Автор: Баркова А.А.  

Теги: язык   языкознание   лингвистика   литература   фольклор   фольклорист   художественная литература   дневники  

ISBN: 978-5-94177-011-3

Год: 2009

Похожие

Дневник 1905 - 1907 годов

Дневник 1908 - 1915 годов

Дневники. 1910— 1912 гг

Славянские мифы. От Велеса и Мокоши до птицы Сирин и Ивана Купалы

Текст 
                    АННА БАРКОВА

ВОСЕМЬ
ГЛАВ
БЕЗУМИЯ
Проза
Дневники


А.А. Баркова. 1973 год


АННА БАРКОВА

ВОСЕМЬ
ГЛАВ БЕЗУМИЯ
Проза
Дневники

Москва
2009


ББК
УДК

84 Р7
821.161.1
Б 25

Составители
Л.Н. Таганов, МЛ. Федотова
Вступительная статья
доктор филологических наук
JI.H. Таганов

ISB N 9 7 8 -5 -9 4 17р-0&1лЭ

© Фонд Сергея Дубова, 2009
Текстологическая подготовка.
Комментарии. Примечания.
Оформление


СОДЕРЖАНИЕ

Маргарита Федотова
Об Анне Барковой. От издателя..............................
Леонид Таганов
«Мир сорвался с орбиты..>. Заметки о прозе
Анны Барковой..........................................................

6
12

Проза

Как делается луна..............................................
Восемь глав безумия..........................................
Освобождение Гынгуании .................................
Стальной муж ...................................................
Обретаемое время..............................................
Счастье статистика Плаксюткина.....................
«Стюдень» .........................................................

23
121
240
337
369
377
403

Дневники

Из дневниковой тетради 1917 года. Признания
внука подпольного человека................................
Из дневников 1946-1947 годов .......................
Из записных книжек 1956-1957 годов .............

413
427
468


ОБ АННЕ БАРКОВОЙ
От издателя
Приемлю каторгу и плеть,
Смрад арестантского жилья.
Но, может быть, через столетье
Воскреснет исповедь моя.
А. Баркова

Да, она мечтала об этом страстно. Для этого
мгновенья жила: чтоб был читатель-слушатель-собеседник; чтоб «исповедь - воскресла...». Упрямо
верила, вопреки исторической реальности: «Но к
вам я приду, читающий друг,//Приду после смерти
вскоре.// И спрошу: есть ли у вас досуг// С мертвой,
будто с живой, поспорить?...».
Правда, случилось это пораньше, не через сто­
летье. Что касается официального признания, то
оно вряд ли ожидает абсолютно независимого, от­
важно-честного автора, причем, «вряд ли» - при
любой Системе, любой власти, любом правительс­
тве. А прислушаться к ее мыслям стоило бы и тем, и
другим, и третьим. Хотя бы так, как слушали цари
юродивых
6


Анна Александровна Баркова (1901-1976) роди­
лась в России, в городе Иванове-Вознесенске, в бед­
ной семье. Образование получила в частной гимна­
зии. Семнадцатилетней пришла в ивановскую газету
“Рабочий край”. Публиковала здесь свои репортажи,
фельетоны и...стихи. Не обошлось без романтики
революции, обещавшей свободу и равенство. Но и
она, эта романтика, была у Барковой своеобразной:
ее критический, ироничный ум не мог творить без
сомнений и прозрений. Прозрела быстро.
К двадцати годам Баркова составила свой пер­
вый поэтический сборник - «Женщина». Он вышел
в свет в 1922 году, в Петрограде, с предисловием нар­
кома просвещения А.В. Луначарского. Человек весь­
ма образованный, Луначарский так характеризовал
стихи молодой поэтессы из провинции: «... у неё сов­
сем личная музыка в стихах - терпкая, сознатель­
но грубоватая, непосредственная до впечатления
стихийности».
По настоянию наркома Баркова перебралась
в Москву. Некоторое время (1922-1924) жила в
кремлёвской квартире Луначарских, работала в
секретариате наркомпроса. Здесь создала пьесу
«Настасья Костёр», действие которой разворачива­
ется в Смутное время. (Вышла отдельным изданием
в 1923 году).
Лицемерие было абсолютно чуждо Барковой;
она не захотела принять правила игры по двойным
стандартам, которые вскоре рассмотрела за крем­
левской стеной. («Одно лицо - для посвященных,//
Другое - для наивных масс...»). В итоге - за корот­
кой «дворцовой» эпопеей последовала полубездомная, полуголодная жизнь. Первые три года скита­
лась по чужим углам, пока не получила комнату.
7


Работала судебным хроникером в газете «Правда»
(1924-1929). Печаталась в журналах «Красная новь»,
«Новый мир», «Красная нива».
Но с конца 20-х годов её перестают печатать по
идеологическим соображениям.
В 33 года Анну Александровну арестовали по
политическим мотивам (ст. 58). Случай по тем вре­
менам заурядный: в узком кругу правдистов обсуж­
дали убийство Кирова. Анна бросила фразу: «Не
того убили». «Товарищи» донесли. Результат: от­
правили исправляться в «Карлаг» (Казахстан) на
пять лет. Это было только начало борьбы Системы
с Человеком, у которого отметили «личную музыку
в стихах».
В неволе прошёл самый плодотворный период
жизни.
Три срока в лагерях и тюрьмах (1934-1939;
1947-1956; 1957-1965), а в перерывах - ссылки,
война, фашистская оккупация, инвалидный дом.
И всё это за... мысли, высказанные в узком кругу, в
письмах друзьям, в сокровенных тетрадках! Как не
сойти с ума, не сломаться?! Но сила духа, питаемая
нескудным интеллектуальным багажом, но само­
уважение и широта взгляда, но знание истории с ее
вечными сюжетами помогли ей с честью пройти все
уготованные властью суровые «испытательные по­
лигоны» (Караганда, Инта, Абезь, Тайшет, Потьма).
...Освободилась из заключения и была реаби­
литирована только в 1965-ом. Добралась, одолев все
преграды, до столицы. Долго восстанавливала пра­
ва. Только в 1967-м бездомная, больная, пожилая
политкаторжанка выхлопотала, наконец, пенсию и
комнату в коммуналке на Суворовском (ныне Ни­
китском) бульваре. Отсюда ежедневно, как на служ­
8


бу, ходила пешком в Дом книги на Арбате. Это был
ее клуб. Там, в очередях за книжным дефицитом,
обретала новых знакомых, находила слушателей и
собеседников - книголюбов, озадаченных её стран­
ным видом (в убогой одежонке) и зачарованных её
поразительной, неожиданной эрудицией. Говорят, с
ней консультировались сотрудники РГАЛИ.
Стихи писала до конца дней своих.
Скончалась Анна Александровна в 1976 году.
Прах покоится на Николо-Архангельском кладбище
в Москве. В регистрационном удостоверении запи­
сано: «Колумбарий 3. Секция 3-Б. Ниша 58. Ряд 3».
(Ниша досталась Барковой «что надо» - полностью
совпала со статьей, по которой отбыла три срока в
ГУЛАГе). Кладбищенский архив тех лет сгорел. Так
что эти сведения здесь привожу не случайно.
Хочется продолжить за Баркову словами из того
стихотворения, что начала цитировать выше: «Не
пугайтесь. Здесь только душа моя.// Разлуки она не
стерпела// И вернулась в знакомые эти края,// Хоть
сожгли в крематории тело.// Превыше всего могу­
щество духа// И любви. Только в них бессмертие.//
Вот я с вами иду. Говорю я глухо,// Но услышите вы
и поверите».
...Как собирались архивы ее рукописей, чита­
тели найдут в публикациях Л.Н. Таганова. Его ве­
личество Случай привел ивановского литератора к
Анне Александровне очень удачно: Таганов навсегда
проникся стремлением найти, сохранить и предста­
вить ее творчество новым поколениям думающих
людей
...В 2002 году вышло первое однотомное собра­
ние сочинений поэта и прозаика Анны Барковой.
(...Вечно не та - М.: Фонд Сергея Дубова, 624 с. - се­
9


рия: Народный архив. Век XX. Противостояние:
Человек - Система.). В него вошли стихи, поэмы,
проза, дневники, письма. Публикацию подкреплял
и дополнял очерк ее жизни и творчества, написан­
ный- Л.Н. Тагановым. Бесценный справочный ап­
парат подготовил О.К. Переверзев.
С тех пор об Анне Барковой появилось немало
информации в печатных СМИ, в Интернете, на те­
леканале «Культура», в провинциальной прессе. По
ее творчеству защищают диссертации. Ей посвяща­
ют статьи, рецензии, стихи. А стихи самой Барковой
еще и поют - и любители, и профессионалы. Студия
современного искусства «АЗиЯ-плюс» выпустила
в 2004 году превосходный альбом «Милый враг» с
песнями известной певицы и композитора Елены
Фроловой на стихи Анны Барковой. Песни из этого
альбома нередко звучат в концертных программах.
Все чаще составители включают ее стихи в раз­
личные поэтические сборники, альманахи, антоло­
гии. Их переводят на французский, немецкий, ита­
льянский, английский...
В марте 2009 года в Калуге, где Анна Алексан­
дровна провела под надзором «органов» семь лет,
включая войну и оккупацию, состоялись первые
Международные научные чтения «Анна Барко­
ва: поэт и его время». Чтения прошли с большим
успехом.
Проза Барковой, которая и составила настоящее
издание, известна меньше, чем стихи. Не всё най­
дено, не всё расшифровано. В настоящий сборник
вошли два ранее не публиковавшихся произведе­
ния: «Освобождение Гынгуании» и «Стюдень». Они
нуждались в серьёзной текстологической подготов­
10


ке, тщательной сверке, - как и все ее вещи, дошедшие
до нас в рукописном виде. Остальные произведения
и дневниковые записи печатаются по упомянутому
выше однотомному собранию сочинений Анны Бар­
ковой «...Вечно не та» с некоторыми исправлениями
и уточнениями.
До сих пор мало кто знает, и никто не поставил
на сцене, ее пьесу «Настасья-Костёр». А ведь как
просятся на театральную сцену и в кинофильмы со­
чиненные ею монологи и диалоги, ее образная речь
и яркая фантазия!
Нет пока на земле, даже в родном городе Ивано­
ве, ни улицы, ни переулка, названных ее именем. Но
уже появилась памятная доска на здании частной
гимназии начала прошлого, двадцатого, века - гим­
назии, одарившей ее знаниями и силой духа.
Маргарита Федотова
***

Многочисленные сокращения, к которым прибега­
ла Анна Александровна уже хотя бы в силу особых ус­
ловий жизни и стремительного письма, бегущего за ее
буйной фантазией, раскрыты редактором при помощи
угловых скобок; как, впрочем, и случайно пропущенные
предлоги, союзы, отдельные слова. Недописанные слова
и фразы, подходящие по контексту, заключены в прямо­
угольные скобки. Встречающиеся изредка ремарки са­
мой Барковой - в круглые скобки.
Некоторые комментарии и необходимые примеча­
ния приведены в конце каждого произведения с исполь­
зованием сквозной нумерации.
Составители нашли уместным сохранить особен­
ности авторской орфографии и пунктуации.


«МИР СОРВАЛСЯ С ОРБИТЫ...»
Заметки о прозе Анны Барковой
Прозу Анны Барковой знают меньше, чем ее
поэзию. И это, видимо, закономерно. Все-таки по
своей духовно-художественной сути Баркова пре­
жде всего поэт. Именно поэзия запечатлела слож­
ную цельность ее натуры, где, говоря словами самой
поэтессы,
Все смешалось: низкое с трагическим,
Нежность, горечь, дружба и раздор.
И создался странный, фантастический,
Сложный, неразгаданный узор.
Если применить эту стихотворную самоаттестацию к прозе Барковой, то здесь на первый план,
пожалуй, выйдут два опорных слова: горечь и раздор.
В прозаической части творчества поэтессы сконцен­
трировались ее горькое сознание «небывалого еще в
истории человечества крушения», раздор, расхож­
дение с общепринятым мнением, нежелание участ­
вовать во всякого рода идейных самообольщениях
интеллигенции. Об этом, наверное, лучше и точнее
всего сказала сама Баркова в одном из фрагментов
незаконченной повести, над которой она работала в
пятидесятые годы.
12


Здесь повествуется о некой русской писатель­
нице, «очень пожилой женщине», живущей на бере­
гу Средиземного моря, «предположим, в Антибах».
Эта писательница (своего рода alter ego автора) вне­
запно прославилась не только у себя на родине, но
и во всем мире. Прославилась потому, что «много
ненужных иллюзий в это время нуждалось в едкой
кислоте для того, чтобы внезапно разложиться,
превращаясь в ничто. Такой огненной кислотой ока­
зались произведения этой странной женщины <...>
В этих страшных стихах, парадоксально умных и
злых повестях не было даже столь любимого эсте­
тами изящества, благоухания, грации. Это были ко­
лючие, резкие, далеко не ювелирные изделия. Можно
было оцарапаться о них, можно было испугаться их,
можно было их возненавидеть, но пройти равнодуш­
но мимо них было нельзя».
Иронический подтекст этого фрагмента заклю­
чается, между прочим, в том, что пишет об извест­
ной писательнице и о всеобщей славе ее творений
человек, чье имя по существу было напрочь вычерк­
нуто из современной литературы. Известная в на­
чале 20-х годов поэтесса Анна Баркова, отмеченная
вниманием А. Блока, А. Луначарского, В. Брюсова,
отбывала в 30-е годы свой первый лагерный срок в
Казахстане, жила в военные и первые послевоенные
годы под административным надзором в Калуге,
а в конце 40-х годов снова угодила - в воркутинские - лагеря по пресловутой 58-й статье.
В марте пятьдесят шестого года, казалось, за­
кончились ее лагерные мытарства. Баркову осво­
бодили, согласно указу об амнистии от 27 марта
1953 года. В разряд реабилитированных лиц она не
попала, а это значит - жить ей в Москве приходилось
13


на полулегальном положении. Скиталась по знако­
мым в поисках ночлега. Писала заявления в высшие
инстанции с требованием реабилитации. В начале
1957 года, когда Москва готовилась к Международ­
ному фестивалю молодежи, чтобы не подводить
друзей, помогавших ей хоть как-то существовать в
столице, Анна Александровна уезжает на Украину,
в поселок Штеровка Ворошиловградской области.
В этом глухом украинском углу она целиком
погружается в работу над прозаическими произве­
дениями. Пишет много и быстро. Повести, рассказы,
наброски к романам. Складывается впечатление,
что она спешит высказаться в преддверии новых
надвигающихся на нее бед. И беды не заставили
себя ждать.
В ноябре 1957 года Баркова получила долго­
жданное известие о реабилитации. А буквально
через несколько дней после этого известия была
снова арестована и приговорена к десяти годам
лишения свободы. За что? В первую очередь за ту
самую прозу, которая, можно сказать, с пылу с жару,
с писательского стола (если был таковой!) попала
на стол следователей и вызвала яростную реакцию
у литературных экспертов, привлеченных к новому
делу Барковой. В экспертную комиссию входили:
старший преподаватель кафедры марксизма-лени­
низма Ворошиловградского педагогического инсти­
тута, кандидат философских наук; зам. редактора
Ворошиловградской областной газеты «Молодая
гвардия» и зав. отделом областной газеты «Ворошиловградская правда», член Союза советских писа­
телей. Окончательный вывод комиссии таков: «Все
рукописные материалы Барковой А.А. имеют анти­
советский характер, чернят советскую действитель­
14


ность и своим острием направлены против социа­
листического строя».
Впрочем, Барковой было не привыкать к резко­
му неприятию своего творчества. Сохранился отзыв
Н. Замошкина (1927год) о ее неопубликованной и не
дошедшей до нас повести «Серое знамя». В отзыве
подчеркивалось, что в рецензируемом произведе­
нии ощутимо «сильнейшее влияние Достоевского,
Л. Андреева, Ницше и пр. чертовщины, мистики,
декаданса, мистического анархизма и бандитизма».
На этом основании повесть Барковой зачислялась
в разряд антисоветской литературы. Но тогда всетаки обошлось без судебных санкций. Кстати ска­
зать, единственный, напечатанный в московский
период рассказ «Стальной муж» (журнал «Красная
нива», 1926), обойден вниманием рецензентов.
Реакция первых «критиков» на прозу Барковой
1950-х годов, равно как и судебный приговор (десять
лет за рукописные, никому неизвестные произведе­
ния!), говорили о том, что Баркова попала в самое
яблочко той мишени, в которую она метила. Ее про­
за даже во времена хрущевской оттепели показалась
властям чем-то настолько чуждым, что вечную ка­
торжанку без особого шума поспешили снова упря­
тать за колючую проволоку, а рукописи сдать в сек­
ретные архивы на вечное хранение.
Но жизнь непредсказуема. Через тридцать пять
лет «арестованная проза» Барковой увидела нако­
нец-то свет и оказалась не менее актуальной, нежели
в момент ее создания.
В первую очередь поражаешься интеллектуаль­
ной проницательности Барковой, которая предска­
зала в своей прозе многое из того, что с нами слу­
чилось в последующие десятилетия. Это - распад
15


Советского Союза и крах социалистического лаге­
ря, губительность научно-технического прогресса,
попавшего под власть временщиков, разрастание
конфликта между западным и восточным миром.
Но главное - это предсказание системного миро­
воззренческого кризиса, в котором все мы сегодня
пребываем.
«Эпоха великих фальсификаций. Фальсифици­
руют историю: древнюю, среднюю, новую и новейшую
(историю буквально вчерашнего дня). Фальсифици­
руют науку (свои собственные доктрины, методы и
догмы), искусство, продукты, чувства и мысли. Мы
потеряли критерий для различения действительно­
го от иллюзорного». Эта дневниковая запись сделана
Барковой 25 января 1957 года, а воспринимается как
жгучее откровение сегодняшнего времени.
Не менее актуально и следующее признание,
помеченное тем же днем: «Мир сорвался с орбиты
и с оглушительным свистом летит в пропасть бес­
конечности уже с Первой мировой войны. Гуманизм
оплеван, осмеян, гуманизм «не выдержал».
Новая соц<иалистическая> вера и надежда
(марксизм, «научный социализм») засмердили и
разложились очень быстро. В так называемом буржуазно-демократ<ическом> строе о «широкой де­
мократии» тоже хорошего ничего не скажешь. Ну,
более сносно, более свободно жить для отдельного
человека. А так, в общем, истрепанные лоскуты робеспьеровского голубого кафтана, истертые клоч­
ки жан-жаковского «Общ<ественного> договора».
Вздор. Галиматья...»
Дневники, записные книжки поэтессы стано­
вятся смысловым ключом к «антиутопическим»
повестям Барковой: «Восемь глав безумия», «Как
16


делается луна», «Освобождение Гынгуании». Здесь
возможны параллели с творчеством Г. Уэллса,
О. Хаксли, Дж. Оруэлла, Е. Замятина.
Каждая повесть представляет собой картину
деградации человеческого общества, его неотврати­
мое движение к гибели. Однако, в отличие от клас­
сических антиутопий XX века, Баркова в своих про­
заических произведениях максимально сокращает
зазор между настоящим и будущим. Писательница
склонна думать, что временной запас стабильности
у человечества кончился, и не какое-то отдаленное
будущее, а именно сегодняшняя действительность
заключает в себе смертельную опасность для всех и
каждого.
В повестях Барковой доминирует интеллекту­
ально-диалогическое начало. На относительно ма­
лом пространстве прозаического текста сконцент­
рировано напряженное действие, связанное, прежде
всего, с противостоянием различных точек зрения
на жизнь. Особенно показательна в этом плане по­
весть «Восемь глав безумия», представляющая со­
бой столкновение, многосоставный диалог героини,
за которой узнается сам автор, с дьяволом, приняв­
шим облик заурядного пенсионера-рыболова.
Эта повесть является своеобразной пародией
на классическую дьяволиаду. Князь тьмы, когда-то
гордый, уверенный в своей победе, выведен здесь
усталым и понурым субъектом, обиженным на
людей за то, что они отвернулись от Бога и Дьяво­
ла, попав во власть нового духа - всемирной Пош­
лости. Мировая интрига иссякла. Человечество
вступило в эпоху пародий. «Пошлость, - жалуется
черт, - единственная пища человека вашего послед­
него времени. В мировом плане мы не предусмот­
17


рели такую возможность». И далее «черт-рыболов»
демонстрирует две модели будущего. Западную, где
царит материальное благополучие, но полностью от­
сутствует личностное начало, и коммунистическую,
основанную на насильственном подавлении особо­
го элемента, названного учеными индивидуалином.
Крайности сходятся. И та, и другая модель призва­
ны подтвердить генеральный тезис черта: «Мир по­
гиб давно. Духовно вы все мертвецы».
А как же на это реагирует наша героиня? Она во
многом соглашается с чертом, но духовная капиту­
ляция перед тотальной силой пошлости ей глубоко
претит. Она готова на крайний шаг, на гибель, чтобы
сохранить свое творческое «я».
Бунт разума, не желающего подчиниться то­
тальной нелепице жизни, ощутим и в повести «Как
делается луна», где рассказывается о военном за­
говоре советских демократов, вполне соотносимом
с перестроечными событиями конца 80-х - начала
90-х годов. Авторское отношение к этому заговору
весьма иронично. Происходящее напоминает герои­
не (опять alter ego автора) бал в пользу гувернанток
из романа Достоевского «Бесы». Свершившийся пе­
реворот - это результат деятельности новоявленных
Верховенских. И «порядочный» либерал-демократ
Альфский - глава заговора, использующий «бесов­
ские» средства, - исключения из этой компании не
составляет.
Свою ироническую ноту вносит проза Барковой
и в сегодняшние споры о глобализации мира. При­
мечательна в данном случае повесть «Освобожде­
ние Гынгуании», где речь идет о далекой, полудикой
стране, готовящейся к вступлению в мировое сооб­
щество. Новоявленные правители провозглашенно­
18


го государства, получившие европейское образова­
ние, мечтают о том, чтобы их отсталая, дикая страна
приобщилась к благам цивилизации, к миру, где чи­
тают Данте и Шекспира, слушают Баха и Бетхове­
на. Но прекраснодушные мечты премьер-министра
и министра культуры Гынгуании не разделяет ми­
нистр иностранных дел - Жан Донне. Да, он призна­
ет: его страна дика, «звериность» здесь на каждом
шагу. Это не может радовать. Но разве не звериный
характер носят бесконечные войны белых? Гынгуанцы выражают свои эмоции воем, фырканьем, ры­
чанием. Но и в Европе снижается словесный запас,
призванный передавать сложную гамму челове­
ческих эмоций. В так называемом цивилизованном
мире утрачивается великая власть искусства над
душами людей. В сущности, весь мир становится
огромной Гынгуанией, а потому, утверждает Дон­
не, «лучше ползать на четвереньках в буквальном
смысле, чем в переносном. Ползая на четвереньках,
можно сохранить свою внутреннюю свободу...». Мир
должен, по мысли этого героя, естественным путем
пережить свою судьбу. Из гниения и смерти вырас­
тет новая жизнь. Донне тайно уводит гынгуанцев в
неизвестном направлении. И автор, похоже, одобря­
ет этот шаг героя.
Баркова предпочитала природно-животный
инстинкт стадному коллективистскому существо­
ванию, которое ставит человека в рабскую зависи­
мость от идиотских обстоятельств, дебильных, но
страшных идей, тоталитарного насилия и т. д. От­
сюда «ироническая фантастика» (определение Бар­
ковой), фельетонно-гротесковый стиль ее прозы,
склонность к памфлету, заставляющая вспомнить
традиции Салтыкова-Щедрина, Гоголя, Чехова, а
19


из западных писателей - столь любимого Барковой
Анатоля Франса.
Надо отметить и другое. При всей склонности
к сарказму, ироническому письму Баркова в своей
прозе, пусть и в потаённом виде, сохраняет траги­
ческий лиризм, свойственный ее стихотворному
творчеству. В эпоху крушения гуманизма, расчело­
вечивания личности она оставалась гуманистомстоиком, тоскующим, говоря словами К. Леонтьева,
по «цветущей сложности жизни», преданным изна­
чальной идее «духовного творчества» как главного
дела жизни. И в этом ее отличие от мелкотравчатых
постмодернистов, возводящих в культ всевозмож­
ную низость.
Баркова мечтала создать политический роман,
от которого остро пахло бы, как сказано в ее днев­
нике 46-года, «язвительным гением Макиавелли».
Мечта эта осталась неосуществленной. Да что там
роман! Даже небольшие повести, рассказы, эссе,
составившие эту книгу, дошли до нас в черновиках,
без последней авторской правки. Впрочем, о какой
правке может идти речь, если прозаические произ­
ведения и после смерти поэтессы (апрель 1976 года)
находились под арестом.... И все-таки чудо сверши­
лось. К нам возвращаются рукописи поэта, чье имя
уже не вычеркнуть из истории литературы. Кажется,
сбывается желание Анны Барковой, высказанное ею
в гулаговских стихах пятидесятых годов: «Может
быть, через пять поколений>// Через грозный разлив
времен //М и р отметит эпоху смятений / / И моим
средь других имен».
Леонид Таганов


ПРОЗА


КАК ДЕЛАЕТСЯ ЛУНА
Луна делается в Гамбурге, и
прескверно делается. Делает
ее хромой бочар, и видно, что
дурак: никакого понятия не
имеет о луне. Он положил
смоляной канат и часть де­
ревянного масла, и оттого по
всей земле вонь страшная, так
что нужно затыкать нос.
Гоголь.
сЗаписки сумасшедшегор.

