД НАД ЗНАЧИТЕЛЬНЫМ ЛИЦОМ И ВОЗВРА-
ЩЕНИЕ С ТОГО СВЕТА. Судя по текстуальным совпаде-
ниям, перечень которых я опускаю, предсмертные тирады гал-
люцинирующего Башмачкина, как и вся обстановка его аго-
нии, были внушены Гоголю изобличительным бредом умира-
ющего героя «Истории двух калош». Но у Гоголя ругательства
прозревшего Башмачкина выполняют обычную, правда, сдви-
нутую к концу сюжета, функцию снятия постылого мира, при-
чем в его властелине — Значительном лице — педалированы уже
знакомые черты враждебного божества. Ругая генерала, Акакий
Акакиевич «сквернохульничал, произнося самые страшные сло-
ва, так что старушка-хозяйка даже крестилась <...> тем более,
что слова эти следовали непосредственно за словом "ваше пре-
восходительство"». Выдуманное Гоголем почти тавтологичес-
кое сочетание «сквернохульничать» (мы, понятно, не найдем
его в словаре Даля), бесспорно, эвфемизм богохульства, объ-
ясняющего крестное знамение старухи. Это первая, чисто не-
гативная часть суда над миром.
Вторая, положительная, как всегда, сопряжена с по-
следующим возвращением героя из загробного странствия, и,
хотя воскресшему путнику Вечеров здесь соответствует по-
лудемонический покойник, восставший из могилы, второй
действует по выверенному гоголевскому рецепту — на манер
Вакулы является за «подругой» и восстанавливает справед-
ливость.
СОВЛЕЧЕНИЕ ВНЕШНЕГО ЧЕЛОВЕКА КАК РАЗ-
ДЕВАНИЕ ДУШ. Подлинное спасение от мертвой стужи «бес-
человечья» брезжит только в обращении к внутреннему духов-
ному человеку, которого нужно раскрепостить от анонимно-
безличного, овнешненного бытия. Поэтому-то мертвец сдира-
ет «со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели:
на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шу-
бы, — словом, всякого рода меха и кожи, какие только приду-
мывали люди для прикрытия собственной». Одергивание чет-
ко ассоциируется со снятием животных масок, используемых
141 Маслова Г. Народная одежда... С. 106. Ср. ритуальное снятие пояса перед ро-
дами: Афанасьев А.Н. Указ. соч. Т. 3. С. 516.
476
Часть вторая. Вавилон
как физиономикой142 и социальной характерологией (см. мо-
тив раздевания в физиологическом очерке), так и традицион-
ным учением о страстях143; но в то же время оно типологиче-
ски напоминает митраистскую литургию (лишенную, правда,
дуалистического привкуса) и особенно мистерии Изиды, с ко-
торыми Гоголь мог ознакомиться при содействии как свято-
отеческой (Ориген и др.), так и оккультистской литературы, не
говоря уже об известных масонских ритуалах. Участник этих
древних таинств поочередно одевал и снимал семь одежд или
звериных личин, обозначавших астральную власть судьбы, что-
бы, отбросив последнюю из них, обрести, наконец, свободную,
божественную сущность. Седьмой одеждой, вслед за «медве-
жьей шубой», сорванной мстителем-Башмачкиным, окажется ге-
неральская шинель, и в вербальном плане ее срывание тож-
дественно укору, обращенному героем к подлинной, трепещу-
щей человеческой совести Значительного лица, спрятавшейся
за официально-чиновничьим обличьем. Но захват героем ши-
нели изофункционален, наконец, и его собственному освобо-
ждению от пут прежней «судьбы», преследующей Акакия Ака-
киевича с момента рождения. Помимо данной оккультистской
традиции, тут ощутимо и влияние древней темы изобличаю-
щего раздевания душ загробным судьей144, прослеживаемой к
Платону и Лукиану (кстати, еще в 1827 году Шевырев опубли-
ковал в «Московском вестнике» переведенный им лукианов-
ский «Разговор в царстве мертвых»).
ЗЕМНЫЕ СТРАСТИ. Но генеральская шинель, до-
бытая привидением, выступает и в функции новой дорожной
142 См.: Hall M.P. Studies in Character Anylisis. Phrenology. Palmistry. Physiogno-
my. Graphology. Los Angeles, 1958. P. 45 ff.
143 Ср., например, у Симеона Полоцкого описание «лютого человека» — «гнев-
ливого, яко медведя, хитрого, яко лиса <...> двоедушного, яко бобра» (Цит.
по: Русский и западноевропейский классицизм. Проза. М., 1982. С. 100). В
«Таинстве креста» мы читаем о христианской победе над страстями: «Все,
что грех ни ввел в человека, от образа ехидны, лукавства змеина, пылкости
драконовой, ярости львиной, нечистоты козлиной, прожорства свиньи, гор-
дости павлиновой, хитрости лисьей, хищности и кровожадности волчьей и
всякого подобия отцу лжи <...> совершенно уничтожается» (Таинство кре-
ста... С. 197).
144 Беме говорит о падшем человеке: «Суета и сии звериные одежды должны
быть совлечены с души его» {Беме Я. Christosophia. С. 125). Ср. в церковной
традиции: грешники «окажутся в час исхода своего из тела обнаженными,
не имеющими на себе ризы добродетелей. Они низвергнутся во тьму кроме-
шную, в которой заключен дьявол, облаченный в одежду страстей» (Отеч-
ник. С. 187).
Глава седьмая. Облачение в слово
477
одежды, явно предназначенной для каких-то дальнейших ви-
дов мертвеца. Последний мотив Хипписли объясняет заимство-
ванным у Юнга-Штиллинга гоголевским представлением о ро-
ковой привязанности непросветленной души к земным ценно-
стям — привязанности, неодолимо прикрепляющей ее к низ-
шим сферам потустороннего царства, околоземной атмосфере
и к земным недрам145.
Действительно, у Штиллинга, как, впрочем, и у многих
его современников, эта тема встречается довольно часто, а в
целом мы имеем здесь дело с распространеннейшей традици-
ей, питаемой античными воззрениями. Чижевский, оказавший
сильное влияние на работу Хипписли, со своей стороны, со-
отнес добывание мертвецом шинели с лермонтовской «Любо-
вью мертвеца» и общей линией «Леноры»146. Думается, что по-
каз грешной души, порабощенной земными страстями, в Ш
контрастно перерастает в позитивно решаемую тему христиан-
ской этики, побуждающую нас внимательней приглядеться к
судейской миссии загробного гостя.
Еще в «гуманном месте», по наблюдению Р.-Д. Кайля,
мысль о братолюбии была внушена совестливому молодому че-
ловеку изречением Иисуса: «Так, как вы сделали это одному
из братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф 25:40)147. Мстя-
щий судья-Башмачкин заставляет генерала делать именно то,
что в старой школьной драме предписывает судья-Премудрость,
т. е. Христос, цитируя о Себе те же стихи (Мф 25:43): «Егда на-
гаго на стогне лежаща <...>/ Ризою своею наготу покрысте, /
Мне то премногу любовь сотвористе»148.
СОГРЕВАНИЕ ПОКОЙНИКА. Христианско-теософ-
ская символика поддерживается здесь фольклорной темой со-
гревания мертвецов, ранее использованной Мицкевичем в «Дзя-
145 См.: HippisleyA. Op. cit. P. 128.
146 Tschi&wskij D. Zur Komposition van Gogol's Mantel. S. 120—121. Любопыт-
ным косвенным подкреплением этой балладной линии Ш служит наличие
в ней некоторых реминисценций из Жуковского, найденных С.Г. Бочаро-
вым и Е.А. Смирновой; см. в ее статье: Смирнова Е. Жуковский и Гоголь:
(К вопросу о творческой преемственности) // Жуковский и русская культу-
ра. С. 256-260.
147 См.: Keil R.-D. Gogol' und Paulus. S. 98. Из работ, нацеленных, в духе Хип-
писли, на поиски библейско-новозаветных (Нагорная проповедь) ассоциа-
ций в Ш, можно назвать хотя бы статью швейцарского слависта: Thiergen P.
Gogol's Mantel und die Birgpredigt// Russian Language Journal. XLIII. 144. Win-
ter 1989. S. 125-143.
14« Бадалич И.М., Кузьмина В.Д. Указ. соч. М., 1988. С. 175.
478
Часть вторая. Вавилон
дах». См. в русских народных обрядах: «Чай, вы зазябли в сы-
рой земле, да и в дороге-то, может быть, было не тепло. По-
грейтесь, родные, на печке»149. Ср. также веру в то, что душа
умершего возвращается на меховую одежду (вывернутый ко-
жух) либо просто приходит за своим платьем150. Примечателен
украинский обычай обряжать покойника в верхнее платье (свит-
ку, жупан); во Владимирской губернии «заместителем» мерт-
веца был «дедушка умывающий», которому дарили одежду, «что-
бы покойник не зяб»151, и т. д. Генеральская шинель, пришед-
шаяся Башмачкину «совершенно по плечам», как бы согрева-
ет его в загробном холоде, соединяя души теплом родства —
хотя, так сказать, и навязанного генералу.
СИСТЕМА КОДОВ И ПРОБЛЕМА МОДАЛЬНО-
СТИ. Получается, что Значительное лицо, избавленное вер-
нувшимся Акакием Акакиевичем от бесовского наваждения «чи-
на»152 (обрекавшего генерала на моральное и эмоциональное
небытие), попадает тем самым в разряд старших персонажей
из Вечеров, которых герой освобождал от власти демона; прав-
да, смысловая природа самого «мертвеца» остается в Ш двой-
ственной и нераскрытой, и на сей раз обойден молчанием тот
сакральный авторитет, к которому «на том свете» должен был
обратиться Акакий Акакиевич, как это делали его предшест-
венники в Вечерах. Таков диапазон портретов в Ш, объеди-
няющих в себе инфернальные черты с подчеркнуто человече-
скими, а последние — с подразумеваемым сакральным нача-
лом. Каждое данное состояние персонажа взывает ко всей со-
вокупности его образа, ускользающей от исчерпывающей ин-
терпретации.
Сходная многопланность, как я старался показать выше,
присуща и Петровичу. Хотя в своей магической ипостаси он
149 Терещенко А. Быт русского народа. СПб., 1848. Ч. 3. С. 122. См. также: Галь-
ковский Н.М. Указ. соч. Т. 1. С. 202—205. Подробней см.: Зеленин Д. Народ-
ный обычай греть покойников// Зеленин Д. Избр. труды. 1994. С. 164 и ел.
150 См.: Виноградова Л.Н. Указ. соч. С. 74—75.
151 См.: Маслова Г Указ. соч. С. 90-93, 96.
152 Гоголь, кстати сказать, не был первооткрывателем этого мотива о постепен-
ной моральной деградации чиновника, сохранившего, однако, в душе свет-
лые свойства. Предтечей Значительного лица был в данном случае фон Драк
из «Черной женщины», который «не был зол и коварен от природы», но его
испортили воспитание, слабый характер и «отсутствие всякого возвышен-
ного, духовного, религиозного чувства». Это чувство, вместе с добрыми на-
чалами, затем пробуждается у растроганного героя, когда он приходит в цер-
ковь (см.: Греч Н. Черная женщина. 4. 2. С. 182—185).
Глава седьмая. Облачение в слово
479
явно примыкает к богомильским псевдотворцам, способным
создавать лишь телесную оболочку жизни, его фигура все же
не сводится целиком к сатанизму — в силу такого построения
образа, при котором инфернальные качества могут интерпре-
тироваться и как заурядные человеческие недостатки, связан-
ные с предельно низким социально-бытовым статусом, отра-
жающим «заброшенность» персонажа и запечатленным во всем
его облике. Именно этим человеческим содержанием, с другой
стороны, мотивируются и его определенная доброжелательность
к Башмачкину (всякий раз, однако, граничащая с преднамерен-
ным искушением последнего), и несколько пародийный эсте-
тизм: профессиональные амбиции Петровича, создающего но-
вую крепкую шинель вместо старой, лоскутной, курьезно со-
относятся со стремлением гоголевских героев-художников пе-
рейти от простого копирования «азбуки» (роднящего их также
с Башмачкиным) к осмысленному и целостному творчеству,
от дробных образов — к гармонии. Ср. в П «неизмеримую про-
пасть, существующую между созданием и простой копией с
природы» — и в Ш «бездну, разделяющую портных, которые
подставляют только подкладки и переправляют, от тех, кото-
рые шьют заново». Заметна тут, конечно, и прямая аналогия с
Башмачкиным, устремленным к преодолению своей изначаль-
ной ущербности, неполноты, средством которого становится
«подруга жизни».
Это постоянная тема части, устремленной к целому, но
его не достигающей, показательна, конечно, не только для Ш,
но материал повести дает нам, наконец, удобную возможность
выявить подоснову семантических преобразований, связанных
с неполной модальностью гоголевских персонажей. Все дело в
том, что она в равной степени присуща и демоническим, и са-
кральным фигурам, чем объясняется их внешнее сходство, от-
ражающее внутреннее единство их генезиса, — общую прича-
стность к небытию или, правильнее, к инобытию. Вместе с тем
в текстах второй группы, как мы помним, повсеместно размы-
вается и грань между демоническими и убогими бытовыми об-
разами, что также обеспечивает их постоянную корреляцию,
заметную уже в ПТ.
Бытовой персонаж в своем социально-натуралистическом
низшем проявлении (а иногда и утрированно «высшем» — ср.
генерала в Ш) характеризуется теми же приметами ущербно-
сти, недостаточности, что и демон: ему тоже часто свойствен-
ны молчаливость, забывчивость, косноязычие, внутренняя ста-
480
Часть вторая. Вавилон
тика. На одном, «гуманном» уровне он представлен Афанаси-
ем Ивановичем, который когда-то «был молодцом», «служил
в компанейцах» и романтически похитил Пульхерию Иванов-
ну, а теперь уже «очень мало помнил об этом, по крайней ме-
ре, никогда не говорил»; на другом, сатирическом, — «зале-
нившимся казаком» (А. Белый) Иваном Никифоровичем, не-
уклонно сползающим в бытовую бесовщину. Эта, представ-
ленная во втором случае, типологическая связь косного быта
и демонизма нащупывается Гоголем не сразу — ничего демо-
нического мы не обнаружим, к примеру, в робком и косно-
язычном Шпоньке, ближайшем предшественнике Акакия Ака-
киевича.
Со временем проступающее схождение бытового и демо-
нического персонажей может разрешаться проникновением дья-
вола в беззащитную душу социально или морально ослаблен-
ного героя, так что, допустим, судьба, постигшая нищего си-
роту Чарткова, коррелирует с предшествующим проникнове-
нием антихриста в среду бесцветных, обезличенных обитателей
Коломны.
В Ш ущербность Башмачкина — это как бы редуцирован-
ное воспроизведение ущербности другого персонажа, отчасти
поданного в инфернальной окраске: портной «крив» — Баш-
мачкин «несколько даже подслеповат»; у Петровича «рябизна
по всему лицу» — Башмачкин «несколько рябоват». Тем самым
оба героя одновременно наделяются двойственным статусом.
Убожество, неполнота образа Петровича на одном полюсе, со-
крытом от обиходного читательского восприятия, осмыслены
как демонизм, на другом — акцентируют жалкий бытовой об-
лик бедного ремесленника, «маленького человека», столь уми-
лившего поклонников натуральной школы. В случае Башмач-
кина этот второй типаж легко трансформируется в амбивалент-
ный образ загробного мстителя. Точно так же безымянный ге-
нерал — не только демон, но и несчастный, морально обделен-
ный человек, позабывший о своей человеческой сущности. Так
тема дьявола у зрелого Гоголя всюду переливается в тему че-
ловека как падшего ангела, отчасти раскрытую в П, и наряду
с этим трансформируется в популярный образ забитой, трав-
мированной личности, которая легко сменяется сакральным
судьей.
На непосредственную связь всех этих трансформаций с
модальным статусом героя указывает хотя бы история инвали-
да Копейкина в МД (вероятно, до некоторой степени подска-
Глава седьмая. Облачение в слово
481
занная историей того же бальзаковского Шабера; в биографии
Копейкина, которую почтмейстер называет «поэмой», имеют-
ся любопытные текстуальные схождения с бальзаковской по-
вестью — включая и то, что участь Шабера тоже сравнивается
с поэмой). Однорукий и одноногий капитан Копейкин после
различных перипетий, венчаемых, как в Ш, роковой встречей
с генералом, проваливается в небытие, «в Лету», чтобы выныр-
нуть из нее мифологизированным разбойником-мстителем. Из
этого примера напрашивается и вывод о потенциальной дина-
мичности увечного или ущербного героя. То есть действует тот
же принцип, что и в показе демона, маркированная неполно-
та которого, постоянно тяготеющая к восполнению, составля-
ет потенциал многообразных коловращений: эта сила, с одной
стороны, разрушает статическую «вещественность», с другой —
устремлена к своей реализации в ней.
Однако аналогичная двойственность придана и подчерк-
нуто спиритуальным образам, которые, подобно демоническим,
характеризуются в архаическом мифотворчестве Гоголя маги-
ческой незаконченностью, неполнотой проявления. Эта непол-
нота всегда компенсируется сгущенной материальностью ок-
ружения; последняя же берется в двух планах, один из кото-
рых — низкий, связанный с «лачугой» (лоскутки, ветошь, прах,
земля и т. п.), — соотносим с пустотами, зияниями и «проре-
хами» небытия; другой, высокий — со светом, изобильным сия-
нием струящегося сверхбытия (яркие краски «немецких масте-
ров» на картине в НПР, «каменья» на иконе в ВНИК, а в де-
монологическом контексте — золото черта, соблазны и образ
«Вавилона»). Оба полюса материи связаны с иным, сверхма-
териальным миром, сквозящим за нею. Когда речь идет о са-
кральном персонаже, обступающий вещественный фон воспри-
нимается либо как адекватное излучение его света, либо как его
пленение сгущенными силами зла — ср. здесь вышеупомяну-
тое противопоставление «прозрачных» героинь НП и МД ок-
ружающей их пестрой массе.
ХРОМОЙ АНГЕЛ. Опять-таки, во всех случаях рисов-
ка демонического и сакрального образов типологически одно-
родна; пожалуй, единственное заметное различие между ни-
ми — асимметричность первого и симметричность, «соразмер-
ность» второго, свидетельствующая о его «гармонии»; но и это
различие сравнительно редко выдерживается. В то же время и
эта заветная целостность, «гармония», как раз в силу своей за-
482
Часть вторая. Вавилон
ведомой неотмирности, «прозрачности», парадоксально наде-
ляется все той же неполной модальностью. Вследствие этой
общей недовоплощенности или, если угодно, сверхвоплощен-
ности демонический и сакральный образы сплошь и рядом пе-
ретекают друг в друга (что, в частности, помогает лучше уяс-
нить двойственную природу красоты, например в В).
«Можно предполагать, — пишет современный исследователь, —
что, по простонародному воззрению, святые стоят в одном ряду с
персонажами низшей мифологии»153. Их действительно многое свя-
зывает — хотя бы то, что тела и святых, и упырей не гниют в мо-
гиле. Для нашей темы важнее подчеркнуть следующее. С демони-
ческими существами (в том числе и гоголевского типа) народных
праведников — юродивых четко сближает магическая глухота, кос-
ноязычие или немота154; в тот же ряд соответствий входят частич-
ная нагота, бездомность или странное, непригодное для жизни
обиталище, вообще резкие нарушения поведенческих норм. Все это
такие же точно знаки неполной модальности, как те, что присущи
бесам.
Иконе и «прозрачным» фигурам из Вечеров во второй
группе всюду отвечают зловещие плоскостные изображения, со-
единяющие в себе как «низкую» (дробность, прах, сор, пыль и
бытовой эквивалент хтоники — табак), так и «высокую» мате-
риальность (золото) с отсутствующим — зияющим — или закры-
тым лицом, постепенно прорезающимся из-за завесы. На об-
щую связь последнего мотива в Ш с фольклорной темой без-
личия дьявола вслед за Чижевским обстоятельно указал Лафер-
рьер. Применительно ко второй группе текстов в целом его
мнение нетрудно подтвердить прямыми ссылками на самого Го-
голя. Адский дух, сказано в Пр, живет «без образа на земле».
Зато этот образ дает ему герой, вызывающий в собственной ду-
ше запредельные силы. «Незаконченный», обрамленный, как
иконы в В, истершимся золотом, портрет найден Чартковым
среди «совершенно неизвестных изображений с прорванным
холстом»; затем лицо Антихриста проступает сквозь простыню
и ширмы, которыми закрывает его художник. Аналогия с про-
ткнутым и запечатанным лицом на табакерке в Ш напраши-
вается сама собой; но точно так же скрыты облаком лица Кате-
153 Панченко А.Л. Религиозный утопизм мистических сект // Русские утопии.
СПб., 1995. С. 222.
154 См.: Богданов К.А. Глухонемота: Утопия спасения // Русские утопии. С. 245—
249. «Любой естественный дефект, препятствующий чувственному воспри-
ятию — не бедствие, а благо», — комментирует автор (с. 247).
Глава седьмая. Облачение в слово
483
рины и судьи-мстителя в СМ. Связь всей этой линии с биб-
лейским и теософским образом сокрытого Бога тоже не под-
лежит сомнению, но у Гоголя она, как видим, используется в
разных и контрастных значениях. Покрывалом закрыто спер-
ва лицо мертвого судьи Петруся в ВНИК, тяжелыми веками —
глаза загробного карателя Вия. За дверью и за личиной страш-
ного жандарма прячется подлинный Ревизор.
И еще одна черта объединяет сакральные и демонические
образы, принимающие на себя судейскую миссию. Призрак Пет-
руся «вырастал, как из воды»; исполински вырастают мертве-
цы-мстители в СМ; в П сказано, что Антихрист промчится (как
мертвый рыцарь Иван) «на коне-гиганте»; но и сакральная кар-
тина-«невеста» «ежеминутно казалась выше и выше».
Подобно «царице», лицо судьи и наставника неизменно
гипнотически приковывает к себе все мысли завороженных ге-
роев; вот элементарная параллель из второй группы: сатанин-
ский портрет околдовывает созерцателя, вселяя в него ужас,
но магнетический эффект неизменен и в противоположном слу-
чае, когда картина внушает благоговение: «Неподвижно, с от-
верстым ртом, стоял Чартков перед картиной».
Ср. поведение Акакия Акакиевича, уставившегося на пет-
ровичеву табакерку; с другой стороны, идентичное действие
производит на прочих персонажей повести и трогательный об-
лик самого Башмачкина, взывающий к внутреннему человеку:
«И долго потом <...> представлялся ему низенький чиновник
с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами <...>
"Я брат твой"»; «И с этих пор почти всякий день представлял-
ся ему [генералу] бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший
должностного распекания».
Приходится указать и на более зловещие ассоциации в са-
мом показе демонического и сакрального судей-наставников.
Духовно переродившийся художник, создавший когда-то роко-
вой портрет, уйдя в монастырь, меняет имя — становится «от-
цом Григорием», т. е. проделывает ту же, хотя в обратном на-
правлении, эволюцию, что и демоны вроде Петровича, назы-
вавшего себя раньше «просто Григорий».
Если просветленный аскет-художник сам превращается
в подобие иконы, то его «бледное изнуренное лицо», в свою оче-
редь, подозрительно напоминает лицо тощего, изможденного
ростовщика, запечатленного им на портрете.
Ср. подбор других совпадений, взятых из обеих редак-
ций повести:
484
Часть вторая. Вавилон
Петромихали:
Отец Григорий:
«Жизнь в Коломне страх уединен-
на». Ее обитатели «имеют какую-
то мутную пепельную наружность,
как день, когда <...> сеется туман
и отнимает всякую резкость у пред-
метов».
«Каменное строение» окружают
«маленькие деревянные домики».
«Ветхий дом его со множеством
пристроек находился на Козьем
болоте».
«Большие, необыкновенного огня
глаза».
«Это странное существо сидело,
поджавши под себя ноги, на по-
черневшем диване, принимая не-
подвижно посетителей, слегка толь-
ко мигнувши бровью в знак по-
клона».
«Я, может быть, скоро умру»;
«Слушай, я объявлю тебе одну
тайну».
«Удалился в монастырь одного
уединенного городка, окруженно-
го пустынью», «посреди природы,
бледной, обнаженной».
«Множество деревянных почерне-
вших пристроек окружали камен-
ное строение. Я вступил под <...>
прогнившие, почерневшие мохом,
галлереи, находившиеся вокруг ке-
лий» [Ср. церковь в В, усадьбу Плю-
шкина и т. п.]
«Глаза его <...> получили <...> про-
никнутый нездешним огнем вид».
«Он сидел передо мной как свя-
той, глядящий недвижно <...> на
молящийся народ; он, казалось, во-
все не заметил меня, хотя глаза его
были обращены к той стороне, от-
куда я пришел к нему».
«Я <...> чувствую близкую кончи-
ну и хочу открыть тебе важную
тайну».
НЕДОВОПЛОЩЕННОСТЬ КАК НАРРАТИВНЫЙ
ПРИНЦИП. Мотив «таинственности», по сути дела, прони-
зывает все образы, наделенные неполной модальностью. На од-
ном уровне спрятана «важная тайна», на другом, комически-
бытовом, дана невнятица, гипотетичность, заведомая зыбкость
сюжета, связанного с «неполным» героем. Подобно тому как
в неясных фантастических слухах рассеивается увечная фигу-
ра капитана Копейкина, в фантасмагорическое бытие сплетен
уходит автономизировавшийся, обособившийся Нос, появля-
ющийся то у магазина Юнкера, то в Таврическом саду.
Чрезвычайно важно, что тот же принцип нарочитой не-
ясности, туманности, недовоплощенности пронизывает собой
всю нарративную структуру подобных текстов, где абсурдист-
ская фабула и подлинный, символический сюжет соотносятся
Глава седьмая. Облачение в слово
485
по принципу часть — целое: как странствующий по страницам
«нос» и сокрытое от читателя авторское «лицо».
В Н этот подход выдержан на всех уровнях изложения,
и расщеплению образа отвечает разъятие, оборванность логи-
ческих и темпоральных связей. Повесть есть явленная в лите-
ратурном материале, но не до конца отделившаяся «часть» ав-
тора, сохраняющего с ней особый психический контакт (в пла-
не символики) и знающего то, что неведомо читателю и не-
доступно повествователю-резонеру, силящемуся извлечь из нее
пользу для отечества. Семантическая зыбкость, прозрачность
текста как бы ставит в тупик самого рассказчика, манифести-
рующего — на «сенковский» манер — некую неполноту, неаде-
кватность самовосприятия.
Нечто подобное мы имеем и в Ш. Из тумана всевозмож-
ных слухов, обобщений и неопределенностей, открывающих
собой течение повести и сообщающих ей главенствующую то-
нальность, прорезается заведомо неполный, недовоплощенный
образ героя, в котором приметы изначальной размытости, не-
достроенное™ переплавлены в ущербные черты «маленького
человека», открытые для символических превращений и для пе-
тербургских легенд.
Эта индивидуация, или, вернее, псевдоиндивидуация, смы-
кается с элементарным уплотнением образа, отливающегося в
наглядно-материальные, вещественно-низшие формы. Тем са-
мым достигается отождествление мнимого и сгущенно-вещест-
венного бытия, составляющее, пожалуй, главную специфику го-
голевской образной системы вообще. Здесь такое отождеств-
ление дано как самая сущность нарративного процесса, и та
же двойственность распространена на фигуру автора.
АВТОРСКОЕ ВРЕМЯ В Ш. С одной стороны, рас-
сказчик, как в Н, очень часто сетует на неведение и забывчи-
вость: «Где именно жил пригласивший чиновник, к сожалению,
не можем сказать: память начинает нам сильно изменять, и все,
что ни есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смеша-
лись так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь
в порядочном виде»; «А может быть, даже и этого не подумал —
ведь нельзя же залезть в душу человеку [Башмачкину] и узнать
все, что он ни думает», и т. п. С другой стороны, он обладает
всеведением, равно охватывающим далекое прошлое, обиход-
ные привычки всех предков Акакия Акакиевича, подробней-
шую картину крещения героя (который к моменту действия ус-
486
Часть вторая. Вавилон
пел добраться, однако, до 50-летнего возраста) — и далекое бу-
дущее, отнесенное к последующей судьбе гуманного молодого
человека («И много раз содрогался он потом на веку своем»).
Неведенье, неуверенность и прочие провалы в сознании, ими-
тируемые повествователем, конечно, отвечают неполной мо-
дальности изображенных им демонических и бытовых героев
и так же соотносятся с его сверхзнанием, как их ущербность
и молчаливость — с потенциалом магических превращений.
ЗАБВЕНИЕ КАК ЗНАК ВСЕВЕДЕНЬЯ. Помимо то-
го, мнимое неведенье рассказчика выполняет ту же задачу до-
стижения натуралистического правдоподобия и убедительно-
сти155, что и ущербный облик самих персонажей, призванный
свидетельствовать об их подлинной бытийности. Когда пове-
ствователь говорит о том, что «забыл» ту или иную подроб-
ность, это только усиливает доверие к его рассказу, и мнимое
забвение делается, следовательно, таким же средством фиктив-
ного воспроизведения действительности, что и, допустим, рва-
ный «капот» Башмачника или кривой глаз портного.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ИГРА. Эта парадоксальная установ-
ка на дробную, сниженную и потому осязаемую реализацию
всеобъемлющего знания, которым обладает автор, сложно со-
относится с суммарным идеологическим заданием Ш — во-
плотить представления христианской этики, сообщив им не-
посредственную телесно-вещественную убедительность. Одна-
ко глубинная, сущностная бытийность литературного образа, в
общем итоге сведенного, в понятиях Сковороды, к «пяте и ри-
зе», была нулевой, так что авторские сетования по поводу смер-
ти героя: «И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как буд-
то бы в нем его и никогда не было» — вторят сентенции «Нар-
кисса»: «Кратко сказать, тебя не было на свете, потому что зем-
ля, прах, тень и ничтожная пустоша — все то одно».
Мертвенность мира, изображенного в Ш, вновь сливает-
ся с его заведомой, уже чисто литературной фиктивностью, от-
брасывающей отблеск прихотливой авторской игры не только
на облик героев, но и на христианскую мораль повести, на зна-
менитое «гуманное место». И если в нем говорится о молодом
чиновнике, увидевшем в осмеянном Башмачкине «брата», то
уже на следующей странице герою противопоставляется, как
155 См.: Эйхенбаум Б.М. Указ. соч. С. 318.
Глава седьмая. Облачение в слово
487
мы помним, «его же брат, молодой чиновник, простирающий
до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит
даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу пан-
талон стремешка, — что вызывает всегда лукавую усмешку на
лице его». Иными словами, молодой человек достаточно про-
ницателен, чтобы разглядеть в Башмачкине брата, а в брате —
башмак (отпоровшаяся стремешка).
Финал Ш возвращает ее к изначальному состоянию раз-
мытости, призрачности вещного быта, растворенного привыч-
ным абсурдизмом негативно-комических текстов156. Эта кон-
цовка была компромиссом, счастливо уберегшим повесть от
докучной назидательности, присущей уже П, но в ситуации
1840-х годов компромиссом лишь временным.
Чисто интонационно все оговорки, извинения и сомне-
ния рассказчика в Ш соответствовали стерновской традиции,
обновившейся в прозе 1830—1840 годов. Но, свидетельствуя о
торжестве субъективного, иронизирующего над собой начала,
такая речевая гримаса одновременно манифестировала каприз-
ность, необязательность текстового материала по отношению к
реальности, которая подспудно получала тем самым статус глав-
ной оценочной инстанции для нарратива. Примат субъективно-
сти сопровождался ее «сказовым» опрощением и девальвацией,
размыванием границы между автором и читателем. Вступая с
ним в доверительно-разговорные отношения, писатель неиз-
бежно подрывал свою авторитарную роль обладателя истины.
В перспективе это размывание вело к победе над субъективно-
стью, т. е. к гегемонии физиологического очерка и к грядущему
реализму. Но вместе с тем подобная речевая позиция еще удер-
живала за собой и старую — тянущуюся от баррокко и усвоен-
156 Как известно, эта сквозная комически-сказовая установка Ш и сама кон-
цовка повести дали основание Б. Эйхенбауму в статье «Как сделана "Ши-
нель" Гоголя» (1919) объявить «гуманное место» чисто техническим прие-
мом, придав «формалистическую» трактовку знаменитому тезису В. Розано-
ва (О Гоголе. СПб., 1906. С. 32—33); последний, однако, как отметил Л. Гросс-
ман (Собр. соч. Т. 4. М., 1928. С. 157), следовал здесь за Ап. Григорьевым.
Примечательно, что розановская интерпретация Ш была довольно рано ус-
воена русской социологической критикой, постаравшейся перевести ее в при-
вычное русло: так, Б.Е. Лукьяновский объяснял «искусственное изготовле-
ние гуманной части» Ш печальным сдвигом Гоголя от полезной социальной
сатиры к благонамеренной дидактике. См. в его статье: Лукьяновский Б.Е.
Гоголь в 40-е гг. Настроение. Литературные отношения. Идеология // Рус-
ский филологический вестник. 3. Варшава, 1913. С. 334 — и в другой, более
ранней работе: Лукьяновский Б.Е. К вопросу о «переломе» в биографии Го-
голя//Там же. 2. 1912. С. 441-442.
488
Часть вторая. Вавилон
ную романтизмом — претензию на особый, «демиургический»
статус художника, все же созидающего собственный, отдельный
мир. Такие амбиции всегда были чреваты, однако, и позитив-
ной альтернативой — утопией подлинной нормы, должного ми-
ропорядка, возглашаемой автором взамен нынешнего положе-
ния дел. К этим моделям Гоголь и обратится уже после Ш.
«ВТОРОЙ БОГ». И в Ш, и в Н самое обнажение заве-
домой иллюзорности той картины, которая преподносилась чи-
тателю в качестве «действительности», в принципе, представ-
ляло собой романтическую версию барочной поэтики. Разби-
рая метафорический, не поддающийся никакому «реальному»,
наглядному осмыслению, образ в поэме русского барочного по-
эта Петра Буслаева (1734), И. Серман замечает: «Буслаев как
бы хочет оторвать читателя <...> от предметного мира дейст-
вительных отношений и связей для того, чтобы заставить его
(читателя) прозреть, увидеть за обманчивой внешней оболоч-
кой истинную, духовную сущность мира»157.
У Гоголя барочный культ Слова, Логоса и представление
о писателе как «втором Боге» сплавились с романтической те-
ургией, запечатленной в П: «мысль» художника призвана пре-
образить действительность, пропущенную через горнило его ду-
ши: «Все, извлеченное из внешнего мира, художник заключил
сперва себе в душу и уже оттуда, из душевного родника устре-
мил его одной согласной, торжествующей песнью». В Ш ме-
жду этим вбиранием мира в душу и его последующим излия-
нием в виде «согласной песни» образуются, как мы видели, не-
преодолимые зияния. Таинственная, нераскрытая душа «вто-
рого Бога», хранящая в себе самую сущность образов, выказы-
вает явное типологическое родство с бемевско-гностической
«бездной в Боге». Именно сам автор и подвизается здесь в ро-
ли сакрального заступника из Вечеров, и это к нему уходит Баш-
мачкин в своем загробном странствии, чтобы возвратиться от-
туда в ореоле моралистического назидания.
Сокровенное и явленное слово должны воссоединиться в
самой плоти повествования, оживив и одухотворив собой геро-
ев. А для этого, на гоголевский взгляд, прежде всего необходи-
мо досконально постигнуть действительность во всем ее немыс-
лимом объеме — охватить, подчинить себе бесконечность. Сквоз-
ную попытку проведения этого принципа мы найдем в МД.
157 Серман КЗ. Указ. соч. С. 56-57.
Глава восьмая
Рукописание Чичикова
„ ВВЕДЕНИЕ В ЖАНРОВЫЙ И СТИЛИСТИЧЕС-
КИЙ ГЕНЕЗИС. С историко-литературной точки зрения МД
представляют собой сложнейший сплав плутовского (нравст-
венно-сатирического) романа, водевильных элементов, быто-
писательных и характерологических очерков, масонского алле-
горического повествования, романтической автопародии и ге-
роической поэмы (патетика и намеки на грядущее «богатыр-
ство»). Сам жанр эпической поэмы в прозе восходит именно к
масонской традиции XVIII века — ср. печатное признание Хе-
раскова в том, что «Кадм и Гармонию» ему предложили на-
звать не романом, а поэмой и что он колебался в определении
жанра. Что касается стихов, то последняя эпическая поэма в
России («Александриада» Кашкина) вышла в 1836 году1, когда
Гоголь уже работал над МД. Лирические отступления, развер-
нутые им, восходят к русскому классицизму, унаследовавше-
му такие вставки из итальянского рыцарского романа; понят-
но, что русский романтизм заострил тут именно лирический па-
фос2, столь ярко проступивший у Гоголя. Впрочем, подробнее о
жанре его «поэмы» см. в работах Ю. Манна. Традиции XVIII ве-
ка (включая того же Хераскова), как, вероятно, и поэмам Ших-
матова, Гоголь преимущественно обязан был и «гомеровским
сравнением»3, которое некоторые исследователи (В. Федоров
1 См.: Соколов Л.Н. Очерки по истории русской поэмы XVIII и первой поло-
вины XIX века. М., 1955. С. 25.
2 См.: Там же. С. 83, 116, 117.
3 Гомеровские сравнения, как и развернутые «дантовские» метафоры в МД,
были отмечены еще Шевыревым в его рецензии на поэму (см.: Москвитя-
нин. 1842. № 7. С. 359—363). К. Проффер посвятил им целую книгу, где свя-
зывает этот прием с овеществлением живого у Гоголя: См.: Proffer C.R. The
Simile and Gogol's «Dead Souls». The Hague, 1967.
490
Часть вторая. Вавилон
и Др) по недоразумению считают его персональным новше-
ством. Но, вообще говоря, прецеденты пафосных медитаций
МД встречаются у самых разнообразных авторов. Так, гоголев-
ские периоды в экспозиции седьмой главы: «Счастлив путник,
который после долгой, скучной дороги... Счастлив писатель,
который после характеров...», и т.д. интонационно подсказа-
ны уже знакомым нам тимофеевским «Чернокнижником»: «Сча-
стлив человек, который сумеет доставить себе несколько по-
добных минут во время своего земного бытия <...> Счастлив
этот человек! Минуты, которые он себе доставит, называются
земным блаженством»4 — и пр. в том же торжественном роде.
Нравоописательные зарисовки в МД — портреты поме-
щиков — соединены с хозяйственными рассуждениями, что так-
же отвечает прочной жанровой линии. Русская сатирико-бы-
товая характерология XVIII века прикреплялась к образам по-
мещиков, хозяйственные огрехи которых непосредственно вы-
водились из той или иной губительной страсти, подтягиваемой
к общему моральному либо интеллектуальному «невежеству».
Это был сниженный аспект более престижных жанров, увязы-
вавших психологию страстей с типами царствования. В алек-
сандровскую эпоху выходили целые каталоги страстей5 и все-
возможных мелких аффектов — обычно переводные. Так при
живой поддержке английской и французской традиции6 рус-
ская литература исподволь вбирала в себя чужой психологиче-
ский опыт, подготовивший становление отечественного психо-
логического романа, который, естественно, развивался уже с ог-
лядкой на более актуальные западные образчики.
Другое, более архаичное, но не менее перспективное на-
правление, переплетаясь с первым, давало в 1830-е годы XIX ве-
ка сочетание психологии страстей с помещичьим «производ-
ственным романом» (воскресшим после многих перипетий в
советском колхозно-индустриальном романе). Этот смешанный
жанр непосредственно отталкивался от консервативной аван-
тюрно-сатирической характерологии, представленной в 1820 —
начале 1830-х годов книгами Нарежного («Аристион») и Бул-
гарина с их помещичьими портретами и моралистическим
4 Тимофеев Л.В. Указ. соч. С. 174—175.
5 Хотя бы такой: Мысли о таинстве натуры и истине. Творение славного Б.Т.
Перевод с подлинника А.Д. СПб., 1811.
6 См., например: Дух госпожи Жанлис, или Изображения, характеры, пра-
вила и мысли, выбранные из всех ее сочинений, доныне изданных в свет.
М., 1808. 4. 1—2 (классификация страстей — 4. 1. С. 120 и ел.; 4. 2. С. 3—6
и др.).
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
491
резонерством. О живучести подобных повествований свиде-
тельствует такой анахронизм, как, например, публикация уже в
1841 году полного текста романа Квитки-Основьяненко «Жизнь
и похождения Петра Столбикова»7. Тогда как в журналистике
внимание к обиходной действительности, социологические и
«синтетические» интересы 1830-х годов претворились, допус-
тим, в дилетантский научно-хозяйственный энциклопедизм «Биб-
лиотеки для чтения» (потесненной позднее «Отечественными
записками»), в беллетристике они породили аморфные много-
томные сочинения нового типа («Семейство Холмских» Беги-
чева, 1832 и «Постоялый двор» Степанова, 18358), проникну-
тые, с одной стороны, общим психологическим настроем ро-
мантизма, а с другой — декларативным обращением к живой
реальности, к проблематике семьи, воспитания и правильно-
го ухода за имением.
Это были романтизированные аграрно-психологические
«Телемахиды», напичканные актуальными политэкономически-
ми, педагогическими и моральными сентенциями во вкусе ни-
колаевского времени. Персонажи вдумчиво и степенно толко-
вали «о сенокосе, о вине, о псарне, о своей родне» — и каче-
ства всех этих занимательных предметов варьировались в не-
преложной зависимости от душевного склада их обладателей.
Хозяйственные недуги тут тоже неизменно вытекали из неду-
гов душевных, «страстей», спасением от которых по-прежне-
му служила житейская и христианская мудрость, воплощающа-
яся в тех или иных добродетельных героях — очередных ин-
когнито Софии, Астреи и «святого царя». Такие тексты и со-
ставляли необходимое посредующее звено между старой ма-
сонской аллегорикой (подновленной теперь общим влечением
1830-х годов к аллегоризму) и помещичьим эпосом Гоголя.
В самом деле, сходство между его поэмой и книгой Бе-
гичева, которую Виноградов окрестил «энциклопедией дворян-
ской жизни», очень значительно. Показательно даже, что про-
цитированные обиженным Бегичевым в 1841 году старые на-
смешки критики, обозвавшей «Семейство Холмских» «сбором
восковых бесцветных фигур» и сопоставившей книгу с «одним
7 Об истории этого романа и его связи с булгаринской традицией см.: Зуб-
ков С.Д. Русская проза Г.Ф. Квитки и Е.П. Гребенки в контексте русско-ук-
раинских литературных связей. Киев, 1979. С. 62—65.
8 Доброжелательные заметки об этих романах см. в статье H.H. Петруниной
(связавшей «Семейство Холмских» с С. Аксаковым и Л. Толстым): Петруни-
на Н.Н. Проза второй половины 1820 — 1830 годов// История русской ли-
тературы. Т. 2. С. 522.
492
Часть вторая. Вавилон
из тех длинных, бесконечных ходов, кои тянутся в катакомбах,
обставленных с обеих сторон мумиями» (отзыв Надеждина в
«Телескопе»), повторил в своем известном замечании Погодин,
охарактеризовавший МД как «коридор с уродами».
Конечно, органически близка Гоголю торжественная за-
явка Бегичева — «изобразить людей в настоящем виде, со все-
ми их пороками, недостатками, заблуждениями, предрассуд-
ками, но также и со свойствами, ведущими их ко всему доб-
рому, великому, прекрасному»9. Это была, однако, универсаль-
ная, во многом заданная английской традицией10, установка
«воспитательных» жанров, предопределившая движение Гого-
ля от первого тома поэмы к последующим разработкам с их
сусальными героями. В том же направлении подталкивала его
и критика, и Гоголь, при всем индивидуальном своеобразии
своей эволюции, действовал тут по классическому рецепту Ри-
чардсона, рассказавшего, что друзья убедили его дополнить «Па-
мелу» и «Клариссу» образцовым изображением достойного че-
ловека — Грандисона.
Повсеместным свойством бытоописательной прозы 1830-х го-
дов уже стало отождествление дома и интерьера персонажа с
его личностью, но именно Бегичев, скрупулезно использовав-
ший этот прием применительно к целой веренице помещичь-
их типов, должен был, мне кажется, оказать наибольшее влия-
ние на автора МД11. Само собой, бегичевские портреты, по-
добно гоголевским, суть олицетворение какой-либо господст-
вующей страсти; в числе помещиков «Семейства Холмских» —
невежда, разоривший своих крестьян, вор, фантазер, изобре-
тающий вечный двигатель, беспечный хозяин, страстный охот-
ник, обкрадываемый приказчиком, мошенник и скупщик име-
ний и т. п.
Отрицательным типам Бегичев, как и следовало ожидать,
противопоставляет героев, ведущих упорную борьбу со страстя-
9 [Бегичев Д.Н.] Семейство Холмских: Некоторые черты нравов и образа жиз-
ни, семейной и одинокой, русских дворян: В 6 ч. 3-е изд. М, 1841. Ч. 1. С. 11.
10 В 1834 году Греч уличил автора «Семейства Холмских» в подражании анг-
лийскому роману — вернее, даже в прямом плагиате. См.: Грен Н. Письмо в
Париж к Я.Н. Толстому// БдЧ. 1834. Т. 1. С. 169.
11 Ср., предположим, жилище сестер Весталковых: «Все было мрачно и печаль-
но в их доме, и везде был виден отпечаток характера обеих сестер. Кана-
рейки пели изредка; даже самая кошка, любимица старшей сестры, имела
вид важный и все почти лежала» (Семейство Холмских. Ч. 2. С. 33). Мож-
но напомнить о гоголевском заострении этого приема на примере дома Со-
бакевича, где все, включая дрозда, «имело какое-то странное сходство с хо-
зяином».
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
493
ми; последняя подчеркнуто строится по Франклину, по его
масонской методе каждодневного самоконтроля и планомер-
ного очищения от пороков. Юному Николаю Пронскому эти
наставления дает его благонравная мачеха, выполняющая функ-
ции вожатой — Софии. Еще прозрачней выглядит масонский
генезис романа в его главной аллегорической линии — финаль-
ной женитьбе героя на рассудительной прекрасной девушке
по имени Софья, которую автор шутливо величает «профессо-
ром премудрости».
Педагогические пассажи МД, особенно в последней гла-
ве, — явная дань этой масонско-просветительской стратегии,
получившей в 1830-х годах охранительное наполнение у тех же
Бегичева и Степанова. В «Постоялом дворе» последнего ди-
дактическая и «душеведческая» установка обильно сдобрена не-
затейливой натурфилософией (замешанной преимущественно
на ботанике) и патриотическими декламациями. Пример Сте-
панова здесь тем более выразителен, что до того он снискал
известность именно как автор эпической поэмы в патриотиче-
ском вкусе («Суворов», 1821). В романе знатоком душ выведен
главный герой и рассказчик — идеальный садовник и хозяин
постоялого двора Горянов, сопрягающий в себе житейскую муд-
рость с обширными познаниями в естественных науках (еще
одно литературное воплощение темы синтетического энцикло-
педизма 1830-х годов). Горянов так же прилежно собирает свой
психологический, ботанический и экономический гнозис, как
Чичиков всевозможные сведения, способствующие приобре-
тению душ. Условно говоря, этот приветливый, домовитый, бла-
гопристойный степановский персонаж — «он был среднего рос-
та, довольно плотен, довольно свеж» — вполне сошел бы за гря-
дущего, исправленного Чичикова, долженствующего обратить
свой жизненный опыт на пользу России.
Близка чичиковской и его маркированная чистоплот-
ность (которой тоже придан оттенок некоторого нарциссиз-
ма): «Всякий день косметировал он себя с наслаждением и в
особенности летом, когда изобилие воды и мягкость воздуха
доставляли ему более к тому средств». Правда, гигиениче-
ские повадки Горянова имеют иное происхождение — это ме-
тафора его душевной чистоты и отражение натурфилософ-
ских воззрений. В целом портретное сходство тут настолько
убедительно, что достаточно будет привести одну цитату из
Степанова, опустив гоголевские аналогии за их самоочевид-
ностью.
494
Часть вторая. Вавилон
«Надев самоедские свои ланьи сапоги и широкий татарский
халат, он снял холстинные заставки с окон, присел к бритвенному
ларчику, взглянул с насмешкой на зеркало, погладил себя одной ру-
кою по щекам; другою позвонил в колокольчик; велел подать горя-
чей воды, и через три минуты был уже на ногах, глаже всякого хо-
рошенького молокососа»12.
МД, как известно, создавались в основном за границей,
что отнюдь не способствовало их «реализму»; еще Венгеров по-
казал, насколько Гоголь не знал русской жизни13. Неудиви-
тельно, что незнание он компенсировал чтением — и не толь-
ко статистико-географических, но и собственно литературных
произведений, рисующих различные стороны российского бы-
та. Провинциальные нравы, одежда, сплетни и т. д. — простор-
ное общее место, раскинувшееся от булгаринского «Ивана Вы-
жигина»14 до сочинений Квитки и «Бедовика» Даля; архитек-
турные курьезы вроде дома Собакевича часты у русских под-
ражателей В. Скотта и Купера. Вполне конвенционально, на-
пример, у Квитки включение «послания Вертера к Шарлотте»,
читаемого захмелевшим Чичиковым Собакевичу, в смешной
провинциальный контекст (ср. в «Ложных понятиях», 1840); у
Квитки же предваряются мифологические изыскания гоголев-
ских чиновников насчет русофобских злоумышлении завист-
ливой Англии («Украинские дипломаты», 1840; «Знакомые не-
знакомцы», 1841), реплики Селифана о необходимости сечения
«за дело» («Вестимо, как нашему брату без грозы побыть?» —
ч. 3, гл. 2 «Столбикова»); даже специфическая сказовая мане-
ра почтмейстера, который «уснащивает речь множеством раз-
ных частиц», а излагая историю Копейкина шестерым слуша-
телям, говорит им суммарно «судырь ты мой», в зачаточной
форме прослеживается к экзотическому речетворчеству Васи-
лия Петровича (персонаж «Знакомых незнакомцев»), пользую-
щегося аналогичным обобщением: «Я, сударь мой (так он го-
ворил, обращаясь к обществу)», и т. д. Часты были персонажи
наподобие любимого всеми полицмейстера, берущего взятки
12 [Степанов A.IJJ Постоялый двор: Записки покойного Горянова, изданные
его другом Н.П.Маловым: В 4 ч. СПб., 1835. 4. 1. С. 2-4, 16.
13 Венгеров С.А. Писатель-гражданин: Гоголь//Венгеров С.А. Собр. соч. СПб.,
1913. Т.2. С. 117-141.
14 О влиянии третьей части булгаринского романа на провинциальные карти-
ны в МД см.: Энгельгардт Н.А. Гоголь и романы двадцатых годов// Исто-
рический вестник: Историко-литературный журнал. Т. 87. СПб., 1902. С. 577;
см. также: Ю. Ф. «Иван Выжигин» и «Мертвые души»// Русский архив. 1902.
Т. 9. 4.2. С. 597-603.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
495
«умно», — ср., скажем, в «Официальном обеде» Загоскина (1841):
«Чиновники земского суда, уездного суда и казначейства бы-
ли люди довольно порядочные; взяточниками их назвать бы-
ло не можно, потому что если они брали, то брали очень ум-
но и осторожно; никто на них не жаловался, все их любили»15.
Ощутимо воздействие популярных «Рассказов русского солда-
та» Н. Полевого (1832), откуда Гоголь берет технику гипотети-
ческого развертывания той или иной сцены. Ср. этот — тоже
заемный, идущий от «гомеровского сравнения» прием у Поле-
вого, когда он показывает, к примеру, некоего обобщенного
среднестатистического купца-путешественника:
«Ему все знакомо по дороге; его везде знают, принимают <...>
перед ним ставят хлеб, соль; все дородные хозяйки и хорошенькие
их дочери известны ему по именам <...> Вот он, например, на по-
стоялом дворе в какой-нибудь Лопасне, Ивановке, Липцах,
Красной слободе; перед ним на столе кипит огромный самовар
<...> И краснея и потея, в светлице старого знакомого, ямщика, он
располагается господином, пьет, ест <...> И вот они поспорили, уве-
рились, что нашла коса на камень, утвердились во взаимном уваже-
нии <...> повозка подкатилась, и купец беспечно залег в свои по-
душки и перины до нового знакомого, где переменяет он лошадей с
прежними обрядами, спорами, уговорами, божбою. Возможно ли
вообразить такого седока, приехавшего на почтовую станцию, где
14 класса смотритель сухо, без всяких возражений, ответит ему: "Нет
лошадей", а смотрительша в чепчике и запачканном драном платье,
пользуясь задержкою, предложит тощий кофе, пока общипанный поч-
товый староста, почесывая голову, спорит, что урода, повозку при-
езжего, с места не стянут три лошади и что на трех седоков велено
по указу припрягать четвертую лошадь...»16
Отчасти у Полевого подсмотрены и «виды известные»,
включая беспечную нищету плюшкинских крестьян: «Валилась
ли избушка, хозяин подпирал ее жердинкой, говоря: "С меня
станет; с мой век простоит, а там, как сам свалюсь и она раз-
валится, так строй новую, кто захочет"». — Ср. у Гоголя: «Ка-
жется, сами хозяева снесли с них дранье и тес, рассуждая и, ко-
нечно, справедливо, что в дождь избы не кроют, а в ведро
и сама простоит, бабиться же в ней незачем» и т. д. Тут же у
Полевого дана, между прочим, и формула «смех сквозь слезы
■* Загоскин М.К Соч. СПб., 1902. Т. 2. С. 742.
16 Полевой Н. Избр. произведения и письма. Л., 1986. С. 136—138. Встречались
в тогдашней прозе и приподнято-лирические варианты «гомеровских мета-
фор» — ср. хотя бы в «Леониде» Зотова (Указ. соч. С. 220—221).
496
Часть вторая. Вавилон
и слезы сквозь смех»17 — ср. гоголевский смех «сквозь незри-
мые, невидимые» миру слезы, который принято возводить ис-
ключительно к пушкинскому отзыву о СП. Но столь же сокро-
венные слезы воспевает Кукольник в стихотворении «Охлаж-
дение», лирический герой которого должен «Смеяться тайны-
ми слезами / И плакать смехом»18.
Привычен был сам зачин гоголевской поэмы с ее брич-
кой, въезжающей в город; ср. начало второй части «Черной
женщины»: «Запыленная дорожная бричка остановилась у мо-
сковской заставы...», а эпиграфом здесь взяты стихи Карам-
зина, которые заканчивались строчкой «Недаром землю бреме-
нить»19, повторенной потом Собакевичем («Трухачевский, Бе-
гушкин, они все даром бременят землю»). Немало типологи-
ческих схождений имеется и с главами соллогубовского «Та-
рантаса», опубликованными в период работы над МД; ср. хотя
бы показ трактира, кареты Коробочки и пр. Привычными бы-
ли прозаические пародии на сентиментальное обличение «бес-
чувственного света», иронические описания интерьера, в ча-
стности несуразных картин, украшающих комнаты (Скотт, Ку-
пер — «Пионеры», гл. 3 — и сонм российских бытописателей),
«аршавские портные», «иностранцы Василии Федоровы», пыш-
ные иноземные названия вполне отечественных вин, ремес-
ленных изделий и т. д. — ср. у Степанова, Булгарина, Квитки,
Загоскина, Соллогуба и др. Булгаринским «Станционным смот-
рителем», видимо, навеяно гоголевское сравнение добродетель-
ного человека с рабочей лошадью; водевильный спор двух дам
о внешности губернаторской дочки напоминает, например, дам-
скую полемику в водевильных «Трех женихах» Загоскина; чи-
чиковские фраки «брусничного» цвета уже примелькались в тог-
дашней литературе — это «бутылочные» тона, «цвета семги» и
т. п. Овидиевские метаморфозы правителя канцелярии (гл. 3),
меняющего свой облик и даже рост в зависимости от ранга
собеседника, Гоголь унаследовал от «Абадонны» Полевого20.
Замечание о скромном прокуроре, у которого только после смер-
ти обнаружилась душа, — отклик на «Уэверли» («Веверлей»)
В. Скотта, где описано, как враги разрубили голову Балмауо-
плу («лорду Бальмаваплю»), и тогда только выяснилось, что,
1? Полевой Н. Указ. соч. С. 146, 147.
18 Сборник на 1838 год, составленный из литературных трудов. СПб., 1838.
С. 238-239.
19 Греч И. Черная женщина. Ч. 2. С. 3.
20 См.: Полевой Н. Абадонна. 4. 1. С. 38.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
497
вопреки давним сомнениям, у покойного все же были какие-
то мозги. Травестийное изображение загробных «жрецов Феми-
ды», памятное по ПТ, и гражданской палаты как обители душ
вообще очень традиционно и на русском материале восходит
к XVIII веку («Утро» Княжнина и др.)21. В 1830-е годы такие
сцены встречаются часто, в том числе в «Абадонне», где жи-
вописуется «Страшный Суд» в передней вельможи, секретарь
которого стилизован под Харона. Наставление о всемогущей ко-
пейке, которым напутствует скупой отец юного Павлушу Чи-
чикова, взято из «Племянника Рамо» Дидро — там это отцов-
ское наставление о всемогущем луидоре. Другой источник не
только этого родительского назидания, но отчасти и знамени-
того рассуждения о «приобретениях» в седьмой и одиннадца-
той главах МД («Справедливее всего назвать его: хозяин, при-
обретатель. Приобретение — вина всего») — сатирический «Но-
вый живописец» Полевого, а именно «Письмо Сидора Поликар-
повича Бываловского его сыну»: «Ты ныне не думаешь о том,
как кто приобрел что-нибудь, довольно, что приобретено —
о прошедшем, о средствах не спрашивай»; «Жизнь делится на
приобретение и наслаждение приобретением <...> Только при-
обретение и есть наслаждение приобретенным, и когда человек
приобрел, то уже не удовлетворяется, а стремится вновь приоб-
рести, а между тем—приходит смерть и кончен бал!»22.
В то же время бесспорной данью лирико-романтической
традиции были поэзия лунной дороги с интригующим одино-
ким огоньком в окне ночного города (ср., в частности, у Рос-
топчиной «Огонь в светлице. Дорожная дума»), случайная встре-
ча с экипажем, где сидит хорошенькая девушка-институтка, по-
хожая на «свеженькое яичко» (ср. институтку — неоперившего-
ся «птенца» в «Бедовике»23), панорамные сцены широкого на-
родного разгула и труда на волжской пристани, вошедшие в
чичиковские размышления о судьбе Абакума Фырова, — ср. у
Погодина, Загоскина, Языкова («К Рейну») и др. Описание жиз-
ни фиктивных мужиков восходит, как указала М. Виролайнен,
21 На украинском же материале см. пекло в «Энеиде» у Котляревского: «Якись
злидш ще стояли, / Жовали все в зубах nanip, / В руках каламар1 держали, /
За уха настромляли nip. / Се все десятсью та соцьки, / Начальники, п'явки
людськП/ I Bci прокляв rmcapi, / I справники все ваканцьов1, / FIoBipeHi,
секретаре (Котляревский И.П. Указ. соч. С. 90).
22 Новый живописец общества и литературы, № 11 // Московский телеграф,
1830. Ч. 33. С. 192, 193-194.
23 Ср.: Белоусов А. Ф. Институтки в русской литературе // Тыняновский сборник:
Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 85—86.
498
Часть вторая. Вавилон
к погодинской «Невесте на ярмарке»24, и т. д. Рассуждение о
«чудных стеклах», озаряющих «презренную жизнь», находит со-
ответствие в многочисленных оптических метафорах из попу-
лярного романа Ж. Жанена «Мертвый осел и обезглавленная
женщина».
Потенциальное обилие подобных примеров только под-
черкивает творческий триумф Гоголя, увенчавший его усилия
по переплавке разнородного литературного сырья в целостный
и гармоничный текст. Из того же материала изготовлены и его
персонажи. Вот один из них, выставленный особняком.
КАПИТАН КОПЕЙКИН являет, быть может, наибо-
лее красочный пример того, как Гоголь перерабатывает унас-
ледованный им чужой сюжетный каркас, придав ему велико-
лепное орнаментальное оснащение и новую модальную при-
роду. Герой этой внутренней «поэмы» генетически связан не
только с Шабером — подобно Акакию Акакиевичу, он вырас-
тает также из затхлого нарративного сора Полевого и Греча. Но
у обоих дело исчерпывалось сентиментальной коллизией и ее
басенным толкованием. Под явным влиянием «Шабера» в «Чер-
ной женщине» описывается, что героя — князя Кемского, по-
страдавшего на войне и долгие годы пребывавшего в безвест-
ности, ограбила интриганка — его сводная сестра. По возвра-
щении в Петербург изувеченный герой заявляется во дворец к
ее мужу, фон Драку, успевшему стать бароном и генералом. В
числе просителей, заполнивших зал, упоминается обнищавшая
женщина, которая рассказывает генералу о пожаре и прочих
своих несчастьях. «"Пожарный случай? — сказал фон Драк. —
Что ж я могу для вас сделать? Все это произошло на основа-
нии законов и по распоряжению местного начальства". "—Да
у нас нет насущного хлеба!" — продолжала она жалобно. "—Я
вам повторяю, — сказал он с досадою, — что я не вижу в сем
обстоятельстве никакого нарушения существующих постанов-
лений и помочь вам не могу"».
Затем генерал подошел к князю Кемскому — «и, взглянув на его
перевязанную руку, на георгиевский крест, закричал с гневом: "Оставь-
те меня в покое! У меня нет для вас места. На то учрежден Комитет
18-го августа!"»25.
24 Виролайнен М. Молодой Погодин // Погодин М.П. Повести. Драма. М., 1984.
С. 10. (Там же отмечено влияние «Невесты» на Рев.)
25 Грен Н. Черная женщина. Ч. 2. С. 14—15.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
499
Очень близок к Копейкину и немецкий персонаж «Аба-
донны», которого герой встретил в приемной у другого баро-
на — столь же спесивого и бездушного. Это скромно притулив-
шийся в углу «безногий инвалид, в ветхом мундире, с несколь-
кими медалями, с деревяшкою и костылем». Из-за какого-то
бюрократического недоразумения он утратил половину пенсии,
и теперь с ангельским терпением ходатайствует перед бароном
о справедливости, которая, однако, неимоверно запаздывает:
«Ведь он знает мое дело, и я жду решения <...> Идут справки,
выправки, и я не виню барона... Почем знать ему, что я не без-
дельник какой-нибудь и не лгу о себе черт знает что? Впрочем,
что же такое? Трудно только взбираться на лестницу, а то здесь
тепло, дождь не каплет, сидишь спокойно. Сижу, смотрю, вспо-
минаю, как, бывало, дрались мы там, как биваковали здесь. Да
я ли один жду? Посмотрите-ка, сколько господ ратов и всякой
всячины сидят и ждут». Роскошный кабинет барона, украшен-
ный картинами и «драгоценными копиями» античных статуй
(«там Лаокоона душили змеи, здесь стыдилась Венера Меди-
цейская»26 и т. д.) — прообраз мифологической «избенки» ге-
нерал-аншефа с ее раззолоченными «Азиями и Индиями» во
вдохновенном изображении почтмейстера. И мифологизация
самого увечного героя у Гоголя счастливо избавляет его от уз
моралистической одномерности, налагаемых старой схемой.
Сложной деформации подверглись и различные прото-
типы гоголевских «мертвых душ», на ближайшей — литератур-
ной — генеалогии которых мы теперь остановимся. Но спер-
ва—о самом названии поэмы.
МЕРТВАЯ ДУША. Говоря об этом термине, чаще все-
го цитируют седьмую главу «Евгения Онегина» и «Элегию» Ба-
ратынского («Нет, не бывать тому, что было прежде!..»). Но,
помимо того, мы встретим «мертвые души» и у Сковороды27,
и у Жуковского — в «Кассандре» (1809)28; у него же — «увяд-
ший душою» в «Песне» (1811) и «глухая и вялая душа» в посла-
нии Вяземскому и В.Л. Пушкину 1814 года. Ср. у Д. Давыдова
в «Элегии VI» («О ты, смущенная присутстствием моим...», 1816).
«Мертвая душа» часто упоминается и у русских романтиков в
26 Полевой Н. Абадонна. Ч. 2. С. 48-49, 51, 58.
27 См. в его диалогах «Кольцо» и «Алфавит, или Букварь мира».
28 С.А. Гончаров приводит помимо «Кассандры» балладу Жуковского «Покая-
ние» (1831 г.) и несколько других текстов со словосочетанием «мертвая ду-
ша». См.: Гончаров С.А. Творчество H.B. Гоголя в религиозно-мистическом
контексте. С. 184 и ел.
500
Часть вторая. Вавилон
1830-е годы: у Загоскина в «Кузьме Рощине» (1836) («смерть
души»; «небеса <...> были <...> так же мертвы, как душа его»)
и «Юрии Милославском» (1829), где говорится о «земном усы-
плении» души (тот же термин — «холодное усыпление» души
см. у Тимофеева в «Художнике»); у В. Одоевского («смерть ду-
ши», уничтожаемой «грубыми чувствами»); у Кюхельбекера в
«Ижорском» (1835) и более раннем (1824) «Видении»29 («мерт-
вая душа» в обоих текстах); у Вельтмана в «Сердце и думке»
(1838) («нечистое их дыхание мертвит его душу»), у Полевого
в «Блаженстве безумия» (1833), где этот мотив («труп души»,
«душевные уроды») поставлен в характерную связь с телесным
распадом; у него же в «Живописце» даны «усыпление души» и
«восковые души», а у Е. Бернета — «душа убитая» (поэма «Еле-
на», 1838). «Мертвая душа» встречается в переводе П. Петро-
ва из Гете («Магадэва и баядера», 1838), а также в стихотворе-
нии «Душа» («Жива ли я? / Мертва ли я?»), опубликованном в
1835 году в БдЧ (Т. 8.) под именем Грибоедова. Упомянута она
и в дневниках Никитенко и Шевырева. У Э. Губера на исходе
десятилетия (1840) появляется чуть ли не символистский об-
раз: «Душа моя — пустынная могила, / И много в ней холод-
ных мертвецов». Застывшую душу отождествил с материальным,
земным заточением — с «земной корой» — Ф. Глинка («Прояс-
нения», вторая половина 1820-х годов)30.