Бессвязно о себе и кое о чем
Мания преследования - ужасная вещь, но
еще ужаснее страдать манией преследования и
быть вынужденным скрывать ее от окружающих.
В последний год это было моим главным за­
нятием. Как политическая преступница, «враг
народа», в 1947 году я была арестована и осуж­
дена на 10 лет. Через 8 с лишним лет меня ос­
вободили как инвалида, а вскоре я узнала, что
срок наказания сокращен мне до 5 лет и я ам­
нистирована.
23


Вернулась я в Москву и... оказалась без
права на жительство. Прописка амнистиро­
ванных в связи с волной недоброкачественных
событий1 (был 1956 год) крайне осложнилась;
свеженький, слабенький либерализм быстро
выветрился. Я осталась в нетях. Из арестантки
я превратилась в проблематического человека.
Я не состою в списках ни живых, ни мертвых.
И все-таки я существую, ночую у знакомых,
малознакомых и совсем незнакомых людей.
Я прислушиваюсь к каждому шороху в
передней; каждый мужской бас, грохочущий
в квартире, кажется мне басом участкового;
каждый шепот - шепотом справляющегося
обо мне шпика. Каждый косой или слишком
пристальный взгляд соседей вгоняет меня в
скрытую внутреннюю панику: узнали? донес­
ли? донесут?
При всем этом я должна сохранять (и со­
храняю) равнодушно скучающий, спокойный
вид, чтобы не вогнать людей, приютивших
меня, в пущую панику, в шкурный страх: вот,
мол, связались, как бы чего не вышло... потя­
нут, оштрафуют.
Поэтому среди острейших приступов
мании преследования я беспечно смеюсь и
рассказываю анекдоты. Таков будничный ге­
роизм наших дней. А кто я? Писательница,
наказанная, как мне объяснили в высших су­
24


дебных органах, за то, что я хотела «писать
по-своему». Когда-то, в годы ранней юности, я
верила, что «мир спасет красота» (ясное дело,
проникнутая неким высшим философским
смыслом). Сорок лет истории, всеми плетями
и скорпионами исполосовавшие мою шкуру,
несколько изменили мое мировоззрение. Да, я
писала по-своему, урывками, в душных бара­
ках, набитых галдящим, потным, замученным
арестантским мясом. Я писала по-своему, но
мало красоты было в моих социально-психологических памфлетах. Кое-кому я читала их.
Многие слушали меня с немым ужасом и с не­
мым восторгом. Другие испуганно спрашива­
ли: «Зачем так писать? Где тут положительное?
Куда вы зовете? Где идеал? На молодежь, на­
пример, это повлияет очень дурно».
Пусть ваша молодежь, столь оберегаемая
от опасных влияний, читает Вербицкую наше­
го времени - Антонину Коптяеву2. А я болезнь
называю болезнью, а не здоровьем, рецептов
не прописываю, только ставлю диагноз. И за
это скажите спасибо. Лечит природа, а не сна­
добья. Все снадобья, т. е. все великие учения и
догмы, крайне ядовиты. Люди, занимающиеся
литературной и всякой иной халтурой, собо­
лезнующе-снисходительно советуют мне:
- Займитесь каким-нибудь созидательным
трудом. Есть же виды труда, где можно обой­
25


тись без подхалимства, где можно не подделы­
ваться, не лгать.
- Какие, например?
- Ну... быть педагогом, обучать детей. Если
я преподаю историю, то...
- То вы придаете историческим фактам ос­
вещение, предписанное вам свыше. От эконо­
мического базиса и классовой борьбы в древ­
ней Германии вы никуда не уйдете... По правде
говоря, по современным учебникам истории я
не могу отличить древнюю Элладу от Италии
эпохи Ренессанса, Францию XVIII века - от
эпохи Каролингов3, эпоху Ивана Грозного от нашей эры.
Споры с халтуристами-советчиками напо­
минали мне недавнее прошлое: лагерь, где по
ночам нас запирали в вонючих бараках, где на
спины нам пришивали номера и где собира­
лись всех нас перестрелять, а может быть, пере­
травить, как мышей. Даже в такой обстановоч­
ке одна бывшая партийная дама прочирикала
однажды в разговоре со мной:
- Не одна политика на свете... Есть искус­
ство, дружба, любовь.
- Любовь? А вы забываете, что вашего лю­
бовника в одну прекрасную ночь могут вырвать
из ваших объятий, и придется вам с трепетом в
заячьем сердце отречься от него... И искусство,
и дружба, и любовь должны быть партийны.
26


В ответ партийная дама прочирикала спа­
сительную, крепко затверженную формулу:
- Ну что же? Много жертв, много ошибок,
но коммунизм строится.
- Где вы это видите? - осведомилась я.
- Ну как же... Уже видны зримые черты
коммунистического общества. Вера есть уповаемых извещение, вещей невидимых обличе­
ние, то есть уверенность в невидимом как бы в
видимом, и в желаемом и в ожидаемом как бы
в настоящем.
Это гениальное определение из Катехизиса
митрополита Филарета4 - самый подходящий
эпиграф к нашей эпохе.
Помню, многие рыдали около репродукто­
ра в лагере, услышав скорбную весть5 в марте
1953 года. Рыдания были прерваны надзира­
телем, неофициально, в кругу заключенных,
именуемым «Кобыльей головой»:
- Ну-ну! Расходитесь по баракам. Ишь,
слезы распустили. Кто вам поверит?
Крамольники исподтишка ухмылялись:
- Рыдают, что поздно скорбную весть ус­
лыхали... Годиков бы 20 назад услышать.
Но буду объективна. Некоторые рыдали,
если не совсем искренно, то полуискренно, во
всяком случае. В любых самых страшных ус­
ловиях человеку можно внушить что угодно,
27


особенно если он, поддаваясь внушению, чув­
ствует, что это лучший способ спасти свою
шкуру.
Чем же я все-таки живу на воле? Частной
благотворительностью. Помощью обычных со­
ветских служак, без энтузиазма, а ради куска
хлеба сидящих в канцеляриях, библиотеках,
работающих на заводах, и даже, увы, помощью
вот этих самых халтуристов, которые оккупи­
ровали под знаменем марксизма-ленинизма
все так называемые идеологические области
в нашем государстве. Так жить нельзя, это ци­
низм - не отрицаю. Кажется, единственный
случай, когда я не отрицаю, а утверждаю. Так
что же мне делать?
- Обратитесь к Основину. Вы работали
вместе, чуть ли не друзьями были. Наверняка
он поможет вам... в той или иной форме.
Долго не хотелось мне следовать и этому
совету моих доброжелателей. Основин, участ­
ник гражданской и второй отечественной вой­
ны, несколько лет в начале революции рабо­
тал вместе со мной в редакции одной крупной
областной газеты. Потом он стал ведущим
очеркистом, из тех, какие сериями изготовля­
лись в тридцатые и сороковые годы, лауреатом
Сталинской премии, неоднократным ордено­
носцем и за литературную деятельность, и за
военные подвиги. В 1941 году он пошел доб­
28


ровольцем на фронт и года через два выбыл
из строя. Он работал в штабе редактором ка­
кой-то армейской газеты, и в помещение штаба
угодила фугаска чуть ли не в тонну. Живым-то
он остался, но слепота, паралич ног, искале­
ченная рука вывели его из общества зрячих и
ходячих.
Основин лежал много лет, диктовал свои
мемуары, пользовался специальным уходом
и особой заботой правительства. Развлекался
он, как говорили досужие люди и завистники,
перебирая свои ордена, хранившиеся в краси­
вом лакированном ящике, подаренном ему
какой-то китайской делегацией или каким-то
китайским генералом.
Уверяли, что блаженная улыбка не угасала
на устах калеки при этом утешительном заня­
тии. Он был слеп, парализован и счастлив.
Я ощущала острое любопытство к это­
му счастью. Мне хотелось навестить своего
бывшего коллегу и приятеля. С другой сто­
роны, какое-то смутное чувство недоброжела­
тельного недоверия и некоторого отвращения
не к физической, а к духовной слепоте этого так
много пережившего и перестрадавшего чело­
века удерживало меня от визита. Но любопыт­
ство и личная заинтересованность (что греха
таить, надо же мне было куда-то приткнуться)
наконец победили.
29


Патриот-полутруп
Основин жил, то есть лежал, в прекрасной
отдельной квартире (одна из премий за слепо­
ту и паралич). Такими же премиями являлись
пожилая, очень аккуратная и степенная до­
моправительница и три сиделки, дежурившие
по очереди.
Домоправительница и дежурная сиделка
очень долго допрашивали меня у входной две­
ри, так долго, что я носом почуяла запах бди­
тельности особого рода, не врачебной, а госу­
дарственной.
- Старая знакомая? А кто вы? Откуда?
- Когда вы познакомились с Петром Афа­
насьевичем?
- А зачем вам его видеть? Он болен... безна­
дежно болен. Вы знаете?
- А не взволнуется он, когда вас увидит?
- Ничего такого ему не рассказывайте.
Сыпавшиеся с двух сторон вопросы оше­
ломили меня. И только на последнюю - очень
странную - фразу я возразила:
- Чего ничего «такого»?
- Ну, мало ли сейчас всяких слухов и бол­
товни. Многие бездельники языки пораспустили.
- А разве у нас в стране есть бездельни­
ки? - наивно поинтересовалась я.
30


- Ну, это так говорится, конечно.
Все-таки обо мне доложили хозяину, и
меня повели к нему через три-четыре комнаты
и коридор.
Описывать квартиры я не люблю. Ну, об­
становка: столы, стулья, кресла, даже карти­
ны прославленных советских художников, то
есть невыразимо скучные, серые, но по теме не
очень красные.
Хозяин лежал на постели, покрытый плю­
шевым одеялом, красным с серыми полосами
по краям.
- Ты? Здорово! А ведь я за несколько ком­
нат узнал тебя по голосу. Вот слух стал! Ком­
пенсация за слепоту!
Но его-то голоса я бы никогда не узнала.
Говорил он так, как говорят люди, вошедшие
в комнату с очень крепкого мороза, одереве­
невшими губами, еле-еле расщепляя их. Па­
ралич коснулся и лицевых мышц. «Значит, не
только ноги, а вообще», - подумала я с острой
жалостью.
Я села около кровати. Больной попросил
всех удалиться.
- Старые приятели. О прошлом вспомним.
Вместе работали в печати в первые годы рево­
люции.
Сиделка заулыбалась мне очень любезно, с
заученной ласковостью поправила на больном
31


одеяло и с выражением той же заученной забо­
ты и приветливости удалилась.
Между прочим, у входных дверей в разго­
воре со мной на лице сиделки было совершенно
иное выражение. В настороженных, холодных
бледно-голубых глазах остро поблескивала
подозрительность, голос звучал сухо. И инто­
нации следователя при допросе обвиняемого
по 58-й статье6. А возможно, это был при­
ступ моей обычной мании преследования.
Как я сказала, в спальне хозяина сиделка со­
вершенно преобразилась. Ядовитое недоверие
глаз мгновенно перетопилось в сладчайший
мед преданной заботливости и ласковости,
видимо, предписанных партией и врачами.
Голос зазвучал рассчитанной на больного
специальной жизнерадостностью:
- Вот он у нас какой. Молодец! Работает
день и ночь. Всем бы здоровым так работать...
Диктует, беспрерывно диктует!
Из-за маленького столика со вздохом об­
легчения поднялась средних лет женщина, из­
вестная московская стенографистка. Она слег­
ка поклонилась хозяину и мне и ушла.
А я в этот момент все-таки, против своей
привычки, оглянула комнату. Мне почудился
во всех вещах оттенок некой официальной тор­
жественности, все казалось не просто приоб­
ретенным для житейских удобств и комфорта,
32


а преподнесенным за особые заслуги в особых
случаях. На всем чувствовалась печать, изви­
ните за нелепое выражение, какой-то партий­
ной премиальности.
- Ну, как дела? - с усилием пропуская сло­
ва сквозь зубы и губы, спросил меня хозяин,
чуть-чуть повернув ко мне не голову, а, вернее,
ухо. - Пострадала, как я слышал? Реабилити­
рована?
- Амнистирована.
- A-а! Значит, что-то все-таки было. Кто
совсем чист, того реабилитируют.
- Да, посмертно или после очень долгих
мытарств и хлопот.
- И ты хлопочи. А как же иначе? Будь со­
ветский человек даже в положении ошель­
мованного, должен оставаться самим собой,
должен бороться, если он уверен в своей
правоте.
- Борюсь! - лаконично перебила я, поду­
мав: «Интересно, это он из литературы взял
или, наоборот, литература у таких, как он, бе­
рет, или взаимное оплодотворение?».
Я перевела разговор на другое. Мне хоте­
лось нащупать и прощупать человека.
- Обстановочка у тебя... ого!
Очевидно, та самая блаженная улыбка, о
которой рассказывали завистники, появилась
на известково-белом, окостеневшем лице па33


ралитика, не сама появилась, а будто кто-то ее
отпечатал.
- Да, это все мне преподнесено... Спасибо
партии и правительству, не забывают меня.
Обстановка, секретарь-стенографистка, три
сиделки, домработница-экономка - все от пар­
тии, все от советской власти.
Я подсказала, зорко вглядываясь в слепые
блестящие глаза хозяина:
- Жертвы и честный труд не пропадают.
- О, конечно! Только я ведь не ради этого
жертвовал. Я счастлив, что жертвы мои не на­
прасны, что наша родина победоносно строит
коммунизм. Я лежу и думаю обо всем этом,
вспоминаю этапы борьбы: гражданскую вой­
ну, эпоху реконструкции, напряженные годы
первых пятилеток, вторую отечественную...
и диктую. Газеты и вообще периодическую
печать мне вслух читают. Радио слушаю...
Друзья приходят.
- Кажется, у тебя много и других даров
правительства, более торжественных и цен­
ных? - спросила я.
Блаженная улыбка впечаталась глубже на
лице паралитика. Он негромко крикнул:
- Товарищ Вернякова!
Быстро и неслышно вошла сиделка. На­
верно, она была за дверью.
- Поднимите меня и подайте ящик.
34


Сиделка приподняла подушку вместе с
туловищем больного и подала действительно
роскошный лакированный китайский ящик.
- Откройте!
Больной с усилием погрузил искалечен­
ные пальцы левой, немного действующей руки
в эмалево-пеструю, шуршащую и звенящую
массу.
- Вот видишь? Ты права. Это самые цен­
ные дары. Это моя овеществленная энергия...
Это... Это - прямо скажу - священные предме­
ты, они символы всей нашей советской жизни,
борьбы, строительства...
- Как распятие и иконы для христиани­
на, - снова подсказала я.
- Да, хотя бы и так. Только это символы не
мистические, не небесные, это символы зем­
ные, символы победившей религии труда.
«Ого! Вон ты куда!» - воскликнула я про
себя.
Слепой ощупывал ордена плохо повиную­
щимися пальцами. Блаженная улыбка не схо­
дила с его лица. А меня, крамольницу и пре­
ступницу, охватил страх... Не благоговейный
страх, о нет!
- И вот так ты и лежишь, диктуешь, ордена
щупаешь, вспоминаешь этапы борьбы и гор­
дишься достигнутым?
35


Тень неудовольствия омрачила блаженную
улыбку:
- Ордена щупаю?
- Что? Кощунственно? Я, знаешь ли, неве­
рующая: ни ботовой, ни трудовой религии не
признаю.
Больной презрительно с тем же усилием
процедил:
- Никаких верований? Ничего святого?
Нет! Я за свою веру, видишь, чем пожертвовал?
Я - полутруп. И я свою веру никому не отдам.
Не позволю, чтобы надругались над ней.
- Ну, а я за свое безбожие чуть ли не двад­
цатью пятью годами самой настоящей каторги
заплатила, и я с удовольствием поделюсь этим
безбожием с кем угодно. Я добрее тебя.
Помимо воли, в ответе моем послышалась
едкая насмешка и злоба.
- Вот видишь: ты вся дышишь враждой... И
хочешь, чтобы тебя реабилитировали. Как ты
настроена?
- За настроение и дыхание не карает ни­
кто и нигде. А пропагандой я не занималась.
К сожалению, я человек без политических
поступков.
- К сожалению? Ну ты озлоблена, устала;
тебя захватило в общем потоке, когда трудно
было разобрать, кто прав, кто виноват. Но пой­
ми, что, несмотря на твою правоту, родина пра­
36


вее тебя. Пусть ты и несправедливо наказана...
великая историческая цель оправдывает все.
Значение нашей родины, как плацдарма...
- При чем тут родина? Родина была ошель­
мована вместе с нами, ошельмована, загнана,
затоптана в грязь. И что такое родина? Что та­
кое народ? Это я, ты, это Иван, Петр, арестант,
вождь, рабочий, мужик... Вы вновь превратили
родину и народ в какое-то отвлеченное поня­
тие, в Иегову, требующего жертв.
Основин встревоженно, с величайшим тру­
дом повернул к двери незрячие глаза и ухо. Я
спохватилась: вот чертов темперамент. Вероят­
но, бдящие здесь сиделки и домоправительница
аккуратно и преданно сотрудничают в извест­
ных органах.
Громким хныкающим голосом я заметила:
- Конечно, ты прав; а я грешница и раз­
бойница, хоть я ничего и не совершила, но
им виднее. Одна честная невинная советская
женщина у нас... там... постоянно с достоин­
ством повторяла: «Нас осудили, значит, так и
надо. Не нам в этом разбираться... Не нашего
ума дело».
Больной улыбнулся не обычной своей бла­
женной, а простой человеческой улыбкой.
- Вот ты опять язвишь. А к чему это при­
ведет? Тебе нужно жить нормально, работать...
нужна квартира. Не устроена?
37


- Нет, - буркнула я.
- В этом все дело. Невольно свои личные
неудачи мы возводим в степень мировых ка­
тастроф.
- Такие «личные неудачи» выпали на долю
десятков миллионов людей.
Больной поморщился и снова насторожен­
но повернул ухо к двери, несколько секунд
молчал, как будто прислушиваясь, потом спо­
койно продолжил:
- Да, были ошибки... Культ личности.
- И только?
Живая и отнюдь не блаженная судорога про­
бежала по окостеневшему известковому лицу.
- Может быть, и не только. Пусть ты и не
преувеличиваешь, пусть пострадали десятки
миллионов... пострадали несправедливо, без­
винно. Советская власть все-таки существует.
Она не свергнута, значит, она крепка, значит,
в основе она права, несмотря даже на такие
ошибки.
- В масштабах десятков миллионов лю­
дей? - с интересом спросила я.
- Да, даже в таких масштабах, - услышала
я жестяные слова, произнесенные жестяным
голосом калеки.
- Точка зрения хотя и не новая, но инте­
ресная. В официальной версии она как будто
не принята.
38


- Ладно, поговорим о другом, - вдруг
услышала я не жестяной, а человеческий го­
лос. - Помнишь первые годы? Гражданскую
войну? Я пришел с фронта. Вы все голодные,
раздетые, работали в редакциях. Грязь, вши,
интервенция... А какое настроение!
- Да, у нас только и радужных воспомина­
ний, что первые годы, вши, тиф, интервенция
и апокалиптические чаяния мировой социаль­
ной революции... В те годы один будущий оп­
позиционер утверждал, что через три-четыре
года человеческая психология неузнаваемо пе­
реродится... Наступит новое небо и новая зем­
ля... А в тридцатых годах этот пророк помешал­
ся и под каждым стулом в своей комнате искал
агентов НКВД.
Дверь приоткрылась. Сиделка с заученно­
приветливым лицом заглянула в комнату и
якобы озабоченно спросила:
- Не много ли вы разговариваете? Вредно.
Больной нахмурился и раздраженно воз­
разил:
- С другими больше приходится разгова­
ривать, - и, насильственно сменив голос, за­
кончил:
- Ничего не вредно. Я все сам знаю, сту­
пайте.
Сиделка бесшумно вышла, а больной снова
настроил ухо по направлению к двери. Через
39


несколько секунд мы услышали, как она гово­
рила, видимо, в телефонную трубку приглу­
шенным голосом:
- Да, приезжайте. Посмотрите сами.
Затем воровато-осторожный звук - поло­
жена телефонная трубка. Неприятно защеми­
ло под ложечкой. Влипла, что ли? В самом бе­
зопасном месте... у героя, лауреата Сталинской
премии... Интересно...
Хозяин, словно прочитав мои мысли, тихо
заметил:
- Ничего. Это мой друг приедет, познако­
мишься. Человек очень крупный. Он сможет
пристроить тебя... И в отношении реабилита­
ции может много сделать... Но будь ты благо­
разумна, - он поправился, - будь ты здравым
советским человеком, честным гражданином.
Ей-богу, это нетрудно. Тут тоже очень интерес­
ная работа. Только не чурайся... Очень важная
и ценная работа секретного порядка. Ты умна,
довольно наблюдательна.
- Это что же, осведомителем, что ли, куданибудь? - стараясь оставаться спокойной,
спросила я. Беспощадное, ледяное любопыт­
ство овладело мной.
- Брось ты эти жалкие фразы, «осведоми­
телем»... Честным советским работником, же­
лающим если не искупить свою вину, допус­
тим, что вины не было, то хотя бы желающим
40


доказать на деле свою полную преданность ро­
дине и народу.
Опять родина и народ! Как и из какого ма­
териала изготовлена психика этих людей? Вот
полутруп, пожертвовавший всем и получив­
ший в воздаяние ящик эмалированных и золо­
ченых игрушек, квартиру, всесторонне наблю­
дающий за ним медперсонал. Этот полутруп
санкционирует, как власть имущий, бессмыс­
ленное, гнуснейшее, ошибочное принесение в
жертву чему-то миллионов людей. И он же, мой
старый друг, знающий, откуда я и кто, предла­
гает мне патриотическую должность мерзавца.
Он считает это если не искуплением, то свя­
щенной готовностью выкупаться в грязи во
имя родины и народа. А может быть, это прово­
кация, ловушка? Нужно держать ухо востро.
Больной тихо продолжал:
- Мы старые друзья, и я скажу тебе: за
мной до некоторой степени следят, то есть, вер­
нее, не за мной, а за теми, кто у меня бывает:
знаешь, социальное положение, политические
взгляды, прошлое моих знакомых - все это, ко­
нечно, должно быть известно партии и органам
безопасности... Я сознаю это. Кроме того, меня
хотят уберечь от ненужных травм.
- Понятно! А с кем это тебе приходится
много толковать? Сейчас ты это сиделке за­
метил.
41


- A-а! - неохотно ответил Основин. - Ну,
бывают у меня частенько разные иностранные
делегации, журналисты тоже... и заграничные,
и наши... Приходится говорить много... утом­
ляюсь. Но я понимаю, что это очень важная
часть моей работы. Надо убедить зарубежных,
доказать им...
«...что у нас и живые мощи горят энтузиаз­
мом и патриотизмом и лгать умеют здорово», усмехнулась я про себя. А вслух спросила:
- Ну, кто же все-таки сейчас приедет?
- Он - мой большой друг, как я уже сказал,
и в то же время он возглавляет этот - ну как бы
выразиться? - это наблюдение партии и пра­
вительства за моим домом и за моими знако­
мыми. Он сам предупредил меня об этом.
- То есть о том, что он - соглядатай.
- Ну, не совсем так. Ты уж слишком упро­
щаешь.
- Хорошо. Не соглядатай, а партийное око,
блюдущее твою чистоту, неподкупность и не­
доступность враждебным влияниям. И мед­
сестра в экстренных случаях, подобных се­
годняшнему, спешно и украдкой по телефону
вызывает профессора.
Больной рассмеялся, нельзя сказать, что­
бы очень уж веселым смехом.