Задействовано было определение «мертвая душа» и в фи-
лософской литературе. В трактате Галича, где описана «духов-
ная смерть», обличаются «души вялые, косные, мертвые»31.
Бакунин в своей панегирической статье о Гегеле порицает фран-
цузское вольнодумство как «убивающее душу»32. Спустя три го-
да Шевырев, осуждая того же Гегеля, говорит, со своей сто-
роны, о сухости «новогерманской философии, умерщвляющей
душу»33.
29 Оба примера даны Ю.В. Манном в статье: Манн Ю. «Огромно велико мое
творение...» // «Столетья не сотрут»: Русские классики и их читатели. М.,
1989. С. 232. Второй текст, цитируемый Манном по публикации «Мнемози-
ны» в качестве анонимного, также принадлежит Кюхельбекеру. См.: Кю-
хельбекер В.К. Избр. произведения. М.; Л., 1967. Т. 1. С. 112-113.
30 Реже встречалось словоупотребление «мертвые души» в значении «мертвецы».
Ср. у Державина в «Христе»: «Не ты ль, величественный Муж, / Во славе, в бле-
ске несказанном, / Между живых и мертвых душ / На холме зрелся лучезарно».
31 Галич А. Картина человека: Опыт наставительного чтения о предметах са-
мопознания для всех образованных сословий. СПб., 1834. С. 196, 554.
32 Московский наблюдатель. 1838. 4.4. № 16. С. 17.
33 Шевырев С. Христианская философия: Беседы Баадера// Москвитянин. 1841.
Ч. 3. N° 6. С. 392.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
501
Именно в этом, ортодоксальном значении (духовная
смерть) само понятие «мертвые души» включено в катехизис
Филарета (Третий член Символа веры), с очевидной опорой на
новозаветную и святоотеческую (Макарий Великий, Иоанн
Лествичник в 18-м Слове «Лествицы» и др.) и исихастскую тра-
дицию; так, Григорий Синаит говорит о «душевной мертвости»,
а Григорий Палама, ссылаясь на апостола Павла, поучает: «Знай
<...> что и у души есть смерть <...> Ибо, как отделение души
от тела есть смерть тела, так отделение Бога от души есть смерть
души»34. Нередко использует этот термин Игнатий Брянчани-
нов: «Одушевлен я душою мертвою. Мертвая душа <...> заклю-
чена в страстном теле, как в темнице»; «Душа твоя умерщвле-
на фехами, повержена мертвою»; «Он мертв душою, хотя и жив
по телу»35.
«ИМЕНИНЫ СЕРДЦА». В образе Манилова искуси-
тель, поданный в разрезе масонско-херасковского «заманива-
ния», смягчен пародией на сентиментализм, давно отмеченной
исследователями36.
Тут следует, мне кажется, прежде всего указать на антика-
рамзинскую комедийно-водевильную традицию 1810—1820-х го-
дов37, с опозданием подхваченную прозой. Естественно вместе
с тем, что этот водевильный генезис ведет нас к Мольеру, в
«Смешных жеманницах» которого мы найдем диалоги совер-
шенно в маниловском вкусе, включая «майский день, имени-
ны сердца» и т. п.
34 Добротолюбие. Т. 5. С. 278.
35 Еп. Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты. Соч. Т. 2. С. 141, 322, 396.
36 Д.С. Лихачев заподозрил даже родство этого типа с Николаем I и его бюро-
кратическим окружением, культивировавшим «лицемерие и сентименталь-
ность». См. в его статье «Социальные корни типа Манилова» // BiHOK M.B.
Гоголю: Гоголь i час. XapKiB, 1989. С. 176 и ел.
37 Е.А. Смирнова подметила цитаты из Карамзина в пародийном письме, по-
лученном Чичиковым перед балом (см. в ее книге: Поэма Гоголя «Мертвые
души». С. 104—105). Возможно, в этом дамском послании, где Чичикова при-
зывали «оставить навсегда город, где люди в душных оградах не пользуют-
ся воздухом», спародирована еще более ветхая традиция. Ср. хотя бы пере-
писку такого рода: «Государь мой! Как вы можете оставаться в городе те-
перь, когда лишь только весна наступила? Вы не хотите видеть цветущие
дерева и луга украшающиеся? Приезжайте к нам в деревню, вы найдете в
ней весну и меня». — «Государыня моя! Кто может вам не повиноваться...»,
и т. д. (Золотой век Дафнис, или Любовь, сопряженная природою пастуха
с пастушкою, которая основана на самой чистой семейной добродетели.
Переведен с французского языка из сочинений господина Геснера. СПб.,
1783. С. 2-3).
502
Часть вторая. Вавилон
«Като: В нашем доме достоинства впервые появились
вместе с вами.
Маскариль: О, позвольте мне с этим не согласиться!»
(Явление 10).
«Като: Нынешний день отмечен будет в нашем кален-
даре как наисчастливейший» (Явление 14).
В популярном водевиле Загоскина «Деревенский фило-
соф» (послужившем, кстати, одним из источников Рев) выве-
ден провинциальный фантазер Волгин, который вынашивает
еще более грандиозные прожекты, чем Манилов, мечтающий
о строительстве подземного хода или каменного моста с купе-
ческими лавками и «нужным товаром». Волгин для нужд рос-
сийской торговли сочиняет проект канала между Черным и Кас-
пийским морями.
В другом водевиле Загоскина «Г-н Богатонов, или Про-
винциал в столице» герой изъясняется следующим образом: «Я
отдал бы половину своего имения, чтоб знать все то, что он зна-
ет» — и Манилов попросту цитирует своего предшественника,
когда восклицает: «Я отдал бы половину всего моего состоя-
ния, чтобы иметь часть тех достоинств, которые имеете вы!..»
В 1830-х годах предтечи Манилова продолжают появлять-
ся в водевилях — см., например, у Каратыгина в «Доме на Пе-
тербургской стороне» (1838); здесь же мы найдем вдобавок те
или иные «заготовки» Плюшкина (скаредный герой водевиля
Копейкин), Собакевича (ср. у Каратыгина спор из-за денег) и
даже самого Чичикова, что, безусловно, свидетельствует о сквоз-
ной зависимости МД от водевильно-фарсовой традиции. К то-
му времени пародийно-слащавые персонажи уже успели рас-
плодиться и в русской прозе — ср., допустим, вельтмановско-
го Прапорщика из «Сердца и думки»: после приторного экс-
таза, основанного на «взаимной любви двух симпатических сер-
дец», он спасается бегством от скучнейшей «живой идиллии».
У Греча в «Черной женщине» еще раньше выведен был «чув-
ствительный прапорщик» Лютнин: он «читал Новую Элоизу,
Геснера, Флориана и бедную Лизу, глядел на небо и плакал»38;
но со временем обрюзг, присмирел и сделался подбашмачным
мужем.
Но, пожалуй, самый прямой предшественник Манило-
ва — воспитанный на Карамзине сентиментально-мечтательный
38 Греч Н. Черная женщина. 4.2. С. 49.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
503
бегичевский помещик Аглаев, который воображает, что «его
Приютово обратится в долину Темпейскую <...> Потом, как-
то нечаянно [ср. в МД: «Потом мысли его перенеслись неза-
метно к другим предметам»] пришли ему в голову сочинения
Флориана и Геснера, жизнь пастухов, простота сельской жиз-
ни и пр., и пр. Он воспламенился, находил, что ничего не мо-
жет быть счастливее этого состояния, что всего лучше пасти
свое стадо, иметь небольшой садик, в котором бы заключалось
все владение... В таких и подобных тому мечтах он заснул»39.
Чету Аглаевых отличают чисто маниловская любовь к «сюрпри-
зам», приторное чадолюбие и т. п. Совпадают с маниловскими
и повседневные привычки этого ленивого мечтателя: «Он при-
вык утром сидеть несколько часов в халате, курить трубку и
пить кофе». Естественно, что у такого помещика дела в хозяй-
стве идут так же скверно, как у Манилова, и что его точно так
же обманывает приказчик, который «делал, что хотел, брал взят-
ки у крестьян, отпускал их на свою работу, за ленивыми не
смотрел, и имение Аглаева приходило час от часу в упадок»40.
Зато унылый ландшафт маниловского поместья («Дерев-
ня Манилова немногих могла заманить своим местоположе-
нием») похож скорее на имение бегичевского Плюшкина — ко-
рыстолюбивого князя Рамирского: «Местоположение не пред-
ставляло ничего хорошего <...> Все это наводило какое-то уны-
ние»41. Но тусклость и запущенность сада тут обусловлены
черствым утилитаризмом хозяина, равнодушного к недоход-
ной эстетике местности, тогда как тяжкая неизбывная скука
маниловской усадьбы имеет иное — идеологическое — проис-
хождение, которое я постараюсь осветить в другом разделе
этой главы.
НОЗДРЕВ же эволюционировал из гуляки-запорожца,
с поправкой на Пупопуза, Чертокуцкого, Пирогова, Ихарева;
В. Гиппиус, указавший на двух последних персонажей, к чис-
39 Семейство Холмских. 4. 3. С. 187.
40 Семейство Холмских. 4. 3. С. 211, 226, 228. Ср. замечание М.В. Строганова:
«Аглаев хотел построить беседку под названием "Храм Гименея" на одном
возвышении, близ дома, откуда видны были уездный город, несколько сел
и дом в Надеждине». Вспоминается маниловский бельведер, откуда можно
было видеть Москву, и его беседка «Храм уединенного размышления». «Соз-
давая образ Аглаева, — добавляет Строганов, — Бегичев подошел к изобра-
жению характерного типа русского помещика — праздного мечтателя» (Рус-
ские писатели: Библиографический словарь. Т. 1. М., 1990. С. 73).
41 Семейство Холмских. Ч. 1. С. 145—146.
504
Часть вторая. Вавилон
лу предшественников Ноздрева прибавляет двух героев плутов-
ского жанра — Парамона у Нарежного и булгаринского Глаз-
дурина42; более подробный перечень потребовал бы, видимо,
привлечения уже устоявшихся типов Буянова, Загорецкого (на
которого в этой связи указала Е. Смирнова43) и водевильных
лгунов. Можно заподозрить и влияние таких типажей, как сте-
пановский Ершов, бегичевский Удушьев (его прототипом был
Толстой-Американец) и т. п., а в целом тут ощутимо воздейст-
вие старой комедийной линии, идущей и от фольклорно-италь-
янского «капитано», и от древнейшего образа «хвастливого вои-
на». Этот жовиальный стереотип, подхваченный, по наблюде-
нию Беркова, в России Сумароковым («Тресотиниус», 1750),
трансформировался, однако, в образ лгуна и хвастуна (у Княж-
нина, Хемницера, Крылова)44.
КОРОБОЧКА И ШКАТУЛКА. Что касается прочих
душевладельцев, то они, в частности, наводят на мысль о В, по-
скольку с ведьмой их роднит скрытая двусмысленность пове-
дения. Мотив радушия и греховного пира — вышеотмеченно-
го заедания душ «блинками» — соседствует в поэме с мотивом
неприязненного приема, перенесенного из той же повести, где
старуха говорит Хоме Бруту: «Нет, у меня нет ничего такого,
и печь не топилась сегодня». Ей вторят Коробочка («А пора-
то ночная, приготовить нельзя») и Плюшкин («Я давно уж от-
обедал <...> и труба совсем развалилась»). В Коробочке, хозяй-
ке птичьего царства, к которой заблудившийся герой заезжает
в «темное, нехорошее время», Синявский справедливо увидел
черты Бабы-яги45.
Добавим, что заезд героя к Коробочке текстуально во мно-
гом совпадает с той сценой В, где сбившиеся с пути бурсаки
попадают в гости к сатанинской «бабусе».
42 О плутовской традиции в МД см., кроме книги В. Гиппиуса (Гоголь. С. 138—
139), работы начала века: Энгельгардт НА. Гоголь и романы двадцатых го-
дов. С. 564, 577—578; Ю. Ф. «Иван Выжигин» и «Мертвые души». С. 596—603
(здесь, в частности, сопоставляются Ноздрев и Петух с Глаздуриным — с. 602);
Чудаков Г.И. Отношение творчества Н.В. Гоголя к западноевропейским ли-
тературам. С. 116 и ел. Из многочисленных публикаций нового времени, за-
трагивающих эту тему, следует выделить книгу: Манн Ю. В поисках живой
души: «Мертвые души»: писатель — читатель. М., 1987. С. 12—13 (творческая
история поэмы).
43 См.: Смирнова Е.А. Поэма Гоголя «Мертвые души». С. 83.
44 См.: Верков /7. История русской комедии XVIII века. С. 103.
45 См.: Терц А. В тени Гоголя. С. 413—415.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
505
Легко было бы продемонстрировать, что ближайшим сю-
жетным субстратом обеих этих сцен послужило изображение
ведьмы Вахрамеевны в «Аскольдовой могиле» Загоскина (1833).
Ситуативное сходство можно подкрепить такими подробностя-
ми, как сиплые жалобы загоскинской яги на ночное дождли-
вое время («Эх, кормилец, не в пору пожаловал»; «Вишь, на
дворе какая погода!..»), все ее утрированно простонародные ин-
тонации («Что ты, батюшка, сегодня такой грозный?»), скопи-
домство, подозрительность и т. п. Сверх того, домашняя об-
становка гоголевской помещицы — это смягченный антураж
колдуньи Загоскина, так что, например, «шипенье» часов Ко-
робочки, при котором «как бы вся комната наполнилась змея-
ми», представляет собой лишь метонимический отзвук «шипе-
нья ядовитого змея», обитающего у Вахрамеевны46.
По наблюдению О. Терновской и А. Битова, само имя —
Коробочка — корреспондирует с символической шкатулкой Чи-
чикова47, приоткрывающей свои тайны именно в ее доме. Дума-
ется, эта метонимическая символика наряду с общим для обо-
их персонажей принципом накопления, а также мотивами «кла-
да», двойного дна и пр., указывает на приглушенную связь сю-
жета с волшебным ларцом ведьмы в «Золотом горшке» и дру-
гих романтических текстах, с табакеркой Петровича и т. п. -
т. е. с традиционной темой магического испытания, попадаю-
щей здесь в тот же скрытый масонско-аллегорический под-
текст, что и шипящие «змеи» или утрата пути во мраке.
На тот же аллегорический мотив лабиринта указывает
грязь, в которую падает замечтавшийся Чичиков по пути от Ма-
нилова к Коробочке, и, хотя этот эпизод стилизован тут под
обычное дорожное происшествие, несомненна его зависимость,
например, от «топи уныния», куда проваливаются у Баньяна за-
мечтавшийся паломник и его Сговорчивый спутник (Pliable),
или от той «трясины» как совокупности стихий, в которой вяз-
нет путешествующий Сатана у Мильтона.
НАБОЖНАЯ ВЕДЬМА. Легко заметить, что эта грязь
соотнесена в МД также с бесовской подоплекой самой Коро-
46 Не лишено интереса, что позднее, в «Брынском лесе» (1845), Загоскин под
встречным влиянием МД стилизовал такую же ведьму (Архипьевну) под Ко-
робочку.
47 См.: Терновская О. Об одном мифологическом мотиве в русской литерату-
ре // Вторичные моделирующие системы. Тарту, 1978. С. 75; Bitov Л. Being
Buried Alive, or Gogol in 1973 // Essays on Gogol. P. 17. (Trans. Susanne Fusso).
506
Часть вторая. Вавилон
бочки, ведущей свое происхождение и от клерикальных ведьм
Вечеров. Мы знаем, что нечистота в прямом и переносном смы-
сле часто связывается у Гоголя именно с клиром, обрядовери-
ем и церковью — напомню хотя бы о луже и «нечистоте», сквозь
которую богомольные герои ПТ пробираются в церковь и ко-
торая распространяется в концовке повести на сам храм. Коро-
бочка столь же благочестива и вдобавок дружит с семьей про-
топопа; у его жены она останавливается, приехав в город. В
МДч, по понятным причинам, эта клерикально-ведовская сим-
волика проводилась гораздо откровеннее, чем в беловом тек-
сте. В этом раннем варианте мы читаем, что председатель па-
латы, подъезжая к дому протопопа, попал в «грязный и узкий
переулок» и «забрызгался вонючей грязью». «Въехал он во двор
к протопопу среди чавканья, шлепанья грязи, свиного хрюка-
нья <...> В комнате было бесчисленное множество мух и ка-
кое-то отвратительное для них блюдо, к которому они, каза-
лось, уже привыкли». В основном тексте от бесовского двора
протопопа остались только теснота, «темный переулок» и «цер-
ковь Николы на Недотычках» — т. е. топографический аналог
все той же коробочки-шкатулки. Бытовой же пласт образа раз-
вертывается на иных литературных основаниях, так что, к при-
меру, скопидомная «бережливость старушки» — реминисценция
из «Сент-Ронанских вод» В. Скотта (дом Моубрея).
СОБАКЕВИЧ в целом ориентирован на теософский об-
раз бездушного и невежественного «скоточеловека»48, каким он
представлен, в частности, у Гамалеи: «Вечная душа его весьма
зарыта во тьму и едва еще жива»49. Ср. у Гоголя: «Казалось, в
этом теле совсем не было души, или она у него была, но во-
все не там, где следует, а, как у Кащея, где-то за горами и за-
крыта такоею толстою скорлупою, что все что ни ворочалось
на дне ее, не производило решительно никакого потрясения на
поверхности». Вдобавок типаж объединяет в себе Тараса Скоти-
48 «Разум и воля делают нас человеками; без разума же и воли человек толь-
ко зверь <...> Почему есть Скоточеловеки и Духочеловеки»; «Естественный
человек только немного разнится от скота, разность сия состоит только в
способности познавать добро и исполнять истину <...> Если же сия способ-
ность в нем бездейственна, то он постепенно идет вниз и делается скотом»
(Эккартсгаузен К. Ключ к таинствам натуры. Ч. 2. С. 25, 27. Бросается в гла-
за полемика с Руссо, иронически подхваченная и Гоголем: Собакевич, враг
благоприличий и городской цивилизации, укоренен, так сказать, в естест-
венном состоянии.
49 Письма СИ. Г[амалеи]. 2-е изд., умнож. М., 1836. Кн. 1. С. 156.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
507
нина (с которым гоголевского помещика связал уже Шевы-
рев50) с лесным демоном — например, со столь же медведепо-
добным разбойником Бурдашом из «Юрия Милославского»:
«Он был <...> так плотен и широк в плечах, что казался поч-
ти среднего роста; не только видом, но даже ухватками он
походил на медведя, и можно было подумать, что неболь-
шая, обросшая рыжеватыми волосами голова его ошибкою
попала на туловище, в котором не было ничего человеческо-
го. Лицо его выражало какое-то бездушное спокойствие; не-
большие, прищуренные глаза казались заспанными, а голос
походил на рев животного, с которым он имел столь близкое
сходство».
На очень близких — «медвежьих» — образах строится, од-
нако, и описание странного замка Тулли-Виолана в восьмой
главе «Уэверли»51.
НАДЕЖДИН И «ЧЕЛОВЕК-КУЛАК». Мотив Соба-
кевича-«кулака» в сочетании с травестийно-патриотической мо-
щью героя, убежденного в превосходстве России над Западом,
являет собой любопытный отзыв на известную полемику о «рус-
ском кулаке», воспетом в опере «Аскольдова могила». Вступив-
шись за осмеянного Загоскина, Надеждин в не раз цитировав-
шейся статье «Европеизм и народность» разразился дифирам-
бом этому убедительному атрибуту национального величия, про-
тивопоставив русский кулак «шпажонке» французов: «Этот ку-
лак основал самобытность великой империи, раздвинул ее на
седьмую часть земного шара <...> Да и что такое Европа — Ев-
ропа? <...> В самом деле, наше отечество по своей беспредель-
ной обширности <...> имеет полное право быть особенною, са-
мобытною частью вселенной».
Тирада завершается призывом к национальному «само-
познанию», к тому, чтобы Россия увидела себя в державин-
50 См.: Москвитянин. 1842. Т. 7. С. 216.
51 Есть и другие западные параллели. А.А. Елистратова в своей яркой и насы-
щенной книге указывает на внешнее сходство Собакевича с бальзаковским
Сешаром, а также — со ссылкой на И. Катарского — с диккенсовским Груд-
жиусом из «Тайны Эдвина Друда». См.: Елистратова АЛ. Указ. соч. С. 187—
188; 199 (примеч. 75). Это именно типологические параллели, но никак не
источники гоголевского образа — к примеру, упомянутый диккенсовский
роман был опубликован через 30 лет после МД. Кроме того, Елистратова
вслед за Л. Гроссманом (Бальзак в России. С. 322) сближает и гоголевских
бюрократов с персонажами бальзаковского романа «Чиновники» — родство,
на мой взгляд, весьма сомнительное.
508
Часть вторая. Вавилон
CKOM «исполине». О тех же возвышенных предметах и в духе
такого же экстенсивного патриотизма Чичиков беседует с на-
циональным богатырем Собакевичем: он «коснулся вообще все-
го русского государства и отозвался с большою похвалою об
его пространстве, сказал, что даже самая древняя римская мо-
нархия не была так велика, и иностранцы справедливо удив-
ляются...»
У Надеждина здесь же проецируются те или иные вари-
анты возможной судьбы родного кулака:
«Будь он только не в мозолях, не запачкан, его можно обтя-
нуть лайковой перчаткой, и ничто не помешает с ним танцевать
французскую кадриль, хоть бы в Париже, ничто не помешает, разо-
гнув его, писать им прекрасные повести, даже не хуже Бальзака!..»52
Гоголь, обыгрывая полисемию слова, тоже изучает гипо-
тетические перспективы «кулака» и, перебрав их, как бы дает
ответ резонирующему семинаристу Надеждину:
«Но нет: я думаю, ты все был бы тот же, хотя бы даже вос-
питали тебя по моде, пустили бы в ход, и жил бы ты в Петербурге,
а не в захолустье <...> Нет, кто уже кулак, тому не разогнуться в ла-
донь! А разогни кулаку один или два пальца, выйдет еще хуже. Попро-
бует он слегка верхушек какой-нибудь науки, даст он себя знать по-
том, занявши место повиднее, всем тем, которые в самом деле узна-
ли какую-нибудь науку. Да еще, пожалуй, скажет потом: "Дай-ка се-
бя покажу!". Да такое выдумает чудное постановление, что многим
придется солоно...»
ПЛЮШКИН давно сопоставлялся со скупыми персо-
нажами плутовских романов — паном Тарахом Нарежного (Ю.Ф.
и др.) и Лукьяном Жиломотовым у Квитки (Н. Баженов). На
мой взгляд, текстуально ближе к МД бегичевский показ жад-
ного и нелюдимого князя Рамирского в «Семействе Холм-
ских». К его дому, как к усадьбе Плюшкина, тоже ведет совер-
шенно разбитая дорога. Людские — старые, полуразвалившие-
ся строения: «Половина сгнившей на них тесовой крыши за-
менена была соломою и разбитые стекла были заклеены бума-
гою или заткнуты замасленными тряпками <...> Везде видны
были нечистота и неопрятность». Как у Плюшкина, у Рамир-
ского «дворовые ребятишки ходили босиком, по колена в гря-
зи около людских». Совпадают с плюшкинскими даже отговор-
52 Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика. С. 442—443.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
509
ки прижимистого хозяина, не желающего кормить гостей: «Он
хотел ответить, что камин давно не топлен и потому не стал бы
дымиться»53.
Символическая неопрятность Плюшкина взята отчасти
отсюда, отчасти из портрета Желбинского в «Постоялом дво-
ре» Степанова: «Вот какие по сию пору между нами есть дво-
ряне <...> Одна уже неопрятность отвращает от них: все зама-
рано, все с вонью... Ни одного чистого стакана, ни одной та-
релки светлой: все они подернутые каким-то матовыми поло-
сами, сообщают свой неопределенный дух кушанью. Что за бо-
рода у хозяина? Какой гнусный хомут на шее, с которого течет
пот? Эта наружная нечистота есть резкое изображение их душ»54.
«Длинный, длинный непомерно» дом Плюшкина, глядев-
ший «дряхлым инвалидом», типологически весьма сходен и с
усадьбой скаредного выскочки Вертлюгина в дворянско-нра-
воучительном «Мирошеве» Загоскина (Ч. 3, гл. XVII): «Это бы-
ли старинные хоромы, похожие на фабрику, длинные, низкие,
покрытые драньем, с редкими окнами, в которых несколько лет
сряду каждое разбитое стекло заменялось лоскутком синей обер-
точной бумаги». Подобно Плюшкину, Вертлюгин постоянно по-
дозревает прислугу в кражах: «Крупный сахар у нас весь на ви-
ду — украсть не посмеют; — а мелкий, — кто его знает: стянут
ложечку-другую, и не заметишь». (Он даже сажает в сахарни-
цу муху, чтобы уличить похитителей.)
А что насчет западных источников? Параллели со «Ску-
пым» Мольера слишком безличны (разве что у слуги Гарпагона
Плюшкин позаимствовал свою «прореху пониже спины»). Зато,
по наблюдению Елистратовой, бальзаковский Гобсек обнару-
живает несомненное сходство не только с Петромихали, но так-
же и со скаредным персонажем МД. На такой вывод наводит
хотя бы общая картина сгнивших богатств, сваленных на плюш-
кинском дворе и в комнате умирающего скряги-Гобсека55.
ЗАМОК ПЛЮШКИНА. Последний пример и особен-
но известное влияние «Мельмота» свидетельствуют, по-моему,
о значимых готических моментах в происхождении гоголев-
ского скряги56. Готические приметы (наряду с «нравственно-са-
53 Семейство Холмских. 4. 2. С. 147, 151-152.
54 Степанов Л.П. Постоялый двор. 4. 1. С. 159.
55 См.: Елистратова А. Указ. соч. С. 204.
56 О влиянии «Мельмота» на Гоголя — в обширном контексте восприятия ро-
мана Метьюрина в России 1830—1840-х годов — см. в ст.: Алексеев M.I7.
510
Часть вторая. Вавилон
тирической» плутовской традицией) соединяют Плюшкина со
средневеково-барочной темой олицетворенного сребролюбия.
Связующим же элементом между самой готикой и средневе-
ковой рисовкой подобных типов служила уже готическая то-
пография с ее непременным «замком», ставшим и обиталищем
скупца. В данном качестве замок привычно ассоциировался с
христианской аллегорией души как замка или крепости, захва-
ченной пагубнейшей из сатанинских страстей (любостяжание
как культ материи — «корень всех зол», согласно новозаветной
традиции: ГГим 6:10; ср. Кол 3:5), и, одновременно, — с моти-
вом демонического тайного клада (который, однако, легко мог
получить евангельскую семантику утраченного духовного сок-
ровища — «таланта», зарытого в землю или в «монастырском»
контексте, напротив, значение духовного богатства, сокрыто-
го от грешного мира). В заостренно демонологической трак-
товке замок накопителя или грабителя изображался бесовс-
ким логовом (напомню на русском материале о «Замке Эйзен»
Бестужева-Марлинского). Та же готическо-замковая литерату-
ра, впитанная романтизмом, снабдила — при посредстве баль-
заковской повести «Ростовщик Корнелиус» (русский перевод —
1832) — мрачным каменным домом гоголевского Петромиха-
ли. Звучащее комически слово «замок» применительно к «дрях-
лому» жилищу Плюшкина есть лишь замаскированный реликт
обширной традиции, к которой примыкает и пушкинский Ску-
пой Рыцарь.
В русской характерологической прозе 30-х годов запад-
ноевропейский замок, как и в МД, заменялся просто старин-
ным обветшалым домом скупца, так что сама древность, холод
и неприютность его жилища воплощали духовную смерть вет-
хого Адама, одержимого извечным стяжательством; но сохра-
нялась и жанровая память о самом «замке». У Бегичева его рус-
ский аналог — огромный каменный дом князя Рамирского,
Ч.Р. Метьюрин и русская литература//От романтизма к реализму: Из ис-
тории международных связей русской литературы. Л., 1978. С. 30—31. Ста-
рую аргументацию А. Галахова и Г. Чудакова о воздействии «Мельмота» на
образ Плюшкина воспроизвела с некоторыми дополнениями Е. Смирнова,
которая, кроме того, попыталась связать Гоголя с «Мельмотом» через по-
средство «Евгения Онегина»; Смирнова указывает на «замок» как на общее
обозначение жилища Плюшкина и дяди Онегина и отмечает еще несколь-
ко перекличек того же рода («сад», «ключница»). Хотя проводимые ею ана-
логии довольно безличны, Смирнова все же весьма проницательно подме-
тила существенную роль слова «замок» применительно к усадьбе Плюшки-
на. См.: Смирнова ЕЛ Указ. соч. С. 112-113.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
511
построенный еще «во времена царствования Елизаветы Петров-
ны» и полностью сохранивший свое подчеркнуто архаичное уб-
ранство. «Величайший скупец» из повести Гребенки «Водевиль
в частной жизни» (1842) обитает в «каменном двухэтажном до-
ме» «вроде узкой башенки древних замков»57. Даже обшарпан-
ная усадьба загоскинского нувориша Вертлюгина удерживает
реликтовое — мотивируемое смешной амбициозностью хозяи-
на — сходство с замком, низведенным до карикатуры на Пи-
занскую башню: «Хотя этот господский дом не вовсе еще ле-
жал на боку, однако ж время покривило его немного на сто-
рону; но это вовсе не пугало хозяина, он даже уверял всех, что
дом нарочно так построен в подражание какой-то башне,
которая в каком-то итальянском городе была воздвигнута
каким-то знаменитым архитектором лет двести тому назад и
стоит доселе без всякой поправки»58.
Кроме Гобсека и Мельмота-старшего, особый интерес
представляет здесь вполне готический скупец барон Балдуин
Фюренгоф из романа Лажечникова «Последний Новик», в ча-
стности, его разрушенный замок и запущенный дом: «пестрая
штукатурка, выпавшие из углов кирпичи <...> и разбитые стек-
ла, залепленные бумагою или обтянутые пузырями». Кабинет
Фюренгофа забит «всем, что принадлежит мелочному домаш-
нему хозяйству». Ср. портрет хозяина: «На нем был кофейно-
го цвета объяринный шлафрок со множеством свежих заплат
<...> из-под распахнувшегося шлафрока видны были опущен-
ные до икры чулки синего цвета, довольно заштопанные, и туф-
ли, до того отказывавшиеся служить, что из одного лукаво вы-
глядывал большой палец ноги» — и знаменитый халат «запла-
танного» Плюшкина, прикрывающий «платье, не весьма при-
личное для рассматривания».
Список перекличек можно было бы значительно продол-
жить: тут и абсолютно «плюшкинские» жалобы барона на бед-
ность и нерадивую прислугу («Все тунеядцы, трутни, воль-
ница!»), сетования на гостей и скаредное угощение визитера
(Никласзона) дрянным вином; сходен даже такой персонаж, как
ключница Марта (Мавра у Плюшкина), и т. п. Занимательней,
пожалуй, другое. «Последний Новик», написанный не без влия-
ния Метьюрина, включал в изображение скряги стереотипный
мотив оживающего фамильного портрета, словно перенесен-
ного из комнаты скупца в «Мельмоте». Лажечников соединил
" Гребенка ЕЛ. Соч. Т. 3. С. 18.
58 Загоскин М.Н. Соч. Т. 1. С. 781, 783.
512
Часть вторая. Вавилон
этот готический мотив — впрочем, редуцированный в его ро-
мане — с мелочно-скопидомной номенклатурой предметов, со-
ставлением которой поглощен у него демонический старик Бал-
дуин Фюренгоф59 — и с мотивом клада в шкатулке. Та же ком-
бинация элементов у Гоголя присутствовала уже в Пр, где ан-
тихрист-ростовщик превратил свои комнаты в «холодные кла-
довые» всякого хлама.
Как уже подчеркивалось, рассказ о кладе, найденном в
портрете или благодаря портрету, принадлежит к числу наибо-
лее расхожих преромантических и романтических сюжетов, и
параллели с Лажечниковым примечательны преимущественно
в том смысле, что они подтверждают догадку Белого о типо-
логическом сходстве клада ростовщика и чичиковской шкатул-
ки, а во-вторых, указывают на повсеместную однородность пе-
реходов от демонической дробности, лоскутков и праха к скры-
тому золоту как их изнанке. Вот лажечниковский вариант шка-
тулки Чичикова: «Запершись в кабинете <...> подошел Фю-
ренгоф к одному шкафу, вынул из него деревянный ящик с
гвоздиками № 4-й, засунул руку дальше и вынул укладку <...>
Вынул из нее дощечку и нажал под ней пружину, отчего из ук-
ладки отскочила крышка. Вынув из этого, по-видимому, денеж-
ного гроба несколько свертков бумаги, положил их на стол».
(У Гоголя, как мы знаем, Чичиков производит такую же опе-
рацию с дощечкой на фоне лоскутного хозяйства Коробочки.)
Далее — тайник, предвосхищающий клад Петромихали: «Он раз-
вернул свертки — и золото одинакой величины монет заигра-
ло в глазах его <...> Свернул золото в старые обвертки <...> и
готовился вложить ящик на прежнее место». Но, по контрасту
с лажечниковскими сочинениями или с П, в МД готическая
подоснова этого и других мотивов не просто затушевывается,
а адаптируется к повседневной обстановке, наделяется бытовой
мотивировкой, примыкающей к общему «очеловечиванию» всех
демонов поэмы.
Сцены с Плюшкиным дают благоприятную возможность
продемонстрировать гоголевскую методику превращения преж-
59 «По всем стенам <...> стояли сплошные шкафы <...> Иные с дверками, дру-
гие с одними полками, уставленными штофами, банками и пузырьками, и
третьи с выдвижными ящиками, из которых на каждом были следующие
надписи: гвозди первого, второго, третьего и четвертого сортов, петли, зам-
ки, крючки, подковы новые и старые, ножницы стальные и медные, лом
медный, железный, оловянный <...> Висели лоскуты разных материй, пу-
ками по цветам прибранной, тут же гусиное крыло, чтобы сметать с них
пыль, мотки ниток, подметки и стельки новые и поношенные» и т. д.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
513
него открытого демонизма в историю человеческого падения60,
сохраняющую, однако, и в этом случае ясные следы своего ге-
незиса. В «Последнем Новике» скаредному и жадному Бал-
дуину противопоставляется его покойный отец — домовитый и
рассудительный барон Фридрих Фюренгоф:
«Сколько он был честен, столько и бережлив: можно было б
назвать его хозяйственность скупостью, если бы в домашнем быту
не окружало его довольство <...> Для своего стола он не был скуп,
любил угостить хорошим куском и старым вином доброго приятеля
<...> Дворовые люди его были хорошо обуты, одеты, сыты [у сына
же они бегают босиком и так же голодают, как босоногая дворня в
доме старика Плюшкина] <...> Все, что для дома было потребно, на-
ходилось у него в поместьях и делалось дома, все, от фундамента до
черепицы, от гвоздя до щеголеватого и прочного берлина, от берды
ткача до затейливой шкатулки <...> Сам он был одет всегда чисто,
хотя нашивал свои платья по нескольку десятков лет <...> Соседей,
без разбора состояния, принимал он ласково и умел каждого занять
так, что умный и глупый отъезжали от него довольные им и собою».
Этот портрет, по романтическому шаблону контрасти-
рующий с портретом злодея-сына, Гоголь попросту перенес на
«прежнего» Плюшкина:
«А ведь было время, когда он только был бережливым хо-
зяином <...> и сосед заезжал к нему пообедать, слушать и учиться
у него хозяйству и мудрой скупости. Все текло живо и совершалось
размеренным ходом: двигались мельницы, валяльни, работали су-
конные фабрики, столярные станки, прядильни; везде во все вхо-
дил зоркий глаз хозяина <...> слишком сильные чувства не отража-
лись в чертах его, но в глазах виден был ум; опытностию и позна-
нием света была проникнута речь его, и гостю было приятно его слу-
шать <... > Сам хозяин являлся к столу в сюртуке, хотя несколько
поношенном, но опрятном; локти были в порядке: нигде никакой
заплаты».
60 Сама эта деградация имеет четкие аналоги в религиозной, в том числе пие-
тистской психологии, утилизованной реализмом. Когда Гоголь предостере-
гает молодых читателей от плюшкинской старости — «Забирайте же с со-
бою в путь <...> все человеческие движения! Грозна, страшна грядущая впе-
реди старость, и ничего не отдает назад и обратно!» — он аукается, напри-
мер, с такими сентенциями: «Как ужасно, когда застигнет нас сия жестокая
зима лет наших! Привычка к порокам весьма глубоко тогда укореняется <...>
О вы, коих лета находятся еще в цвете, а жизнь во всем своем соку, не до-
веряйте сим призракам, употребляйте с пользою плодоносные часы и сей
золотой возраст!» (Дух или Нравственные мысли славного Юнга, извлечен-
ные из нощных его размышлений. СПб., 1798. С. 53).
514
Часть вторая. Вавилон
САД СКУПЦА. Знаменитый «сад Плюшкина» был, ко-
нечно, риторическим упражнением на давно канонизирован-
ную тему, напоминающим описание леса на берегу Онтарио в
зачине куперовских «Следопытов»61 или парка, граничащего с
нищей деревней, в восьмой главе «Уэверли». У Гоголя тут про-
свечивает и старое восприятие сада как текста (ср. в известной
книге Лихачева), замешанное на общеромантическом «союзе
природы и искусства». Так, у Шевырева в «Истории поэзии»
сказано: «Истинный поэт, в сочетании искусства и природы,
будет действовать подобно устроителю парка, который к сво-
ему искусственному саду умеет присоединить все окрестности
природы; но эту органическую природу он окружит бесконеч-
ностью идеи, и природу посредством мысли перенесет в не-
бо». У Степанова читаем: «Надо было пройти <...> большой
мрачный старинный сад, чтоб очутиться в новом, превосход-
ном, где природа союзится с искусством так, что последнее во-
все неприметно». Аналогичные тирады можно найти еще в рус-
ской литературе 1820-х годов — например, у М. Загорского в кар-
тине сада из четвертой песни «Ильи Муромца» (1825).
Хотя в чисто функциональном отношении плюшкинский
сад заместил собой «бурьян» первой группы текстов, имеется
и жанровая специфика, связывающая сад именно со скупцом.
Запущенный и печальный сад — правда, скорее маниловского
типа — мы встречали у Бегичева на подступах к имению кня-
зя Рамирского. Иначе — строго утилитарно — дан у Квитки сад
скаредного «старичишки» Лукьяна Кондратьича Жиломотова,
пересчитывающего яблоки на деревьях; однако уже здесь, в этом
рационально-сатирическом контексте, намечены черты поэти-
ческого одичания, развитые потом Гоголем: «Сад был дикий,
заросший весь травою». Упомянута, как в МД, «единственная
протоптанная дорожка», которая ведет к шалашу и «полусгнив-
шей скамейке»62.
61 Ср., в частности, одинаковое использование архитектурного сравнения в
обоих текстах. У Гоголя сказано: «Белый колоссальный ствол березы <...>
подымался из этой зеленой гущи и круглился в воздухе, как правильная мра-
морная сверкающая колонна». В «Следопытах»: «Местами высокий ствол
исполинской сосны возвышался над обширной равниной и походил на пи-
рамидальный образ величественного памятника, воздвигнутого рукой на не-
обозримом зеленом пространстве» (цит. в пер. Д. Коковцева по изд.: Купер Ф.
Следопыт. 2-е изд. СПб., 1888. С. 2).
62 Кв'тхка-Основ'яненко Г.Ф. Жизнь и похождения Петра Степановича сына
Столбикова, помещика в трех наместничествах: Рукопись XVIII века // 3i6-
рання TBopie у семи томах. Т. 4. Кшв, 1973. С. 227. Соответствующий отры-
вок под заглавием «Скупец» был напечатан в 1839 году в издании «Ново-
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
515
При всем том образ Плюшкина предлагает и редкую у
Гоголя возможность отыскания реального прототипа, подклю-
ченного к собственно литературным традициям.
ПОГОДИН И ПЛЮШКИН. Главу о Плюшкине Го-
голь писал, как известно, в подмосковном доме Погодина; имен-
но отсюда он отправился к Аксаковым, чтобы впервые зачи-
тать ее вслух (заканчивал же эту главу он уже в Риме, куда вы-
ехал через месяц).
Погодинский дом был окружен огромным садом, что в
сочетании со знаменитой «адской скупостью» хозяина63 само
по себе давало главные компоненты образа Плюшкина64. Ос-
тавалось добавить соответствующую обстановку в кабинете это-
го неутомимого собирателя раритетов. По воспоминаниям Фе-
та, «в кабинете Погодина глазам непосвященного представлял-
ся невообразимый хаос. Тут всевозможные старинные книги
лежали грудами на полу, а на ореховых столах громадные ка-
менные глыбы с татарскими и сибирскими надписями, не го-
воря уже о сотнях рукописей с начатыми работами, места ко-
торых, равно как и ассигнаций, запрятанных по разным кни-
гам, знал только Погодин»65.
Этот погодинский образ, судя по всему, и наложился у
Гоголя на литературно-религиозные стереотипы.
БЕСЫ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ. За пределами этого инди-
видуального подтекста специфика гоголевских типов состоит,
годник. Собрание сочинений в прозе и стихах современных русских писа-
телей» — т. е. в период гоголевской работы над МД. Но Гоголь, хотя бы в
общих чертах, мог ознакомиться с романом и гораздо раньше, при содей-
ствии Погодина, которому Квитка прислал рукопись (в первой редакции)
еще в конце 1833 года. Сходство между персонажем Квитки и Плюшкиным
отмечалось еще в начале века, но советские исследователи (Крутикова, Зуб-
ков и др.) отвергали мысль о возможном заимствовании, усматривая в ней
кощунственное покушение на приоритет Гоголя и нарушение литературной
субординации.
63 Ср. в воспоминаниях СМ. Соловьева: «Погодин, мелочный торгаш, любит
даровщинку, любит не дать, недодать; выпустить деньгу из рук для него
очень тяжело, хотя бы он и знал, что впереди будут барыши; Погодин сам
признается, что он корыстолюбив», — и этот недостаток заслоняет некото-
рые его достоинства. Цит. по: Московский университет в воспоминаниях
современников (1755-1917). М., 1989. С. 342.
64 Гоголь давно и неприязненно присматривался к личности своего друга. См.
ценное наблюдение о том, что гоголевская характеристика Погодина в ВМ
совпадает с самооценкой последнего: Умбрашко К.Б. М.П. Погодин: Чело-
век. Историк. Публицист. М., 1999. С. 56.
65 Цит. по: Вересаев В. Указ. соч. С. 271.
516
Часть вторая. Вавилон
среди прочего, в том, что душевладелыды — не просто демони-
ческие захватчики сакрального объекта, но и жертвы дьявола,
жертвы мертвящих «страстей». В обоих случаях, однако, мож-
но понять, почему спустя много лет Гоголь, услышав чтение
поэмы, в сердцах бросил: «Какую чертовщину вы читаете, да
еще в великий пост!»66. Негативная трактовка типов продик-
тована в конечном счете позицией средневекового дуалисти-
ческого морализма, побудившей Шевырева сравнить Плюш-
кина с персонажами Дюрера, а Скабичевского заявить, что об-
разы Собакевича и пр. чудовищны не только для романтиче-
ских мечтателей, но и для «любого средневекового аскета вро-
де Савонаролы»67.
Основание для сближения демонов с омертвевшими и ог-
лупевшими душами Гоголь мог без труда почерпнуть в христи-
анской антропологии, к примеру у св. Григория Синаита, в
том месте, где, рассуждая о пяти видах «восстания страстей и
брани плотской», он говорит об их демонах — «князьях зло-
бы»: «Были и они некогда умами; но отпадши от оного безве-
ществия и тонкости, вещественную некую дебелость стяжал
каждый из них, отелесясь по чину и действу, коим окачест-
вился действенно <...> И дивиться сему нечего, когда и наша,
по образу Божию созданная душа, знать Бога не захотевши, сде-
лалась скотскою, бесчувственною, по причине наслаждений ве-
щественным»68.
ТИПЫ КАК СТАДИИ ПАДЕНИЯ СОФИИ. Эти воз-
зрения выказывают некоторую, хотя и опосредованную, зави-
симость от гностической темы падшего Логоса или Нуса. И,
соответственно той же традиции, пять гоголевских помещиков
являют собой как бы суммарный образ падшего ангела, кор-
респондирующий с образом России как падшей Софии.
В валентинианском мифе София, отлученная от горнего
света, претерпевает ряд тягостных эмоциональных состояний.
Это: 1) печаль, тоска, вызванная неспособностью удержать свет;
2) страх потерять жизнь; 3) замешательство, смятение либо оже-
сточение, исступление, ярость; 4) невежество или неведение,
объединяющее на своей основе все предшествующие состоя-
ния; и наконец, 5) переходная стадия — обращение69, поворот-
66 Там же. С. 486. (Воспоминания В. Репниной.)
67 Скабичевский Л. Указ. соч. С. 480.
68 Добротолюбие. Т. 5. С. 229.
69 См.: Jonas H. The Gnostic Religion. P. 187-188.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
517
ный пункт, источник бытия, промежуточного между материей
и духом, тьмой — и утраченным светом. Не знаю, правомерно
ли говорить о какой-либо преемственности церковной антро-
пологии по отношению к этим схемам. Вероятнее, речь идет
все же об общих архетипических комплексах, ибо созвучный
перечень, прикрепленный к демонологической семантике, про-
сматривается в многообразных христианских традициях: его
можно найти и у того же Григория Синаита (за мечтательной
«прелестью» следует «хуление, за хулением страхование, за стра-
хованием — трепет, за трепетом — исступление из ума»70), и в
барочно-пуританской аллегорике Мильтона, в четвертой кни-
ге «Потерянного рая», где эти аффекты приданы Люциферу и
соотнесены с грехопадением человека. Очень близкую града-
цию аффектов мы найдем, скажем, у Хераскова в первой пес-
не «Россиады». У христианских и в том числе барочных мис-
тиков потеря подлинного света связывалась на первой стадии
(отчасти под влиянием античного жанра загробных видений)
с мраком или же с «пепельными» тонами лимба71, с тускло-
стью, туманом, сулящим приближение иного, адского свече-
ния — а также с печалью, тоской, скукой. («Меланхолия есть
из тьмы», — поучал С. Гамалея). По Юнгу-Штиллингу, оби-
тель падших духов, находящаяся «на западной стороне Царст-
ва Теней», состоит «из трех областей: первая называется Цар-
ство Скорби; вторая Царство Тьмы; третья Царство Огня»12. Ср.
преддверие ада в херасковском «Владимире»:
Там некий тусклый свет разлился по земли
Подобный зареву, светящему вдали...
Там Скука царствует, склонив чело в колени...
Затем рисуется знакомая череда олицетворенных аффектов:
Там дышущая Грусть, одушевленны Страхи.
Там в вихрях грешники вращаются как прахи.
70 Добротолюбие. Т. 5. С. 232.
71 Ср. наблюдение Ю. Манна, связавшего безличие и психологическую пус-
тотность Манилова («ни то, ни се») с отправным пунктом дантовского ада —
с его «просцениумом», заселенным ничтожными, этически нейтральными
персонажами: Манн Ю. Поэтика Гоголя. С. 358. Само соотнесение чичиков-
ского маршрута с адом имеет очень старую традицию, к которой, помимо
А. Белого, примыкали С. Шамбинаго (Указ. соч. С. 152—153), Д.Н. Овсяни-
ко-Куликовский (Собр. соч. Т. 1. М.; Пг., 1923. С. 2—33), А.А. Елистратова
(Указ. соч. С. 88—91) и ряд других авторов.
72 Штиллинг Г. Приключения по смерти. Ч. 1. СПб., 1805. С. 59.
518
Часть вторая. Вавилон
И далее, после развернутого изображения мстительной
злобы, дается резюмирующее неведение, забвение:
О благе в вечности и мысли потушенны.
Спасение же приоткрывается только в плане отвергаемой
возможности:
И можно ли тогда соединиться с Ним,
Когда Он чистый свет, мы тмою быть хотим?73
Этой стадиальности у Гоголя в какой-то мере отвечает
сама последовательность расположения портретов, заслужива-
ющих теперь нового, более обстоятельного рассмотрения под
углом теософских концепций, отождествлявших преисподнюю
с царством страстей. Итак, Чичиков посещает: 1) скучнейше-
го Манилова, в «пепельном» облике которого преобладают чер-
ты мечтательной меланхолии; 2) охваченную страхом Коробоч-
ку («помещица испугалась необыкновенно»); 3) вспыльчивого
и сварливого Ноздрева, чье поведение, как и ответное замеша-
тельство героя, не требует, видимо, комментариев; 4) косного
невежду Собакевича («Толкуют — просвещение, просвещение,
а это просвещение — фук!»); 5) Плюшкина, в котором матери-
альное начало разложилось в «прореху», а с другой стороны —
в символический сад. Именно последнему помещику, замыка-
ющему собой портретную галерею, предстояло духовно возро-
диться (да и главу о нем Гоголь читал на Страстной, «перед са-
мой заутреней Светлого Воскресения»).
Как мы убедились, сниженно-бытовое смягчение теософ-
ской схемы не было индивидуальным нововведением Гоголя.
Еще в 1820-х годах его проводил Булгарин в утопическом «Пу-
тешествии к средоточию земли», где он в просветительской ма-
нере последовательно изобразил три аллегорические страны: Иг-
норацию (край невежд), Скотинию и счастливую Светонию74.
Генезис темы только маскировался, но не устранялся в
подобных построениях. Так, «скука смертельная», внушаемая
слащавым сентименталистом Маниловым, исподволь примы-
кает к исходному унынию, тоске как опаснейшему греховно-
му состоянию с точки зрения христианской антропологии (под-
робнее о многослойной символике маниловского топоса см. чуть
далее). Произведя соответствующую замену, Гоголь позднее, в
73 Херасков М. Владимир. С. 108, 110-111.
74 См.: Булгарин Ф. Невероятные небылицы, или Путешествие к средоточию
земли//Булгарин Ф. Сочинения. Т. 3. 4. 5. М., 1828. С. 170.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
519
письме Языкову (1844), включенному в ВМ, воспроизвел этот
набор аффектов, открыто прикрепив их к персонажам поэмы
и, главное, открыто переосмыслив ту же последовательность
как злополучную душевную историю некоего по-масонски обоб-
щенного человека: «Попрекни же прежде всего <...> умных, но
унывших людей <...> Потому что уныние проклято Богом. Ис-
тинно русского человека поведешь на брань даже и против уны-
ния, поднимешь его превыше страха и колебаний земли <...>
Уже он далеко от берега, и несет его ничтожная верхушка све-
та, несут обеды <...> сонное опьянение; нечувствительно об-
лекается он плотью и стал уже весь плоть, и уже почти нет в
нем души». Как видим, перечень завершается Собакевичем —
и сразу же дан переход к Плюшкину, последней грани духов-
ного умирания, за которым, однако, последует воскресение: «За-
вопи воплем, выставь ему ведьму-старость, к нему идущую, ко-
торая вся из железа, пред которою железо есть милосердие, ко-
торая ни крохи чувства не отдает ни назад и обратно. О, если
б ты мог сказать ему то, что должен сказать мой Плюшкин,
если доберусь до третьего тома "Мертвых душ"!».
ПУТЬ ЧЕРЕЗ СТИХИИ. В гностической концепции
вышеперечисленные аффекты Софии, объективируясь, стано-
вились четырьмя материальными и одной, пятой, — эфирно-
психической субстанцией. Отождествление демонов как оли-
цетворенных грехов — негативных психических состояний — с
духами стихий было общим местом и средневековой, и позд-
ней демонологии. Ср. отголосок той же гностической темы у
Хераскова: «И должен грех в сию стихию превратиться, / Ка-
кую привлечет, какою заразится»75. Обволакиваясь страстями,
душа низвергается тем самым в ад «стихийного» плотского за-
точения, теряя связь с Богом. «Мы посреди ада водворяемся, —
писал С. Гамалея, — в адских стихиях живем, то есть в гордо-
сти, зависти, любостяжании и гневе»76; по определению Лопу-
хина, зов Божий раздается «в душе громче или слабее, по ме-
ре густоты и пространства ее сферы, которую в падении соору-
жают и расширяют страсти ее, помыслы и деяния плоти и
крови»77. Гоголевскому нарастанию «задОров» и «страстей», про-
анализированных Гиппиусом и Чижевским, отвечает в поэме
75 Херасков М. Владимир. С. 111.
7<> Письма С.И.Г[амалеи]. Кн. I. С. 51.
77 Лопухин И.В. Некоторые черты о внутренней церкви. С. 25 (вторая паги-
нация).
520
Часть вторая. Вавилон
целенаправленное сгущение грубой материальности — от Ма-
нилова как пустого каркаса и пассивной формы до разбухше-
го Собакевича и плюшкинской «кучи», — и ее обратное разре-
жение в одухотворенном рисунке плюшкинского сада и поле-
те птицы-тройки.
Не менее традиционным было и знакомое Гоголю ото-
ждествление страстей и стихий с пятью чувствами. С точки
зрения теософии, воскресение есть преодоление того и друго-
го, победа духа над «темным стихийным человеком». Отсюда,
между прочим, вышеупомянутый масонский ритуал пятикрат-
ного вставания из фоба, отозвавшийся в стихах Ф. Глинки: «И
в пятичувственные гробы / Войдет вторая жизнь — любовь!».
Было бы наивно однозначно прикреплять гоголевские об-
разы к тому или иному «темпераменту», чувственному воспри-
ятию и элементу, хотя непосредственные привязки такого ро-
да действительно демонстрировались в русской прозе 1830-х го-
дов — в натурфилософско-характерологических классификаци-
ях Степанова мы найдем прямое соотнесение «темпераментов»
с образующими их стихиями. Важнее зато общеконцептуаль-
ная преемственность МД от гностико-теософской темы спа-
сительного прохождения души сквозь «мертвые стихии», раз-
работанной в масонской аллегорике, у Сковороды («Разглагол
о древнем мире», «Разговор пяти путников» и др.) или у Юн-
га-Штиллинга: «Ты прошел путь от мира чрез все четыре сти-
хии и находишься уже недалеко от источника» (стихии, конеч-
но, здесь соответствуют также сторонам света).
Разумеется, в МД все куда сложнее, но напомню хотя бы
о гоголевском рисунке для обложки первого тома (на бароч-
ную стилистику которой указала Е. Смирнова) и о такой чис-
то масонской детали, как изображение черепов. Насколько МД
зависят от всей этой огромной аллегорической традиции, по-
зволяет судить их сопоставление с масонскими романами или
с «Ключом к таинствам натуры», штудируемым почтмейсте-
ром. Херасковское заманивание путника злыми силами у Го-
голя сплющилось в «Заманиловку», а «Обитель смирения» и
«Храм самопознания», с которых у Эккартсгаузена начинает-
ся восхождение пилигрима, превратились в пародийный ма-
ниловский «Храм уединенного размышления».
ЗАМАНИЛОВКА. Задрапированный в пародийно-сен-
тименталистские тона образ Манилова, который открывает
собой помещичью кунсткамеру, несет, однако, наибольший
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
521
символический заряд и наделен наибольшей сложностью с точ-
ки зрения своего религиозного генезиса и пространственной се-
мантики. В нем, среди прочего, скрестились две травелогиче-
ские модели, задействованные в МД, точнее, два отправных
пункта каждой из них: один, уже упомянутый, — это первая
фаза нисхождения в ад; другой —- исходная точка паломниче-
ства, духовных скитаний. Итак, в первом своем амплуа усадь-
ба Манилова — это типичный лимб, бесплодный, окантован-
ный пеплом и выдержанный в тускловато-бесцветной ауре:
«Темнели вдоль и поперек серенькие <...> избы <...> нигде
между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени; везде гля-
дело только одно бревно <...> День был не то ясный, не то мрач-
ный, а какого-то светло-серого цвета».
Это гуманизированный фон того же самого загробного
царства, которое у Штиллинга дано как первая страна ада:
«Безмолвный сумрак простирался по всему небесному прост-
ранству! <...> Все кажется тень только»; «Здесь не видно никакой
травки; все, что инде прорастает, носит на себе печать смерти и тле-
на; и земля сама кажется черным хрящем и пеплом»78.
Русская версия лимба:
«Казалось мне, в долине я стою — / И широко простерлась та
долина, / Но без травы, безжизненно пуста, / Она была как черная
плита, / Как угольный остаток исполина... / Медлительны, унылы,
тяжелы / Пары земли, как глыбы зыбкой мглы, / По высотам сгу-
щались и плотнели <...> / Сливали все в надгробную печаль <...>/
Там было все — и вид, и вещество: / Изнурено и чахло, и мертво»79.
В травестийных формах такой пепельный антураж тоже
мог сочетаться с маниловской «скукой смертельной»:
По трем ступеням вниз
Их лествица вела,
Неплодоносная долина где была.
Засохши дерева вокруг ее стояли
И скуку вечную собою представляли80.
78 Штиллииг Г. Приключения по смерти. Ч. 1. С. 61.
79 Соколовский В. Хеверь. Драматическая поэма. СПб., 1837. С. 70—71.
80 Майков В. Игрок ломбера// Майков В. Избр. произведения. М.; Л., 1966.
С. 67. Ср. у Котляревского в «Энеиде»: «Там все поблццю i поблекло, / Не-
ма Hi мюяця, Hi зв1зд, /Там титько тумани велию, /Там чугш жалобнии кри-
ки» (Котляревский И.П. Указ. соч. С. 96).
522
Часть вторая. Вавилон
Если мотивы маниловской скуки и уныния сплетены
именно с этой травелогической темой, то с другой сопряжено
приторное и вязкое радушие хозяина. В этом втором своем зна-
чении — как начальная станция паломничества — «Заманилов-
ка» выказывает не менее очевидное родство со всем коварны-
ми локусами, единственная функция которых, особенно на ран-
них этапах восхождения, состояла в том, чтобы заманить к се-
бе неопытного путника, соблазнить, околдовать его. Такую роль
у Хераскова в «Кадме и Гармонии» принимают на себя преле-
стные девы (которые на поверку оказываются гарпиями), а у
Юнга-Штиллинга — гостеприимная соблазнительница, замани-
вающая к себе Остенгейма81. Прообраз таких пространств —
всевозможные оазисы мнимого блаженства, античные острова
искусительниц и т. п. В случае Манилова вся эта утопическая
линия отнесена к сфере его пустых и приятных грез об идил-
лии неразлучной дружбы с Чичиковым.
Конечно, идея лимба плохо сочетается с идеей «замани-
вания»; но сохранены обе — отсюда и компромиссная форму-
ла: «деревня Маниловка немногих могла заманить своим ме-
стоположением».
СКВОЗЬ ЭОНЫ. Как я уже говорил в первой главе, па-
ломничество теософского странника должно завершиться Хра-
мом Мудрости, куда он пробирается сквозь череду антиутопи-
ческих миров — стран или планет, персонифицируемых их бес-
тиальными повелителями (см. на русском материале у Хера-
скова, П. Львова, Левшина, Боброва и др.). В показе помещи-
ков Гоголь использует — особенно в МДч — тоже бестиальные
метафоры, только скрещенные, как в Ш, с нравоописательной
физиогномикой 1830-х годов (Шевырев, сопоставивший гого-
левских помещиков с теми или иными животными, в общем
верно уловил этот принцип, хотя и скомпрометировал свои на-
блюдения курьезными домыслами). Каждое поместье — это
обособленное, индивидуализированное пространственно-вре-
менное образование82, «хронотоп», если воспользоваться здесь
81 Юнг-Штиллинг Г. Тоска по отчизне. 4. 1. С. 123 и ел.
82 Полнейшая условность календарной и прочей хронологии в МД давно оза-
дачивала критиков, привыкших считать Гоголя реалистом. См.: Бузескул В.П.
К какому времени года относятся похождения Чичикова в «Мертвых душах»:
(К характеристике литературных приемов Гоголя) // Сб. Харьковского ист.-
фил. об-ва. Т. XVIII. Харьков, 1909. С. 481—484; Измайлов А.А. Пятна на солн-
це// Кривое зеркало. Пародии и шаржи. СПб., 1912. С. 85—87. Оба автора
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
523
терминологией Бахтина, — или же эон, если раскрыть фило-
софскую подоплеку его термина. Как в теософских путешест-
виях Хераскова и Боброва, изображавшего серию эонов, про-
странственно-временные параметры в МД всякий раз произ-
водны от психологической и аллегорической специфики дан-
ного локуса.
БРИЧКА И ХИТОН. Поскольку успешное странствие
в МД обеспечивается благодаря постоянной маскировке Чи-
чикова, имитирующего во всем своем образе, вплоть до холо-
стяцкой брички, «благоприличие изумительное», нащупывает-
ся очевидная связь его пути с бегством некоторых персонажей
петербургского цикла или с шествием Башмачкина сквозь сти-
хии. В каком-то смысле героев МД и Ш объединяет общий мо-
тив «хитона», служившего в древних мистериях астральным те-
лом или «повозкой» (ochema) для прохождения души через пла-
нетные сферы либо стихии — и теперь мы вправе предполо-
жить, что именно такова подоснова сквозного функционально-
го единства одежды и транспортного средства (коня, экипажа)
у зрелого Гоголя, ранее отождествлявшего ее с демонизмом как
принципом чистой мобильности. Подобная трактовка защит-
ного одеяния, актуализованная масонскими ритуалами, пере-
кликается в МД, как и в Ш, с памятными образами Сковоро-
ды — с его подлинной «епанчой» или «ризой», спасающей от
«мертвых стихий». Этот переход от коня-одеяния как демони-
ческого вспомогательного средства к гностической интерпре-
тации включал в себя промежуточную стадию, на которой
функциональное соотнесение одежды или тела с экипажем да-
валось и в нейтральном контексте, на элементарно-метафори-
ческом уровне — в ИФШ сюртук «с огромным стоячим ворот-
ником» просто сравнивается с бричкой — и под углом паро-
дийно-эскапистской топики: в К Чертокуцкий прячется в ко-
ляске, закрывшись «фартуком и кожей». Точно так же при ви-
де похорон прокурора Чичиков, убегающий из города, забивается
в угол брички, «закрыв себя кожею». Однако последняя сцена
подчеркнуто многопланна — она апеллирует и к евангельско-
му образу путника, который покидает мертвецов, погребаю-
щих мертвеца, и одновременно к сюжету о замаскированном
гностическом герое, ускользающем от архонта и его законов
(олицетворяемых здесь прокурором).
нашли здесь случайный «недосмотр» Гоголя. На заведомую фиктивность вре-
мени в МД первым указал А. Белый.
524
Часть вторая. Вавилон
ОБОРОТЕНЬ. Но тема чичиковского бегства осложне-
на и многими дополнительными мотивами, обусловленными
амбивалентностью центрального образа. Этот протеический
герой, наделенный «темным происхождением» и связанный с
границей и чужаками (служба на таможне, контакты с еврея-
ми-контрабандистами), явно отдает маскирующимся дьяволом-
оборотнем. Внешне столь сходный со степановским Горяновым
тип приятного, обходительного и солидного человека, на по-
верку оказывающегося проходимцем, продавшимся дьяволу,
был воспринят Гоголем при посредстве богатой — притом не
только плутовской — традиции. Таков приятный прохвост Ца-
плин в «Пустодомах» Шаховского; у Загоскина в «Юрии Ми-
лославском» выведен предатель — боярин Истома, благооб-
разный персонаж, имитирующий «добросердечие и чувстви-
тельность».
Дополнительный интерес представляют тут литературно-
критические параллели. В начале 1842 года Шевырев в про-
граммной статье «Взгляд на современное направление русской
литературы» следующим образом изобличал своих противни-
ков в приспособленчестве, бездушии и лицемерии:
«Вот он в виде купца [подразумевается Полевой]: и в литера-
туру он вводит все купеческие приемы, всю торговую оборотливость
<...> либерал с либералами, философ с философами, весельчак с ве-
сельчаками. С равным участием говорит он дамам о модах, юношам
об философии, не понимая ее вместе с ними, и готов читать уроки
обо всем, хоть, например, о румынском языке и о политической эко-
номии...
Вот он в виде авантюриста [намек на Булгарина]... Без отчиз-
ны, странствовал он по Божьему миру и искал приключений... Был
всем, чем хотите...»83
Мы вскоре увидим, насколько внушительной была пере-
кличка между статьей Шевырева и патриотической патетикой
МД. Но пока я предлагаю сопоставить приведенную цитату с
гоголевским описанием Чичикова — вечного странника и аван-
тюриста:
«В разговорах... он очень искусно умел польстить каждому»;
«О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли
речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; гово-
рили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные заме-
83 Москвитянин. 1842. Ч. 1. № 1. С. XVIII.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
525
чания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казен-
ною палатою, он показал, что ему небезызвестны и судейские про-
делки; было ли рассуждение о биллиардной игре — и в биллиардной
игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о доброде-
тели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об вы-
делке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных
надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы
сам был и чиновником, и надсмотрщиком».
Шевырев писал эту статью приблизительно в то же вре-
мя, когда Гоголь заканчивал МД. Трудно сказать, кто здесь на
кого повлиял — скорее всего, речь идет о прямой конверген-
ции или, что еще более вероятно, об однородной рисовке тем,
выработанной в ходе продолжительного дружеского общения.