42


Важный гость
И тут же явился он. Звонка мы не слыхали,
не слышали и шагов в соседней комнате. Услы­
шали только стук в дверь. Признаюсь, я поежи­
лась, а хозяин особенно блаженно заулыбался.
Вошел. Бритый, полный. Несмотря на ок­
руглость форм, черты лица четкие. Подтяну­
тый, щеголеватый. Возраст 4 5 -5 0 лет. Штам­
пованный действительностью и литературой
облик бдительного стража госбезопасности.
До обидного штампованный, обычный, при­
вычный, кого так легко узнать даже в сумато­
хе, в большой толпе, будь он в военном или в
штатском платье.
С лежащим хозяином дома он поздоровал­
ся очень по-дружески. На меня взглянул без
особенной заинтересованности, но с профес­
сиональной внимательностью. Основин отре­
комендовал меня, гость любезно пожал мою
руку и назвал свою - довольно видную - фа­
милию.
Между хозяином и вновь пришедшим на­
чался разговор: здоровье, какие-то общие дела,
какие-то с кем-то о чем-то совещания. Я молча­
ла, как всегда в присутствии незнакомых лиц...
да еще и «лицо» такое было, с которым любой
разговор мог повернуться в самую опасную
сторону.
43


Минут через десять хозяин кивнул на меня
гостю:
- Вот то, что тебе нужно... К личному сек­
ретарю... Помнишь?
Лицо гостя сделалось еще более четким.
Он устремил на меня неприятно изучающий
взгляд. Должна признаться: выражение «то, что
тебе нужно» очень покоробило меня. Я оскорб­
ленно насторожилась и залюбопытствовала.
- Дважды отбарабанила, - улыбнулся
хозяин. Его широко открытые слепые глаза
блестели неживым блеском. - Теперь просит
реабилитации, да не дают, предлагают удов­
летвориться амнистией... Ну, настроение, сам
понимаешь... жить негде, работы нет. А по прав­
де говоря, человек хоть и очень запутавшийся,
но в основе наш...
Именитый гость выслушал все это очень
внимательно, оглядел меня с головы до ног, за­
тем бесстрастно и сухо выговорил:
- Обстановка усложнилась у нас за по­
следнее время в связи с всякими событиями
и переломами... Почва для интеллигентско­
го пессимизма очень благодарная. Педагог?
Журналистка?
- Писательница, - ответила я, словно на
допросе.
- Ну, вот. Ваш брат снова в трех соснах за­
блудился.
44


Вмешался хозяин:
- С ней можно прямо говорить, хоть она
и поругивает нас. Да и честный человек - не
выдаст.
Гость холодно улыбнулся и снова оглядел
меня, будто соображая, за сколько можно ку­
пить и что можно получить.
- Не выдаст?.. Ну, этого мы не боимся. Еще
бы выдала... Да и кому? Кроме того, каждый
знает, чем рискует, выдавая нас.
«Кого «нас»? - подумала я. - Вероятно,
«тайную канцелярию». Явно этот человек за­
нимал пост, далекий от охранки. Значит, тай­
ный, особо ответственный руководитель?»
С напряженным интересом и тайным от­
вращением я ожидала дальнейшего.
- Что у вас там настроения всякие, это
даже хорошо для нас, натуральнее получится.
Там вы настроения свои не скрывайте, наобо­
рот: благодаря этим настроениям вы скорее
войдете в доверие.
Почему этот важный чин, скрытый охран­
ник, видавший виды, очень опытный, знаю­
щий людей, так откровенно разглагольствует?
Благодаря ли рекомендации Основина, или
же до того чувствуют себя неуязвимыми эти
люди, до того всех презирают, что даже при­
смотреться к человеку и выждать не дают себе
труда?
45


Внезапно, применяя излюбленный метод
ошарашиванья, гость спросил:
- Если бы вы узнали о заговоре, угрожаю­
щем целости нашего государства, нашей роди­
ны, несмотря на все ваши настроения, смогли
бы вы принять меры, к каким в данном случае
должен прибегнуть любой честный советский
гражданин?
- А разве в наше время возможны загово­
ры? - самым наивным тоном спросила я.
- Заговоры возможны в любое время. Дру­
гой вопрос: целесообразны ли они. Но извест­
ный вред они, во всяком случае, принести мо­
гут... Но вы не ответили на мой вопрос.
«Эге! - подумали мы с Петром Иванови­
чем!» - подумала я про себя и сразу бухнула:
- О, конечно! Как всякий честный советс­
кий человек, я пошла бы и донесла.
Что же это все-таки? Провокация или спо­
койная уверенность, что все кругом дураки и
мерзавцы?
- Прекрасно! Вот это настоящий ответ, - с
восхищением пролепетал обмороженными гу­
бами жалкий калека, а важный гость милости­
во улыбнулся.
- Нам сейчас нужны такие люди, как вы...
с настроениями, - снова усмехнулся он. - Вы
можете быть с теми почти на сто процентов
46


искренни и в то же время... - он на секунду
остановился.
А я про себя договорила:
«...и в то же время с такой же почти стопро­
центной искренностью предавала бы их... По­
смотрим, что будет дальше».
- А настроения... Будьте покойны: ваша
жизнь будет хорошо обеспечена. Я даже устрою
вам напечатание небольшой крамолы... Это
и для нас будет полезно. Вас слегка погрызет
критика, вас проработают «братья-писатели»,
и репутация оппозиционного элемента отведет
от вас все подозрения враждебной стороны.
- А не кажется вам, что все это сильно сма­
хивает на методы зубатовщины, на азефщину7? - не выдержала я.
Гость и глазом не моргнул, а хозяин воз­
мутился:
- Что за сравнение! Какой вздор! Ты же
для Советского Союза будешь работать, а не
для Николая II.
«Только и разницы!» - подумала я.
Гость немедленно поправил глупость хо­
зяина:
- Ты не о том толкуешь. Товарищ опреде­
ляет самый метод, а уж в чьих интересах он
применяется - это дело другое. Что же, - об­
ратился он ко мне, - возможно, что вы и правы.
Но разве не сохранились у нас сотни старых
47


методов и даже старых учреждений? Ружья
при капитализме в при коммунизме стреляют
одинаковым способом. Полицейская охрана
государственной безопасности необходима и в
капиталистическом, и в рабочем государстве...
Тюрьмы существуют, ну и существуют опреде­
ленные, выработанные в тьме времен методы
политической разведки и секретной службы.
Хозяин перебил:
- Я потому и сказал: все дело в том, в чьих
интересах употребляются эти методы.
Гость официальным тоном:
- Итак, мы вас направим к личному до­
машнему секретарю одного маршала... Не к
заместителю, а прямо к домашнему личному
секретарю. Широким массам этот секретарь
неизвестен, но это очень крупный человек,
один из главнейших рычагов готовящегося за­
говора, правая рука маршала, главный органи­
затор всей закулисной стряпни. Понимаете?
- Понимаю, - пробормотала я.
- Пошлем мы вас туда через Зетова. (Я не­
сколько удивилась, услышав фамилию круп­
ного культурного деятеля, с фрондерским
душком, известного за границей.) Это наш че­
ловек. Он работает с нами, в наших интересах.
Сейчас я позвоню ему.
Гость вышел в соседнюю комнату и мину­
ты через три вернулся.
48


- Идите сейчас же к Зетову. Он вас ожи­
дает.
- Но мои функции?
- Наблюдать за всем и всеми: мелкое, круп­
ное - сообщайте все. Передавайте через Зетова. Желательны ваши личные комментарии
и выводы. Всего лучшего.
Зетов и Альфский
На улице под теплым апрельским солнцем
самые обыкновенные люди спешили по своим
делам и медленно прогуливались без дела.
Простые домохозяйки с кошелками, крашеные
дамы с дорогими большими сумками толпи­
лись в магазинах. Желто-синие троллейбусы и
желто-красные автобусы принимали и излива­
ли потоки пассажиров.
Я немножко опомнилась.
Два года тому назад я вырвалась из од­
ного страшного мира, а сейчас попала в дру­
гой... Этот мир страшнее того, каторжного.
Этот мир ясен, рационализирован, учтена це­
лесообразность даже моих настроений, даже
моих крамольных писаний. А плата - извест­
ный житейский комфорт, то есть нечто доступ­
ное на нашей великой родине очень немногим.
Чего же лучше? Как действовать дальше? Как
предупредить тех?
49


А все-таки, не провокация ли это? Но к
чему провоцировать таким образом челове­
ка никому не известного, который полжиз­
ни провел в лагерях и на учете? Нет, это не
провокация. Мерзавцы знают, что я, человек
скомпрометированный, маленький, не в си­
лах... Они придавят меня одним перстом. «К
ногтю!» - рассмеялась я, вспомнив словечко
первых лет революции. А почему этот тайный
руководитель современной зубатовщины не
подумал, что я могу предупредить тех? А я так
и сделаю. Странно.
А может быть, заговора нет? Это всего
вернее. Старый испытанный метод: нужно
убрать кого-то, кто является помехой... Спеш­
но сочиняется заговор, а для соблюдения фор­
мальностей нанимают Лидию Тимашук8...
На прощание мой новый патрон дал мне
тысячу рублей на первые дни, как он сказал.
Квартиру я получу в ближайшие дни, реабили­
тацию тоже. Патрон спокоен. Он знает, что за
такую цену можно купить кого угодно. Примк­
нув к пресловутому заговору, предупредив его
участников, я теряю все, включая собственную
голову... С этой стороны они хорошо изучили
человека.
Когда ничего не имеешь, кроме уличной
мостовой, тогда и голову потерять не страшно.
Но комфорт, деньги, возможность печататься,
50


возможность вслух высказаться, это, конечно,
дороже головы... И при этом голова повыша­
ется в цене. Лишиться такой ценности - да­
леко не всякий пойдет на это... И согласишься
заплатить за это любую цену. Так думают эти
чудовищные люди, и в девяноста пяти слу­
чаях из ста они, вероятно, остаются правы...
Но в данном случае они сильно ошиблись.
С такими размышлениями я на такси, как мне
было велено, доехала до квартиры Зетова.
Старик лет семидесяти, сухой, еще доволь­
но крепкий. Синеватый, с каким-то стеклян­
ным блеском нос повис над верхней губой. Се­
рые глаза, старчески слащавые, с выражением
интеллигентской, явно фальсифицированной
грусти, такой же заученной, как приветливость
сиделки Основина. Старик скорее неприят­
ный... Но крупного провокатора я видела в пер­
вый раз, поэтому я без стеснения рассматрива­
ла его в минуты нашей краткой встречи. Зетов
ни о чем не спросил меня, полагаясь, вероятно,
на рекомендацию патрона. Но раза два я, изуча­
ющая Зетова, поймала на себе его чрезвычайно
острый, настороженный взгляд, без малейшего
признака нарочитой грусти. Он заметил, что я
уловила его взгляд, и засуетился, начал пред­
лагать кофе, вино... Я, конечно, отказалась и
сейчас же отправилась к главной пружине за­
говора, к Альфскому. Зетов по телефону сооб­
51


щил ему обо мне. Уж если я в несколько минут
тщательно рассмотрела Зетова, то Альфского я
стала разглядывать с глупо смущенным видом.
Результат обзора: как будто ничего характер­
ного, резко отделяющего человека от других...
И в то же время неопределенное ощущение ка­
кой-то сдержанной, спрятанной силы. Могла я
это и выдумать, зная о двойной жизни собесед­
ника, о его крупной роли в капитальном тай­
ном деле. Я отмечала про себя: рост невысокий,
бледное лицо с большим лбом, удивительно
спокойное, невыразительное, не нарочито ли
невыразительное, незапоминающееся; только
в небольших карих глазах изредка вспыхива­
ет что-то насмешливое, недоброе, жесткое; ни
одного резкого движения. Я затруднилась бы
сказать, какие манеры и походка у этого чело­
века. Все было незаметное, незапоминающееся,
как и его ровный, холодно приветливый голос.
Негативная, абстрактная внешность: ни люб­
ви, ни ненависти, ни пылкости, ни скрытно­
сти, ни откровенности. А меня предупредили,
что это человек, обладающий огромным
влиянием на людей, и главный организатор
головокружительно опасного и, в сущности,
авантюристического заговора. Наверняка это
была выработанная длительной тренировкой
внешность.
- Вы кто и откуда? - спросил Альфский.
52


- Писательница... бывший человек... из ла­
герей, заранее предупреждаю.
Он улыбнулся.
- Это неважно. Чуть ли не каждый третий
когда-нибудь был репрессирован в той или
иной форме а уж каждый пятый - это непре­
менно. У меня работа, требующая некоторой
культурности и аккуратности. Нужно приво­
дить в порядок архив, подбирать статьи по раз­
ным вопросам из старой и новой текущей прес­
сы. Подойдет вам?
- Думаю, что да.
- В таком случае завтра к 11 часам утра яви­
тесь сюда. Работать пять-шесть часов в день.
- Что же так мало? Не по трудовому кодексу.
Альфский снова улыбнулся.
- Больше нам не надо. Главное - качество
работы. Оплата приличная: тысяча-тысяча
двести в месяц.
Украдкой я осматривала очень большой
кабинет. Мебели - минимум. Все удобства
для работы. Великолепный письменный стол,
письменный прибор и все письменные прина­
длежности простые, но очень дорогие. В ка­
бинет попала я через ряд комнат. Я сообрази­
ла, что он был в особенной, уединенной части
дома, окна выходили в густой, совершенно не
московский сад. И в других комнатах, через
которые я проходила, обстановка простая, до­
53


рогая, незаметная, как незаметна была внеш­
ность Альфского. Никаких выкрикивающих,
выступающих вперед вещей. Все крайне акку­
ратно, строго, и все явно не хотело, чтобы его
запомнили и описали. Каков же хозяин этого
дома, холостяк маршал, формальный глава за­
говора? Формальный? Гениальность Наполео­
нов не заключается ли в том, что они умеют на­
ходить себе гениальных помощников?
А все-таки Альфский и эта обстановка,
явно уклоняющиеся от могущих возникнуть
подозрений, этим самым не внушают ли боль­
ше подозрения? А впрочем, там самонадеянные
ослы... И все-таки эти ослы что-то учуяли свои­
ми ушами и копытами.
Мой новый патрон произнес еще две-три
незначительные фразы, и мы расстались.
Об однокомнатной квартире,
о морали, о бродяжестве —
очень циничная и скучная
Видимо, заговор был вещью реальной, а
не выдуманной. По крайней мере, ровно через
неделю после получения архивной должности
я уже с удовольствием расхаживала по своей
однокомнатной квартире. Горячая и холодная
вода, кафельную кухню можно использовать
как столовую, ванная, передняя, и притом не у
54


черта на куличках, а почти в центре. В кармане
у меня приютилась крупная сумма деньжонок,
крамолу мою уже читали и обсуждали в изда­
тельствах, а приняли ее у меня с осторожной
почтительностью и подозрительной готовно­
стью. И все это лишь аванс. Я еще пальцем не
стукнула для предстоящей расплаты...
Какие-нибудь буржуазные монополисты
(а может быть, и зарубежные рабочие), вероят­
но, удивятся: что тут особенного? Однокомнат­
ная квартира для одного человека. Нормальный
минимум. А известно ли вышеупомянутым мо­
нополистам и вышеупомянутым рабочим, что
у нас по 5 -7 человек обитают на 12 метрах в
коммунальной квартире? Тут и пожилые гла­
вы семейства, прародители, и супруги среднего
возраста, и новобрачные, и подростки, и малые
дети. Известно, все известно. Никто ни здесь,
ни за рубежом моим восторгам удивляться не
будет. Порой мне казались дивным, но обман­
чивым сном и эта квартира, и финская мебель...
Но приходили мои знакомые, льстиво хвалили
мою обстановку и кафельную кухню, с нескры­
ваемой завистью вздыхали, и я убеждалась, что
не сплю, а пребываю в сказочной реальности.
Смущало меня одно обстоятельство: расплата.
Честные, порядочные люди, кристальные
души всех стран, читайте и негодуйте. Я созна­
вала, что расплачиваться не имею права, со­
55


знавала, что я должна предупредить и, конеч­
но, предупрежу Альфского о том, кем и зачем я
к нему прислана.
И вот при мысли о необходимости и неиз­
бежности этого предупреждения меня охва­
тывал глухой гнев, где-то даже не за порогом
сознания, а в самом сознании поднимался тем­
ный наглый протест.
- Я ненавижу все, ненавижу каждой кап­
лей крови, каждой клеткой... Но почему я долж­
на сейчас жертвовать собой во имя какого-то
категорического императива? Почему я долж­
на соблюдать некую принципиальную чест­
ность? Заговор (если он существует) все равно
провалится. Он не имеет никакой почвы под
собой. Массы запуганы, задавлены. У них нет
ни идей, ни верований, ни вождя, ни оружия.
А главное, нет охоты к восстаниям, к борьбе.
Тупо, инстинктивно они ощущают недоволь­
ство. Они не прочь бы от перемены. Но пусть
кто-то другой, какие-то сильные группы или
сильные люди добудут эту перемену. А потом
массы, пожалуй, и хлынут за этими людьми,
особенно если у этих людей будут хлеб и тан­
ки. Словом, заговор провалится. У заговорщи­
ков нет ничего существенного. Ни войска, ни
новой догмы, ни черта у них нет. Чего же ради
я обреку себя на гибель вместе с ними? Дорога
мне указана - сообщать каждую мелочь с ком­
56


ментариями и без... Мне дан аванс, в наших ус­
ловиях и при нашей нужде - огромный. А если
я проявлю усердие, внимательность, бдитель­
ность, то удача самая блистательная, потряса­
ющая, хотя бы на склоне лет, мне обеспечена. А
возможность печататься? Благородством писа­
тельского слова я компенсирую подлое деяние
человека.
Вижу, со всеми подробностями вижу, как
белоручки и чистоплюи брезгливо отбрасыва­
ют этот человеческий документ. И я с полным
правом могу спросить их: добродетельные,
пассивные подлецы, чем вы, собственно гово­
ря, возмущаетесь?
Вы не предавали заговорщиков?
Вы не занимались доносами?
И это вы считаете заоблачной моральной
вершиной?
А кто трусливо перебегал на другую сторо­
ну улицы, встретившись с другом, вернувшим­
ся оттуда?
Кто отрекался или полуотрекался от кров­
ных родных, от мужей, от жен, от детей, попав­
ших в когти, всем известные?
Кто давал слишком искренние показания о
своем ближнем в кабинетах следователей?
Вы, прекрасные, чистые советские души,
в настоящий момент ужасно негодующие на
мою низость, на мой цинизм. Допустим, что
57


вы и не совершили ничего из перечисленного
мною, то есть не пришлось вам совершить,
случайность оберегла вас от этого, все равно
не вам дано негодовать и выносить моральное
осуждение.
Вы безмятежно кушали, спали, служили
и плодились, когда десятки миллионов ваших
ближних погибали в тундре, в песках пустынь,
в голодной степи Казахстана, когда эти ближ­
ние строили ваш социализм. Вы благоразумно
помалкивали!? Нет! Вы пели молебны несги­
баемой воле стальной, вы лобызали железную
пяту, попиравшую не только нас, каторжных
строителей коммунизма, но и вас, простые
честные советские люди, скромные герои,
смиренные прохвосты, вседовольные и всеблаженные рабы.
Вы поднимаете камень на меня?
А разве я уже уступила соблазну? Разве я
поддалась искушению? Я только рассказываю
о нем. Пари! Эй, вы, целомудренная красная
чернь! Идем на пари! Если бы перед вами воз­
ник такой соблазн, что бы вы сделали?
Преисполнились патриотическим рве­
нием, без сомнений и колебаний, «без тоски,
без думы роковой»9, потихонечку-полегонеч­
ку отправились бы в госстрах на Лубянку.
А вернее, не потихонечку, а резво побежали бы:
вдруг какой другой патриот опередит!
58


А я человек опустошенный, бродяга, без
корней, что мне-то церемониться и возиться с
этикой? Почти 25 лет каторжной и бродяжьей
жизни, вы знаете, что это такое? А я ведь ху­
дожник, поэт, то есть человек, особенно му­
чительно и остро чувствующий и красоту, и
безобразие, и радость, и боль. И я ведь до не­
которой степени женщина, то есть до некото­
рой степени хрупка, беззащитна, нуждаюсь
в уюте и в материальной обеспеченности. И
еще одно: мне перевалило на шестой деся­
ток, значит, мне сугубо нужны отдых, покой и
оседлость.
Так пусть же все моралисты мира капита­
листического и социалистического, безбож­
ники и христиане, пусть все осуждают меня!
Я досадовала на категорический императив,
довлеющий надо мной, досадовала и презира­
ла себя за эту досаду, проклинала и ядовито ос­
меивала бессмысленность нелепого заговора,
гнусность и гнетущую бессмысленность свое­
го положения шпиона и соглядатая при деле,
явно обреченном на провал и без моего подлого
участия. Ненавидела и проклинала пославших
меня. Я кипела в котле изощреннейших раб­
ских чувствований, созданных мастерицей на
эти вещи русской душой.
А если вдуматься, виновата ли «русская
душа»? Виновата ли я сама? Как назвать век,
59


ставящий чело-века, человека перед такими
соблазнами?
Этот век уже имеет имя. Это век социализ­
ма, век освобождения человечества.
Мне досадно, я ненавижу себя за то, что я не
смогу стать Азефом, а поэтому потеряю неожи­
данно свалившееся с «верхов» благополучие, а
в придачу - и собственную бедную голову.
Сто лет назад, семьдесят лет, пятьдесят лет
назад русский интеллигент таких соблазнов
не ведал, и в голову его не могла заползти мыс­
лишка о самой возможности таких соблазнов.
Кусок хлеба и угол у самого голодного и самого
начинающего поэта все-таки имелся, если поэт
по своему собственному желанию не убегал из
своего угла в ночлежку.
Что же это за мир, в котором живем мы сей­
час? Что за мир, где за угол и за кусок хлеба че­
ловек может предать людей, желания и стремле­
ния которых он разделяет вполне и которым он
желает всякого успеха, победе которых он пер­
вый порадовался бы? Простите - «может пре­
дать»? Но ведь не предаст же он? Не предам же
я? Я не предам. С великим сожалением не пре­
дам, со скрежетом зубовным не предам, а другой
предаёт, предаёт героически, ибо предательство
в нашу эпоху носит имя героического подвига.
Так вот я и подобные мне - каторжники,
изгои, враги народа - попробуем совершить пе­
60


реоценку ценностей. Мы дерзко утверждаем: не
поступок предателя является героическим под­
вигом. Не христианская способность положить
душу свою за друга своя - героический подвиг.
Героический подвиг нашего времени в том, что­
бы смочь не предать. Таков высочайший ге­
роизм эпохи освобождения человечества.
Всем прочим военным и гражданским героизмам - грош цена. Как часто за эти полтора
года я мечтала о ночлежке. Какое счастье! Ког­
да-то в аркадские годы10 существовали ноч­
лежки. Можно было прийти, заплатить пятак
и получить место на нарах и даже чашку щей.
И ведь в ночлежках редко справлялись о доку­
ментах. Было молчаливое, разделяемое самой
полицией понимание того, что у бродяги до­
кументов нет. Интеллигентная женщина, писа­
тельница, мечтает о ночлежке. Какой ужас! Ка­
кое бесповоротное моральное падение!
Да-с, очень многие интеллигентные жен­
щины, побывавшие там и вернувшиеся оттуда
на так называемую свободу, мечтали о ночлеж­
ке. Врачи, педагоги, канцелярские служащие...
пожилые, одинокие, интеллигентные... жен­
щины, вернувшиеся с советской каторги, меч­
тали на советской свободе, в Советском Союзе
о ночлежке.
Иногда люди, просидевшие благополуч­
но на своих местах в самые катастрофические
61


годы, начинают доказывать мне, что не все
же было «отрицательное», было и «положи­
тельное»: вот фабрики и заводы, вот колхозы,
вот просвещение масс, укрепление нашего пре­
стижа за границей... Естественная реакция на
эти доказательства - плевок в глаза... но я от
него воздерживалась.
Никакое «положительное» не может ис­
купить гибели миллионов безвинных людей.
<Даже вполне законченное, увенчанное зда­
ние грандиозного будущего.>
И, дорогие друзья, товарищи, современни­
ки, братья и сестры, кто создал ваше «положи­
тельное»: ваши сталинские моря и каналы, гид­
ростанции и трубопроводы, ваши новостройки
и шахты, ваши комсомольские города? Весь ваш
социализм, коммунизм достраивать, к счастью,
доведется не нам, а вам. Послушаем, как вы за­
поете: «От Москвы до самых до окраин, С юж­
ных гор до северных морей...»11 и так далее.
«Хозяин», честный работник (даже не
клейменый), приедет в Москву. Его гонят. Куда
явились? Зачем? Кто вас вызвал? «Хозяин»
едет в большой город. Квартира? 300-400 руб­
лей. Заработок? Такой же или на сотню боль­
ше. «Хозяин» едет, наконец, в дыру, в медве­
жий угол. Пожалуйста, каморка в хибарке
2 5 -5 0 рублей. А хозяева хибарки будут спать
в кухне, и «хозяин» страны может любоваться
62


чужой семейной жизнью во всей ее дневной и
ночной красоте.
А работа? Грузчиком. Подвозчиком. В сов­
хоз и колхоз на прополку и пропашку. Грамот­
ный? Это не требуется. Нет людей на физиче­
скую работу.
Граждане, хозяева своей страны, куда же
это люди подевались? Где прячутся 200 мил­
лионов голов двуногого скота?
Но вернусь к моей государственно важной
работе - к шпионству.
Почва плодородная, но пассивная...
Еще неделя прошла. Я копалась в архиве и
не могла ловить ухом ничего крамольного. Ко­
палась я в комнате за кабинетом Альфского в
полном одиночестве. Изредка заходил Альфский. «Здравствуйте», «До свиданья» - и все.
Из осторожности я раза два зашла к Зетову,
чтобы с огорченной мордой неудачного шпика
сообщить ему:
- Ни-че-го!
Зетов сострадательно и насмешливо улы­
бался:
- Ничего? Ну, ничего. Терпите и выжи­
дайте!
Наконец, я сразу огорошила Альфского:
- По-моему, эта работа никому не нужна.
63


Он взглянул на меня с любопытством.
- И вообще я не то, что вы думаете. Я по­
дослана... - и я назвала громкую фамилию.
Альфский улыбнулся своей негативной
улыбкой:
- Я знаю.
Я привстала от удивления. Он жестом, с той
же улыбкой, предложил мне остаться на месте.
- Да, я знаю.
- Откуда же?
- От Зетова.
Я снова привскочила, и снова жестом он
указал мне на кресло.
- Да. Он наш. Не удивляйтесь. Он - чело­
век «двойной жизни»... Кое-что о ваших произ­
ведениях, написанных, но не напечатанных, я
слышал. Вы же сами в одной повести утверж­
дали, что мы все, советские люди, - люди двой­
ной жизни.
- Ну конечно! Мы советские, то есть казен­
ные люди. Когда-то солдат называли казенны­
ми людьми, все мы ведем двойную жизнь... Но
это к черту! Как вы намеревались поступить со
мной, зная, кто я?
- Я выжидал. Я был уверен, что вы сами
скажете мне об этом.
- Благодарю вас. А если бы я соблазни­
лась? Вам известно, вероятно, что меня аван­
сом вознаградили: квартира, деньги на жратву
64


и роскошную жизнь. Для нашего брата, цини­
ка, бывшего человека, ошельмованного, клей­
менного, для -«меченого атома»12, это огромный
соблазн. Да и не только для нас, а и для любого
честного казенного человека, обремененного
семьей на 10 метрах жилплощади.
На этот раз улыбка Альфского потеряла
негативный характер, она стала чуточку иро­
нической, лукавой.
- Как видите, все-таки вы не соблазнились.
И я убежден был, что не соблазнитесь.
- Да, ненависть преодолела шкурный ин­
терес.
- Только ненависть?
Я нарочно громко рассмеялась:
- А, по-вашему, что же? Вера? Надежда?
Любовь? Во что верить и на что надеяться?
Ваш заговор, как его громко именуют, я считаю
бессмысленным и смехотворным. Кто за вами
пойдет? Кто вы сами и во что вы верите? Чем
вы рассчитываете осчастливить нашу вели­
кую, могучую и кипучую?
Альфский очень серьезно ответил:
- Обыкновенной, простой человеческой
жизнью. Возможностью по силам работать
и спокойно отдыхать. Возможностью выра­
зить свое недовольство, если оно есть. Воз­
можностью исправлять то, что требует исправ­
ления. Возможностью для ученых и художни65