Если вернуться к сюжетной канве гоголевской поэмы, то,
в чисто функциональном отношении, близким к Чичикову ока-
жется и демонический притворщик Лажечникова («Последний
Новик») — тот ночной гость, который нарушает уединение ска-
редного барона Фюренгофа, вторгаясь к нему, как Чичиков —
к Плюшкину. Это крещеный еврей Элиас Никласзон, личность
такого же темного происхождения, как гоголевские бесы вро-
де Петромихали и пр. («Не знали именно, откуда он родом, хо-
тя выдавал он себя за немца. Иные почитали его итальянцем,
другие уверяли, что он из роду, считающего своим отечеством
то место, где находят для себя более денег».) Привлекательный,
приветливый и улыбчивый Никласзон, подобно Чичикову, со-
четает в себе и эту маскировку с «неукротимым терпением» в
продвижении к меркантильной цели. «Разговор его был самый
уступчивый и сладкий; казалось, он не находил слов для про-
тиворечия <...> Он умел угодить всем, от госпожи до дворо-
вой собачки <...> Но высшее в нем достоинство, которыми по-
крывались все другие и с которыми можно далеко пойти в све-
те, были: уменье выдерживать и уменье пользоваться».
Другой, еще более зловещий предшественник Чичикова —
страшный Мельмот-скиталец, «человек средних лет, серьезный
и степенный на вид», приятный собеседник и рассказчик, об-
ладающий, подобно герою МД, неистощимым запасом зани-
мательных историй. За этими и некоторыми другими чичиков-
скими двойниками84 стоит общий прототип — оборотень-Са-
84 Елистратова привлекает также ряд параллелей с аморальными героями Тек-
керея, Диккенса и Бальзака. В качестве наиболее близкого источника, на
мой взгляд, абсолютно убедителен выделенный ею бальзаковский коммиво-
яжер Годиссар (1837), во многих подробностях (дородность, жовиальность,
526
Часть вторая. Вавилон
тана, каким он выведен у Мильтона, Баньяна и у их русских
последователей: «Но злобный мира князь, хоть мраками одет, /
Приемлет кроткий вид, являет ложный свет». Но в этом сво-
ем протеическом качестве дьявол всего лишь имитирует апо-
стола Павла, о связи которого с Чичиковым речь у нас пойдет
ниже.
ЧЕРВЬ, таящийся в Чичикове, — довольно частая в цер-
ковной и вообще духовной литературе аллегория сатанинско-
го начала: «Нечестивый хотел бы от него отделаться, отвязать-
ся и задушить оное в себе, и старается избавиться от сего то-
чащего червя, от сего запазушного змея <...> Душа, ищущая Бо-
га, угрызаема сим точащим червем»85. Ср. у русского масона:
«Еще тщеславие сплетало в мыслях вервь / И сребролюбие то-
чило плоть, как червь»86. Попадается, хотя и реже, этот образ
у гоголевских современников, например, у Бернета (1838): «И
червь страстей догробных точит»87. В начале 1840-х годов но-
вый друг Гоголя Шевырев засвидетельствовал аналогичную ме-
тафору в религиозной философии Баадера: «Подобно тому, как
в нас есть черви — произведения нашего собственного живого
организма, — так в самости человеческой, когда она отпадает
от Бога, хочет образоваться самостоятельно, зарождается червь,
который может разрушить всю жизнь нашу и производит му-
ку и тоску душевную»88.
АНТИХРИСТ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ. Сточки зрения
русской специфики существенно, что ловля и скупка душ, про-
изводимые Чичиковым, строящим богатство на трупах («наро-
ду, слава Богу, вымерло немало»), в старообрядческом и вооб-
ще народно-религиозном мифотворчестве прямо ассоцииру-
ются, как настойчиво подчеркивает сам Гоголь, с деяниями Ан-
тихриста; последний мотив вновь заставляет нас вспомнить,
конечно, о Петре Первом и его пресловутой подушной пода-
ти, которую сектанты связывали с «Рукописанием Адамовым»
и со старой богомильской темой захвата душ Сатаной.
обходительность, неистощимое красноречие, даже пародийно-«наполеонов-
ские» черты) предвосхищающий гоголевского скупщика душ. См.: Елистра-
това А.А. Указ. соч. С. 177, 184.
85 Таинство креста. С. 90.
86 Херасков М. Владимир. С. 95.
87 Поэты 1820-1830-х годов. Т. 2. С. 653.
88 Шевырев С. Христианская философия. Беседы Баадера// Москвитятнин. 1841.
Ч.З. №6. С. 408.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
527
В контексте гоголевской эпохи эта тема вела, однако, к
образу Наполеона89 — пусть пародийного, «годиссаровского»,
за которого принимают Чичикова; а Чичикову-Наполеону про-
тивопоставляются пародийные же иконы — портреты Кутузо-
ва, Багратиона и греческих борцов за веру, украшающие дома
помещиков-душевладельцев. Они оживут только во втором то-
ме, пройдя через образ «картинного генерала» Бетрищева, «ис-
торию генералов» и окончательно воплотившись в князе — по-
борнике правды, который вступает в священную войну со стя-
жательством, губящим русскую землю.
Парадоксальным способом Чичиков и предстанет той си-
лой, что, подобно героям первой группы текстов, вызовет это
сакральное начало к активности.
АПОСТОЛ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ. Ибо беззаконные
махинации Павла Чичикова, претворяющего мертвые, бумаж-
ные, «несуществующие» души в живительную реальность «при-
обретения», имеют и обратный, глубоко позитивный смысл, в
рамках которого фигура протеического «приобретателя» душ
обнаруживает функциональное сходство не только с историче-
ским персонажем Полевого или с ним самим в шевыревской
рисовке, но и с образом другого «приобретателя» — апостола
Павла, давшего себе такую характеристику: «Бых Иудеем яко
Иудей, да Иудея приобрящу, подзаконным яко подзаконен, да
подзаконныя приобрящу, беззаконным яко беззаконен <...> да
приобряшу беззаконныя <...> Всем бых вся, да всяко некия спа-
су» (I Кор 9:20-22)90.
Как известно, учение Павла всегда было питательной сре-
дой для всевозможных ересей гностического толка. Действие
МД развертывается, судя по контексту, в александровскую эпо-
ху, пронизанную мистическими настроениями, — обстоятель-
ство, заботливо подчеркиваемое самим автором. Писалась же
поэма в тот период, когда эти настроения получили новое и
отчасти более радикальное развитие. Призрак Александра I уже
путешествовал по Сибири. В народе заново активизировались
эскапистские тенденции: поиски реки Дарьи, Беловодья (ожи-
вившиеся еще с начала 1820-х годов), массовые побеги кресть-
89 См.: Гуминский В.М. Гоголь и Наполеон// Гоголь: Загадка третьего тысяче-
летия: Первые Гоголевские чтения в Москве. М., 2002. С. 212—233.
90 На параллель между Чичиковым и ап. Павлом обстоятельно указали А.Х. Голь-
денберг и С.А. Гончаров в своей работе «Легендарно-мифологическая тра-
диция в "Мертвых душах"» (Русская литература и культура нового времени.
СПб., 1994. С. 34-40).
528
Часть вторая. Вавилон
ян в Закубанье и Анапу, резко участившиеся в 1837—1839-х го-
дах, и т. п. Ср. у Гоголя замышляемое Чичиковым «переселе-
ние» выкупленных душ «в Херсонскую или Новороссийскую
губернию, в сельцо Павловское» — в сущности, именно туда,
где с богатырским размахом «гуляли» герои ТБ, не знавшие рус-
ского крепостного права. (Впрочем, и сама покупка собствен-
ного «села» в крепостнической России могла аллегорически пе-
реосмысляться как спасение души: «Блаженна душа, купившая
село покаяния»91.)
Стоит напомнить сказанное в разборе Н. Крестьянские
побеги, которым уделено заметное место в МД, идеологичес-
ки санкционировались сектантско-старообрядческим «народ-
ным гностицизмом», чаявшим избавления от Сатаны и его при-
служников, воцарившихся в империи. В своей же экстремист-
ско-протестантской форме «духовное христианство» отвергало
не только казенную церковь, но и староверческую обрядность,
вообще любое институционализированное вероисповедание —
а вместе с ним, само собой, и весь безбожный государствен-
ный уклад чиновничьей и крепостнической России. В 1840-е го-
ды сложилась хилиастическая секта «иеговистов». Ее основа-
тель, артиллерийский капитан Ильин в числе прочих антикле-
рикальных воззваний сочинил своеобычный стихотворный на-
каз, который поможет нам лучше уяснить негативистскую сто-
рону гоголевской поэмы, включая сюда и образы набожных
душеторговцев — Коробочки и отца протопопа:
Православье без любви
Считать созданьем сатаны;
Попов, пасторов и муллов —
За торгашей, вралей, плутов;
Ханжей, монахов и кликуш —
За сонм безумных, мертвых душ\
Судей, владык, синод, сенат —
За сонм губителей, за ад...
Зане захват людей в рабы
Проклят от Бога Еговы92.
Аналогии между добыванием души — «грамоты» в ПГ и
выкупом душ в поэме уже проводились исследователями, и оста-
91 Еп. Игнатий Брянчанинов. Указ. соч. С. 23.
92 Цит. по: Бонч-Бруевич В.Д. Избр. соч. Т. 1. С. 300.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
529
ется указать на то, что тема освобождения души и слова здесь
трансформируется в фиктивные купчие со списками кресть-
янских имен, выполняющие ту же функцию, что и фальши-
вый паспорт беглеца-Носа или пародийные паспорта сектан-
тов-«странников» («бегунов») — самого бескомпромиссного от-
ветвления старообрядчества:
«Отпустил мя раба Божьего великий господин града Вышне-
го, Святого уезда, пустынного стана, села Будова, деревни Неткина,
чтоб не задержали бесы раба Божьего нигде»; ср. в бегунской песне:
«Паспорт у нас из града вышнего Ерусалима. / Убежали мы на волю
от худого господина»93.
Покидая со списком мертвых и беглых душ последнего,
пятого помещика, Чичиков издает носом трубный глас, кото-
рый, как мы помним по Библии, возвещает свободу обитате-
лям земли (Лев 25) и Страшный Суд. В то же время этот труб-
ный звук, как подметили С. Гончаров и А. Гольденберг, род-
нит Чичикова с его новозаветным патроном, Апостолом Пав-
лом. Ибо, согласно Сковороде, Павел, стремящийся «приобре-
сти человека» и воскрешающий его из мертвых, — это «труба
вселенной» («Разглагол о древнем мире»).
СПИСОК ДУШ. Средством же оживления душ, как про-
ницательно отметил Набоков, а за ним Синявский, становится
своеобразная магия крестьянских имен, оглашаемых Чичико-
вым в процессе составления купчей94, — герой дарует им тем са-
мым новое бытие, явленное в истории их похождений, заведо-
мо гипотетических и потому не скованных локализованной, од-
нозначно статической данностью реальной биографии. Эта во-
рожба, предваряемая магическим танцем Чичикова, вырастает
из простой графики номинаций, отождествляемых с «душами».
93 Чистов К.В. Указ. соч. С. 244, 245. См. также: Мальцев А.И. Староверы-стран-
ники в XVIII — первой половине XIX в. Новосибирск, 1996. С. 27, 200. Разу-
меется, в случае МД уместно было бы говорить скорее о типологическом
схождении, нежели о конкретном влиянии бегунов на Гоголя. О самом су-
ществовании этой секты власти узнали только в 1850 году. См.: Мальцев А.И.
Указ. соч. С. 5.
94 Nabokov V. Nicolai Gogol. P. 100—103; здесь же (р. 98—100) автор трактует
Собакевича, увлеченно рассказывающего о «душах», в качестве носителя ли-
рического воскрешающего начала (что, конечно, верно, поскольку указы-
вает на «человеческий» потенциал этого образа, не сводимого к одной лишь
демонологии, и на возможность такого толкования, при котором топорная
мощь персонажа корреспондирует, пусть комически, с необъятными рос-
сийскими просторами); см. также: Терц А. Указ. соч. С. 473—477.
530
Часть вторая. Вавилон
По наблюдению Синявского, Чичиков в этом утреннем
эпизоде ведет себя на манер Акакия Акакиевича, вступающе-
го в мимический контакт с буквами, которые отражаются, «чи-
таются» на его лице. В сцене подготовки Чичикова к своему
триумфу — балу — происходит нарциссическое, чисто «зеркаль-
ное» отождествление этого оживляемого текста и лица: «Он сде-
лал даже самому себе множество приятных сюрпризов, под-
мигнул бровью и губами и сделал что-то даже языком». Ср. еще
раз ужимки Башмачкина, когда он добирается до «букв-фаво-
ритов»: «И подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами».
Однако сама мимика и магические телодвижения Чичикова,
как танец в Вечерах, сопряженный с семантикой пути и обре-
тения цели, сущностно связаны с привнесением живительной
деформации — растягивания и динамики — в графику текста;
ср. его характерное пританцовывание на балу: «Он подшарк-
нул тут же ножкой, в виде коротенького хвостика или наподо-
бие запятой». В искажении графики проглядывает сквозная тен-
денция героя преступать нормы мнимой благонамеренности,
обнаружившаяся еще в его детские годы, когда, перебивая мо-
нотонное течение прописей о «добродетели», он «приделывал
к букве какую-нибудь кавыку или хвост».
«ВСЕЧЕЛОВЕК» И ВОПЛОЩЕНИЕ РОССИИ.
Теперешние чичиковские операции с именами вроде бы по-
зволяют сопоставить этот «хвост» со «страшным червем» пред-
принимательства, скрывающимся под приятной личиной, но
все дело в том, что к маскировке облик героя целиком не сво-
дится. Безличный, почти статистически усредненный образ Чи-
чикова есть одновременно фокусированное, персонифициро-
ванное усреднение всей России и некоего общечеловеческого
типажа, стадиально развернутого в портретах помещиков и оби-
тателей города. Эта общечеловеческая суть якобы таинствен-
ного героя — весомая лепта в масонский генезис поэмы, и,
если читателю предлагается отыскивать в себе «частицу Чи-
чикова», то здесь мы имеем только повторение херасковской
сентенции, замыкающей похождения Неизвестного в «Баха-
риане»: «Знай, что повесть странная сия / Может быть исто-
рия твоя».
«ФИГУРА ФИКЦИИ» И ПРОБЛЕМА ХУДОЖЕ-
СТВЕННЫХ ТИПОВ. Сообразуясь с этой двойственной —
абстрактно-всечеловеческой и индивидуальной — установкой
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
531
МД, надлежит, мне кажется, переосмыслить и «фигуру фик-
ции», открытую в поэме А. Белым. По его определению, «в по-
казываемом нет ничего, кроме неопределенного ограничения
двух категорий: "все" и "ничто" <...> предмет— пустое и об-
щее место, на котором нарисована фикция <...> системой от-
талкивания от пустых категорий, предмет (личность или вещь),
обросший неопределенными признаками, становится подоби-
ем "чего-то", лежащего посредине <...> Вселенная половин-
чатых свойств, нарисованная в МД, выглядит положительным
равновесием: на самом же деле искомый предмет есть <...> бес-
конечность»95. Согласно Белому, «сквозь все половинчатые оп-
ределения <...> протыкается» тайная сила— «червь», живущий
в Чичикове; сила эта при всей своей размытости, неопреде-
ленности тяготеет к идее накопления и капитализма, ужасаю-
щей самого Гоголя; дается околофрейдистская социологиче-
ская (и, вероятно, не вполне искренняя) интерпретация чичи-
ковской «тайны», тройки-Руси и героя-стяжателя как ее оли-
цетворения.
Сюда, на мой взгляд, правомерно внести следующие кор-
рективы. Гоголевская «фигура фикции» была парадоксально за-
остренным выражением самого принципа типизации, вытекав-
шего из общелитературных сдвигов 1830-х годов, но обретше-
го у Гоголя неявную концептуальную опору в шеллинговском
представлении о творчестве как воплощении бесконечных идей
в конкретных, пластически замкнутых и целокупных формах.
Предельное уплотнение, затвердение этих форм в данности ху-
дожественного типа являло собой пласт повседневной быто-
вой России, взятой в ее «низкой действительности». Но лока-
лизация этой действительности в типе, фокусирующем ее бес-
численные лики, переливалась в обратное размыкание, распа-
хивающее за «типом» пеструю вереницу его гипотетических
двойников; т. е. собирательный образ постоянно приоткрывал
таящийся в себе резерв неисчерпаемых вариативных возмож-
ностей и, будучи их концентрированной метафорой, сам рас-
сеивался в метафорах, прорастающих, как не раз отмечалось в
литературе, автономным и насыщенным бытием. Неисчерпа-
емый потенциал жизни, струящейся в поэме, перехлестывает
все локализованные ситуации и фигуры героев, олицетворяю-
щих собой отстоявшуюся, закосневшую повседневность. Глу-
95 Белый А. Указ. соч. С. 80. О «фигуре фикции» в МД и о многообразии ее
значений см. замечания Ю. Манна (Диалектика художественного образа.
С. 238 и ел.).
532
Часть вторая. Вавилон
бинный же символический слой образов, связанный с их ин-
фернальной и вместе общечеловеческой подосновой, как бы
остается в сокровенном ведении автора и, просвечивая в его
намеках, всякий раз нуждается в дополнительной реконструк-
ции, входящей в читательскую задачу.
Так сосуществуют в МД два типа «бесконечной идеи»:
бытовая российская «натура», уходящая в мозаику гротескных
коловращений, и лирическая бесконечность авторского огля-
да России. Первый ряд постоянно травестирует и пародирует
собою второй (Вудворд), подобно тому, как Россия — «прост-
ранное государство» и богатырь-Собакевич служат ироничес-
ким комментарием к бесконечной Руси и ее грядущему «бога-
тырю», витающему перед пророческим взором повествователя;
но в принципе обе бесконечности — так сказать, отрицатель-
ная и положительная — устремлены к слиянию, обусловленно-
му «синтетическим» направлением эпохи и соответствующей
эволюцией Гоголя.
ГОГОЛЬ И ЧИЧИКОВ. Скрытым, а потом явным опе-
ратором превращений выступает сам повествователь, подви-
зающийся то в непритязательном обличье скромного «холос-
тяка», скитающегося по сирым российским просторам, то в ро-
ли грозного мага и визионера, взмывающего над заворожен-
ной Русью. Оба амплуа проецируются также на Чичикова, и,
аккумулируя в себе два варианта бесконечности, он словно
сжимает их в образе путешествующего «господина средней ру-
ки», «ни толстого, ни тонкого», чтобы затем, в беге символи-
ческой тройки, вырасти в олицетворение русскости и тогда ус-
тупить место самому повествователю как своему метафизиче-
скому alter ego.
Мимикрия Чичикова в этом смысле тоже есть выражение
идеи русского «синтеза». Ее преломлением в МД Гоголь кон-
ца 1830 — начала 1840-х годов мог быть обязан и своему ново-
му другу Шевыреву. Последний в «Истории русской словесно-
сти» писал, возвращаясь к своей любимой идее, что уже на за-
ре русской истории богатырские песни народа указывали на
его грядущее предназначение — посредничать между Азией и
Европой. Причем, по Шевыреву, этот синтетический дар, о ко-
тором говорили тогда по любому поводу, облекался именно в
протеические формы, ибо сулил, что русский народ «прики-
дываться будет оборотнем, то италиянским, то французским,
то немецким, то английским, то каким хотите, не изменяя в
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
533
целом своей народной самостоятельности»96. Эта, высказанная
еще де Сталь, мысль о постоянной русской мимикрии, потом,
в период ВМ, перельется у Гоголя в оценку Пушкина; у Дос-
тоевского она, наряду с прочими идеологическими банально-
стями, станет основой охранительной мифологемы о «всечело-
вечности» русского человека.
Но и она заимствована автором «Пушкинской речи» из статьи
того же Шевырева, который в начале 1840-х довел свою мысль до
логического завершения. Россия, мечтал Шевырев, должна будет из
западного наследия «отринуть благоразумно все то, что служит раз-
рушению, а не созиданию! да найдет в себе самой и в своей преж-
ней жизни источник своенародный, в котором все чужое, но чело-
вечески прекрасное сольется с русским духом, духом обширным, все-
ленским, христианским, духом всеобъемлющей терпимости и все-
мирного общения!»97.
Чичиков бесконечно далек от этого идеала, но в своем
приспособленчестве и «духе общения» он тоже подвержен его
воздействию. С гладким и безликим лицом-копилкой, вобрав-
шим в себя все типы, все протеические метаморфозы россий-
ских равнин, и отождествлена у Гоголя его вышеупомянутая
«маска», постоянно отодвигающая образ в «тайну», известную
только автору. В МД этот всеведущий автор принимает на се-
бя самого сотериологическую миссию, возлагавшуюся им ра-
нее на художников — Вакулу и отца Григория.
За противопоставлением бездуховной и бестолковой Рос-
сии Коробочек и Миняев Руси грядущей скрывается прежнее
богомильское представление о мире, сотворенном или захва-
ченном дьяволом. Одухотворить и оплодотворить его мыслью
может только Бог или Его посланник — художник, впитавший
в себя Премудрость. Как именно должно строиться это умуд-
рение, а также превращение косной бытовой России в мисти-
ческий новый Израиль, мы увидим в конце данной главы.
АВТОРСКИЙ СУД И ОЧИСТИТЕЛЬНОЕ ПРИ-
МИРЕНИЕ. Поэма становится очистительным гоголевским
судом над миром, но, при всей резкости намеченной альтер-
нативы, судом сравнительно милостивым, и, как в Вечерах, на-
правленным на избавление персонажей от власти дьявола.
96 Шевырев С. История русской словесности. М., 1846. Т. 1. С. 6.
97 Москвитянин. 1841. Ч. 1. № 2. С. 295—296. Как видим, Достоевский обра-
тился к этой мысли лишь через сорок лет.
534
Часть вторая. Вавилон
Поскольку гегелевская идея синтеза, замешанная в Рос-
сии второй половины 1830-х годов на натуралистической по-
этике, подтягивалась у Гоголя к идее примирения с действи-
тельностью (сложно взаимодействовавшей все с той же зада-
чей очищения этой действительности), постольку благодушно
смягчалась у него и общая рисовка карикатурных образов, по-
данных, как известно, в тонах диккенсовского и филдингов-
ского юмора. В этом смысле Чичиков, помещики и пр. поль-
зуются бесспорной симпатией автора, несколько подрывающей
все его обличительные тирады. Здесь наиболее ярко сказыва-
ется та любовь автора к «детям своего воображения», в отсут-
ствии которой Гоголь позднее упрекал Лермонтова.
БУМАЖНАЯ ОТЧИЗНА. Поразительный дар творить
образы из ничего, столь восхищавший в Гоголе Набокова, Чи-
чиков разделяет с самим повествователем, также облекающим
иллюзией жизни «несуществующие» души. Опять-таки, как в
Ш или в чичиковских заклинаниях, проанализированных Си-
нявским, этой почти нулевой первоматерией творчества пред-
стает элементарно-техническая фактура текста, порой возвра-
щающая к себе образы, как бы заставляя их демонстрировать
в этом переселении на бумажную родину свою фантасмагори-
ческую природу, родственную стихии поприщинских графи-
ческих вывертов. Ср., например, официальных свидетелей чи-
чиковской покупки, «поместивших себя» на бумагу. Ноздрев-
скому изобличению обходительного и приятного Чичикова,
подшаркивающего на балу ногой «наподобие запятой», соот-
ветствует встречный графический ход в показе шокированных
дам, изобразивших «восклицательный знак на бумажных чер-
тах своих» (МДч).
ПОЭМА КАК ЗОВ И ОТКЛИК. Но негативному, иро-
ническому оживлению текста сопутствует иной, высокий план
метаморфоз. Страница поэмы становится, подобно странице
«поэта» в БГ, зовом, заставляющим откликаться душу неведо-
мого всероссийского читателя-двойника, вызванного к бытию
авторской волей. В МДч такой читатель еще неотличим от ги-
потетического юноши-поэта из БГ: «В сей толпе <...> может
встретиться поэт, всевидец и самодержавный владетель мира,
проходящий незамеченным пилигримом по земле, чье увлаж-
ненное слезою орлиное око и пробужденные твоею страницею
неожиданные чувства может быть отзовутся... И вот уже при
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
535
одной мысли об этом дрожь и священный холод объемлют те-
бя». В основном тексте, в двух лирических отступлениях один-
надцатой главы, риторика отзвука прикрепляется к образу Руси.
В этом панегирике, как и в гоголевском образе поэта-проро-
ка, олицетворяющего слово и душу народа, также прослежи-
вается влияние шевыревских (подсказанных эстетикой Ф. Шле-
геля) концепций русского логоса, тождественного националь-
ной идее. В «Истории поэзии», высоко оцененной Гоголем, Ше-
вырев писал: «Я желал бы уловить в слове народа тайную мысль
его, центр всех его действий; я желал бы подслушать в его сло-
ве этот основной звук души, который взят им из глубины его
и который он верно проводит в общей гармонии всего чело-
вечества. Всякий поэт истинный, поэт, понятый своим наро-
дом, непременно уловляет этот звук и за весь народ свой вы-
ражает в слове его душу»98. Это желание, конечно, тесно увя-
зывалось с тогдашней общей мечтой «обогнать» Запад. В рус-
ле провозглашенного Шевыревым слияния романтизма и клас-
сицизма, познания «существенности» соответствующая миссия
явно отводилась им гипотетическому национальному «поэту»,
уже умудренному жизнью и потому могущему создать отечест-
венный эпос, который соединит в себе охват героической, ве-
личественной поэмы с достоинствами романа и общей зорко-
стью описания. Гомер, Данте и Шекспир, пишет он, «проник-
ли в мир действительности до самой сокровенной его глуби-
ны <...> Они в нем все заметили, от Бога до червя»; «Все эпи-
ческие поэты довершали свои поэмы уже в зрелых летах <...>
Все романисты стали писать уже в зрелых летах. Вальтер Скотт
принялся за роман в 35 лет. Манзони также». И далее, со ссыл-
кой на авторитет Жан-Поля: «Жизни, жизни требует поэзия <...>
История и природа — две великие наставницы поэзии»99. (В но-
ябрьской дневниковой записи 1833 года Шевырев ссылается так-
же на Филдинга, который, «первый после Сервантеса, дал ро-
ману объем самый широкий, эпический <...> Изображение че-
ловечества так, как оно есть <...> подчиненное нравственной
идее, не во вред однако истине и жизни: вот роман Филдин-
га. Это эпопея в прозе, это роман жизни мещанской»100.)
В полном согласии с этим идеалом Гоголь строит в МД
автопортрет, рисуя себя как зрелого «мужа», познавшего дей-
ствительность и «воспитанного суровой внутренней жизнью».
98 Шевырев С. История поэзии. С. 44.
99 Там же. С. 89, 92.
100 Шевырев СП. Дневник. ОР РНБ. Ф. 850. Оп. 1. Ед. хр. 18. Л. 64.
536
Часть вторая. Вавилон
Став глашатаем национального эпического слова, во всей его
емкости — от непечатного слова, услышанного героем по до-
роге, до «бесконечной песни», — он начал принимать на себя
и должность мудрого практического наставника России, встав-
ляя в поэму моральную и хозяйственную дидактику, весьма по-
хожую на обильные речи бегичевских и степановских персо-
нажей, которые сами унаследовали эту обновленную ими тра-
дицию от Булгарина с Нарежным и от назидательно-аллегори-
ческих сюжетов XVIII века. Замещая собой внутреннее слово
старых масонских писателей (раскрывавших его в нравоучени-
ях), романтический глас народа в МД функционально продол-
жал тяготеть к нему. Право поучать и пророчествовать у Гого-
ля обусловливалось предварительным самоанализом и почти
адекватным ему общим «всечеловеческим» душеведением: это
и была его собственная версия той темы самопознания, кото-
рой была одержима вся русская культура его времени. Оттого
МД, с одной стороны, — «душевная правда» автора, как он позд-
нее скажет в «Четырех письмах по поводу Мертвых Душ» (ВМ),
а с другой — вывод из его наблюдений над языковым, психо-
логическим и социальным состоянием России, наблюдений, ко-
торые отвечали «энциклопедизму» 1830—1840-х годов с их склон-
ностью к пестрой эмпирике, обобщаемой «мыслью».
ДУШЕВЕДЕНИЕ. У гоголевских психологических раз-
работок были и другие источники. Прежде всего, прозрачна за-
висимость самой методики сосредоточенного исследования ос-
новной страсти персонажа в МД, как и последующего гого-
левского душеведения, не только от актуальных западных об-
разчиков или от святоотеческой психологии, но также — в не-
меньшей мере — от пиетистской традиции. Ей вообще многим
были обязаны Нарежный, Бегичев, Булгарин, Квитка и другие
прозаики 1820—1840-х годов. В первую очередь, я должен тут
упомянуть классическое, с точки зрения русских пиетистов и
«каменщиков», наставление — книгу Иоанна Масона «О позна-
нии себя самого». Помимо учения о конкретных страстях как
специфике индивидуального грехопадения, в МД отозвалось и
очень популярное представление Масона о «господствующей
страсти», которая незаметно разрастается, подчиняя себе чело-
века101; ср. духовную историю Плюшкина и гоголевские раз-
мышления на ту же тему.
101 Масон И. Указ. соч. С. 96-97.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
537
ПСИХОЛОГИЯ «ФЕДРА». Еще более весомым, на мой
взгляд, психологическим руководством служил для Гоголя пла-
тоновский «Федр», причем изложенная тут теория красноре-
чия скрестилась у него с романтическо-шевыревской трактов-
кой воскрешающего логоса.
Литературный идеал автора МД, заменивший собой ста-
рый мотив почти тавтологически откликающейся родной ду-
ши и дополнивший шевыревскую миссию писателя, — плодо-
творный диалог с читателями, которые получают статус кри-
тически настроенных вопрошателей и собеседников. Так мо-
дифицируется тема оживающих букв из Ш, а заодно и вся
тема волшебного спасительного слова из Вечеров. Теперь сло-
во это вырабатывается совместными усилиями повествовате-
ля-провидца и читающей его России. Отсюда — во втором из-
дании поэмы — знаменитое обращение к читателям с прось-
бой исправить погрешности автора, творя книгу вместе с ним.
МД, преобразующие судьбу России, замещают в этой утопии
теософскую Книгу Промысла, в которой патриотические писа-
тели XVIII века читали прекрасное будущее отечества. Читате-
ли должны снабдить Гоголя знанием российской действитель-
ности, а он, радея об их же пользе, как некий новый Пигма-
лион, ответным созидательным словом воскресит в России омерт-
вевшую душу. Это будет даже не книга, а живая речь, и перед
ее русскими героями, заверяет Гоголь, «мертвыми покажутся
все добродетельные люди других племен, как мертва книга пред
живым словом».
Все это взято из традиции «Федра»102, где Сократ гово-
рит о преимуществе живого слова перед письменным. Настоя-
щее творение — «сочинение, которое по мере приобретения зна-
ний пишется в душе обучающегося», «живая и одушевленная
речь знающего человека, отображением которой можно спра-
ведливо назвать письменную речь» (276ab). Любитель мудрос-
ти составляет «свои произведения, зная, в чем заключается ис-
тина, и может защитить их, когда кто-нибудь станет их прове-
рять, и <...> способен устно указать слабые стороны того, что
он написал» (278с). «Взяв подходящую душу, такой человек со
знанием дела насаждает и сеет в ней речи, способные помочь и
самим себе и сеятелю, ибо они не бесплодны, в них есть семя, ко-
торое родит новые речи в душах других людей, способные сде-
лать это семя навеки бессмертным» (277а).
102 Ср. эту четкую ориентацию на платоновский диалог в хрестоматийных трак-
татах о красноречии: Греч Н. Учебная книга русской словесности. С. 176—177.
538
Часть вторая. Вавилон
Для позднего Гоголя бессловесность читательской мас-
сы — устрашающий знак ее духовной мертвости. Сетуя о судь-
бе поэмы, он восклицает: «И хоть бы одна душа заговорила во
всеуслышанье! Точно, как бы вымерло все, как бы в самом де-
ле обитают в России не живые, а какие-то мертвые души».
Влияние «Федра» сказалось и в другом.
«Поскольку сила речи заключается в воздействии на душу, —
замечает Сократ, — тому, кто собирается стать оратором, необходи-
мо знать, сколько видов имеет душа: их столько-то и столько-то, они
такие-то и такие-то, поэтому слушатели бывают такими-то и таки-
ми-то <...> Таких-то слушателей по такой-то причине легко убедить
в том-то и том-то такими-то речами, а такие-то <...> с трудом под-
даются убеждению <...> Все изученные им виды речей — сжатую речь,
или жалостливую, или зажигательную — ему следует применять во-
время и кстати» (271с—272а).
Столь виртуозное умение приноравливаться к душе того
или иного слушателя, совмещенное с психологическим проте-
измом, Гоголь подарил приобретателю душ Чичикову (между
прочим, платоновское количество видов души он иногда заме-
нял количеством душ, принадлежащих чичиковским собесед-
никам: «Прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них
душ крестьян <...> а потом уже осведомился, как имя и отче-
ство»). Накопленный психологический опыт Гоголь позже пы-
тался употребить и в своих письмах, включая те, что были опуб-
ликованы в ВМ, этом опыте сакрализованного всероссийско-
го наставничества. Сообразуя поучение с характером адреса-
тов, он зачастую просто давал им индивидуализированные ин-
струкции в стиле некой положительной чичиковщины. В сущ-
ности, сами МД призваны были служить обширной памяткой
по типологии душ.
Конечно, это не значит, будто Гоголь, в отличие, напри-
мер, от писателей XVIII века, не позволял себе комического
обыгрывания платоновских мотивов, подобного травестирова-
нию Руси в образе Собакевича и т. п.; будучи органической
частью гоголевской поэтики, постоянный перебой высокого и
низкого планов подчинял себе всю композицию поэмы.
КОНИ ИЗ «ФЕДРА». Андрей Белый указал на скры-
тое психологическое сходство между конями, запряженными в
чичиковскую бричку, и ее хозяином. Кони понимаются Белым
как «способности» Чичикова. Одна из них, персонифицируемая
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
539
«лукавым конем» — чубарым, сосредоточившим в себе свойства
Чичикова — мошенника, «не везет куда нужно, отчего ход трой-
ки — боковой ход, поднимающий околесину». Мне кажется,
источником образа оказался тот, обстоятельно пересказанный
Надеждиным раздел «Федра», где, по его словам, уподоблен «со-
став человеческий колеснице, везомой конями; душа <...> —
вознице, держащему бразды». Платоновская характеристика ко-
ней чрезвычайно напоминает гоголевскую103. Белый конь, обо-
значающий у Платона разумную сторону души,
«любит почет, но при этом рассудителен и совестлив; он друг истин-
ных мнений, его не надо погонять бичом, можно направлять его
лишь приказанием или словом. А другой <...> черной масти <...>
друг наглости и похвальбы, от косм вокруг ушей он глухой и еле по-
винуется бичу и стрекалу» (253de).
Ср. у Гоголя:
«Этот чубарый конь был сильно лукав и показывал только для
вида, будто бы везет, тогда как коренной гнедой и пристяжной кау-
рой масти <...> трудилися от всего сердца, так что даже в глазах их
было заметно получаемое ими от того удовольствие. "Хитри, хитри!
вот я тебя перехитрю!" — говорил Селифан, приподнявшись и хлыс-
нув кнутом ленивца. "Ты знай свое дело, панталонник ты немецкий!
Гнедой почтенный конь, он сполняет свой долг <...> и Заседатель —
тож хороший конь... Ну, ну! что потряхиваешь ушами? Ты, дурак,
слушай, коли говорят!"».
В «Федре» колесницы богов беспрепятственно поднима-
ются по небесному хребту, созерцая то, что за пределами не-
ба; «зато остальные двигаются с трудом, потому что конь, при-
частный злу, всей тяжестью тянет к земле и удручает своего
возницу, если тот плохо его вырастил»; ср. слова Селифана: «Я
тебя, невежа, не стану дурному учить». Чтобы вернуться на не-
бо, говорит Сократ, «душа человека, возлюбившего мудрость
или сочетавшего любовь к ней с влюбленностью в юношей»,
должна вновь окрылиться. Охваченная эротическим исступле-
103 В двух своих сообщениях — одном о гностико-неоплатонических источни-
ках Гоголя, прочитанном осенью 1986 года в Австралийском национальном
университете (Канберра), и втором, «Платон и Гоголь», прочитанном вес-
ной 1988 года в Университете Уэсли, — я подробно останавливался на пла-
тоновских источниках «птицы тройки», сближая ее с колесницей души из
«Федра». В конце 1987 года, однако, в Ленинграде вышла ценная книга (Смир-
нова Е.А. Поэма Гоголя «Мертвые души»), где, правда вкратце и гипотети-
чески, приводится аналогичное сопоставление (с. 135—136).
540
Часть вторая. Вавилон
нием, она при виде земной красоты вспоминает о божествен-
ном прообразе последней; тем самым укрепляется природа
крыла.
«Когда перед взором возничего предстает нечто достойное люб-
ви <...> тот конь, что послушен возничему <...> сдерживает свой
бег, чтобы не наскочить на любимого. А другого коня возничему не
свернуть ни стрекалом, ни бичом <...> Он принуждает их присту-
пить к любимцу с намеками на соблазнительность любовных утех
<...> Вот они уже близко от любимого и видят его сверкающий взор.
При взгляде на него память возничего несется к природе красоты и
снова видит ее, воздвигшуюся вместе с рассудительностью <...> а
увидев, устрашается <...> падает навзничь и тем самым неизбежно
натягивает вожжи так сильно, что оба коня заваливаются назад. От-
прянув назад, один конь от стыда <...> обливается потом, а другой
<...> пускает в ход силу, ржет, тащит, принуждая приступить к лю-
бимцу с <...> речами. Чуть только они приблизятся к нему, он изги-
бается, вытягивает хвост и, закусив удила, бесстыдно тянет вперед»
(254се).
Напомню, что после рокового визита к Ноздреву Чичи-
ков сталкивается с экипажем губернаторской дочки:
«Селифан <...> принялся осаживать назад бричку <...> но не
тут-то было, все перепуталось. Чубарый с любопытством обнюхи-
вал новых своих приятелей, которые очутились по обеим сторонам
его. Между тем, сидевшие в коляске дамы глядели на все это с вы-
ражением страха <...> Одна была уже старуха, другая молоденькая
<...> Все <...> в ней было так мило, что герой наш смотрел на нее
<...> не обращая никакого внимания на происшедшую кутерьму
между лошадьми и кучерами <...> Селифан потянул поводья <...>
лошади несколько попятились назад и потом опять сшиблись, пе-
реступивши постромки. При этом обстоятельстве чубарому коню
так понравилось новое знакомство, что он никак не хотел выходить
из колеи <...> и, положивши свою морду на шею своего нового при-
ятеля, казалось, что-то нашептывал ему в самое ухо, вероятно, че-
пуху страшную, потому что приезжий беспрестанно встряхивал
ушами».
Последняя фраза цитаты также тесно соотнесена с фраг-
ментом «Федра», повествующим о состоявшейся встрече двух
коней, речистого и молчаливого. Позволю себе воспользовать-
ся колоритным переводом XVIII века:
«Дерзновенный конь любителев, взывая к возатаю, испраши-
вает у него за подъятые им многие труды малое услаждение; конь же
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
541
любимого не знает изрещи ни единого слова, но, объявшись <...> не-
доумением, являет любителю свою благосклонность <...> Но соярем-
ный конь и возатай сопротивляются в сем, убеждаемые стыдом и
рассуждением»1 м.
Сцена встречи завершается в обоих текстах одинаково. В
«Федре» первый контакт прерван: «Возничий <...> откидыва-
ется назад <...> изо всех сил натягивает узду между зубами на-
глого коня, в кровь ранит ему злоречивый его язык и челюс-
ти, пригнетая его голени и бедра к земле и причиняя ему боль».
В МД: «Постромки отвязали; несколько тычков чубарому ко-
ню в морду заставили его попятиться»; коренник, придавлен-
ный дядей Миняем, «чуть не пригнулся <...> до земли»; «от
лошадей пошел пар».
В поэме речь идет о любви-припоминании. Этот плато-
новский мотив, отмеченный в МД Смирновой, тоже был ак-
туализован Надеждиным и Шевыревым в их пересказах «Фед-
ра». После встречи с губернаторской дочкой на балу ошелом-
ленный Чичиков походил на человека, который «силится при-
помнить, что позабыл он <...> Все, кажется, при нем, а между
тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он поза-
был что-то».
НОВАЯ АЛКИНОЯ. В этих лирических фрагментах по-
эмы Гоголь вернулся и к платоновским темам своего дебют-
ного диалога Жщ, сообщив им новое развитие. Очаровавшая
Чичикова девушка в эпизоде дорожного столкновения наделе-
на теми же софийными приметами, какие в диалоге приданы
«бесплотно округляющейся» женственной «идее», еще не сгу-
стившейся в «грубое вещество». Только на сей раз эстетиче-
ский код вытеснен у Гоголя биологическим, «картина» заме-
нена «яичком» как универсальным символом зачинающейся
жизни, а художник — столь же символической «ключницей»,
впускающей душу в мир: «Хорошенький овал лица ее круглил-
ся как свеженькое яичко и, подобно ему, белел какою-то про-
зрачною белизною, когда свежее, только что снесенное, оно
держится против света в смуглых руках испытующей его ключ-
ницы и пропускает сквозь себя лучи сияющего солнца; ее то-
ненькие ушки также сквозили, рдея проникающим их теплым
светом». Позже, на балу у губернатора, Чичиков снова встре-
чается с девушкой — и в ее облике снова педалируется та же ма-
104 Творения велемудрого Платона. СПб., 1783. 4. 2. С. 199.
542
Часть вторая. Вавилон
гическая летучесть абриса — «очаровательно круглившийся овал105
лица, какой художник взял бы в образец для Мадонны». Это
уже совсем не та земная картина, составленная из «грубого ве-
щества», о которой витийствует персонаж «Женщины». Такая
«картина», напротив, трактуется теперь как пошлое и тяжелое
марево, застящее небесный свет, еще сквозящий в девичьих
чертах; от «картины» Гоголь словно норовит вернуться вспять,
к предшествующей фазе еще недовоплощенной, еще «кругля-
щейся» идеи создания: «Все подернулось туманом, похожим
на небрежно замалеванное поле на картине. И из этого мгли-
стого, кое-как набросанного поля выходили ясно и оконченно
только одни тонкие черты увлекательной блондинки: ее оваль-
но-круглившееся личико <...> молоденькие стройные члены,
которые обозначались в каких-то чистых линиях». Былая ста-
туарность Алкинои теперь редуцирована до полудетской игру-
шечности как знака неразвернутых световых потенций: «Каза-
лось, она вся походила на какую-то игрушку, отчетливо выто-
ченную из слоновой кости; она только одна белела и выходи-
ла прозрачною и светлою из мутной и непрозрачной толпы».
(А вся тема воплощения идеи, тема «грубого вещества» из Жщ
в размышлениях Чичикова переносится на банальное будущее
девушки, которой предстоит утратить все свое бесплотное обая-
ние, чтобы начиниться житейской «дрянью».)
Любовная лирика в МД, однако, сюжетно никак не реа-
лизуется, она остается побочной для поэмы и уступает место
лирике патриотической. Обнаруживаемая в Павле Ивановиче
Чичикове способность любить психологически задает возмож-
ность последующего окрыления тройки, но эротический порыв
избирает другой объект — Россию106. Как и в «Федре», любовь
в МД — только способ достижения иной, внеположной цели.
Я имею в виду националистическую патетику, о которой бег-
ло говорилось ранее.
КОЛЕСНИЦА ДУШИ. В николаевской России это был
официальный экстаз, чуть ли не по штату положенный рус-
ским писателям. Достаточно процитировать монолог, венча-
ющий драму Николая Кукольника «Рука Всевышнего Отече-
105 См. также: Hansen-Lowe A. «Gogol». Zur Poetik der Null- und Leerstelle //
Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 39 (1997). S. 218.
106 Зелдин тонко подметил в МД мотив Фаворского света, указав также на мис-
тическую природу движения тройки (хотя и воздержался от более конкрет-
ного изучения вопроса). См.: Zeldin У. Op. cit. P. 190—191.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
543
ство спасла», где, в частности, провозглашается расхожая (па-
мятная всем по Тютчеву) идея о принципиальной непостижи-
мости России, ее недоступности земному разуму. Сотрясаясь
в монархическом трансе, герой Кукольника — князь Пожарс-
кий витийствует:
«Смутился ум, смутились чувства! Где я? / Внизу лежит об-
ширная Москва. / Вокруг нее теснятся города! / Огромна Русь от мо-
ря и до моря! / Орлы сидят по четырем концам! / На севере безбреж-
ный окиян, / На юге — нет конца!.. Все это — Русь! / Я в будущ-
ность, как в грамоту смотрю, / И нет конца Великому Колену! / О
братия! Смотрите: это Он! / Величием безмерным осиянный! / На
море стал могучею пятой <...>/ Земля дробит от тяжести Его, / А не-
беса Его главу вмещают! / Неизмерим сей Русский полубог! / В объ-
ятиях он сжал Святое Царство / Покровом обвивая многоценным /
Для нас еще непостижимых благ!».
К моменту создания МД в патриотической словесности
уже наличествовали абсолютно все компоненты национально-
го мифа, вошедшие в гоголевскую поэму: пустынная бесконеч-
ность России, взывающая к труду и обустройству, ее юная мощь,
олицетворяемая в юном же «богатыре» либо царе-«исполине»
(Петр у Кукольника или у Пушкина в «Медном всаднике», где
русская пустыня заменяется финской); производная от этой
пустынной бесконечности тоска русских песен, дающая — в под-
разумеваемом сочетании с метафизической музыкальной тос-
кой вакенродеровского типа — русский аналог seelige Sehn-
sucht.
В своей «ямщицкой» разновидности та же песня, допол-
ненная звоном дорожного колокольчика (как бы портативный
церковный колокол), вливалась в образ тройки, несущейся по
родным просторам, которая, как отмечалось по поводу ЗС, сим-
волизировала у Ф. Глинки и прочих авторов народный лиризм,
возвращение на родину или же неудержимое молодечество, удаль
и скорость развития России (сложная модификация мотива —
образ скачущего коня во вступлении к «Медному всаднику»).
Но все эти составные, будучи одновременно и некой ме-
тафорой русской идеи, пребывали по большей части в разоб-
щенном состоянии, и потребовался пластический гений Гого-
ля, чтобы сплавить их в ослепительный метафизический об-
раз, завороживший многие поколения его соотечественников.
Дабы не остаться голословным, приведу теперь построч-
ный комментарий к обоим лирическим отступлениям.
544
Часть вторая. Вавилон
1) Русь, Русь! вижу тебя...
Инициальные или заключительные панегирики Руси ли-
бо олицетворяющему ее герою-покровителю (монарху, полко-
водцу и т. п.), выдержанные часто во втором лице, опирались
на старую традицию героической поэмы или оды, восприня-
тую романтической поэтикой. В XVIII столетии так могли об-
ращаться не только к России, но и, например, к Курляндии —
причем, как потом у Гоголя, в прозе, а не в стихах. Ср.: «Свет-
лейшая Курляндия! Дражайшее Отечество мое! В недрах тво-
их получил я дыхание мое и многим пользовался благослове-
нием»107.
Та же отеческая традиция развернута у Пушкина в эпи-
логе «Кавказского пленника» или во вступлении к «Медному
всаднику»: «Люблю тебя, Петра творенье!»; «Красуйся, град
Петров, и стой / Неколебимо, как Россия», и т. д., либо в упо-
мянутом выше монологе из того же Кукольника: «О ты, Свя-
тая Матерь, Русь родная! Красуйся под державой Михаила!»
Сентименталистская проза конца XVIII — первых деся-
тилетий XIX века тоже переняла у классицизма обращение к
стране или городу, заменив их полями, лесами, нимфами и
т. п.; тем самым пространство как бы выказывало встречную
одушевленность в подразумеваемом эмоциональном отклике
на призыв автора: «Шумите уныло, березы и осины! Шумите
для симпатического удовольствия чувствительной души!..» (Ша-
ликов, «Темная роща, или Памятник нежности»). Естествен-
но, что тот же прием в 1820-е годы легко переносится на про-
зу историческую, причем классицистский герой замещается не-
ким подразумеваемым гением местности, сливающимся с об-
разом самого рассказчика. Ср. хотя бы зачин повести Кюхель-
бекера «Адо» (с которой, кстати, Гоголь был знаком, судя по
тому, что отсюда взял имя своего городового Держиморды в
Рев, переделанное из имени кюхельбекеровского атамана Дер-
жикрай): «Воскресните в моей памяти, леса дикие, угрюмые».
В следующем десятилетии, как мы видим на примере Куколь-
ника, такие призывы становятся частой приметой историче-
ских жанров, сохранивших яркую память о своей связи с ге-
роической поэмой. Можно сослаться, к примеру, на прямое
обращение к картинам древней Руси в начале загоскинской
«Аскольдовой могилы» (зависимость которой от героической
107 [Штендер Г.Ф.] Истина религии вообще...: В 2 ч. Ч. 1. М., 1785. С. 4—5.
Штендер предсказывает любимой Курляндии, утратившей отеческое благочес-
тие, скорбную участь древнего Израиля.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
545
поэмы Стагнелиуса, как и от охранительной риторики в це-
лом, отметил Д. Шарыпкин).
В согласии с той же классицистско-сентименталистской
жанровой традицией свою первую поэму, ГК, Гоголь завершил
восхвалением Германии («Пою Германию мою»)108, а послед-
нюю — апофеозом Руси.
2) Из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу...
«Далеко» создает здесь, конечно, всеохватную дистанцию,
постоянное присутствие которой у Гоголя отметил Леон Штиль-
ман. Но «далеко» — это и географически мотивированная за-
мена тех эмпиреев, куда возносились мистические созерцате-
ли грядущей русской славы у Хераскова или Ключарева, а за
ними и князь Пожарский у Кукольника. Дистанция связыва-
лась также с авторитетным образом вещего и беспристрастно-
го иноземца, предрекающего вселенское торжество империи:
«Россия вознесется над всеми царствами Европы, погрязши-
ми ныне в бедствиях и беззакониях, порожденных забвением
законов Божиих!» — предсказывает у Греча мистический италь-
янец Алимари109. У Полевого пророчествует сперва голланд-
ский мастер Брандт: «Русская земля! гордись и торжествуй —
велик твой Царь», — а затем сам Лефорт: «О велика судьба твоя,
русская земля! Не доживем мы — увидит потомство, и мир со-
дрогнется перед исполином... и то не мечта — мой взор свет-
ло озаряется светом будущего»110. Ср. у Федорова в романе
«Князь Курбский» библейское пророчество о Петре и апофе-
озе России, которое влагается в уста странствующему иноку
Феодориту, обошедшему всю страну (значимо, что имя проро-
ка кодирует фамилию самого автора):
«"Утверждайся, Россия, благодатию, велика будет слава твоя!
Крепись в благочестии: дивны судьбы твои! Придет он, придет ис-
полин к морю Северному <...> легки крылия бессмертной души!
далече земля подо мною; свободно плаваю в воздушных пространствах.
Отечество мое! всюду вижу тебя: от востока солнца до запада! Твои
корабли на морях; твои знамена на стенах несокрушимых бойниц; го-
ры твои дадут злато; царства земные преклонятся пред славой твоей!".
108 Об эпилоге ГК см.: Николаев О.Р. У истоков гоголевского художественного
мира («Ганц Кюхельгартен») // H.B. Гоголь и русская литература XIX века:
Межвуз. сб. науч. трудов. Л., 1989. С. 18—19.
109 Грен Н. Черная женщина. 4. 1. С. 203
110 Полевой Н. Дедушка русского флота (1839) //Драматические сочинения. СПб.,
1899. С. 38, 42.
546
Часть вторая. Вавилон
И он умолк; но долго еще в прозорливом восторге взирал на
небо»111.
В 1833 году А. Зиновьев мечтал о том, чтобы «взойти на
высокую точку Каменного пояса, окинуть взором необо-
зримую Россию»112. Ср. в критических заметках Шевырева рас-
суждение о России: «Чудная земля!.. Что, если бы можно бы-
ло взлететь над тобою, высоко, высоко, и окинуть тебя вдруг
одним взглядом!.. О том мечтал еще Ломоносов, но мы стари-
ка забываем»113. (Между прочим, именно Шевырев еще в юно-
сти напомнил о самом жанре таких литературных пророчеств:
«Сирена поет португальцам будущую судьбу их отчизны, Фе-
лида ведет де Гама на высь горы, с которой <...> велит плыть
к берегам родины»114.)
В 1830 году в римском стихотворном послании к Пушки-
ну как олицетворению русского слова тот же Шевырев уже под-
готовил, однако, возможность замены поэтической вертикали
на географическую горизонталь, подчеркнуто вынося свою точ-
ку зрения вовне — в Рим, как теперь это происходит у Гоголя.
Наконец, «заграница» создавала в МД эффект метафизически
окрашенной ностальгии, роднящей концовку гоголевского со-
чинения со стихотворением Ф. Глинки «Почтовому колоколь-
чику» или с финальными пассажами загоскинского романа «Тос-
ка по родине» (1839):
«Русь!.. И я, один из сынов твоих, добровольный изгнанник,
живу на чужбине и могу только издалека смотреть на тебя, родимая».
Пребывание на чужбине может заменяться этикетным са-
моумалением восторженного созерцателя, акцентированной ни-
чтожностью которого лишь оттеняется неохватная грандиоз-
ность предмета. Эту модель использует В. Олин, превознося Ни-
колая и его сверщения:
«И я, последний и едва заметный из Его подданных, могу гор-
диться разве тем только, что, преисполненный благоговения и бла-
годарности, имею также и свой участок в сокровищнице оного»115.
1,1 Федоров Б.М. Феодорит. Отрывок из исторического романа «Князь Курб-
ский» (4. 1)//Сборник на 1838 год. С. 18.
42 Телескоп. 1833. Ч. 17. № 20. С. 491.
из Москвитянин. 1841. 4. 1. № 2. С. 517.
114 Московский вестник. 1827. 4. 4. № 13. С. 69.
1,5 Олин В. Картина восьмилетия России 1825—1834 годов: (Посвящается со-
гражданам и отечеству). СПб., 1833. С. 62. Автор настолько переусердство-
вал в лести, что возмутил Николая.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
547
3) Бедно, разбросанно и неприютно <...> Открыто-пустын-
но <...> в тебе...
Наряду с темой изобильного процветания и благоден-
ствия отечества, популярной в патриотической литературе, бы-
ла контрастная, подсказанная печальными впечатлениями г-жи
де Сталь и собственными сопоставлениями с заграницей, кар-
тина внешней бедности, пустынности и неприютности роди-
ны, сопряженная с ее запоздалым, но зато теперь стремитель-
ным развитием. Правда, в отличие от Чаадаева или Надеждина,
у Краевского и других официозных писателей эти грустные
картины прикреплялись в основном к прошлому, а не настоя-
щему России. Ср. у раннего Каткова в статье, напечатанной в
«Отечественных записках» (1840):
«В самом деле, унылое зрелище представляется взорам позади
нашего исполина [русского народа]. Далеко, далеко тянется степь, да-
леко — и, наконец, исчезает в смутном тумане <...> Там так безот-
радно, так пусто, колорит такой холодный, такой безжизненный...»
Те же свойства Катков переносит на национальный ха-
рактер:
«В жизни русской души вы встретите или пасмурное ненастье,
осеннюю погоду ее родного климата, или белую зимнюю даль, не-
скончаемо и пусто разметавшуюся во все стороны».
Тем чудесней зато внезапное рождение державного «ис-
полина» из этой исторической и душевной пустоты, поданное
в ауре все того же риторического вопрошания, — рождение,
представляющее собой национальную версию сотворения из
ничего:
«А между тем солнце озарило дивное зрелище, озарило див-
ную монархию, какой еще не видало человечество. Откуда, как воз-
никла она? Каким чудом так внезапно, так неожиданно из хаоса и
мрака явился этот исполинский организм, атлетически сложенный,
раскидавшийся своими мощными членами во все концы мира?».
По Каткову, бесконечная «пустыня» не просто оттеняет
это чудо, — она исподволь, незримо взращивает его в себе, оду-
шевляясь столь же сокровенной исторической идеей. Диалек-
тика «бедности» и вытекающего из нее грядущего триумфа, про-
слеживаемая к XVIII веку, имела и другие составные, на кото-
рых я уже останавливался в четвертой главе: это вера в безгра-
ничные возможности, заложенные в докультурной стадии на-
548
Часть вторая. Вавилон
ционального бытия России, распахнутой ныне навстречу все-
му богатству мировой культуры и разворачивающей свои не-
растраченные силы. Или, как писал Шевырев о европейских
народах, «в их ветхой опытности заключается, может быть, и
богатство их и немощь; в нашей молодой свежести — наша ни-
щета и надежда»116.
Еще ранее Сомов, Вяземский и А. Бестужев высказыва-
ли убеждение, будто гораздо менее развитые народы имеют на-
илучшие возможности для развития. Лейтон, приводя эти мне-
ния, справедливо возводит их к романтической идее о превос-
ходстве простых, «не испорченных» цивилизацией народов, вы-
ражающих себя в фольклоре, песнях и языке.
Охранительная риторика 1830-х годов, не способная, при
всех своих амбициях, к философской рефлексии, смутно на-
щупывала, однако, во всей этой диалектике очень выигрыш-
ный философско-идеологический ход, приближаясь к отожде-
ствлению пустой и бесцветной русской бесконечности с мис-
тическим абсолютом — с Ничто как скрытым потенциалом всей
полноты бытия. Само собой, такое сближение поощрялось ас-
кетическим и апофатическим идеалом православия, который
столь же внушительно контрастировал с западной католичес-
кой пышностью, как бедные русские просторы — с ландшафт-
ными и архитектурными красотами Европы. Бескрайняя рус-
ская пустыня отдавала пустынью православной, открытой для
духовных созерцаний. Но именно Гоголь в полной мере сумел
реализовать эффекты, таящиеся в этой антитезе. Если неог-
лядную полноту земной жизни он проецирует на картины раз-
гульной Руси, на предполагаемые похождения плюшкинских
мужиков, на ширящийся план гомеровских метафор и т. д., то
Русь как беспредельная равнина уравнена у него с абсолют-
ным Ничто. В результате он добивается нового, патриотиче-
ского выражения того принципа, согласно которому в его пре-
дыдущих текстах хаос, Ничто всякий раз становились магиче-
ским резервуаром сверхбытия. «Открытую пустынность», не-
выразительность, бескачественность русских пейзажей он ото-
ждествил с неоформленностью, неявленностью платоновского
царства идей, куда возносится в «Федре» колесница души:
«Эту область занимает бесцветная, без очертаний, неосязаемая
сущность, подлинно существующая, зримая лишь кормчему души —
уму» (247е).
•'б Шевырев С. История поэзии. С. 12.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
549
Гоголь здесь подключает себя к огромной христианско-
неоплатонической традиции, в которой платоновское восхож-
дение трансформировалось в сверхразумный экстаз, а незри-
мый мир идей — в такую же «сверкающую, чудную, незнако-
мую земле даль», как та, в которую преображается у него Русь.
4) Ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно
торчат среди равнин невысокие твои города...
Перед нами плоскостная картина — икона — или даже
карта России, своей графической стороной («точки-значки»)
сближающаяся и с картиной-«идеей» Жщ, и со страницей ли-
тературного текста, оживленного гоголевскими заклинаниями;
страница и карта, заговорившие в поэме, как в юношеских
«Мыслях о географии», где Гоголь мечтает о том, чтобы «не-
понятные изображения» и «дивные иероглифы, коими покрыт
мир наш», сложились в «одну яркую, живописную поэму» (в
письмах 1850 года он снова вернется к этой идее). В мотиве кар-
ты, т. е. запечатленной идеи пространства, могли, как в Жщ,
отозваться божественный «план» Сковороды или «чертеж» На-
деждина из его статьи о Платоне. В 1837 году Надеждин напе-
чатал обширную работу «Опыт исторической географии рус-
ского мира», где восхвалял «изумительное, необозримое про-
странство» империи и ее равнину — «огромнейшую на земном
шаре плоскость». Статья открывалась фразой: «Первой стра-
ницей истории должна быть географическая ландкарта»117. При-
менив в МД «иконографический» метод развоплощения про-
странства, Гоголь как бы соединил его с методом художников-
романтиков типа К.-Д.Фридриха, в пейзажах которых точка
зрения выносится вверх (гоголевское «далеко») и равнинный
ландшафт теряется в бесконечности118.
Сказывалась, однако, и классицистская традиция, кото-
рой подчинялся, например, Полевой в своем довольно забав-
ном воззвании к Руси (предисловие к «Клятве при Гробе Гос-
поднем»): «Россия — картина, большая часть которой заткну-
та под раму; прочь эту раму! Откройся, мать наша, безмерная
Русь, мир-государство, во всей полноте своей!».
«Картина» понадобилась Полевому для панорамного по-
каза русской жизни и «стихии народности»; и тут он, как от-
.части Шевырев и Гоголь, следует также доромантической тра-
117 БдЧ. 1837. Т. 22. Отд. 2. С. 27, 39.
118 См.: Rosen Ch., Zerner H. Romanticism and Realism: The Mythology of Nine-
teenth Century Art. London; Boston, 1986. P. 34.
550
Часть вторая. Вавилон
диции русского национализма. Чудесное «далеко», откуда Го-
голь живописует спиритуализованную Русь, — это прежде все-
го Италия, родина боготворимого им Рафаэля, к которому еще
в шихматовской поэме «Петр Великий» был обращен призыв
изобразить во всем благостном величии пейзаж России, про-
бужденной к созидательной жизни и торжествующей победу
над врагами. Но как раз о такой позитивной, содержательной
«картине» у Гоголя можно говорить лишь весьма метафориче-
ски, подразумевая его известное намерение показать в МД «хоть
с одного боку всю Русь». Ибо сущность дематериализованной
страны — уже не в этой эмпирике, и открывается она не сует-
ному мирскому взгляду, прельщенному земными страстями, а
взору духовному. В этом плане гоголевское «далеко» совпада-
ет с описанным им в «Жизни» ракурсом персонифицирован-
ных языческих стран, взирающих на столь же убогую, бедную
Святую Землю. В «Жизни» бесконечность выводится, однако,
не из размеров страны, тоже показанной в тонах лишенности,
неполноты, а из самой ее сути; тут дана страна-икона в чистом
виде, предвосхищающая своим смирением и славянофильский
идеал России:
«Но остановился Рим и вперил орлиные свои очи на восток.
К востоку обратила и Греция свои влажные от наслаждения, пре-
красные очи <...> Камениста земля; презренен народ; немноголюдная
весь прислонилась к обнаженным холмам, изредка, неровно оттенен-
ным иссохшею смоковницею. За низкою и ветхою оградою стоит ос-
лица. В деревянных яслях лежит Младенец; над Ним склонилась не-
порочная Мать и глядит на Него исполненными слез очами».
5) Не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива приро-
ды, венчанные дерзкими дивами искусства <...> не опрокинется
назад голова посмотреть на громоздящиеся <...> каменные глы-
бы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные ар-
ки, опутанные виноградными сучьями, плющом и несметными
миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вдали вечные ли-
нии сияющих гор, несущихся в серебряные небеса <...> Ничто не
обольстит и не очарует взора.
Еще Ширинский-Шихматов отдавал демонстративное пред-
почтение «отечественному льду» перед «южной негой», а Кю-
хельбекер в «Адо» — бедным, но милым сердцу краям перед кра-
сочными чужими. В 1835 году В. Зубов печатает стихотворение
«Южная весна»: «Роскошен светлый юг! Но, други, / Милей мне
русские снега, / И наши северные вьюги, / И стужи ясная
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
551
пора. / Он мне наскучил, край чужбины! / Когда ж опять мои
глаза / Увидят вас, мои пустыни, / Мои дремучие леса!»119.
Языков в послании К. Павловой «Забыли вы меня...» (1840) ре-
шительно противопоставляет отвергаемые им западные пейза-
жи родной неброской Москве. (Примерно тогда же Хомяков и
Лермонтов переносят эту дихотомию и на образ двух России —
пышно-официальной и бедной, смиренной).
В сюжетной схеме Гоголя отрицательная пейзажная ри-
торика пустынной Руси изофункциональна обычному снятию
«земного Адама», отождествленного на сей раз с языческими
соблазнами и чувственно-скульптурной красотой европейских
горных видов, католической пластики и архитектуры. Ср. ха-
рактерно демонологическую подкладку отвергаемых определе-
ний: «не обольстит», «не очарует».
Такое отторжение, как мы помним, всегда служит у Го-
голя необходимой предварительной стадией потустороннего «по-
лета», который здесь реализован в последних строках поэмы.
Отрицательный показ бесконечной Руси — «не развеселят, не
испугают» и т. д. — есть патриотический вариант отрицатель-
ной теологии, в которой абсолют дается только негативно, че-
рез снятие любой локализующей данности; однако этот мис-
тический негатив явственно сочетается и с традиционными вос-
хвалениями православной «пустыни», идущим и от византий-
ско-коптских текстов и от отечественных произведений напо-
добие духовного стиха о царевиче Иоасафе120.
Гоголь не был изобретателем отрицательного ландшаф-
та, но в этом каскаде негативных определений он довел до ве-
ликолепного завершения то, что у его предшественников бы-
ло лишь робкой и неуклюжей пробой. Вернемся хотя бы к на-
чалу той тирады из загоскинской «Тоски по родине», отрывок
из которой («Русь!..» и пр.) я ранее процитировал:
«О, милая моя родина! На полях твоих, обширных, как целые
царства, не растут померанцевые деревья [ср. «виноградные сучья» и
«розы» в МД], небеса твои часто покрываются тучами, но ты госте-
приимна и счастлива; ты не гордишься своим земным просвещени-
ем, но ты любишь Бога и Помазанников Его, Православных Царей
Русских», и т. д.
119 Московский наблюдатель. 1835. № 10. С. 246.
120 В 1838 году журнал «Христианское чтение» опубликовал статью «Пост—
пустыня», где говорилось: «Итак, пустыня возвращает рай, который грехо-
падение сделало пустынею. Пустыня есть второй, новый, земной рай» (4.1.
С. 237).
552
Часть вторая. Вавилон
Гоголевская техника еще в большей мере ориентирова-
лась на противопоставление святой русской «пустыни» запад-
ным соблазнам; но его поэма выказывает и зависимость от от-
рицательного ландшафта Жолтикова монастыря в лажечни-
ковском «Басурмане» (1838), где отвергаемые «виды» принад-
лежат к языческо-романтическому, оссиановскому ряду:
«Вас не поразят здесь дикие, величественные виды, напоми-
нающие поэтический мятеж стихий <...> вы не увидите здесь гроз-
ных утесов <...> вы не увидите <...> векового дуба, этого Оссиана
лесов <...> Нет, вас не поразят здесь эти дикие, величественные кар-
тины».
Следует сакральная антитеза:
«Скромная речка <...> смиренный лепет вод ее <...> все напо-
минает по вашему пути, что вы идете в духовную обитель».
Сходный прием и со сходной целью Гоголь применял,
впрочем, не только к ландшафтным дихотомиям. На опреде-
лениях через «не» развертывается в седьмой главе противопос-
тавление «торжественной колесницы» «великого всемирного по-
эта», польстившего людским очам, скромному уделу автора-бы-
тописателя, многозначительно наделенного зато «глубиной ду-
шевной»: «Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть
признательных слез <...> ему не позабыться в сладком обая-
нье», и т. д. По понятным причинам с обилием таких отрица-
тельных дефиниций мы встречаемся и в православно-католи-
ческих контрастах ТБ (запорожцы — поляки).
Если обратиться, помимо православно-апофатического,
к имманентному генезису этого приема у Гоголя, то мы обна-
ружим, что впервые сквозная подача образа через «не» при-
крепляется, однако, именно к дьяволу. Ср. функцию отрица-
тельных определений в портрете колдуна из СМ, блистатель-
но проанализированную Белым. Дело тут, на мой взгляд, не
только в фольклорно-семиотическом заострении понятия «чу-
ждости», «инаковости», олицетворяемой колдуном, но и в той,
отмеченной еще в начале нашей книги, особенности дуали-
стического миропонимания, согласно которой снятие, оттор-
жение как чистая динамика у Гоголя само фатально несет пе-
чать демонизма. Сквозь мистическое «не то» просвечивает не-
различимое, непостижимое инобытие, которое в дуалистиче-
ском сознании всякий раз раскладывается на сакральный плюс
и демонический минус; вся беда в том, что, как мы не раз
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
553
убеждались, граница между ними остается пугающе зыбкой. И
поэтому гоголевская «чудная» Русь, проведенная через верени-
цу «не то», есть как бы перекрещенное заколдованное место из
Вечеров, православно-патриотическая «тыква — не тыква, огу-
рец — не огурец». Русская пустыня и бедность — это все тот же
мистический хаос, из которого с равными шансами прораста-
ют то Петромихали, то отец Григорий.
6) Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе?
Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая,
несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, пес-
ня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за
сердце?
Канонизированная Пушкиным и Вяземским тоскливость
русских песен в 1830-е годы стала, как сказано выше, частью
официального мифа, поскольку, увязываясь со скудостью и
простором отечественных равнин, указывала вместе с тем на
влечение души в бесконечность. Звуки песни, будто исторга-
емые самой природой, отдавали гармонией сфер, рождающей
отклик в сердце каждого русского. Ср. у Каткова (1840):
«Чьи ж это заунывные, обдающие всю нашу душу каким-то осо-
бенным, русским чувством, эти милые, так нам понятные звуки ? Чьи
это напевы, то грустные, то веселые, то больше грустные? <...> вол-
ны чьей богатырской жизни льются и переливаются в этих простых,
но Бог знает почему так сильно на нас действующих звуках? О, они
принадлежат душе, которая трепещет и ноет, но слыша их, где бы
ни была и чем бы ни наполнялась, невольно отдается им, сливается
с ними и уносится их стремлением! О, эти звуки, эти песни принад-
лежат душе русской! в них жива наша Русь!»121.
Загоскин, «Тоска по родине»:
«Но отчего же сердце мое так сильно бьется ? Отчего оно рвет-
ся из груди? <...> Вот тот знакомый напев, с которым я свыкся еще
в ребячестве...»
Герой «Черной женщины» на чужбине, в Италии, тоже
неожиданно слышит родную мелодию:
«Звуки очаровательные, знакомые, отозвались в душе Кемско-
го. Он где-то слышал их прежде. Где?».
121 Все цитаты из Каткова даны по книге: Неведенский С. Указ. соч. С. 27—30.
554
Часть вторая. Вавилон
И в другом месте романа:
«Изредка приносились к страннику отголоски русских зауныв-
ных песен, как звуки Эоловой арфы, и приводили в движение все
жилки его сердца. Слезы проступали на глазах Кемского — слезы
сладкого утешения, неизъяснимой тоски, небесного утешения»122.
7) Какие звуки болезненно лобзают и стремятся в душу и
вьются около моего сердца?
Помимо вышеприведенных цитат, ср. также в «Карелии»
Ф. Глинки (1831), где описано, как к отшельнику в северную
пустынь залетает с тоскливым пением чудесная жар-птица, мель-
кающая, «как мысль» (символ Софии):
«Какие звуки! <...> / Заман души, так в душу льются!/ Чудес-
ным счастьем и тоской / Все струны сердца потрясутся».
8) Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая
связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что
ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?..
Мистико-эротическая связь визионера с объектом созер-
цания восходит, за пределами патриотической метафизики МД,
к духовному «опознанию» в БГ и Жщ, к зову и отзыву из Ве-
черов.
Ср. аналогичный переход от томительной песни к жду-
щему, призывному взгляду в мистико-эротической софийной
сцене из «Карелии»:
«Напев и длинный, и унылый, / И сладостный, как первый
взгляд на жениха стыдливой девы».
У раннего Гоголя за страницей в БГ или картиной в Жщ
стоял их Автор, абсолютный адресат духовного контакта. Здесь
же он явлен в самом создателе МД, который одновременно бе-
рет на себя миссию национальной музы или, вернее, класси-
цистического «гения», монарха — покровителя России (см. ни-
же), которая обратила к нему исполненный ожидания взор. Эта
«дерзость» возмутила некоторых критиков, но, как мы увидим
далее, практически Гоголь тут просто довел до искомого пре-
дела уже наличествовавшую в охранительной патетике тему внут-
реннего тождества Руси и ее созерцателя, сообщив ему, кроме
того, мощный теургический заряд. Применительно к его общей
122 Греч Н. Черная женщина. 4. 1. С. 185, 220-221.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
555
сюжетной схеме данное обстоятельство, особенно с учетом
отмеченной ранее гоголевской установки на всероссийский
читательский отклик, означало, что, обращаясь к софийной
поющей Руси, поданной как икона или картина, повество-
ватель одновременно выступает и в функции героя Вечеров,
который в ходе визуально-акустического контакта («зов» и
«очи») освобождал, пробуждал к встречной активности свой
целевой объект либо соотнесенного с ним сакрального персо-
нажа. При дальнейшем изложении следует, однако, помнить
о демоническом потенциале и неизбежной амбивалентности
такого магического созерцания, которых мы коснулись, гово-
ря о В.
9) И еще, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже
главу осенило грозное облако, тяжелое грядущими дождями...
«Грозное облако», связанное с синайским Откровением
(«густое облако», «громы и молнии» в Исх 19:16), в русской
патриотической риторике прикреплялось, с привнесением
«смежных» черт громовержца, к образу Петра Великого. Так,
в рецензии на «Речи, прочитанные в торжественном собрании
императорского Московского университета 10 мая 1839 года»,
Белинский со своим обычным энтузиазмом цитирует «превос-
ходную речь» правоведа Морошкина, где о Петре сказано:
«Явился царь <...> с громоносным словом власти! <...> Мы ви-
дели только внешнее этого духа, который, как грозное облако, про-
шел над русской землей».
Гоголь, соответственно, словно примеряет к себе образ
Петра — предтечи того самого «богатыря», который появится
у него через несколько строк. Эта торжественная заявка, как
вскоре будет показана, соотнесена с тирадами Шевырева о по-
эте-«богатыре»; но необходимо также принять во внимание ше-
выревские сентенции о еврейской религиозной поэзии. Пос-
леднюю в «Истории поэзии» Шевырев связывал с церковно-
славянскими и литургическими истоками русской словесно-
сти как преемницы библейского слова, — ибо для представи-
телей мессианства 1830—1840-х годов Россия — это, конечно,
новый Израиль, доказательством чему здесь служит ее поэти-
ческий логос, вобравший в себя библейское величие. Соглас-
но Шевыреву, начавшись с перевода Евангелия от Иоанна, —
которое, как он подчеркивает, открывается гимном Богу-Сло-
ву, — «словенская» литература в лице Ломоносова и Держави-
556
Часть вторая. Вавилон
на унаследовала от еврейской ее мощный порыв к Богу и бес-
конечности. (По Шевыреву, преимущества России перед евро-
пейскими литературами коренятся в самой «дикости» и есте-
ственной простоте ее языка, — явный аналог общей «беднос-
ти» России как гарантии ее грядущего расцвета.) Проводя эти
параллели, он веско ссылается на еврейский литературный опыт:
«Как велика <...> сия отважная мысль— осмелиться вложить
лепет языка младенца в уста Богу, гремящему из тучи, — и этот ле-
пет внезапно превратить в гром говорящий!»
Вспоминается, конечно, зачин седьмой главы МД, где
Гоголь сулит своим читателям «то время, когда <...> грозная
вьюга вдохновения подымется из облеченной в святый ужас и
в блистанье главы, и почуют в смущенном трепете величавый
гром других речей».
Если «облаченная в святый ужас и в блистанье глава» —
это прямая аллюзия на синайский образ Моисея из Исх 34:
29—30 (обычно проецировавшийся в мистической риторике на
облик визионера), то «грядущие дожди» и «грозная вьюга» да-
ют отсылку к Исайе, сравнившему Бога с «дождем и снегом»,
о чем тоже напомнил Шевырев в «Истории поэзии». Облако,
сохраняя значение священной завесы, о которой говорилось
в связи с Ш, одновременно отождествлялось, помимо того, как
с христианским нимбом, так и с библейской Премудростью
Божией, орошающей мир дождями Слова. Последнее значе-
ние было широко подхвачено масонской и вообще теософской
аллегорикой; охотно цитирует данный библейский стих и Эк-
картсгаузен: «Ибо Премудрость есть пар славы силы Божьей,
чистое излияние славы всемогущего Бога». Русь у Гоголя, заме-
щая собой Софию из масонских од, вместе с тем как бы пе-
редает ее черты самому поэту-визионеру.
Сложившийся в таком виде софиологический комплекс,
хотя и смещенный к шеллингианскому тождеству, правомер-
но возвести, например, к масону Ключареву, одический герой
которого, охваченный духовным экстазом и познающий на не-
бесах «премудрости уставы», восторженно читает в книге Про-
мысла величественную судьбу империи, предвосхищающую взлет
птицы-тройки: «В зенит с орлом своим парит / И к солнцу
вслед за ним стремится. / Ей вся вселенна удивится / И в се-
вере восток узрит <...>/ Преславны будут имена / Ея любез-
ных чад избранных, / Премудростию осиянных». Чтобы уско-
рить прозреваемый триумф, он молит Бога послать «бессмерт-
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
557
ную Софию к нам; / Да с нами купно потрудится, / В сердца
и души водворится / И путь отверзет к небесам».
Теперь, вслед за «грозным облаком», у Гоголя должно
будет загреметь само Откровение, хотя бы в качестве намека
на грядущие скрижали.
10) И онемела мысль пред твоим пространством.
Это ближайший предварительный момент Откровения,
соответствующий временной «утрате ума» в ранних текстах. Но
сама по себе приведенная фраза — «апофатическая» цитата из
Карамзина, которую Гоголь мог прочесть и у Жуковского в от-
рывке «Черты истории Государства Российского» (1834):
«При взгляде на пространство сей державы мысль цепенеет (го-
ворит Карамзин)».
Впрочем, подобные высказывания напрашиваются так-
же на сопоставление и с замечанием г-жи де Сталь о русском
«необъятном пространстве», властно захватывающем мысль. В
1830-е годы это уже общий, почти эталонный, апофатический
ход. Ср. у В. Олина (1833):
«Итак, сограждане! позвольте мне кончить здесь слабую речь
мою: пораженный величием предмета, я теряюсь мыслями в необъ-
ятности оного»123 —
и у Белинского в период его гегельянского монархизма:
«Дивное зрелище! Ум изнемогает, силясь объять его во всей
бесконечности его значения!..»
11) Что пророчит сей необъятный простор?
Пространственная «необъятность» России выполняет в
«апофеозах» ту же роль, что бесконечность Господнего вели-
чия в мистических «восхождениях» XVIII века. В обоих случа-
ях беспредельность связывается с профетическим видением,
которое в 1830-е годы принимает четкую политическую окра-
ску. Ср. у Белинского в рецензии на «Бородинскую годовщи-
ну» Жуковского (1839), где дан такой же, как в МД, переход
от «замирания» («онемения» у Гоголя) к пророчеству:
«Необъятно пространство России, велики ее юные силы, бес-
предельна ее мощь и дух замирает в трепетном восторге от предошу-
123 Олин В. Указ. соч. С. 62
558
Часть вторая. Вавилон
щения ее великого назначения, ее — законной наследницы трех пе-
риодов жизни человечества».
12) Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли,
когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть
место, где развернуться и пройтись ему?
С чисто технической точки зрения это очередное нагне-
тание риторических вопросов, характерное для охранительных
декламаций. Ср. у Краевского в «Мыслях о России»: «Неуже-
ли такая страна, такой народ будет еще подражать? Неужели в
нем недостанет сил...» и т.д., или у Надеждина в «Европеизме
и народности»: «Ему ли считать для себя честью быть примк-
нутым к Европе, к этой частичке земли, которой недостанет
на иную из ее губерний?».
Стадиальность гоголевского перехода от бесконечной Ру-
си — плоскостной, развоплощенной картины к песне и «бес-
предельной мысли», а затем к «богатырю» (ср. также романти-
ческую иерархию искусств в статье «Скульптура, живопись и
музыка»), соотвествует давно знакомой нам неоплатонической
модели Жщ, где проводилась следующая серия трансформаций:
«слово» («язык богов») и «мысль» (запечатленная в женщине,
т. е. в Софии) претворяются в картину, которая, «облекаясь
в осязаемость», воплощается в мужском образе. Обратное дви-
жение, естественно, строится по восходящей, и его конечная
цель — развоплощение. Напомню это место из монолога го-
голевского Платона: «И если ненароком ударят в нее очи <...>
юноши, что они ловят в бессмертной картине художника? ви-
дят ли они вещество в ней? Нет! оно исчезает, и перед ними
открывается безграничная, бесконечная, бесплотная идея худож-
ника». Тогда картина проникается песнями — «призывом ро-
дины», знаменующими взлет души: «Как бесплотно обнимет-
ся душа его с божественною душою художника! [замещающе-
го здесь теософского Бога-Художника] как сольются они в
невыразимом духовном поцелуе!..» В лирических отступлениях
МД Гоголь соединяет оба процесса, рисуя и дематериализацию,
и воплощение платоновского идеала в русском пространстве,
которое, в свою очередь, переливается в сверкающую незем-
ную даль.
Самое восхождение к миру «беспредельных идей» в пла-
тоновской традиции (усвоенной и святоотеческой аскетикой)
должно было совершаться посредством «ума». И действитель-
но, в МДч мы читаем: «У! как несут меня могучие мысли!».
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
559
Это поздний — и упраздненный Гоголем — отголосок его ран-
него образа: «могучие мысли» — парафраз «сильной умом» ге-
роини из его дебютного диалога. Но черты женственного ми-
ра идей он переносит на Русь.
Несколько другая, но очень близкая последовательность
трансформаций (бесконечность страны — богатырство — слово
и мысль) очерчена была в начале 1842 года у Шевырева, кото-
рый давно переключил свое любомудрие и культ поэтическо-
го логоса, «мысли», в патриотический регистр. «Взгляд на со-
временное направление русской литературы» открывается с гим-
на российским просторам: «Нечего сказать, что велика наша
Россия. Воображение русское искони любовалось ее огромно-
стью»; воспел ее широкое раздолье «наш богатырь» Державин,
величавший Россию «полусветом». Русское поэтическое слово
страстно стремится передать это беспредельное величие, кото-
рое пробуждает необъятную силу «мысли»: «Когда смотрите на
все эти наружные чудеса русского царства, мысль ваша вырас-
тает сама собою; в душе и в теле прибывает сила необъятная,
и слово, это русское широкое слово, кажется тесно, чтоб вы-
разить это все величие, видимое глазами». Именно они, «бога-
тыри нашей словесности» призваны явить миру «исполинскую
мысль», достойную такого отечества: «Вы осознали в себе мо-
гучий дух своего народа!.. Вы зародили в этом исполине веч-
но бьющую мысль!»124.
Короче, «исполин» тут — это и литературный богатырь,
и, конечно, сам русский народ, опознающий себя в магическом
слове песнопевца. Поэт у Шевырева словно замещает Петра
Великого — или, точнее, подхватывает, продолжает и перено-
сит в область национально-всемирной «мысли» его демиурги-
ческий подвиг. Ведь в монархических панегириках «богатыр-
ство» резервировалось прежде всего за первым русским импе-
ратором, который пробудил этот соразмерный ему народ, как
Илью Муромца от многовековой спячки. Ср. у Белинского в
«Очерках Бородинского сражения Ф. Глинки»: «Илья тридцать
лет сидел сиднем, а на тридцать первый погулять пошел». А
дальше — фраза об исполине, из которой Гоголь берет свое
«развернуться и пройтись ему»:
«И действительно, добрый молодец расходился и разгулялся... С
самой эпохи татарского ига Россия была оторвана от европейского
124 Шевырев С. Взгляд на современное направление русской литературы: (Вме-
сто предисловия ко второму году Москвитянина) // Указ. соч. С. I—XXXIII.
560
Часть вторая. Вавилон
мира <...> И вдруг исполин, ростом и силой вровень с ней, поставил ее
на ноги, разбудил ее от вековой дремоты, и она встала и пошла».
На «пращура»-исполина, с надлежащими «приличиями»
в аналогиях, был ориентирован и официальный образ Нико-
лая Павловича. У Гоголя пока вовсе нет этого сервильно-вер-
ноподданического пафоса. Под «богатырем» он разумеет, ко-
нечно, не ненавистного ему Петра и уж тем более не Николая,
а, скорее всего, некоего грядущего монарха. Но в шевырев-
ском контексте «богатырского слова» богатырь в МД мог ассо-
циироваться, опять-таки, и с самим Гоголем-поэтом, а равно
с его будущими героями125 («муж, одаренный божескими доб-
лестями»), зачатыми в душе автора, чтобы пробудить Россию.
«Да вы, мне кажется, были бы богатырь», — говорит в МД2 Чи-
чикову Муразов.
В гоголевском вопросе можно заподозрить и полемику
со скандальными высказываниями Чаадаева, например в «Апо-
логии сумасшедшего», о том, что огромность России — «факт
чисто материальный, так сказать, географический», но в ней
«нет идеи». Угадывается в то же время и некоторое расхожде-
ние с официальной позицией. Хотя последняя, как мы виде-
ли, уделяла много места русской «мысли» или «идее», подра-
зумевалось все же, что идея эта — в смысле гегелевского исто-
ризма — и без того уже наличествует в неявном виде, будучи
духовной основой России. Эту «мысль» нужно только выявить
или, по выражению Шевырева в «Истории поэзии», «подслу-
шать» в слове народа. Ястребцов, к примеру, пишет: «Отече-
ство состоит в идее, развиваемой жизнью какого-либо наро-
да»; «Только идея оживляет отечество; только она одна даст ему
прочное могущество. Если отечество цветет, то это верный при-
знак, что его идея, какая бы она ни была, развивается в пол-
ной силе»126.
Очевидно, «идея» в данном значении отличается от «мыс-
ли» как ее дискурсивной рефлексии. Но когда патриотическая
словесность призывает к утверждению этой мысли — т. е. к вы-
ведению грядущей национальной философии из основ самого
русского бытия, контуры последней достаточно отчетливы: это
то сочетание эмпирики, здравого смысла, апофатической веры,
125 Вудворд убедительно продемонстрировал вместе с тем, что «богатырство»
Руси, «песня» и другие высокие темы лирических отступлений сплошь и
рядом травестируются в «низком» слое образов. См.: Woodward J.В. Gogol's
«Dead Souls». Princeton; New Jersey, 1978. P. 245—251.
126 Ястребцов И.М. О системе наук... С. 83, 94.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
561
душевной широты и незыблемой преданности самодержа-
вию, которое Шевырев мечтал раздвинуть до всемирного на-
значения отечества. Российская бесконечность скорее оста-
валась эффектным риторическим ходом, импонировавшим чис-
то экстенсивной эстетике русского патриотизма и его мис-
тическим обертонам, как это выглядело, например, у А.Зи-
новьева:
«Взгляните на поприще, предоставленное русскому народу. Взор
теряется, недостает числ, бесконечность рвется за пределы идеи... Исто-
рия отказывается от Запада!»127 —
но какое отношение к беспредельности имели вполне опреде-
ленные — даже слишком определенные — уваровские «начала»,
на которых должна была нерушимо зиждиться национальная
«мысль»?
Заведомо не поддающаяся никакому определению, бес-
предельная мысль у Гоголя есть привязанный к платоновскому
миру идей романтизм в его нормативном, даже тавтологиче-
ском виде. Русская идея есть романтическая идея как таковая.
Ясно также, что ее литературным адекватом или прямым
эстетическим воплощением является само слово Гоголя — не-
умирающий логос его поэмы, устремленной в бесконечность.
А это заставляет нас заново взглянуть и на взаимоотношения
между автором и его главным «предметом» — Русью.
13) И грозно объемлет меня могучее пространство...
В патриотическом ключе переосмыслен эстетический эро-
тизм ранних текстов. В эпилоге ГК Гете «обнимает» Германию
(гением-покровителем которой он представлен); в Жщ душа
созерцателя, обнимаясь с душой художника, напротив, сама то-
нула «в эфирном лоне женщины», где встречала Бога. Здесь, в
МД, «невыразимый духовный поцелуй» из Жщ заменен «лоб-
127 3[иновьев]А.П. Взгляд на русскую историю//Телескоп. 1833. Ч. 17. № 20.
С. 503. В столь апофатическом контексте о грядущем интеллектуальном пре-
восходстве приходилось только гадать, сопрягая его с иррациональной «тай-
ной». Так у Погодина Петр Великий предчувствует будущую победу русско-
го ума над чахлой западной наукой: «И русский ум найдет такую тайну, /
Сокрытую во глубине природы, / Какой и не предвидят европейцы» (Пого-
дин М.П. Отрывок из драматической поэмы // Новоселье. СПб. 1833. Ч. 1.
С. 522). А пред самим Петром, пророчествует Полевой, со временем «в прах
лягут <...> бессильная зависть и высокоумная систематика Запада!» (Поле-
вой Н. О бумагах и заметках, оставшихся по кончине Петра Великого в его
собственном кабинете// Сто русских литераторов. СПб., 1839. Т. 1. С. 533).
562
Часть вторая. Вавилон
зающими звуками», объятья художника — объятьями самой стра-
ны, а роль эфирного лона выполняет «могучее пространство»
Руси, которое «объемлет» повестовователя. Это брачное слия-
ние с (женственным) абсолютом, однако, удерживает прежний
налет ужаса («грозно объемлет»), характерного, например, для
мотива растворения героя в БГ и В.
14) ...страшною силою отразясь во глубине моей; неестест-
венной властью осветились мои очи: у! какая сверкающая, чуд-
ная, незнакомая земле даль! Русь!..
О «дали» уже говорилось ранее. Что касается «отражения»,
то в его основе — доминирующая в 1830—1840-х годах тема са-
мопознания, самоотражения России. Поэт, снискавший над ней
«неестественную власть», и на сей раз заменяет обожествлен-
ного Петра, познавшего, узревшего себя в своей стране — так
же, как она увидела себя в нем. Такая обоюдная рефлексия
запечатлена, например, в анонимном стихотворении «Медный
Всадник. Сознание России у памятника Петру Великому» (1838),
причем монарх, сотворивший Россию, соотнесен тут именно
с поэтом: «Он в деяньях был поэт. / Наша Русь — его созда-
нье» — и далее: «О себе самой, Россия, / У гиганта ты спроси
<...>/ И Россия отозвалась: / "Петр, тебя я поняла: / Я в те-
бе, гигант, созналась /Ив себе тебя нашла!'ш. Но право на мис-
тическое созерцание отчизны романтическая культура готова
была даровать вообще любому патриоту. В философски ори-
ентированной романтической традиции этот мотив легко адап-
тировался к привычному шеллингианско-пантеистическому тож-
деству субъекта и объекта созерцания. У Гоголя поэтическая
«власть» все же ограждает повестователя от того растворения
и утраты личности, которые радостно провозглашает Белин-
ский в статье о «Бородинской годовщине» Жуковского. Вме-
сте с тем, патриотические тирады критика, дополненные за-
бавным квазифилософским жаргоном (Гегель, непринужден-
но приспособленный к экстатически препарированному Шел-
лингу), дают не только стилистическую параллель, но и как
бы концептуальный комментарий к гоголевскому рисунку.
Постижение «мировых явлений жизни доставляет человеку на-
слаждение безграничное, полное роскошного, трепетно-сладкого вос-
торга созерцания»', его дух «восстает в мощном величии, гордо созна-
вая свое родство с ними» и «радостно сливается с ним [сущим] до
128 Московский наблюдатель. 1838. 4.4. № 13. С. 190-193.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
563
блаженного уничтожения его индивидуальной единичности». Того,
кто может «созерцать величие явлений объективного мира и их объ-
ективную особость усвоять в субъективную собственность чрез соз-
нание своей с ними родственности, — того ожидает <...> бесконеч-
ное блаженство: засверкают слезами восторга очи его, и весь он бу-
дет — настроенная арфа, брянчащая торжественную песнь своего
освобождения от оков конечности, своего сознания духом в духе.
Но когда мировое историческое событие есть в то же время и факт
отечественной истории [т. е. торжество России], и его субстанци-
альная родственность с духом созерцающего просветлит до прозрач-
ности его таинственную сущность, — о, тогда его блаженство будет
еще шире, еще бесконечнее, потому что на родной призыв отзовут-
ся новые струны, сокрытые в самых непостижимых глубинах его
сердца/..»
Понятно, отчего Белинского, который ко времени МД
успел стать радикальным западником, так встревожил патрио-
тический пафос поэмы — он сам набил руку в этом жанре и
прекрасно учитывал его одиозность.
Мне остается вкратце прокомментировать последние аб-
зацы МД, построенные по сходной методике, но концентри-
рующие внимание на другом аспекте уваровского мифа — на
теме русской скорости. Она тоже могла воплощаться в образе
фольклорно-мифологического исполина или Петра-богатыря,
неудержимо догоняющего дряхлеющую Европу (см. соответст-
вующие метафоры хотя бы в загоскинской «Тоске по родине»),
но привычным символом динамики была все же традицион-
ная лирическая и вместе лихая русская тройка, которая неиз-
бежно — хотя, конечно, прикровенно — ассоциировалась и со
св. Троицей, и с уваровскими «тремя началами» русской жиз-
ни. И вновь — только Гоголь сумел решительно соединить мо-
тивы дорожного лиризма и русской скачки в целостный образ
Руси-тройки, в которую развернулась у него платоновская ко-
лесница души, влекомая двумя конями. Бег тройки по родным
просторам как бы интегрирует в себе все бесконечное разно-
образие народной Руси, реализуя воззвание Марлинского в его
статье о романе Полевого «Клятва при Гробе Господнем» (1833):
«Садитесь на лихую тройку и проезжайте по святой Руси, что-
бы увидеть народ, основание народного характера — "авось",
свою безрасчетную предприимчивость, свое простовидное лу-
кавство, свою страсть ко хмелю и драке, свой язык, столь жи-
вописный, богатый, ломкий; словом, это народ, у которого ка-
ждое слово завитком и последняя копейка ребром...»
564
Часть вторая. Вавилон
15) Селифан только помахивал, да покрикивал: «Эх! эх!
эх!», плавно подскакивая на козлах по мере того, как тройка то
взлетала на пригорок, то неслась духом с пригорка, которыми
была усеяна вся столбовая дорога, стремившаяся чуть заметным
накатом вниз. Чичиков только улыбался, слегка подлетывая на
своей кожаной подушке, ибо любил быструю езду. И какой же
русский не любит быстрой езды?
Ср. у гр. Соллогуба в «Тарантасе» (глава, опубликованная
в «Отечественных записках», 1840):
«Тарантас прыгал по кочкам и рытвинам, подбрасывая улыбаю-
щихся седоков. Ямщик, подобрав вожжи в левую руку и махая кну-
том правой, покрикивал только, стоя на своем месте; казалось, что
он весь забылся на быстром скаку и летел себе напропалую. Такова
уж езда русского народа».
Здесь нет только гоголевского «наката вниз». Чем ниже
катится чичиковская бричка, тем выше взмывает ее мистиче-
ский двойник — тройка-Русь. Налицо модификация старого го-
голевского сюжета о схождении в пекло как непременном ус-
ловии умудрения и последующего очищения героя; здесь оба
процесса словно синхронизированы, но позитивная сторона во-
площена в полете тройки. В этой симметрии спуска и обуслов-
ленного ею полета я нахожу такой же семиотический отголо-
сок гностической идеи спасения через грех, как и в снижении
пространства помещичьих имений и в мотиве постоянного по-
ворота, пространственного «кривого пути» Чичикова и его брич-
ки (А. Белый). Ведь наделе бричка, причем в обоих томах, по-
ворачивает только направо (что, видимо, парадоксально связа-
но с ослабленностью именно правой стороны, представленной
лукавым Чубарым) — ср. известную соотнесенность правой сто-
роны и прямого пути в фольклоре129. Как мы увидим далее,
этот спуск есть частная реализация «реактивного» принципа,
по которому развертывается движение тройки.
16) Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться,
сказать иногда: «чорт побери все!» — его ли душе не любить ее?
Ее ли не любить, когда в ней слышится что-то восторженно чуд-
ное? Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе,
129 Предположительный источник этого хронического смещения — «Тоска по
отчизне», где паломнику с самого начала раз и навсегда возбраняется пово-
рачивать вправо, а он, по наущению злых сил, то и дело нарушает запрет.
См.: Юнг-Штиллинг Г. Тоска по отчизне. Т. 1. С. 222, 321 и др.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
565
и сам летишь, и все летит <...> нивесть куда в пропадающую
даль <...> Дымом дымится под тобою дорога <...> все отстает и
остается позади.
Ср. у Глинки в «Карелии» исихастский экстаз, вызван-
ный появлением мистической птицы:
«И время нет... Исчезла даль!/ Как прах, как дым, земное мчит-
ся, I И мчится все с ним, что печаль. /Душа, юнея, веселится <...>/
Куда-то все летя, летя...»
Как всегда у Гоголя, полет и отторжение земного мира
окрашены, однако, демонологическими ассоциациями («чорт
побери все!»), которых мы коснемся ниже.
17) Знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в
той земле, что не любит шутить...
Сюда вкраплена цитата из Наполеона, которую в 1838 го-
ду М. Розберг предпослал своей парадной «Речи о назначени-
ях России» (второй же эпиграф, из Гюго, говорил как раз об
удивительной скорости России): «Le people russe n'est pas une
bagatelle» — «Русский народ — это не шутка»130.
18) ...а ровнем — гладнем разметнулась на полсвета.
Ср. у Шевырева, который в своем «Взгляде» напомнил о
России как полусвете, а о ее столице высказался так: «Земля
ровной гладью подкатилась под город»131.
19) И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным
схвачен винтом, а наскоро живьем, с одним топором да долотом,
снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик.
Чудесные дарования русского мужика, мгновенно, «с од-
ним топором да долотом», побеждающего чужеземную техни-
ку своей органической («живьем») природной смекалкой, бы-
ли дежурным элементом официального мифа (ср. в восьмой
главе поэмы характерные комплименты чиновников русскому
человеку, «способному ко всему»). «Дорожный снаряд» заме-
нил собой куда более внушительное транспортное средство, упо-
мянутое Краевским в «Мыслях о России»:
«К какому роду деятельности человеческой не способен рус-
ский? Есть ли хоть что-нибудь, до чего бы он не домыслился, если
U0 ЖМНП. 1838. 4. 17. Отд. 2. С. 1.
131 Шевырев С. Указ. соч. С. II.
566
Часть вторая. Вавилон
захочет? <...> Взглянув слегка, как делают пароходы, он, без машин,
без заморских инструментов, с каким-нибудь топором или долотом
сделает подобный механизм»132.
20) Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы,
и сидит чорт знает на чем; а привстал, да замахнулся, да затя-
нул песню — кони вихрем...
Неказистость и незатейливость русских деревянных по-
возок (ср.: «и сидит чорт знает на чем»), мчащихся зато «с бы-
стротой молнии» под звуки песен, которыми ямщики подбад-
ривают лошадей, отмечала еще г-жа де Сталь; в 1830-е годы та-
кие зарисовки — уже общее место. Ср., например, в «Рассказах
русского солдата» Полевого:
«Давай такому ямщику седока лихого <...> давай ему курьера,
который <...> имеет непостижимую способность усидеть на веревоч-
ке <...> пока остов телеги, без подстилки, без покрышки, летит на
гору и под гору, тощие клячи несутся быстрее вихря, и ямщик в ды-
роватом балахоне, в шапке летом, в шляпе зимою, закатывает, хле-
щет бичом сплеча и в каком-то упоении поет: Ах! Да западала!
Частым ельничком, ох! Все березничком, ох! Да зарас-
тала! Ну! Ну! Ну!».
Старый ямщик-патриот в «Рославлеве» Загоскина вспо-
минает о настоящей русской езде, представленной более бла-
гообразно:
«Бывало, в старину как заложишь тройку ухарских, так толь-
ко держись... пыль столбом! <...> Сердце не терпит! Дал родным
вздохнуть, да и пошел по всем по трем! с горки на горку!.. Вот это
езда! <...> А как въедешь в улицу — шапку набок, свистнул, гаркнул,
да и след простыл».
В романтической подаче ямщицкая песня сплетена со всей
гаммой народного слова, как это изображено у Гоголя в тре-
тьей главе, где Селифан «затянул песню не песню, но что-то та-
кое длинное, чему и конца не было. Туда все вошло: все обод-
рительные и побудительные крики <...> прилагательные всех
родов без дальнейшего разбора» и т. д. У Лажечникова в «Пос-
леднем Новике» унылая песня ямщика
«обрывалась обращением к лошадям и народными поговорками. Коло-
кольчик, дар Валдая, бил меру заунывным звоном <...> Но удалой
132 КраевскийЛ. Мысли о России //Литературные прибавления к Русскому ин-
валиду. 1837. №2. С. 2.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
567
ямщик махнул рукой, гаркнул: "По всем по трем, коренной, не тронь!
батюшки, родимые, вырвались!"»133.
«Немецкие ботфорты», связанные с тяжеловесной солид-
ностью и неторопливостью размеренной немецкой езды, вклю-
чаются в ее популярное тогда противопоставление безудерж-
ной русской гонке как выражению душевной широты. В «Ев-
ропеизме и народности» Надеждин даже перенес эту антитезу
на русское слово, полемически обыграв три грамматики Гре-
ча (с намеком на его немецкое происхождение):
«Конечно, эта тройка не далеко уехала на пустыре русского язы-
ка; да она и заложена не по-русски: не в русскую лихую упряжь, а в
немецкое тяжелое дышло, недаром проклятое Стоглавым Собором».
Короче, в концовке МД дихотомия Русь — Европа стро-
ится по тому же принципу предпочтения своей магической
бедности (надеждинского «пустыря»), сулящей зато чудесные
перспективы, косному чужому богатству. (В пореформенную
эпоху этот код был временно утрачен, и Писарев негодовал по
поводу «бессмысленнейшего воззвания к России, которая буд-
то бы мчится, как бешеная тройка <...> И вышла чепуха: с од-
ной стороны — "бедность", а с другой -—такая быстрота раз-
вития, что любо-дорого»134.)
21) ...спицы в колесах смешались в один гладкий круг, толь-
ко дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пе-
шеход — и вот она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вон уже
видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.
Ср. продолжение начатой выше цитаты из Лажечникова:
«Кони помчали; зарябили круги колес, и скоро колымага исчез-
ла из виду изумленного Владимира, не имевшего времени рассмот-
реть, кто сидел в ней», —
и из Полевого, у которого рассказано, как нищий почтовый
ямщик лихо обгоняет богатого путешественника, разбуженно-
го его «мимолетным визгом»:
133 Ср. у Олина в «Станционной беседе»: «Однообразные звуки колокольчика
раздавались по лесу и сливались с звуками, хотя грубой и звонкой, но крас-
норечивой и поэтической песни ямщика, запечатленной каким-то ярким
клеймом народности <...> Унылый, однозвучный и пронзительный напев
его имеет свою мелодию и свой собственный говор» (Олин В. Рассказы на
станции. СПб., 1839. 4. 1. С. 8).
134 Писарев Д. Соч.: В 4 т. М, 1956. Т. 3. С. 108.
568
Часть вторая. Вавилон
«И из подушки красноватое лицо глядит: кто это промчался
мимо, и уже вдали, в облаках пыли?».
Конкретных персонажей Лажечникова и Полевого, рас-
терянно глядящих вслед экипажу, Гоголь заменил сперва не-
ведомым «пешеходом», а потом еще более условным «созерца-
телем, пораженным Божьим чудом». В этой деперсонализации
мы сталкиваемся с одной, расширительной стороной двойст-
венного приема, который ранее был использован в показе не-
бесной Руси. Ибо «не железным винтом» и «не в немецких
ботфортах» — это все та же, проведенная в националистиче-
ском освещении, градация отрицательных определений, отбра-
сывающая в небытие, вместе с «пропадающим предметом», все
земные реалии, «все, что ни есть на земле». В герметической
литературе, говорит Йонас, восхождение есть серия «снятий»
и отторжений, оставляющих «нагим» подлинное Я.
Но параллельный процесс в МД заключается, напротив,
в вихревом расширении сакральной сферы, куда рвется трой-
ка и с которой она сама отождествляется. Этим и объясняет-
ся тот озадачивший многих критиков — от Мережковского до
А. Белинкова — парадокс, что «рессорная небольшая бричка,
в какой ездят холостяки», трансформируется в птицу-тройку,
а пошлый проходимец со своей придурковатой челядью — в
олицетворение бесконечной мощи русской души. Именно эту,
вторую сторону процесса — неуклонное расширение исход-
ного образа — выделил С. Эйзенштейн, комментируя гоголев-
скую статью об архитектуре: «И здесь, как в эскизе, мы про-
читываем все ту же шкалу выбрасывающихся друг из друга
градаций, согласно которым много лет спустя Гоголь добьет-
ся описания патетического полета же птицы тройки». В чер-
новиках Эйзенштейна за 1947 год сохранился соответствую-
щий набросок: «1) Чичиков в тройке; 2) Тройка вообще; 3) "Вы-
думать мог только бойкий народ"; 4) "Не так ли и ты, Русь,
что бойкая необгонимая тройка..." (формула атомной бом-
бы)»'^.
Скорее, описанный прием сопоставим с полетом ракеты,
поскольку движение организуется по реактивному принципу —
сама череда отталкивании от «всего, что ни есть», обеспечива-
ет нарастающую скорость Руси. Очевидно, это та же «много-
ступенчатая ракета», которую Г. Чудаков — именно как прин-
цип расширения — усмотрел в автономных планах гоголевских
,м Эйзенштейн С. Избр. произведения: В 6 т. М., 1964. Т. 3. С. 195, 629.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
569
метафор, вырывающихся «из зоны притяжения фабульного яд-
ра с каждой новой ступенью»136.
22) Не молния ли это, сброшенная с неба? Что значит это
наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в
сих неведомых светом конях?
В этом новом залпе риторических вопросов, приписан-
ных «созерцателю», «молния» — обычная метафора скорости
(«конь-огонь» и пр.), увязанная здесь с латентным мотивом
сожжения отторгаемого мира («дымящаяся» дорога, «гремящие»
мосты) — ср. сказанное во второй главе об огненном пути у Го-
голя. Возможно, прав также С. Гончаров, соотносящий «мол-
нию» с идеей Второго пришествия и Страшного Суда. Но, во-
обще говоря, «молния» амбивалентна и связывается также с
дьяволом. Кроме того, здесь она подытоживает и всю тему
разрядившегося «грозного облака», неявно сопряженную с об-
разом страшного Петра, оставленного за пределами повест-
вования.
Последняя фраза фрагмента — о «неведомой силе» тройки,
в сочетании с мотивом «ужаса» из предыдущей, есть реминис-
ценция из «Медного всадника», переносящая «сокрытую си-
лу» Петра-громовержца на огненных коней:
«Ужасен он в окрестной мгле! <...> Какая сила в нем сокрыта/
А в сем коне какой огонь/».
Последующие фразы о конях — «вихри в гривах», «ухо го-
рит в жилке» — подсказаны, как известно, фольклорной поэ-
тикой, на которой тут останавливаться излишне.
23) Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом
напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, пре-
вратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчит-
ся вся вдохновенная богом!..
Линия как идея чистого движения дана у Шеллинга в
«Системе трансцендентального идеализма», откуда эта мысль,
с теми или иными самодельными дополнениями, перешла в
русские эстетические штудии. В. Одоевский, например, срав-
нивал с «бесконечной линией» музыку («Гномы XIX столе-
тия»).
136 Чудаков Г.И. Вещь в мире Гоголя // Гоголь: История и современность:
(К 175-летию со дня рождения Гоголя). М., 1985. С. 275.
570
Часть вторая. Вавилон
24) Русь, куда ж несешься ты, дай ответ? Не дает ответа.
Еще одна прямая перекличка с «Медным всадником»:
«Куда ты скачешь, гордый конь, / И где опустишь ты копыта?».
Русь «не дает ответа» по той же причине, по какой рус-
ская мысль остается беспредельной: дать ответ — значило бы
определить, т. е. локализовать движение, бесконечное по своей
сути. Здесь все тот же националистический апофатизм, что в
восклицаниях Кукольника: «Святая Русь! Обыкновенный ра-
зум / Судьбы твоей в себя вместить не может!» — или Погоди-
на: «Для чего сей исполин воздвигнут рукой Промысла в ряду
других царств? <...> Вот вопросы, для нас неразрешимые!».
(Опускаю гремящий «ветер» и «колокольчик», постоян-
ную связь которого с гоголевской тройкой подчеркивал еще
Мережковский.)
25) Летит мимо все, что ни есть на земле, и косясь посто-
раниваются и дают ей дорогу другие народы и государства.
Чужеземный взгляд искоса — это те «страх и недоуме-
ние», которые, согласно благонамеренной программе «Отече-
ственных записок», опубликованной в 1838 году в №43 «Ли-
тературных прибавлений к Русскому инвалиду», испытывает
Европа, взирая на стремительное развитие России — «юного
исполина». Очень близкий образ, предвосхищающий гоголев-
скую патетику (как указала Н. Петрунина137) мы найдем и в со-
мовской патриотической зарисовке «Алкид в колыбели» 1832 го-
да (очередная метафора России — юного богатыря), и в ряде
других текстов того же рода. В 1830—1840-х годах «обогнать»
Европу мечтали все, от Загоскина до Чаадаева, полагавшего,
что Россия теперь сама прокладывает дорогу человечеству «с
немыслимой быстротой» (письмо А.И. Тургеневу, 1835). Наде-
ждин — подобно Чаадаеву, третировавший всю русскую исто-
рию до Петра, — писал, что если Россия не имеет прошлого,
то зато ее будущее превзойдет все ожидания. «Если сто лет по-
требно было для русского духа, чтобы настичь Европу, ушед-
шую от него тысячелетием, то долго ли обогнать ее?».
При всем риторическом великолепии апофеоза, заверша-
ющего поэму, он никак не отвечал, однако, задаче умудрения
137 См. в ее предисловии к кн. Сомов О. Были и небылицы. М., 1984. С. 18—32.
(Петрунина по недоразумению связывает этот банальнейший мотив 1830-х го-
дов с «гражданской патетикой декабристов».)
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
571
реальной России, — задаче, уже заявленной Гоголем. Между
этим «земным» и метафизическим подходом зияла бездна, ко-
торую он теперь попытается преодолеть. Небесная Русь долж-
на будет вновь уплотниться в Чичикове, а тройка — призем-
литься во втором томе.
Но и в самом апофеозе мы обнаружим роковую двусмы-
сленность, накладывающую отпечаток на дальнейшие стран-
ствия героя и его «кривую дорогу» к духовному возрождению.
Бешеное движение тройки развертывается сперва на фо-
не «продирающегося месяца» и страшного фольклорного леса
из Вечеров, сменяющегося «ровнем гладнем» (ср. поле в В, пус-
тырь в Ш и т. д.). Сам лес вовлекается в вихревый полет: «Ле-
тит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен, с то-
порным стуком и вороньим криком; летит вся дорога нивесть ку-
да в пропадающую даль».
Это пейзаж «чуши и дичи» из первой главы МД, «дичи» из
В и «дичи между матушкой и сынком» — Москвой и Петербур-
гом в «Петербургских записках 1836 года»: «Воздух продернут
туманом, на бледной, серо-зеленой земле обгорелые пни, со-
сны, ельник, кочки... Хорошо еще, что стрелою летящее шоссе
да русские поющие тройки духом пронесут мимо» — или тот
фон, на котором развертывается полет сына к загробной матуш-
ке в ЗС: «Лес несется с темными деревьями и месяцем <...>
струна звенит в тумане». Движение тройки словно подытожива-
ет собой безумный бег Катерины по осеннему лесу с опавшими
листьями (СМч) и путь паломника в Пр, созвучный исихастско-
му «собиранию ума», — путь, пролегающий посреди бедной при-
роды, придающей «неопределенное направление <...> мыслям,
какое обыкновенно мы чувствуем в глубокую осень, когда ли-
стья шумят под нашими ногами <...> черные ветви скользят ред-
кою сетью, вороны каркают в далекой вышине, и мы невольно ус-
коряем свой шаг, как бы стараясь собрать рассеявшиеся мысли».
В МД иконописная гладь равнины, по которой несется
взвихренная Русь, заставляя сторониться другие народы и го-
сударства, связана со всей темой «проталкивания»: «Мы посто-
ронились, и пошел хрен вывертывать ногами по всему гладко-
му месту» (ЗМ); ср. «быстрое мелькание» и «гладкий круг» ко-
леса тройки с бегом Хомы в В: «Земля чуть мелькала под ним
<...> долины были гладки; но все от быстроты мелькало неяс-
но и сбивчиво в его глазах». В этой духовидческой серии со-
бираются воедино монолог безумного Поприщина: «Голова го-
рит моя, и все кружится предо мною» — и духовное парение
572
Часть вторая. Вавилон
отца Григория: «Мысли его раскалены; глаз уже не видит ниче-
го, принадлежащего земле».
Канонически-тоскливая песня Руси-Софии в этом кон-
тексте есть одновременно повтор пронзительно-томительной
музыки В, вырывающей душу, и вопрос — «Русь! чего ж ты хо-
чешь от меня? <...> Что глядишь ты так, и зачем все, что ни
есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи» — отда-
ет безотчетным ужасом Поприщина («Чего хотят они от ме-
ня, бедного?») и Хомы, встретившегося со сверкающим взо-
ром ведьмы («А что, бабуся, чего тебе нужно?»).
В своем «наводящем ужас движении» Русь взмывает трой-
кой сатанинских животных из ПГ (ср.: «И сидит черт знает на
чем»), и уничтожение ею пространства выявляет инферналь-
ную природу стремительного бега, означенную у Гоголя уже в
Вечерах.
Конечно, совмещение разрушительной динамики с нео-
платонической символикой тройки, «вдохновенной Богом», за-
ставляет исследователя говорить о романтической амбивалент-
ности образа, но по существу мы имеем здесь дело с фунда-
ментальной дилеммой мистицизма, пропитывающей все вооб-
ще гоголевское творчество. Горняя, сверкающая Русь-икона
пронизана у него тем же, что в В, тоскливым страхом и уны-
нием, которые несомненно заставили бы насторожиться иску-
шенного духовидца. Тоска (хотя и замешанная здесь на кли-
шированной «унылости» русской песни) — обычная примета лож-
ных, дьявольских видений. Грозное «облако» и «величавый гром»
мудрых речей, которые Гоголь сулит России, находят некото-
рое разъяснение в предостережениях св. Григория Синаита: «На-
чалом мнимого созерцания фантастического служит мнение
(притязательное на всезнайство), которое научает мечтательно
представлять Божество в какой-нибудь образной форме, за чем
следует прелесть, вводящая в заблуждение мечтаниями»; «Князь
воздушный находит на упражняющихся в мысленном созерца-
нии, фантазии им представляя, как имеющий поручение дей-
ствовать на словесную и мысленную часть вместе с воздушны-
ми духами злобы; чрез исполина неведенья приводит он в смя-
тение горе вчиняющуюся мысль, омрачает ее и страх на нее
наводит, внося в нее фантастические туманные образы духов
и их преобразования, и призрачно производя молнии и громы,
бури и трески»138. Как бы ни относиться к блистательным ис-
138 Добротолюбие. Т. 5. С. 232, 228-229.
Глава восьмая. Рукописание Чичикова
573
ториософским пассажам МД, не лишен все же некоторого ин-
тереса тот факт, что с точки зрения бдительного мистицизма
вся картина «Руси» должна представлять собой классический
образчик бесовидения.
В виде персонального «лирического отступления» прибав-
лю, однако, что, слабо веря в самое существование бесов, я
склонен довольно скептически оценивать опасности, живопи-
суемые Григорием Синаитом и просквозившие в гоголевской
поэме. Мне по-прежнему кажется, что бесовидение было не
столько духовной реальностью, сколько дуалистической моти-
вировкой и оправданием для тех неизбежных страхов, которые
любая мистическая рефлексия испытывает при соприкоснове-
нии с абсолютом.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ИЕРУСАЛИМ
Глава девятая
Небо в огне
ОТ ПЕРВОЙ И ВТОРОЙ ГРУППЫ К ТРЕТЬЕЙ.
Если сформулировать основной итог идеологической эволюции,
завершившейся переходом Гоголя в начале 1840-х годов к нра-
воучительной риторике, то общая картина будет выглядеть сле-
дующим образом.
Обостренный дуализм Гоголя постоянно сочетался с язы-
ческой архаикой, облекавшейся в форму пантеистического ми-
росозерцания. Тем самым гоголевскому двоебожию и противо-
поставлению духа материи повсеместно отвечало представле-
ние о единстве мира и единстве, казалось бы, полярных начал,
за которыми угадывался глубоко архаический образ мудрого
солнечного владыки. Дуалистическая же тенденция заставляла
Гоголя изобличать этот образ как демонический, а его ценно-
сти — в качестве ложных, призрачных. Между тем как раз в си-
лу «синтетической» установки гоголевским героям неминуемо
приходилось обращаться за помощью именно к этому персона-
жу, соединившему в себе знание с действенностью. Дальней-
шая задача, задача Гоголя-дуалиста, заключалась в том, чтобы
отобрать могущество у демона и передать его сакральному пер-
сонажу. Перебой тех же планов создавал усложненную и пу-
таную трактовку материи и духа: в спиритуалистическом кон-
тексте первая интерпретировалась как марево, призрачное са-
танинское бытие, долженствующее подвергнуться снятию или
разрушению, а в контексте позитивно-пантеистическом, реа-
билитирующем землю — как бытие подлинное и потому неус-
танно разрушаемое злокозненными неотмирными силами.
Соответственно, духовная сфера виделась то как сверх-
бытие, источник света и мудрости, то как зияние, мертвая
Глава девятая. Небо в огне
577
фикция, в которую проваливаются земля и весь мир, подточен-
ный дьяволом. Из той же фундаментальной раздвоенности про-
истекает парадокс, неоднократно отмечавшийся исследовате-
лями: одновременная сгущенность, пластичность, весомость
предметных или портретных реалий у Гоголя (поддержанная
его средневековым мироощущением) — и столь же непремен-
ная их призрачность, зыбкость, фиктивность. Эта косная и вме-
сте прозрачная «вещная маска» — если воспользоваться не со-
всем точным определением Тынянова — давалась, в свою оче-
редь, в двух планах, сакральном и демоническом, распадаю-
щемся на два слоя: «ужасное» оборотничество, обозначающее
мнимую вещественность или, напротив, мнимую духовность
демонического бытия в СМ, ВНИК, НП и др., и комический
релятивизм бытовых текстов второй группы; компромиссом
между всеми этими возможностями были Ш и МД.
Решение или, вернее, нейтрализация проблемы у раннего
Гоголя достигалась благодаря тому, что один и тот же архаиче-
ский образ, оксюморонно соединявший в себе разомкнутость,
беспредельную динамику и магическую мудрость сверхбытия с
земной прочностью, устойчивостью воплощения, проходил спер-
ва негативную, а потом позитивную модификацию, оператором
которой выступал сам герой-путешественник (обретающий и са-
кральные, и инфернальные силы в собственной душе).
Но постепенно, особенно в СМ и В, становилось ясно,
что именно ввиду заведомой недовоплощенности спиритуаль-
ных начал поле битвы остается за демоническими как все же
более весомыми и действенными; более того, последние со-
храняли за собой и весь запас света и мудрости, хотя и наде-
ляемых негативным колоритом. Рассказчик же по большей час-
ти маскирует невозможность найти положительное решение
конфликта как общим комизмом изложения, так и подчерк-
нутой установкой и на субъективность, и на сказовость.
Это не значит, что прежняя задача «перераспределения»
магического могущества была оставлена Гоголем. Она лишь
получает иное, более широкое развитие во второй группе тек-
стов. Установка на компрометацию демона соединяется тут с
пессимистическим знанием о всесилии последнего; в итоге по-
являются негативно-бытовые сочинения, центральная идея ко-
торых — полное осмеяние дьявола и мира, созданного им или
подпавшего под его власть. Автор в этой подгруппе текстов пол-
ностью отстраняется от рассказчика, манифестирующего свою
солидарность с изображаемым миром и его ценностями. Тем
578
Часть третья. Иерусалим
самым обеспечивается напряжение между панегирически по-
данной пошлостью и противостоящей ей нормой, скрытым
представителем которой остается сам автор. Так исподволь про-
изводится суд над миром, и, грубо говоря, повествователь и
автор соотносятся между собой, как самозванец-пошляк Хле-
стаков и подлинный ревизор, копящий обвинения. В «пози-
тивных» же текстах «судебное» решение, по большей части вы-
ливающееся в мрачный эскапизм, отдается самому герою, изо-
бличающему мир.
Образ беглеца и судьи, соединяясь с образом творца, со
временем получает новое звучание, предопределенное всей пред-
шествующей идеологической эволюцией сюжета. Уже в НПР
Вакула вступает в борьбу с нечистью, которую сам нарисовал,
будто вызвав ее из недр своего духа. Тот же мотив борьбы ху-
дожника с собственным творением — разрушительными си-
лами своего духа — мы находим во второй группе текстов, в П.
Одолев черта внутри себя, герой облекается мироустроитель-
ной миссией. Так возникает прямая тематическая корреляция
между Богом-художником и художником-героем, а с другой
стороны, между автором произведения и его объектом: подви-
заясь в барочной роли «второго Бога», Гоголь к своему тексту
относится так же, как художник — к созданному им изображе-
нию, оживающему в ходе очистительного творческого акта.
ЕДИНЕНИЕ С БОЖЕСТВОМ. Вместе с тем, «вто-
рой» Бог в 1840-е годы все чаще воспринимает себя как пря-
мое орудие «первого», хотя само представление об этом все-
вышнем покровителе подвергается новым модификациям. Мы
помним, что Гоголю издавна было присуще осознание своей при-
частности тому или иному сакрализуемому авторитету, будь то
неведомый благодетель, великий поэт, заветный «друг» — ду-
ховный двойник или, наконец, собственный «гений» — эсте-
тический ангел-хранитель. С таким же постоянством Гоголя одо-
левает и страх перед утратой этого заступничества, перед рас-
торжением союза и разлукой, которая обрекла бы его на горе-
стное одиночество в земной юдоли («скучно оставленному!»).
Эти опасения прорываются в своеобразной художнической мо-
литве «1834», обращенной Гоголем к его персональному «ге-
нию», отождествленному, в свою очередь, с наступающим ка-
лендарным эоном: «О, не разлучайся со мною! Живи на земле
хоть два часа каждый день, как прекрасный брат мой! <...>
Труды мои будут вдохновенны. Над ними будет реять незри-
Глава девятая. Небо в огне
579
мое земле Божество! Я совершу... О, поцелуй и благослови ме-
ня!». В молитвенных текстах 1840-х годов это неведомое боже-
ство уже получит вполне конвенциональные обозначения.
«Прекрасного брата» заменит Отец Небесный, а вдохновенные
«труды» художника — такое же истовое «служенье» Господу, на-
правленное на «спасение душ». Тем не менее новая модель со-
храняет исходные признаки прежней, и иноческое смирение
окрыляется мистико-эротическими коннотациями. В молитве
на наступающий 1846 год Гоголь взывает уже к церковному Бо-
гу, — но совсем так же, как за двенадцать лет до того к своему
новогоднему Гению: «Боже! Боже! не отлучайся от меня!» — а
просьба о «поцелуе» преломляется в просьбу о христианской
любви: «Боже! Боже! воспомни древнюю любовь!». Следующий,
1847 год Гоголь встречает еще более страстным обращением,
неотличимым от «Подражания Христу»: «Влеки меня к Себе, Бо-
же мой, силою святой любви Твоей. Ни на один миг бытия не
оставляй меня, соприсутствуй мне в труде моем, для него же
произвел меня в мир [подразумеваются МД], да свершая его,
пребуду весь в Тебе, Отче мой»1.
Небезынтересно было бы проследить, как на рубеже двух
десятилетий, на одном из знаменательных этапов этой эволю-
ции, деформируются у Гоголя его давние религиозные модели,
и как сам он, неуверенно, будто наощупь, подбирает для себя
новые сотериологические роли. Речь идет об одном псевдоднев-
никовом «отрывке», снискавшем скандальную репутацию.
«НОЧИ НА ВИЛЛЕ». Позиция С. Карлинского, усмот-
ревшего в этих записях неоспоримое свидетельство гоголевско-
го гомосексуализма2, несколько лет назад встретила сокруши-
тельную критику со стороны Е. Ляминой и Н. Самовер3. Осу-
ждая наивную интерпретацию текста «как буквальное воспро-
изведение чувств автора», продемонстрированную Карлинским,
они подчеркивают: «"Ночи на вилле" —художественное про-
изведение. Отрывок отмечен несомненным влиянием не толь-
ко романтизма со свойственной ему спиритуализацией телес-
ности, но и сентиментализма с его культом чувствительности,
в равной мере распространявшемся как на любовь, так и на
• Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 9 т. Т. 6. С. 387.
2 См.: Karlinsky S. The Sexual Labyrinth of Nicolai Gogol. Harvard Univ. Press,
1976. P. 152 ff.
3 См.: Лямина Е.Э., Самовер Н.В. «Бедный Жозеф»: Жизнь и смерть Иосифа
Виельгорского: Опыт биографии человека 1830-х годов. М., 1999. С. 499—504.
580
Часть третья. Иерусалим
дружбу»4. Все это, конечно, справедливо, с тем уточнением, что
реальная трагедия Виельгорского подверглась, помимо литера-
турной обработки, религиозному переосмыслению, предопре-
деленному и духовными исканиями, и, видимо, духовным кри-
зисом, постигшим Гоголя на исходе 1830-х годов.
В «Ночах на вилле» и впрямь уловимы инерции сенти-
ментализма, востребованного самой ситуацией. Стоит лишь пом-
нить, что сентименталистская патетика сладостной мужской
дружбы по необходимости вбирала в себя и риторический за-
ряд unio mystica, почерпнутой из смежного «духовного христи-
анства» и неизбежно получавшей гомосексуальное — или, пра-
вильнее, псевдогомосексуальное — оформление. То, что Кар-
линский мечтательно принимает за содомские откровения Го-
голя, скорее смахивает, например, на философическую перепис-
ку Мелодора с Филалетом у Карамзина (1794), которого, кажется,
никто пока еще не уличил в однополой любви: «Где ты, лю-
бимый Филалет? <...> Ах, где ты? Сердце мое тебя просит, тре-
бует. Оно помнит любезные твои взоры, сладкий голос и неж-
ные, чувством согреваемые объятия, в которых жизнь бывала
ему вдвое милее — помнит, и велит глазам моим искать тебя —
велит рукам моим к тебе простираться! <...> Тысячи мыслей
волнуются в душе моей. Я хотел бы вдруг перелить их в твою
душу, без помощи слов, которых искать надобно; хотел бы от-
крыть тебе грудь мою»5 и т. п.
Столь же клишированы были нежные мужские объятья
в романтический период. Герой Одоевского раскрывает их сво-
ему умирающему и воскресающему другу в философском этю-
де «Смерть и жизнь»: «В сладком сне Кифарид покоился у ме-
ня в объятиях, русые, душистые его локоны касались лица мое-
го; прекрасные уста улыбались; огненные розы вились вокруг
нас и неприметно сливалися с его огненными ланитами <...>
Пламень кипел по жилам моим, огненные розы сжигали серд-
це, глава тихо клонилась... Вдруг порывисто лопнули струны,
потухли розы; взглядываю на Кифарида — он будто силится рас-
крыть глаза свои — и вдруг на их месте является ужасная впа-
дина; лицо его — безобразный череп, на обнаженных челюстях,
казалось, еще не исчезла улыбка...»6.
Современному читателю этот пассаж мог бы напомнить
разве что рекламные ролики по профилактике СПИДа; но в
4 Там же. С. 501.
5 Цит. по: Н.И. Новиков и его современники. М., 1961. С. 395.
6 Северная лира на 1827 год. С. 58—59.
Глава девятая. Небо в огне
581
романтическую эпоху подновленная мода на подобное красно-
речие распространялась настолько интенсивно, что Гоголь в
«Ночах на вилле», как и в ранних диалогах, попал в зону ее
стилистического притяжения. Канонизирована романтизмом
была и сама агония (художника, друга, благодетеля или воз-
любленной) в Италии — тема, связанная и с реальными обстоя-
тельствами (туда стекались больные и умирающие), и с куль-
турной конвенцией, сопрягавшей этот эстетический рай с цар-
ством мертвых. Порой, как, например, у Полевого в «Живо-
писце», персонаж умирал, еще не добравшись до Италии. В
1836 «Московский наблюдатель» печатает мрачные «Флорен-
тийские ночи» Гейне, герой которых пытается утешить уми-
рающую и отвлечь ее от скорбных мыслей. Не так уж стран-
но, что еще большее влияние на Гоголя, как и в некоторых
других случаях, оказал на сей раз Тимофеев. Возможно, объяс-
няется это тем, что именно Тимофеев, автор убогий и напы-
щенный, был не лишен зато некоторой, пусть несуразной, ме-
тафизической отваги. В «Поэте» и других вещах он, как мы
знаем, с казусной бесшабашностью и неуемной энергией экс-
плуатировал гностические модели, столь импонировавшие Го-
голю, — и, в частности, близкую ему по ЗС тему альтернатив-
ного пересоздания мира.
Тот заключительный — третий — том тимофеевских со-
чинений, куда вошел и «Художник», в значительной своей
части был посвящен итальянской тематике. А завершался он,
вместе со всем собранием «Опытов», лирической медитацией
«Безумство в поэзии (Вместо эпилога)» (1835). Герой-повест-
вователь останавливается во Флоренции, в гостинице — «пре-
красном подобии нашей вселенной», где «мы гости» (кстати,
гостиница — типично гностический символ земного странст-
вия). Героя сопровождает его alter ego — неразлучный друг и
двойник Джулио, к которому он обращается с такими реча-
ми: «Ты мой, Джулио, — мой демон, мой гений, мой ангел-
хранитель... кто бы ни был, —ты мой! Не потому ли я так
люблю тебя?»; «О, Джулио, Джулио! <...> неужели ты оста-
вишь меня в эти грустные минуты. Нет, Джулио, ты не оста-
вишь меня <...> Мне грустно, Джулио, забавляй меня!»; «Мне
скучно, Джулио, я совершенно один». Последние слова «Бе-
зумства», если устранить имя персонажа, тоже можно было бы
счесть за прямую цитату из «Ночей на вилле»: «Обними меня,
Джулио, крепче; еще крепче! Так... Чего мне еще надобно?»7.
7 Тимофеев А. Опыты. 4. 3. СПб., 1837. С. 455-457, 465, 471.
582
Часть третья. Иерусалим
Напомню, что у Гоголя на скуку и одиночество в весьма
похожих тонах жалуется больной Иосиф Виельгорский, уко-
ряющий друга за то, что тот покинул его на ночь. Правда, в
отличие от «Флорентийских» и гоголевских «Ночей», томный
герой «Безумства» не принадлежит к числу умирающих — про-
сто ему донельзя опостылела земная жизнь с ее мерзкой суе-
той, весь «этот арлекинский наряд людей, прикрытый блестящи-
ми мантиями!». Герой приказывает своему безотказному Джулио
сотворить, силой поэтической грезы, иную вселенную (тема
тимофеевского «Поэта»), но ничто не может его развлечь, и он
восклицает: «Продай ее, Джулио, продай какому-нибудь куколь-
ному комедианту <...> Изломай, разрушь, уничтожь это все».
В гоголевском фрагменте, где герой тщетно пытается раз-
веять тоску своего юного друга, запечатлена такая же точно вра-
жда к миру и возглашается такой же отказ от его «презренных,
подлых благ»:
«Как гадка вся груда сокровищей и почестей, эта звенящая
приманка деревянных кукол, называемых людьми. О, как бы тогда ве-
село и с какою бы злостью растоптал и подавил все, что сыплется от
могущего скиптра полночного царя, если б только знал, что за это
куплю усмешку, знаменующую тихое облегчение на лице его».
Гоголевский «полночный царь» — это, как говорилось ра-
нее, русский монарх; однако здесь он замещает вдобавок и то-
го же подразумеваемого сатанинского Творца, который у Ти-
мофеева стоит за порочным мироустройством. Принимая на се-
бя миссию альтернативного демиурга, тимофеевский Джулио,
по требованию героя, создает не только другой космос, но и
другое, особое, время, хотя и не слишком успешно:
«Прикажи, чтобы сейчас же был самый лучший майский вечер.