ков творить, повинуясь своему внутреннему
голосу и чутью. Возможностью нормального
человеческого мышления и действия без зара­
нее преподанных догм, правил и методов. Сво­
бодным выбором: работать коллективно или
стать... единоличником.
Я подмигнула:
- Последнее-то вас и угробит. Весь дере­
венский народишко расползется в единолич­
ники... Вот вашему хозяйству и капут.
- А ему и так - капут. Вы сами это хорошо
знаете. Город работает у себя, и город пашет,
сеет и снимает урожай. Мужику надоело голо­
дать. Так долго продолжаться не может. Земля
не игрушка, хлеб не игрушка, сельское хозяй­
ство не объект для неумелых экспериментов,
не занятие для городских белоручек, привык­
ших к иной работе и отнюдь не обязанных, го­
воря вашим стилем, подыхать на два фронта.
- Да, этих белоручек хорошо вымотали.
Если бы не белоручки, не знаю, как бы хлебо­
робы с землицей справились.
- Я только это и доказываю. Так нельзя.
Хватит!
- Программа у вас очень скромная, - съяз­
вила я.
- А у вас? А у великого советского народа?
- Никакой. Всем нам надоело. Ни во что
мы не верим. И вы правы: мы жаждем отдох­
66


нуть, а потом, быть может, и призадуматься.
Пора в великой исторической трагедии сде­
лать антракт. К тому же очень много лет народ
и не является активным лицом этой трагедии,
а только хором, и хор этот не оценивает собы­
тия, а только подвывает главным героям.
- Если мы достигнем удачи, этот хор и нам
подвоет.
- Бурные продолжительные аплодисмен­
ты, переходящие в овацию?
- Вот именно.
- А если народ будет безмолвствовать?
- И это неплохо. Лишь бы не мешал. Потом
он свои интересы поймет и - пост фактум присоединится... Как это было и в 1917 году.
Заговор одной партии, пока другие каляка­
ли. Простейшие насущные лозунги: «Долой
войну!», «Фабрики - рабочим, земля - крес­
тьянам!». Народ и хлынул на эту приманку и
добыл «всю власть советам», а в дальнейшем...
Дальнейшее хорошо известно. Власть советов
превратилась во власть ЦК партии, то есть
двух десятков олигархов, среди которых зада­
вали тон сначала пяток лет один человек, а за­
тем три десятка лет другой.
- И это весь исторический процесс? Часто
я сама так думаю. Но когда я слышу из чужих
уст эти же самые истины, мне хочется протес­
товать и веровать в то, что народ творит исто­
67


рию и что он бессмертен, что творческая сила
его неиссякаема.
Альфский покачал головой:
- Термины из словаря ваших друзей в ка­
вычках. Народ, конечно, бессмертен, в том
смысле, что он переживает всех отдельных,
великих и ничтожных, героев и обывателей,
творцов и разрушителей. Но когда-нибудь и
народ постигнет кончина, как все в мире. Не­
иссякаемые творческие силы? Да, конечно. Но
эти творческие силы воплощаются в единицах,
в наиболее одаренных и смелых группах, а на­
род - плодородная почва, только родит и ни­
чего более.
- Хорошо. Тогда я не понимаю, зачем вы ус­
траиваете ваши заговоры. Ваши враги про себя
думают то же, что и вы. Они верят и в народ, и
в строительство коммунизма, как мы с вами в
Святую троицу.
- Не спорю. Но они истощили почву и за­
крепостили лицо13, как говорил Герцен. Наш
план - раскрепостить личность и позаботить­
ся о почве... Она уже, кроме волчеца14, ничего
не производит.
- Н-ну. И как же вы думаете сделать это
конкретно? Хоть какую-то группу надо вам
все-таки иметь за собой.
- Она и есть.
68


- Но она безоружна и бессильна. Ваша
группа не посмеет даже выйти на улицу, подемонстрировать.
- В условиях деспотизма, диктатуры и все­
общего обалдения это и не нужно. Какие де­
монстрации? Мы должны нанести внезапный,
но точно рассчитанный, смертельный удар.
- Военный переворот?
- Почти, но не совсем. С помощью военных,
конечно, но переворот политический, граж­
данский. Вы всю эту технику увидите. Ведь вы
примкнете к нам?
- Безусловно. Хотя я не уверена в успехе, и
планы ваши считаю несколько химеричными,
а идеологию...
Я замялась.
- Несколько убогой, - спокойно закончил
Альфский, - пусть так! Философствующие
римляне считали очень убогой мысль, что
все люди равноценны перед Господом. Хотя
некоторые из римлян в принципе допускали
убогую мысль, что раб такой же человек, как
его патрон... Но это допускалось между про­
чим, высшей идеей оставалась идея imperium
romanum15.
- А у наших - imperium communisticum16,
простите за кустарную латынь. Во имя не­
нависти я приму участие в вашем заговоре.
69


Только помните, что о ваших намерениях
уже пронюхали. Вас могут в любой момент
призажать.
Альфский слишком самоуверенно, на мой
взгляд, возразил:
- Не беспокойтесь. Мы сами себя им откры­
ли, мы сами даем им завлекающую и ложную
информацию, наводим их на уводящий далеко
от действительности ложный след. Наш враг
выжидает. Он разлакомился, мы обещаем ему
через его же агентов новые потрясающие разо­
блачения. Он думает столкнуть нас в бездну, а
мы столкнем его в яму, очень обыкновенную и
грязную, из которой он не выкарабкается.
«Самозванцы, воры да расстриги »17
После этого разговора я вспомнила эпизод
из моих бродяжьих скитаний.
Попала я в рабочее местечко, очень про­
мышленное и очень некультурное. На фабри­
ках и заводах я в этом местечке, разумеется, не
могла побывать, а встречалась с людьми труда
в домашней обстановке. Порой беседа каса­
лась известных общих вопросов, под бременем
которых кряхтят решительно все советские
граждане. Рабочие не особенно-то любили во­
рошить эти вопросы. И так тяжко. А разворо­
шишь - еще тяжелей станет.
70


А все же иногда не выдерживали. Одна ра­
ботница, жена офицера, погибшего на Великой
Отечественной войне, рассуждала:
- Ну как жить без воровства? Немыслимо.
Никакой зарплаты не хватит. Домишко нуж­
но обшить. Натаскала досок с предприятия.
А сменщица проклятая приметила, теперь я у
ней на крючке. Ничего, подлюга, не делает, а я
ворочаю и боюсь: продаст. Ну, ладно. Обошью
домишко, возьмусь и за нее. Тогда пусть доказы­
вает, что я доски крала. Где доски? Нет их. Были
да сплыли... На доме, закрашенные, не узнают.
- Хорошая страна! - мрачно улыбнулся
пожилой рабочий. - Начальство крадет, мы
тащим.
- Э, оно больше нашего крадет. Оно мил­
лионами хапает. Так что же, смотреть им в
зубы? И мы воруем.
- А вы их разоблачили бы, выступили бы.
Чего же вы молчите?
Это мой коварный вопрос.
- На север нам не хочется что-то. Вы сами
говорите, что климат там суровый. Разоблачил
вон один рабочий, да и загремел в Архангель­
скую область. Ладно, еще хулиганство дали,
а не 58-ю.
- В одиночку нельзя, ясно. А вы соргани­
зуйтесь, всех не отправят, времена немножко
изменились.
71


- Боятся все... Напуганы мы очень. Пошу­
шукаемся в углу да и рукой махнем: черт с ними!
- Самозванец нужен, - неожиданно выска­
залась моя квартирная хозяйка.
- Какой самозванец?
- А как раньше были: Гришка Отрепьев,
Пугачев. Народ до того потерялся, что теперь
пошел бы за самозванцем. Только бы тот объ­
явил: я, мол, такой-то и такой-то, царского
роду, уцелел случайно, спасли меня... А теперь
я пришел свой народ спасать. И все бы за ним
валом повалили. Я вам говорю!
- Хрен его знает, - это снова пожилой ра­
бочий, - может, и повалили бы. При царе луч­
ше жилось.
Вот так вывод. Каково это услышать после
нескольких десятков лет социалистического
строительства. Бред! Отечественная хмарь.
- А многопартийное правительство, как на
Западе, не лучше ли было бы, не свободнее л и? снова задаю я коварный вопрос.
Несколько голосов сразу ответило:
- Выборы эти! Опять дурака валять. За
40 лет опротивело к урнам с бумажками шлять­
ся. Без нас бы проводили этих кандидатов, а
чего нас к этой лотерее тянут? «Демократия».
Агитация да облигация! На хрен! Не умеем мы
управлять.... Ну и пусть царь или черт какой
управляет, только бы нам покой дали.
72


- Во всех странах демократия, и - ничего,
живут.
- Ну, там народ, может, умнее. А нам не
надо. Пусть управляют, как хотят, только бы
нас не трогали, налогов бы поменьше да рабо­
та полегче.
- Да если вы сами прятаться будете, только
кряхтеть да у себя дома правительство на хрен
посылать, ничего хорошего из этого не полу­
чится, так и пропадете.
- Так и пропадем! - хором подтвердили
мои собеседники. Только пожилой рабочий,
берясь за картуз, хмуро пробормотал:
- Советчиков много. А вот кто бы взял и
повел.
- Вы бы пошли, а потом снова на печку?
- А неужели на совещания да на собрания,
планы да задания? - с иронией спросил рабо­
чий. - На печку! Работаю, сколько могу. За­
плати мне за работу и не трогай меня, дай мне у
себя дома пожить. Я, вон, не видел, как у меня
дети выросли. А выросли сукиными сынами.
- А на работе, небось, о планах толкуе­
те? Перевыполняете? Одобряете и привет­
ствуете?
- А как же? Куда все, туда и я. Стахановец...
с туфтой, как и другие прочие... И долго все это
не провалится, я вам говорю, - с ожесточением
заключил рабочий. - Без пастуха мы не можем.
73


Придет пастух, махнет кнутом, ну, мы хвоста­
ми махнем - и пошли.
- Вот я и говорю, что самозванец нужен, заключила моя квартирохозяйка, - нам без
самозванца не обойтиться. (Она говорила
«убойтиться», «управиться», «утработать»,
«утойти», зато слово «ирония» в письмах
своих преображала в «эронию»; несмотря на
это, женщина была неглупая.)
- Да что же хорошего в самозванце? Что он
может дать? И разве пойдет рабочий за само­
званцем? Ну, мужик, может быть.
- Мы самозванцам всегда верили. А сейчас
вера нужна. В социализм народ уже веру по­
терял. И Гришку Отрепьева бояры доконали,
а не народ. Знаю, почитывал. Чтобы не просто
человек был, Петр Иваныч в очках, а чтобы на
нем сиянье было, чтобы фамилии он был древ­
ней, царской всего лучше. И чтобы народ он
повел за собой без всяких заседаний и поста­
новлений.
- Ну, а дальше что?
- А дальше пусть крестьянин на сво­
ей земле работает, а рабочий в городе... Как
раньше было.
- С помещиками? С капиталистами?
- Помещиков не надо, а капиталистам
можно и в рыло дать. А сейчас кому дашь? Кру­
гом эксплуатируют, а по морде съездить неко­
74


го. Наше, дескать, государство, советское, на­
родное. Советское оно советское, да только не
народное.
Все стали молча и мрачно расходиться.
Ни гу-гу!
Заговор
- Сегодня будьте здесь. Услышите кое-что
интересное.
Это Альфский. После нашего откровен­
ного разговора прошло дней пять. Он лукаво
улыбнулся и добавил:
- От вашего имени Зетов на днях сообщил
лицу, пославшему вас, потрясающую ерунду...
Вероятно, награду получите. Только, пожалуй,
не успеете.
- А какую ерунду? Если со мной заговорят,
я ничего не знаю.
- Обычную. О нашей связи с Америкой и
английской разведкой, о сговоре насчет аги­
тации и пропаганды, о диверсиях... Будут ло­
вить якобы существующие документальные
данные, а нас на время оставят в покое. Соб­
ственно, нам нужно выиграть два дня... Все
уже готово.
- Как! Через два дня?
- Ну да. Куй железо, пока горячо. Вы уко­
ряли нас, что организация наша не массовая.
75


Массовые организации возникают лишь пос­
ле того, как дело сделано, они на готовом со­
здаются. Массовое недовольство - вот что
нужно для успеха нашего дела. А оно есть,
пусть глухое, безмолвное, притаившееся.
После удачного удара к нам примкнут и мас­
сы... терзать труп.
- Не слишком ли презрительно?
- Ну я не так выразился: добивать лежа­
чего. Не забывайте, что лежачий еще может
подняться... Вот тут и необходима общая под­
держка. Вспомните, как в семнадцатом году
красная гвардия и матросы буржуазию доби­
вали. Работы очень тяжелой много было. Но
сигнал был подан сверху, переворот был совер­
шен путем заговора.
Вечером в кабинете собралось человек
тридцать офицеров и несколько штатских,
знакомых мне только по именам. Все эти люди
всюду выступали за политику и тактику ЦК
(а некоторые являлись членами и кандида­
тами этого ЦК). Все эти люди считались верны­
ми слугами существующего режима. Офицеры
нервно курили, вполголоса перебрасывались
словами; когда открывалась дверь, они все
резко оборачивались. «Кого-то ждут. Марша­
ла?» - подумала я.
Ага! Вот он! Маршал Воленский. Все под­
нялись, подтянулись и по движению руки
76


вновь пришедшего бесшумно уселись за стол.
Я, по обыкновению, во все глаза начала смот­
реть на главу заговора. Он не был похож на
свои портреты, как, впрочем, все члены ЦК и
правительства.
Невысокий, довольно плотный, так ска­
зать, кряжистый, еще не старый человек с глу­
боко посаженными умными, недобрыми глаза­
ми. Манеры мягкие, но это манеры человека,
привыкшего к власти. Методичность, уверен­
ность, сила, но маловато внутреннего обаяния.
Примитивным этого человека нельзя было
назвать: политик и военный, расчетливый и
решительный, скрытный, но умеющий казать­
ся этаким простым прямым солдатом. Навер­
ное, в нужный момент жесток. В диктаторы
годится.
- Товарищи офицеры, пора! Сталинские
последыши идут ва-банк! Своим бесстыдным,
вызывающим поведением во внешней полити­
ке, своей наглостью, бестолковой ложью и хвас­
товством они поставили страну под удар. Мы
на пороге войны. Получены весьма серьезные
и категорические предупреждения, послед­
ние, - подчеркнул маршал, - предупреждения
от правительств великих держав. Но это еще
полбеды. Русский народ, несмотря на глупость
своих правительств, почти всегда побеждал.
Беда в том, что нынешний руководитель пар­
77


тии своими руками, а не руками шпионов, пе­
редал в руки врагов все наши важнейшие во­
енные, политические и экономические тайны...
Вот что страшно.
Офицеры зашевелились, послышались не­
годующие возгласы.
- Они имели глупость, - продолжил мар­
шал и слегка улыбнулся, - подсказанную нами,
впрочем, винить нас в продаже важных секрет­
ных документов вражеской разведке. Пользу­
ясь этим счастливым случаем, они под нашу
фирму передали представителю Федерального
штаба США решительно все, что в случае вой­
ны могло бы спасти нас. Итак, пора! Послезавт­
ра весь ЦК и члены правительства будут в пол­
ном сборе. Готовится страшный удар для нас.
А мы обрушим этот удар на их головы. Старик
(•«Какой старик?» - подумала я) был страшно
напуган, когда я пришел к нему с обличающи­
ми эту шайку данными. Я его припер к стенке.
С кряхтеньем, чуть не со слезами, но он подпи­
сал заготовленное мной обращение к народу и
указ об аресте изменников ленинскому делу,
врагов родины, последышей Сталина.
Маршал огласил ряд фамилий, очень круп­
ных, кое-какие имена отсутствовали. Некото­
рые носители этих отсутствующих в списке
имен сидели здесь, за столом. А где же другие
отсутствующие? На племя берегут? А может
78


быть, эти отсутствующие конспиративно ра­
ботают? Я вела протокол исторического заседа­
ния ЦК Объединенной ленинской рабочей
партии. Это было название организации, на­
считывающей, дай бог, сотню человек и дол­
женствующей после переворота превратиться
в массовую.
- Послезавтра ведите солдат с танками и
пулеметами к зданию ЦК под предлогом репе­
тиции первомайского парада... Сколько у вас
полков?
- Привести можно полка два... Но это мно­
го, обратят внимание.
- Ничего, займите всю площадь и прилега­
ющие улицы. Состав надежный?
- О да! Старые солдаты, злые за то, что их
долго не демобилизуют, и молодежь... главным
образом колхозная.
- Тем лучше. Окружите ЦК и МВД. А не­
большую группу введите в здание ЦК в два
часа дня. Там мы всех захватим. Телефонная
линия и вообще связь будут парализованы.
Займите госбанк, почту, телеграф, радиоцентр.
В здании ЦК на заседании я прочту обращение
к населению и к армии с подписями истинных
ленинцев, членов ЦК Объединенной ленин­
ской рабочей партии.
Он назвал шесть фамилий, и свою в том
числе.
79


- В обращении будет сообщено о преступ­
лениях старого руководства, о полном измене­
нии внешней и внутренней политики. Декла­
рируем обещания рабочим и колхозникам...
Часть колхозов, явно убыточных, придется
ликвидировать... - другим, конфиденциаль­
ным тоном сказал маршал. - Сельское хозяй­
ство задаст нам головоломную задачу... Ну,
подробности обсудим потом.
- Возрождение индивидуального хозяй­
ства? - почтительно спросил какой-то полков­
ник.
- Возможно и это. Все возможно. Но пока удар. Иначе все погибло: и Россия, и народ, и
мы. Да! Хранить все в глубочайшем секрете.
Население прежде времени ни о чем не должно
знать. Иначе - паника. В сберкассы за деньга­
ми ринутся, магазины опустошат. Патриотизм
товарищей москвичей нам хорошо известен с
прошлой войны.
Здесь я должна признаться, что после че­
тырнадцати лет лагерей и восьми лет •«подучетности» на меня стало накатывать. Спокойно
выслушивать некоторые вещи я не могу, вос­
стает все мое существо, и я взрываюсь. Прене­
брежительное замечание маршала о патрио­
тизме москвичей немедленно ввергло меня в
состояние одержимости. Я послала к черту и
время, и место, и присутствующих именитых
80


спасителей отечества, и все свои собственные
задерживающие центры и очень громко и очень
дерзко сказала:
- И товарищи москвичи, и товарищи пско­
вичи, и товарищи вятичи должны бросаться в
магазины и сберкассы. Опыт последнего соро­
калетия нашей истории научил их этому. Всем
известно, как снабжают население в крити­
ческие моменты. Люди хотят спасти от голод­
ной смерти себя и своих детей.
Офицеры повернулись ко мне все сразу,
как будто кто-то нажал какие-то кнопочки в их
деревянных фигурах. В их взглядах было не­
доумение, тупое непонимание, изумление: как
она смеет... при маршале! Маршал с любопыт­
ством обозрел меня, а мой патрон Алъфский,
улыбаясь, прошептал маршалу несколько слов.
Маршал снова весело осмотрел меня:
- A-а! Товарищ анархистка! Я о вас слышал.
Я в обсуждение причин московского патрио­
тизма не вдаюсь, а просто констатирую факт.
Вы правы, мы знаем, как снабжают или, вернее,
не снабжают население и в рискованные, и в не
рискованные моменты. Отчасти поэтому мы и
надеемся на сочувствие населения к нашему
замыслу.
- Если он удастся, - смеющимся голосом
добавил Альфский.
- Он удастся. Удается все внезапное, со­
зревавшее втайне. О чем долго разглаголь­
81


ствуют, что пропагандируют, удается редко.
Слишком много времени надо убить, чтобы
доказать нечто людям, которые, в сущности,
совсем не стремятся к борьбе и к жертвам и,
естественно, берегут свою шкуру. Всегда, и
всюду, и всех нужно ставить перед свершив­
шимся фактом.
Офицеры закивали, с обожанием глядя
на маршала. Жесточайшие сомнения терза­
ли меня. Эти видные офицеры, все в больших
чинах, отдают ли они себе полный отчет в том,
что должно свершиться? В каком состоянии
их, видимо, не крупных размеров умы? Како­
вы их убеждения? Каковы их желания? Вера
их налицо, во всяком случае. Они слепо веру­
ют в этого двусмысленного диктатора. Человек
он, возможно, выдающийся. Может быть, и
гениальный. Но каков он будет в роли спасите­
ля народа? И во имя чего вздумалось ему спа­
сать народ? Ох, уж этот народ, которому «без
самозванца не убойтиться». Я очнулась и ус­
лышала классическую формулу:
- За истинный ленинизм! За подлинную
демократию! За свободу! За народ! Долой без­
дарных авантюристов! Долой правительство
деспотизма и позора!
Офицеры с деревянным восторгом заап­
лодировали. Альфский с будничным озабо­
ченным лицом собирал какие-то документы,
82


наверно, планы, политическую программу и
прочее. Вскоре все разошлись. Мы с Альфским
остались одни. Он исподлобья насмешливо
взглянул на меня:
- Разочаровались?
- А вы верите в этих золотопогонных мане­
кенов? Простите! Я слишком много претерпела
от существующего режима и думаю, что имею
право покритиковать и его противников. Не­
ужели эти деревянные куклы способны что-то
сделать? Они, по-моему, не вполне понимают,
что к чему. Это же вояки в дурном смысле этого
слова. Они могут только подчиняться высшим
командирам и командовать безгласным сол­
датским стадом.
Альфский зорко взглянул на меня:
- Вы презираете людей больше, чем я. Както в нашем разговоре вы упрекнули меня в из­
лишнем презрении к людям. В этом же уличи­
ли сегодня и маршала.
Он рассмеялся.
- Может быть. Человек очень противоре­
чив. А ваши заговорщики очень уж несложны
и прямолинейны. Грешным делом, они похожи
на «версты полосаты»18... И весь заговор ваш
слишком бюрократичен, скучен. И в то же вре­
мя, как все бюрократы, побеждающие мир за
своим письменным столом, вы слишком само­
уверенны. Почему вы так убеждены, что солда­
83


ты пойдут за этими Скалозубами и арестуют
Фамусовых?
Альфский снова рассмеялся:
- Прекрасно сказано. Да, солдаты пойдут
за Скалозубами и арестуют Фамусовых.
- Ни о чем не ведая, так себе, по одному
только приказанию своих командиров аресту­
ют руководителей партии и правительства?
- Не совсем так, - лукаво прищурясь, от­
ветил Альфский, - солдатам будет прочтен ла­
пидарный, но достаточно выразительный ма­
нифест... вы же слышали об этом вот сейчас.
- Манифест с обвинениями и обеща­
ниями... Кстати, о каких важных докумен­
тах, дипломатических и военных, идет речь?
Вранье, наверно? «Параша», как говорили мы
в лагерях.
- Почти. Но кое-что соответствует дей­
ствительности. Вы знаете, что наш первый ру­
ководитель очень глуп и невежествен. Ну его
немножко и спровоцировали с этими тайнами.
Ему дали понять, что он может действовать еди­
нолично, что ему всецело доверяют, что он мо­
жет орудовать государственными делами, как
ему угодно, что он может кое-кого припугнуть
за рубежом, кое-что приоткрыв. «Сосед Па­
хом», капризом случая поставленный к рулю,
страшно обрадовался и разболтался в разгово­
ре с двумя видными заграничными деятелями.
84


Собственно, «документы» он никому не пере­
дал, но хорошо ознакомил с их содержанием
правительства держав, интересы которых в
этих документах сильно затронуты. Он форсил
и угрожал. Ему и в голову не приходило, что он
выдает и демаскирует ЦК и правительство.
- Ну, это, по-моему, не в первый раз!
- Конечно! Но до сих пор все ему сходи­
ло с рук. На этот раз сценарий разработали
мы, сценарий очень детективный. Назрел, как
говорится, огромный дипломатический и по­
литический скандал. Угрожающие запросы и
предостережения уже имеются. А послезавтра
заседание ЦК и... - Альфский провел ребром
ладони по горлу.
- Уж больно просто... Не могу поверить,
что с такой легкостью вы уничтожите сорок
лет трагедии.
- В эти сорок лет только и занимались тем,
что и массы, и каждого отдельного человека
дрессировали для безоговорочного рабства, подчеркнул Альфский с язвительной улыб­
кой, - для безоговорочного выполнения тогото и того-то, для безоговорочного следования
за тем-то и за тем-то... Теперь мы этим и вос­
пользуемся.
Я невольно выговорила:
- Внутренне я в этом убеждена, но верить
в это страшно... Наши газеты пугали нас ка­
85


ким-то американским изобретением. Ребенку
будто бы можно вставить под кожу черепа ро­
зетку, электроды будут проведены в мозг для
того, чтобы управлять человеческим, извините
за выражение, духом с помощью электросигна­
лов. Самостоятельно мыслить при таком био­
контроле человек не сможет. Он будет с точ­
ностью и полным безразличием автомата вы­
полнять то, что ему просигналят... У нас даже
эта система биоконтроля не нужна. Он у нас
выработан ЦК, им же установлен... А сигналы
в виде исторических решений, постановлений
и директив мы получали в избыточном коли­
честве, пожалуй... Теперь вы решили выбить из
седла ЦК и его биоконтроль - прекрасно. Но
почему вам должны доверять люди? Не вос­
пользуетесь ли и вы в дальнейшем той же са­
мой системой?
- Не должны, а будут доверять. Мы на деле
гарантируем хотя бы те свободы, какие есть в
буржуазном мире: свободу слова, свободу со­
вести, свободу передвижения. Мы попытаемся
излечить больное хозяйство. Не думайте, что
мы совершим дворцовый переворот и на этом
успокоимся и пойдем по старому пути. Нет, та­
кой путь слишком дорого обходится и стране,
и правящей партии... Мы призовем подлинных
народных депутатов. Тогда-то они не побегут
в сберкассу, а выскажутся... без электросигна­
лизации.
86