Нет, — он слишком похож: на умирающего»*
С теми же укоризнами обращается у Гоголя Иосиф Ви-
ельгорский к повествователю:
«Что ты приготовил для меня такой дурной май!».
Если топорный Тимофеев дает в «Безумстве» неосознан-
ную пародию на трагическую тему, то Гоголь, проецируя ее на
биографический фон, возвращает ей величественное и строгое
звучание. В каком-то смысле «Ночи на вилле» представляют
8 Там же. С. 456, 459.
Глава девятая. Небо в огне
583
собой пример того, о чем говорит Тынянов: «Если пародией
трагедии будет комедия, то пародией комедии может быть тра-
гедия»9.
Вместе с тем, Гоголь явно колеблется при определении
своего собственного религиозного образа, вовлекая в него, на-
ряду с демиургической, и другие сакральные функции. Он слов-
но перебирает различные сотериологические перспективы, не
зная, какой из них отдать предпочтение. Повествователь ото-
ждествляет себя то с апостолом Петром («Я не был у него эту
ночь. Я решился, наконец, заснуть ее у себя. О! Как пошла, как
подла была эта ночь вместе с моим презренным сном! <...> Мне
он представлялся молящий, упрекающий. Я видел его глазами
души. Я поспешил к нему на другой день поутру и шел к не-
му, как преступник» — ср. Мф 26:36—45), то с теми, кто воз-
глашал осанну Иисусу («Я стал его обмахивать веткою лав-
ра» — ср. Ин 12:13), то, наконец, с самим Иисусом («Боже!
С какою радостью, с каким бы весельем я принял бы на себя
его болезнь» — ср. Ис 53:4). «Спаситель ты мой!» — говорит ему
Иосиф Виельгорский.
Связывая «Ночи» с дебютными диалогами Гоголя и при-
нимая во внимание возрастную разницу между ним и Виель-
горским, можно было бы предположить, что рассказчику на
сей раз приличествует патронажная роль, которую он когда-то
отводил божественному Художнику в Жщ или Поэту в БГ. Од-
нако все обстоит по-другому, и автор, пока еще по-настояще-
му не освоившийся со столь доминантной самооценкой, мен-
тально солидаризируется скорее с юными героями обоих диа-
логов. «Ночи» пронизаны не только скорбью по Виельгорско-
му, но и нарциссической ностальгией самого повествователя.
Поллиор в БГ, упиваясь творением «дивного поэта», прозре-
вал в нем свое прабытие — видел, «как вся отжившая жизнь от-
зывается во мне»; он грезил о воссоединении душ и духовном
двойничестве, о том, «чтобы только прочесть в другом повто-
рение всего себя». В Жщ Телеклесу тоже предстояло опознать
на духовной родине своих братьев — предвечные «чувства и яв-
ления». Точно так же создатель «Ночей на вилле» в самой ду-
ше Виельгорского и в последних своих днях, проведенных с
умирающим, читает «повторение чего-то отдаленного, когда-то
давно бывшего» — отсвет своих «чувств сладких, молодых, све-
жих — увы! жителей невозвратимого мира». Но здесь это весь-
9 Тынянов Ю. Достоевский и Гоголь (к теории пародии) // Тынянов Ю.Н. По-
этика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 226.
584
Часть третья. Иерусалим
ма реальные, земные чувства, об утрате которых печалится ста-
реющий автор — с той же интонацией, с какой тогда же скор-
бел о них в МД («о моя юность, о моя свежесть!»). Важен и
симптоматичен, в то же время, сам перенос этой ностальгии
на земную жизнь, который противоречиво сочетается в «Но-
чах» с суровым осуждением последней. Вскоре он возьмется за
ее всеобщее исправление, за восстановление распавшихся свя-
зей между землей и небом.
Если Гоголь постоянно печется о том, чтобы не потерять
сокровенную близость к Богу, то, с другой стороны, сам он га-
рантирует своим приверженцам собственное покровительство
и присутствие в их жизни.
СПАСИТЕЛЬ И ВОЖАТЫЙ. Желание стать «спаси-
телем», вероятно, было изначально присуще Гоголю. Конеч-
но, как справедливо подчеркивал Гиппиус, его мысли о при-
звании видоизменялись, постепенно смещаясь от эстетическо-
го индивидуализма в сторону социальной этики10. Но даже его
юношеский эгоцентризм был окрашен идеей сотериологиче-
ского служения. Уже свое переселение в Петербург в 1829 го-
ду Гоголь связывал не только с мечтой о «службе», понятой по
XVIII веку, но и с надеждой избавить Украину от податей, род-
нящей его с ходатаями-запорожцами и Вакулой из НПР. Вско-
ре он намекает матери на особое внимание, якобы уделяемое
ему императрицей. Вся эта линия искательства, выдающая при-
верженность гоголевского провинциализма нормам бытового по-
ведения XVIII века, выльется в более поздние годы в обраще-
ния к государю, который, хотя и довольно смутно помнит об
авторе Рев, тем не менее действительно оказывает ему поддерж-
ку в критических ситуациях: денежную помощь, покровитель-
ство в период путешествия на Святую Землю. Образ живого
благодетеля (царя, Жуковского и т. д.) желательно было допол-
нить образом сакрализованного покойника, и если человечес-
кие отношения с Пушкиным складывались не совсем гладко,
то его смерть дала Гоголю возможность приписать все свое зре-
лое творчество пушкинскому влиянию — а позднее он станет
атрибутировать, например, МД уже самому Богу: «Ты поселил
10 Не исключено, что на Гиппиуса здесь повлияла закрепившаяся среди бого-
словствующих критиков традиция толковать гоголевский сдвиг к МД и ВМ
как переход от «эгоизма» к христианскому, социально окрашенному «аль-
труизму». См.: Завитневич В. Религиозно-нравственное состояние Н.В. Гого-
ля в последние годы его жизни // Чтения в Историческом обществе Несто-
ра-летописца. Киев, 1902. С. 86.
Глава девятая. Небо в огне
585
во мне и первую мысль о нем» (об этом труде), — многозна-
чительно напоминает он Всевышнему в молитве на 1847 год.
Очень рано и сам Гоголь, хотя сперва не слишком уве-
ренно, начинает было вживаться в роль сакрального учителя и
благодетеля. Символическая рука автора-вожатого, вложенная
в заключительной главе МД в руку странствующего героя, по-
является еще на заре 1830-х годов. В июле 1832 года он шут-
ливо писал «брату по душе» — Погодину: «Верно вы чувство-
вали, что ваша рука кем-то была стиснута, хотя бы во сне: это
жал ее ваш Гоголь». За год до того в письме к матери и сест-
рам, рассуждая о «чудной воле высшей», Гоголь как бы высту-
пает в образе Христа, незримо соприсутствующего тем, кто вспо-
минает о нем: «Мысль моя всегда с вами. За чайным столиком,
за обедом я невидимкой сижу между вами, и если вам весело
слишком бывает, это значит, что я втерся в круг ваш. И пото-
му, если вы хотите побольше беседовать и быть со мною, вы
должны непременно побольше веселиться». Но это лишь пер-
вые, еще полуиронические подступы к автосакрализации, ко-
торая утвердится гораздо позже.
Уже после пессимистических и кризисных «Ночей на
вилле», т. е. с самого конца 1830 — начала 1840-х годов, Гоголь
все охотнее примеряет к себе амплуа мудрого наставника, про-
светленного божественной волей. Более того, порой он доволь-
но прозрачно отождествляет себя с самим Спасителем. В 1840 го-
ду он пишет С. Аксакову: «Никто из друзей моих не может
умереть, потому что он вечно живет со мной»; через год, в сен-
тябре 1841 года, поучает больного Языкова: «Верь словам мо-
им <...> Если при расставании нашем, при пожатии нашем не
отделилась от моей руки искра крепости душевной в душу те-
бе, то значит ты не любишь меня. И если когда-нибудь одо-
леет тебя скука [т. е. фех тоски и уныния] и ты, вспомнивши
обо мне, не в силах одолеть ее, то значит ты не любишь ме-
ня, и если мгновенный недуг отяжелит тебя и низу поклонит-
ся дух твой, то значит ты не любишь меня». Ср. Мф 10:37—38;
14:31; 21:21 и др.
Гоголевский пантеизм, предопределивший пресловутую
«кукольность» его персонажей, как бы лишенных индивидуаль-
ной воли и всецело управляемых извне (безразлично, маски-
руется Провидение фатумом или, как в Н, сплетением курьез-
ных «случайностей»), принимает особый, надсюжетный и даже
«надтекстуальный» характер. В ряде «позитивных» сочинений
конца 1830 — начала 1840-х годов автор заменяет герою утрачен-
586
Часть третья. Иерусалим
ного им сакрального спасителя. Это к нему, Гоголю, уходит
после смерти Башмачкин — авторское всеведение, утаиваемое
от читателя, заменило Акакию Акакиевичу ту сакральную муд-
рость, к которой взывал в НПР Вакула. Это он, Гоголь, наде-
лил Чичикова особой «страстью» — из тех, что «не от челове-
ка», — и, в отличие от своего недалекого героя, знает, куда при-
ведет эта страсть.
Задача отвоевания мира у дьявола переходит в новую фа-
зу. Апофатическая «бездна» авторской воли, сокровенное сло-
во должны раскрыться. Идя навстречу оживающему герою, Го-
голь сольется с ним и сам станет своим героем. Текст отож-
дествится с Россией, воскрешаемой в гоголевских поучениях.
Сюжет Гоголя модифицируется в сюжет о самом Гоголе — ху-
дожнике, преображающем мир обретенной Премудростью.
«КРАСОТА ПОЛНАЯ». То, что во второй группе со-
чинений было пародийной метафорой, высмеивающей убогие
страсти, «закон» и пошлость вселенской «вещественности», в
третьей группе дается всерьез, как весомое воплощение по-
стигнутой идеи. Пафос этот столь же комичен, но по иной при-
чине — комизм здесь вытекает, так сказать, из самого сущест-
ва гоголевской дидактики и вопреки авторской воле. Бюрокра-
тические метаморфозы Рев — «Вы, кажется, вчера были немно-
го ниже ростом» — в ТБ заменяются прямой гиперболой ду-
ховного роста: «Кошевой вырос на целый аршин». Мощной
«русской натуре» Собакевича — «У меня, когда свинина — всю
свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь —
всего гуся!» — вторит гастрономический размах Бульбы: «Ставь
нам скорее на стол все, что есть <...> Тащи нам всего барана,
козу давай, меды сорокалетние!». Если в Ж Подколесин гово-
рит шуту Кочкареву: «Будущей весной навещу непременно мо-
гилу твоего отца», то в концовке ТБ погибающий «батько» кри-
чит казакам: «Вспоминайте меня и будущей же весной прибы-
вайте сюда вновь» (в перспективе — гоголевское путешествие
к могиле Отца Небесного). Начальник из МД и ДО — «неко-
торым образом отец» своих подчиненных — в ВМ встречает сво-
его лирического двойника: на «истинно-русском» языке «на-
чальник называется отцом».
Убеждение, что женитьба — «дело христианское, необхо-
димое даже для отечества», спародированное в репликах Коч-
карева, проникновенно зазвучит в исповеди Чичикова перед ге-
нерал-губернатором (МД2): Павел Иванович «всегда хотел иметь
Глава девятая. Небо в огне
587
жену», чтобы «заслужить уважение граждан и начальства». (Кста-
ти, Гоголь был, очевидно, единственным из великих писателей,
кто умудрился к числу главных достоинств «Одиссеи» — в ста-
тье о переводе Жуковского — отнести «благоговейное уважение
власти и начальников».) Непреклонная требовательность Пра-
сковьи Осиповны, порицавшей мужа-цирюльника за невыпол-
нение служебного долга — «Знай умеет только возить бритвой
по ремню, а долга своего скоро совсем не в состоянии будет
исполнять, потаскушка, негодяй!», — в ВМ предписана образ-
цовой супруге, которая «подвигнет своего мужа на исполнение
честное долга и, швырнувши далеко в сторону свои тряпки,
всех поворотит к делу» («Что такое губернаторша»). А вообще,
согласно ВМ, женится человек для того, чтобы себя «всего от-
дать отчизне, и жена дана ему <...> в укрепленье его на служ-
бе» («Чем может быть жена для мужа в простом домашнем
быту»).
В Ж сваха убеждена, что «все святые говорили по-рус-
ски» — в ВМ концепция Феклы Ивановны станет программ-
ной установкой в оценке русской словесности. Украшавшая жи-
лище Собакевича «героиня греческая Бобелина, которой одна
нога казалась больше всего туловища тех щеголей, которые на-
полняют сегодняшние гостиные», отзывается в героине италь-
янской, Аннунциате из Р: «Пред ее ногами показались бы щеп-
ками ноги англичанок, немок, француженок и женщин всех дру-
гих наций <...> Это была красота полная» — полная, как ви-
дим, в самом буквальном смысле, в том именно, в каком Го-
голь понимает задачу воплощения и синтеза.
РИМ ПРОТИВ ФРАНЦУЗСКОГО ВАВИЛОНА. Дроб-
ному и заманчивому Вавилону в третьей группе текстов всю-
ду противопоставляется запечатленная, сгустившаяся утопия,
построенная на целостной высокой «идее».
Р может служить примером того, как даже в сравнитель-
но поздний период своей литературной деятельности, озна-
ченный социально-этическими настроениями, Гоголь не рас-
ставался с эстетико-утопической линией Арабесок, заметно ог-
рубленной в этой декларативной повести. Стремление вопло-
тить эстетический идеал привело здесь к тому, что римская ге-
роиня с романтическим именем Аннунциата (ср. у Брентано и
Гофмана) наполнилась мраморной тяжестью классицизма. При-
мечательно, что в этих монументальных декламациях Гоголь
снова попал в зависимость от помпезного Тимофеева — и сно-
588
Часть третья. Иерусалим
ва от его итальянских сюжетов. Тимофеевская повесть «Пре-
ступление» (1835) предваряется изображением героини — Аспа-
зии, составленным из набора трескучих аналогий. Как позднее
Аннунциата у Гоголя, тимофеевская Аспазия олицетворяет всю
Италию (несмотря на свое греческое имя) — все географичес-
кое пространство и весь облик чудесного края:
«Прекрасно летнее небо Италии; но еще прекраснее глаза Ас-
пазии; роскошна волна Средиземного моря, когда юго-западный ве-
тер бьет ее о скалы Генуи; но еще роскошней грудь Аспазии; еще сла-
достнее воздымается она, когда ее волнуют страсти. Величаво поды-
мает Сен-Готард чело свое; но еще более идет величие к лебединой
шее Аспазии...» и т. п.
А затем — грохочущее нагромождение гомеровских срав-
нений:
«Кто из вас видел море, когда оно, тихое, безмолвное <...>
дремлет под сенью безоблачного голубого неба? Необъятно, пре-
красно, величественно! <...> Подобно этому морю была душа Ас-
пазии, — прекрасная, чистая, величественная в минуты спокойст-
вия; неукротимая, когда страсти, сорвавшись с цепей, вызывали ее
на сражение»11.
По этой риторической методе Гоголь развертывает, при-
чем тоже с самых первых строк своей повести, портрет Аннун-
циаты:
«Попробуй взглянуть на молнию, когда, раскроивши черные,
как уголь, тучи, нестерпимо затрепещет она целым потопом блеска.
Таковы очи у альбанки Аннунциаты».
Тимофеевские же сопоставления итальянских видов с еще
более совершенными чертами героини (прекрасно небо, но еще
прекраснее глаза Аспазии) заменены у Гоголя идеальным со-
вершенствованием итальянских ландшафтов под гармонизи-
рующим влиянием Аннунциаты; при ней они становятся еще
краше:
«Куда ни пойдет она <...> вся проникается чудным согласием
обнимающая ее окрестность: легче уходят вдаль чудесные линии аль-
банских гор, синее глубина римского неба, прямее летит вверх кипа-
рис, и красавица южных дерев, римская пинна, тонее и чище рису-
ется на небе своею <...> верхушкою».
11 Тимофеев Л. Опыты. 4. 3. С. 279-281.
Глава девятая. Небо в огне
589
Однако гармонический облик героини в Р — только ус-
ловное обозначение той цели, к которой, словно в масонском
романе, после непременного этапа «заблуждений» добирается
герой. «Заблуждения» же непосредственно связаны с Парижем,
куда он заезжает поначалу. Гоголевский Париж — это все тот
же Вавилон масонской и русской националистической поле-
мики, тянущейся от Фонвизина и Хераскова и подкрепленной
франкофобией 1830-х годов. Для гоголевского князя город со-
блазнов развертывается настоящей оргией каллиграфии, баш-
мачкинским набором пустых и мертвых букв; это конгломерат
«исполинских» букв, «золотых» букв, «длинных журналов и га-
зет»; «как пауки, темнели на слоновой бумаге черные виньет-
ки <...> и глядели иероглифами странные буквы».
На Париж герой взирает глазами Вакулы, залетевшего в
Петербург, или Петруся, завороженного сверканием подземных
богатств; ср. в Р: «Все домы вдруг стали прозрачными, сильно
засиявши снизу; окна и стекла в магазинах, казалось, исчез-
ли, пропали вовсе, и все, что лежало внутри их, осталось пря-
мо посреди улицы нехранимо, блистая и отражаясь в углубле-
нии зеркалами». Но это и подводное царство из В и МН —
«Краснел в зелени огромный морской рак <...> и мелькали зо-
лотистым пером и хвостами желтые и красные рыбы в стек-
лянных вазах», — увенчанное обязательной гоголевской русал-
кой у окна: ее «глаза светло и пристально вперялись на про-
ходящих <...> рисовалась в другом месте светловолосая голов-
ка в картинном склоне».
В то же время это средоточие вавилонского духовного блу-
да, эгоизма и крикливой суеты:
«В движении торговли, ума, везде, во всем видел он только
напряженное усилие и стремление к новости. Один силился перед
другим во что бы то ни стало взять верх хотя бы на одну минуту. Ку-
пец весь капитал свой употреблял на одну только уборку магазина,
чтоб блеском и великолепием его заманить к себе толпу. Книжная
литература прибегала к картинкам и типографической роскоши,
чтоб ими привлечь к себе охлаждающееся внимание. Странностью
неслыханных страстей, уродливостью исключений из человеческой
природы силились повести и романы овладеть читателем. Все, ка-
залось, нагло навязывалось и напрашивалось само, без зазыва, как
непотребная женщина, ловящая человека ночью на улице; все, од-
но перед другим, вытягивало повыше свою руку, как обступившая
толпа надоедливых нищих. В самой науке <...> стало ему заметно
везде желание высказаться, хвастнуть, выставить себя; везде бле-
590
Часть третья. Иерусалим
стящие эпизоды, и нет торжественного, величавого теченья всего
целого».
Словом, перед нами знакомый «лоскутный» город или,
вернее, страна, народ которой лишен «величественно-степен-
ной идеи, везде намеки на мысли, и нет самых мыслей <...>
Все не окончено, все наметано <...> вся нация — блестящая
виньетка, а не картина великого мастера».
Все эти гоголевские нападки на французскую неистовую сло-
весность и журналистику, на тщеславие, эгоизм, суетное пристрас-
тие к новизне, поверхностность и пустословие французов питались
и личными впечатлениями, и расхожей публицистикой. Журнал Сен-
ковского, к примеру, так отзывается о новой французской литерату-
ре: «Какой вы хотите искать словесности во Франции? Во Франции,
в земле преступлений, уголовных процессов, заговоров, приговоров,
адских машин, траура, отравлений, насилий? Может ли тут быть сло-
весность? Взгляните в список новых книг и вы увидите. Никогда еще
Франция не представляла такой грустной картины низложения об-
щественной нравственности»12. Искусственность и лоскутность фран-
цузской литературной жизни постоянно осуждают русские журналы.
Та же французская литература, согласно рецензенту «Московского
наблюдателя», «вся в отрывках, вся в статьях журнальных, вся эфе-
мерна, ее жизнь — один день, жизнь номера газеты...» Такая словес-
ность возможна лишь в ту эпоху, «когда журнальная деятельность уби-
вает книжную, когда наука дробится на клочки эфемерного знания
<...> когда литература — площадь»13. Такие же черты, какие герой Р
приписывает духовной жизни Парижа, БдЧ уже успела обнаружить,
например, у Шатобриана (правда, в переводной статье): «Жизнь пе-
страя, лишенная единства; жизнь без правил и без целей»14. Столь
же враждебно, как гоголевский князь, журнал третирует француз-
скую коммерцию, самую эстетику парижской торговли: «Выставлен-
ные для продажи товары расположены с величайшим искусством:
можно подумать, что все парижские купцы слушали лекции эстети-
ки, и притом с большею пользою, чем французские ученые, так ху-
до умеющие пользоваться ею <...> Видя такие лавки, можно понять,
почему парижские купцы, от оптового торговца до последнего ме-
лочного лавочника, составляют для себя особенную науку из искус-
ства украшать со вкусом лавки их, как извне, так и внутри, беспре-
рывно изобретать для того какие-нибудь новые формы, беспрерыв-
но заботятся о расстановке товаров своих, так, чтоб придать им
»2 БдЧ. 1835. Т. 12. С. 41.
13 Московский наблюдатель. 1835. № 5. С. 115—116.
14 БдЧ. 1834. Т. 4. С. 90.
Глава девятая. Небо в огне
591
новую прелесть, новую привлекательность»15. В том же тоне исполне-
ны философские обобщения, например у Бакунина в его гегельянской
статье, где по поводу французского натурализма сообщается, что
«французы из жеманства впали в естественность». И далее: «Вся жизнь
Франции есть ни что иное, как сознание своей пустоты и мучитель-
ное стремление наполнить ее чем бы то ни было, и все средства,
употребляемые ею для наполнения себя, призрачны и бесплодны,
потому что истинные бесконечные средства лежат в религии, в свя-
том откровении божием — христианстве — а они не знают и не хо-
тят знать христианства; им нужно новое <...> Нового, нового; ста-
рое нам надоело; вот общий девиз юной Франции»16. А вот как от-
зывается в 1841 году о Франции знаменитый своим патриотизмом
«Маяк»: «Обществу Франции, исторически прошедшему во всех фа-
зах сквозь греховный огонь и воду, насладившемуся и испытавшему
все тяжкие, добровольно изведавшему все, от нелепого до зверско-
го — такому обществу естественна, прилична, может быть и необхо-
дима их неистовая драма, раздирательная повесть, картина самых
сокровенных гнездилищ пороков умственных и сердечных? Там гла-
за присмотрелись, уши прислушались, вкусы с малолетства притер-
пелись ко всему бездушному, гордому, беспутному, бессмысленно-
му, но разодетому и прикрашенному всеми прелестями эстетики и
риторики; там все это с невозбранною наглостью, под канву прили-
чий, обычая и привычия, является без стыда и совести посреди бе-
лого дня, в самых парадных салонах, в семействах, пользующихся ре-
путацией благовоспитанных»17.
По «величественно-степенной идее», чуждой суетливым
французам, тоскует душа героя, внимая «зазывам» с родины,
которые воплощаются в итальянской опере и «звуках родного
языка» (модификация «песни» из Вечеров и МД). Дана обыч-
ная экспозиция зова и путешествия: томительное отчаяние ге-
роя («тоскливое расположение духа им овладело» — ср. в П)
превращает шумный город в «тягостную пустыню», где князь
«невольно выбирал глухие концы» (мотивы пустоты и тиши-
ны, предваряющей собой рождение слова — зова с родины);
приоткрывается старый мотив самоубийства и подводного пу-
ти из НПР (тоскующий герой стоит на мосту); наконец, вза-
мен черта-посредника и еврея-извозчика из Вечеров появляет-
ся банкир, который вручает князю отцовское письмо и день-
ги на дорогу. Подводное путешествие трансформируется в пла-
15 Московский наблюдатель. 1835. № 18. С. 178.
к Там же. 1838. № 16. С. 15-16.
17 Маяк современного просвещения и образованности. 1841. Ч. 13. Гл. 4. С. 12, 13.
592
Часть третья. Иерусалим
вание по морю, и отечество встречает его «отворенными две-
рями церквей, кадильным запахом» сакрального пространства.
Показ самого Рима, навеянный Винкельманом и жанровой жи-
вописью 1830—1840-х годов, любопытен разве тем, что все ста-
рые мотивы Вечеров (внезапная встреча на ярмарке или, как
здесь, на маскараде, утрата красавицы, обращение за помощью
к демоническому посреднику) на сей раз смягчены, нейтрали-
зованы педалированной живописностью восприятия, напоми-
нающей экспозицию СЯ. Повесть превращается в настоящий
панегирик Риму, взятому во всем его консервативно-эстетиче-
ском обаянии.
Однако даже самый притягательный вещный образ по-
настоящему ценен для Гоголя только в момент разрушитель-
ного сдвига, раскрепощающего предмет от оков земности. Го-
голевский пейзаж весь в движении, архитектура — это чистая
динамика строительных масс, и римский карнавал примыкает
к общему процессу безудержной смены личин, вскрывающе-
му условность предметных связей. В вихре пляски, бега и бит-
вы душа вырывается на волю, покидая оседающий руинами
мир, и в Р сцена бега коней без седоков на фоне заката, окайм-
ляющая действие повести, как нельзя лучше показывает, на-
сколько ближе была Гоголю динамика распада и гибели, чем
то домостроительство, проповеди которого он посвятил по-
следние годы своей жизни. Особенно ясно это подтвердилось
вТБ.
КАЗАЧЬЯ ЭНЕИДА. Оба текста ТБ, ранний и позд-
ний, имеют, конечно, общую антипольскую направленность.
В ТБр, как и в СМ, она обусловлена российской официальной
и общественной реакцией на польское восстание 1830—1831 го-
дов, подавление которого, по контрастной аналогии с поль-
ским мессианизмом, приняло характер «священной войны».
Польский мессианизм стимулировал дальнейшее становление
мессианизма русского, что в немалой степени объясняет и транс-
формацию центрального образа в ТБ.
Но в раннем варианте гоголевский национализм был тут
еще вовсе не русским, а украинским, в духе казацкого вольно-
любия, которое он в своих исторических набросках той поры
противопоставлял русской чиновничье-крепостной тирании.
Повесть оказалась гимном Украине18, к которой в России
18 Украинофильские тенденции Гоголя, связанные, в том числе, и с ТБр, —
тема, все еще недостаточно изученная. Мало что прибавляет к ней слабая и
Глава девятая. Небо в огне
593
принято было относиться с благодушной иронией и пренебре-
жением. В этом плане ТБр явился своеобразным ответом на
«Энеиду» Котляревского, представляя собой некий опыт по об-
ратному превращению Козолупа, Бульбы и Бородавки в Эне-
ев. Но к началу 1840-х годов эта украинофильская и вполне
анархистская эпопея19 эволюционировала к русскому самодер-
жавно-шовинистическому официозу, тоже озабоченному соз-
данием своего эпоса.
СВЯЩЕННАЯ ВОЙНА. Хотя разбирать собственно ли-
тературные источники ТБ20 — значит ломиться в открытую дверь,
целесообразно указать хотя бы на ближайший генезис повести.
Эпическая подача сражений, резко усиленная во второй редак-
ции, тянется не столько к самому Гомеру, сколько к его рецеп-
ции в русских поэмах XVIII века, заново актуализированной в
30-е годы XIX столетия и поддержанной у Гоголя известными
историческими и фольклорными материалами. Степи, при всем
их риторическом великолепии, заимствованы все же из Купера
и, видимо, из устных рассказов Шаржинского; сыноубийство —
из «Маттео Фальконе» Мериме (Г. Чудаков), с идеологической
приправой из В. Скотта и его русских националистических эпи-
гонов; отсюда же взята основная, чисто романная линия Андрия
и панночки21. Шокирующее отождествление возлюбленной с
отчизной: «Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее
для нее всего. Отчизна моя — ты!» — восходит к шиллеровским
«Разбойникам»: «Моя отчизна там, где меня любит Луиза»22.
поверхностная книга Барабаша, вышедшая недавно; см.: Барабаш Ю. «Коли
забуду тебе, Ерусалиме...»: Гоголь i Шевченко: Пор1вняльно-типолопчн1 сту-
ди. Харьюв, 2001.
19 Любопытно, что на Украине гоголевская героика была идеологически адап-
тирована, в частности анархистским движением. Нестор Махно с гордостью
вспоминает о «всеобщем сходе» крестьян и рабочих Гуляй-Поля: «Это бы-
ло собрание настоящей Запорожской Сечи, той, о которой мы теперь толь-
ко читаем. Правда, оно не было таким невежественным, каким были запо-
рожцы. Оно собралось разрешать вопрос не о «Bipe» и «церкви, — нет, оно
собралось решать вопрос о поругании своих прав какой-то кучкой нанятых
правительством чиновников: собралось оно совершенно сознательно» (Мах-
но Н. Русская революция на Украине (От марта 1917 г. по апрель 1918 г.).
Кн. 1. Париж, 1929. С. 164).
20 Краткую сводку исторических источников ТБ см. хотя бы в книге: Машин-
ский С. Историческая повесть Гоголя. М., 1940. С. 99—104.
21 См. замечание В.В. Федорова о том, что конфликт Тараса и Остапа с Анд-
рием — это конфликт эпопеи с романом: Поэтический мир Гоголя // Го-
голь: История и современность. С. 162.
22 Преступный и антипатриотический характер такой подмены демонстриро-
594
Часть третья. Иерусалим
Потрясающее впечатление, произведенное на Андрия звуками
органа в католической церкви, можно проследить к Вакенроде-
ру (обращение юного немецкого художника в католичество под
звуки прекрасной церковной музыки)23.
Самым авторитетным литературным пособием по описа-
нию жестокой религиозной войны был роман В. Скотта «Old
Mortality» (русский перевод — 1824)24. Здесь, среди прочего, вы-
веден кровожадный пуританский фанатик, призывающий, со-
образно псалму, разбивать младенцев о камни и т. п. — ср.
аналогичную свирепость Бульбы и гоголевских казаков, а так-
же сходные сцены в русской прозе 1820—1830-х годов, напри-
мер в булгаринском «Падении Вендена». Как и у некоторых
иных писателей, у Гоголя при разработке темы ощутимо силь-
ное воздействие неистовой словесности, совместившееся с ре-
лигиозным экстремизмом. Хотя последний по своим глубин-
ным параметрам отличается от православного накала тогда-
шней русской исторической романистики, Бульба отнюдь не
одинок в той «беспощадной жестокости», с какой он мстит за
поруганную веру. Сочетание френетического настроя со сви-
репым благочестием, парадоксально приправленным христи-
анской «кротостью», мы еще раньше найдем, например, в мо-
нологе главного героя романа П. Голоты «Наливайко» (1833):
«Религия, угнетенная религия простирает свои объятья к от-
падшим сынам и блуждающими очами ищет человека, который бы
разогнал хищных волков и обратил бы смиренных, кротких овец на
путь истинный! Это я!.. Боже! благослови меня на сей подвиг, я хо-
чу быть мстителем оскорбленных, помощником колеблющихся и
твердою опорою верным. О! какое мщение мы приготовляем варва-
рам. Это не глас вопиющего в пустыне: произнесу слово — и тыся-
чи окружат меня. С какою радостью буду взирать тогда на обезобра-
женные лица умирающих извергов, прислушиваться к последним
вали, помимо Гоголя, и другие российские авторы. В повести И. Полевиста
(отмеченной, кстати, заметным влиянием СМ) показано, «как козак для жен-
щины изменил Украине» — тогда как его брат, напротив, сохранил верность
отечеству. «Можно ли любить женщину больше своей родины?!..» — него-
дует рассказчик. Полевист Ив. Грыцько. Рассказ бандуриста // Московский
наблюдатель. 1835. № 20. С. 507, 517.
23 См.: Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящ-
ного. С. 189-191.
24 М. Альтшуллер, с другой стороны, подчеркивает, что от романов В. Скотта
гоголевская повесть отличается куда большей жестокостью, нетерпимостью
и фанатизмом; см.: Альтшуллер М. Эпоха Вальтера Скотта в России. Исто-
рический роман 1830-х годов. СПб., 1996. С. 259.
Глава девятая. Небо в огне
595
вздохам, упиваться кровью; с каким восторгом разорю их божницы,
храмы, ограблю их домы, истреблю города и развею прах хищников
по лицу земли. Немилосердые! не ожидайте пощады от Наливайки!
Смерть и ужас врагам Православия!»25.
ЗАПОРОЖСКИЙ ЧИНГАЧГУК. Сама Сечь с ее раз-
гульными христолюбивыми «лыцарями» в показе Гоголя похо-
дит на пестрый и шумный лагерь крестоносцев в скогговском
«Талисмане». Зато патетика степного вольнолюбия навеяна Ку-
пером. Даже внешне напоминающий своим чубом куперовс-
ких индейцев Тарас Бульба придерживается стихийно-руссоист-
ских воззрений, весьма сходных со взглядами Великого Змея-
Чингачгука и прочих приверженцев естественного состояния26.
Иногда его филиппики перекликаются, например, с суждени-
ями Кожаного Чулка, третирующего бездушную цивилизацию,
которой он решительно предпочитает школу природной жиз-
ни. Для Бульбы Сечь — единственная настоящая школа:
«Это все дрянь, чем набивают головы ваши: и академии, и все
эти книжки, буквари и философия <...> А вот, лучше я вас <...> от-
правлю на Запорожье. Вот где наука, так наука! Там вам школа: там
только наберетесь разуму».
О ДРЕВНЕРУССКОЙ И ФОЛЬКЛОРНОЙ ТРА-
ДИЦИИ. Трудно сказать, насколько непосредственным было
усвоение древнерусского литературного материала и, в част-
ности, «Слова о полку Игореве», если вспомнить, что «жем-
чужные души» (которые Золотусский и другие авторы бестре-
петно выводят прямо из «Слова») уже в 1833 году встречались
в «Аскольдовой могиле» Загоскина, вместе с «вычерпать ше-
ломами Дон»27; впрочем, открытые цитаты из «Слова» мы на-
25 Голота П. Наливайко, или Времена бедствий Малороссии. Исторический ро-
ман XVI века: В 4 ч. М., 1833. 4. 4. С. 84-85.
26 Ср. хотя бы в переводном очерке «Пуэльчес. Сцены американских степей»,
посвященном жизни индейцев «южной половины Американского матери-
ка»: «Многие из его племен сохранили доныне свою гордую независимость —
эту главную основу доблести дикаря. Чувство униженности никогда не ос-
корбляло, тлетворное дыхание образованности никогда не заражало необуз-
данных сынов Природы». Далее описывается их хищная и вольная жизнь в
необозримых пампасах. (БдЧ. 1835. Т. 8. Отд. II. С. 1 и ел.).
27 На древнерусские источники ТБ указывают, вслед за Ф.Я. Приймой, E.B. Ду-
шечкина («Тарас Булъба» в свете традиции древнерусской воинской повес-
ти // Гоголь и современность: Творческое наследие писателя в движении
эпох. Киев, 1983. С. 31, 34, 142, прим. 17) и Е.И. Осетров (Гоголь и «Слово
о полку Игореве» // Гоголь: История и современность. С. 326—332).
596
Часть третья. Иерусалим
ходим в русской литературе гораздо раньше — они в изобилии
содержатся, например, в поэме Н. Кугушева о князе Мстисла-
ве (1814)28. Никакого отношения к древнерусской традиции не
имеют в ТБ развернутые и детализированные картины пое-
динков29.
Освоены были догоголевской литературой и многие из
тех образов ТБ, которые принято считать чисто фольклорны-
ми. Так, еще в 1820-х годах появляются «орел, выклевываю-
щий очи» (например, в незаконченном «Мазепе» Рылеева) и
«пасти пушек» (в «Изменнике» Марлинского, где, как уже
говорилось, вдобавок обрисован переход одного из братьев
на сторону поляков — мотив, в 1830-е годы ставший шабло-
ном). Давно были клишированы миролюбивая речь кошево-
го и встречные выкрики внимающих ему оппонентов из на-
родной массы, мудрые монологи атамана (Минин у Загоски-
на и Кукольника), изменник, который, по словам свидетеля,
во вражеском стане обучает солдат (В. Скотт в «Old Mortali-
ty», гл. 24).
БАЛЬЗАК И ГОТИЧЕСКИЙ РОМАН В ТБ. Анри,
героя бальзаковской повести «Златоокая девушка», юная геро-
иня — обитательница тщательно охраняемого дома — из кокет-
ства переодевает в женское платье, как гоголевская панночка —
Андрия; а в бальзаковском же «Ростовщике Корнелиусе» юно-
ша спускается к возлюбленной, как в ТБ, через печную трубу.
(Правда, у Гоголя это и обычный мотив «огненного пути», в
комическом варианте опробованный еще в НПР.) Подземные
приключения Андрия, приводящие его в церковь, связаны с го-
тической традицией; ср. у А. Радклиф, В. Скотта в «Талисма-
не» или у Метьюрина, а среди русских писателей, к примеру,
в «Юрии Милославском» Загоскина.
«АПОФЕОЗЫ» И ВЛИЯНИЕ ДРАМАТУРГИИ. Ро-
ковая встреча отца и сына, сражающихся в разных станах, изо-
бражена у бар. Розена в драме «Россия и Баторий» (где, в от-
личие от ТБ, к полякам переходит не сын, а отец).
Портреты разобщенных, самолюбивых, глупых и чванли-
вых поляков, противопоставленных у Гоголя единой одухо-
28 См.: Соколов А.Н. Очерки по истории русской поэмы XVIII — первой поло-
вины XIX века. М., 1955. С. 380.
29 Их западное, средневековое происхождение отметил А. Кузьмин в своей кни-
ге «Героическая тема в руской литературе» (М., 1974. С. 17—18).
Глава девятая. Небо в огне
597
творенной массе православных воинов30, — дань общей — и
журнальной, и прозаической, и драматургической — традиции
1830-х годов. Ко времени второй редакции мало что осталось
от его былого полонофильства.
Ср., к примеру, такую типичную для публицистики картину
польской общественной жизни: «Это неумолкаемое брожение и смя-
тения в знаменитой Ржечи Посполитой, это несогласие, разлад ее,
больше всего на свете для нее любезный, драгоценный, это мелоко-
поместная, дробная шляхта, столько необузданная, сколько много-
численная, рассьтанная повсюду, с своею слишком ненравственною
жизнью, как саранча, толпившаяся в хоромах роскошных вельмож-
ных панов, в одно и то же время бесстыдно целовавшая прах ног их
и гордо попиравшая всех ниже себя, наругавшаяся над бедным се-
лянином, вольно обиравшая, грабившая его и ни на мгновение не
дававшая ему покоя...»31 и т. д. Подобные инвективы отчетливо за-
метны у Гоголя в варшавских сценах ТБ.
ОСТАП-ИРОКЕЗ. Героическое поведение Остапа, а за-
тем и самого Тараса на казни заставляет вспомнить, среди про-
чего, полежаевскую «Песнь пленного ирокезца». Равнодушных
праздных зевак, болтающих вздор во время казни героев, изо-
бражали в «Последнем Новике» Лажечников (поляки, глядя-
щие на мучения Паткуля) и в «Аскольдовой могиле» Загоскин
(«холодное, зверское любопытство»), у которого в числе при-
сутствующих, как в ТБ, выведен мясник. Как в ТБ, отец здесь
ободряет убиваемого (вместе с ним) сына, причем герои тут то-
же, подобно казнимому Тарасу, размещаются высоко над зем-
лей. Достаточно привычны были и статические апофеозы —
торжественные предсмертные монологи гоголевских казаков
(об их конкретных источниках см. ниже) или вдохновенные
пророчества Тараса.
ЯЗЫЧЕСКАЯ УТОПИЯ. Запорожская Сечь объединя-
ет в себе духовный гнозис («школа») с народной утопией Бе-
ловодья, а последнюю — с языческим идеалом солнечного го-
рода, который при ближайшем рассмотрении оказывается все
30 В древнерусской литературе «противника, с которым предстояло сразиться,
авторы характеризовали как гордого и заносчивого» (Кузьмин А.И. Указ. соч.
С. 10). Это значит, что его, по сути, наделяли свойствами сатаны-богобор-
ца. Словесность 1830-х годов охотно проецирует этот религиозный стерео-
тип на образы Польши и спесивой шляхты, смягчая его брезгливой ирони-
ей. Ср., допустим, поляков у Загоскина.
31 Московский наблюдатель. 1835. № 16. С. 595.
598
Часть третья. Иерусалим
тем же Вавилоном, но уже из древнерусской традиции. Подоб-
но легендарному русскому Вавилону, Сечь окружена непрохо-
димыми степными травами (ср.: «Ту бо израстие былие ве-
ликое, аки есть волчец трава безугодная, круг всего Вавилона-
града; а в даль от града Вавилона тоя травы да шестнадцать
верст»); как на подступах к аду в ПГ, у въезда в казачью стра-
ну гремят кузницы. Напомню соответствующее место из «Прит-
чи о Вавилоне-граде»:
«А как близ врат градных придут, и тогда триста кузнецов нач-
нут в мехи дути, разжегши уголья».
Ср. в ТБ:
«При въезде их оглушили пятьдесят кузнецких молотов, уда-
ривших в двадцати пяти кузницах, покрытых дерном и вырытых в
земле». Другой важный момент в описании русского Вавилона, при-
сутствующий в «Послании от Лва», — а именно, запрет будить вы-
тянувшегося сторожевого змея или зверя (в сказках — льва) — любо-
пытно приглушен: «Первый, кто попался к ним навстречу, это был
запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги.
Тарас Бульба не мог не остановиться <...> "Эх, как важно развернул-
ся! Фу ты, какая пышная фигура!" — говорил он, остановивши ко-
ня. В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец, как
лев, растянулся на дороге. Закинутый гордо чуб его захватывал на
пол-аршина земли». Семантика образа станет еще более прозрачной,
если сопоставить этот чуб с портретом разъяренного Бульбы в ТБр:
«Чуб, как змея, раскидывался по воздуху».
ПРАВОСЛАВНАЯ ВАЛГАЛЛА. Казацкая война «за хри-
стианскую веру» тоже дышит язычеством — спонтанной экс-
пансией древних народов, увлекавшей Гоголя-историка.
Ближайшая аналогия казачьих подвигов — вторжение ви-
кингов в христианскую Англию, обрисованное им в неза-
конченной драме «Альфред». Языческий конунг Губбо обра-
щается здесь к своим воинам с теми же вопросами, что Буль-
ба — к казакам, и получает тот же ответ: «Ринальд! зачем
избит шлем твой?.. Не дрожат ли твои перси?» — «Станет
[сил], король мой Губбо!». Ср. в ТБ тирады о пороховницах
и т. п.
В «Альфреде» дана и тема посмертной славы, гремящей
в языческих песнях, тема «бешеного веселья», грабежа и пр.
Загробное воздаяние, ожидающее запорожских «лыцарей», срод-
ни Валгалле.
Глава девятая. Небо в огне
599
«Альфред»:
ТБ:
«Завидная участь! Теперь Гриму-
альд пирует с легионом храбрых;
сам Оден наливает ему чашу из
широкого черепа и говорит ему:
"А сколько ты, Гримуальд, полу-
чил ран на последней битве?" —
"Ран 17 и 4", — отвечает ему Гри-
муальд, сильный воин. — "Вот те-
бе, Гримуальд, бессмертные лани
<...> Веселись, храбрый витязь,
поражая их далеко достающим
копьем"».
Но сама по себе реплика Христа, обращенная к Куку-
бенко, стилистически подсказана, видимо, прочувствованной
тирадой из пьесы Н. Полевого «Иголкин, купец новгородский»
(первая постановка— 1832). Иголкин, попавший в плен к шве-
дам, готов пожертвовать жизнью, защищая честь своего госу-
даря — Петра Алексеевича. Смерть не страшит его. «Может быть,
и надежа-государь о том услышит... и из очей покатится сле-
за жемчужная в память бедного Иголкина. "Он лег за меня
костьми — не посрамил земли Русской в плену и в заточении", —
скажет он. О! за такую награду кто, кто не понесет ста жиз-
ней на жертву!.. Казните меня, рвите мое дряхлое тело на кус-
ки, бросьте псам на съеденье труп мой — по гласу архангела
воззовется персть моя пред престол Божий и Иголкин станет
одесную Бога!»32.
СОЖЖЕННЫЕ ЗВЕЗДЫ. В рамках общего гоголевс-
кого сюжета православная война, развязанная запорожцами,
представляет собой здесь, как и в ТБр, предельную форму су-
да и отторжения — т. е. обращенный вариант гностического эс-
капизма с его культом смерти и враждебностью к дольному ми-
ру: «Запорожцы, как бы пируя, протекали путь свой, оставляя
за собою пустые пространства». Истребительный порыв рас-
пространяется с опустошаемой земли на самое небо: «Пламя
спокойно и величественно стлалось по небу <...> вырвавшись
32 Полевой И. Драматические сочинения. СПб., 1899. С. 72. Ср., впрочем, в лу-
бочной повести Н. Зряхова «Битва русских с кабардинцами» (1840): «— Бра-
во! Браво, господин Победоносцев! — кричали другие. — Ты нигде не по-
срамил имени русского героя, не пристыдил нас, но возвеличил твоих то-
варищей и подчиненных» (Лубочная книга. М., 1990. С. 291).
«И вылетела молодая душа. Под-
няли ее ангелы под руки и понес-
ли к небесам. Хорошо будет ему
там. "Садись, Кукубенко, одесную
меня!" — скажет ему Христос: —
"Ты не изменил товариществу, бес-
честного дела не сделал <...> хра-
нил и сберегал мою церковь"».
600
Часть третья. Иерусалим
вихрем, свистело и летело вверх под самые звезды, и отор-
ванные хлопья его гаснули под самыми дальними небесами».
Небо — «огненное поле, перечеркнутое крестиками летящих
птиц».
ДРУГОЙ СВЕТ. Образ сожженного неба, связанный с
осадой Дубна, присутствует в обеих редакциях, но во второй
он уже прикреплен к старой теме иного, добавочного света.
Перед Андрием небо «все было открыто <...> чистота и про-
зрачность стояла в воздухе. Гущина звезд, составлявшая млеч-
ный путь, косвенным поясом переходившая небо, вся была
залита в свету». Напомним, что в народной традиции Млеч-
ный путь — это дорога душ, уходящих в райский город — Ста-
рый Иерусалим или святой Китеж («Батыева дорога»)33. Но
здесь эта картина напоминает и небо из В, соединенное с ма-
гической картиной СМ — с астральным туманом, из которо-
го прорезается душа: «Какой-то легкий туман дремоты засло-
нял на миг пред ним небо, и потом оно опять очищалось и
вновь становилось видно. В это время, показалось ему, мельк-
нул пред ним какой-то странный образ человеческого лица».
Появляется татарка — демонический проводник, которая по-
могает герою войти в заветный город и добраться до целевого
объекта.
ЕВХАРИСТИЯ СЫНА, ИЛИ НОВОЕ БЕГСТВО
НОСА. Уход Андрия в Дубно — метафора нового крещения
(обращения в католичество), отождествленного с перевопло-
щением как евхаристией, словно запечатленной в музыке или
литургике костела, куда он приходит, покинув лагерь. Отправ-
ляясь в осажденную крепость, он запасается хлебом «из мона-
стырской пекарни» и затем проникает в лаз, похожий на от-
верстие «хлебной печи». Под землей ему попадаются кости «свя-
тых людей», рассыпавшиеся в муку; «под ногами <...> была со-
вершенная вода» — ср. хлебную печь, Неву и мотив крещения
в Н. После встречи с «образом католической мадонны» Анд-
рий, как мы помним, попадает непосредственно в церковь.
Евхаристия с ее вином и хлебом здесь, кроме того, метоними-
зирована: той же ночью католиками захвачен в плен захмелев-
шем.: Новичкова Т. Приближение к раю: Утопии небесного царства в рус-
ском фольклоре // Русские утопии. СПб., 1995. С. 196-197. Ср. также у Жу-
ковского в «Тленности» (перевод из И.-П. Гебеля): «А может быть, когда
идти случится / По Млечному Пути в тот тайный город...»
Глава девятая. Небо в огне
601
ший атаман Хли&А. И, наконец, следует новое рождение, слов-
но дающее — в соответствии с принципом «серьезного», поло-
жительного инвертирования комических ситуаций второй груп-
пы, — высокий аспект курьезных похождений Носа:
Андрий в ТБ: Нос:
«Теперь он такой важный рыцарь «Он был в мундире, шитом золо-
<..> И наплечники в золоте <...> том <...> при боку шпага. По шля-
и шапка в золоте <...> и все в зо- пе с плюмажем можно было за-
лоте». ключить, что он считался в ранге
статского советника».
«Зачем же он надел чужое одея- «Как же можно <...> чтобы нос
нье?» был в мундире?»
«И сам разъезжает, и другие разъ- «Он разъезжает теперь по городу»,
езжают».
«И он учит, и его учат». «Я <...> по ученой части» (Нр).
«Так это, выходит, он, по-твоему, «Из собственных ответов носа уже
продал отчизну и веру?» можно было видеть, что для этого
человека ничего не было священ-
ного».
В остальном путешествие в мертвый город воспроизво-
дит линию паломничества в загробный мир (бурьян, обрыв,
вода и пр.) с той разницей, что тут сказывается зависимость
от готического романа и от «Мельмота-скитальца». Путь на-
чинается с люка — «небольшого четвероугольника дерну» (ТБр)
(тот же, что в Ш, магический мотив четырехугольного от-
верстия), а завершается «маленькой дверью в боковой стене»
34 Весьма своеобразную поддержку встретил я со стороны Л. Карасева. Гово-
ря о ТБ, он решил подкрепить, «хотя и несколько неожиданным образом,
тезис М. Вайскопфа о ключевом значении темы евхаристии для этой гого-
левской повести». Подтверждение же состоит в том, что у Гоголя, оказыва-
ется, появляется атаман Хлиб, «напрямую связанный с едой» и захваченный
в плен поляками (Карасев Л. Вещество литературы. М., 2001. С. 282). Всего
неожиданнее эта щедрая помощь оказалась для М. Вайскопфа, поскольку
замечание насчет символики Хлиба, как и вся вообще тема евхаристии в ТБ,
и без того содержалось уже в первом издании «Сюжета Гоголя» (С. 447—449),
использованном Карасевым. Впрочем, еще оригинальнее поступил В. Гитин,
который довольно близко к тексту пересказал мою статью 1987 года о Н,
забыв на нее сослаться; см.: Гитин В. «Коляска» Гоголя: некоторые особен-
ности поэтики анекдота // Н.В. Гоголь: Проблемы творчества: Межвуз. сб.
науч. тр. СПб., 1992. С. 82-83.
602
Часть третья. Иерусалим
и встречей с красавицей, которая явственно ассоциируется с
Мадонной.
Несмотря на просквозивший фольклорный мотив восхо-
ждения в небесный Иерусалим (мифологема Млечного пути),
перед нами — снова обычный гоголевский Вавилон. Но взят
он уже не в качестве разгульной Сечи или степного царства из
народных утопий, а как загробный град. Здесь Андрий встре-
чает, в частности, двух застывших мертвенных часовых, «бо-
лее похожих на изваяния, чем на живые существа». Иначе го-
воря, город тут представлен в манере русских сказочных по-
вестей XVIII века, развивавших средневековую тему сатанин-
ского Вавилона как царства магических изваяний и заколдо-
ванных людей. Ср. у Левшина в «Повести о Добрыне Никитиче»
«каменных воинов на часах» в окаменелом же городе, захва-
ченном чудовищами, а также город Змея с усыпленными жи-
телями, превращенными в камни, у Чулкова и М. Попова. Но,
в согласии с той же традицией, изначально усвоенной Гого-
лем, Дубно у него — это также чарующее средоточие света и
музыки (церковный орган), венчаемых панночкой, на которую
здесь переносится та же роковая двупланность.
Как показывает ТБр, прекрасная полячка, напоминаю-
щая своей поразительной белизной «сверкающую одежду Се-
рафима», причислена к обычным гоголевским образам демо-
на; ср. ее позу, столь памятную нам по НПР, Ш, НП, Пр, и
гипнотическое, как в В, действие на героя: «Она сидела на ди-
ване, подвернувши под себя обворожительную, стройную нож-
ку <...> Услышавши шум, она приподняла свою голову и об-
ратила к нему взгляд долгий, сокрушительный. Он опять, ка-
залось, исчезнул и потерялся». И в то же время Андрий высту-
пает в роли героя Вечеров, спасающего сакральную героиню,
претворяя ее призрачное, мертвенное бытие в воплощенную
явь; символическим средством этого воплощения является здесь
хлеб, принесенный им в город.
ЕВХАРИСТИЯ ОТЦА. Тему евхаристии в ТБ вообще
приходится признать едва ли не ключевой, ибо осквернением
освященных просфор в значительной мере инспирированы и
погром, и война, развязанная запорожцами: «Пусть же не ста-
вят значков на святых пасхах!». Но в чем состоит здесь смысл
поруганного таинства?
Прежде всего, подлинная литургия свершается вовсе не
в церкви, а в поле перед битвой, и Телом Христовым предста-
Глава девятая. Небо в огне
603
ет соборное тело «товарищества»35, воспетого его главой — Та-
расом. Это тело нерушимо воссоединяется после побега Анд-
рия, пленения Хлиба и раскола в казачьем стане. Пиршество
в поле — прямая аллюзия на церковную службу, какой она опи-
сана в гоголевской книге о литургии. Боковой жертвенник в
углублении стены, откуда берут в храме «одну из просфор»,
чтобы «изъять ту часть, которая станет потом Телом Христо-
вым», в ТБ замещен «одним из возов, стоявших особняком»,
откуда берут «заповедное вино», доставленное из Тарасовых по-
гребов. Речь Тараса о русском товариществе и «русском род-
стве по душе» — литургическом христианском братстве — как
бы претворяет это вино в духовное Слово Премудрости; сам
«батько» замещает собой и небесного Отца, и земного иерея.
Как «все целуют друг друга» на литургии, так тут «все казаки,
сколько их ни было, перецеловались между собой». Тосты «за
святую православную веру», за Сечь и за «всех христиан, ка-
кие живут на свете», — перепевы литургии, на которой священ-
ник с просфорой в руках поминает «всех живущих повсюду пра-
вославных христиан».
Конечно, «родство по душе» Гоголь превозносил еще в
юношеском БГ; но тут оно, выйдя за пределы индивидуально-
эстетического содружества, распространяется на все земное —
православное — воинство. Вместе с тем сохранен, пусть в но-
вом обличье, прежний гоголевский мотив духовной носталь-
гии. Хотя «слава Христова» проецируется в ТБ на земную жизнь
и на самих запорожцев как Христовых воинов и отзовется в
«могучем слове» грядущего бандуриста, гремящем подобно цер-
ковному колоколу, удел самих запорожцев, осененных этой сла-
вой, — вернуться, подобно Иисусу, в лоно небесного Отца, что-
бы окончательно к Нему причаститься.
Другими словами, воинственное бытие запорожцев, уст-
ремленных к небесной отчизне, являет в себе отчетливую раз-
двоенность. Телесная, земная мощь казаков — это прежде всего
средство для решения некоей спиритуальной сверхзадачи. Отсю-
да и любопытная эволюция мотива литургии к концу повести.
Казнь «батьки» уподоблена распятию Иисуса, что особен-
но заметно в ТБр. Двадцатипудовое тело атамана, воплощав-
35 Тема «товарищества», безусловно, связана с украинской традицией духов-
ных «братств», а последние были «организацией орденского типа, возник-
шей по образцу монашеских орденов, хотя основное ядро их составляли ли-
ца светские» (Сенченко Н., Тер-Григорян-Демьянюк Н. Киево-Могилянская
академия. История Киево-Братской школы. Киев., 1998. С. 85).
604
Часть третья. Иерусалим
шее православную силу, полностью растворяется в небесной
субстанции православного патриотизма. Точнее, хотя расчле-
нение тела Тараса внешне напоминает символику литургии,
оно знаменует собой вовсе не воплощение духа, а, напротив,
полную спиритуализацию плоти, бесследно исчезающей с зем-
ли: «Я знаю, что меня заживо разнимут по кускам и что кусоч-
ка моего тела не оставят на земле». Это как бы усовершенст-
вованный апофеоз купца Иголкина, предвидевшего такую же
участь, но тешившего себя надеждой на воскресение во плоти:
«Казните меня, рвите мое дряхлое тело на куски <...> воззовет-
ся персть моя». Бульба же равнодушен к этой посмертной пер-
спективе и довольствуется духовным величием: «Казалось, он
стоял на воздухе, и это <...> делало его чем-то похожим на ду-
ха». Того же спиритуального свойства и сцена сожжения Та-
раса в окончательной редакции повести — причем аутодафе за-
мешано и на фольклорно-языческих представлениях. На вер-
хушке утеса героя привязывают к нагому дереву, «вершину ко-
торого разбило громом», — ср. символику такого же дерева в
стихотворении И. Козлова «Дуб» (1836), а также народную ве-
ру в то, что смерть от грома приводит в царство небесное36.
БРАТСТВО СМЕРТИ. Более того, вся атмосфера Се-
чи — пиры-сраженья и пиры-застолья, принимаемые некото-
рыми исследователями за «сатурналии», — это, в конечном ито-
ге, причащение к тому свету посредством тотального уничто-
жения плотского мира — людей, городов, хлебов — и, наконец,
целеустремленного самоистребления запорожцев; их «товари-
щество» — это братство смерти, одержимое пафосом эсхатоло-
гического освобождения: «Но добро великое в таком широко
и вольно разметавшемся смертном ночлеге!»; «И понеслась к
вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отшедшим стар-
цам, как умеют биться на Русской земле, и, еще лучше того,
как умеют умирать в ней за Святую Веру»; ср. в ТБр: «При-
том жизнь такое дело, что если о ней жалеть, то уже не знаем,
о чем не жалеть. Скоро будем жалеть, что бросили жен своих.
Нужно же попробовать, что такое смерть». Даже вольная ка-
зачья пляска и музыка там, в согласии с эстетикой Арабесок,
только прообраз грядущей смерти и освобождения духа от всех
земных уз и привязанностей — а значит, и от уз «веры и отече-
ства»: «Только в одной музыке есть воля человеку. Он в оковах
36 См.: Успенский Б.Л. Указ. соч. С. 70; Иванов Вяч. Вс, Топоров В.Н. Исследо-
вания в области славянских древностей. С. 22.
Глава девятая. Небо в огне
605
везде. Он сам себе кует еще тягостнейшие оковы, нежели на-
лагает на него общество и власть везде, где только коснулся
жизни. Он — раб, но он волен только, потерявшись в бешеном
танце, где душа его не боится тела и возносится вольными
прыжками, готовая завеселиться на вечность».
Месть за православные церкви и просфоры — только мо-
тивировка истребительного порыва. Тарас Бульба сжигает кос-
тел и убивает ксендзов, но косвенным виновником его собст-
венной гибели и разгрома казачества оказывается «русское ду-
ховенство» — «попы в светлых золотых ризах», вступившиеся
за католиков. Да и начинается повесть с того, что из постылой
бурсы сыновья Бульбы уходят в подлинную школу — в Сечь,
где нищий «храм» пребывает в небрежении и где обрядов не
соблюдают. Лишь такую церковь и такую веру, начисто лишен-
ную позитивного, жизненного содержания, славословит Гоголь
в ТБ. Вера эта, только имитирующая церковное православие,
любому конфессиональному христианству чужда; ее отдален-
ный источник — все те же гностико-манихейские учения, дав-
но впитанные Гоголем.
Именно гностической установкой объясняется неприми-
римая вражда гоголевских крестоносцев к браку и женщинам,
от которых эти самостийные Подколесины сбегают в Сечь.
Отсюда и их презрение к «гречкосеям» и прочим «баболюбам»,
взращивающим новую жизнь: «Вы, плугари, гречкосеи, овце-
пасы, баболюбы! полно вам за плугом ходить да пачкать в зем-
лю свои желтые чоботы, да подбираться к жинкам и губить си-
лу рыцарскую! Пора доставать козацкой славы!». Там же, т. е.
в поздней редакции, наличествует, правда, и тема творческо-
го труда как широкого славянского разгула во вкусе Абакума
Фырова из МД, но этот труд — все же только тусклая интер-
медия в феерии нескончаемых смертей, обрываемая тем, что
«пахарь ломал свой плуг <...> И все, что ни было, садилось на
коня». Столкновением двух этих оценок труда объясняется лю-
бопытное противоречие: с одной стороны, теперь сказано, что
«не было ремесла, которого не знал козак» (гл. 1), с другой —
сохранено замечание из ТБр о том, что мирное ремесленное
предместье «одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять
да палить из ружей» (гл. 2).
ГНОСТИЧЕСКИЙ АНТИСЕМИТИЗМ ГОГОЛЯ.
Теми же воззрениями обусловлен, конечно, и гоголевский ан-
тисемитизм в ТБ, естественно, подкреплявшийся украинско-
606
Часть третья. Иерусалим
русской (да, разумеется, и польской) традицией. О гностиче-
ской основе этой юдофобии, черпающей дополнительную мо-
тивацию в «Истории руссов», свидетельствует уже весьма зна-
чимый подбор имен. Главного еврейского персонажа зовут Ян-
кель — идишистская форма ивритского имени Яаков (Иаков),
которое носил библейский праотец еврейского народа, полу-
чивший от Бога и второе имя — Израиль. Ср. у Гоголя в сце-
не погрома ироническую фразу о «бедных сынах Израиля»,
олицетворяемых тем же Янкелем. Отчасти это тоже было тра-
дицией — ср., например, кабатчика Янкеля у Ф. Глинки в рас-
сказе «Иван да Марья», арендатора Янкеля, захватившего церк-
ви, в набросках трагедии Рылеева «Богдан Хмельницкий» (там
же встречаются стандартные обвинения в адрес евреек, повто-
ряющиеся и у Гоголя: «А ризы пышные жидовки / Употребить
дерзнули на одежду») или, в виде исключения, положительно-
го еврея Яньку у Нарежного в «Российском Жильблазе».
В. Жаботинский был, очевидно, прав, когда, упоминая в
своей блестящей статье «Русская ласка» (1909) картину погро-
ма в ТБ, писал, что «ничего подобного по жестокости не знает
ни одна из больших литератур», кроме русской в лице Гоголя37.
Однако эта большая литература росла из многих «маленьких» —
в том числе из исторической прозы 1820—1830-х годов38.
Эпизод с бросанием евреев в Днепр (смутная память о на-
сильственных крещениях в период Средневековья ) еще до ТБр
дал в «Мазепе» Булгарин39, у которого «грязный и бледный
жид», подобно Янкелю, обещает в обмен на жизнь открыть «важ-
ное дело» — после чего его все равно топят под общий смех:
«Детки, в Днепр Иуду!»40.
Другое маркированное имя — Мардохай, которого автор
за мнимую мудрость саркастически величает Соломоном. Цель
здесь, как обычно у Гоголя, — высмеять мудрость демона, что-
бы передать ее сакрализуемому персонажу. Но очевидна и ан-
тибиблейская заостренность этих выпадов, которые восходят к
37 Жаботинский Вл. Фельетоны. Берлин, 1922. С. 125.
38 Подробнее об этом см.: Вайскопф М. Семья без урода: Образ еврея в лите-
ратуре русского романтизма // Новое литературное обозрение. 1997. N° 28.
39 См.: Гиппиус В. Гоголь. С. 60.
40 Главу, включавшую эту сцену, Булгарин, видимо в рекламных целях, на-
печатал еще до выхода романа: Булгарин Ф. Поход вольницы Палеевой //
Комета Белы. Альманах на 1833 год. СПб., 1833. С. 309—310. Вот другая ти-
пичная сцена тогдашней беллетристики: «Так вот он, Иуда! <...> На дере-
во жида, щипцы, клещи, опценьки, гвозди, молоток, вот мы тебя!..» (Голо-
та П. Иван Мазепа. М., 1832. Ч. 2. С. 22).
Глава девятая. Небо в огне
607
барочно-гностической школьной драме, осмеивающей ветхо-
заветную мудрость. Дело еще и в том, что по отношению к Та-
расу, пытающемуся вызволить сына Остапа из варшавского
заточения, Мардохай как бы выступает в роли своего библей-
ского тезки — освободителя из книги Эсфири, которому Бог
помог спасти обреченный народ. На этот прецедент и вообще
на особую близость избранного народа к Богу Мардохай здесь,
собственно, и намекает, ободряя Бульбу: «Когда мы да Бог за-
хочем сделать, то уже будет так, как нужно». Его претензии,
однако, сразу дискредитируются: «Но Бог не захотел».
ЯНКЕЛЬ КАК ДЕМОН-ПРОВОДНИК. Война в ТБ
ведется и против польско-католической власти, и против «по-
зорного владычества жидовства на христианской земле». Ян-
кель, представительствующий от последнего, явно имеет тен-
денцию перерасти у Гоголя в главного демона-захватчика: он
«прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей, высо-
сал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидов-
ское присутствие в той стране. На расстоянии трех миль во все
стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валилось
и дряхлело, все пораспивалось и осталась бедность да лохмо-
тья; как после пожару или чумы, выветрился весь край».
Казалось бы, огромные доходы, выкачанные Янкелем из
края, должны были преобразить его собственный дом в вели-
колепный дворец и вообще как-то сказаться на его быте. Меж-
ду тем нищее жилище Янкеля решительно ничем (кроме «во-
робьев», ассоциировавшихся в фольклоре с евреями) не отлича-
ется от тех убогих изб, которые по его вине вокруг «валились
и дряхлели»: это «нечистый, запачканный домишко, у которо-
го небольшие окошки едва были видны, закопченые неизвест-
но чем; труба заткнута была тряпкой и дырявая крыша вся бы-
ла покрыта воробьями». Это даже не плюшкинский дом, по-
скольку начисто отсутствует мотив накопленного «хлама».
Курьезное расхождение объясняется даже не только бы-
товыми наблюдениями Гоголя над реальной еврейской нище-
той, но и тем более весомым здесь соображением, что в Янке-
ле и прочих еврейских персонажах ТБ доминирует все-таки бо-
лее традиционный тип демона-проводника и наставника, дом
которого представляет собой обычную в таких случаях тесную,
нечистую и полуразвалившуюся лачугу. (Ср. столь же амбива-
лентную фигуру «знающей жидовки» — знахарки, вылечившей
Бульбу от ран.)
608
Часть третья. Иерусалим
Поэтому и полностью совпадает со старой схемой после-
дующее путешествие Тараса к сыну в Варшаву. Янкель подви-
зается в привычной роли еврея-извозчика, заменяющего «са-
танинское животное» (ср. реликт этой трансформации в реп-
лике героя: «Так вези меня хоть на черте, только вези!»); круж-
ной путь приводит в еврейскую «темную узенькую улицу», «чрез-
вычайно походившую на вывороченную внутренность заднего
двора». Этот старый гоголевский мотив перевернутого прост-
ранства увязывается с мотивом маскировки и дорожного пере-
одевания: ср. кирпичи, под которыми на возу прячется Тарас,
а затем — графское платье. Путь в этом болотном городе за-
вершается спуском в бестиальное царство — в казематы зда-
ния, «имевшего вид сидящей цапли».
ТАРАС-СЫНОУБИИЦА. Однако и сам тяжеловесный
герой тоже эволюционировал из старого типа — из демона-за-
порожца, наподобие Пузатого Пацюка. Попытку реабилитиро-
вать запорожца Гоголь предпринял уже в ПГ и СМ, но, как мы
помним, еще не смог там обеспечить соответствующих героев
действенной сакральной опекой и устранить их исходное род-
ство с бесовщиной (напомню хотя бы о Даниле Бурульбаше как
потенциальном сыноубийце в монологе Катерины). В ТБр и ТБ
Гоголь впервые отождествляет этот демонический типаж с тем
сакральным персонажем, который ранее пребывал у него за
пределами мира, создав в лице «батьки» синтетический «бога-
тырский» образ святого вождя, воителя и наставника. Другими
словами, безудержная динамика и вещественное, плотское мо-
гущество демона наряду с его дидактической мудростью объяв-
лены теперь полноправным достоянием сакрального начала.
Но, как мы знаем, связь динамики с демонизмом оста-
ется у Гоголя неустранимой. Здесь она удержана в реликтовых
чертах: это сама кличка Тарасова коня — Черт, и вообще «та-
тарские кони» казаков, похожие в ракурсе на «змей».
Тарас выступает одновременно и в амплуа владыки сол-
нечного царства, смыкающегося тут с украинской вольницей.
Однако типаж такого властелина, как нам уже известно, неиз-
менно соотносится у Гоголя со всемирным демоном-захватчи-
ком. Возглавив священную войну, Тарас и в самом деле при-
нимает на себя обращенные функции этого персонажа. «Пус-
тые пространства», в которые под его свирепым водительст-
вом обращают землю запорожские орды, сродни дьявольским
пустотам в Вечерах.
Глава девятая. Небо в огне
609
Все эти приметы в портрете «батьки» подтягиваются к
образу Бога-Отца, который поставлен теперь во внутренне по-
лемическую связь со сквозной гоголевской темой страшного
отца, губящего отпрыска; на сей раз сакрализуется именно этот
«родитель» (противостоящий Мадонне, с которой, в случае Ан-
дрия, соотносится искусительница-панночка. Другой аналог Бо-
гоматери — реальная мать Андрия — отодвинут в тень; эта за-
пуганная Тарасом женщина, по сути, попадает в такое же за-
точение, как все сакральные героини раннего Гоголя). Подоб-
ная трансформация была все же затруднительной для Гоголя,
и если демонизм Тараса-сыноубийцы затушеван в поздней ре-
дакции, то еще в ТБр «батько» в духе «неистовой школы» пря-
мо сравнивается с вепрем, дьяволом и т. п.
Сцена родительского возмездия — это вариация убийст-
ва Вием Хомы Брута. Ср. железное лицо и железную руку Вия
с портретом Тараса, где «железо» метафоризировано: «Ярость
железная <...> вспыхнула на его лице»; «он вытащил бы ее [пан-
ночку] из замка своею железною рукою» (ТБр). Гибель Анд-
рия предваряется тем же оцепенением и предопределена страш-
ным отцовском взглядом: «Отчаянный Андрий сделал усилие
бежать, но поздно: ужасный отец уже был перед ним <...> "Что,
сынку?" — сказал Бульба, глянувши ему в очи». В обеих редак-
циях текста в Андрие удерживается и христианский образ жерт-
венного агнца: «Как молодой барашек, почуявший <...> смер-
тельное железо, повис он головою».
Зато в облике Тараса педалированы (в окончательном тек-
сте) черты Вия — владыки гор и подземных недр:
«И навесил он еще ниже на они свои хмурные исчерна-белые бро-
ви, подобно кустам, повыраставшим по высокому темени горы, ко-
торых верхушки вплоть занес иглистый северный иней».
ТАРАС КАК ОТЕЦ НЕБЕСНЫЙ. Однако тот же отцов-
ский образ переводится в однозначно-позитивный аспект при-
менительно к Остапу. На вопрос казнимого сына: «Боже Мой,
Боже Мой, за что Ты Меня оставил?» (Мф 27:46) — здесь следу-
ет отзыв отца, внимающего сыну: «"Батько, где ты? слышишь ли
ты все это?" — "Слышу!" — раздалось среди всеобщей тишины»41.
Сакрализация Тараса, преобразившегося в русского шо-
виниста, полностью завершена во второй редакции, где он на-
41 На эту евангельскую аллюзию указано в блестящей работе: Каганская М.,
Бар-Селла 3. Мастер Гамбс и Маргарита. Тель-Авив, 1984. С. 18.
610
Часть третья. Иерусалим
деляется уже совершенно неистощимой говорливостью и на-
зидательностью, принимающей вселенский размах. Здесь он
ораторствует на манер глашатаев «официальной народности»,
любивших живописать, как хаос пагубного безначалия претво-
ряется в монархический космос: «Уже и теперь чуют дальние
и близкие народы: подымется из русской земли свой царь, и не
будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..» Этот об-
раз мощного царя, восстающего из земли, на манер Вия или
исполинских мертвецов из СМ, связан в поздней редакции и
с тирадами погибающих «лыцарей», славословящих «русскую
землю». Очевидно, их монологи навеяны, помимо прочего, пред-
смертными молитвами за короля и французскую землю из «Пес-
ни о Роланде», которая была впервые опубликована в Париже
в 1837 году; но рыцарский эпос поставлен здесь на службу рус-
скому национализму, получившему у Гоголя несколько хтони-
ческую окраску.
ДВЕ РЕДАКЦИИ. Позволительно указать и на другое
различие между концовками двух редакций. Амбивалентность
религиозной темы в ТБр приводила к любопытному противо-
речию. Битва за освобождение света парадоксально преломля-
лась в его разрушительный захват, что, бесспорно, тоже под-
держивалось демонологическим генезисом образа запорожцев
у Гоголя. Ср. концовку ТБр, рисующую спасение казаков: «Черт
побери! цъ есть ли что на свете, чего бы побоялся козак? [-За-
метим, что в позднем тексте речь пойдет тут уже не о казаче-
стве, а о русской силе.] Не малая река Днестр; а как погонит
ветер с моря, то вал дохлестывает до самого месяца». Параллель
с мертвецами в СМ, тянущимися к месяцу, и с нечистью в НПР,
его захватывающей, здесь самоочевидна.
Соответствующее место в поздней редакции переделано
с упором на иное, жизненное начало, символизируемое тем же
Днестром, и поставлено в связь с образом «гордого гоголя», ко-
торый, конечно, ассоциируется и с покойным атаманом, и с
самим автором. Гоголя с его героем объединила накопленная
мудрость, причастная тому загробному миру, с порога которо-
го витийствует Бульба. Гоголь же 1840-х годов постигает ее в
процессе аскетического умирания и воскресения. Теперь он,
наконец, принесет ее людям.
Глава десятая
Обретенная грамота
ГОГОЛЬ И ЕГО ДРУЗЬЯ В СОРОКОВЫЕ ГОДЫ.
«Твоя ладья все носится по морю, волнами все бьет ее в ту и
другую сторону, и далеко тебе до пристани, далеко до Иеруса-
лима!» — писал Погодин Гоголю в июле 1847 года после оче-
редной серии ссор и примирений1.
Отношения Гоголя с друзьями подвергались многочис-
ленным испытаниям. В переписке он навязывал им утомитель-
ную методу духовного самоотчета и взаимного очищения от по-
роков, пичкая адресатов нотациями. Вынашивая «в тиши» свой
постный подвиг, он загружал всех своих знакомых утомитель-
ными поручениями и донимал въедливыми попреками, требуя
взамен встречных обличений, которые, однако, далеко не все-
гда готов был принять. Друзей раздражал его привередливый
аскетизм, перемежавшийся приступами этнографического чре-
воугодия. К тому же, как многие профессиональные анахоре-
ты, он любил заниматься чужими, в частности семейными, де-
лами, проявляя при этом свою обычную бесцеремонность. По-
рой он снабжал друзей душеполезными сочинениями, строго,
по-масонски нормируя распорядок чтения (книга Фомы Кем-
пийского)2. Но когда A.M. Виельгорская, руководствуясь тем
же принципом, прислала Гоголю некую молитву, которой при-
писывала, так сказать, повышенную эффективность, с поруче-
нием «сообщить ее девяти другим особам», Гоголь отреагиро-
вал довольно кисло: «Если молитва пришла в наши руки, то
по ней следует молиться. Вот и все». Харизматический дар на-
ставника он признавал только за собой и вовсе не склонен был
1 Переписка H.B. Гоголя: В 2 т. М., 1988. Т. 1. С. 433.
2 Ср., например, в письмах С. Гамалеи: Гамалея С. Указ. соч. Кн. 1. С. 38.
612
Часть третья. Иерусалим
делиться этой прерогативой. Больная и издерганная А. Смир-
нова («калужская губернаторша»), которую он забрасывал по-
ручениями по части ее «должности», при всей своей любви к
Гоголю не выдержала и, отказавшись воскрешать Калугу, по-
просила его воздержаться от назойливых советов ближним.
КРИЗИСЫ. Подобные назидания он твердо считал, од-
нако, своим прямым нравственным долгом, внушенным поту-
сторонними силами. Общение с ними облекалось у него в фор-
мы классической инициации с ее обязательными фазами мен-
тального паралича и последующего просветления. Некоторым
исключением видится тут кризис 1833 года, погрузивший пи-
сателя в странную, мертвенную дремоту: скорее всего, он объ-
яснялся неверием Гоголя в свою способность творчески пере-
работать массу накопленного литературного сырья под углом
новой религиозной и эстетической позиции, требовавшей пе-
рестройки самой авторской личности. Вообще же то, что при-
нято называть гоголевскими кризисами и переломами, — это
технические условия духовного становления, поданные — начи-
ная со сбивчивых декламаций 1829 года — в ореоле таинствен-
ных случайностей, которые услужливо подбирала для него судь-
ба, вдохновлявшаяся его же собственной поэтикой. Для маги-
ческого сознания кризисы и перерождения необходимы, и, на
худой конец, оно их изобретательно подыскивает. Гоголь, вос-
хвалявший пользу несчастий и болезней, настолько привык уми-
рать, что это обратилось у него в довольно монотонную потреб-
ность, так что ему приходилось опасаться, как бы его летарги-
ческий сон не приняли за настоящую кончину («Завещание»).
Аналогом временной смерти были неоднократные сожжения ру-
кописей или отречение от своего предыдущего творчества, вы-
сказанное в известном письме к Уварову (1845).
По большей части к кризису приводит реальный или во-
ображаемый провал произведения, на которое Гоголь возлага-
ет особые надежды: ГК, Рев, МД (в последнем случае это ре-
акция на цензурные мытарства). Следует бегство — в Любек,
Италию и пр.; там, «в тиши» (а такой аскетической кельей для
него может обернуться даже Париж), он набирается чужезем-
ной мудрости или, как в случае с ВМ, новых сакральных зна-
ний, необходимых для дальнейшего самоусовершенствования.
Уже из первой заграничной поездки он выносит как бла-
готворные эстетические впечатления, так и хозяйственные по-
знания, которыми спешит наделить родню. Тем не менее сведе-
Глава десятая. Обретенная грамота
613
ния об иноземной жизни для Гоголя, как и для его героев,
всегда сохраняют пугающую связь с демонической сферой, и
со временем это отношение принимает характер шовинисти-
ческой реакции. Заемную мудрость надлежит очистить, руси-
фицировать, сделать своей. «Нужно было, чтобы выболтали мы
на чужеземных наречиях всю ту дрянь, — пишет он в ВМ, —
какая ни пристала к нам с чужеземным образованием, чтобы
все те неясные звуки <...> не посмели омрачить младенческой
ясности нашего языка и возвратились бы к нему уже готовые
мыслить и жить своим умом, а не чужеземным».
ДЕГРАДАЦИЯ ТАЛАНТА. Однако где-то к 1843 году
болезни подорвали, и уже навсегда, его творческие способно-
сти, о чем многократно упоминает сам Гоголь в «Авторской
исповеди» (объясняя это обстоятельство издержками духовно-
го развития): «Ничто не лилось на бумагу»; «Отнялась у меня
способность писать»; «Оставила меня способность производить
созданья поэтические» и т. д.
Так началась агония, затянувшаяся на десять лет и нало-
жившая на все его книги и статьи, созданные в этот период,
печать беспомощности. Утратив дарование художника, он все-
цело переключился на проповедь, которую в МД2 тщетно пы-
тался облечь в полноценные образы. Конечно, эволюция Го-
голя к консервативной дидактике была обусловлена и внут-
ренними закономерностями, и социокультурной обстановкой
его развития, но сам тон и тавтологическая стилистика его од-
нообразных поучений, полностью лишенных поэтической жи-
вости и даже проблесков былого юмора, выказывают не толь-
ко катастрофическое падение таланта, но, видимо, и общее ос-
лабление интеллектуальных способностей.
ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ ЭВОЛЮЦИЯ ПОЗДНЕГО ГО-
ГОЛЯ. Внешние, социокультурные предпосылки идеологиче-
ских сдвигов состояли уже в том, что он, как подчеркивали
Чижевский и Флоровский, в духовном отношении был чело-
веком александровской эпохи, а люди этого типа довольно лег-
ко меняли свою теософско-спиритуалистическую ориентацию
на активный православный национализм, перенося, однако, в
последний черты рассудочной, пиетистской этики и практициз-
ма. В конце этого пути Гоголя умильно поджидал старый об-
скурант Стурдза, когда-то осмеянный Пушкиным. Теперь Стурд-
за, как и Жуковский, выказывал полнейшее единомыслие с ав-
614
Часть третья. Иерусалим
тором ВМ3. «То был путь пиетического гуманизма, которым шел
Гоголь, и в этом он принадлежит александровскому веку», —
пишет Флоровский, отметивший с замечательной точностью
также и католические элементы гоголевской социальной про-
граммы, не менее показательные для этого эклектического на-
бора: «Ближайшие друзья Гоголя — Виельгорские, Смирнова и
др. — были связаны с католическими кругами в Париже. Смир-
нова увлекалась проповедями Лакордера, Равиньяна, была в
кружке Свечиной (в конце 1830-х гг.)». Ср. далее о ВМ и МД2:
«И не следует ли сопоставить это самочувствие Гоголя с духом
"Священного Союза", с идеологией александровских времен и
"сугубого министерства"... [т. е. голицынского Министерства
духовных дел и народного просвещения]. Образ генерал-губер-
натора во второй части "Мертвых душ" весь выдержан имен-
но в этом стиле»4 (были у него, однако, и другие источники).
В том же духе Священного Союза, пишет Флоровский, очерче-
ны гоголевский идеал теократического царя (очень близкий, до-
бавлю, масонским утопиям еще екатерининской эпохи) и идея
чиновничьей опеки над церковью, тогда как христианско-со-
циальное братолюбие ВМ отзывается учением Ламенне.
ОБЩЕСТВЕННЫЙ ФОН. Надо заметить, что в 1840-х
годах пиетистские увлечения во многом сохраняли свою силу и
мирно сосуществовали, например на страницах «Маяка», с «пра-
вославием и самодержавием»5. Столь же характерно, что в 1845 го-
ду молодой поэт А. Григорьев переводит масонские «Гимны».
Сложилась ситуация, словно вновь приглашавшая людей
александровского времени к практической активности. Эсхато-
логические настроения оставались, как в 1830-е годы, частью
русской жизни, но теперь они приобрели социологическое зву-
чание, увязанное с поисками грядущих путей России. Общест-
во успело разделиться на славянофилов и западников, возник-
ли и продолжали возникать новые идеологические течения —
от агрессивных консерваторов из «Маяка» до утопистов хри-
стианско-социалистического толка. Журналы осмелели, а цен-
зура стала благодушней и рассвирепела только в период евро-
пейских революций 1848 года. Снова оживился жанр националь-
ных утопий, контрастно представленных «Тарантасом» Солло-
3 См.: Стурдза Л. Дань памяти B.A. Жуковского и H.B. Гоголя // Москвитя-
нин. 1852. 4. 5. № 20. Отд. I. С. 225.
4 Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1837. С. 267—269.
5 См.: Молоствова Е. Иеговисты. Жизнь и сочинения кап. Н.С. Ильина. С. 8.
Глава десятая. Обретенная грамота
615
губа и «Сном Обломова» из романа Гончарова. Как раз тогда
издан был «Домострой». В народе в те же годы распространя-
лась старообрядческая легенда о небесном Иерусалиме — гра-
де Китеже6.
Европейские идеи социального христианства, как и «по-
ложительные» воззрения на действительность с их статистикой,
политэкономией и пр., теперь стали доминирующим элемен-
том западного культурного воздействия; в литературе воцарился
физиологический очерк, получивший четкую социологическую
и филантропическую привязку.
В славянофильских и консервативных кругах без конца
изыскиваются различные способы опровержения католичест-
ва, полемика с которым нарастает до самого заключения кон-
кордата; взволнованно обсуждается в частных беседах скандаль-
ная книга маркиза де Кюстина, ошеломившая русских интел-
лектуалов и поставившая их перед необходимостью пересма-
тривать свои национальные ценности. Славянофилы в лице
И. Киреевского и его жены Н.П. Киреевской начинают участ-
вовать в церковных делах, налаживая издание исихастской ли-
тературы в Оптиной Пустыни, вскоре ставшей рассадником
православного гностицизма. Мирянин Хомяков занимается пра-
вославным богословием. Западному христианскому социализ-
му русские националисты хотят противопоставить свой идеал
православной общины, ультрамонтанству — веру в назначение
церкви восточной.
Романтики старой школы просто не могли оставаться в
стороне от этого нового движения, хотя реагировали на него
по-разному. Тютчев и по долгу службы, и по велению сердца
вынашивает и отчасти реализует планы православного интел-
лектуального наступления на Европу, словно реанимируя про-
жекты Элима Мещерского; художник Александр Иванов ут-
верждается в своем предположении о том, что Николай Пав-
лович и есть грядущий мессия, а Жуковский к концу десяти-
летия вносит, наряду с «Философией невежды», новую лепту
в дело христианского возрождения: вдохновившись, по-види-
мому, массовыми казнями европейских революционеров и пом-
пезно-шутовским «расстрелянием» петрашевцев, он пишет ста-
тью о смертной казни, где подробно и лирично разъясняет, как
с назидательной торжественностью, в обстановке братолюби-
вого благочестия следует казнить преступников.
6 Видимо, наложение на местную топонимику традиционного еврейского обо-
значения Иерусалима: ir ha-kodesh, т. е. святой город.
616
Часть третья. Иерусалим
Гоголь в те же 1840-е годы публично переписывается с
друзьями, готовится, на манер А. Муравьева, разъяснять чита-
телям смысл церковной службы и силится воскресить Павла
Ивановича Чичикова.
ПЕРЕКЛИЧКА С ЗОТОВЫМ. Нам снова приходит-
ся констатировать то влияние, какое оказывают на позднего
Гоголя его собственные подражатели. Правда, на сей раз речь
идет не о натуральной школе или физиологическом очерке, а
об охранительной риторике, но отчасти тоже подсказанной са-
мим Гоголем.
Среди его современников нашлись и такие, кто, подоб-
но Николаю, сразу сумел — еще до авторских разъяснений в
ТР или РазвРев — распознать в Рев, наряду с обличительным,
позитивно-верноподданическое направление. Официозный дра-
матург и прозаик Р. Зотов в своей повести «Приезд вице-гу-
бернатора» (начало 1839) подхватывает и всячески развивает
именно эту, жандармскую тенденцию пьесы. Повесть, изоби-
лующая прозрачными отсылками к Гоголю (городничий и по-
печитель богоугодных заведений принимают героя за переоде-
того ревизора и т. п.), как бы предлагает улучшенную, опти-
мистическую редакцию сюжета. Герой, выпускник лицея Вла-
димир, отправляется за границу, дабы раздобыть там полезные
сведения для отечества и «чрез то приобресть внимание сво-
его начальства». По пути он заезжает в родной город и встре-
чается с земляками. Консервативный дядюшка Владимира —
взяточник, но искренний патриот — предостерегает его от па-
губного либерализма, которому якобы подвержена молодежь.
Племянник с жаром протестует: «Уверяю вас, что вы ошибае-
тесь. Я вовсе не заражен ни философскими бреднями, ни либе-
ральными идеями. Я русской, и знаю, что мой первый и един-
ственный долг служить царю и отечеству»; «Мне, признаюсь,
даже грустно слышать ваши рассуждения и подозрения на-
счет молодежи. Вы все воображаете, что науки и литература
делают нас вольнодумцами. Напрасно. Мы <...> слишком жи-
во чувствуем, чем обязаны благотворным попечениям госуда-
ря. Каждый наш шаг, каждая наша мысль должны во всю жизнь
стремиться к тому, чтобы доказать ему нашу благодарность и
усердие. <...> Все те, которые своим вольнодумством и космо-
политством так напугали стариков, в таком же презрении ме-
жду нами, как и у всех порядочных людей. <...> Пустое бол-
товство их, взятое не из собственной головы, а из ничтож-
Глава десятая. Обретенная грамота
617
ных книжонок мнимых философов, опасно только слабым го-
ловам»7.
С таким же пылким негодованием в черновиках гоголев-
ского драматического «Отрывка» (начало 1840-х годов) чест-
ный молодой чиновник Миша возражает матушке, попрекаю-
щей его «либеральничаньем»: «Ах, матушка, сколько я вас про-
сил, не повторяйте этого слова. Вы не поверите, как оно мне
противно и пошло <...> Не будьте похожи на тех старичков,
которые имеют обычай колоть этим словцом всех, не рассмот-
ревши хорошенько ни человека, ни слова, которым его колют.
Что осталось^ пятидесяти каких-нибудь пустых головах, вос-
питанных на французскую ногу, они ухватились за это преда-
ние и давай придавать его ко всему <...> Русский человек, в
груди которого таится самобытное, слитое с самой его приро-
дой чувство, чувство непостижимой любви к царю <...> уко-
ряется этим пошлым словцом, которое без различия дается так-
же и первому встречному сорванцу и бродяге».
Бытовые сцены Зотова (городские слухи, сплетни и пр.)
отозвались и в МД; но важнее оказалось его резонерско-мора-
листическое воздействие на второй том поэмы. Вернувшись в
Россию с полезным запасом иностранных «открытий и усовер-
шенствований» (каких именно, автор так и не придумал), герой
Зотова действительно сумел снискать «благосклонность началь-
ства» и «всего высшего сословия». Его назначают вице-губерна-
тором в родной город; но сперва, скрывая свою должность, он
вновь и подробно знакомится со всей его жизнью и обнаружи-
вает многочисленные — хотя, как правило, мелкие — злоупот-
ребления, вроде тех, что показаны в Рев. В конце повести Вла-
димир, собрав у себя именитых горожан, предстает перед ними
во всем своем вице-губернаторском великолепии и произносит
наставительную речь, нацеленную на борьбу с пороками и ис-
правление нравов: «Вы, Александр Григорьевич, забудьте свои
прежние неудачи и перестаньте отыгрываться. Вы, Иван Ивано-
вич, постарайтесь не спать в судейских креслах, чтобы спросо-
нок не объявить решений противных законам и вашему добро-
му сердцу. Вы, Григорий Григорьевич, уделяйте службе полови-
ну усердия вашего к охоте и вы будете отличным чиновником»8.
Гоголевские чиновные типы и в МД, и особенно в МД2
выказывают некоторое родство с этими подчеркнуто безобид-
7 Зотов Р. Приезд вице-губернатора // Сто русских литераторов. СПб., 1839.
[Ц. р. 30 сент. 1838]. Т. 1. С. 192, 193.
8 Там же. С. 273.
618
Часть третья. Иерусалим
ными грешниками; но источником последних был, в свою оче-
редь, гоголевский же Рев. Оттуда, из абстрактного силуэта под-
линного Ревизора, соткавшегося «по именному повелению»,
вышел и генерал-губернатор в концовке МД2; но его появле-
ние в значительной мере инспирировано было патриотичес-
ким катарсисом Зотова. В то же время, при несомненном жан-
ровом сходстве с итоговой речью Владимира, заключительный
монолог генерал-губернатора исполнен, однако, в куда более
грозных — апокалипсических — тонах. Это противоречие свя-
зано и с каким-то оттенком общей неуверенности, непрояснен-
ное™, словом, с непрописанностью второго тома.
ПРОСТРАНСТВО И ГЕРОИ МД2. Бесконечная Русь
сжимается здесь в «горный уголок», занимающий, однако, ты-
сячу с лишним верст. Вероятно, этот красочный ландшафт под-
сказал Гоголю Шевырев, порекомендовавший ему в статье о
первом томе изобразить в будущем величавый русский пейзаж,
украшенный «золотыми крестами»; теперь они и в самом де-
ле появились у Гоголя. Архетип этого «уголка» — рай, а ближай-
ший аналог — русские «святые места», наподобие тех, что в изо-
билии описывал в те годы Муравьев. Гоголевские «меловые
горы», сияющие вдали, напоминают о Святогорском монасты-
ре — как и о родине в изображении Языкова («К А.Н. Татари-
нову», 1830): «И вот они, места мои родные... / Кругом леса и
горы меловые» (ср., впрочем, алебастровые горы в «Потерян-
ном рае» Мильтона).
Персонажи второго тома уже не мертвые, а только сон-
ные души: заспанный Тентетников, «сонный» Платонов, Хло-
буев, у которого даже «крыши зевали». Все типы как бы по-
вышены в психологическом чине. Маниловщина переродилась
в сонливость Тентетникова и душевную приятность Хлобуева
(также вобравшего в себя некоторые черты бегичевского Аг-
лаева); а Ноздрев преобразился в несуразного, но отважного и
потенциально благородного Самосвитова. Зато «чудный хозя-
ин» Костанжоглр объединяет в себе мудрость омоложенного,
возрожденного Плюшкина с добродетельной суровостью оду-
хотворенного Собакевича.
Имения и интерьеры помещичьих домов здесь тоже, как
правило, представляют собой прямое воплощение «душевного
хозяйства», причем связь господского и мужицкого быта дается
теперь с топорной прямолинейностью. Если на улице у Хлобуе-
ва Чичиков встречает зевающего мужика, который «почесывает
Глава десятая. Обретенная грамота
619
у себя рукою пониже спины», то через несколько строк упоми-
нается, что в господском доме «на столе лежала щегольская руч-
ка для почесывания себе самому спины». Несмотря на более
компромиссную рисовку типов и благостную подачу «уголка»,
общая оценка России довольно безрадостна — она в когтях де-
мона-захватчика: «Лукавый, что ли, миром ворочает, ей-Богу!».
ЗАПАДНЫЕ БЕСЫ. Орудием и олицетворением дья-
вола являются подозрительные либералы-западники вроде Виш-
непокромова, «египетская саранча» — чужеземные промыш-
ленники и торгаши, пьющие русскую кровь, а также чичиков-
ский союзник — юрисконсульт. (Демоническая подоплека по-
следнего персонажа настолько очевидна, что непонятно, зачем
Золотусскому потребовалось затрачивать совершенно избыточ-
ные усилия для ее доказательства.) Юрисконсульт есть завер-
шение старого гоголевского типа — черта-чиновника и черниль-
ного крючкотвора из ПТ, завершение, получившее идеологиче-
скую санкцию в гоголевской — а точнее, старой российской —
нелюбви к формальному закону как порождению Запада с его
бездушными махинациями, адвокатской говорильней и отсут-
ствием братолюбия. Естественно, что демоническая мудрость
юрисконсульта облекается в форму ложного наставничества,
ассоциируемого с «мертвой буквой», грамматикой: обучая ге-
роя крючкотворству, юрисконсульт «смотрит с необыкновен-
ным удовольствием в глаза Чичикову, как смотрит учитель уче-
нику, когда объясняет ему заманчивое место из русской грам-
матики» (МД2ч).
ПЕДАГОГИКА В МД2. Но на сей раз дьявольской муд-
рости уже заведомо и весьма действенно противостоит сакраль-
ная, воплощенная в положительных героях, начиная со школь-
ного учителя — Александра Петровича. Тентетников, который
в свои школьные годы был «нрава тихого», как Шпонька, ус-
пел немного поучиться у этого дивного воспитателя и поэто-
му навсегда сохранил влечение к добру в своей, увы, безволь-
ной душе. Метода Александра Петровича дает нам адекватное
представление о взглядах позднего Гоголя на науку и педаго-
гику. Основой и целью воспитания должны стать «мудрость»
и «ум» — но в значении утилитарно-этическом. Это тот самый
противостоящий заумным абстракциям эмпирический здравый
смысл, к которому призывало официальное философствование
и который доведен здесь до возвышенного абсурда. «Учителей
620
Часть третья. Иерусалим
у него не было много: большую часть наук читал он сам». К
счастью, подобная универсальность не требовала от Алексан-
дра Петровича каких-либо специальных, «педантских» позна-
ний, поскольку все науки благополучно исчерпывались у него
одной: «Из наук была избрана только та, что способна обра-
зовать из человека гражданина земли своей» — а именно, на-
ставление обо всех «званьях и должностях». Как и следовало
ожидать, Александр Петрович, проповедующий просветленный
чиновничий гнозис, принадлежит к числу тех гоголевских ге-
роев, кто способен сказать русскому человеку: «Вперед!».
От лукавого — все прочие науки с их заумными «новы-
ми углами» и «точками воззрений», и брошюрами, откуда на-
бираются вольнодумства «недоучившиеся студенты» вроде Бе-
линского (впрочем, доучившиеся — еще хуже: о профессорах
Гоголь отзывается с ненавистью); от лукавого и самый дух за-
падного анализа и новаторства, воспетый некогда автором «Ара-
бесок». В контексте второго тома, пожалуй, даже Зотов выгля-
дит поборником просвещения и отчаянным западником, не го-
воря уже об Уварове с его неустанной заботой о русской нау-
ке. Повышенную неприязнь у позднего Гоголя вызывают кни-
ги (кроме душеспасительных, разумеется) и, в первую очередь,
философские9, научные и специальные сочинения, посвящен-
ные какой-то отрасли знаний.
В своей преждевременной старости (а старел он охотно
и быстро, постоянно примеряя к себе образ почтенного зре-
лого мужа или, еще лучше, седовласого мудреца) Гоголь вер-
нулся к заветным ценностям своего провинциального детства.
Его матушка, разделяя вкусы Ивана Федоровича Шпоньки, осу-
ждала разорительную страсть сына к чтению. В их доме дей-
ствительно имелась только одна светская книга — херасков-
ский роман «Кадм и Гармония», свадебный дар Василия Афа-
насьевича. Теперь Гоголь заново обращается к этому кладезю
масонской истины, черпая отсюда деление мудрости на под-
линную и ложную.
ГЛУПОДУМОВЫ И НЕДОСЧЕТОВЫ. Последнюю
представляют у него, конечно, так называемые «умники» — слово,
9 Ср. довольно родственный утилитарный настрой у Булгарина, из которого
уже готов вылупиться тургеневский Базаров: «В миллион раз было бы по-
лезней для человечества, если б Фихте, Кант, Шеллинг и Гегель выдумали
верное средство от зубной боли» {Булгарин Ф. Комары. Всякая всячина. Рой
первый. СПб., 1842).
Глава десятая. Обретенная грамота
621
которое у позднего Гоголя имеет тот же уничижительный
смысл, что и в лексиконе Николая Павловича, не терпевшего
«умников». К антисофийному ряду относятся бездушная кан-
целярщина, европейская «лоскутная» мода (старая тема дроб-
ности и хаоса) с ее ненужными товарами, производимыми столь
же ненужной, вредной промышленностью, иностранные язы-
ки, иностранные термины («паувпуризм» и пр.)10 и вообще ино-
странные влияния, от политэкономии до книг по садоводству,
лесоводству и скотоводству, которыми вместе с философски-
ми и порнографическими сочинениями и чучелами животных
уставлена отвратительно огромная библиотека Кошкарева. У
этого безумного утописта и книжника, поклонника западных
теорий, превратившего свою деревню в «бумажное производ-
ство», дела в хозяйстве, как и полагается, обстоят катастро-
фически, в согласии со старым российским убеждением: «А
философ — без огурцов». Уже из СП явствует, что не следует
заводить иноземных новшеств: как только наследник Товсто-
губов, «страшный реформатор», «накупил шесть прекрасных
английских серпов» и «приколотил к каждой избе особенный
номер», стало ясно, что имение обречено. Но на чужой манер
хлеб русский не родится, о чем со свойственной ему угрюмой
вескостью напоминает Костанжогло.
Все эти обличительные сентенции, которыми Гоголь с
изнурительной щедростью одаривает читателя, были коллек-
тивным достоянием нескольких поколений отечественных рет-
роградов, чьи скорбные и нелепые тени витали над его книгой.
Моды, фабрики и прочие атрибуты безбожного западно-
го просвещения в России страстно бичевали еще в XVIII ве-
ке11; в частности, этим занимались русские масоны наподобие
кн. Щербатова; ср. его известную утопию. В александровское
время с такими же — антифранцузскими — филиппиками вы-
ступали С. Глинка, Шишков, Станевич. В «Пустодомах» Ша-
ховского можно найти прообраз Кошкарева с его не в меру уче-
ным управляющим — это князь Радугин (там же выведен один
из многих предтеч Костанжогло — Радимов, порицающей фаб-
10 Пародийный жаргон гоголевского купца в МД2 был уже давно отработан-
ным ходом. Немалое число сходных примеров приведено в книге В. Вино-
градова «Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX вв.».
Лейден, 1949. С. 213-214.
11 Об этой «весьма правой» версии отечественного руссоизма, зародившейся в
конце XVIII века, см.: Лотман Ю. Идеи исторического развития в русской
литературе конца XVIII — начала XIX столетия // XVIII век. Сб. 13. Л., 1981.
С. 84.
622
Часть третья. Иерусалим
рики, машины и суетную роскошь). В 1830-е годы этот образ
постоянно мелькает в сатирических текстах. Скажем, у Н. По-
левого в «Новом живописце» высмеивается некий помещик
Глуподумов, изучающий «науку земледелия, или, как он назы-
вал, агрикультура»; «поля он размежевал по-своему, дома кре-
стьян перестроил, завел фабрику, делал машины, устроил да-
же ветряную мельницу крыльями не сбоку, а горизонтально;
из арбузов производил сахар, из соломы бумагу» — думаю, чи-
татель уже сам догадался о плачевных последствиях таких но-
вовведений. В 1837 году в «Повести о том, как Англия попала
в Костромскую губернию», подписанной К. В., подвизается дру-
гой предшественник Кошкарева — бестолковый англоман, ко-
торый учредил у себя в деревне «Палату пэров» и «Палату де-
путатов». Крестьяне рассказывают, что он велел «проделать под
речкой дорожку» и «затеял какую-то длинную железную доро-
гу, да к ней карету с трубой; однако ж ни кузнец, ни каретник
не взялись сделать; да и сами они, слава Богу, дурь бросили;
стали жить, как следует»12. Тогда же всевозможные Глуподу-
мовы и Кошкаревы появляются в масонско-помещичьих ро-
манах Бегичева. В «Семействе Холмских» выведен реформатор
Недосчетов, который увлекся политэкономией и всякими тео-
риями и прогорел, вознамерившись «жить на иностранный ма-
нер: он завел фермы, делая беспрестанные опыты по книгам.
Лишь только прочитает что-нибудь новое, тотчас у себя заво-
дит <...> убирает хлеб по экономическим, иностранным жур-
налам. Следствием этого было то, что он совершенно разорил
своих крестьян, и так устроил дела свои, что верно скоро ос-
танется без куска хлеба». В другом бегичевском романе — «Оль-
га» (1840) — одни только слухи о подобных реформах вселяют
тревогу в сердца добрых помещиц: «Слышала я, что он <...>
большой оригинал, что выйдя в отставку, завел он в имении
своем будто бы какое-то новое хозяйство на иностранный ма-
нер. Но при дальнейших расспросах открылось, что он, не ув-
лекаясь пустыми теориями, не разорил себя и крестьян своих,
как некоторые наши помещики, введением системы иностран-
ного хозяйствования»13, а улучшил имение по-русски, прику-
пив к нему новую деревню. Впрочем, в отличие от Гоголя и
подобно Зотову, Бегичев не отвергает новшеств; главное — не
впадать в крайности, как делают Недосчетов и его антипод —
12 Московский наблюдатель, 1837. Ч. 10. С. 223, 224.
13 [Бегичев Д.И./. Ольга. Быт русских дворян в начале нынешнего столетия.
СПб., 1840. 4. 1. С. 192.
Глава десятая. Обретенная грамота
623
ярый консерватор Заживин; обоим в «Семействе Холмских» про-
тивопоставлен образцовый помещик Светланин, действующий
в духе русского «примирения начал» и разумной середины, лю-
безной официальному национализму с его принципом дельно-
го отбора всего полезного из чужеземных достижений.
Вообще же в николаевскую эпоху индустриальное раз-
витие зачастую контрастно сопровождалось антииндустриаль-
ным морализированием. Так, в рассказе И. Калашникова «Жизнь
крестьянки» молодого крестьянского парня в наказание ссы-
лают «на господскую фабрику, которая была <...> наполнена
выбором негодяев из всего имения»; естественно, что в такой
обстановке он тоже быстро «развратился». Виной всему — мо-
лодой барин, унаследовавший имение от своего доброго и ум-
ного отца, которого боготворили крестьяне. Никудышный на-
следник только что вернулся из-за границы, где получил самое
вредное образование: «Слова "свобода, человечество, филан-
тропия" не сходили у него с языка, а руки каждый день бес-
путно сорили ударами и заемными деньгами». И автор в пат-
риотическом порыве прибавляет: «Я никогда не видал людей
с хвостами, о которых пишет Плиний, но я уверен, что "рус-
ский либерал" собственно значит то же, что "человек с хвос-
том". Слава Тебе, Господи, что эта порода перевелась несколь-
ко у нас, на Руси»14. Следующее десятилетие показало, одна-
ко, что помещичий оптимизм Калашникова был преждевремен-
ным. За всей этой борьбой с реформаторством, крестьянски-
ми школами, фабриками и техническими новшествами стоял
страх консерваторов перед ослаблением крепостного права; в
1840-е годы в связи с развитием политэкономии, агрономии и
т. д. резко оживилась соответствующая полемика, и следы этих
журнальных дебатов15 очень заметны в МД2.
ДОЛГ ПОМЕЩИКА. Не менее традиционным, с дру-
гой стороны, было и убеждение насчет священного поме-
щичьего долга, о котором, хотя и ненадолго, вспоминает ле-
нивый Тентетников и с таким воодушевлением витийствует
Костанжогло. Эти отеческие обязанности получали своего ро-
да библейско-антропологическое обоснование: крепостные кре-
стьяне трактовались как «образ и подобие» их владельца. Бла-
гостно-патерналистская картина в целом чрезвычайно напо-
»« БдЧ. 1835. Т. 13. С. 28, 29.
15 См.: Дементьев А. Очерки по истории русской журналистики 1840—1850 гг.
М, 1951. С. 13.
624
Часть третья. Иерусалим
минала колониальную опеку над туземцами: тех и других охот-
но признавали «людьми», обладающими душой, но, к сожале-
нию, решительно непригодными к самостоятельной жизни. Не
будет преувеличением сказать, что налет доброжелательного,
но бдительного колониализма лежит на всей вообще русской
беллетристике николаевских лет, рисующей крестьянско-по-
мещичьи взаимоотношения. Добрый барин, в отличие от пло-
хого хозяина, просто обязан заботиться о «себе подобных».
Герой повести Марлинского «Испытание» надумал «уехать в
деревню, чтобы упрочить благосостояние нескольких тысяч себе по-
добных, разоренных барским нерадением, хищностью правителей и
собственным невежеством»; словом, «решился оставить службу для
исполнения других своих обязанностей отечеству»16. Аналогичное ре-
шение принимает герой в «Черной женщине»: «Обязанности добро-
го помещика, наследовавшего своих крестьян от предков, не дозво-
ляли ему легкомысленно передавать их в другие руки, легкомыслен-
но играть судьбою себе подобных, вверенных ему Провидением»17. У
хорошего барина мужики счастливы, о чем растроганно рассказыва-
ют сами душевладельцы. Ср., например, реплику помещицы в повес-
ти Ушакова: «Есть у меня много крепостных, и, как перед Богом ска-
жу, все они довольны мною и своею участью. Они родились в этом
состоянии и имеют в оном свои сердечные связи. Они не сироты!..»18.
И наоборот — из-за нерадивых помещиков, сетует резонер в солло-
губовском «Тарантасе», мужиком помыкают дворня и бессовестные
чиновники. Множество таких сентенций можно найти у Бегичева и
других авторов.
Гоголь с неимоверным запозданием пришел к тем же
охранительным шаблонам, «выработав» их в собственной ду-
ше. Но при этом он соединил благонамеренные тривиально-
сти николаевского царствования со своим старым масонским
настроем.
УЛИНЬКА-АСТРЕЯ. Совершенно бесспорен масонский
генезис Улиньки, ратующей за справедливость. Это масонская
Астрея и вместе София, целостный и гармоничный облик ко-
торой противопоставляется, в манере 1830-х годов, «лоскутным»
образам рядовых барышень. Одна из предшественниц честной,
благородной Улиньки — Наташа в «Черной женщине» Греча,
16 Бестужев-Марлинский А. Соч. Т. 1. С. 209, 211.
17 Греч Н. Черная женщина. 4.2. С. 64.
18 Ушаков В. Киргиз-кайсак. М., 1835. Ч. 2. С. 80.
Глава десятая. Обретенная грамота
625
живо и взволнованно реагирующая, как только речь заходит «о
каком-либо подвиге добра, о пожертвованиях самим собою, о
страданиях человечества». Еще ближе к гоголевской героине —
искренняя, чистосердечная, приверженная добру героиня Мар-
линского в «Испытании», отвергающая фальшивые светские ус-
ловности:
«В мутном море светских предрассудков, позолоченной ис-
порченности суетного ничтожества — она возвышалась как зеленею-
щий свежий островок, где усталый пловец мог найти покой и дове-
рие. Она не могла понять, для чего бы ей стыдиться слез умиления
при рассказе о великодушном поступке или румянца негодованияя,
слыша о низостях людских. Не понимала, почему неучтиво сказать
человеку в глаза: "ах! как вы добры" или "ах! как вы злы" — если он
то заслуживал; не понимала, почему ей неприлично сесть подле ум-
ного молодого человека, с которым приятно разговаривать, и поче-
му она обязана слушать нелепости пожилого потому только, что он
со звездою. Она нередко смешила вас самыми странными вопроса-
ми, но чаще приводила в смущение самыми проницательными. То
забавляла незнанием самых обыкновенных вещей, то изумляла но-
востию мыслей, глубиною чувств и неколебимостью воли на все пре-
красное».
В гоголевской героине, наряду с такой же спонтанной ес-
тественностью, маркированы, однако, и богородичные черты,
так что каждому казалось, будто «где-то и когда-то он знал ее
и как бы самые черты ее ему где-то уже виделись, что случи-
лось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в ка-
ком-то родном доме». Мысль у нее не принимает формы рас-
судочного теоретизирования, а по-софийному мгновенно вопло-
щается в слово и движение. Понятно, что она тоже может ска-
зать русскому человеку — в данном случае Тентетникову — вол-
шебное слово «вперед!».
ВЗВАРЦЫ ЩЕГОЛЬСКИЕ. В остальном русского че-
ловека пробуждают хотя и обрусевшие, но все же иноземцы —
полуукраинец Василий Платонов, Костанжогло и Муразов, ибо,
по Гоголю, «русский человек <...> не может без понукателя:
так и задремлет, так и закиснет». Украинским элементом, как
подчеркивает Гоголь, обусловлена даже кулинарная идиллия в
домах Василия Платонова и Костанжогло, женатого на сестре
Платонова. Однако эта гастрономическая утопия, составленная
из безгрешных «фруктовых квасов», «липца», целебных цвет-
626
Часть третья. Иерусалим
ков и домашних, а не покупных наливок, восходит к райскому
меню у Мильтона, которое, при посредстве литературы XVIII ве-
ка, становится в 1830-е годы характерной чертой помещичье-
го благоденствия в изображении хозяйственной и житейской
мудрости. Ср. в «Постоялом дворе» Степанова, где блюда и вся
обстановка освещены исконно русским колоритом, причем эти
сцены строятся на симптоматических отрицательных сравне-
ниях: «Тот воскресный день посвящался весь русским играм и
обычаям <...> Не было вин — меды и наливки; не было кри-
стальной посуды; но ковши, кубки и чарки серебряные. Не
подавали плодов первенцев чужеземных; но ягоды прекрасней-
шие: малину, клубнику, вишни Владимирские; не подавали ки-
пятка с листьями китайских кустарников; ни разваренного уг-
ля бобков левантских; никаких напитков колониальных про-
изведений; но превосходный сбитень с липцом и взварцы ще-
гольские».
КРЕЩЕНИЕ ЧИЧИКОВА. У Степанова такие моти-
вы увязываются с райскими сценами ночных прогулок по ре-
ке, под музыку и хор русских «песельников». Аналогичную кар-
тину мы встретим в МД2: это устроенное Петухом ночное «гу-
лянье на реке» под чарующие звуки заунывной народной пес-
ни, «беспредельной, как Русь». Как и в случае с тройкой, об-
наружившей в герое русскую душу, «сам Чичиков чувствовал,
что он русский».
Так в имении Петуха намечается своеобразное психоло-
гическое крещение Павла Ивановича, причем святого голубя
курьезно замещает радушный Петух, встреченный им на озе-
ре. Ранкур-Лаферрьер резонно заподозрил в персонаже черты
апостола Петра-рыбаря (которого он связывает с общей демо-
нологической семантикой имени Петр у Гоголя)19. Сюда мож-
но прибавить и другие евангельские реминисценции. Само озе-
ро с рыбаками, среди которых названы Фома Большой и Фо-
ма Меньшой (раздвоение евангельского Фомы Близнеца) — от-
сылка к Генисаретскому озеру; та сцена, когда Петр Петрович
Петух запутался во время рыбной ловли в собственной сети, —
это странная аллюзия на «Я сделаю вас ловцами человеков»
(Мф 4:19); такой добычей оказался Чичиков, которого рыбо-
лов заполучил к себе в гости. Налицо, конечно, полный рас-
пад поэтики, и вместо сложнейших символических ходов,
19 См.: Rancour-Laferriere D. Out from under Gogol's «Overcoat». P. 227.
Глава десятая. Обретенная грамота
627
ранее свойственных Гоголю, когда он обыгрывал те или иные
новозаветные сюжеты, мы получаем жалкую мешанину разно-
родных элементов.
КРЕСТИТЕЛЬ. Где готовится крещение, там, естест-
венно, должен быть креститель. Его роль принимает на себя
желчный Костанжогло, одетый в «сюртук из верблюжьего сук-
на», — напоминание об «одежде из верблюжьего волоса», ко-
торую носил не менее желчный и суровый Иоанн Креститель.
Именно здесь, у Костанжогло, Чичиков чувствует себя в
раю, «точно как бы после долгих странствований приняла уже
его родная крыша, и по совершении всего он уже получил все
желаемое и бросил скитальческий посох, сказавши: "Доволь-
но!"». Как и должно быть в масонских повествованиях, герой
попадает в желанную обитель мудрости.
В лице Костанжогло демон выступает уже не просто в ста-
рой функции наставника и проводника — теперь он, подобно
Бульбе, мобилизован в святые наставники и воители, сохранив
за собой прежние магические способности, которые всецело на-
правлены на отвоевание мира у нечисти. В разительном кон-
трасте с Бульбой, оставлявшим за собой «пустые пространст-
ва», Костанжогло, напротив, неутомимо заполняет пустоты, ко-
торыми разъедает мир сатана, чтобы не оставить ему никако-
го убежища. Заполняется самое время: «Хозяину нельзя, нет
времени скучать. В жизни его и на полвершка нет пустоты —
все полнота». Как раз в этой способности наиболее явственно
проглядывает генетическая связь Костанжогло с демонизмом:
«А вон овраги <...> да я здесь заведу такие леса, что ворон не
долетит до вершины». (Овраги в фольклоре связаны с дьяво-
лом; но точно та же демонологическая семантика придается
дремучим лесам и воронам.)
Вся деятельность Костанжогло — это обратное превраще-
ние черепков в золото: «всякая дрянь дает доход» — и из «ос-
татков и выбросков» «потекут реки золота». Этот алхимический
мотив, как и вообще колдовские дарования персонажа, отме-
ченные Белым, указывает также на его связь с масонско-алхи-
мической традицией. Аграрно-патриархальная идиллия, соз-
данная Костанжогло, — слепок с масонских и пиетистских уто-
пий, трансформировавшихся, как здесь уже отмечалось, в рус-
ской литературе 1830—1840-х годов в картину идеальных по-
мещичьих имений (в изображении которых сказывалось также
влияние экономических тем английской литературы). Легко так-
628
Часть третья. Иерусалим
же сопоставить аграрное царство Костанжогло с обетованной
землей, показ которой венчает «Тоску по отчизне» Юнга-Штил-
линга. Тут дан точно такой же пафос трудовой этики; дом пра-
вителя отличают та же скромность, отсутствие живописи и про-
чих украшений, что и дом Костанжогло. Ср.:
«Княгиня Урания <...> непрестанно трудится с супругом. Меж-
ду беседами придворные дамы приуготовляют также одежду для бед-
ных, образуют наставниц, не гнушаются и другими подобными за-
нятиями». Дом Остенгейма возносится над всей страной — ср. жи-
лище Костанжогло с его «фонарем, обозревавшим на пятнадцать верст
кругом всю окольность». В самом здании не было «живописи и ни-
каких украшений. Свыше сиял дивный цвет седмицветный». Как в
имении Костанжогло, здесь установлен настоящий культ земледе-
лия: «Землепашество есть основание благосостояния всякого государ-
ства и потому оно должно быть главною его промышленностью»20.
Впрочем, это отношение к аграрному труду вообще характерно для
консервативных утопий руссоистского толка; панегирики земледе-
лию, кроме того, мы найдем и у самых разных авторов — Гердера и
Мицкевича (полагавшего, что славяне самой природой предназначе-
ны к этому занятию), у Баадера и пр.
МАСОНСКИЙ ЦАРЬ. Мудрость святых царей из ма-
сонских и смежных «путешествий» съежилась в производст-
венно-психологических жанрах 1820—1840-х годов в хозяйст-
венное благоразумие; именно этим объясняется, к примеру,
сходство булгаринского Россиянова с Костанжогло, отмечен-
ное еще в начале XX века. Тут можно указать и на Радимова
из «Пустодомов» Шаховского или бегичевского Светланина:
«Во владении у него отличный порядок; ни одного дня у кре-
стьянина он не отнимет, все делается в свое время, все у него
идет, как заведенные часы. Оттого и сам он получает большие
доходы, и крестьяне его все в прекрасном положении». Но
если эти персонажи эволюционировали из мудрых монархов
XVIII века, то у Гоголя та же линия как бы реконструируется
по восходящей, и его идеальный помещик возвращается к преж-
нему царскому статусу: «Как царь в день торжественного вен-
чания своего сиял он весь, и, казалось, как бы лучи исходили
из его лица». Ср. масонского царя-жреца — например в «Хра-
ме Истины» П.Львова: «По изумрудным ступеням сходил бо-
гоподобный старец, сединою мудрости украшенный. Белая, как
20 Юнг-Штиллинг Г. Тоска по отчизне. М., 1818. 4. 4. С. 18-19, 28, 36, 86.
Глава десятая. Обретенная грамота
629
снег, одежда его отметала серебряные лучи, масличная ветвь
подпоясывала важный его стан, сквозь многочисленные лета
его <...> сияла бодрость, спокойствие и некоторое божествен-
ное величие»21.
В 1830-е годы похожие масонские или околомасонские
персонажи, олицетворяющие сакральную мудрость, появля-
ются, скажем, у Загоскина (отец Алексей в «Аскольдовой мо-
гиле») и, постоянно, у Н. Полевого в исторических романах —
например архимандрит Зиновий в «Клятве при Гробе Господ-
нем». Там же в роли мудрого пастыря выведен обрусевший
грек архимандрит Исидор, пророчествующий о России как
преемнице Эллады и Византии; а в «Иоанне Цимисхии» (1841)
показан царьградский философ, тоже предрекающий гряду-
щую славу славянскому северу. Словом, Гоголь, когда-то не
выносивший византийского наследия, теперь солидаризуется
с этой ностальгической нотой, поддержанной и в официальных
кругах22.
Эти просветители и крестители Руси — ближайшие фи-
лософско-политические предшественники гоголевского «ца-
ря», обрусевшего грека, рассеивающего языческую тьму все-
российского хаоса и коррупции. Константин Костанжогло,
который осыпает потрясенного Чичикова «манной» дивных
слов, соединяет в себе масонского Моисея (лучи, исходящие
из лица; ср. Исх 24:39) и Иоанна Крестителя с олицетворе-
нием собственно православной софийности — Константином
Философом и византийским царем Константином. Монархи-
ческие аллюзии такого рода в контексте 1840-х годов отзыва-
ются народными слухами о скором воцарении великого кня-
зя Константина, на которого возлагали надежды на обновле-
ние России23.
21 Цит. по: Сиповский В. Очерки по истории русского романа. Т. 1. Вып. 1.
С. 564-565.
22 jyj уместно напомнить не только о пресловутом «греческом проекте» или
о шишковском направлении, но и о позиции, представленной в уваровском
ведомстве: «Народ русский, умный и трудолюбивый, по тесным связям сво-
им с Греческою империею в делах религиозных, казалось, преимуществен-
но назначен был сделаться хранителем византийского просвещения» (но
этому воспрепятствовали междоусобицы и татарское иго) (Фишер А. Речь о
ходе образования в России и об участии, какое должна принимать в нем
философия // ЖМНП. 1835. Ч. 5. № 1. С. 32). Ср., с другой стороны, почи-
тание Византии и православной Греции у И. Киреевского (отразившееся в
его утопическом рассказе «Остров»).
23 См.: Чистов К. Указ. соч. С. 198-207.
630
Часть третья. Иерусалим
БИБЛИЯ И СУББОТНИЙ ГОД. Понятно, что образ
царя и пророка ориентирован именно на Библию — когда речь
заходила о домостроительной, государственной утопии, хри-
стианские писатели всегда прибегали к авторитету Ветхого, а
не Нового Завета. В речах Костанжогло воспето все то, что под-
верглось истреблению в ТБ и поруганию — в текстах второй
группы: земля («хлебопашество»), Закон («Возделывай землю
в поте лица своего, сказано»), труд как подражание Творцу.
Не удивительно, что «изумительный муж» вообще пред-
почитает изъясняться скрытыми цитатами из Пятикнижия, чер-
пая мудрость преимущественно из 25-й главы книги Левит. Его
ветхозаветное благочестие доходит до того, что он, как бы реа-
лизуя «субботнюю», семеричную аллегорию Сковороды и Юн-
га-Штиллинга, буквально придерживается заповеди о суббот-
нем, седьмом годе: «Шесть лет работайте сряду: садите, сейте,
ройте землю, не отдыхая ни на минуту. Трудно, трудно. Но за-
то потом, как расшевелите как следует землю, да станет она
помогать вам сама <...> у вас, сверх ваших каких-нибудь семи-
десяти рук будут работать семьсот невидимых. У меня теперь
ни пальцем не двинут, — все делается само собой»24. (Этот мо-
тив прослеживается у самого Гоголя не только к апокалиптике
Пр — юбилейный год как дата освобождения от антихриста, —
но и, в совершенно ином контексте, к символике Р, где Рим
и купол св. Петра вырастают перед путником после шестиднев-
ной дороги.) Семантическая функция субботнего года прояс-
няется, как и в Пр, на фоне книги Левит — в ней соблюдение
этой и других важнейших заповедей объявлено непременным
условием владения страной и процветания ее народа. Поместье
Костанжогло — это русская обетованная земля, живущая по
Божьим законам и потому удостоенная небесного попечения:
«Когда вокруг засуха, у него нет засухи; когда вокруг неуро-
жай, у него нет неурожая» (ср. Лев 26:34).
ПОГИБАЮЩАЯ СТРАНА. Оазис праведного жизне-
устройства опоясан безбрежной зоной хаоса — погибающими
землями, обитатели которых, презревшие долг перед Богом,
расплачиваются за грехи разорением, кабальной зависимостью
от иноземцев, болезнями и смертью (ср. Лев 26:15—16; Втор 28:
15—22, 27—28, 35). Желчные филиппики Костанжогло по адре-
24 Ср. там же: «Рыбью шелуху сбрасывали на мой берег в продолжение шести
лет промышленники, — ну, куды ее девать — я начал из нее варить клей, да
сорок тысяч и взял».
Глава десятая. Обретенная грамота
631
су «ослиного поколенья» вписываются в этот библейский кон-
текст столь же явственно, как и те публицистические инвек-
тивы, откуда Гоголь черпал для них обличительный материал.
Ср. хотя бы типовой набор таких обвинений, представленный
в «Маяке»:
«Все русское <...> в презрении! говорят отечественным наре-
чием, будто из милости, и то пополам с французским. В домах нет
хозяйства, ни за чем не смотрят; скажет дворецкий: "вышло!", и де-
ло кончено <...> Силятся вылезть из своей кожи, даже слагают с се-
бя прежние, прямые имена свои и принимают новые. Старуха под-
делывается под молодую, бедный гоняется за богатым, школьник
тянется в мудрецы, ломает без пощады философию, словесность,
историю, как дитя карточный домик, и так далее. Стали называть-
ся: мозольный мастер оператором, фершал, зубной дергач — данти-
стом, актер артистом, русская торговка мадамою, винный погреб де-
по, квартира зубного врача зубоврачебным кабинетом и лавка мага-
зином. Нет денег на харч людям, забирают припасы в мелочных ла-
вочках и дают обеды в несколько тысяч рублей. На столе стерляди
в аршины, редких плодов горы, шампанского разливанное море. А
завтра? завтра иной расход, только уже не деньгам, а совести. Пе-
редняя полна незваных гостей с расписками, и Лукуллы прячутся,
не краснея обманывают и продолжают роскошествовать на чужой
счет. "Ну, пир отличной, какое довольство во всем, какой вкус!" —
громкая похвала переходит из одного дома в другой, и хозяин, чело-
век презренный по всем отношениям, входит в разряд дю бон тон
<...> Бывало, проводили время в сердечной простоте с удовольстви-
ем. Теперь нельзя пригласить пять, шесть человек без трюфелей,
гребешков, без шато-лафит, кремана и без расхода ста рублей <...>
Многие с огромными маятностями, после балов, иллюминаций пе-
реселились из пышных чертогов в униженные домики в Колтовской,
в Коломне, и старики в 70 лет, с высокими чинами находятся под
опекою, наравне с умалишенными и малолетными. Надобно еще за-
метить, что некоторые, имев по 20 тысяч крестьян, без роскоши, без
мотовства в карты, нашли средство впасть в нищету. Другие носят
только титулы богачей, долги превосходят имущества. Стерляди ску-
шаны, шампанское выпито, управители нажились, и никто не жале-
ет о господах»25.
ОТ ВЕТХОГО ЗАВЕТА К НОВОМУ. То обстоятель-
ство, что, соединяя в себе демона-властителя и наставника с
библейским царем-пророком, Костанжогло воплощает уже по-
25 Сумароков П. Старый и новый быт // Маяк. 1841. Ч. 16. С. 260—261.
632
Часть третья. Иерусалим
ложительный аспект Ветхого Завета, говорит о примечатель-
ной эволюции, которую претерпела давняя гностическая вра-
жда Гоголя к этой книге. Теперь она вводится у него в ново-
заветную перспективу. Богомильский Сатанаил, ставший вет-
хозаветным Творцом, должен смениться чисто христианским
персонажем, Ветхий Завет — дополниться Новым. Олицетво-
ряет его благостный Муразов, по отношению к которому су-
ровый пророк Костанжогло занимает лишь место библейско-
го Предтечи. Подобно Иоанну, считавшему себя недостойным
«развязать ремень обуви» Иисуса (Мк 1:6—7), Констанжогло
говорит о Муразове: «Умный человек, которого я и подметки
не стою».
Показательно и восточное происхождение Муразова (как
отчасти и Костанжогло; «жогло» — это, конечно, искаженное
«оглы»), зафиксированное в его фамилии, и то, что сама эта
фамилия, как мне указала Е. Толстая, есть анаграмма слова «ра-
зум». В итоге мы получаем масонско-философское отождест-
вление Востока с искомой Премудростью, находящее поддерж-
ку и в известных евангельских мифологемах. Но, бесспорно, у
Гоголя здесь резко сказывается и русский националистический
ориентализм Титова и Шевырева, чаявших «света с Востока».
СВЯТОЙ ШИНКАРЬ. Превосходство Нового Завета
над Ветхим доказывается несметным богатством наимудрейше-
го Муразова, уже прибравшего к рукам — конечно, в ходе той
же освободительной борьбы с дьяволом, которую ведет и Кос-
танжогло, — чуть ли не половину России. Однако в сущности
Муразов представляет собой весьма интересную попытку объ-
единить под новым углом полярные стороны старого демони-
ческого образа: прежний дьявол-шинкарь преобразился в на-
божного откупщика, а чертово золото — в праведное богат-
ство, тогда как небытийность, пустотность дьявола и иллю-
зорность его сокровищ оборачиваются парадоксальным не-
стяжательством, скромностью и непритязательностью Мура-
зова: «Ей-ей, дело не в этом имуществе, которое могут у ме-
ня конфисковать, а в том, которое никто не может украсть и
отнять!».
В результате христианское нестяжательство переливает-
ся в чисто гностический эскапизм, отменяющий вообще вся-
кую необходимость в творческих делах, труде и накоплениях,
которые проповедовал ветхозаветный византиец Костанжогло.
Ср. призыв Муразова: «Забудьте этот шумный мир и все его
Глава десятая. Обретенная грамота
633
обольстительные прихоти. <...> Вы видите: все в нем враг, ис-
куситель или предатель».
В этот гностический тупик попадало все гоголевское до-
мостроительство последнего десятилетия. Позитивные моде-
ли он заимствовал преимущественно у масонства и протес-
тантизма26 с его библейскими ценностями и отчасти у соци-
ально-филантропического католичества, но всякий раз, когда
Гоголь пытался наделить той же миссией православие, он стал-
кивался с гностико-эскапистской ориентацией последнего,
внутренне ему не менее близкой, чем «прочное дело жизни».
Между двумя этими полюсами он и обречен был разрывать-
ся, пытаясь найти компромисс, так сказать, в эскапизме слу-
жебном, вспомогательном — во временной смерти, своей соб-
ственной и своих героев, которая должна была, как в период
Вечеров, трансформироваться в мудрость, несущую спасение
миру.
Аскетический идеал, декларируемый Муразовым, вопло-
щается в фигуре монастырского затворника — персонажа столь
же мудрого и нелюдимого, как шинкарь в ПГ или Пацюк в НПР:
«Человек этот большого ума, — такого ума, что я не знаю. Он
не говорит; но уж если дает совет...», значит: «Уж когда мол-
чит человек, то верно зашиб много умом» (ПГ); «У, голова! Все
молчит, а в голове, я думаю, все обсуживает» (ЗС). Так стро-
ится разъяснительная деятельность затворника. «Он начал слу-
шать, — рассказывает Муразов, — да вдруг прервал словами:
"Прежде Божье дело, чем свое. Церковь строят, а денег нет:
сбирать нужно на церковь!". Да и захлопнул дверью!». Ср. в
ПГ: «Сказавши это, шинкарь ушел в свою конуру и не хотел
больше говорить ни слова».
МАСОНСКИЙ ХРАМ И ДУХОВНОЕ III ОТДЕЛЕ-
НИЕ. Мысль о строительстве церкви, по подсказке затворни-
ка внушаемая Муразовым Хлобуеву, конечно, подытоживает ма-
сонскую линию поэмы, а равно и сквозную гоголевскую тему
26 Пьер Паскаль в своем предисловии к французскому переводу «Размышле-
ний о Божественной литургии» отмечает тот парадоксальный, вроде бы, факт,
что Л. Толстой, отвергавший церковь и государство, любил, тем не менее,
автора ВМ, этого «ортодокса и консерватора». Католический исследователь
предпочел, однако, обойти вниманием именно масонско-пиетистский суб-
страт, общий для обоих писателей и сыгравший здесь значительно большую
роль, чем та безличная тяга к воплощению «христианской жизни», которую
он подчеркивает. См.: Paskal P. Le drame spirituel de Gogol // N. Gogol. Medi-
tations sur la divine liturgie. Paris, 1952. P. 18—19.
634
Часть третья. Иерусалим
созидания Храма Мудрости, открытую еще в ВНИК. Но, за-
вершая свой творческий путь, Гоголь, по сути дела, так и не
сумел однозначно атрибутировать сакральным силам ни иско-
мую мудрость, ни дар вещественного созидания, и потому до-
мостроительный пафос постоянно омрачается тенью соблазна
и искушения.