- А если выскажутся за монархию? - съяз­
вила я.
- Пусть! Их дело. В России возможно все.
А с этими надо покончить.
В голосе Альфского, всегда спокойном, за­
звучали боль и ожесточение.
- Вы нас считаете такими же тупыми, на­
глыми авантюристами, опустошенными, выхо­
лощенными деспотами, как те, кто нами управ­
ляет. Вы ошибаетесь.
- Хорошо, если ошибаюсь. В данном случае
порадуюсь, если ошибусь, но... сегодня очень
много толковали о том, как спасти положение,
вернее, маршал диктовал, а стальные с молит­
венным трепетом возглашали аминь. А вы по­
думали о том, что взрыв может сразу распаять
защищающее нас кольцо в Восточной Европе?
- Конечно, распаяет. Неужели вы думаете,
что мы десятки раз не обсудили этот вопрос?
Кольцо распаяется. Восточная Европа будет
предоставлена собственной судьбе. Пусть ус­
траивается, как может и как хочет. Ленин по­
жертвовал Польшей, Прибалтикой и Финлян­
дией, принадлежавшими нам не одну сотню
лет. Неужели же мы не пожертвуем великими
народными демократиями? - Альфский снова
улыбнулся с прежней язвительностью. - Мы
попытаемся до известной степени сохранить
этот заслон, но уже без диктата, без нажима,
87


мирным путем. Старые методы привели к ка­
тастрофе.
- Видимо, все человеческие действия, все
исторические пути приводят к катастрофам.
Советую вам перечитать «Восстание ангелов»
Франса.
- Вы чересчур уж скептичны.
- Да. Я - фанатик скептицизма.
«Улица корчится безъязыкая»19
Весь следующий день я пробродила по
улицам, заглядывала к знакомым, просижу
час и удаляюсь, объятая внутренним беспо­
койством. Вид у меня, наверно, был странный.
Все осведомлялись: что с вами? Вы больны?
Расстроены? Чем же? Кажется, все улади­
лось, квартиру получили, работа есть, день­
ги тоже.
- Да, да. Я утопаю в советском счастье... на­
конец-то! Боюсь потерять его так же внезапно,
как нашла, потому и расстроена.
А в сберкассах, между прочим, было пусто.
Но ощущалось какое-то необычное напряже­
ние во всей нервной системе огромного города.
А может быть, за это напряжение я принимала
свое собственное скрытое нервное ожидание.
Магазин. Пьяный блаженно заикается:
- Д-дайте мне эт-той с-с-самой ат-томной.
88


- Какой атомной? - строго спрашивает
продавщица.
- К-к-которая покрепче... ат-томной.
- Вот отпустят тебе настоящую атомную запоешь.
Это злорадный голос из молочной очереди,
ибо очереди разделяются на молочную, хлеб­
ную, мясную и овощную.
- О-ох! И докуда же все это терпеть!.. Чай
индийский? Не от Неру? Мы туда машины,
они нам чай.
- По-братски... Это называется внешняя
торговля.
- Ходишь из магазина в магазин, то того,
то другого нет. Находишь рублей на полсотни,
и есть нечего.
- Как нечего? Вон и масло, и сахар, и яйца
есть. А вы попробуйте за пятьдесят километров
от Москвы, в провинции, найти сахар и белый
хлеб. Вы здесь заелись.
Очередь мрачно оглядывает нагруженную
мешками, сумками и кульками женщину.
- В провинции. То-то провинция и съедает
всю Москву. Запретить бы вам ездить с мешка­
ми. Из-за вас и мы голодные сидим.
- Ага! Так. Значит, нам с детьми в провин­
ции можно с голоду подыхать, а вы здесь биштеки жрать будете.
89


- Я не знаю, какой и вкус у биштеков-то...
Да ладно! Бери, покупай, коли приперлась.
Чертова жизнь. Богатая страна, всем помогаем,
а самим жрать нечего. Колхозница, что ли?
- Д а . На трудодни и в этом году, вид­
но, мало получим. А раньше и совсем ничего
не давали. Уехать бы куда-нибудь, да связа­
ли дети.
- Уехать? - это уже третий раздраженный
голос. - Все вы поразбежались из колхозов. Ра­
бочий и на заводе вкалывай, и сей, и вей. Когда
это было видано, чтобы из города народ гоня­
ли на полевые работы? У нас не Латвия, людей
хватает. И не стыдно колхозникам?
- А чего нам стыдно, если работаешь, а сам
гол и бос. Было бы что в рот кинуть, не разбе­
гались бы.
Разговор сразу падает. Я выхожу из душно­
го магазина на душную улицу. Через несколь­
ко дней Первое мая, а жара июльская. Как в
этом году будут праздновать Первое мая? Ин­
тересное чувство: я иду и все знаю, а тут никто
ничего-ничего не знает. Никто не подозревает,
не предчувствует того, что случится послезав­
тра между часом и двумя дня. Случится ли?
Почему я так уверовала? Может быть, все это
бред, творимая легенда. Может быть, послезав­
тра всех заговорщиков, и меня в том числе как
90


«технического работника», отправят в извест­
ную гостиницу на Лубянку, где для знатных
гостей всегда готовы номера.
Сижу у приятельницы. Сквозь неотвязные
думы слышу:
- Никогда это не кончится. Никогда. Мы
рабы. Мы детали. Мы потеряли способность к
действию.
- Сильный человек нужен.
«Самозванец нужен», - усмехаюсь я про
себя явно в бреду, а вслух спрашиваю:
- А чего бы вы хотели? Вы все?
Несколько голосов разом ответило:
- Покоя. Чтобы нас никто не трогал. Чтобы
можно было очухаться и подумать.
- Хочу жить. Читать то, что нравится. В
театре видеть то, что меня интересует. Не ог­
лядываться по сторонам даже в своей комнате,
наедине с собой.
- Хочу обыкновенной человеческой жиз­
ни, как всюду люди живут.
И последний стон-резюме:
- А главное, по-ко-я!
Я неожиданно произношу:
- Ну, это вы, наверное, скоро получите.
Все смеются.
- К сожалению, ваши слова - только
шуточка.
91


- Как знать? Может быть, и не шуточка.
Я ведь немножко поэт, а значит, и немножко
пророк.
Рассеянно прощаюсь и ухожу, а люди про­
должают тянуть бесплодный вопль о недости­
жимом мещанском счастье. На улице я вдруг
остановилась и громко спросила сама себя:
- А я чего хочу? Чтобы все полетело к чер­
ту. Чтобы последний взрыв разрушил до осно­
вания и планету, и меня, и все ученья, все веры,
все надежды. С 1914 года земля накренилась,
сместилась ее орбита, и с тех пор все безудерж­
но летит в пустоту. Во что верить? Что любить?
Мне мучительно стыдно за людей, исповеду­
ющих передо мной какие-то убеждения. Они
лгут для спасения своей шкуры или для спа­
сения своей души, В сущности, это одно и то
же. Ни во что они не верят, а убеждены только
в одном: нужно как-то жить, то есть работать,
чтобы есть, предаваться половой любви, по­
тому что без этого очень трудно обходиться...
Между прочим рождаются дети. Самое страш­
ное преступление в наше время - это рожде­
ние ребенка. Разве можно верить во что-то,
надеяться на что-то в нашу эпоху, самую ци­
ничную, беспощадную, всеразоблачающую из
всех эпох мировой истории? Хвататься за гряз­
ные лохмотья так быстро обветшавших учений
и обетований - противно и стыдно. Так что же?
92


Завернуться в тогу20 и умереть? В тогу? В за­
тасканный, засаленный арестантский бушлат
надо завернуться и по-арестантски загнуть­
ся. Мы не умираем, а загибаемся. Что-то будет
завтра?
И я сразу встрепенулась. Мимо проходили
два человека и таинственно вполголоса перего­
варивались:
- Вы слышали?
-Да.
- Я тоже.
- Неужели это верно?
Увидев меня, оба замолчали.
О чем они? О завтрашнем дне или о том,
что у них в учреждении со скандалом снимают
начальника, о чем их по секрету уведомили?
А может быть, и впрямь о завтрашнем дне?
Никаких тайн в мире, среди людей, нет. Тай­
на старается выбраться наружу, она стала бес­
стыдной.
Под вечер в каких-то бредовых раздумьях,
неизвестно, как и зачем, я попала на окраину
города... Домишки... Окна открыты. Из одного
окна слышен хриплый, омерзительно само­
довольный голос; по интонации и манере
произнесения чувствуется, что он принадле­
жит простой бабе, но большой стерве:
- Тридцать девять лет проработала без
всяких замечаний и неприятностей...
93


И вдруг кто-то в комнате раздраженно, на­
смешливо, почти злобно перебил самодоволь­
ную радиоисповедь:
- Кто ей, суке, поверит, что она тридцать
девять лет в Советском Союзе без неприятно­
стей и без замечаний проработала! Тут за год
тысячу неприятностей и выговоров получишь.
Голос бой-бабы продолжал тараторить
по радио:
- Все только и думала о пассажирах и об
их удобствах...
- Ах, шлюха! И ведь старая шлюха, а врет,
словно подыхать не собирается.
Второй живой голос, старушечий:
- А я все заграницу слушаю. А этому я ни­
чему не верю.
Озлобленный голос недоверчиво:
- А как же ты слушаешь? Ведь наши
заглушают.
- Каждый вечер ловлю и слушаю.
- Не может быть, такой гул, такой гро­
хот, ровно из «Катюши» стреляют. Ничего не
поймешь.
- А я и не понимаю. Я не по-русски слушаю,
а по-ихнему.
- А зачем тебе слушать, если не пони­
маешь? Ты ихнего языка не знаешь ведь?
- Не знаю, - безмятежно подтвердил ста­
рушечий голос. - А вот слушаю и чувствую,
94


что люди дело говорят, и мне приятно. А иногда
попоют по-своему, и это слушаю. А ежели наши
говорят, я ничему не верю. Все врут.
Я отбежала от окна, чтобы вволю нахо­
хотаться.
Читатель, это не шарж, не клевета, не гро­
теск, а просто маленькая репортерская за­
меточка о глупой случайности, каких у нас
очень мало.
О настроении заводских рабочих в тот
день сказать ничего не могу. Вероятно, рабо­
тали, выполняли и перевыполняли задание,
про себя посылая его туда, куда может послать
только русский человек. Затем шли домой, обе­
дали, пили водку, ссорились с женой, а поми­
рившись, всей семьей отправлялись в кино.
Смею вам сказать, что трудового энтузи­
азма не хватит на то, чтобы в течение трид­
цати-тридцати пяти лет давать полуторную,
двойную и даже тройную норму выработ­
ки. А иные, если верить газетам, доходили
до пятисот и тысячи процентов. Это сверх­
физиологично, сверхчеловечно, это - ложь.
Сверхчеловечности хватит, ну допустим, на
три-четыре года. А после этого наступает
обыкновенная человеческая усталость, полная
изношенность и - смерть.
Да, усталость, изношенность и смерть,
несмотря на все механизации, автоматиза­
95


ции и рационализации. Нередко так оно и
было. Чаще случалось другое. А именно: выяс­
нялось, что в продолжение ряда лет «показа­
тели завышали», и никто этого своевременно
обнаружить не мог. И вдруг в один прекрасный
день высший партийный руководящий орган
замечал... Далее следовали выклики по поводу
всеведения, проницательности, мудрости это­
го высшего органа. Хотя - черт возьми! - какая
тут мудрость и проницательность: быть води­
мым за нос долгие годы, не чувствовать этого и
наконец в какой-то чересчур уж критический
момент выявить этот прискорбный факт.
Но кто бы посмел намекнуть на это обстоя­
тельство? Про себя-то все отлично знали о нем.
- Одну породу на-гора даем, - уверял меня
шахтер одной из великих кочегарок, - то ли
угля мало, то ли не дошли еще до него... До­
стаем породу, а нам записывают уголь, да еще и
приписывают. А иначе жить и работать нельзя.
Мы получаем тысячи, начальника премируют
десятками тысяч - и все в порядке. Когда-ни­
будь поймают, да хай им черт, пока живем!
Кризисы... Экономические катастрофы...
Это все происходит где-то далеко, в буржуаз­
ном мире. И там капиталисты и банкиры во
время экономических катастроф стреляются, а
безработные устраивают шествия по всей стра­
не, вплоть до парламента. А мы не стреляемся,
96


мы - хай им черт! - живем. Живем посреди
этой самой катастрофы, как посреди привыч­
ного домашнего хлама.
А все-таки что произойдет завтра? «Что
ждет нас: гибель иль успех?» В нашей сказоч­
ной стране и то, и другое возможно. Заранее
ничего нельзя предвидеть. Все решает бестол­
ковая, истинно русская случайность. Дело-то
на песце построено, а потому удача возмож­
на. У нас всякая крепкая реальность, каждое
прочное здание на песце строятся и - ничего держатся. А построишь не на песце, так, пожа­
луй, и рухнет. Завтра посмотрим, к кому этот
песчаный грунт окажется благосклонным.
По улице шел пьяный и мычал. На груди
у него красовалась колодка орденов. Герой.
Он покачивался и мычал. Увидел меня, оста­
новился. Мне стало не по себе. Вечер, окраина
города, когда и в городе на улицах, близких к
центру, в 11-12 часов ночи нельзя пройти без
опасения. Любой хулиган может очень крепко
ударить, не будем упоминать о таком пустяке,
как оскорбление словом. К этому мы привыкли.
Чуть ли не со смехом рассказываем приятелям:
«А он меня сволочью назвал (или проститут­
кой), но ничего, не ударил. А у меня сердце в
пятки упало, ну, думаю, в котлету превратит. А
он так раза два повторил: «Сволочь! Паразит!».
И по-о-шел еебе, Я дух, перевел: черт с ним! 97


думаю. По милициям да по судам таскаться
толку мало, да и времени не хватит, да еще как
суд решит. А он, хулиган-то, может быть, от­
личник производства. Еще клевету припишут.
Свидетелей нет. Попробуй, докажи». Тут начи­
нают сыпаться бесконечные рассказы о самых
затейливых и оригинальных случаях хули­
ганств, избиений, грабежей и убийств.
Но пьяный, встреченный мной на окраине
Москвы, видимо, не намеревался посягнуть
на мою личность. Горько покачав головой, он
крикнул:
- Обманщик! Окончательно обманул - и
все. Мое выступление кончено. Я говорить не
умею... Так, растак, протак и проэтак. Скоро ли
все это на хрен отправится?! А сейчас я при­
ветствовал. Все мы приветствовали. Новые
мероприятия насчет прижима приветствова­
ли. Спасибо: рабочий день сократился, а нор­
ма та же. Вы понимаете, мамаша, н-норма в-все
т-та же. Я как мотор должен семь часов дейст­
вовать... Да куда мотор! Мотор возьмет да и
пук! А я не могу пукать, не имею права. Я обя­
зан крутиться. Я остановиться не могу. Я могу
только ноги задрать, ну и вытащат из цеха.
Еще и речь скажут: герой! Жизнь производ­
ству отдал.
Вдруг он пронзительно, насколько позво­
ляли осоловевшие глаза, взглянул на меня.
98


- Мамаша, а может, вы из лягавых? Из вер­
ных и преданных? А? Ничего, доносите. Я не
боюсь. Отец сидел... Я отказался от него. Тоже
верный и преданный был... А главное...
Он вплотную приблизился ко мне и про­
шептал:
- Главное, шкуру жалко было... свою шку­
ру... Ну, и женину, и детскую. А отца-то недавно
реабилитировали... посмертно.
Он заплакал.
- Каково мне было бы в глаза ему взгля­
нуть... И хорошо, что умер. А я, подлец, жив.
И п-п-приветствую з-а-заботу о человеке... До­
носите, мамаша, все равно. Орденоносец, мол,
фронтовик, Похлебалов советскую власть
р-ругает на улице... А на производстве приветс­
твует. Донесите, мамаша. Я прошу вас донести.
Отец умер арестантом, и я хочу...
Плача, пьяный побрел куда-то.
Время поднимать камень
и время бросать его
Как «технический работник», я сидела
рядом с Альфским в большой комнате. Кру­
гом происходило специальное расширенное
совещание ЦК и правительства. Стулья сто­
яли в беспорядке по всей комнате. Большин­
ство присутствующих стояло, ходило, вопи­
99


ло, размахивая руками, но не сидело. Сидели
только несколько человек за большим столом,
покрытым, как полагается, красным сукном.
Сидел председатель, старик, сидел маршал и
еще какие-то неизвестные мне члены прези­
диума. Свиноподобный шарообразный ру­
ководитель дрожал, как студень. На его рых­
лом лице свежеотпечатанны были злость,
страх и наглость. Но преобладала, кажется,
глупость.
- Как вы смели! - сотый раз повторял ему
высокий бесцветный человек староинтелли­
гентского типа. (Я вспомнила, что он присут­
ствовал на известном секретном сборище.) Как вы могли? Кто вас уполномочил на такую
неслыханную вещь?
- Вы понимаете, что это значит? Вы пони­
маете, что вы сделали? - вопил другой, крас­
ный, как бурак, от испуга и негодования.
- Это катастрофа! - рявкнул кто-то третий.
Старик-председатель
вопросительно
взглядывал на упорно молчавшего маршала.
Этот сидел, сдвинув брови. Его холодные се­
рые глаза поблескивали, как мне показалось, с
веселым презрением и явным удовлетворени­
ем, удовлетворением режиссера. Значит, спек­
такль начался удачно.
- Товарищ председатель, надо же все-таки
навести порядок. Товарищи! Придите в себя.
100


Мы же члены ЦК, - беспомощно повторял ка­
кой-то лысенький человек с большим белым
лицом и круглыми черными глазами. Его гла­
за, слова и движения были преисполнены ужа­
са и готовности куда-нибудь удрать.
Шарообразный толстяк, наконец, завопил
в ответ на обвинения, сыпавшиеся отовсюду:
- Вы же меня и натолкнули... Вы! - паль­
цем, похожим на красную толстенькую мор­
ковку, он указывал на бесцветного длинного
интеллигента.
- И вы! - морковка устремилась на молчав­
шего до сих пор человека среднего роста, сред­
него лица. В лице было примечательно только
то, что оно было совсем плоское, с длинным
плоским носом.
Плосколицый сидел. Теперь, с хорошо ра­
зыгранным, как мне показалось, удивлением,
он поднялся со стула.
- Я? Опомнитесь! Разговор наш имел чис­
то академический характер. Я просто сказал,
что покойник решил бы вопрос по-своему, ни­
кого бы не спросил, что он припугнул бы тем,
что у нас имеются буржуазные правительства.
Но не так бы он припугнул, как припугнули
вы. Вы никого не испугали, а открыли все кар­
ты. Теперь вы пытаетесь свалить свою вину на
каких-то отдельных членов ЦК, на что-то вас
«натолкнувших». Детская наивность, если не
101


сказать резче. Вас натолкнули? А сами вы не
понимали, что делаете?
Бесцветный ядовито захохотал:
- Конечно, не понимает. Руководитель!
Толстяк завизжал:
- Да, покойный сделал бы по-своему, ни­
кого бы не спросился, а потом, действитель­
но, свалил бы вину на всех и всех бы пере­
стрелял... А я...
- А вы не умеете! - крикнул кто-то.
Раздался смех, свистки. Началось что-то
невообразимое. Лысый человек с большим бе­
лым лицом и круглыми черными глазами быс­
тро-быстро заговорил:
- Вы же окончательно погубили родину,
народ. Это возмутительно! Это не по-ленин­
ски. Это непростительно.
Кто-то перебил грубо и насмешливо:
- Родина-то уцелела бы. А вот нас он погу­
бил... в глазах всех компартий, всей мировой
общественности. Погубил нас и почти раз­
вязал войну.
Тут же сидел и «пославший меня». Говоря
по-лагерному, он имел бледный вид, но почемуто молчал. Почему он не объявлял о заговоре?
Или их провели за нос и посадили в лужу? Во
всяком случае, он молчал и явно не собирался
выходить из этого молчания. Примкнет к
победителям? Все может быть. Положение тай­
102


ного главы охраны - очень опасное положение.
Вероятно, обдумывает способы собственного
спасения на оба случая, на два варианта. По­
чему-то происходящее напоминало мне бал в
пользу гувернанток в «Бесах»21 Достоевского.
Ассоциация нелепая, но я не могла избавиться
от нее. И я побаивалась, что кто-нибудь обра­
тит внимание на мое слишком заинтересован­
ное, изумленное лицо, лицо лишнего посто­
роннего зрителя. Я боялась, что меня заметят и
попросят удалиться. Я завидовала Альфскому.
Он сидел так, будто ничего не видел и не слы­
шал, иногда зевал, перелистывая бумаги.
Так и случилось! Вдруг раздался голос на­
доедливого белолицего лысого:
- Товарищи! Здесь же есть посторонние...
не члены ЦК... просто технические работники.
Надо, чтобы они удалились. Нельзя же...
В первый раз маршал открыл рот и четко
выговорил:
- Это мои люди... вполне проверенные.
Кроме того, неужели вы думаете сохранить в
секрете этот позорный гвалт?
Все замолкли. Свиноподобный шар взгля­
нул на маршала с надеждой, старик - с ожи­
данием.
- Ваше мнение... мнение выдающегося
военного руководителя. Как? Будет война?
Очень опасно положение?
103


Эти вопросы, к моему великому удивле­
нию, высыпал все тот же шарообразный.
Я озадаченно подумала:
«Да сами они, без военных руководителей,
неужели ничего не понимают? Ведь они - по­
литики, дипломаты».
- Да, если не принять кардинальных мер,
если не пойти на резкую перемену всей внеш­
ней и внутренней политики, если не пойти
на крупные уступки, война неизбежна, - при
всеобщем молчании ледяным тоном заявил
маршал.
Даже слышно было, как все вздрогнули, а
толстяк забормотал:
- Ну и пусть. Мы войны не боимся. Рано
или поздно война должна быть. Конечно, луч­
ше, если бы не сейчас, но что делать? Мы очень
сильны. То ли еще мы видали. Народ с нами, и
мы победим.
Снова общее движение, но уже очень недо­
вольное, протестующее. Послышались резкие
реплики... не в полный голос.
- Здесь не митинг.
- Порет чушь.
- Не с корреспондентами разговариваешь.
Маршал жестко взглянул на толстяка. Тот
сразу осел, как будто из него начали выкачи­
вать воздух.
104


- Народ слишком много жертвовал. Народ
только и делает, что жертвует. Он и сейчас не
откажется, пойдет на жертвы. Но что мы дадим
народу за его жертвы? Кроме того, не забывай­
те, что нас окружают братские страны, - мар­
шал холодно улыбнулся, - которые жертвовать
не захотят. Мы, разумеется, вслух не высказы­
ваем это, но любой из нас... да и любой совет­
ский гражданин очень ясно сознает это.
- Позвольте, как же? Страны народных
демократий не пойдут с нами? - с отчаяньем
взвизгнул толстяк. - Они не имеют права.
Они связаны договорами... И ведь там наши
войска все-таки.
- Вот, вот! Связаны. А сейчас они эту ве­
ревочку оборвут, - еще холоднее и спокойнее
возразил маршал.
Секунда общего оцепенения. Некая немая
сцена. Ее нарушил глупый, жалкий и смешной
возглас лысого, болыпелицего, круглоглазого:
-Л енинизм нужно спасать и... нас тоже.
Под знаменем марксизма-ленинизма мы не
должны погибнуть. Знамя кто-нибудь удер­
жит. Знамя пойдет в веках.
На этот раз все до неприличия откровенно
захохотали. За дверью уже давно был слышен
сдержанный гул. Маршал встал и резко, очень
громко отчеканил:
- Довольно слов!
105


Сразу двери распахнулись, и большой от­
ряд солдат, одетых, как на параде, руководи­
мый несколькими важными офицерами, четко
отбивая шаг, вошел в зал. Все шарахнулись в
ужасе и замерли. За столом спокойно остались
сидеть несколько человек. Кое-кто и в зале
смотрел на происходящее с безразличным ви­
дом, без волнения, ничем не выдавая своих ис­
тинных чувств.
Маршал взглянул на старика. <Он> тяже­
ло поднялся с места, встал рядом с маршалом.
Тот обратился к солдатам:
- Товарищи солдаты! Сейчас я зачитаю вам
обращение к армии и народу, подписанное гла­
вой государства (кивок на старика), мною и... Он произнес несколько видных фамилий.
- Позвольте! Что же это значит? - раздал­
ся чей-то нерешительный голос.
- Я протестую! Я честный ленинец. Я всю
жизнь отдал... - перепуганно закричал лысый.
- Против чего вы протестуете? - спросил
маршал. - Разве вас обвиняют в чем-то?
- Мы знаем, как у нас умеют фабриковать
виноватых.
Лысый с перепугу уже ничего не соображал
и с головой выдавал «высокую политику».
- У нас умеют фабриковать виновных, раздельно повторил маршал и повелительно
обратился к одному из офицеров. - Взять!
106


Офицер тихо скомандовал, видимо, своей
группе. Солдаты сейчас же окружили лысого и
увели его к стене налево от дверей.
Маршал тем же тоном продолжал:
- Товарищи офицеры! Я оглашу ряд фами­
лий... Это последыши Сталина, враги народа,
выдавшие важнейшие государственные тайны
буржуазным правительствам. Эти люди поста­
вили страну перед непосредственной угрозой
войны. Западные правительства засыпали нас
угрожающими нотами с ультимативными тре­
бованиями. Нас поставили под удар те господа,
фамилии которых сейчас будут известны вам,
и они же лишили нас возможности защитить­
ся. Решительно все наши военные секреты с
преступной беспечностью, а может быть, и со­
знательно, преступно переданы врагу. Нужно
немедленно пресечь деятельность этих людей,
только таким путем мы сможем избежать вой­
ны и поражения.
Маршал прочел двадцать-тридцать фа­
милий. Офицеры с солдатами окружили пре­
ступников, онемевших, бледных, ничего не
понимающих.
Шарообразный все-таки крикнул - не
прежним, грубовато-наглым, визгливым и
жирным голосом, а жиденьким, жалким:
- Я протестую! Это беззаконие! Это ста­
линские методы. Я ни в чем не виноват...
107


Меня спровоцировали... Войну можно выиг­
рать. Я верный слуга народа.
- Сталинские методы? - маршал поднял
брови. - Сталин, по вашим собственным допол­
нительным разъяснениям, - пламенный рево­
люционер, истинный ленинец, строитель соци­
ализма... Чуточку ошибался, но это пустяки.
Арестованные зашевелились, вознегодова­
ли, хотя очень негромко и неуверенно:
- За что? Без формального предъявления
обвинения...
- Возмутительно!
- Гнусная попытка к перевороту.
- Да, к перевороту... на ленинские рельсы, сузив глаза и улыбнувшись, сказал маршал. Ну довольно. Вы арестованы. Будете протесто­
вать и объясняться во время следствия.
- В чем нас обвиняют? Конкретно.
Маршал тряхнул каким-то листом, види­
мо, знаменитым манифестом.
- Сейчас я вам прочту обращение к армии
и народу. Там есть и обвинения против вас, усмехнулся он, глядя на группу дрожащих вра­
гов народа. - Товарищи офицеры, наведите по­
рядок среди арестованных.
Офицеры строго отдали какие-то распоря­
жения солдатам. Те застыли около своих под­
конвойных. Один из офицеров, очевидно, глав­
ный, скомандовал:
108


- Соблюдайте полное молчание, иначе бу­
дете выведены из помещения и строго наказа­
ны. Стойте прямо! Руки по швам!
И что же? Бывшие властители испуганно
заморгали, вытянулись и замерли.
Маршал начал громко и раздельно читать
филькину грамоту, подписанную тремя-че­
тырьмя крупными фамилиями, остальные
семь-восемь не вызывали в памяти никакого
отзвука. Короткий манифест бил в точку. Его
составляла умелая рука Альфского.
Сам Альфский сидел все так же, с застыв­
шим негативным лицом. Последыши Сталина,
оторвавшиеся от народных масс, забывшие о
насущных интересах трудящихся, доведенные
жаждой власти до оголтелого авантюризма,
до полной потери здравого смысла, вели вы­
зывающую и одновременно трусливую вне­
шнюю политику... Ряд преступных ошибок...
Хозяйственная катастрофа... Колхозники убе­
гали в города на заводы или нищенствовали
и пополняли внушительную армию бандитов
в центральных и крупных промышленных го­
родах... Рабочие были обмануты... Потогонная
система вместо нормального соревнования.
Ликвидация уплаты по госзаймам... Падение
платежной единицы как результат преступ­
ного, неумелого ведения хозяйства. Траты
государственных средств на неудачные зару­
109


бежные авантюры. Наконец, вершина всего предательство. Под предлогом устрашения
капиталистических правительств их агентам
и государственным деятелям выданы важ­
нейшие государственные тайны, наши планы,
военные и политические, наши военно-техни­
ческие достижения и проекты, что совершенно
обезоружило бы народ и армию и привело бы к
гибели первое в мире социалистическое госу­
дарство, если бы разразилась война.
Упоминалось о том, что народные демокра­
тии превращены в сателлитов, в рабов, то есть
в потенциальных врагов. Возвращение на ис­
тинный ленинский путь - единственное спа­
сение... Интересы трудящихся... Ликвидация
колхозов, не оправдавших себя... Льготы кол­
хозникам... Уничтожение безумной системы
ложного социалистического соревнования...
Повышение заработной платы рабочим и слу­
жащим... Призывы к сплочению вокруг нового
ЦК Объединенной ленинской рабочей пар­
тии... Введение временного чрезвычайного по­
ложения в стране, дабы пособники сталинских
последышей не рискнули на отчаянный путч,
заранее обреченный на провал, но могущий
усложнить дело и задержать установление по­
рядка и нормальной жизни в стране.
Все это было выслушано в торжественном
молчании. Даже арестованные ни единым зву­
110


ком не нарушили значительность историче­
ского момента. Солдаты стояли вытянувшись,
строго оберегая вверенных им, тоже по-воен­
ному вытянувшихся арестантов с остановив­
шимися, осоловелыми от страха, ополоумев­
шими глазами.
В группе неведомо как, незаметно зарож­
далось покорное тупое сознание неизбежности
совершающегося, неизбежности своей скорой
гибели. Я смотрела на эту группу с чувством
какого-то странного разочарования, против­
ной для меня самой брезгливой жалости и тос­
ки: «И это все? Готово. Испеклись».
Вероятно, зерно этого сознания неизбеж­
ности глупой и постыдной гибели давно уже
таилось в душах этих людей, оно созревало,
пускало ростки... А они делали вид, что все
прекрасно, пили, ели, болтали речи, ездили
куда-то и принимали кого-то для политики и
представительства.
Потом все кругом зашевелилось. Солдаты
выводили арестованных. Лысый с порога огля­
нулся и, понукаемый солдатом, крикнул:
- Требую, чтобы мне предоставили весь
обвинительный материал. Я должен изучить
его. Вслепую я вашим прокурорам отвечать
не намерен.
- Изучите! - засмеялся маршал. - Всё
представим.
111


Интересно, однако, на двор или на ули­
цу их выведут? Офицер проверял фамилии.
Наконец в зале остались одни бывшие заго­
ворщики, а теперь господа положения. Они
тихо, но с жаром разговаривали с маршалом
и стариком.
Я взглянула на Альфского. Он был бле­
ден, его негативное лицо подергивала какая-то
гримаса. Презрение? К кому и к чему? Может
быть, ко всему, даже к своему хлесткому лапи­
дарному манифесту. Мы подошли к окну.
Арестованных вывели не на двор, а на ули­
цу, их усаживали в машины. Они покорно и
неуклюже влезали в узенькие двери, не пыта­
ясь воззвать к колонне солдат, стоявших около
здания. Солдаты смотрели на руководителей
партии и членов правительства, которых такие
же солдаты загоняли в машины, смотрели с
жадным любопытством, но без малейшего со­
чувствия. Некоторые смеялись, указывая паль­
цами на машины. Офицеры строгими словами
команды и взглядами угасили неуместное ве­
селье. Старик и маршал куда-то вышли. Вот
они на улице. Откуда-то появилась трибуна.
Маршал обращается к солдатам. Губы у него
шевелятся... Но на улице обычный дневной
шум, слов мы с Альфским почти не слышим,
хотя окно открыто. Неважно! Мы знаем эти
112


слова. Что это? Рев. Солдаты, вся колонна, в
восторге вопят:
- У-р-ра!
Похоже на потрясающий орудийный залп.
Несколько слов сказал и старик. Грудь его су­
дорожно вздымалась - одышка.
Новый обвал, новый этап:
- У-р-р-ра!
- Так делается луна, - сказала я Альфскому. Он взглянул на меня удивленно и вопроси­
тельно. - Гоголь. Записки сумасшедшего.
- Ага! - Альфский ударил себя по лбу и
рассмеялся. - Вы неисправимы.
- Это же мне говорили и до сегодняшнего
дня... только другие говорили, представители
сегодняшних побежденных.
Мы засмеялись оба... не очень весело и
отправились отдыхать. Завтра, даже сегод­
ня нам предстояла большая работа. Я должна
была написать несколько статей, убийственно
иронических, едких по отношению к старому
порядку и патетических по отношению к ново­
му, и спешно пустить в ход два-три своих худо­
жественных памфлета.
На улице, кроме обычного гула толпы, тон­
кой струйкой просачивалось какое-то новое,
особое возбуждение. Лица у всех выражали не­
кий <...> интерес, крайнее любопытство с из­
рядной примесью общесоветского привычного
113


страха и безуспешное желание замаскировать
все эти чувствования.
- Что такое на телеграфе и на почте? - та­
инственно шептал один советский человек
другому, оглядываясь по сторонам.
Тот, так же таинственно и так же оглянув­
шись, ответил:
- Знаю. Войска.
- И радио не работает.
- И там тоже.
- Что за черт! Шпионаж обнаружили, а мо­
жет, война началась, да пока от нас скрывают.
- Все может быть. Банк закрыт. Сберкассы
тоже. И всюду солдаты. Очень вежливо про­
сят уйти и заглянуть в другой раз... В магази­
нах давка.
В этот момент на площади ясно и звучно
заговорил радиорепродуктор:
- Внимание! Внимание! Внимание! Чрез­
вычайное сообщение.
Человеческое стадо, устрашенное знаме­
нательными словами, ринулось к репродукто­
ру, хрипя, ничего не видя, отталкивая пожи­
лых, слабых, женщин и детей, обуянное одним
страшным чувством: война!
Над площадью торжественно поплыли не­
ожиданные слова обращения к народу и армии.
Уличное движение прекратилось (оче­
видно, по распоряжению). Слушало всё и все:
114


люди, автобусы, троллейбусы, из которых со­
вершенно бесшумно выходили пассажиры... К
радиорепродуктору подходить не нужно было.
Обращение можно было услышать отовсюду
при тишине, которую и вообразить было не­
льзя в огромном городе.
Общий вздох облегчения, длинный, глубо­
кий, как будто из единой груди.
Общий шепот:
- Войны не будет.
- Войны избежали.
Настороженно ожидали дальнейшего.
Объявлено было через три минуты выступле­
ние по радио маршала.
Я услышала знакомый, четкий, холодный
и уверенный голос.
Родина, русский народ избежали грозной
опасности. Злодеи, совершившие тягчайшие
преступления, понесут заслуженную кару.
ЦК Объединенной ленинской рабочей партии
вместе с вновь созданным правительством и
с народом начнет строить новую жизнь. На­
мечен ряд крупнейших перемен в интересах
трудящихся. Они проведены будут с непо­
средственной помощью самих трудящихся.
Правительство, созданное в настоящий мо­
мент, является правительством чрезвычайно­
го момента. В дальнейшем сам народ, в лице
свободно избранных им представителей, вы­
115


скажет свою волю, выработает новый полити­
ческий курс и создаст новое правительство,
сменяемое и ответственное не только перед
партией, но, самое главное, перед народом.
А сейчас призываем всех граждан к спо­
койствию. Пусть каждый трудится на своем
месте и оказывает всемерную помощь новому
правительству.
Ввиду могущих возникнуть осложнений
и попыток сталинских последышей навредить
народу и правительству в его творческой рабо­
те вводится на некоторое время чрезвычайное
положение.
Следовали указания, как кому вести себя
во время этого чрезвычайного положения,
правила для зрелищных мероприятий и тому
подобное.
Чрезвычайное положение вводится на
очень недолгое время, и о снятии его будет
объявлено особо.
Толпа расходилась удовлетворенная, хотя
многие опасливо переговаривались:
- Чрезвычайное положение... аресты нач­
нутся...
- А как же! Вчера нас, сегодня их. И пре­
красно.
В другой группе:
- Чрезвычайное сообщение... Чрезвычай­
ное положение... Н-да!
116


- А не нападут на нас? Если чрезвычайное
положение, значит, дело дрянь.
- Потише. Тут, наверно, шныряют новые
осведомители.
- А почему дело - дрянь? Наоборот. Зна­
чит, мы бдительны и внутри, и снаружи.
- Извините! Когда все хорошо, чрезвычай­
ное положение не вводят.
- А по-вашему, плохо, что сталинскую вер­
хушку срезали?
- Нет. Почему же. Я считаю, что не плохо,
а вообще...
- А вообще государственными делами не
занимаются, а только практически, конкретно.
В третьей группе:
- Продукты бы не пропали.
- Да, наверно, уже! Такие атаки на мага­
зины были...
- А почему сберкассы закрыты?
- Вам же объявили, что через два-три дня
откроют, если все спокойно будет.
- Утешили! Если спокойно будет, тогда
мне и деньги не нужны. А вот если беспокойно,
так надо их выцарапать... а поди-ка попробуй!
- Стыдно в такой момент о деньгах думать.
Войны избежали, вот о чем нужно думать и ра­
доваться. Ведь если бы война, простились бы
вы с вашими денежками.
117


- Поэтому я и хочу их получить, а то иначе,
пожалуй, и простишься. Не в первый раз.
В четвертой группе:
- А все-таки перемена какая-то! Наконец
дождались! Сил уже не стало. С ума сходили.
- Ой, не говорите! Я часом ночью вскочу и
думаю: «Господи! Да где же я и что со мной бу­
дет? С какой стороны беды ждать?».
- А глядишь, со всех сторон и ударит.
- Да... Со всех сторон хлопает тебя по
голове.
А вот пьяный одиночка. Ну, как без пьяно­
го в толпе обойтись?
- Эхе! Умер Максим, ну и хрен с ним! Но­
вые Максимы придут.
Дорогие друзья, братья и сестры, тошнехонько!

Май - июнь 1957
Примечания
Печатается по «гулаговскому архиву». Эпиграф - не­
точная цитата из «Записок сумасшедшего» Н.В. Гоголя.
1 ...волной недоброкачественных событий... - Имеются в
виду Венгерские события 23 октября - 4 ноября 1956 г.:
восстание, вызванное недовольством политикой, прово­
димой правящей Венгерской партией труда, и жестокое
подавление его советскими войсками. (В Будапеште было
1800 убитых и 12 000 раненых.)
118


2 Вербицкую... Антонину Коптяеву... - Анастасия Алексеев­
на Вербицкая (1861-1928) - писательница, автор сентимен­
тальных книг для юношества и романов о любви. Антонина
Дмитриевна Коптяева (1909-1991) - советский прозаик.
3 Каролинги - королевская династия, правившая в го­
сударстве франков в VIII-IX вв., а после его распада - в
Италии (IX в.), Германии и Франции (IX-X вв.). Название
получила по имени Карла Великого (ок. 742-814).
4 Катехизис митрополита Филарета (в миру Василия
Михайловича Дроздова, 1783-1867) издан в 1823-1824 гг.,
с изменениями - в 1827-1828,1839 гг.
5 ... скорбная весть - 5 марта 1953 г. умер И.В. Сталин.
6 по 58-й статье - Статья 58 Особенной части Уголовно­
го кодекса РСФСР 1926 г. предусматривала наказания за
контрреволюционные преступления, составы которых оп­
ределялись статьями 58-2 - 58-14.
7 ...смахивает на методы зубатовщины, на азефщину. Полицейские методы борьбы с революционным рабочим
движением в 1900-е гг. Зубатовщина - создание, по ини­
циативе начальника Московского охранного отделения
Сергея Васильевича Зубатова (1864-1917), подконтроль­
ных полиции легальных рабочих кружков, в которых про­
пагандировались идеи экономизма. Азефщина - создание
агентурной сети в рабочей среде, название дано по имени
провокатора Евно Фишелевича Азефа (1869-1918).
8 Лидия Федосеевна Тимашук - врач Кремлевской больни­
цы, по провокационным доносам которой было сфабрико­
вано в начале 1953 г. «Дело о заговоре кремлевских врачей».
Послужило началом антисемитской кампании в стране.
9 ...«Без тоски, без думы роковой*... - Из стихотворения
А. Майкова «Fortunata» («Счастливая». - Прим.ред.).
10...в аркадские годы... - Аркадия - область в Греции, по лите­
ратурной традиции место счастливой, беззаботной жизни.
11 «От Москвы до самых до окраин...* и так далее - Да­
лее: «Человек проходит как хозяин / Необьятной Родины
119


своей». Куплет «Песни о Родине» (сл. В. Лебедева*Кумача,
муз. И. Дунаевского) из к/ф «Цирк».
12 для «меченого атома*... - атома с отличным от природ­
ного числом нейтронов в ядре.«Меченые атомы» использу­
ются в качестве индикаторов при научных исследованиях.
13 ...они истощили почву и закрепостили лицо... - Мысль из
книги А. Герцена «С того берега» (глава «Прощайте»): «...не
могу сделаться вновь крепостным ... дома нет почвы... Сво­
бода лица - величайшее дело... только на ней может вырас­
ти... воля народа». (Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1955.
Т. 6. С. 14. Далее: Герцен).
14 Волчец - общее название колючих сорных трав.
15 Римская империя (лат.).
16 Коммунистическая империя (лат.).
17 «Самозванцы, воры да расстриги». - Из стихотворения
М. Волошина 1917 г. «Святая Русь» («Суздаль да Москва,
не для тебя ли...»).
18 «версты полосаты» - из стихотворения А. Пушкина
«Зимняя дорога».
19 «Улица корчится безъязыкая...* - из поэмы В. Маяков­
ского «Облако в штанах».
20 Завернуться в тогу... - Римские философы «умели
умирать... хладнокровно, безучастно к себе; они умели, по­
щаженные смертью, завертываться в свою тогу и молча
досматривать, что станется с Римом, с людьми». (Герцен.
С того берега. Т. 6. С. 106-107.)
21 ...бал в пользу гувернанток в «Бесах* Достоевского... Бал, собравший в основном «мелкотравчатый» городской
люд, был отмечен чередой беспорядков: сумасшествием
губернатора, паническим бегством половины публики, вы­
званным пожаром в заречной части города. Оставшиеся в
залах гуляки, «пили без памяти, плясали камаринского без
цензуры»... (Достоевский Ф.М. Т. 10. С. 385-393). Далее:
Достоевский.


ВОСЕМЬ ГЛАВ БЕЗУМИЯ
I
Человек сидел и удил рыбу на самом солн­
цепеке. Было около трех часов дня.
Я еле брела из районного центра в посе­
лок, где нашла себе временное обиталище.
В районном центре хаты были построены из
коровьего навоза пополам с щепой и глиной.
Многие хаты были покрыты тяжелыми рас­
трепавшимися бурыми шапками соломы. Ка­
залось, иные раскорячившиеся широкие хаты
как будто пыхтели под тяжестью этих шапок.
Иные хатенки казались нахохлившимися во­
ронами. В поселке соломенных крыш не было:
черепица и тес. Но и здесь всюду по дворам
толкли ногами в корытах коровий навоз, пере­
мешивая его с охвостьями соломы и с глиной.
Это называлось толокой. На толоку приглаша­
ли знакомых и родных. Пришедшие на толоку
ловили момент, когда хозяин хаты зазевается,
и, как он был в костюме, хорошем или плохом,
121


валили в коровий навоз. Ругаться и сердиться
в таких случаях не полагалось. Вывалявшийся
в навозе хозяин сбрасывал все с себя и спешил
мыться. Все хохотали. А по окончанию толоки,
то есть когда хата была обмазана, пили само­
гон, орали песни и дрались.
Но я должна рассказывать о человеке,
удившем рыбу, а не о толоке.
Я обратила внимание на него, потому что
ничего более интересного кругом не было. Ста­
вок (нечто вроде пруда) был почти круглый. На
той стороне, где сидел рыболов, не росло ни од­
ного паршивенького деревца, на другой стороне
качались под ветром дистрофические ивы, око­
ло которых мычали дистрофические телята.
«Как это его солнечный удар не хватит?» подумала я, глядя на рыболова, одетого в поно­
шенную парусиновую блузу. На голове у него
возвышалась башеннообразная широкополая
соломенная шляпа. Какой-то мужчина начал
купать лошадь неподалеку от рыболова.
- Уйдите. Вы разгоните рыбу, - приказал
рыболов. Голос у него был очень четкий и в то
же время, как это ни странно, глуховатый, ни
одного звонкого, резкого звука, всё какие-то
густые и притушенные.
- Мне надо выкупать коня, - ответил
мужчина.
- Уйдите.
122


- Да чого вы до мене причипылись? Який
начальник! Сидаете и сидайте себе.
- Не уйдете?
- Ни. Я бачу, вы дурной.
- Ну, хорошо! - со зловещим спокойст­
вием сказал рыболов, замолчал, но из-под сво­
ей широкополой шляпы направил неотрыв­
ный взгляд на мужчину с лошадью.
От скуки я следила за всей этой сценой,
тоже остановившись на жаре, обливаясь потом
и чувствуя себя дурой.
Я смотрела и ничего не понимала, меня
охватил страх. На мелком месте мужчина с
лошадью стал тонуть... Да! Да! И человека, и
лошадь били какие-то судороги. Лошадь жа­
лобно ржала, погружаясь буквально в лужу:
воды было чуть повыше колен мужчины, тоже
хрипевшего и барахтавшегося в мутной воде.
Он хватал лошадь за поводья и погружался
с головой в глинистую жижу около берега. Он
пытался подтянуть лошадь к берегу, делал
с испугом и с усилием шаг-другой и снова по­
гружался в воду.
Рыболов наконец отвел взгляд от человека
с лошадью. Тот буквально опрометью ринулся
к берегу, бормоча:
- Яка бисова годына. Що це таке за беда!
- Перекрестись лучше, дурень, - насмеш­
ливо посоветовал рыболов.
123


Мужчина трусливо покосился на него; ло­
шадь испуганно заржала и прижала уши.
- Колдун! - панически завопил мужчина.
Лошадь рванулась, хозяин еле успел вскочить
ей на спину.
«Что такое? - невольно подумала я. - Кто
этот человек?»
В этот миг рыболов обернулся и устремил
на меня из-под шляпы взгляд, за минуту перед
тем творивший такие чудеса. Взгляд был спо­
койный, неподвижный, не злой и не добрый, но
мне почему-то стало жутко, и я в палящую жа­
ру покрылась гусиной кожей.
Да ну его к черту! Может быть, помешан­
ный маньяк. Надо уйти!
Но я поступила вразрез своему внутренне­
му решению. Как будто подталкиваемая кем-то,
я подошла к рыболову. Оглядела его безмолвно
и облегченно вздохнула: глупости! Обыкно­
венный человек. Ничего чудесного. Толстоно­
сый, вроде меня. Верхняя часть лба слегка
выпуклая, и лоб скорее удлиненный и узкий,
чем широкий. Лицо бритое. Около рта и на
лбу глубокие резкие морщины, похожие на
шрамы. Глаза... черт его знает, какого они цве­
та: неопределенного, не огненные, не ледяные,
а просто настойчивые, неподвижные, какието немые; но в этой немоте и неподвижности,
наверно, и таилось нечто жуткое, гипноти­
124


зирующее, против воли притягивающее к это­
му человеку.
- Как вы это сделали? - к своему удив­
лению услышала я свой голос и кивнула
на ставок.
Рыболов самым обыденным тоном ответил:
- Чепуха. Маленький опыт внушения.
Окончательно успокоившись, я задиристо
сказала:
- Вам бы не рыбу удить, а выступать гденибудь на эстраде или даже в научном инсти­
туте каком-нибудь.
- Я и выступал.
Теперь рыболов смотрел на поплавок и как
будто разговаривал с ним, а не со мной.
- Вы могли бы кучу денег заработать.
- И зарабатывал, - все так же глядя на по­
плавок, ответил рыболов.
- Чего же вы явились в этот полуукраинский-полурусский уголок и пугаете народ,
навьи чары1 разводите? - не удержалась я от
насмешки.
- А вам очень хочется знать об этом?
- Да не очень, а все-таки. Я была свидетель­
ницей такого странного и... глупого случая, что
поневоле заинтересовалась.
- Пожалуй, я объяснюсь. Видите ли, мой
необычный дар привлек внимание одного го­
сударственного ведомства. Знаете, какого?
125


Рыболов внезапно перевел взгляд с поплав­
ка на меня. Я отшатнулась, словно от удара.
- Знаю, какого, то есть предполагаю.
- Ваше предположение верно. Мне дали
задание испробовать свой дар на подследствен­
ных; я отказался.
- Как же они отпустили вас?
- Благодаря этому же моему дару. Я испы­
тал его на двух-трех следователях, на замминистре и на самом министре... И вот оказался
свободным, то есть меня не арестовывали. Я
просто освободился от их притязаний.
- Все-таки странно, что они не ликвиди­
ровали вас.
- Каким образом? - взгляд рыболова снова
ударил меня своей тяжкой неподвижностью, и
я почувствовала, что не могу двинуться с мес­
та. Секунду он наблюдал за мной. Я окоченела,
я стала совершенно беспомощной. Рыболов от­
вел глаза. Я выдохнула:
- Д-да! Черт возьми! Уж если на то пошло,
может быть, вы расскажете мне, как все про­
исходило, как вы разговаривали с министром,
например.
- Как полагается, он мне предложил упо­
требить мою «крайне ценную способность» на
благо родины и народа. Он намекнул, что это
благо будет очень хорошо компенсировано. На
это я ответил просто: вам и так все рассказыва­
126


ют, даже больше того, что есть, даже и то, чего
нет, так что моя «ценная способность» не явля­
ется для вас необходимой. Он возразил: «Рас­
сказывают девяносто пять процентов того, что
нам нужно знать, а возможно, что пять процен­
тов скрытого гораздо важнее девяноста пяти
рассказанного. При вашем содействии эти
пять процентов не ускользнут от нас. Такие
опыты мы уже проделывали, но все это слу­
чайно и не совсем удачно. Вы же в этой облас­
ти - явление совершенно исключительное».
«Я могу разочаровать вас, - осторожно возра­
зил я, - подследственный под моим влиянием
может сказать только то, что у него есть; а ведь
в большинстве случаев им и рассказывать не­
чего». Министр с минуту молчал, раздумывая:
разразиться ему гневом или пойти в открытую.
Он выбрал второе и вкрадчиво, с паузами, за­
говорил: «Но позвольте, вы же в силах сделать
и так, чтобы он все-таки говорил...». - «То есть
говорил о том, чего не было в действительно­
сти?» - в упор спросил я. - «Ну да. Если хоти­
те, так. Согласитесь сами, что все-таки всегда
можно что-то найти. Люди, мы с вами знаем
это, далеко не совершенны, и почти каждого
можно... Понимаете? Будем работать вместе, он протянул мне руку. - Что там раздумывать?
Наша родина умеет вознаграждать предан­
ность, усердие и честность». Я стал смотреть
127