Помимо сбора средств на церковь, Муразов вменяет в обя-
занность Хлобуеву подробно разузнавать, «как кто живет» и
«кто в чем нуждается». Оказывается, такие люди, знающие «не
по бумагам дела», а из самой жизни, необходимы и князю,
генерал-губернатору. Подробнее задание обрисовано в МД2ч:
«Вы узнаете-с на месте все: как там живут мужички, где побо-
гаче, где терпят нужду и в каком состоянье все <...> Дело в
том, что завелось между ними много всякой мерзости. Расколь-
ники там и всякие-с бродяги смущают их, против властей их
восстановляют, против властей и порядков, а если человек при-
теснен, то он легко восстает. Что ж, будто трудно подстрек-
нуть человека, который, точно, терпит <...> Вы человек умный,
вы рассмотрите, узнаете, где человек действительно терпит от
других, а где от собственного неспокойного нрава, да и рас-
скажете мне потом все это. Я вам на всякий случай неболь-
шую сумму дам на раздачу тем, которые уже и действительно
терпят безвинно27. С вашей стороны будет также полезно уте-
шить их словом и получше истолковать им то, что Бог велит
переносить безропотно <...> Словом, говорите им, никого не
возбуждая ни против кого, а всех примиряя».
Так церковь, которая, согласно ВМ, должна будет стать
верховной «примирительницей» всего (да и сам Гоголь меч-
тал о роли всеобщего «примирителя»), плавно преображается
в некое подобие III Отделения, долженствовавшего, как из-
вестно, «осушать слезы вдов и сирот», а не только карать зло-
умышленников. Набожному же Хлобуеву отведена должность
гуманного и вдумчивого Ревизора из того же почтенного уч-
реждения.
Таким образом, у позднего Гоголя появляется новый пер-
сонаж — судья-примиритель, комически намеченный еще в
судье и городничем из ПТ и теперь соединяющийся с образом
грозного судьи.
27 Ср. у Штиллинга рассказ о капуцине, духовнике Марии Терезии, «которая
употребляла его для тайных разведываний, нет ли где бедности или страда-
ния, чтобы утешить их и подать руку помощи» (Юнг-Штиллинг Г. Тоска по
отчизне. Ч. 1. С. 252).
Глава десятая. Обретенная грамота
635
обольстительные прихоти. <...> Вы видите: все в нем враг, ис-
куситель или предатель».
В этот гностический тупик попадало все гоголевское до-
мостроительство последнего десятилетия. Позитивные моде-
ли он заимствовал преимущественно у масонства и протес-
тантизма26 с его библейскими ценностями и отчасти у соци-
ально-филантропического католичества, но всякий раз, когда
Гоголь пытался наделить той же миссией православие, он стал-
кивался с гностико-эскапистской ориентацией последнего,
внутренне ему не менее близкой, чем «прочное дело жизни».
Между двумя этими полюсами он и обречен был разрывать-
ся, пытаясь найти компромисс, так сказать, в эскапизме слу-
жебном, вспомогательном — во временной смерти, своей соб-
ственной и своих героев, которая должна была, как в период
Вечеров, трансформироваться в мудрость, несущую спасение
миру.
Аскетический идеал, декларируемый Муразовым, вопло-
щается в фигуре монастырского затворника — персонажа столь
же мудрого и нелюдимого, как шинкарь в ПГ или Пацюк в НПР:
«Человек этот большого ума, — такого ума, что я не знаю. Он
не говорит; но уж если дает совет...», значит: «Уж когда мол-
чит человек, то верно зашиб много умом» (ПГ); «У, голова! Все
молчит, а в голове, я думаю, все обсуживает» (ЗС). Так стро-
ится разъяснительная деятельность затворника. «Он начал слу-
шать, — рассказывает Муразов, — да вдруг прервал словами:
"Прежде Божье дело, чем свое. Церковь строят, а денег нет:
сбирать нужно на церковь!". Да и захлопнул дверью!». Ср. в
ПГ: «Сказавши это, шинкарь ушел в свою конуру и не хотел
больше говорить ни слова».
МАСОНСКИЙ ХРАМ И ДУХОВНОЕ III ОТДЕЛЕ-
НИЕ. Мысль о строительстве церкви, по подсказке затворни-
ка внушаемая Муразовым Хлобуеву, конечно, подытоживает ма-
сонскую линию поэмы, а равно и сквозную гоголевскую тему
26 Пьер Паскаль в своем предисловии к французскому переводу «Размышле-
ний о Божественной литургии» отмечает тот парадоксальный, вроде бы, факт,
что Л. Толстой, отвергавший церковь и государство, любил, тем не менее,
автора ВМ, этого «ортодокса и консерватора». Католический исследователь
предпочел, однако, обойти вниманием именно масонско-пиетистский суб-
страт, общий для обоих писателей и сыгравший здесь значительно большую
роль, чем та безличная тяга к воплощению «христианской жизни», которую
он подчеркивает. См.: Paskal P. Le drame spirituel de Gogol // N. Gogol. Medi-
tations sur la divine liturgie. Paris, 1952. P. 18—19.
634
Часть третья. Иерусалим
созидания Храма Мудрости, открытую еще в ВНИК. Но, за-
вершая свой творческий путь, Гоголь, по сути дела, так и не
сумел однозначно атрибутировать сакральным силам ни иско-
мую мудрость, ни дар вещественного созидания, и потому до-
мостроительный пафос постоянно омрачается тенью соблазна
и искушения.
Помимо сбора средств на церковь, Муразов вменяет в обя-
занность Хлобуеву подробно разузнавать, «как кто живет» и
«кто в чем нуждается». Оказывается, такие люди, знающие «не
по бумагам дела», а из самой жизни, необходимы и князю,
генерал-губернатору. Подробнее задание обрисовано в МД2ч:
«Вы узнаете-с на месте все: как там живут мужички, где побо-
гаче, где терпят нужду и в каком состоянье все <...> Дело в
том, что завелось между ними много всякой мерзости. Расколь-
ники там и всякие-с бродяги смущают их, против властей их
восстановляют, против властей и порядков, а если человек при-
теснен, то он легко восстает. Что ж, будто трудно подстрек-
нуть человека, который, точно, терпит <...> Вы человек умный,
вы рассмотрите, узнаете, где человек действительно терпит от
других, а где от собственного неспокойного нрава, да и рас-
скажете мне потом все это. Я вам на всякий случай неболь-
шую сумму дам на раздачу тем, которые уже и действительно
терпят безвинно27. С вашей стороны будет также полезно уте-
шить их словом и получше истолковать им то, что Бог велит
переносить безропотно <...> Словом, говорите им, никого не
возбуждая ни против кого, а всех примиряя».
Так церковь, которая, согласно ВМ, должна будет стать
верховной «примирительницей» всего (да и сам Гоголь меч-
тал о роли всеобщего «примирителя»), плавно преображается
в некое подобие III Отделения, долженствовавшего, как из-
вестно, «осушать слезы вдов и сирот», а не только карать зло-
умышленников. Набожному же Хлобуеву отведена должность
гуманного и вдумчивого Ревизора из того же почтенного уч-
реждения.
Таким образом, у позднего Гоголя появляется новый пер-
сонаж — судья-примиритель, комически намеченный еще в
судье и городничем из ПТ и теперь соединяющийся с образом
грозного судьи.
27 Ср. у Штиллинга рассказ о капуцине, духовнике Марии Терезии, «которая
употребляла его для тайных разведываний, нет ли где бедности или страда-
ния, чтобы утешить их и подать руку помощи» (Юнг-Штиллинг Г. Тоска по
отчизне. Ч. 1. С. 252).
Глава десятая. Обретенная грамота
635
ХРИСТИАНСКИЙ СОВЕТНИК ВЕТХОЗАВЕТНО-
ГО ЦАРЯ. Если Костанжогло олицетворял строгий библей-
ский закон о неустанном творческом труде, то князь воплоща-
ет небесный закон в его формальном, юридическом аспекте.
Эта ветхозаветная строгость тоже мобилизована теперь на служ-
бу России, но генерал-губернаторский закон смягчен муразов-
ской благодатью. В таком виде модифицируется прежний мо-
тив очищения демонической мудрости посредством сакраль-
ного начала.
Свою христианскую любовь и душеведение Муразов ис-
пользует для спасения Чичикова, который тем временем успел
запутаться в интригах, заимствованных Гоголем из тогдашней
авантюрной литературы, и угодить в острог.
СТРАШНЫЙ ГРЕШНИК ЧИЧИКОВ. Вразумляя Хло-
буева и по-христиански навещая узника-Чичикова, Муразов
ведет себя в соответствии все с той же масонско-дидактиче-
ской традицией помещичьего романа. У Бегичева рассказы-
вается, что «благонамеренный и почтенный государственный
чиновник», осматривая тюрьмы, вступил в разговор с заклю-
ченным и затем начал просвещать его, снабжая — в стиле алек-
сандровского царствования — «духовными и философскими
книгами»; единственным утешением для раскаявшегося узни-
ка становятся «Религия и Святое Писание», и после освобож-
дения он уходит в монастырь.
Но, повторяя в МД2 эту сюжетную линию, Гоголь опи-
рался на свой давний литературный опыт. У одного весьма со-
лидного автора мне приходилось читать, будто возвращение
Чичикова к прежним жульничествам после его искреннего, но
кратковременного раскаяния свидетельствует о глубоких пси-
хологических познаниях, вынесенных Гоголем из святоотече-
ской литературы, которая подробно исследовала соблазны и
трудности, поджидающие кающегося грешника.
Это, однако, просто недоразумение, лишний раз показы-
вающее, чего стоили психологические штудии Гоголя, на кото-
рые он затратил столько лет и которым придавал столь непо-
мерное значение. Вся сцена в остроге — вариация на его юно-
шескую тему, разработанную еще в СМ.
СМ МД2
^Грусть залегает в сердце. Но ве- «Безнадежная грусть плотоядным
^ает ли эту грусть колдун?» червем обвилась около его сердца».
636
Часть третья. Иерусалим
«— Катерина! <...> ты можешь спа-
сти мою душу».
«— Если бы мне удалось отсюда
выйти, я бы все кинул. Покаюсь:
пойду в пещеры, надену на тело
жесткую власяницу, день и ночь
буду молиться Богу. Не только ско-
ромного, не возьму рыбы в рот».
«— Слышала ли ты про апостола
Павла, какой был он грешный че-
ловек, но после покаялся и стал
святым».
«— Мне ли, слабой женщине, об
этом подумать <...> Хотя я отопру,
но мне не расковать твоих цепей».
«— Я не боюсь цепей, — говорил
он <...> Я напустил им в глаза ту-
ман <...> На мне теперь ни одной
цепи».
«— Подумаю и о душе, но спаси-
те!»
«— Если только вымолите мне из-
бавленье <...> я дам вам слово на-
чать другую жизнь <...> Буду де-
лать добро, сколько будет сил; по-
забуду себя и всякие городские объ-
яденья и пиршества. Буду трудить-
ся <...> в поте лица в деревне».
«— Что ж, в самом деле будто я уж
совсем негодный».
«— Что же могу я сделать? Я дол-
жен воевать с законом. Положим,
если бы я даже и решился бы на
это; но князь ведь справедлив, —
он ни за что не отступит».
«— Не закон меня устрашит, — я
перед законом найду средства».
Оба «антихриста» не выполняют обещания, и, хотя при-
мер апостола Павла должен был в перспективе преобразить его
тезку (в отличие от безнадежного колдуна), этот путь в Дамаск
оказался непреодолимым для автора МД, безнадежно выродив-
шихся из поэмы в плохой роман.
Судя по качеству сохранившихся черновиков, а также по
тому, что уничтоженные главы очень нравились таким экспер-
там, как С. Аксаков (тонкий ценитель водевилей и романов За-
госкина), Шевырев (осуждавший гоголевские повести за их «не-
мецкое» направление) и совершенно глухая к искусству Смир-
нова, сожжение второго тома, независимо от того, было оно
случайным или преднамеренным, следует признать последней
творческой удачей Гоголя.
СЮЖЕТ ГОГОЛЯ. Рассматривая сюжеты и самую жизнь
Гоголя, мы вправе свести и то, и другое к канонической схе-
ме масонского романа: это путь от увлекательных «заблужде-
ний» к примитивной и ретроградной «истине». Гоголевский
Глава десятая. Обретенная грамота
637
литературный сюжет в данном плане мы можем теперь интер-
претировать как сюжет жизни Гоголя.
Сам он описал свою эволюцию в «Авторской исповеди»,
и вкратце это изложение сводится к следующему.
Первые, еще школьные литературные опыты Гоголя «бы-
ли почти все в лирическом и серьезном роде». Вместе с тем
свою природную меланхолию он вытеснял уже тогда «шутка-
ми», как бы предугадывая в них комическое и сатирическое
направление своего творчества. Именно в этом, пока устном,
жанре он выказал, по оценке слушателей, умение «угадать че-
ловека». Чтобы «развлечь себя», избавиться от гнетущей тос-
ки, юный Гоголь начал создавать свои первые юмористичес-
кие произведения, «вовсе не заботясь о том, зачем это, для че-
го и кому от этого выйдет какая польза». Все свое раннее твор-
чество Гоголь объясняет этой, так сказать, лечебной потреб-
ностью, ибо суть гоголевского призвания, как он понимал его
изначально, состояла не в писательстве, а в какой-то еще не
ясной ему службе «для общего добра».
«Но Пушкин заставил меня взглянуть на дело серьезно».
Восхитившись гоголевской способностью «угадывать челове-
ка», он призвал его приняться за большое произведение, по-
дарив ему сюжет МД. (Не совсем понятно, правда, почему в
этом пересказе Пушкин слово в слово повторяет суждения не-
жинских недорослей.) Гоголь к тому времени стал приближать-
ся к такому возрасту, «когда сам собой приходит запрос вся-
кому поступку: зачем и для чего это делаешь?». Смех должен
иметь полезную, сатирическую цель. Таково происхождение Рев,
в котором «сквозь смех писатель услышал грусть». Последовал
переход к МД, где Гоголь решил соединить смешное с трога-
тельным. Но сочинение получалось хаотическим, требовался
план, а вместе с ним пришел вопрос о цели и о пользе. Госу-
дарственной службой для него стала литература. Отныне на-
мечается четкое должностное распределение: смех направля-
ется на изобличение «недостатков русской природы», а мелан-
холическое начало — на воспевание русских достоинств. Но для
того чтобы уяснить и те, и другие, ему потребовалось познать
человека при содействии книг «различных душеведцев», кни-
ги же привели его ко Христу, поскольку «в Нем ключ к душе
человека».
Параллельно Гоголь анализировал собственную душу и
пришел к выводу, что «писать о высших чувствах и движени-
ях человека нельзя по воображению». Так он начал «наблю-
638
Часть третья. Иерусалим
дать над собой, как учитель над учеником». Следует психоло-
гический синтез: Гоголь занимается «человеком и душой че-
ловека вообще, ее законами».
Познав душу человека вообще, Гоголь решил перейти к
изучению России. Дело в том, что он, оказывается, совершен-
но лишен фантазии. «Я никогда ничего не создавал в вообра-
жении и не имел этого свойства. У меня только то и выходи-
ло хорошо, что взято было мной из действительности, из дан-
ных, мне известных». (Любопытно было бы проверить это ут-
верждение на таких текстах, как В, Н, СМ.) Следует очень важ-
ное утверждение: «Я никогда не писал портреты в смысле простой
копии. Я создавал портрет, но создавал его вследствие сообра-
жения, а не воображения».
Эмиграция ему была необходима не только из-за слабо-
сти здоровья, но и по литературным соображениям — «чтоб пре-
бывать живее мыслью в России», ему требовалась пространст-
венная дистанция (которую он соотносил с временнбй — т. е.
с будущим). Тем самым «прекрасное далеко» получало проро-
ческий статус. Но, увидев Россию в целом, он лишился воз-
можности видеть ее в частностях — в тех самых «мелочах и
подробностях», без которых Гоголь не мог творить. «Нужно,
чтоб русский читатель действительно почувствовал, что выве-
денное лицо взято из того самого тела, из которого создан и
он сам. Тогда только сливается он с своим героем и нечувст-
вительно принимает от него те внушения, которых никаким
рассужденьем и никакою проповедью не внушишь». Писать
«по-прежнему», вне этой четко осознанной установки, он боль-
ше не мог.
Но в чем должны состоять «внушения»? Мир находится
«в дороге». «Мысль о строении как себя, так и других делает-
ся общей <...> Это желанное состояние ищется всеми <...>
никто не хочет читать другой книги, кроме той, где может со-
держаться хотя намек на эти вопросы».
КОПИИ И ТВОРЕНИЯ. И здесь Гоголь возвращает-
ся к своему делению писателей на тех, кто дает «одну верную
копию», и на творцов, к которым причисляет себя. В падшее
тело России он по-богомильски вдохнет новую душу. Овладев
подробностями («телом»), т. е. «получив полное знание земли
своей и своего народа» и воспитание духовное, настоящий пи-
сатель «станет подавать обществу людей, потребных ему в ны-
нешнее время <...> и оденет их портретною живописью, кото-
Глава десятая. Обретенная грамота
639
рая делает то, что изображенный образ преследует нас повсю-
ду так, что нельзя и оторваться». (Далее Гоголь объясняет ис-
торию ВМ как книги, отобразившей его переходное, а не окон-
чательное состояние; рассказывает и о том, как он хотел за-
нять должность некоего всероссийского примирителя — сове-
стного судьи — вроде той, какую Муразов поручил Хлобуеву.)
Это теургическая логика П, где для претворения модели в Пси-
хею художник «воспользовался по частям и вместе всем, что
предоставил ему оригинал».
Ключ к спасению мира находится в душе художника, и
его задача — запечатлеть сакральный образ, так же властно при-
тягивающий к себе людей, как захватывал их сатанинский лик
Петромихали28. Это те же вестники грядущего, о которых го-
ворит другой предтеча социалистического реализма — Шевы-
рев — в концовке одной из своих критических статей:
«Поэты русской лиры! <...> Передавайте нам видения ваши и
созидайте мир русской мечты из всего того, что есть светлого и пре-
красного в небе и природе, святого, великого и благородного в ду-
ше человеческой, — и пусть заранее предсказанный вами, из воз-
душных областей вашей фантазии, перейдет этот светлый и избран-
ный мир в действительную жизнь нашего любезного Отечества»29.
Итак, общая установка позднего Гоголя состоит в том,
чтобы лирический дар употреблять на создание притягатель-
ных образов, а комический талант — на производство «кари-
катур», объединив обе стороны таланта в «службе».
ОСМЕЯНИЕ ПОРОКОВ. Осмеивая пороки человека,
Гоголь видоизменяет тем самым свой старый принцип избие-
ния и изгнания дьявола30. Смех сам по себе и есть такая са-
кральная порка, которой он подвергал в Вечерах демона-за-
хватчика и старшего персонажа, покорного его власти.
Уже в ТР вся гоголевская поэтика раскладывается на
бодрящие образы и на карикатуры. А в ВМ, в третьем из «Че-
тырех писем по поводу "Мертвых душ"», Гоголь сообщает,
28 Ср. также в рекламной статейке о портретах Чарткова: «Почтенный отец се-
мейства увидит себя окруженным своей семьей. Купец, воин, гражданин,
государственный муж — всякий с новой ревностью будет продолжать свое по-
прище».
29 Москвитянин. 1841. Ч. 2. С. 540.
30 О связи гоголевского смеха с церковной традицией и Ефремом Сириным
см., в частности: Schreier Н. Gogol's religioses Weltbild und sein Literarisches
Werk: Zur Antagonie zwischen Kunst und Tendenz. Miinchen, 1977. S. 92—93.
640
Часть третья. Иерусалим
что тем же способом он избавляется от собственных пороков,
дистанцируя их от себя, выводя их из своего тела, из своей
души, превращая в осмеянные карикатуры: «Я уже от многих
своих гадостей избавился тем, что передал их своим героям,
обсмеял их всех и заставил других также над ними посме-
яться».
УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК. Помимо харизматического «учи-
теля», в Гоголе живет вечный «ученик», которому также необ-
ходима критика — вплоть до публичной оплеухи. Здесь он, ве-
роятно, следует завету Иоанна Масона, писавшего о том, что
суждения людей неприязненных и враждебных всегда полез-
нее человеку, чем похвалы друзей, потому что открывают ему
те пороки, от которых он должен избавиться. Такое христиан-
ское смирение, предполагающее множественность точек зре-
ния и критический взгляд на самого себя, есть, согласно Ма-
сону, гарантия объективности31, стремление к которой тоже по-
стоянно декларирует Гоголь.
Чем обидней дельные нападки, даже со стороны завзя-
тых ругателей, тем лучше. Ибо в душевном мире позднего Го-
голя, как в хозяйстве Костанжогло, «всякая дрянь дает доход».
ВЫВЕДЫВАНИЕ. Для многостороннего познания Рос-
сии в ВМ рекомендуется создать такое же духовное III Отде-
ление, какое Муразов затеял в лице Хлобуева. «Одну сторону
<...> дела вы узнаете от священников, другую от полицмейсте-
ра», — втолковывает Гоголь Смирновой («Что такое губерна-
торша»); аналогичные наставления даются генерал-губернато-
ру А.П. Толстому, русскому помещику и пр. Следует не толь-
ко карать, но и всех примирять, указывая человеку на недос-
татки, от которых он должен избавиться, и на его же прекрас-
ные возможности.
РОЖДЕНИЕ БОГАТЫРЯ. Естественно, не все союз-
ники Гоголя владеют оружием карикатуры, и, учитывая это,
он рекомендует Языкову другой жанр: «Опозорь в гневном ди-
фирамбе новейшего лихоимца нынешних времен и его про-
клятую роскошь». И тут же предлагается альтернатива: «Убла-
жи гимном того исполина, который выходит только из русской
31 Этой теме посвящена у него специальная глава под названием «Мы долж-
ны и на то смотреть, что другие, а особливо наши неприятели, о нас дума-
ют» (Масон И. О познании себя самого. С. 250-257).
Глава десятая. Обретенная грамота
641
земли, который вдруг пробуждается от позорного сна, стано-
вится вдруг другим. Плюнувши в виду всех на свою мерзость
и гнуснейшие пороки, становится первым ратником добра. По-
кажи, как свершается это богатырское дело в истинно русской
душе; но покажи так, чтобы невольно затрепетала в каждом рус-
ская природа, и чтобы все <...> вскрикнуло: "Эх, молодец!" по-
чувствовавши, что и для него самого возможно такое дело». Это
и есть тот грядущий богатырь, рождение которого Гоголь пред-
сказывал в концовке МД.
ВСЕРОССИЙСКИЙ ВИЙ. Россия, вразумленная Го-
голем, должна вырваться из тенет своего прежнего психичес-
кого образа и заглянуть себе в душу грозными, испытующими
очами православно-монархического Вия или кающегося Хо-
мы: «Вдруг откроется перед тобою, в тебе же откроется такое
страшилище, что от ужаса подымется волос». Новые чаяния
прорастают из толщи старых ассоциаций, сохраняя с ними ро-
ковую преемственную связь. Я подразумеваю симптоматиче-
скую тему Вия и Египта, мелькающую уже в Рев. Мнимый ре-
визор приехал на Василья Египтянина, а его отъезд вводится в
контекст мрака, статики и свиных рыл, обступивших Город-
ничего. Через несколько лет, после переработки Рев и В для
собрания сочинений, Гоголь вновь возвращается к теме Егип-
та, растягивая в ВМ страх, погубивший Хому Брута, на «стра-
хи и ужасы России»: «Вспомните Египетские тьмы <...> когда
Господь наслал <...> непонятные страхи и тьмы <...> Со всех
сторон уставились на них ужасающие образы; дряхлые стра-
шилища с печальными лицами стали неотразимо в глазах их;
без железных цепей сковала их всех боязнь и лишила всего:
все чувства, все побуждения, все силы в них погибнули, кро-
ме одного страха».
ЛАНКАСТЕРСКАЯ ШКОЛА. Пафос ВМ - в битве с
этим страхом, в том, чтобы сбросить с себя ветхого Адама —
при своей и чужой помощи. «Истинно русские люди» должны
всенародно обмениваться душеспасительными оплеухами, из-
гоняя беса друг из друга. На таком же покаянии и примире-
нии строится русский суд. Торжествует юрисдикция Селифа-
на: «Коли за дело, то и посеки; почему ж не посечь!». Главное,
сечь друг друга без гнева, а с тем же душевным участием, с ка-
ким Гоголь просит новых обличений у своих критиков. В том
же духе отвечает он и Белинскому, сокрушаясь по поводу то-
642
Часть третья. Иерусалим
го, что его рассердил. Словом, «вот тебе и нагайка <...> Бей,
да не гневись только!» (НПР).
Все это модификация старых мотивов Вечеров: за взаим-
ным очищением от демонизма и за катартической поркой сле-
дует примирение умудренных персонажей, венчаемое свадьбой
и рождением Спасителя.
Вся Россия должна обратиться в социально-этическую
ланкастерскую школу. Начальник учит подчиненных, но и под-
чиненный учит начальника. Помещик наставляет мужиков,
но и сам набирается от них мудрости. Созерцая «доброго му-
жика», крестьянин любуется на свой же идеальный образ и
подтягивается к нему, как чиновник — к достоинствам образ-
цового губернатора, а их жены — равняясь на губернаторшу.
Так, вместе с мотивами рефлексии из Жщ и БГ, тема само-
познания, самоотражения, заворожившая русскую мысль пре-
дыдущего десятилетия, переплавляется у Гоголя в череду ду-
шевных взаимоуподоблений, в систему магических зеркал,
каждое из которых, в свою очередь, несет на себе отблеск
Всевышнего32. Это почти неоплатоническая идиллия, некая
феерия бюрократического пантеизма как всеобщего и всеобъ-
емлющего тождества, обращенного к своему божественному
источнику.
ДОЛЖНОСТЬ ДУХОВЕНСТВА. При всем почтении
Гоголя к православной церкви, ВМ — вовсе не теократическая
утопия. Правда, церковь, как священник в Вечерах, должна очи-
стить чужеземную мудрость, но при этом и сама нуждается в
очищении. В статье «Несколько слов о нашей церкви и духо-
венстве» сказано, что эта церковь «заставит у нас всякое со-
словие, званье и должность войти в их законные границы и
пределы», а в следующей заметке, «О том же», говорится:
«Духовенству нашему указаны законные и точные границы в
его соприкосновении со светом и людьми». Так кто же кому
указывает границы — государство церкви или церковь госу-
дарству?
Губернаторша должна во всем советоваться с архиереем,
а с другой стороны, наставлять священников. Конечно, Цер-
32 О теме подражания Христу и «иконографических» мотивах у позднего Гого-
ля в связи с эстампом «Преображения Господня» и гоголевским путешестви-
ем в Иерусалим см.: Паперный В. «Преображение» Гоголя (к реконструкции
основного мифа позднего Гоголя) // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 39
(1997). S. 155-173, а также: Гончаров С. Указ. соч. С. 327-328.
Глава десятая. Обретенная грамота
643
ковь — невеста Христова, но за ее целомудрием нужно строго
присматривать: «Напоминайте им, что <...> теперь и синод, и
сам государь обращают особенное внимание на жизнь священ-
ника, что всем готовится переборка, потому что не только выс-
шее правительство, но даже все до единого в государстве ча-
стные люди начинают замечать, что причина злу всего есть та,
что священники стали нерадиво исполнять свои должности».
Вообще Гоголь как-то недоумевает, что, собственно, надлежит
делать с иереями в будущем государстве, и в этом своем недо-
умении он выказывает близость не только к голицынской тра-
диции с ее неприязненным контролем над церковью «внеш-
ней», но и к традиции николаевской, которая подчиняла клир
мелочной и въедливой опеке Синода. Хотя в 1840-х годах со-
циальный статус духовных лиц в целом улучшился, как и са-
ми условия их жизни33, но вовсе не настолько, чтобы всерьез
признавать за ними какие-либо государственные полномочия.
Подыскивая для церкви хоть какое-то социальное назначение,
Гоголь не слишком разнится от графа Н. Протасова, застав-
лявшего сельских священников изучать медицину и агроно-
мию, чтобы приспособить их к полезному труду.
Если отвлечься при этом от сгущенно-гомилетической
окраски и эсхатологического пафоса ВМ, то нетрудно будет
заметить, что христианско-моралистическая насыщенность кни-
ги в большей мере, чем с православием, роднит ее с популяр-
ными протестантскими сочинениями, продолжавшими выхо-
дить в Петербурге. Многие высказывания Гоголя находят пря-
мое соответствие в различных переводных брошюрах — «Чест-
ность всегда полезна» (1844), «Свободный во Христе раб, или
Действие благодати Божией на одного африканского негра»
(1845), и т. п. В то же время протестантские обертоны ВМ ос-
таются побочными для его национального мессианизма, со-
вершенно немыслимого в тогдашних условиях без православ-
ной компоненты.
ЦЕРКОВЬ И НОВЫЙ ИЗРАИЛЬ. Разумеется, он под-
держивает известную доктрину, согласно которой апофатизм
33 В 1842 году государь назначил сельским священникам постоянное жалова-
ние (правда, выдано оно было только через два года, но тем крупнее ока-
залась накопившаяся сумма). См.: Лебединцев Л. О способах содержания
православного духовенства в Киевской губернии // Руководство для сель-
ских пастырей. 1860. № 10. С. 239. Естественно, подобные меры ослабляли
зависимость сельского клира от помещиков — но тем теснее привязывали
его к государственной власти.
644
Часть третья. Иерусалим
и смиренная «неотмирность» православия непосредственно увя-
зываются с многовековой спасительной изоляцией России, со-
ставившей залог ее развития. Его трактовка немотствования пра-
вославной «Марии» формально совпадает, к примеру, с офи-
циальным прогнозом Краевского относительно судеб отечест-
ва: «Вот, может быть, то высокое назначение, к которому пре-
допределило Россию Провидение, замедляя в ней так
называемое образование, удерживая ее вдали от вечно движу-
щейся Европы и сохраняя в ней, как некогда в избранном на-
роде Израильском, семена живой веры и девственность юно-
шеского сердца, дабы вышла она наконец из своей неизвест-
ности для обновления и научения языков!»34.
На клишированном противопоставлении шумного, говор-
ливого католичества и апофатического православия зиждется
вера в грядущий триумф последнего, воспринятая автором ВМ.
Но сама его апологетика звучит достаточно зловеще и плохо
сочетается с этим оптимизмом. В статье «Несколько слов о на-
шей церкви и духовенстве» Гоголь возгласил с искренним во-
одушевлением: «Церковь наша должна святиться в нас, а не в
словах наших. Мы должны быть церковь наша и нами же долж-
ны возвестить ее правду. Они говорят, что церковь наша без-
жизненна. — Они сказали ложь, потому что церковь наша есть
жизнь; но ложь свою они вывели логически правильным пу-
тем: мы трупы, а не церковь наша, и по нас они назвали и цер-
ковь нашу трупом».
Такая церковь, вообще говоря, не нуждается в защите:
«Проповедник же католичества восточного должен выступить
так перед народом, чтобы уже от одного его смиренного вида,
потухнувших очей и тихого, потрясающего гласа, исходящего
из души, в которой умерли все желания мира, все бы подвиг-
нулось и еще прежде, нежели он объяснил бы самое дело, в
один голос заговорило бы к нему: Не произноси слов, слышим
и без них святую правду твоей Церкви!».
Между тем этот абсолютно мертвенный представитель
«восточного католичества» неожиданно служит здесь как бы на-
глядным подтверждением осуждаемых слов насчет церкви как
«трупа». Вероятно, Гоголь соединил на сей раз две мировоз-
зренческие модели: старую пиетистскую антипатию к офици-
альному вероучению как «мертвечине» (поэтому тут вначале и
просквозила мысль о церкви внутренней, духовной, справед-
34 Краевский А. Мысли о России //Литературные прибавления к Русскому ин-
валиду. 1837. №2. С. 11.
Глава десятая. Обретенная грамота
645
ливо насторожившая православного священника35) — и свою
столь же давнюю тягу к смерти, получившую теперь конфес-
сиональную санкцию. В обоих случаях церковь, конечно, ма-
ло годилась для той социально активной роли, которую он пы-
тался ей навязать. Отсюда и увещевание: «Не произноси слов!».
Все дело в том, что Гоголь решительно не знает, какие, собст-
венно, слова должна произнести эта Церковь.
Но тогда как же, из каких источников можно вывести
тот идеальный богатырский образ, к которому «стремится вся
Россия»?
ТОСКА ПО ПОРЯДКУ. Во вступлении к «Размышле-
нию о Божественной Литургии» Гоголь пишет: «Скорбя от не-
устроений своих, человечество отовсюду, со всех концов мира,
взывало к Творцу своему <...> Слыша, что порядок и строй-
ность могут быть водворены в мире только Тем, который в
стройном чине повелел двигаться мирам, от Него создан-
ным, отовсюду тоскующая тварь звала своего Творца <...> И
вопли эти слышались в устах избранных и пророков. Пред-
чувствовали и знали, что Создатель, скрывающийся в созда-
ниях, предстанет Сам лицом к человекам, — предстанет не
иначе, как в образе того создания Своего, созданного по его
образу и подобию <...> Но нигде так ясно не говорилось об
этом, как у пророков Богоизбранного народа <...> Вопли ус-
лышались: явился в мир, Им же мир бысть; среди нас явился
в образе человека <...> не как каратель преступлений, не как
судья, приходящий истребить одних и наградить других. Нет!
Послышалось кроткое лобзание брата. Свершилось Его появ-
ление образом, только одному Богу свойственным, как про-
образовали Его Божественно пророки, получившие повеление
от Бога».
Изложение очень похоже на то, как «официальная на-
родность» изображала томление Русской земли, пребывавшей
fхаосе и неустройстве, по самодержавию, которое должно бы-
ло водворить в ней стройность и порядок. Ясно тем самым,
что боговоплощение у Гоголя связывается именно с образом
царя. Ср. трактовку современного мира у Гоголя: «Везде обна-
руживается более или менее мысль о внутреннем строении. Все
ждут какого-то более стройнейшего порядка».
35 См. отзыв протоиерея Тарасия Серединского о ВМ: Неизвестный Гоголь.
С. 425. Там же содержится решительное возражение против гоголевской
склонности к сакрализации русских лирических поэтов.
646
Часть третья. Иерусалим
АПОКАЛИПСИС И РОЖДЕНИЕ СПАСИТЕЛЯ.
Согласно автору ВМ, русское государство устроено было наи-
лучшим образом, «сам Бог строил руками государей». Но все
сословия вышли из своих «законных пределов». Как в древние
библейские времена, в чиновничьей России «всякая тварь из-
вратила путь свой на земле» — и потоп неминуем; но есть ков-
чег — это «корабль должности». Когда каждый начнет испол-
нять свою должность по-христиански, падший Адам возродит-
ся и наступит спасение.
Подобно тому, как Логос-Христос — новый Адам — во-
плотился в человеческом теле, так из нашего же собственного
тела появится «грядущий богатырь», который для всех будет
братом. Богоизбранный народ ныне — это Россия, а должность
пророков выполняют ее поэты. Их слово и есть Логос, кото-
рый примет облик грядущего русского богатыря. Поэтому Го-
голь и твердит о библейской мощи русской поэзии, о ее люб-
ви к России и царю. Та картина хаоса, всеобщей тоски и во-
плей, что в книге о литургии предшествовала появлению Хри-
ста — любящего брата, водворяющего стройность (она же кар-
тина рокового безначалия, рисуемого литературой официальной
народности), дана в монархический пассажах статьи «О лириз-
ме наших поэтов»: «Уже раздаются вопли страданий душевных
всего человечества <...> Эти крики усилятся наконец до того,
что разорвется от жалости и бесчувственное сердце, и сила еще
доселе небывалого сострадания вызовет силу другой, еще до-
селе небывалой любви». Ср. там же: «Поэты наши прозревали
значение высшее монарха, слыша, что он неминуемо должен,
наконец, сделаться весь одна любовь, и таким образом станет
видно всем, почему Государь есть образ Божий».
Эта трактовка взята Гоголем из «Истории поэзии» Шевы-
рева, с той разницей, что религиозное влечение еврейских по-
этов к метафизической бесконечности он заменил, как в МД,
любовью к России, а любовь еврейских царей-поэтов к Богу —
любовью русских поэтов к царю36.
36 Ср.: История поэзии. С. 229. Н. Петров, перечисливший в своей известной
статье гоголевские выписки из святоотеческой и прочей церковной литера-
туры, послужившие источниками для ВМ и МД2, смущенно уточняет, что
«мысль эта о боготворении Царя земного не оправдывается ни одним из ис-
точников христианского нравоучения, бывших под руками у Гоголя» (Пет-
ров Н. Новые материалы для изучения религиозно-нравственных воззрений
Н.В. Гоголя: (К 50-летию со дня его смерти ) // Чтения в Церковно-Истори-
ческом и Археологическом обществе Киевской духовной Академии. Вып. 4.
Киев, 1902. С. 197).
Глава десятая. Обретенная грамота
647
Итак, мир гибнет (гоголевское обозначение «в последнее
время», часто встречающееся в ВМ, имеет эсхатологическую
подоплеку). Но России повезло — ей приходится хуже всех, и
потому она первой должна спастись. Короче, Гоголь приходит
здесь как к своей старой диалектике русской бедности — зало-
га ее грядущего изобилия, так и к идее о рождении сакраль-
ного начала из пустот и хаоса. В «Четырех письмах по поводу
"Мертвых душ"» он возвращается к картине русской пустыни,
обрисованной им в поэме. Но то, что допускалось в лирике, в
дидактических трактатах выглядело совсем иначе. Да и в офи-
циальной словесности неброскость родных просторов, родня-
щая их с православной пустынью, интерпретировалась гораз-
до мягче и без того мрачного скепсиса, который прорывается
в ВМ у Гоголя. Он отождествляет здесь с теперешней Росси-
ей те унылые картины, которые обычно принято было резер-
вировать лишь за ее прошлым (дабы противопоставить его бли-
стательному настоящему). Более того, в ВМ показ России от-
четливо ориентирован на безрадостную патетику Чаадаева в его
скандальном «философическом письме»: «Мы все как будто
странники. Нет ни у кого даже семейного средоточия; нет ни-
чего, что бы привязывало, что бы пробуждало наше сочувст-
вие, расположение; нет ничего постоянного, непременного: все
проходит, протекает, не оставляя следов ни на внешности, ни
в нас самих. Дома мы будто на постое, в семействах как чужие,
в городах как будто кочуем» и т. д.37
Гоголь изображает, по сути, точно такое же состояние
вещей, а вдобавок ко всему отрицает и животворный подвиг
Петра Великого, которому приписывалось богатырское преоб-
ражение России. Петр, напротив, наделяется у Гоголя демоно-
логическими коннотациями и связывается с европейским «чис-
тилищем» (переиначенный Петр-Ключарь); все его усилия ока-
зались бесплодны: «Вот уже почти полтораста лет протекло с
тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистилищем
просвещенья европейского <...> и до сих пор остаются так же
пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же бес-
приютно и неприветливо все вокруг нас, точно, как будто бы
мы до сих пор еще не у себя дома, не под родной нашей кры-
шей, но где-то остановились бесприютно на проезжей дороге,
и дышит нам от России <...> почтовой станцией». Спаситель-
ное же «богатырство» он вновь переносит с Петра отчасти на
37 Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. М., 1991.
Т. 1. С. 648. (Перевод «Телескопа».)
648
Часть третья. Иерусалим
самого себя, отчасти на будущих подвижников «званья и мес-
та» — спасителей России.
«НЕБЕСНЫЙ ЗВОНОК». Но чтобы родить Спасите-
ля, нужна Богородица: «Чтобы произвести это оживотворение,
необходимо содействие женщины. Эта истина в виде какого-
то темного предчувствия пронеслась вдруг по всем углам ми-
ра, и все чего-то теперь ждет от женщины». Богородица смы-
кается с другим сакральным образом — масонской Софией-во-
жатой: душа жены «есть сила, удерживающая его [мужа] на пря-
мой дороге, и проводник, возвращающий его с кривой на пря-
мую [сразу же дан и контрастный образ Антисофии, увязанный
в ВМ с целым сонмом "расточительниц"], и наоборот, душа
жены может быть его злом и погубить его навеки». Ср. тут же
богородичные ассоциации: «Но вы имеете еще высшую красо-
ту, чистую прелесть какой-то особенной, одной вам свойст-
венной невинности <...> в которой так и светится всем ваша
голубиная душа»; «Душе всякого, кто вас ни слушает, кажется,
как будто бы она лепечет с ангелами о каком-то небесном мла-
денчестве человека» («Женщина в свете»). Главный эффект, про-
изводимый женским образом, — акустический. Ее голос — это
«струны» и «небесный звонок», те самые «родные звуки», ко-
торые в концовке МД понукают и окрыляют птицу-тройку. Так
вожатая становится «понукательницей».
Не исключено, впрочем, что эта тема стимулировалась у
Гоголя специфической позицией «Москвитянина», где вражда
к женской эмансипации уравновешивалась доброжелательным
отношением к женщинам-литераторам, «облагораживающая»
продукция которых всегда находила радушный прием на стра-
ницах журнала. Общее направление «Москвитянина» сказа-
лось, с другой стороны, в рисовке антисофийных образов. В
ВМ, как и в МД2, они сопряжены с западным просвещением
и новаторством, парламентами и журналистикой, сатанинской
гордостью европейского ума, бюрократией, «незаконными за-
конами» нечисти, завладевающей миром. Зато в России суро-
вый закон смягчен любовью — ветхозаветное и новозаветное
начала даны в их синтезе («Сельский суд и расправа»), подоб-
но тому, как это было в МД2.
ПОСЛЕДНЯЯ ПОВЕСТЬ ВЕЧЕРОВ. Одолев «врагов
душевных» и, как в Вечерах, подвергнув их мудрость очиститель-
ной сакральной цензуре, Россия станет, наконец, для русских
Глава десятая. Обретенная грамота
649
людей подлинным родным домом, а братская любовь сплотит ее
в единое тело. И тогда русский человек «отпразднует свое свя-
тое младенчество» — залог и знамение грядущего «Воскресе-
ния Христова», которое озарит эту необъятную Диканьку.
О ЖАНРОВЫХ И РЕЛИГИОЗНО-ФИЛОСОФ-
СКИХ ИСТОЧНИКАХ ВМ. В числе их можно упомянуть
Бегичева («желание быть лучшим», «женщина — министр у
мужа-царя» и пр.) или Сведенборга, у которого, как и у Гого-
ля, любовь тоже передается по начальству. Сам жанр ВМ —
банальнейшие пастырские послания, наподобие тех, что рассы-
лал еп. Феофан (Говоров).
Была, видимо, и какая-то фамильная традиция. В. Завитневич,
со ссылкой на сообщение В. Чаговеца, говорит о сохранившемся
письме гоголевского «прадеда по материнской линии С.С. Лизогуба,
по своему тону и содержанию поразительно напоминающего письма
самого Гоголя последних лет его жизни»38. В том же пастырском ду-
хе составлены дидактические письма Сковороды или русских масо-
нов, вроде С. Гамалеи, полагавшего, что недуги ниспосланы его адре-
сату в наказание за нерадение по службе. (Впрочем, «польза несча-
стий» — общее место.) У Гамалеи, задолго до Гоголя, можно уже най-
ти такую же, совершенно протестантскую, сакрализацию земных
«должностей» и такое же смыкание земного и небесного миров в рам-
ках общей социальной метафизики; вводится и образцовая фигура че-
стного «Божьего чиновника», столь характерная для ВМ. «Вспомните
о вашем месте, — пишет он, — которое вам также от Бога дано с тем,
чтоб вы были верны; а ежели не будете таковы, то отымется оно и
дастся другому: с вас же востребуется ответ и временно и вечно, не
только за место, но и за жалованье и за все прочее вам данное, духов-
ное и телесное. <...> Советую подумать, для чего послана вам лихо-
радка? Я уверяю, что вы, сидя на своем месте и делая все по своей
должности, не имели бы лихорадки»; «Все чины и начальства сего ми-
ра суть Божий, от наивысшего обладателя до последнего владельца и
правителя, или праведника <...> Бог установил Своих чиновников, или
владельцев в Своем доме сего мира для того, чтоб они тварным образом
делали и отправляли то, что Бог в них духовным образом делает»*9.
Что касается надменно-авторитарного тона, принятого в
ВМ и расходившегося с обычным представлением о роли пи-
38 Завитневич В. Религиозно-нравственное состояние H.B. Гоголя в последние
годы его жизни // Чтения в Историческом обществе Нестора-летописца. Ки-
ев, 1902. С. 47.
39 Гамалея СИ. Письма. Кн. 1. С. 87; Кн. 2. С. 6-7.
650
Часть третья. Иерусалим
сателя, то, до известной степени, предшественником Гоголя был
здесь Н. Полевой. В своем «Разговоре между сочинителем и чи-
тателем» — предисловии к роману «Клятва при Гробе Господ-
нем» — он уже отрабатывает все те торжественно-наставитель-
ные интонации, которые встретятся у Гоголя в ТР и РазвРев и
которые вызовут такое раздражение у читателей ВМ. «Сочини-
тель» Полевого говорит: «С пламенным желанием добра я обду-
мал предварительно все, что вам говорю теперь, и сообразив,
что могу делать, чем могу быть полезен в деле отечественного
образования, начал действовать с верною целью. Будучи част-
ным человеком и действуя, как честный писатель, что я делал?
Я указывал моим соотечественникам на недостатки наши»;
«Вот чего хочу я, вот чего требую»; «Смею думать, что если бы
я умер сегодня, то благодарный потомок не откажет уже мне
в воспоминании и в словах: "Он желал добра"», и т. п.40 В се-
редине 1840-х годов подобная риторика выглядела уже ана-
хронизмом, особенно с учетом того, что Гоголь придал ей чис-
то жреческую окраску (быть может, и не без влияния «Моск-
витянина», охотно печатавшего сочинения всевозможных ду-
ховных лиц). Чижевский, комментируя неудачу ВМ, подчерки-
вает, что 1840-е годы знаменуют начало упадка гомилетической
традиции и «сакрального» языка — отсюда ироническое к ним
отношение со стороны следующего поколения; т. е. Гоголь в
своей церковной стилистике отстал и от славянофилов, и от
западников41.
Но гомилетикой вопрос о языковой структуре ВМ, ко-
нечно, не исчерпывается. Пастырские назидания Гоголя не-
редко дополняются не менее архаичным пафосом публичной
доверительности, своего рода социальной интимности, с кото-
рой он обращается как к адресатам, так и ко всей читающей
России. Возможно, здесь отозвались диковатые манеры Пого-
дина, «полагавшего, что в своем журнале может выступать за-
просто, по-домашнему»: «Однажды он опубликовал простран-
ное обращение к своим родным и знакомым, в котором про-
сил их некоторое время не беспокоить его посещениями и
письмами, так как он занят работой над удельным периодом
русской истории»42. Ср. весьма сходные реплики Гоголя в ВМ,
например по поводу вопросов, связанных с его текущей рабо-
40 Полевой Я. Избранная историческая проза. М., 1990. С. 287, 290, 291.
41 Tschiiewskij D. Gogol: Artist and Thinker. P. 100.
42 Дементьев Л. Очерки по истории русской журналистики 1840—1850 гг. М.; Л.,
С. 218.
Глава десятая. Обретенная грамота
651
той. С другой стороны, убеждение. Погодина в том, что цель
жизни — польза, приносимая обществу чиновничьей службой43,
тоже могло оказать воздействие на Гоголя. Впрочем, вопрос
о генезисе ВМ представляется чрезвычайно трудным именно
ввиду всеядности, размытости гоголевского социокультурного
консерватизма.
Это касается и литературно-критических разделов. Как
правило, они вполне соответствуют той библейской генеало-
гии, которую описал Тынянов в статье «Литературный факт»:
«Ломоносов роди Державина, Державин роди Жуковского, Жу-
ковский роди Пушкина, Пушкин роди Лермонтова»44. Вели-
кое множество таких генеалогических изысканий мы найдем у
Марлинского, Полевого, Белинского и прочих авторов. Рассу-
ждения Гоголя о «трех источниках» русской словесности — на-
родных песнях, пословицах и слове церковных пастырей — про-
стая вариация схемы Шевырева (церковное слово, летопись,
фольклор)45. Замечания об идеальной русскости Крылова, у
которого «даже осел», как и все прочие твари, «явился рус-
ским человеком», — это одна из самых расхожих банальнос-
тей, определившихся еще за два десятилетия до ВМ. (См. фра-
зу Булгарина об абсолютной русскости Крылова — еще в ре-
цензии 1824 года46 —или комплимент Марлинского: «Мужички
его — природные русские мужички; зверьки его с неподкра-
шенною остью»47. А вот реплика Н. Полевого о Крылове: «В
каждом своем движении, в каждом слове, в каждой ухватке, в
шутке и в глубокомысленном замечании он русский человек с
головы до ног»48.)
43 См.: Умбрашко К. МП. Погодин: Человек. Историк. Публицист. М., 1999. С. 43.
44 Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 258. Отноше-
ние к Пушкину в ВМ окрашено, однако, примечательной полемикой и стро-
ится как прямая антитеза к «Поэту и толпе». Но и здесь гоголевская пози-
ция во многом зависит от других авторов — таких, как Шевырев и Белин-
ский. Подробнее об этом см.: Вайскопф М. «Зачем так звучно он поет?»: Го-
голь и Белинский в борьбе с Пушкиным // Новое литературное обозрение.
2000. № 44.
45 Москвитянин. 1842. Ч. 1. № 1. С. VI. Ср., впрочем, весьма похожий пере-
чень у Плетнева в статье «О народности в литературе» или панегирик рус-
ским поговоркам (этой «сокровищнице русского ума, русского сердца и да-
же русской истории») у Я. Неверова: ЖМНП. 1835. Ч. 7. № 7. С. 190.
46 См.: Виноградов В. Очерки по истории русского литературного языка XVII—
XIX вв. С. 217.
47 Бестужев- Марли некий А. Соч. Т. 2. С. 590.
48 Полевой Н., Полевой К. Литературная критика. Статьи и рецензии. 1825—
1842. Л., 1990. С 593-594.
652
Часть третья. Иерусалим
Еще безличнее выглядит религиозно-социальная дидак-
тика Гоголя 1840-х годов. Алданов и Смирнова связывают ее с
Нилом Сорским, П. Паскаль — с Боссюэ, X. Шрайер — со Зла-
тоустом, Фомой Кемпийским, Мейстером Экхартом. Чижевский
указал на множество протестантских источников ВМ или ана-
логий — от Франклина до Юстуса Мезера, Адама Мюллера, Жу-
ковского и Квитки. К. Мочульский вспоминает монархический
трактат Новалиса, и т. д. Я, в свою очередь, мог бы, в допол-
нение к сказанному ранее, привести обширный набор других
сопоставлений, начав, к примеру, с высказываний Николая I,
для которого, как и для автора ВМ, смысл человеческого су-
ществования всецело исчерпывался службой, обретающей са-
кральное значение. Гостя летом 1838 года на маневрах в Прус-
сии и любуясь армейским порядком, он заявил своему собе-
седнику — Луи Шнейдеру:
«Я взираю на целую жизнь человечества как на службу, ибо
всякий из нас служит, многие, конечно, только страстям своим, а
им-то и не должен служить солдат, даже своим наклонностям. По-
чему на всех языках говорится богослужение? (Слово богослужение
было произнесено государем по-русски.) Это не случайность, а
вещь, имеющая глубокое значение. Ибо человек обязан всецело, не-
лицемерно и безусловно служить своему Богу. Отправляет ли каж-
дый одну только службу, выпадающую ему на долю, и везде царст-
вуют спокойствие и порядок, и если бы было по-моему, то воисти-
ну не должно было бы быть в мире ни беспорядка, ни нетерпения,
никакой притязательности»49.
Гоголевская методика пристального самоконтроля с це-
лью планомерного очищения себя от недостатков могла быть
подсказана Масоном, Арндтом, Бегичевым — и несметным мно-
жеством других авторов, вплоть до стоиков и древнехристиан-
ских писателей. Вопрос о том, у какого именно отца церкви,
пиетиста, масона, священника или очередного Бурачка Гоголь
запасся тем или иным окаменелым трюизмом, я считаю в выс-
шей степени бесплодным. Здесь все похоже на все. Я прекра-
щаю исследование за отсутствием предмета для такового.
СЕВЕРНАЯ ДВЕРЬ. С ВМ повторилась та же история,
что с ГК и отчасти с Рев — это был провал. Гоголя не могла
утешить даже поддержка консерваторов — Плетнева, Вяземско-
49 Татищев С.С. Император Николай и иностранные дворы: Исторические очер-
ки. СПб., 1889. С. 376.
Глава десятая. Обретенная грамота
653
го, Шевырева или, тем более, похвала Булгарина, который зо-
щенковским слогом выразил надежду на то, что Гоголь еще
напишет «чего-нибудь истинно прекрасного».
Своей книгой он воздвиг памятник официальной народ-
ности, вознеся ее на ту высоту, о которой она и не помышля-
ла. Ту Россию, где и так все обстояло наилучшим образом, где
все законы были святы, а чиновники числились как бы граж-
данскими иереями, — всю эту официальную Россию Гоголь пе-
ренес в будущее, объявив нынешнее состояние ее переходным,
только жалкой станцией на пути к сияющей утопии казенно-
го братства. Это было таким же возмутительным неприличи-
ем, как авторитарный тон Гоголя50, который осмеливался да-
вать советы самому царю, призывая его стать образом Божь-
им на земле (что государю и без того полагалось по должно-
сти). Его самоизобличения, приглашающие всю Россию к та-
кому же публичному очищению от своих пороков, были вос-
приняты как бесстыдство.
Увы, за годы душевного самовоспитания Гоголь так и не
смог научиться «благопристойности». Автора обвиняли в гор-
дости, самонадеянности и Бог весть в каких грехах, а он дол-
гое время путался в сложных, извилистых оправданиях.
ВМ издавались с оглядкой на предстоящее завершение
МД, связанное с возрождением Чичикова. Гоголь много раз
откладывал поездку в Иерусалим, намереваясь приурочить ее
к окончанию работы над МД. Провал ВМ и неодолимые труд-
ности с МД2 вынудили его ускорить отъезд, превратив его в
50 За Гоголем, несмотря на МД и автокомментарии к Рев, продолжала удер-
живаться репутация в меру способного малороссийского пересмешника —
т. е. примерно та оценка, которую снисходительно дал ему Греч в своем
учебнике (полемизируя с Белинским, восхвалявшим Гоголя): «Очень забав-
ны малороссийские повести г. Гоголя, изданные под названием "Вечера на
хуторе близ Диканки" и сверх того напечатанные в разных сборниках. В
них видна малороссийская замысловатость, прикрывающаяся простодуши-
ем; в них представлены в привлекательном виде нравы, обычаи и поверья
поэтической Малороссии. В других рассказах автор рисует презабавные ка-
рикатуры тамошних помещиков. Мы не дерзаем оскорблять даровитого Го-
голя сравнением его с величайшими гениями древних и новых времен, при-
несением ему в жертву всех прочих русских писателей, но с удовольствием
признаемся, что охотно читаем его сочинения; читаем даже с пользою, вно-
ся из них в памятную книжку примеры, как не должно писать по-русски. —
Еще привлекательнее, оригинальнее, теплее малороссийские рассказы г. Квит-
ки, печатающего их под псевдонимом Грицка Основьяненка» (Греч Н. Чте-
ния о русском языке. СПб., 1840. Ч. 2. С. 340). Конечно, на таком фоне мен-
торский апломб Гоголя выглядел абсолютно неуместным и даже шокиру-
ющим.
654
Часть третья. Иерусалим
очередное бегство за границу. Но примечательно, что мысль о
паломничестве сложилась у него еще в 1842 году, т. е. во вре-
мя возвращения к работе над Рев и В. В августе, разъясняя
свои намерения недоумевающему С. Аксакову, он привлекает
все свои юношеские темы: небесный зов поэта, слияние душ
и, главное, тему путешествия к отцовской могиле. Эрос и об-
раз отца, поданные в аоре томительного страха в тирадах о му-
зыке, в В и ТБ, здесь реабилитированы и окрашены религиоз-
ными упованиями: «Разве эта любовь не есть уже сам Хрис-
тос? Разве все, что отрывается от земли и земного, не есть уже
сам Христос?». И далее: «Мы движемся благодарностью к по-
эту, подарившему нам наслаждение души своими произведе-
ниями; мы <...> спешим посетить его могилу <...> Сын спе-
шит на могилу отца». Та же фраза содержится в «Авторской
исповеди» (1847). Биография Гоголя, включая и это паломни-
чество, не дает, однако, никакого основания утверждать, буд-
то он сумел излечиться от того страха перед Богом, который
пронизывал все его существо с детских лет, а позднее приоб-
рел гностическое выражение в его произведениях.
Все роли были сыграны — примиритель и совестный су-
дья, всероссийский наставник, советник царя, вещий банду-
рист, поющий славу честным чиновникам Божьего государства.
Вместо соборного христианского возрождения он доволь-
ствуется его знаком, святой литургией как последним прибе-
жищем магического сознания. Оставались молитва, монастырь,
смерть. Он все еще мечтает о бегстве из России, помышляет о
новом паломничестве в Иерусалим, об отъезде в Неаполь, Крым,
Одессу, на родную Полтавщину — для спасения от русского хо-
лода; собирается всерьез обосноваться на Афоне или же в Кон-
стантинополе — на исторической родине Костанжогло — и да-
же учит новогреческий.
Е. Трубецкой называет его типичным русским странни-
ком, взыскующим Града Небесного. Можно, однако, сопоста-
вить скитальчество позднего Гоголя и со стилем жизни его со-
племенника Сковороды, который переходил из одного поме-
щичьего дома в другой, расплачиваясь за приют мудрыми на-
ставлениями. Но, в отличие от Сковороды, Гоголь обращает-
ся за утешением к церкви, принимая суровую опеку отца Матвея
Константиновского. Последний, судя по тому, что мы о нем зна-
ем (бытовой аскетизм, осуждение супружества и светских раз-
влечений), был характернейшим представителем тех, кого при-
нято называть христианскими манихеями. В свои последние
Глава десятая. Обретенная грамота
655
годы Гоголь обрел в церковных стенах именно тот гностиче-
ский идеал, который тщетно искали его герои.
Демоническая боковая дверь, в которую они уходили, от-
правляясь на тот свет, со временем получает новое значение:
как подчеркивалось еще в его книге о литургии, Евангелие вы-
носят к народу «не царскими вратами, но позади алтаря боко-
вой дверью, напоминающей дверь в той боковой комнате, из
которой в первые времена вносились книги на середину храма
для чтения. Собрание молящихся взирает на Евангелие <...> как
на самого Спасителя <...> исходит Он тесной северной дверью»;
иерей, приступив вместе с дьяконом к боковому жертвеннику,
где совершалась проскомидия, затем выходит «боковой, или се-
верной, дверью к народу». К этой двери прикован теперь взор
Гоголя, исполненный страха и упований.
Его смерть была типичным замаскированным самоубий-
ством гностика, разрывающего плотские узы. В обращенном ви-
де повторилась история беглеца-Носа, вышедшего из печено-
го хлеба, — умирающего Гоголя обкладывают горячим хлебом,
пытаясь насильно вернуть в ненавистный ему мир.
Где-то за полгода до кончины он просит Г. Данилевско-
го рассказать ему «украинскую легенду о том, как Господь соз-
давал землю». Сам он уже успел ее позабыть — в памяти оста-
лись «какие-то осколки, труха, без связи, начала и конца... Что-
то тут, помню, проделывал Сатана, был уличен, и только...»
Это была та самая легенда, по которой мир создал дьявол, на-
деленный творческой мощью.
Динамическое разрушительное и созидательное начало,
которое Гоголь всегда отождествлял с бесовщиной, и было его
творческим даром. Теперь, когда место творчества заняла по-
шлая химера спасительного благочиния и общественной поль-
зы, он искал опоры в ортодоксальном вероучении.
За две недели до смерти, 6 февраля — почти в день рож-
дения Акакия Акакиевича (по Шч) — Гоголь писал о. Матвею
Константиновскому:
«Жаль, что я не поменялся с вами шубой. Ваша лучше бы
меня грела. Обязанный вам вечною благодарностью и здесь и за
гробом ¥Т
весь ваш Николаи».
Это была его последняя надежда заручиться помощью
наставника и вожатого, чтобы оградить себя от загробного хо-
лода, который он так давно предчувствовал.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН*
АД. 491
Аарне А.А. 213
Абано П. де 79
Абрамов А.И. 45, 55, 307
Абулафия А. 446
Августин Аврелий, св. 30, 37, 51,
54, 63, 148, 339, 367, 368, 402
Авель 78, 81
Авсенев П.С. (Авсеньев П.;
архим. Феофан) 200, 253
Агарь 28
Адам (Adam) 28, 31, 32, 35, 75,
91, 158, 185,241, 242,246,
325, 399,439,441,449,452,
456,459, 511, 552, 642, 647
Адам Кадмон 450
Адонирам (Хирам) 91
Азадовский К. 244
Айдачич Л. 119
Айзекова И.А. 97
Айзеншток И. 77
Акакий Синайский, св. 417
Аксаков К.С. 215
Аксаков СТ. 290, 292, 293, 492,
516, 586, 637, 655
Алданов М.А. 653
Александр I 529
Алексеев М.П. 205, 400, 438, 439,
510
Алкиной 54
Алферов Т., свящ. 451
Альтшуллер М. 595
Амброзоли Ф. 279
Андреев А. 308
Андреев Н.П. 213
Андрей Критский, св. 375, 451
Андросов В. 48
Аникин В.П. 256
Анненков П.В. 19, 272, 275
Анненский И.Ф. 12, 306, 332
Ансильон Ф. 244
Антоний Падуанский, св. 204
Аппиан 214
Апулей 191, 211, 313
Аржанухин СВ. 22, 38, 149, 208
Аристотель 191, 245, 265
Арнаудов М. 127
АрндтИ. 40, 41,460, 653
Арним Л А фон (Arnim L.A. von) 208
Арсеньев Н.С 24
Артамон Степняков (псевд.) 315
Артемьева Т.В. 30, 38—40
Аспазия 70
Ассман А. 441
Act Ф. 244, 443
Астрея 26-29, 492, 625
Афанасьев А.Н. 71, 77, 326, 453,
456, 476
Афина 26, 27, 57
Афродита 54, 57, 373
Б.Т. 491
Баадер Ф.К. 45, 61, 216, 217, 255,
256, 258, 263, 501, 527, 629
' Наряду с именами авторов и реальных исторических лиц в указатель вклю-
чены также имена некоторых наиболее значимых библейских и мифологи-
ческих персонажей. — Сост.
Указатель имен
657
Багно В.Е. 26
Багратион П.И. 528
Бадалич И.М. 147, 407, 478
Баженов Н. 509
Байрон Дж.Г.Н. 70, 232, 301
Бакунин М.А. 266, 501, 592
Балабина М.П. 293, 321
Балдаев Д.С. 112
Бальзак О. де (Balzac О. de) 204,
297, 301, 302, 311, 342, 362,
376, 381, 393, 409, 412, 413,
418, 419, 422, 452, 455, 463,
464, 469, 482, 499, 508-512,
526, 597
Баньян Дж. 35, 229, 506, 527
Бар-Селла 3. 610
Барабаш Ю.Я. 262, 594
Баранов Д.А. 430
Баранов СЮ. 112
Баратынский (Боратынский) Е.А.
(Boratynsky Е.А.) 230, 391, 500
Баррюэль О. де 80, 91
Барсков Я.Л. 30, 375
Барсов Е.В. 139
Баталии В. 313
Батюшков К.Н. 391
Бахтин М.М. 125, 524
Башуцкий А.П. 429
Бегичев Д.Н. 312, 492-494, 504,
505, 509, 511, 515, 537, 623—
625, 629, 636, 650, 653
Белинков А.В. 569
Белинский В.Г. 215, 217, 257, 265,
266, 285, 337, 414, 556, 558,
560,563, 564,621,642,652,
654
БелкоВ.К. 112
Беллюстин В. 46
Белова О.В. 213
Белоусов А.Ф. 382, 498
Белоусов Н.Г. 51
Белый Андрей (Бугаев Б.Н.) 11,
13, 72, 79, 105, 129, 177, 262,
299, 305, 338, 353,481,513,
518, 524, 532, 539, 553, 565,
628
Бем А.Л. 72
Беме Я. (Boehme J.) 24, 26, 28—
31,40,44,45,61, 102,200,
216, 217, 218, 255, 319, 334,
375, 446, 447, 477
Бенедиктов В.Г. 246—248, 298,
397
Бенкендорф А.Х. 258
Бердяев Н.А. 28
Берк Э. 56
Берков П.Н. 371, 505
Берлингер Й. 74, 402
Бернет Е. (Жуковский А. К.) 501,
527
Бернхаймер Ч. (Bernheimer Ch.C.)
300, 434
Бессомыкин И. 198
Бессонов П.А. 152
Бестужев А. — см. Бестужев-
Марлинский А.А.
Бестужев-Марлинский А.А. 42,
54, 88,90,94,98, 112, 165,
202, 213, 217, 289, 293, 294,
298, 370, 373, 381, 393, 394,
397, 511,549,564,597,625,
626, 652
Билинкис М.Я. 33, 92, 147
Битобе П.-Ж. 210
Битов А.Г. (Bitov A.) 506
Бицилли П.М. 21, 101, 334, 335
Блейк У. 233
БлокАА. 78, 217
Бобров С.С. 31, 32, 35, 36,47,
233, 390, 523, 524
Богданов К.А. 117, 483
Боленко К. Г. 234
Бональд Л.Г.А. де 256, 258, 271
Бонч-Бруевич В.Д. 44, 127, 529
Борн И.М. 47
Боссюэ Ж.Б. 653
Ботен (Ботэн) Л., аббат 257, 258
Ботникова А.Б. 280, 391
658
Указатель имен
Бочаров С.Г. 10, 15, 53, 314, 330,
451, 478
Бредихин Ф.А. 231
Брентано К. 588
Бродзиньский К. 244, 245
Бруно Дж. 55
Брюллов К.П. 203, 279, 280, 380
Бузескул В.П. 523
Буков А. — см. Надеждин Н.И.
Буланин Д.М. 41, 304
Булгарин Ф.В. 77, 85, 98, 202,
230, 254, 294, 295, 296, 301,
316, 351,400,491,495,497,
505, 519, 525, 537, 595, 607,
621, 629, 652, 654
Бурачок С.А. 653
Бурмистров К.Ю. (Burmistrov К.)
9, 23, 26, 440, 444
Буслаев П.В. 489
Буслаев Ф.И. 224, 385
Бюргер Г.А. 86
Вагнер Р. 40
Вайскопф М.Я. 80, 116, 117, 139,
325, 429, 602, 607, 652
Вакенродер В.-Г. 47, 50, 65, 74,
165, 170, 258, 264, 277, 377,
378, 402, 595
Валентин 234, 365, 517
Валицкий А. 247
Варух (Барух) 34, 399
Василий Великий, св. 451
Василий Египтянин, св. 642
Васютинский A.M. 79
Вацуро В.Э. 54, 78, 81, 247
Введенский А.И. 44
Вейгель В. 29
Вейсгаупт А. 79, 80
Величковский Паисий, св. 217
Велланский Д.М. 47, 199, 201, 224
Велльнер И.К. фон 41
Вельзевул — см. Люцифер
Вельтман А.Ф. 193, 439, 440, 501,
503
Венгеров С.А. 68, 495
Веневитинов Д.В. 54, 55, 273, 276,
277
Венера 373, 500
Вервес Г.Д. 284, 292
Вересаев В.В. 291, 323, 434, 516
Вернадский Г.В. 27, 31, 33, 41
Веселовский А.Н. 43, 73, 75, 91,
107, 139-141, 145, 399, 452,
453
Ветловская В.Е. 459
Виельгорская A.M. 612
Виельгорские (семья) 615
Виельгорский И. 290, 580, 581,
583, 584
Виланд К.М. 312, 313
Вилльм (Вильм) 260
Вильмен (Вильмень) П. 301
Виницкий И.Ю. 7, 43, 51, 80, 230,
406
Винкельман И.И. 64, 593
Виноградов В.В. 98, 294, 297, 298,
299, 318, 319, 324, 349, 492,
622, 652
Виноградов И.А. 60, 76, 207
Виноградова Л.Н. 93, 114, 119,
124, 130, 134, 152, 181, 365,
422, 479
Винтер Э. 292
Виролайнен М.Н. 9, 347, 498, 499
Висконти 279
Витберг А.Л. 229
Виттекер Ц. 244
Вишенский И. 471
Владиславлев В.А. 425
Власкина Т.Ю. 171, 327, 328
Волконская М.Н. 235
Волынский (Флексер) А.Л. 12
Вольтер (Аруэ Ф.М.) 256, 396,
400
Воропаев В. 60, 207
Востоков А.Х. 47
Вудворд Д. (Woodward J.В.) 11,
331, 533, 561
Указатель имен
659
Выморков С. 467
Высоцкий Г.И. 68, 176
Вяземский В.Л. 46
Вяземский П.А. 52, 274, 290, 403,
460, 500, 549, 554, 653
Габбе П.А. 391
Гавриил, архим. (Воскресенский
В.Н.) 253, 254, 264
Гаврюшин Н.К. 28
Гагарин Г.П. 30
Гагарин И.С. 257
Гайгер М. (Geiger M.) 35
Галактионов А.А. 47, 217
Галатея 36, 37, 60, 215, 242
Галахов А.Д. 30, 43, 511
Галич А.И. 259, 501
ГалльФ.Й. 318
Гальковский Н.М. 73, 123, 435,
479
Гама Васко да 547
Гамалея СИ. 30, 34, 148, 216, 233,
392, 399, 406, 442, 507, 518,
520, 612, 650
Гебель И.-П. 97, 601
Гегель Г.В.Ф. 217, 243-245, 247,
255, 256, 260, 263, 266, 501,
621
Геерен А. 273
Гейне Г. 582
Гелиодор 208, 213
Георгий, архиеп. (Конисский Г.О.)
432
Гердер И.-Г. 42, 46, 200, 244,
273, 279, 444, 629
Герма 93
Гермес (Трисмегист) 26, 212
Геродот 205
Геррес И.-И. 258
Герхард Д. 355
Герцен А.И. 229, 247, 282
Гершель У. (Ф.В.) 201
Гершензон М.О. 12, 43, 44, 217,
247, 271
Геснер С. 502, 503, 504
Гете И.-В. (Goethe J.-W.) 47, 49,
59, 64, 70, 92, 177, 197, 199,
202, 214, 233, 368, 371, 372,
375, 376, 389, 390, 501, 562
Гефест 394
Гилли К. 28
Гинзбург Л.Я. 202, 247
Гиппиус В.В. 12, 51, 52, 58, 61,
67, 72, 74, 163, 217, 299, 317,
385, 391,411,414,415,422,
437, 504, 505, 520, 585, 607
Гитин В. 602
Глебов А.Н. 58, 62, 277
Глинка С.Н. 622
Глинка Ф.Н. 44, 89, 109, 148, 211,
229, 233, 235, 266, 400, 403,
414, 433, 446, 501, 521, 544,
547, 555, 560, 566, 607
Гнедич П.П. 87
Гоголь В.А. 175, 193, 194, 621, 655
Гоголь Е.В. 221, 586
Гоголь М.И. 68, 163, 175, 193, 194,
221, 223, 290, 339, 585, 586
ГолдсмитО. 188, 369
Голицин А. Б. 80
Голованов В.В. 435
Головин В.В. 327, 347
Голота П.И. 595, 596, 607
Голубинский Ф.А., прот. 44, 45
Гольденберг А.Х. 528, 530
Гольц Т.М. 58
Гомер 536, 588
Гончаров И.А. 616
Гончаров С.А. 7, 53, 60, 72, 122,
132, 171, 172, 185, 302, 364,
500, 528, 530, 570, 643
Гончарова О. 33
Гораций 368
Гордин Я.А. 44, 80, 421
Гофман Э.Т.А. (Hoffmann Е.Т.А.)
37, 52, 76-78, 87, 136, 171,
187, 188, 196-199, 213-215,
280, 310, 357, 358, 362, 381,
660
Указатель имен
389, 396, 412, 413, 422, 427,
432, 437, 441, 445, 453, 455,
459, 468, 588
Грабянка Т. — см. Лещиц-Гра-
бянка Т.
Гракх Г. 300, 301
Гракх Т. 300, 301
Гребенка Е.П. 288, 408, 415, 436,
437,492, 512
Грегг P. (Gregg R.) 332
Греч Н.И. 202, 233, 236, 238, 248,
254, 314, 337, 343, 378, 415—
418,421,423,432,437,438,
447, 448, 452, 479, 493, 497,
499, 503, 538, 546, 554, 568,
625, 654
Гречаная Е.П. 43
Грибоедов А.С. 371, 372, 501
Григорий Богослов (Назианзин),
св. 219, 265, 269
Григорий Нисский, св. 219
Григорий Палама, св. 502
Григорий Синаит, св. 51, 330, 502,
517, 518, 573, 574
Григорьев А.А. 13, 299, 342, 399,
465, 488, 615
Грильпарцер Ф. 37, 78
Гришунин А.Л. 58
Гроссман Л.П. 418, 488, 508
Губер Э.И. 501
Гудзий Н.К. 144, 318
Гуковский Г.А. 127, 214, 300, 316,
342, 398
Гумбольдт Г.-Ф. 438
Гуминский В.М. 528
Гуревич А.Я. 334
Гусев В.И. 293
Гюго В. 205, 206, 251, 280,420,
425, 428, 438, 445, 475, 566
Гюнтер X. (Gbnther H.) 10
Давид 390
Давыдов Д.В. 500
Давыдов И.И. 242
Даль В.И. 112, 320, 335, 416, 427,
428, 434, 436, 453, 454, 465,
476, 495, 498
Данилевский А. 290, 292, 322
Данилевский Г.П. 76, 262, 284,
656
Данилевский Р.Ю. 76, 77, 196,
313
Данте 77, 433, 490, 536
Деларю М.Д. 215, 237, 404
Дельвиг А.И. 60
Дельрио М. 393
Дементьев А.Г. 217, 624, 651
Демкова Н.С. 190
Державин Г.Р. 26, 27, 32, 138, 501,
556, 560, 652
Деринг-Смирнова И.Р. 338
Джулиани Р. 382
Дидро Д. 498
Диккенс Ч. (Dickens Ch.) 297, 508,
526
Дике Д. 312
Дилакторская О.Г. 324
Димитрова-Маринова Д. 73
Дионис 211
Дионисий Ареопагит, св. — см.
Псевдо-Дионисий Ареопагит
Дмитриев В.М. 47
Дмитриев И.И. 368
Дмитриев М.А. 35, 41, 43, 234,
453
Дмитриев-Мамонов М.А. 25, 26
Дмитриев-Мамонов Ф.И. 400
Дмитриева Е.Е. 8, 202
Дмитрий (Димитрий) Ростовский,
св. 324
Добиаш-Рождественская О.А. 469
Добровольская В.Е. 328
Дольче (Дольчи) К. 371
Достоевский Ф.М. (Dostoevskij F.)
81, 173,250,297,408,443,534,
584
Драгоманов М.П. 73, 75, 78, 81,
142
Указатель имен
661
Дриссен Ф. (Driessen F.C.) 54, 77,
154, 159, 187, 193, 220, 340,
417,421,459
Дубровский А.И. 28
Дузётан 30, 416, 477
Дурново Н.И. 133
Дурылин С.Н. 40, 74, 372
Душечкина Е.В. 596
Дюрер А. 378, 517
Дютуа М. 30
Ева 28, 32, 185, 456
Евецкий О.С. 439, 440
Еврипид 54, 211
Евфимий 343
Егоров Ю. 69
Егунов А.Н. 309
Ездра (Эзра) 34, 148
Екатерина II 24, 27, 138
Екатерина II (как лит. персонаж)
106, 136-138, 150, 159, 160
Екатерина Сиенская, св. 139
Елагин И.П. 23
Елена 43, 236, 404
Елистратова А.А. 10, 302, 376, 418,
508, 510, 518, 526, 527
Емичев А.И. 371
Енох (Энох) 148, 233, 399, 400
Епифаний (Славинецкий), иером.
329
Еремина Л.И. 306
Ермаков И.Д. 193, 324, 331
Ершов П.П. 211, 280
Есюков А.И. 39
Ефименко П.С. 267
Ефимовский А. 234
Ефрем Сирин, св. 42, 375, 640
Ешевский СВ. 44
Жаботинский В.Е. 607
Жан-Поль (Рихтер И.П.Ф.) 536
Жанен Ж. 499
Жанлис М.-Ф. 320, 491
Жирмунский В.М. 82, 318, 372, 375
Житомирская З.В. 196
Жуй В.Ж. де 294, 297, 413
Жуковский В.А. 43, 47, 52, 61, 69,
70,83,86,87,95-99, 111, 190,
193, 197, 201, 225, 233, 289,
291,369, 375,478,500,558,
563, 585, 588, 601, 614-616,
652, 653
Забелин И.Е. 219
Завитневич В. 585, 650
Загорский М.П. 515
Загоскин М.Н. 90, 202, 298, 308,
315, 375, 408, 416, 417, 427,
436, 454-456, 496-498, 501,
502, 506, 508, 510, 512, 525,
545, 547, 552, 554, 564, 567,
571, 596-598, 630, 637
Зайковский В.Б. 190
Залесский Б. 284
Замалеев А.Ф. 73
Замотин И.И. 244
Зевс 27, 28, 62, 465
Зелдин В. (Zeldin J.) 10, 53, 306,
543
Зеленин Д.К. 73, 112, 365, 430,
479
Зеньковский В.В. 12, 52, 306, 314
Зернов Н.М. 40
Зиновьев А.П. 270, 547, 562
Золотусский И.П. 10, 51, 391, 596
Зорин А.Л. 244
Зотов P.M. 208, 468, 496, 617, 618,
621, 623
Зряхов Н.И. 600
Зубков С.Д. 492, 516
Зубов В. 551
Иваницкий А.И. 102, 156
Иванов А.А. 616
Иванов В.В. 28, 105, 117, 213, 225,
605
Иванов В.И. 40, 49
Иванов П.В. 82
662
Указатель имен
Иванов-Разумник Р.В. 55
Игнатий (Брянчанинов), св. 41,
42, 150, 432, 446, 502, 529
Игнаций, свящ. 84
Иезекииль 469
Иеремия, патр. константиноп. 328
Иероним, св. 304
Изида 26, 33, 34, 36, 211, 219, 468,
470, 477
Измайлов А.А. 523
Израиль — см. Яаков
Иисус Сирахов 27, 33
Ильин Н.С. (капитан Ильин) 230,
441, 529, 615
Ильмаринен 394
Илья Муромец 560
Инститорис Г. 331
Иоанн Богослов, ап. 91, 141, 556
Иоанн Дамаскин, св. 375
Иоанн Златоуст, св. 265, 269, 375,
406, 653
Иоанн Креститель — см. Иоанн
Предтеча
Иоанн Лествичник, св. 502
Иоанн Предтеча (Креститель) 75,
91, 92, 158, 324, 628, 630, 633
Иоасаф, св. (царевич) 552
Иов 402
Иосиф 210, 211, 212
Иосиф Обручник 326
Ирвинг В. 52, 213, 298, 385, 409
Ирина, имп. 270, 271
Ириней Лионский, св. 234, 236,
469
Ирод 91, 169
Ирсетская Л. 45
Исаак Сирский (Сирин), св. 42
Исаакий Далматский, св. 333
Исаев Ф.М. 414
Исайя 557
Исайя Отшельник, св. 41
Исупов И.М. 112
Иуда 81, 82
Иуда Фома — см. Фома, ап.
Иустин Мученик, св. 339
Йейтс Ф.А. 22, 148, 149
Йонас Г. (Jonas H.) 36, 333, 365,
450, 569
К.А.Н. 201
К.В. 623
К-ъ А. 409
Каганская М.Л. 610
Кадлубовский А. 190
Казаков Н.И. 244
Каин 78, 79, 81,82, 177
Кайль Р.-Д. (Keil R.-D.) 321, 478
Кайсевич И. 284, 291
Калашников И.Т. 255, 418, 624
Калигула 429
Каменский З.А. 45, 206, 217
Каменский П.П. 230
Канова А. 381
Кант И. 55-58, 61, 220, 253, 621
Кантемир А.Д. 438
Канунова Ф.З. 97
Капнист В.В. 25, 312
Кар-ъ 187
Карамзин Н.М. 25, 26, 215, 276,
323, 369, 372, 497, 502, 503,
558, 581
Карамзина Е.А. 323
Карасев Л. 602
Каратыгин В.А. 503
Карлинский С. (Karlinsky S.) 11,
90, 98, 193, 201, 219, 580, 581
Карпов А.А. 290, 378
Карпов В.Н. 254, 265
Катарский И. 508
Катков М.Н. 266, 548, 554
Кахана, р. 213
Кашкин Д.Е. 490
Квинси (Куинси) Т. де 298
Квитка-Основьяненко Г.Ф. (Квит-
ка Г.Ф.) 116,492,495,497,
509, 515, 516, 537, 653, 654
Кедров И.А. 253
Кениг Г. 413
Указатель имен
663
Кине Э. 280
Киприан (Керн), архим. 306
Киприан, митр. 147
Киреевская Н.П. 616
Киреевский И.В. 48, 217, 247, 252,
255,257, 285, 301, 313, 370,
391,616, 630
Киреевский П.В. 325, 391
Кирилл Иерусалимский, св. 37,
53, 209, 234
Кириллин В.М. 147, 149
Клайман Т. (Clyman T.W.) 400
Клибанов А.И. 44, 78
Климент Александрийский 208
Клио 277
Клушин А.И. 372
Ключарев Ф.П. 25, 26, 32, 546,
557
Кнорр фон Розенрот К. 439, 440
Княжнин Я.Б. 342, 498, 505
Кожинов В.В. 67, 463
Козлов И.И. 67, 215, 233, 605
Козлов С.А. 391
Козмин Н.К. 45, 264
Козодавлев Ф. 350
Койре А. 29
КокП.Ж. де413
Коковцев Д.А. 515
Кольцов А.В. 229
Комков Г. 394
Кондратьев В. 298
Кони Ф.А. 58, 62
Коновалов В.Н. 59
Константин, вел. кн. 630
Константин, имп. 630
Константин Философ (Кирилл),
св. 40, 630
Константиновский М., свящ. 655,
656
Коппер Дж. (Коррег J.) 53
Корсаков П.А. 411
Косяровский П.П. 19
Котляревский И.П. 312, 457,
498, 522, 594
Кочеткова Н.Д. 24, 32, 39
Кошелев А.И. 55
Кравецкий А. Г. 39
Краевский А.И. 231, 252, 253, 257,
258, 260, 263, 273, 275, 548,
559, 566, 567, 645
Кремер Д. (Kremer D.) 441, 442
Крестова Л.В. 138
Кривонос В. 174, 429
Криничная НА 181, 327, 435, 453
Круммахер Ф.-А. 55
Крутикова Н.Е. 190, 516
Крученых А.Е. 422
Крыжановский Е.М. 326, 328
Крылов В.Н. 59
Крылов И.А. 188, 505, 652
Крюденер В.-Ю. 43
Кугушев Н.М. 597
Кузен В. 55, 247
Кузина Л.Н. 218
Кузмин М.А. 211
Кузнецов А.Н. 391
Кузнецов С. 208
Кузнецова B.C. 73
Кузнецова Е. 67
Кузьмачевский П. 190
Кузьмин А.И. 597, 598
Кузьмина В.Д. 147, 407, 478
Кукольник Н.В. 247, 267, 378, 497,
543-546, 571, 597
Кулешов В.И. 217
Кульман К. 334
Кульман Н. 70
Купер Ф. 311, 362, 495, 497, 515,
594, 596
Курбский A.M., кн. 417, 547
Курганов Н.Г. 112
Кутузов М.И. 528
Кюстин А. де 616
Кюхельбекер В.К. 201, 215, 233,
235, 364, 501,545,551
Лабзин А.Ф. 35, 41, 386, 391, 392,
406
664
Указатель имен
Лабзина А.Е. 33
Л а Буйер 413
Лавров А.В. 262
Лавров А.С. 326
Лажечников И.И. 161, 202, 298,
319, 320, 334, 512, 513, 526,
553, 567, 568, 569, 598
Лакордер Ж.Б.А. 615
Ламенне Ф. 256, 615
Лафатер И.К. 318
Лаферрьер — см. Ранкур-Лафер-
рьер Д.
Лафонтен Ж. де 368
Лебедев В. 248
Лебедев П.А. 222
Лебединцев П.Г. 644
Леви-Строс К. 226
Левицкий Д.Г. 138
Левкиевская Е. 190, 199, 365
Левшин В.А. 116, 144, 145, 191,
401, 453, 523, 603
Лежнев А. (Горелик А.З.) 88, 94
Лейтон Л.Дж. (Leighton L.) 202,
254, 549
Лем Ч. 378
Лемурье 264
Лермонтов М.Ю. 40, 233, 265,
314, 365, 478, 535, 552, 652
Лесаж А.Р. 296
Лефорт Ф.Я. 546
Лещиц-Грабянка Т. (Grabianka Т.)
79
Лизогуб С.С. 650
Лингард И. 258
Лисицин В. 266
Лихачев Д.С. 502, 515
Логвинов Е.В. 40
Ломоносов М.В. (Lomonosov M.)
248, 263, 332, 547, 556, 652
Лонгин — см. Псевдо-Лонгин
Лонгинов М.Н. 38
Лопухин И.В. 25, 27, 31, 32, 44,
79, 339, 460, 520
Лосев А.Ф. 44
Лосскйй В.Н. 219
Лотман Л. 9
Лотман Ю.М. 20, 24, 41, 52, 92,
96, 299, 338, 342, 344, 369,
622
Лукиан 400, 476
Лукьяновский Б.Е. 488
Львов П.Ю. 368, 372, 523, 629
Любимов Н.А. 266
Любич-Романович В.И. 323
Людовик XVI 248
Люсый А.П. 35
Люцифер (Сатана, Сатанаил,
Вельзевул) 29, 30, 74-76, 91,
95, 107, 140, 141-143, 148,
158, 160, 164, 169, 170, 180,
218, 238, 332, 334, 342, 389,
396, 397, 399, 455, 468, 506,
518, 526, 527, 529, 628, 633,
656
Лямина Е.Э. 43, 234, 580
М...ъ Н. 370, 373
Магуайр P. (Maguire R.A.)14, 53
Мазепа И.С, гетман 607
Мазон А. 258
Майков В.Н. 28, 522
Маймин Е.М. 54
Макарий Великий, св. 339, 502
Мак-Гифферт А. 286
Максим Грек, св. 304
Максим Исповедник, св. 400
Максимович М.А. 47, 200, 201,
203, 221, 245, 246, 247, 290
Мальцев А.И. 324, 530
Мамышев Н. 372
Манзони (Манцони, Мандзони) А.
536
Манн Ю.В. 8, 10, 11, 15,21, 54,
96, 105, 127, 128, 174, 217, 288,
302, 318, 412, 413, 418, 426,
443, 490, 501, 505, 518, 532
Мардохай (библ. Мордехай) 607,
608
Указатель имен
665
Мария Магдалина 27, 236
Мария Терезия, имп. 635
Маркевич Н.А. 83
Маркион 390, 398, 470
Маркиш СП. 301
Марков М.А. 375
Маркович В.М. 197, 415
Марлинский — см. Бестужев-
Марлинский А.А.
Мартынов И.Ф. 392
Масальский К.П. 208
Маслова Г.С. 121, 122, 124, 476,
479
Масон И. (Мейсон Дж.) 406, 449,
537, 641, 653
Матгер Ж. 234
Махно Н. 594
Машинский СИ. 51, 325, 594
Машковцев Н.Г. 378, 382
Мезер Ю. 653
Мейер И.Ф. фон 441
Мейер П. (Meyer P.) И, 15, 122,
125, 130, 354
Мельгунов Н.А. 170, 213
Мельгунов СП. 25, 85, 343
Мельников П.И. (Печерский А.)
44, 127, 312, 326, 333
Мендельсон М. 55
Мережковский Д.С. 52, 245, 569,
571
Мериме П. 38, 594
Мерсье Л.С 400
Местр Ж. де 43, 256, 271
Метьюрин (Матюрин) Ч.Р. 87, 88,
298, 510-512, 526, 597, 602
Мещерская Е.Н. 146
Мещерский И.А. 146
Мещерский Э., кн. 258, 259, 616
Микеланджело (Микель-Андже-
ло) Буонаротти 279, 380
Миллер (Мюллер) А. 279, 386,
653
Милорадович В. 190
Милыунов Н. 48
Мильков В.В. 73, 148, 149
Мильтон Дж. 29, 233, 506, 518,
527, 619, 627
Милюков П.Н. 200, 224, 265
Минерва 138
Миропольский СИ. 44
Михаил, архангел 74, 141
Михайлов А.Д. 419
Михневич И.Г. 253, 254
Мицкевич А. 244, 247, 253, 284,
290, 432, 478, 629
Моисей 209, 210, 219, 220, 333,
341, 398, 467, 468, 470, 557,
630
Мойл Н. (Moyle N.) 190
Молитор Ф.-Й. 256, 439, 441
Молоствова Е.В. 230, 441, 615
Мольер Ж.-Б. 341, 502,510
Монфокон де Виллар Н. 198
Моргенштерн X. 472
Мордовченко Н.И. 201, 254, 386
Морошкин Ф.Л. 556
Морсон Дж. (Morson G.S.) 331
Москаленко А.Т. 343
Мохнатский М. 244
Моцарт В.А. 208
Мочульский В. 469
Мочульский К.В. 12, 52, 73, 221,
653
Муравьев А.Н. 40, 617, 619
Мюллер А. — см. Миллер А.
Мюссе А. де 298
Н-ва СП. 410
Набоко М.В. 144
Набоков В.В. (Nabokov V.) 335,
530, 535
Надеждин Н.И. 45-48, 55, 62,
93, 201, 206, 219, 224, 225,
238, 242-246, 252, 262, 264,
280, 308, 339, 438, 439, 440,
442, 443, 449, 460, 493, 508,
509, 540, 542, 548, 550, 559,
568, 571
666
Указатель имен
Наполеон I Бонапарт 44, 208,
251, 254, 417, 528, 566
Нарежный ВТ. 214, 311, 491, 505,
509, 537, 607
Нахимов А.Н. 312
Неведенский С. 200, 554
Неверов Я.М. 652
Невирова К. 190
Невская Л.Г. 112
Недзельский Е. 76
Некрасов Н.А. 433
Некрылова А. 317
Немцевич Ю. 244
Нешумова Т.Ф. 234
Никандров П.Ф. 47, 217
Никитенко А.В. 253, 256, 257, 260,
287, 501
Никитина СЕ. 40
Николаев О.Р. 546
Николай I (Nicholas I) 45, 80, 231,
232, 244, 255, 265, 287, 292,
502, 547, 561, 616, 617, 622,
653
Николай Мирликийский (Чудо-
творец), св. 82, 190
Никольский П.И. 51
Нил Сорский, св. 653
Нильссон Н.О. 297
Новалис (фон Харденберг Ф.) 36,
49,208,390,432,441,470,653
Новиков Н.И. 23, 27, 52, 92, 147,
392, 393,443,451,581
Новицкий О.М. 254, 256, 259, 260,
333
Новичкова Т.А. 73, 152, 601
Носов В.Д. (псевд.) 12
Облеухов Д.А. 438, 439, 440
Ободовский П.Г. 78
Оболенский В.И. 55, 57, 59—62,
215, 277
Овидий 368
Овсянико-Куликовский Д.Н. 55,
518
Одоевский А.И. 31, 43
Одоевский В.Ф. 25, 47, 54, 55,
65, 66, 162, 201-203, 215, 217,
229, 248,254, 280, 310,311,
381,400,501, 570, 581
Окен (Оккенфус) Л. 200
Олин В.Н. 74, 75, 408, 409, 547,
558, 568
Орел В.Э. 15
Ориген 45, 477
Орлай И.С. 51, 76
Орлов А.А. 301
Орлов В.Н. 243, 245, 254, 262
Орловский А.О. 331
Осетров Е.И. 596
Оссиан 553
Островский А.Н. 337
ОТул Л.М. (OToole L.M.) 300,
428, 434, 442
Павел, ап. (Савл, Paulus) 85, 224,
225, 320-322, 329, 339, 443,
470,471,502,527,528,530,637
Павлик М.И. 75, 143
Павлов М.Г. 47, 62, 200, 238, 241
Павлов Н.Ф. 465
Павлова К.К. 196, 552
Панаев И.И. 263, 376, 410, 426,
454, 455, 461, 462
Панов С. 10
Панченко А.А. 326, 483
Панченко А.М. 365, 439, 440
Паперный В. 643
Параскева Пятница, св. 326
Парацельс Т. 28, 29, 149, 199, 201
Паскаль П. (Pascal P.) 12, 52, 634,
653
Пахомов М.С. 307
Переверзев В.Ф. 173
Перетц В.Н. 74, 190
Перцев В.Н. 79
Петр, ап. (св. Петр, Петр Клю-
чарь) 82, 92, 93, 157, 164,
332, 343, 546, 584, 627, 648
Указатель имен
667
Петр I (Петр Великий) 250, 255,
282, 284, 312, 332, 333, 343,
457, 458, 460, 467, 527, 556,
560-564, 570, 571, 600, 648
Петров А.А. 32
Петров В. 195
Петров Н. 647
Петров П.Я. 501
Петрунина Н.Н. 492, 571
Петрухин В.Я. 73
Петухов Е.В. 97
Печерин B.C. 395
Печерский А. — см. Мельни-
ков П.И.
Пигмалион 36, 60, 215, 242, 538
Пико делла Мирандола Ф. 471
Пиксанов Н.К. 44
Пилат Понтий 81
Пинес Ш. (Pines S.) 15, 304, 399
Пис P. (Peace R.)ll, 335
Писарев Д.И. 568
Пифагор 201
Платон (Plato) 25, 27, 29, 45, 46,
54, 55, 61, 64, 68, 208,234,
238, 242, 245, 263-265, 306—
310, 339, 370, 371, 373, 394,
442, 444, 477, 538-542, 549,
550, 559
Платон (как лит. персонаж) 59,
60, 68, 172, 559
Платон, митр. (Левшин П.Е.) 39
Плетнев П.А. 69, 253, 259, 263,
652, 653
Плиний Старший 213, 624
Плотин 45, 177, 234, 259
Плутарх 214, 300, 301
Погодин Д.М. 323
Погодин М.П. 55, 175, 256, 257,
260, 262, 265, 270, 273, 279,
289,290, 313, 332, 339, 365,
366, 369-371, 377, 395,408,
417, 443, 457, 458, 493, 498,
499,516,562,571,586,612,
651, 652
Погорельский А. (Перовский А.А.)
86, 87, 200, 202, 438
Подолинский А.И. 65
Пожарский Д.М., кн. 544, 546
Полевист И. 595
Полевой К.А. 253, 293, 652
Полевой Н.А. 48, 55, 81, 87, 88,
201-203, 232, 235, 236, 238,
242-244, 247, 253, 254, 258,
261, 264, 265, 273, 293, 298,
308, 333, 345, 351, 363, 364,
367, 373, 374, 375, 377, 378,
381-383, 387, 390, 396, 402,
409, 412, 413, 420, 437, 438,
447,453,456,461,496-500,
525, 546, 550, 562, 564, 567-
569, 582, 600, 623, 630, 651,
652
Полежаев А.И. 214, 233, 598
Полищук Ф.М. 262
Померанцева Э.В. 133
Понырко Н.В. 74, 121, 123
ПоповА. 116, 355
Попов М.И. 32, 213, 603
Пордедж Дж. 25, 29, 31, 40, 148,
233, 364
Порфирий 457
Порфирьев И.Я. 74, 81
Потемкин Г.А. (как лит. персо-
наж) 132, 150
Потоцкий Я. 53, 149
Прат Н. 15
Премудрость — см. София
Прийма Ф.Я. 596
Пришвин М.М. 314
Прозерпина 211
Прозоровский Д.И. 147
Прокопович Н.Я. 263
Пропп В.Я. 11,71, 115-117, 120-
122
Проскурин О.А. 15
Проскурина В. 15, 222
Протасов Н. 644
Проффер К. (Proffer C.R.) 490
668
Указатель имен
Псевдо-Дионисий Ареопагит
(Pseudo-Dionisius) 41, 53, 195,
216, 219
Псевдо-Лонгин 56, 59
Психея 36, 640
Пумпянский Л.В. 279, 312, 391,
392
Пустарнаков В.Ф. 45, 247, 307
Пушкин А.С. (Puskin A.S.) 35, 64,
67-69, 77, 94, 96, 97, 200-
202, 217, 229, 246, 262, 268,
269, 285, 287, 289, 301, 331,
400, 403, 404, 408, 438, 500,
511, 533, 544,545, 547, 554,
570, 571, 585, 614, 638, 652
Пушкин В.Л. 500
Пыпин А.Н. 27, 32, 39, 43, 249,
265
Рабинович В.Л. 204
Равиньян Г.Х. 615
Радклиф А. 597
Радлов Э.Л. 44
Радченко К.Ф. 75, 90, 91, 148, 398
Раевский Н.А. 69
Разумова И.А. 105, 365
РаичС.Е. 48, 211, 215, 232
Райхерт К. (Reichert К.) 439
Рамзей (Рамзай) Э.М. 23, 35, 149
Ранкур-Лаферрьер Д. (Rancour-
Laferriere D.) 10, 193, 219, 220,
343, 354, 422, 428, 457, 468,
483, 627
Ранович А.Б. 468
Ранчин A.M. 81
Рафаэль 279, 373, 382, 424, 445,
461, 551
РейтблатА.И. 294
Рени Г. 279
Ренни Дж. 201
Репнина-Волконская В.Н. 517
Риттер Г. 264
Рихтер Ж.-П. 233
Ричардсон С. 493
Робеспьер М. 29
Рогов К. 8
Рожалин Н. 372
Розанов В.В. 265, 488
Розанов И.Н. 33, 39
Розанова Л.Я. 314
Розберг М. 251, 566
Розен Е.Ф., бар. 90, 397, 404, 597
Розов В. 72
Ростопчина Е.П. 235, 498
Ротчев А.Г. 59, 60
Ружмон Д. де (Rougemont D. de)
49
Румянцев СВ. 138
Руссо Ж.-Ж. 310, 371, 372, 503, 507
Рылеев К.Ф. 597, 607
Савва В.И. 51
Савл — см. Павел, ап.
Савонарола Дж. 517
Сакулин П.Н. 25, 32, 43, 55, 66,
148, 202, 229, 257
Самарин А.Д. 326
Самарин Ю.Ф. 299
Самовер Н.В. 580
Санд Жорж (Дюплесси А.) 408
Санникова О. 119
Сапожков С. 202
Сарра 28
Сатана — см. Люцифер
Сатанаил — см. Люцифер
Саути Р. 190
Сафиуллин Я.Г. 59
Сафонов Н.Л. 451
Сахаров В.И. 26
Сахаров И.П. 115, 117, 256
Сбоев В. 234
Сведенборг Э. 214, 423, 449, 650
Светоний 214
Свечина А.П. 615
Семевский М.И. 467
Семека А.В. 79, 84, 92
Семененко П. 284, 291
Сенека Л.А. 54
Указатель имен
669
Сенковский О.Н. 202, 205, 231,
254, 279, 296, 313, 377, 378,
392, 394-396, 400, 419, 591
Сен-Мартен Л.-К. де 25, 31, 32,
41, 46, 200, 217, 330, 334, 442,
446, 449, 459, 468
Сен-Симон К.-А. 247
Сенченко М.И. 440, 604
Сервантес М. 536
Сергл A. (Sergl A.) 298, 391
Серединский Т., прот. 646
Серков А.И. 27, 28, 46
Серман И.З. (Serman I.) 15, 29,
33, 489
Сечкарев Be. (Setchkarev V.) 10,
61, 244
Сидонский Ф.Ф. 253, 255, 256
Сидоров Л.И. 148
Сидоров Н.П. 25
Сидоровский Иоанн (ИИ), свящ.
307
Симеон Полоцкий (Ситниано-
вич-Петровский СЕ.) 477
Симон Маг (Волхв) 53, 81, 82, 92,
236, 375
Синявский А.Д. (Абрам Терц) 10,
72, 177, 332, 380, 505, 530, 531,
535
Сиповский В.В. 29, 33, 145, 146,
208, 372,401,630
Сисмонди Ж.Ш.Л.С. де 244
Скабичевский А.В. 52, 517
Скафтымов А.П. 318, 337
Сковорода Г.С. (Skovoroda G.)
24, 25, 28, 33, 39, 44, 62, 78,
85, 220, 223, 261-264, 301—
305, 311, 320, 321, 339, 388,
399, 422, 443, 470-475, 487,
500, 521, 524, 530, 550, 631,
650, 655
Скотг В. 74, 87, 97, 127, 165, 187,
279, 311, 312,429,495,497,
507, 536, 594-597
Скунць П.М. 75
Славгородская Л.В. 396
Смирнов И.П. 11, 101, 123, 338
Смирнова-Россет А.О. 613, 615,
641
Смирнова Е.А. 52, 297, 368, 478,
502, 505,511,521,540,542,
637, 653
Снегирев И.М. 40, 325
Собел P. (Sobel R.) 10, 191, 214,
220
Соколов А.Н. 490, 597
Соколов Б. 190
Соколовская Т.О. 25, 32, 71, 92
Соколовский В.И. 27, 63, 202,
375, 522
Сократ 263, 264, 309, 538-540
Соллогуб В.А. 408, 412, 413, 423,
425, 453, 455, 497, 565, 615,
625
Соловьев B.C. 198
Соловьев СМ. 516
Соломон 26, 133, 607
Сомов О.М. 83, 85, 87, 160, 235,
373, 549, 571
София 23-28, 31, 33, 35-37, 40,
42, 43, 45, 48-50, 53, 54, 61,
71, 138, 149, 236, 240, 242,
259, 263, 276, 369, 372-374,
376,404,441,451,469,470,
492, 494, 517, 520, 534, 555,
557-559, 573, 625, 649
Софронова Л.А. 81, 253, 262, 443
Сперанский М.М. 59
Спиноза Б. 47
Средний-Камашев И.Н. 235
Срезневский И.И. 234, 262
Стагнелиус Й. 43, 546
Сталь Ж. де 244, 254, 255, 288,
534, 548, 558, 567
Станевич Е. 622
Станкевич Н.В. 247, 259
Станюкович Л. 9
Стендер-Петерсен A. (Stender-
Petersen A.)77
670
Указатель имен
Степанов А.П. 248, 249, 373,
492,494,495,497,505, 510,
515, 521, 525, 627
Степанов Н.Л. 392
Степанов Р.С. 42
Стерн Л. 299, 302, 324, 327, 396,
435
Стефенс — см. Стеффенс
Стеффенс (Штеффенс) X. 258
Страус — см. Штраус Д.Ф.
Страхов Н.И. 188, 330, 401, 456
Стреблова И. 196
Строганов М.В. 504
Строганов С.Г. 208
Струговщиков А.Н. 233
Струйский Д.Ю. (Трилунный)
397
Стурдза А.С. 43, 614, 615
Сулакадзев А.И. 439
Сумароков А.П. 333, 505
Сумароков П.И. 632
Сумцов Н.Ф. 51
Сумцов П. 190
Сушков М. 402
Тайлор Б. 142
Тарабукина А.В. 39
Тарасенков А.Т. 434
Тарле Е.В. 259, 334
Тассо Т. 48, 232, 391
Татаринов А.Н. 619
Татаринова Е.Ф. 44
Татищев С.С. 653
Теккерей У. 526
Темпест Р. 257
Теофил (Феофил) 377
Тепляков В.Г. 49, 374, 404
Тер-Григорян-Демьянюк Н.Э. 440,
604
Терещенко А.В. 479
Терлецкий В. 79
Терновская О.Н. 506
Террасой Ж. 35, 211
Терц А. — см. Синявский А.Д.
Тик Л. 37, 48, 52, 65, 66, 76-79,
82, 86, 87, 93, 196, 197, 213,
214, 258, 310, 402, 425, 468
Тимофеев А.В. 48, 202, 233, 235,
238, 239, 247, 298, 373, 377,
378, 392, 394, 395, 402, 409,
414, 420, 422, 424, 427, 430,
445-447,461,491, 501, 582,
583, 588, 589
Титов В.П. 48, 229, 403, 633
Тихон Задонский, св. 39
Тихонравов Н.С. 93, 329, 399, 400
Тициан 279
Толстая Е.Д. 15, 633
Толстая СМ. 39
Толстой А.П. 641
Толстой Л.Н. (Tolstoj L.) 318, 365,
492
Толстой Н.И. 123
Толстой Ф.И. (Американец) 43,
293, 505
Толстой Я.Н. 493
Топорков А. 73
Топоров В.Н. 25, 40, 105, 117, 213,
218, 605
Траубе Л. 469
Трилунный — см. Струйский Д.Ю.
Троицкий И.Д. 287
Трофимов А.А. 172, 427
Трощинский Д.П. 51, 78, 80, 195
Трубецкой Е.Н. 19, 655
Трубецкой Н.Н. 30
Тукалевский В.И. 27, 41
Туманский В.И. 232
Турбин В.Н. 104
Тургенев А.И. 290, 571
Тургенев И.С. (Turgenev I.) 69,
621
Турьян М.А. 229, 230, 252
Тынянов Ю.Н. 211, 300, 442, 578,
584, 652
Тютчев Ф.И. 211, 215, 218, 233,
293, 432, 544, 616
Указатель имен
671
Уваров А.С. 332, 475
Уваров С.С. 229, 244, 249, 251,
252, 254, 258, 259, 285, 613,
621
Ульянов Н. 52, 324, 325
Умбрашко К.Б. 516, 652
Уортман Р. 244
Усок И.Е. 217
Успенский Б.А. 82, 112, 118, 139,
161,213,605
Ушаков В.А. 233, 253, 372, 414,
422, 435, 468, 625
Фальконе Э.-М. 343
Фангер Д. (Fanger D.) 10, 297, 300,
434
Февр A. (Faivre A.) 41
Федоров Б.М. 417, 546, 547
Федоров В.В. 490, 594
Федотов Г.П. 40, 74, 326
Фенелон Ф. де Салиньяк де Ла
Мотт 28, 35, 262
Феодор Студит, св. 54, 330, 375
Феодора (Александрийская), св.
432
Феофан Затворник (Говоров Г.В.),
св. 650
Фердинанд Брауншвейгский 38
Фестьюжер Ж. 22
Фет А.А. 516
Филатова Н.М. 244, 247
Филарет, митр. (Дроздов В.М.)
255,441,452, 502
Филдинг Г. 422, 428, 536
Филон Александрийский 41, 219,
276, 442, 443
Философов А.А. 440
Фихте И.Г. 244, 621
Фишер А.А. 253, 256, 265, 630
Флейшман Л.С. 15
Флоренский П.А. 40
Флориан Ж.П.К. 503, 504
Флоровский Г.В. 43, 46, 444, 614,
615
Фома, an. (Thomas) 35, 145, 146,
209, 210, 375, 627
Фома Кемпийский, блж. 262,
612, 653
Фомин Д. 190
Фонвизин Д.И. 24, 210, 211, 212,
373, 438, 466, 590
Формозов А. 273, 282
Фосс И.Г. 70, 400
Фотий, митр. (Спасский П.Н.)
421
Франклин Б. 494, 653
Франко И.Я. 73, 82, 190, 397
Франковский А. 324
Фридрих К.-Д. 550
Фризман Л.Г. 469
Фуке де ла Мотт Ф. 201, 216
Фурье Ш. 247, 302, 423
Фуссо С. (Fusso S.)ll, 391
Ханзен-Лёве О. 8, 53, 329
ХемницерИ.И. 311, 505
Херасков М.М. 24, 26, 28-30, 33,
34, 39, 51, 78, 82, 83, 85, 145,
146, 149, 151, 170, 208, 210—
212, 345, 390, 392, 406, 432,
469,490, 518-521, 523, 524,
527, 531, 546, 590, 621
Хиждеу А. 262, 263
Хипписли Э. (Hippisley A.) 451,
456, 468, 470, 478
Хмельницкий Б. 89, 607
Хомяков А.С. 239, 254, 552, 616
Хохм£ — см. София
Царынный Андрий (Строжен-
коА.Я.) 173
Цезарь Ю. 214
Цейтлин А. 408, 423, 450
Цивьян Ю.Г. 442
Цимбаев Н.И. 244
Цицерон 214, 394
672
Указатель имен
Чаадаев П.Я. 43, 222, 247, 252,
257, 271, 282, 289, 548, 561,
571, 648
Чаговец В.А. 650
Чан Кай-ши 250
Черная Л.А. 31
Чижевский Д.И. (Tschizewskij D.)
12, 52, 72, 78, 80, 85, 195, 197,
217, 230, 298, 301-303, 330,
337, 365,386,424,431,470,
477, 483, 520, 614, 651, 653
Чистов К.В. 139, 530, 630
Чичеров В.И. 326
Чудаков Г.И. 70, 71, 76, 93, 213,
385, 505,511,569, 570, 594
Чулков М.Д. 145, 151, 212, 213,
396, 603
Шад ИД. 51
Шаликов П.И. 545
Шамбинаго С.К. 12, 52, 190, 306,
518
Шампольон Ж.Ф. 208
ШапираД. 15,213
Шапиро Г. 78
Шапошник В.А. 219
Шаргородский С. 9
Шаржинский С.Д. 594
Шаровольский Г. 70
Шарыпкин Д. 43, 546
Шатобриан Ф.Р. 256, 273, 280,
591
Шаховской А.А. 42, 371, 525, 622,
629
Шварц И.Г. 27, 41
Шведова С. 72
Швейник Г. 472
Шевченко Т. Г. 284
Шевырев СП. 48, 50, 59, 64-66,
109,211,217, 239-241, 245,
246, 251, 252, 254, 255, 259,
264-266, 285, 291, 442, 476,
490, 501, 508, 515, 517, 523,
525-527, 533, 534, 536, 538,
542, 547, 549, 550, 556, 557,
560-562, 566, 619, 633, 637,
640, 647, 652, 654
Шекспир У. 395, 536
Шеллинг Ф.В. 36, 45, 47, 50, 55,
63, 177, 178, 195, 200, 201,
216-218, 224, 239, 241, 244,
245, 255, 256, 258, 263, 307,
370, 563, 570, 621
Шенрок В.И. 164, 170, 292, 329
Шидловский А. 411
Шилейко В.К. 332
Шиллер Ф. 37, 47, 55, 56, 70, 76,
90, 214, 219, 279, 293, 370, 390,
594
Шимон бар-Йохай, р. 213
Шипфлингер Т. 24, 25, 40
Ширинский-Шихматов С.А. 490,
551
Шихматов — см. Ширинский-
Шихматов С.А.
Шишков А.С. 42, 432, 622
Шлегель А. 244
Шлегель Ф. 244, 245, 441, 536
Шлецер А.П. 279
Шмид В. 415
Шнейдер Л. 653
Шнейдер М. 15, 213
Шолем Г. 150, 446
Шпет Г. Г. 44, 200, 244, 247, 253,
254
Шпикер С. 9, 53, 59
Шпренгер Я. 331
Шрайер X. (Schreier H.) 10, 12,
52, 653
Штарк И.-А. фон 32
Штендер Г.Ф. 545
Штильман Л. 546
Штраус Д.Ф. 256
Штуцман 244
Штырков С. 106
Шуберт Г. 200, 258
Шушарин Д.В. 431
Указатель имен
673
Щербатов М.М. 622
Эвен-Зоар И. (Even-Zoar I.) 442
Эйзенштейн СМ. 287, 569
Эйхенбаум Б.М. 294, 300, 302,
410,411,431,434,487,488
Эккартсгаузен К. (Eckartshausen К.)
28, 32, 35,41,45,46, 84,200,
208, 212, 230, 247, 391-393,
399,444,446, 507, 521, 557
Экхарт Мейстер (Экхарт Иоанн)
653
Элекзандер A. (Alexander А.Е.) 308
Элиаде М. 143, 151, 158
Эмпедокл 224
Энгельгардт Н.А. 21, 495, 505
Эндель М.И. (Endel M.) 23, 26,
440, 444
Эннекен П. 413
Эннойя — см. София
Эпинойя — см. София
Эрлих В. (Ehrlich V.) 10, 15, 331
Эсфирь (Есфирь) 508
Эткинд Е.Г. (Etkind E.) 15
Эшенмайер Х.А. 256
Ю.Ф. 495, 505, 509
Юнг (Янг) Э. 42, 308, 514
Юнг-Штиллинг И.Г. (Штиллинг Г.;
Jung-Stilling J.H.) 8, 23, 28,
35, 36, 45, 51, 65, 80, 212, 219,
220, 224, 230, 233, 330, 386,
392, 404, 406, 432, 469, 470,
478, 518, 521, 522, 523, 565,
629, 631, 635
Юстиниан, имп. 270
Яаков (Иаков) 607
Языков Н.М. 498, 520, 552, 586,
619, 641
Якоби Ф.Г. 45
Якубович Л.М. 233
Якушкин П.И. 325
Янушкевич А.С. 97
Яньский Б. 291
Ястребцов И.И. 222, 561
Ястребцов И.М. 215, 222-224,
252, 282, 289
Яценко М.Т. 72
Adam 439
Alexander A.E. 308
Arnim L.A. von 441
Baehr S. 31, 33, 92,208,211
Bailey J. 117
Balzac O. de 297
Bernheimer Ch.C. 463
Bevan A.A. 146
Billington J.H. 46
Bitov A. 506
Boehme J. 47
Boele O. 432
Boratynsky E.A. 218
Bornkamm G. 146
Burmistrov K. 23, 26, 440
ClymanT.W. 116,400
Coudert A. P. 439
Cross A.G. 27
Danilewicz M.J. 79
David Z.V. 24, 28, 39, 43, 45, 47,
217, 229
Dickens Ch. 297
Dostoevskij (Dostoevsky) F. 195,
297, 302
Driessen F.C. 54, 77, 159, 187, 220,
459
Eckartshausen K. 41, 43
Ehrlich V. 10, 331
Endel M. 23, 26, 440
Etkind E. 43
Even-Zoar I. 442
Faivre A. 41, 43
Fanger D. 10, 297
Franzmann M. 146
FussoS. 11, 391, 506
Geiger M. 35
Goethe J.-W. 49, 199
674
Указатель имен
Goodman-Thau E. 139, 441
Grabianka T. 79
Gregg R. 332
Gunther H. 10
Hall M.P. 318, 477
Hansen-Lowe A. 8, 329, 331, 543
Hennecke E 146
HippisleyA. 451,468, 478
Hoffmann E.T.A. 198, 441
Jonas H. 36, 49, 112, 141, 175, 236,
302, 333, 340, 365, 375, 389,
390, 394, 398, 404, 450, 517
Jung-Stilling H. 35
Karlinsky S. 11,68, 193,201,580
Keil R.-D. 321, 478
Klein A.F. 146
Kononenko N. 326
Kopper J. 53
KremerD. 441,442
Leighton L.G. 217, 244
Lomonosov M. 407
Maguire R.A. 14, 53, 177
Mason E.C. 49, 199
Mazon A. 259
Mathewson R. 53
Meyer P. 11, 125
Morson G.S. 331
Moyle N. 190
Nabokov V. 335, 530
Nicholas I. 244
Nivat G. 43
Novotny F. 307
OToole L.M. 428
Pascal P. 52, 634
Paulus 478
Peace R. 11, 335
Perry R.B. 287
Pines S. 400
Plato 307
Pratt S. 218
Proffer C.R. 490
Pseudo-Dionisius 53
Puech H.-Ch. 77, 147, 431
PuSkin A.S. 229
Rancour-Laferriere D. 10, 92, 116,
117, 193,428,627
Reichert K. 138, 439, 441
Riasanovsky N.V. 244
Rosen Ch. 550
Rougemont D. de 49
Rowe W.W. 308
Schillinger J. 460
Schneider H. 444
Scholem G. 23
Schreier H. 10, 52, 640
SeiglA. 298, 391
Serman I. 43, 407
SetchkarevV. 10,61, 117
Skovoroda G. 302
Sobel R. 10, 191, 220
Spieker S. 8, 59
Stender-Petersen A. 77
Stephen L.B. 27
Stilman L. 177, 279
Strada V. 43
Thiei^en P. 478
Thomas 146
Tolstoj L. 195, 302
Tschiiewskij D. 195, 262, 298, 302,
337, 365, 407, 478, 651
Tuigenev I. 195, 302
Udolf L. 229
Weber H.B. 202
Weber J.-P. 329
Weisskopf M. 43
Woodward J.B. 11, 331, 561
Zeldin J. 10, 53, 92, 306, 543
Zerner H. 550
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие ко второму изданию 1
Предисловие к первому изданию 10
Часть первая. ЕГИПЕТ
Глава первая. «СТРАШНЫЕ ГРАНИТЫ» 19
Дорога и цель 19
Метафизическая доминанта 20
София 23
Антисофия 27
Мартинистская космогония 31
Духовный экстаз, ритуал и утопия 32
Путь в Сион 33
Изгнание и возвращение 35
София-Галатея 36
Православная рецепция теософского сюжета 38
Исихазм александровской эпохи и София-Русь 42
Теософия православная 44
Романтическая метафизика 46
Ближайшие контексты Гоголя 51
Платонизм Жщ 54
Примирение или бегство 64
Приобщение к авторитету 67
ГК и переход к Вечерам 70
Путешествие за гнозисом 71
Дуализм фольклорный и романтический 72
Каинов род 76
Теософская география 82
«Наркисс» Сковороды 85
Отечественные источники СМ 85
Марлинский и СМ 88
Страшный суд 90
Богомильская и масонская традиции в ВНИК 91
Людвиг Тик 93
Пастор Фома Григорьевич 94
676 Содержание
Союзные демон и ангел 95
«Здание поэзии» 96
Жуковский и ранний Гоголь 97
Глава вторая. ДРУГ ИЗ ПЕКЛА 100
Локализация образов 100
Дробление как демонизм 101
Негативные персонажи 102
Черт — захватчик и разъединитель 103
Дорога и воссоединение мира 104
Дьявол-вожатый 105
Память о небе 105
Динамика и оборотничество 106
Низшее или мнимое бытие 107
Искуситель 107
Поиски альтернативы 108
Встреча 108
Шум и молчание 108
Первый зов и отзыв 108
Очи, песня и смех 109
Пресечение контакта. Потеря объекта и слова 110
Тишина ПО
Враждебное слово и глумление, подавляяющие
героя 111
Временная смерть как потеря ума 111
Поиски наставника 113
Приметы демонов 114
Две разновидности встречи с демоном-посредником ..115
Греховная трапеза 116
Жилище демона 117
Экспозиция визита: молчание и неприветливость
хозяина-чародея 117
Глумление демона и перенос его магических
действий на героя 118
Бегство от помощного демона 120
Встреча с демоном-проводником как предварительное
(дорожное) испытание 120
Первая материализация знания: дорожное
переодевание 121
Смена пола 122
Пространственная инверсия героя 123
Декапитация 123
Огонь 124
Содержание
Первый суд: удар по враждебному старшему персонажу
и захватчику: разрушение и переворачивание
прежнего мира 124
Адаптация и маскировка 126
Вольная пляска 126
Индуцированное поведение 127
Враждебная толпа 128
Спуск и боковой путь 128
Новый помощник 129
Лачуга и дворец. Загробное двоемирие 129
Зазеркалье и подводный мир 130
Потустороннее двоевластие 131
Бесплотность сакральных сил 131
Тишина, предваряющая встречу 132
Загробный смех над героем и его зов 132
Главное испытание и возвратный симметрический
ход 133
Воплощение сакральных сил и небесный брак 138
Материализация сакрального знания и помощного
слова 138
Дуализм и объективация. Богомильские истоки
сюжета и его глубинное противоречие 139
Пятые врата и седьмой чертог 147
Город звездного змея 150
Новая временная смерть и кара 132
Заключительное очищение пробудившегося героя ... 153
Новый суд как изгнание беса и освобождение старшего
персонажа. Примирение с ним и получение санкции
на свадьбу 154
Предсвадебный отзыв героини 155
Заключительное переодевание героя и свадьба
как окончательное воплощение слова 155
Проблема ВНИК: соотношение слова и материи ... 156
Парадоксы материализации 159
Запрет на слово 160
Победа дьявола и новое пленение мира 161
Итоги 165
Глава третья. ПОДЗЕМНЫЙ БОГ 168
Враг рода человеческого 168
Плененные звезды 169
Сатанинский отец 172
«Женщина влюблена в черта» 173
678
Содержание
Два творца 174
Душа предка 174
Субстанциальный двойник 175
Смена знака 176
Неоплатоническое созерцание 177
Замогильная родина 178
Утрата сакральной альтернативы 179
Заколдованный дед 180
Путешествие из Могилева в Гадяч 183
В: дискредитация «Божьего слова» 188
Бесцельный путь 188
Встреча с ведьмой 190
Хутор 192
Мертвый отец 193
Массовая метафизика 202
Эстетизм В 203
Пирамиды сотника 204
Тьма египетская 206
Египетские испытания 208
Иосиф Прекрасный 210
Подземное солнце 211
Мумия 212
Роковой взгляд и отторжение души 214
Отрицательная теология 216
Вий - Сый 218
Тарабарская грамота 221
Хома Брут, Ястребцов и Чаадаев 222
Телесное разложение церкви 224
Финал 225
Часть вторая. ВАВИЛОН
Глава четвертая. МЕЧТА И СУЩЕСТВЕННОСТЬ 229
Тридцатые годы 229
Гностический романтизм 232
Высвобождение «мысли» 236
Образ и подобие 239
Поиски синтеза 243
Официальный утопизм 248
Националистические амбиции 249
Русская идея и западные влияния 252
Католические союзники 256
Наука в кафтане 258
Народный Сократ 261
Содержание
Византийское и платоническое наследие 264
Царь как абсолютный разум и сакрализация
начальства 265
Гоголь на идеологическом фоне десятилетия 267
Гоголь о Византии и православии 269
Миссия римского папы 271
Прогресс по Гоголю 272
Утраченное величие 275
Богомильская эстетика 276
Эстетический синтез по Гоголю 278
Вражда к восточному деспотизму 281
Украинский национализм 282
Русофильские и охранительные тенденции 285
Рев как жандармская пьеса 287
Пространство болота 288
Уход из России 290
Полонофильство и полонофобия 291
«Русская грудь» 292
«Неистовая» словесность и нравоописательный
очерк 293
Вавилон Бальзака и сатанинский город Гоголя 297
«Поэзия» и «проза» 298
Глава пятая. БОЛОТНЫЙ ГОРОД 299
«Рудокоп» 299
Тиберий Довгочхун 300
Миргород Сковороды 301
ПТ и сюжетика Вечеров 305
Платоновская пещера в ПТ 306
Трансформация старого сюжета 308
Город глупцов 309
Земное правосудие 311
Виланд 312
Часть и безличное целое 313
Атомизация 315
Кукольная комедия 317
Нос — статский советник 318
Соматическая аллегорика 320
Распад «единой плоти» 321
Жертвы из цикория 322
Благовещение и нарушение пятничного поста 323
Параскева Пятница и Богоматерь 326
Хлебное Рождество 327
680 Содержание
Литургия цирюльника 328
Эрос и «волхования» 330
Подводный путь 331
Побег в Ригу 332
Средневековая архаика повести 334
Перекодировка 335
Мельчание и самоуничтожение нечисти 336
Аннигиляция 337
Утрата логоса 338
Пожирание «грамоты» 339
Отцы и дети 341
«Свинья — творение Божие» 341
«Полночный царь» 342
Подводная столица 343
Мнимая вещь 344
«Лачуга» как изнанка «дворца» 344
Хаос и растущие тени 345
Снятие мира 346
Проталкивание к цели и бесовский бал 346
Роковые помехи 347
Утрата объекта и отчаянье героя 348
Общая однородность демонов в позитивных текстах
второй группы 348
Переодевания 349
Железный дом 350
Пять этапов 352
Погружение и инверсия в МД 353
Бытовые демоны 353
Значительный взгляд 355
Бытовая магия 356
Отказ 357
Встречное предложение демона 358
Глухота, суровость и насмешки 359
Бегство от демона в сочетании с другими мотивами:
негативная подгруппа текстов 359
Синтез мотивов в позитивных текстах 360
Глава шестая. БЕГЛЕЦ И СУДЬЯ 363
«Половина души» — половина слова 363
Имя, душа и зов в СП 364
Родство душ и Августин как общий источник сюжета
о бесслезных похоронах 367
Кулинарная идиллия 368
Содержание
Светская Урания 369
Шарлотта из «Вертера» 371
Рассудительная София 371
София падшая 372
София в плену у хаоса 373
Затонувшая жемчужина 374
Вертер и Поприщин 376
«Скрытая мысль» в П 377
Магизм и богомильство в П 379
Азбука искусства и «анатомирование». Лживый
наставник 381
Азбука и эстетический гнозис 382
Исходное единство обоих начал 383
Младенец 384
Божественная мать и сатанинский отец 385
Темный свет 386
Освобождение света 387
Соединение двух моделей и космическое
охранительство 388
Сюжет о царском сыне в ЗС 389
Источники гностической темы 390
Испания 391
Поприщин — читатель Лабзина 391
Натурфилософская медицина 392
Платоновский демиург 394
Смрадная луна 394
Звезды и буквы 396
Космический бунт 397
Еврейский бог и мистический акосмизм в ЗС 398
Просветительская сатира 400
Побег 402
Тройка и «русские избы» 403
Космическая Русь 403
Борьба за луну 404
Потусторонний и земной суд 405
Судья-Премудрость 407
Глава седьмая. ОБЛАЧЕНИЕ В СЛОВО 408
Из чего сделана «Шинель»? 408
Аскетические графоманы 412
Социальный мученик 413
Святые Акакии 416
Облик и суть 418
682 Содержание
Христос-Неумойка 421
Autocopros 422
Заступник 423
Быт 425
Злая звезда 426
Родословная 427
Как-так 428
Фамилия, происходящая от «башмака» 429
Некрополь 429
Фиктивное родство 431
Ложное крещение 431
Вечная зима 432
Чернильный гомункул 434
Титулярный советник 434
Имя, род и судьба 435
Графомания и каллиграфия 436
Олицетворенные буквы 438
Переписывание букв 441
Буква и дух 443
Иероглифический эрос 444
Каллиграф-визионер 446
Новое или важное лицо 446
Сильный враг 449
Риза 450
Нити и родильная сорочка 452
Поворот судьбы 453
Денежные подсчеты 454
Басурманская рожа 455
Петрович 457
Буквы и шинель 459
Подруга жизни 460
Знак — «значительность» 462
Отвергнутая «фамильярность» 465
Икона на табакерке 466
Сокровенное лицо и «курительный состав» 467
Ларец и квадрат 468
Бог мертвых букв 470
Сковорода и мотив ущербности в Ш 471
Шинель, Акакий и «Халепа та кака» 473
Башмачкин и башмак 474
Суд над значительным лицом и возвращение
с того света 476
Совлечение внешнего человека как раздевание душ . . 476
Земные страсти 477
Согревание покойника 478
Система кодов и проблема модальности 479
Хромой ангел 482
Недовоплощенность как нарративный принцип .... 485
Авторское время в Ш 486
Забвение как знак всеведенья 487
Литературная игра 487
«Второй Бог» 489
Глава восьмая. РУКОПИСАНИЕ ЧИЧИКОВА 490
Введение в жанровый и стилистический генезис . . . 490
Капитан Копейкин 499
Мертвая душа 500
«Именины сердца» 502
Ноздрев 504
Коробочка и шкатулка 505
Набожная ведьма 506
Собакевич 507
Надеждин и «человек-кулак» 508
Плюшкин 509
Замок Плюшкина 510
Сад скупца 515
Погодин и Плюшкин 516
Бесы Средневековья 516
Типы как стадии падения Софии 517
Путь через стихии 520
Заманиловка 521
Сквозь зоны 523
Бричка и хитон 524
Оборотень 525
Червь 527
Антихрист Павел Иванович 527
Апостол Павел Иванович 528
Список душ 530
«Всечеловек» и воплощение России 531
«Фигура фикции» и проблема художественных
типов 531
Гоголь и Чичиков 533
Авторский суд и очистительное примирение 534
Бумажная отчизна 535
Поэма как зов и отклик 535
Душеведение 537
684 Содержание
Психология «Федра» 538
Кони из «Федра» 539
Новая Алкиноя 542
Колесница души 543
Часть третья. ИЕРУСАЛИМ
Глава девятая. НЕБО В ОГНЕ 577
От первой и второй группы к третьей 577
Единение с божеством 579
«Ночи на вилле» 580
Спаситель и вожатый 585
«Красота полная» 587
Рим против французского Вавилона 588
Казачья Энеида 593
Священная война 594
Запорожский Чингачгук 596
О древнерусской и фольклорной традиции 596
Бальзак и готический роман в ТБ 597
«Апофеозы» и влияние драматургии 597
Остап-ирокез 598
Языческая утопия 598
Православная Валгалла 599
Сожженные звезды 600
Другой свет 601
Евхаристия сына, или новое бегство Носа 601
Евхаристия отца 603
Братство смерти 605
Гностический антисемитизм Гоголя 606
Янкель как демон-проводник 608
Тарас-сыноубийца 609
Тарас как Отец Небесный 610
Две редакции 611
Глава десятая. ОБРЕТЕННАЯ ГРАМОТА 612
Гоголь и его друзья в сороковые годы 612
Кризисы 613
Деградация таланта 614
Идеологическая эволюция позднего Гоголя 614
Общественный фон 615
Перекличка с Зотовым 617
Пространство и герои МД2 619
Западные бесы 620
Содержание 685
Педагогика в МД2 620
Глуподумовы и Недосчетовы 621
Долг помещика 624
Улинька-Астрея 625
Взварцы щегольские 626
Крещение Чичикова 627
Креститель 628
Масонский царь 629
Библия и субботний год 631
Погибающая страна 631
От Ветхого Завета к Новому 632
Святой шинкарь 633
Масонский храм и духовное III Отделение 634
Христианский советник ветхозаветного царя 636
Страшный грешник Чичиков 636
Сюжет Гоголя 637
Копии и творения 639
Осмеяние пороков 640
Учитель и ученик 641
Выведывание 641
Рождение богатыря 641
Всероссийский Вий 642
Ланкастерская школа 642
Должность духовенства 643
Церковь и Новый Израиль 644
Тоска по порядку 646
Апокалипсис и рождение Спасителя 647
«Небесный звонок» 649
Последняя повесть Вечеров 649
О жанровых и религиозно-философских источниках
ВМ 650
Северная дверь 653
Указатель имен (сост. К.Ю. Бурмистров) 657
Вайскопф М.Я.
Ва 12 Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст. 2-е изд.,
испр. и расшир. М.: Рос. гос. гуманит. ун-т, 2002. 686с.
ISBN 5-7281-0614-5
Михаил Вайскопф — известный израильский литературовед, ав-
тор монографий «Во весь голос: Религия Маяковского» и «Писатель Ста-
лин», главный редактор журнала «Солнечное сплетение» (Иерусалим).
«Сюжет Гоголя» впервые вышел в 1993 году и вскоре стал биб-
лиографической редкостью. Настоящее издание приурочено к 150-ле-
тию со дня смерти Н.В. Гоголя. Книга посвящена творческой и рели-
гиозно-философской эволюции Гоголя, которая воспринимается как
единый, закономерный процесс.
Особый интерес представляет рассмотрение некоторых произве-
дений Гоголя в контексте масонских жизненно-эстетических стерео-
типов, а также рассуждения автора о гностицизме Гоголя.
Книга предназначена для гоголеведов и специалистов по русско-
му романтизму и истории идей в России.