на него, да не так, как сейчас на этого осла с
лошадью, а немножко иначе. Я решил на нем
до конца испробовать мою исключительную
одаренность. Он заговорил, как заговорил бы
любой подследственный, если бы ему было что
сказать.
Рыболов замолк и опустил голову. Шрамы
морщин на его лице стали еще резче.
- Ну, и что же он сказал? - тихонько спро­
сила я, с трудом сдерживая нетерпение.
- Он? Что могут сказать люди?
(Слово «люди» он выговорил так, как я
могла бы сказать... собаки, волы, зайцы. Точно
он сам не был человеком.)
- Он говорил пошлости, каких я не слы­
хал за всю свою жизнь, а она очень немалень­
кая... - Рыболов улыбнулся, очень странно
улыбнулся. - Он, этот ваш министр, говорил
о том, что ему необходимо выполнить план по
ловле врагов народа, что ему до зарезу нужно
получить орден, что орден все-таки гаранти­
рует от неприятностей, хотя и не совсем. Он
жаловался на отсутствие гибкости, мешающее
ему в каждый данный момент «нюхом хватать»,
он так и выразился, что требуется, кого и за что
преследовать, а моменты эти катастрофиче­
ски противоречивы, обстановка меняется мол­
ниеносно, с трудом оберегаешь собственную
голову, с трудом сохраняешь собственный
128


пост: «В буржуазных странах проще: забивай
коммунистов, и вся недолга. А у нас социа­
листическое государство, стоящее на пороге
к коммунизму, а враги у нас, несмотря на это,
есть, и их очень много. Если бы это была какаято партия! А ведь у нас партия одна, и вокруг
нее смыкаются народные массы. И, вопреки
этой смычке, есть враги. Они и в самой партии,
вокруг которой смыкается народ, и в самих
народных массах, которые смыкаются вокруг
партии. Вообще чертовщина! В двадцатых,
тридцатых годах было иное. Громили остатки
эсеров, меньшевиков, анархистов, били вновь
нарождающихся вредителей. Чуть ли не двад­
цать лет расправлялись с оппозицией. А с со­
роковых годов стало гораздо труднее: с измен­
никами родины мы сели в калошу, повторники
нас подвели. Лавина реабилитаций. Теряешь
голову, ища выхода, пока не потеряешь голову
физически. Ведь почти все мои предшествен­
ники расстреляны. Есть о чем призадуматься.
Два полюса: излишняя жестокость и излишняя
гуманность, искажение, извращение законно­
сти и преступное ослабление законности. От
полюса к полюсу мечешься в вечном страхе за
собственную жизнь... Я предан родине, всё для
родины. Если врагов не истреблять, родина по­
гибнет. А где враги? Всюду. А что у нас всюду?
Партия и народ».
129


Я не выдержала:
- Неужели он так бредил? Это же какой-то
пьяный бред.
- Да, так он и бредил. Он высказал все свое
тайное тайных.
- А что еще он говорил? - Мне было любо­
пытно и противно.
- О, очень много! Но он часто повторялся.
Орден, какие-то две любовницы, которых, озлобясь, он называл б...ми. А иногда он, захле­
бываясь, вспоминал слишком уж интимные и,
по совести говоря, похабные подробности, ко­
торых я повторять не могу.
- Ну, а коммунизм, строительство, буду­
щее нашей страны? Неужели никакой идеоло­
гии, никакого, ну хотя бы и жестокого, но чемто обоснованного миросозерцания?
- Что? Ми-ро-со-зер-цание! - раздельно
повторил рыболов. - Какой стариной запахло.
Хорошее слово. Сейчас оно не в ходу. Так, зна­
чит, вы хотите миросозерцания? Ну что ж. Он
очень сокрушался, что запрещены некоторые
методы. Он размахивал руками, вскакивал,
ходил по комнате и доказывал: «Это большая
ошибка, уверяю вас! Через некоторое время
они сами поймут, что острые методы, физиче­
ское воздействие насущно необходимы. Толь­
ко таким способом в человеке обнаружишь
врага, иначе невозможно. Даже чтение мыс­
130


лей - вздор, мысли у них, у подследственных,
самые заурядные. По сути дела, только одна
мысль: «Батюшки, страшно-то как! Господи,
пронеси! За что мне такое мучение!» - вот и
весь круг мысли. Нет! Нет! Чтение мыслей вздор. А вот гипноз: внушить, заставить! За­
ставить подследственного почувствовать себя
врагом родины и народа - вот это было бы до­
стижением, это было бы гениальным методом
ведения следствия. Человек не ощущает в себе
врага, а тут вдруг ощутит, со скрежетом зу­
бовным затрясется от ненависти и страха...».
Министр даже захихикал, быстро забегал по
комнате, потирая руки, вкусно прищурившись.
И неожиданно закончил: «Или беспощадное
физическое воздействие, если не гипноз. Вра­
ги нутром, враги инстинктом, враги по неуло­
вимому настроению, но безусловно враги...
И под резиновой дубинушкой-матушкой они
подадут голосок: «Да, это я, я - враг. Я это со­
вершил. Простите, не убивайте!» Ой, дуби­
нушка, ухнем!».
Рыболов резко оборвал рассказ.
- Он, вероятно, помешанный, или вы чудо­
вищный сочинитель.
- К сожалению, нет. Даже я такого бы не
сочинил.
- Почему «даже я»? Кто вы?
131


- Тот, кто хотел бы творить зло, но в силу
законов, не им созданных, творит добро.
- Позвольте... Это вы из «Фауста». Но, ка­
жется, не совсем точно.
- Что-то подобное в «Фаусте» есть2, - со­
гласился рыболов.
- Ну и чем же кончилось все-таки? Как
вы ушли?
- А мне стало тошно. Я, не выпуская из
поля зрения этого помешанного, вышел из ка­
бинета. Конечно, меня пытались задержать, но
я только на секунду устремлял взгляд на ча­
совых и всякую сволочь, попадавшуюся мне
на дороге. Одни каменели, других корчило...
Я ушел и приехал сюда.
- Удить рыбу?
- Хочу опроститься. Я вам приведу другую
цитату: хочу воплотиться в семипудовую бабукупчиху3, пить чай самоварами, по субботам
париться в бане.
- Вы не только гипнотизер, но и мисти­
фикатор.
- По должности, гражданочка, по долж­
ности. Я обязан быть мистификатором... Хотя
в данную минуту я не мистифицирую, а гово­
рю искренно и просто.
- Искренно и просто?
- Да. Как умею. Быть простым, наверно вы
это знаете, очень трудное искусство. Толстой
132


попробовал, да не сумел, и многие его считали
мистификатором и лицемером.
- Хорошо. Допустим. Значит, вы опрос­
тились и воплотились если не в семипудовую
купчиху, то в рыболова...
- Бывшего честного советского служа­
щего, главбуха солидного учреждения. Я по­
строил себе здесь домик не из коровьего наво­
за, а из кирпича, получаю неплохую пенсию,
ловлю рыбку и живу припеваючи.
- Но зачем тогда было все это? Министр,
его предложение и его откровенность? Почему
вы ушли оттуда? Если вы хотите творить зло,
вы должны были бы принять предложение.
- Зло должно быть целесообразно, много­
уважаемая.
- Целесообразное зло?
- А вы как думаете? Так себе? С бухтыбарахты?
- Насколько я понимаю, если вы тот, за
кого себя выдаете, вы должны делать зло ради
зла. Какая там целесообразность!
- Только Самый Высший Принцип с боль­
шой буквы, Высший Художник, ведет игру для
самой игры. А мы все, существа ограниченные
по сравнению с ним, должны преследовать ка­
кие-то цели.
- Значит, вы все-таки слабее Высшего
Художника. А я думала, что вы равноценны,
133


равновелики. Зачем же вы боретесь с ним? Вы
должны мирно подчиниться, тогда сразу на­
ступила бы гармония.
Рыболов зевнул:
- Старый вопрос. И на него вам уже отве­
чено. Чтобы мировой процесс продолжался.
- Отвечу вам новым старым вопросом: а за­
чем ему продолжаться?
- Ну, это не мое дело. И вам не советую
над этим голову ломать. Должен происходить
мировой процесс, и все. Тут для разума тупик,
особенно для вашего новейшего советского ра­
зума... У вас никто уже и не спрашивает: зачем
да почему? Все ясно. Для построения комму­
нистического общества, а в дальнейшем - для
расширения познания. А границ у познания
нет. Познание вечно будет расти, развиваться
и теряться в безграничности, то есть в пустоте.
Говорят, только метафизики жаждут какой-то
всеобъемлющей, законченной полноты, ну, их
времечко миновало.
- Что же это за познание? Узнавать, дви­
гаться вперед и, по существу, никуда не подви­
нуться. Постоянно сознавать, что, сколько бы
ты ни познал, впереди бесконечность познава­
ния, то есть бесконечность непознанного. Да
это почти то же, что ничего не знать.
- И даже гораздо хуже, - опять зевнул ры­
болов, - ибо какая-то миллионная доля секун­
134


ды может сократить весь ваш опыт и все ваше
познание. Сверкнет молния, и вы увидите, что
все ваше познание чепуха, не стоящая ни стра­
даний, ни жертв, ни насилий. Мало того, что
чепуха, но чепуха кровопролитнейшая.
- Имея такие убеждения, вы толкуете о
целесообразности зла. Не все ли вам равно,
что кто-то в чем-то признается, налжет на себя,
ощутит в себе врага народа, как сказал этот су­
масшедший министр. Ну и пусть!
- Могу авторитетно вам заявить, что
боль - вполне реальная вещь, она, может быть,
гораздо реальнее всякой бесконечности и вся­
ких там ваших познаний. Причинять боль бес­
смысленную и во имя бессмыслицы я не хочу.
- Да ведь смысла-то ни в чем нет. Вы сами
сказали. Познание - ложь. Оно даже не пы­
линка, светящаяся в бесконечности, а просто
ложь. Ну и наплевать на все. Чтобы избавиться
от резиновой дубинки, я признаюсь, что я враг
народа и родины. Эка важность! Меня отпра­
вят куда-нибудь или расстреляют, что от этого
изменится во вселенной? Ничто. Ни одна бы­
линка даже здесь, на земле, не засохнет из-за
этого. И даже ни одно сердце человеческое не
дрогнет, ибо... сегодня ты, а завтра я.
- Э-э-э! Вот тут-то вы и ошибаетесь. Неце­
лесообразное, глупое зло нарушает некие зако­
ны, созданные - повторяю - не мной и не вами.
135


Вы путаете две вещи: познание и жизнь. Жизнь
куда существеннее и ценнее познания. Она мо­
жет вообще обойтись без познания и не так
много потеряет. И каждый ущерб, наносимый
жизни во имя бредовой бессмыслицы, - это
оскорбление и Высшему Художнику, и вселен­
ной, и даже мне.
- Жи-и-изнь! - презрительно протянула я
и мечтательно добавила: - Познание! Если вы
не мистификатор, а тот самый, дайте мне воз­
можность полного, совершенного познания на
одну минуту... на секунду. Я не прошу десять
лет, двадцать лет, а только одно мгновение, но
мгновение высочайшего познания, и я без ро­
пота приму небытие.
Рыболов взглянул на меня, но не тем не­
мым, неподвижным взглядом, а обыкновенным
взглядом бесцветных, сонных, невыразитель­
ных глаз.
- Мой прежний знакомец требовал жизни
и всех ее упоений и дурманов. Вы жаждете по­
знания. Удивительное существо, развившееся
из капельки первоначального белка.
- Фауст знал, а я ровно ничего не знаю.
- Вы знаете не больше и не меньше Фаус­
та... Сами же вы согласились, что при самом
исполинском возможном на земле познании
впереди все-таки бесконечность непознанного.
Следовательно, и Фауст, и вы в своем познании
равноценны, то есть ничего не стоите.
136


- А может быть, метафизики, идеалисты и
прочие правы? Может быть, существует воз­
можность всеобъемлющего познания?
- Какие метафизики? Я ведь в шутку мета­
физиков упомянул. Ваши современные исто­
рические материалисты бранят метафизиками
инакомыслящих, а инакомыслящие обзывают
так исторических материалистов.
- Дело не в терминах. Вы понимаете, что я
хочу сказать.
- Понимаю и считаю ваше желание неле­
пым. Вам уже сравнительно много лет. В ста­
рости люди хотят жить, в молодости ищут по­
знания. У вас какое-то перевернутое развитие.
Вам пора в познании разочароваться.
- Тем, какое выпало на нашу долю, я и не
очарована... Хотя в знании физики или химии,
например, я уступаю каждому ученику, начав­
шему с азов. Мне известны только общие ре­
зультаты наук, а именно: здесь предел, дальше
неизвестность, и вообще неизвестность будет
сопутствовать нам постоянно. В эту неизвест­
ность я и хочу проникнуть. Узнать все сразу,
в один миг, и умереть. Будущее человека, его
сокровенные, тайные цели, скрытую сущность
исторического процесса и чем он закончится.
Начало и завершение миров... смысл и значение
нелепицы в мире... имеет же она какой-нибудь
смысл. Не может быть, что нелепица - просто
137


нелепица. Убеждена, что она служит каким-то
неведомым для нас планам в мироздании и в
человеческой истории.
- Вы ищете смысла в бессмыслице - тоже
старое занятие. Не ищите, а лучше уверуйте.
Самое гениальное, самое исчерпывающее ис­
поведание - credo quia absurdum4.
Я даже простонала от негодования:
- Это совсем не то! Что вы виляете? Это
ответ безбожникам, доказывающим невоз­
можность существования божества, утвержда­
ющим, что бытие Бога - нелепость. А я вам тол­
кую о кровавых, страшных, вполне ощутимых
нелепицах... Ну вот хотя бы о той, о которой
бредил полоумный министр. Он сам - подлей­
шее дерьмо, конечно. Но и это дерьмо должно
же иметь какое-то обоснование, и к чему-то
оно предназначено же: истязая, убивая людей,
он сознательно преследует нелепую цель, но
в действительности цель-то его деятельности
другая, ему неведомая... Какова же она?
Рыболов улыбнулся надменно, свысока, я
обозлилась, но смолчала.
- Неужели вы думаете, что каждому из
вас, - он презрительно подчеркнул последние
слова, - дана свыше какая-то цель? Жалкое
и смешное самомнение. Цели даются всему
вообще человеческому стаду, затем отдельным
138


видам этого стада и, наконец, некоторым от­
дельным выдающимся представителям стада.
- Ого! И все эти цели противоречат одна
другой, все дерутся между собой. Каждая ста­
рается уничтожить другую.
- Да. И в этом смысл исторического и вся­
кого вообще процесса.
- Вы дарвинист, что ли? Вот уж не думала.
Оно вам и не к лицу даже. Вы самозванец, а не
царь познания и свободы5.
- И все-таки я царь всех противоречивых
познаний, всех истин, по-бабьи царапающихся
между собой.
- Но где же единая истина? Где же все-таки
подлинная истина? Должна же она существо­
вать. Неужели все целое - только борьба про­
тиворечий? Мне нужна крепкая, цельная ис­
тина, на которую я могла бы опереться.
- Целое противоречиво, и война противо­
речий есть целое. Единой истины нет. Истины
множественны. И каждый человек избирает
свою истину, вернее, избирается своей истиной.
Истины льнут к определенным характерам,
темпераментам, к определенному психофизи­
ческому складу. Поэтому-то до конца мира бу­
дут существовать идеалисты и материалисты,
до конца мира они не поймут друг друга, и каж­
дый из них будет поносить своих противников
и ничего не сможет доказать им.
139


- Слушайте, а разве не человек создает
истину?
- Человек! Подумаешь, создатель! Нич­
тожнейшее и при этом самоувереннейшее су­
щество. На истину человек всегда натыкается
вслепую, она долго ускользает от него, а потом
милостиво дается ему в руки, чем зачастую при­
носит несчастье, катастрофу, смерть.
- Ну, конечно, истины приносят катастро­
фы. Давно известно без вас. По правде гово­
ря, несмотря на ваш высокий пост, вы знаете
столько же, сколько и я. А ведь когда-то вы нас
соблазняли возможностью высшего познания:
«И станете сами как боги».
- Мало ли кто и чем соблазнял и соблазня­
ет вас. Не так давно вас соблазняли экономи­
ческим и политическим равенством, свободой,
вечным миром и вечным всеобщим счастьем,
четырехчасовой физической работой и двад­
цатью часами отдыха, наслаждений, духовного
творчества, солнечными дворцами для жизни.
А что вы получили? Войны, рабство, каторгу,
полуголодную норму питания, преследования
не за поступок, а за слово, за мысль и настрое­
ние, работу, работу, работу, тяжелую, безвыход­
ную работу. А называется это на языке социа­
лизма повышением производительности труда
для скорейшего построения коммунистичес­
кого общества. Вместо бездарного правитель­
ства вы получили слабоумное правительство.
140


К тому же эти слабоумные трусливы и деспо­
тичны. Они не умеют накормить вас вашим же
хлебом... Впрочем, это как раз в плане Высшего
Художника. Если бы вас накормили досыта, вы
перестали бы мечтать о познании и свободе...
Ибо что такое ваше познание? Познание того,
как бы побольше добыть хлеба. Что такое ваша
свобода? Свобода досыта есть этот хлеб. Без
меня вы закоснели бы в раю... но Высший Ху­
дожник допустил соблазн ради вашего блага и
в своих, недоступных нам, целях.
- Послушайте, что вы поете? Вот уже все
ваши истины, действительно, мохом поросли.
Меня обвиняете в том, что я повторяю зады, а
сами... Конечно, необходимость вынуждает нас
познавать. Конечно, без хлеба нет свободы. Так
мы созданы вашим же Высшим Художником.
Нет, вы, батюшка мой, деградируете.
- Мировая интрига иссякла, дорогая моя.
Приходится повторяться. Ваша эпоха - эпоха
пародий.
- И это не ваша мысль, а мысль человека,
Томаса Манна, недавно умершего, величайше­
го писателя XX века и моего величайшего лю­
бимца. Боюсь, что вы мой бред, мой глупейший
пошлый кошмар.
- И это вольное подражание и, пожалуй,
буквальное повторение. Ну-ка вспоминайте,
чьи это слова?
141


Я смутилась.
- Положим, сейчас вы правы. Но что же это
значит? А будущий век, может быть, станет па­
родией на пародию.
Я схватила себя за голову совершенно
искренно, а жест получился пародийно тра­
гический.
- А знаете что: пойдемте ко мне чай пить.
Так как я воплотился, я и рыбу ужу, и чай пью,
и даже водочку. Водочки и винца хотите?
- Все равно. Давайте вина, давайте водки...
- Не пародия, а самая настоящая «Столич­
ная», обжигает, а мягкая, острая и не воняет.
Выпьем и продолжим наш интересный разго­
вор. Я не так далеко живу, и домишко у меня
хорошенький... Книги есть.
Я тряхнула головой:
- Пойдемте. На какого дьявола нужны
книги...
- ...Дьяволу, - любезно улыбнувшись, под­
сказал рыболов.
II
При нашем появлении на улицах посел­
ка все почему-то захлопывали калитки, но
смотрели на нас из-за плетней, показывали
на нас пальцами. Стоило рыболову взглянуть
за плетень, все моментально разбегались.
142


Недоброжелательное шушуканье и указую­
щие персты сопровождали нас всю дорогу.
Дом рыболова, красный, кирпичный, о че­
тырех светлых блестящих окнах, выходивших
на улицу, понравился мне солидностью, своеоб­
разным сумрачным изяществом. Он был похож
на маленькую крепость, презрительно взираю­
щую на убогие окрестности своими блистатель­
ными окнами. В доме было четыре довольно
больших комнаты. Мебель современная: то ли
чешская, то ли финская. Только в кабинете, где
мы расположились пить чай, водку и вино, стоя­
ли резные тяжелые кресла и столы. Мне пока­
залось, что они из дорогого черного дерева.
Рыболов небрежно объяснил:
- В комиссионном куплено и из Германии
привез.
- Вы были в Германии?
- Да. Во время войны. Кой-какие идеи мне
нужно было внушить фюреру.
- Фюреру? - я глупо захлопала глазами.
- Ну да. Что же вы удивляетесь? Это же
моя повседневная секретная работа, говоря на
вашем жаргоне.
- Какие же идеи вы внушали? Насчет ду­
шегубок, избиения евреев, больных и детей?
Рыболов возразил очень серьезно:
- Я не однажды в разговоре с вами подчер­
кивал, что не выношу бестолкового, нецелесо­
143


образного зла. Я внушал Гитлеру мысль о ка­
питуляции... Но это был упрямый осел.
- А что он говорил? Вообще, какой он был
сам по себе, когда не актерствовал?
- Такие люди всегда актерствуют, даже с
собой наедине. Им страшно быть самими со­
бой... потому что самого-то себя у них и нет.
Он и умирал по-актерски. Такие люди слабы,
трусливы, жестоки, они хватаются за внешнее,
ибо внутренне им не за что ухватиться... Са­
мый подходящий материал для изготовления
богов. Вы же из другого материала создавать не
умеете, а боги вам нужны. Что вашей крохот­
ной фантазии делать с настоящим великим
человеком? Что вы можете примыслить к нему?
Да ничего. Вы слишком убоги. А когда перед ва­
шими глазами ничтожество, мусор, тут вы все
начинаете коллективно работать, обыгрывать
это дерьмо. Простите, я употребил, по-моему,
ваше любимое словцо. Смотришь, монумент
сляпан: Бессмертный, Непогрешимый, Все­
ведущий, Всемогущий, Всеблагой. Вы молит­
венно цитируете болтовню вашего керемета6.
Он сказал: «От этого зависит все!». Какая муд­
рость! Он сказал: «От этого мы двинемся даль­
ше». Какая прозорливость! Он сказал: «В ки­
лометре тысяча метров, а в версте 700 сажен».
Какая глубина!
144


- Положим, наш в километре частенько
находил две тысячи метров, а это уж что-то но­
венькое и, пожалуй, божественное.
- Совершенно верно. Вы считали такие на­
ходки божественным откровением...
Вдруг в соседней комнате послышались
сначала глухие дробные звуки, затем несколь­
ко дребезжащих. Мы выбежали туда в недоуме­
нии. В окна швыряли чем-то: комьями земли,
а может, коровьим навозом. Бросали и в сте­
ны, методично, с небольшими интервалами.
Рыболов рассмеялся, а я не могла понять, в чем
дело, почему швыряют. Раздался требователь­
ный стук в дверь. Рыболов неторопливо вы­
шел, открыл, с кем-то говорил в коридоре и в
комнату вернулся с милиционером.
Тот строго спросил, путая русский с укра­
инским:
- Щось таке за беспорядок? Зачем вы людей
приманылы до хаты? Почему они каменюгами
кидают? А вы тут, як нимцы, отсыживаетесь.
Рыболов любезно улыбнулся, налил чай­
ный стакан водки и гостеприимным жестом
предложил милиционеру. Тот начальственно
насупился, пробормотал что-то нечленораз­
дельное, затем неуверенно потянулся к ста­
кану, слегка отодвинул его, снова придвинул.
Кончилось тем, чем должно было кончиться.
Милиционер отчаянным движением руки
145


схватил стакан и опрокинул его в объемистую
глотку, закусил помидором с колбасой.
Только теперь рыболов ответил на вопрос:
- А кто их знает, почему они кидают. Вы бы
у них спросили.
- Я и спросил. Я бачу: кидают. Я спросил.
А они кажуть: вы колдун. Человека на мелком
месте в ставке утопилы.
- Помилуйте. Вы человек советский, гра­
мотный. Да разве существуют в мире колдуны
и всякая чертовщина? И как я мог человека на
мелком месте утопить?
- Я и казав им: це брехня. Нияких колду­
нов нема в Совицком Союзи. А они свое бала­
кают: человек не здешний, откуда он взявся?
Хату таку построил... Пенсию богацко получа­
ет. А я должен выяснить, если непорядок.
Пока милиционер тянул свою тираду, ры­
болов налил еще стакан. На этот раз блюсти­
тель порядка не церемонился, плеснул стакан
по назначению и уже слегка заплетающимся
языком продолжал свои объяснения:
- Вы - людына культурная, я бачу. А вре­
мя у нас, момент значит, напряженный. Надо
следить и доглядать. А може, вы из Амерыки
якись лучи прывезли... понятно? Я обязан об­
следовать и протокол составить. Шутковать
я не могу. Но бачу: лучей нема, а обыкновен­
но - выпивка.
146


Рыболов смиренно протянул ему паспорт и
пенсионную книжку:
- Обижаете вы меня, товарищ милицио­
нер. Я бывший главбух, служил тридцать лет,
получаю 750 рублей пенсии... Живу один. На
сберкнижке есть деньжата.
Милиционер с усиленной важностью тара­
щил красные глаза.
- Товарищ... Гражданин, все ясно. Хули­
ганская выходка со стороны населения... Люди,
конечно, темные. И потом сегодня церковный
праздник. Самогонкой налились... Пьянство,
некультурность... Сейчас они меня ждут, пока я
выйду, р-р-расследую. Я разгоню этот митинг.
Я им покажу!
- Пожалуйста! И - обратно!
Рыболов щелкнул по бутылке.
Через минуту мы услышали гул толпы и
заплетающийся голос:
- Грраждане! Ссоблюдайте з-з-законность.
Хулиганство не допущается. Хиба здесь буржу­
азная страна? Здесь коммунистическая держа­
ва... Дисциплина должна быть. Ступайте себе.
Туточка живе одинокий гражданин... пенсио­
нер с заслугами. Да! Никакого колдовства...
Кто утоп? Кого затопылы? Ну!
- Дядька Васька с конем чуть не утоп... на
мелком месте.
147


- Дядька Васька... ради праздника насамогонился и в ставок влиз. Чого он лизе в ставок
не в себе? В ставок надо лизти в полном разу­
менье. А ну по хатам!
Наступила тишина. Видимо, толпа подчи­
нилась. Затем мы услышали одинокий раздра­
женный женский голос:
- А ты чогось тут? Дядька Васька насамогонился, а ты? Пойдем домой! Шляется по
чужим хатам не в свое дежурство... в обмундированье. Дурень! Срежут наган у пьяницы, по­
падешь сам, куда людей водишь. Лодырь! Куда
ни ткнется, нигде не робит, скрозь пьянствует.
Ответ был тихий и сконфуженный:
- Я ничего, Мотька. Я зашел по должно­
сти... дело не в дежурстве, а в должности.
Я обязан знать, почему скопление граждан.
Теперь выяснил, привел все в н-н-норму, ну и...
- Идем до хаты, окаянная душа. Весь на­
род смеяться будет. А это хата колдунова - все
знают. Бачилы, ночью он из трубы вылетал.
- Л-летал? А где у него самолет? Кто леттает без с-самолета?
- Черт летает, вот кто!
- Дура ты... Какой чертяка женил меня на
тебе? Чертей нет... и ты меня перед народом не
срами. Я в милиции, а жена в колдунов верит.
Неграмотность сивая!
Женский голос злорадно отозвался:
148


- Побачим еще, якой водки вин тебе дал.
Може, по-собачьи гавкать будешь. Неграмот­
ность! Вот согне тебя в дугу, узнаешь тоди не­
грамотность.
- Репутация у вас определенная. Простой
народ не обманешь. В трубу вылетали? - под­
мигнула я рыболову.
- Представьте, ни разу, даже в шутку, для
развлечения. А, конечно, мог бы.
- Могли бы? Значит, жинка не ошиблась.
Значит, в атомный век некие существа могут
вылетать в трубы. Даже имя ваше сейчас про­
изнести всерьез как-то неудобно.
- На одну доску с бесхитростными темны­
ми людьми становиться не хочется? - Рыболов
тоже ухмыльнулся и подмигнул. - Ан темныето люди и правее вас оказываются.
- А сознайтесь, что таких приключений у
вас еще не было. Советские люди забрасывают
ваш приют грязью, вмешивается милиция...
Подозрения. Лучи, привезенные из Америки,
то есть диверсия, а в дальнейшем шпионаж... И
вы, даже вы, этого не избежали. Вот скука! Вот
ужас! Вот где гибель!
- Да, я представлял гибель человечества в
более величественных формах. Какой декора­
тивный романтизм! Какая чушь!
- Ну, настоящая гибель будет атомная.
Разве она не величественное зрелище для вас
149


и для Высшего Художника? Мы, к сожалению,
этой грандиозности и величественности не
почувствуем.
- Я не атомную гибель имею в виду, а ту, о
которой вы заговорили. Атомная гибель, так
сказать, механическая. А нас с вами духовная
гибель интересует. В XIX веке зародилось не­
что новое, никогда еще не существовавшее в ми­
ре. Высший Художник карал своих детей гла­
дом, мором, войнами, страшными поветриями.
- То есть инфекционными заболеваниями?
- Вот, вот! И эта ваша ухмылка - тоже при­
знак расцвета самого омерзительного, низмен­
ного зла... Мы, то есть тот Непостижимый и я,
признаюсь откровенно, не могли предусмот­
реть зарождения этого зла... И от него погиб­
нет мир.
- Какого зла? Почти два тысячелетия люди
были уверены, что именно вы отец всякого зла
и всякой лжи.
Рыболов выпил рюмку вина и таинственно
прошептал:
- В XIX веке народился новый великий
страшный дух. Он гораздо страшнее меня, хотя
я бесконечно многолик, двусмыслен, неуловим
и одновременно очень реален, вечен.
- Какой дух?
- Непобедимый дух пошлости.
- Ф-фу!
150


Я была разочарована:
- А я-то ожидала, что вы нечто ошеломля­
ющее скажете.
- А, по-вашему, это старо? Вы думаете, что
пошлость - нечто, свойственное всем време­
нам? Вы изволите ошибаться.
- Совсем я этого не думаю. Но пошлость...
Что за открытие! Всем она известна, известно
также, что она порождение нового времени,
что она родное дитя буржуа. Древнему миру
и феодализму она не была свойственна. Там
можно найти все, что угодно: грубость, жесто­
кость, варварство, предательство, низость... Но
пошлости не было.
Рыболов снова таинственно шепнул:
- Буржуа... Это по-вашему, по-советски.
Пошлость - дитя механической цивилизации,
дитя стандарта, унификации. Пошлость - это
последствие объединения мира машинами.
- Эге! Как вы овладели современным
словарем. Скажите: гоголевский городничий
пошл? Щедринские герои пошлы? А где они
механическую цивилизацию нюхали? С дру­
гой стороны... вы видите здешних детей приро­
ды. Они ездят на «москвичах» и мотоциклах,
но далеко ли они ушли от духовного строя Ада­
ма и Евы и можно ли их назвать пошляками?
- Я не говорю о частных исключениях, они
были и будут. Я говорю о главной, общей тен­
151


денции человеческой истории. Через некоторое
время ваши дети природы станут пошлы, как
жители Парижа, Чикаго и Москвы. Они нач­
нут говорить стандартные фразы о патриоти­
зме или о европейском объединении, об интер­
национализме и национализме, о суверенитете
дикарей, недавно открытых в Бразилии и ли­
шенных дара слова, о равенстве и об аристокра­
тизме. И все это, повторяю, стандарт. Ни одной
свежей мысли, ни одного свежего чувства.
Рыболов нагнулся к моему уху:
- Пародия и есть пошлость. История всту­
пила на путь самопародирования.
- Исторические явления всегда повторя­
лись, позвольте вам заметить. Возьмите ре­
волюционный процесс, диалектику любой
революции - все они очень сходны. Взлет ре­
волюционной волны, борьба на все стороны
волей жизненной необходимости превраща­
ются в борьбу внутри революции. Затем глава­
ри начинают уничтожать друг друга, попутно
уничтожая и народ, который они собирались
осчастливить. Вспомните английскую револю­
цию XVII века, девяносто третий год во Фран­
ции и, наконец, наш Октябрьский переворот.
У нас только все это происходит по-русски, не­
уклюже, бестолково, очень затяжными темпа­
ми, отсутствует, так сказать, изящество форм.
Ну да ведь мы всегда презирали форму.
152


- Ваша революция - наиболее пародийное
историческое явление. Вы пародировали девя­
носто третий год, Парижскую коммуну, царя
Ивана и императора Петра... Это и доказыва­
ет, что человечество исчерпало все возможные
исторические формы: все формы искусства,
мышления и быта. И погибнет оно, задушен­
ное пошлостью. Пошлость - единственная
пища человека вашего последнего времени, и
пошлость станет смертельным ядом для этого
человека... В мировом плане мы не предусмот­
рели такую возможность.
Рыболов пригорюнился и умолк. А я осто­
рожно, и все-таки не скрывая насмешки, вы­
сказала то, что давно думала:
- Мне кажется, и вы заметно выродились.
И вы пародируете сами себя. Вспомните, как
вы блестяще, остроумно, мудро-цинично и глу­
боко проявили себя в приключениях Фауста.
Как вы жутки, захватывающе язвительны и нуменальны7 были, несмотря на потертый фрак и
вид приживальщика, в разговоре с Иваном Ка­
рамазовым. И как вы обыкновенны сейчас, вы,
скромный советский пенсионер, рыболов-обы­
ватель, гипнотизер, принудивший высказаться
члена правительства, что интересного сказали
вы за все время нашей беседы, и что истори­
чески и философски значительное открыли вы
в высказываниях министра? Только жалкое
153


слабоумие, паскудную трусость, жестокость во
имя спасения собственной шкуры. Живописна
и занимательна жестокость Нерона, например.
Он был великий эстет. Понятна и до известной
степени оправданна жестокость Петра... Изу­
мительна, извращенна, но величава жестокость
Торквемады8. А жестокость одного из руково­
дителей коммунистического правительства,
жестокость с мечтанием об ордене, питающая­
ся похабным страхом: если я не задавлю кого
надо, так меня задавят... Что тут достойного для
изучения? Что тут возвышает душу, несмотря
на весь ужас явления? Что? И как вы сами себя
держали с этим слабоумным? Вы предпочли
удрать. Вы не попытались доказать этому тупо­
му прохвосту, что он прохвост - и только.
Рыболов в свою очередь разгорячился:
- А разве в человеческих возможностях,
разве даже в моих возможностях доказать чтолибо тупому прохвосту? Поверьте, что в таких
случаях даже мое искусство бессильно.
- Вы попытались бы покарать его.
- Это не мое дело. Карает Высшее Существо.
- Ну попытались бы соблазнить его, это
ваше дело.
Рыболов надменно взглянул на меня:
- Неужели вы полагаете, что я стану со­
блазнять мельчайшую тлю из всех тлей? Вы
слишком низкого мнения обо мне.
154


- Однако эта тля губит десятки тысяч
людей.
- Не по своей воле, в том-то и дело. Весь
ужас вашего положения в том, что ни на кого
персонально на последнем суде вам нельзя жа­
ловаться. У вас нет Цезарей, Неронов, Напо­
леонов, Петров.
- Как? А вы забыли...
- Знаю, знаю! Но я же вам растолковал, как
вы его создали.
- Прекрасно. Кому же мы можем предъ­
явить счет? Вам? Высшему Художнику? Кто-то
из вас же эту напасть обрушил на нас. Кто же?
Старая дева со свинцовыми руками - необхо­
димость, по слову Гейне. Тогда зачем вы суще­
ствуете? Какая у вас обоих роль во вселенной?
- Что вы хотите от нас? Вы же от нас от­
реклись давным-давно. Мы для вас - лишь ли­
тературный материал, особенно я. Вы, умная
женщина, скорее согласитесь с тупицей-министром, нас отвергающим, чем со здешними
простодушными детьми природы, нас при­
знающими. Вы же так называемый культур­
ный человек. Куда уж вам верить в нас? Так
почему же вы призываете нас к ответу? Мы:
Непостижимый, Благостный, Всемогущий,
Премудрый, и я, злой, разумный, бессмертный,
давно уже существуем только для избранных,
для вот этих темных, наивных, низших плас­
155


тов человечества. А вы, культурная, рассудоч­
ная середина, вы, лучшие дети пошлости, что
вам нужно от нас? Вам не дадут избавления
«ни бог, ни царь и ни герой», как вы гордо заяви­
ли от лица всех угнетенных масс мира, на что,
кстати сказать, не имели права. Ну, избавляй­
тесь сами и гибните сами.
Я злобно перебила:
- Видали мы этих избавителей-героев.
Хватит с нас!
- Вы опять о том же. А кто повинен в по­
явлении таких героев? Даже я в годы вашей
бойни пожалел вас, и я пошел к тем двум, кто
заменил для вас царей и богов. Мне любопыт­
но было, как же вы, люди, обошлись без Выс­
шего Художника и без меня, что вы сочинили.
И я увидел, что, отвергнув бога, отказав ему в
праве на существование, вы немедленно сле­
пили, сваляли из грязи нового бога и покло­
нились ему с большим благоговением и трепе­
том, чем даже отвергнутому вами, осмеянному
божеству, божеству, о котором вы возвестили:
«Его нет!».
С глупым любопытством я спросила:
- Ну, а как наш? Какое впечатление он на
вас произвел?
И про себя подумала: «Черт знает что!
«Впечатление произвел». Разговариваю, слов­
но со старым знакомым, земнородным».
156


- Я уже сказал вам: бессмысленное зло со­
вершает трусливый, ничтожный, скудоумный
человек, хитрый и свирепый в силу своей тру­
сости. Самое гнусное и нелепое зло производит
такой человек, когда глупые люди возводят его
в ранг бога. Бессмертный, Мудрый - разве не
вы придали эти атрибуты невысокому чело­
веку с впалой грудью, опущенными плечами,
вдавленным узеньким заросшим лбом и злоб­
ными опухшими глазками...
- Адские силы, видимо, тоже здорово его
ненавидят, - схулиганила я. - Ну что же всетаки он?
- Он? Оба они не поддались голосу разума.
Оба стремились к мировому господству... Эти
холопы, эти лакеи. А вы, люди, услужливо пре­
поднесли им роли героев в тот самый момент,
когда вера в героев была отвергнута вами, ког­
да вы прокляли и признали опасным каждого
гениального человека... Вот какими вы стали
без богов и без героев. Вы не смогли, не сумели
обойтись без них. «Своею собственной рукой»
вы закрепостили себя. Вы служили Высшему
Существу, а сейчас вы служите уродливым
смешным обезьянам, передразнивающим чу­
жое величие. Ваши герои и боги - только злей­
шая пародия на героев и богов. И сами вы толь­
ко пародия на человека.
157


- Э-э-э1 А кто в этом виноват? Ваш Высший
Художник на заре творения должен был пред­
видеть все это. Почему он допустил, что его
высшее создание после веков мучений, истяза­
ний, заблуждений, несчастий, преступлений,
подвигов, скитаний, света и тьмы преврати­
лось в свою собственную пародию?
Рыболов загадочно улыбнулся:
- Как знать... Он предвидел, он, безуслов­
но, все предвидел. Но, может быть, он, великий
и одинокий, лелеял странную мечту о том, что
его предвидение не сбудется. Может быть, он
надеялся на невозможное чудо, которое долж­
ны были сотворить вы, люди. На чудо полного
достижения равенства человека с ним. Только
безмерно одинокий поймет печаль Великого
Одинокого. Он жаждал увидеть вас, людей,
равными ему... И вы обманули его ожидания.
- Великий Одинокий... А сонмы арханге­
лов, серафимов и херувимов?
Рыболов снова загадочно улыбнулся:
- У них не было судьбы, не было грядуще­
го. Судьба, грядущее, воля даны были только
человеку.
- Он же вседовольный, всеблаженный, как
же он мог испытывать печаль одиночества?
Бухгалтер-пенсионер, мирный рыболов
вдруг улыбнулся не загадочной, а почти свет­
ской улыбкой:
158


- Ну, это слишком отвлеченные и не под­
ходящие к времени вопросы... Это все фанта­
стика. Я согласен, что мы оба устарели, утеряли
все признаки даже предполагаемой реальности.
Поговорим лучше о земном. Почему же вы всетаки не могли обойтись без пародии на божест­
во, без мощей, без обрядов? А? Правда, мощи у
вас искусственные, эрзац-мощи, а все же...
- Ну, как вам сказать? Ведь это все-таки не
религия, а некая социальная символика, что
ли. Сохраняя эти... гм... гм... трупы, наши пра­
вящие круги, вероятно, хотят, чтобы очень на­
долго сохранилась память о великих вождях9
и почитание их, построивших первое в мире
социалистическое государство.
- Какие «великие вожди»? «Ни бог, ни
царь и ни герой», как я понимаю. Это во-пер­
вых. А во-вторых, разве то, что создано этими
вождями, не является лучшим и постоянным
напоминанием о них?
- А памятники? А французский Пантеон?
Разве это не одно и то же? От времен богопочитания и культа мертвых, очевидно, остался
этот атавистический обычай поклонения умер­
шим выдающимся представителям человече­
ского рода.
- Памятники, почитание усопших - это
одно. А длинные очереди для поклонения на­
бальзамированным трупам - это другое.
159


- А почему вы меня об этом спрашиваете?
Вы бы у министра осведомились, который с
вами откровенничал. Я лично никаким мощам
не поклоняюсь: ни старым, ни новым.
Рыболов с ядовитым смирением вздохнул:
- Я только интересуюсь, почему вы не може­
те обойтись без обрядностей и без земных богов,
и хочу доказать вам, что религиозный инстинкт
неистребим, но иногда - в конце времен - он при­
нимает пошлые формы - формы пародии.
Я рассердилась:
- Что вы мне толкуете об этой пародии и
пародийности? Мучаемся-то мы не пародийно,
а по-настоящему. Кровь льется не пародийная, а
настоящая живая кровь. И кто виноват в этом?
- Рече безумец в сердце своем: несть бог! насмешливо взглянул на меня рыболов.
- И это пародия. Эти же слова в своем
пошлом анекдоте приводил Федор Павлович
Карамазов. Кроме того, это обычное пустое
объяснение: безбожие, неверие и так далее.
Само безбожие имеет причины, коренящиеся
в разуме. А разум - ваш подарок. Неужели вы
дали нам разум с одной только целью приве­
сти высшее создание Высшего Художника к са­
моубийству? Ведь так выходит. Злоба наших
дней не кровавый кусок хлеба, не право на рабо­
ту, не право на свободу, злоба наших дней вполне возможная, нависшая над нами атом­
160


ная гибель... Скажите, вы вдохновили каких-то
физиков на расщепление атома, а затем на это...
чертово изобретение? Извините, впрочем...
Я сконфузилась. Рыболов снисходительно
улыбнулся:
- Ничего, пожалуйста. Только это не черто­
во изобретение, а вполне человеческое. Неуже­
ли вы думаете, что я вмешиваюсь решительно
во все пакости разума, творящиеся на земле?
Нет! Я когда-то дал толчок... А в дальнейшем с
интересом наблюдал за последствиями, изред­
ка вмешиваясь, когда вы чересчур уж переги­
бали палку.
- A-а! Вы тоже против перегибов и уклонов,
за генеральную линию добродетельного зла.
- Иронизируя, вы сказали глубокую исти­
ну. Я основоположник добродетельного зла.
- Значит, возня с атомом не ваших рук
дело. Кто же эти ученые?
Рыболов пожал плечами:
- Ученые, специалисты, очень далекие от
философских размышлений о судьбах мира и
человечества, о грядущем земном рае, а также
и о рае небесном, о марксизме, материализме,
идеализме, политэкономии, искусстве, и про­
чем, и тому подобном.
- То есть, в сущности, невежественные, ог­
раниченные люди во всем, кроме своей специ­
альной научной области.
161


- Да-с. Это не Коперники, не Галилеи, даже
не Гельмгольцы10.
- Но когда они выделывали эту дьяволь­
щину... ох, опять! Простите! Они же знали, ве­
роятно, к чему это приведет. Ведь это любая
темная баба может понять.
- Ну, всех последствий они не могли пред­
видеть по своему глубочайшему невежеству,
по отсутствию интуиции и фантазии и по со­
вершеннейшему безразличию к жизни и инте­
ресам своих собратий. Они хотели услужить
своим хозяевам... К тому же в предприятие
вступили инженеры, люди еще более ограни­
ченные в смысле общечеловеческом, чем даже
современные физики.
- Из-за таких идиотов должен погибнуть
мир, то есть Софокл, Гераклит, Леонардо да
Винчи, Гете, Достоевский, Сикстинская ма­
донна, Венера Милосская.
- Мир погиб давно, я вам уже говорил это.
Духовно вы все мертвецы. И не все ли равно
вам, как погибнуть физически: от охлаждения
солнца, от физиологического вырождения или
от взрывов атомных бомб.
- Духовные мертвецы! Извините. А Скря­
бин, а Толстой, а Ромен Роллан, а Томас Манн
и, наконец, Эйнштейн!
- Да. Это ваши последние вздохи, это об­
манчивая вспышка жизни у безнадежно боль­
162


ного. Агония ваша началась в тысяча девятьсот
четырнадцатом году... Сейчас вы переживаете
ваши последние минуты.
Я ничего не могла придумать, кроме идиот­
ского вопроса:
- Это вы серьезно?
Вместо ответа мой собеседник предло­
жил мне:
- Хотите видеть, как умирает от луче­
вой болезни один инженер-физик в Америке
и один русский в засекреченной больнице на
Кавказе?
- А как вы это сделаете? Как я окажусь в
Америке и на Кавказе?
- Ну, это вполне в моей власти. Куда вы хо­
тите сначала?
Я заколебалась:
- Это, кажется, заразительно. Стоит ли
рисковать?
Рыболов усмехнулся с некоторым пре­
зрением:
- Вот вы все таковы, даже умнейшие и сме­
лейшие из вас. Чего вы боитесь? Ведь вы при­
говорены. Год-два-три, и все будет кончено.
- Во-первых, это еще неизвестно, будет ли
кончено. Вы сами признались, что Господь Бог
и вы кое-чего не могли предугадать в нашей
земной канители. Во-вторых, три-то года я всетаки проживу...
163


- Хорошо. Я пока гарантирую вам полную
безопасность. Итак, куда?
- В Америку.
III
Каким-то образом - я не поняла, как это
произошло, - мы очутились в отдельной па­
лате больницы какого-то городка в штате Фи­
ладельфия.
Палата светлая, высокая, белая. На кровати
лежал страшно истощенный молодой человек.
Глаза его блестели мертвым блеском. Руки и
ноги были забинтованы. Он говорил прерывис­
тым голосом, он говорил много - то ли от страха
смерти, то ли болезнь порождала эту словоохот­
ливость, то ли он хотел передать остающимся на
земле свой страшный необычный жизненный
опыт. Я превратилась в какую-то тетушку Али­
су, воспитавшую этого молодого человека. Мой
спутник - в капиталиста Фрейса, который был
другом умирающего Эрскина Белла.
- Как хорошо, что вы приехали. Не ожидал.
Мне так хотелось видеть кого-нибудь из своих
близких. Теперь я умру спокойно.
Тетушка Алиса попыталась утешить
юношу:
- Эрскин, ты не умрешь. Не все же умира­
ют. Некоторые поправляются и...
164


- И превращаются в калек. Я не хочу это­
го! - со всей горячностью, какая только воз­
можна для тяжелобольного, воскликнул моло­
дой человек. - Не хочу! И мне жаль всех вас.
Вас ожидает то же самое.
«Мои изучайте вы корчи и муки, - Ведь в
них же и вам умирать», - вспомнила я строки
из «Альманзора»11 Языкова. Меня тяготило,
что я - и тетушка Алиса, изъясняющаяся на
родном ей английском языке, и бывшая совет­
ская арестантка, английского языка не зна­
ющая и глубоко чуждая этой белой палате, и
Филадельфии, и всей этой стране.
- Люсиль навещает тебя, Эрскин? - спро­
сил Фрейс.
Судорога исказила бледное изможденное
лицо больного.
- Зачем? Я теперь ей не нужен, да и она мне
тоже. Вот даже из-за этого я не хотел бы по­
правиться. Я никогда не буду мужчиной, и это
ужасно.
Вдруг он оживился:
- А ведь глупо! Зачем в нашу эпоху быть
мужчиной? А женщины всего мира, которые
сейчас протестуют, - в этих словах прозву­
чала ядовитая горькая насмешка, - лучше бы
они забастовали: перестали рождать детей, и
пусть бы все эти гнусные правительства, все
эти группочки мерзавцев попрыгали бы... Они
165


ведь все жаждут уничтожения человечества.
Им нужно как можно больше людей для этого
аутодафе. Женщина должна сказать «Детей
больше не будет, уничтожайте тех, кто имеется
в наличии».
Фрейс успокоительно и солидно заметил:
- Ты преувеличиваешь, Эрскин. Во имя
спасения Америки мы должны совершенство­
вать атомку. С тобой произошло ужасное не­
счастье, но в дальнейшем мы сократим до нуля
опасность при атомных опытах.
Больной нетерпеливо перебил:
- Перестань же молоть чепуху, Джемс. Ты
сам - физик. Ты не обыватель, не демократ, не
коммунист, не агитатор в ту или другую сто­
рону. Ты прекрасно понимаешь, что прежде,
чем мы обезопасим это чертово занятие, мир
погибнет. Я раньше думал как ты, отмахивал­
ся от опасности. Еще бы! Огромные деньги,
почетная работа, захватывающе интересная
работа - это же правда. Но к черту этот науч­
ный интерес, и почет, и деньги, и всё! Когда мой
приятель Майкл не смог спать с женщинами...
Простите, сейчас мне не до светской утончен­
ности... и пожаловался мне, я только посме­
ялся и успокоил его: это временное явление,
дружище, ты переутомился. А дружище через
полгода повесился. И тогда я не понял, осел,
идиот! Я легкомысленно болтал то же самое:
166


Майкл переутомился, этого можно избежать.
А она, эта невидимая вселенная, доказала
мне, что избежать ничего нельзя. И никто не
избегнет... Разглагольствования о мирном ис­
пользовании... Я бы этих мирных использователей поставил к аппаратам.
- Ну что же ты хочешь, Эрскин? Это колос­
сальный источник энергии, обещающий в бу­
дущем процветание и счастье для всего мира.
- Д а не доживете вы до этого процвета­
ния! - раздраженно крикнул больной. - Пока
физики ищут и погибают, и вы погибнете даже
без войны, от мирного использования... Как
жалею я несчастных людей, живущих по сосед­
ству с мирными атомными электростанциями.
Они обречены на мучительную смерть от рака
в разных видах. А о работниках электростан­
ций и говорить нечего.
Фрейс исподтишка подмигнул мне и
прежним солидным успокоительным тоном
спросил:
- По-твоему выходит, работу над исполь­
зованием атомной энергии надо бросить? Ве­
личайшее открытие всех времен должно быть
зачеркнуто, забыто?
Больной с ожесточением, задыхаясь, вос­
кликнул:
- Да! Бросить! Забыть! Здесь природа или
бог провозгласили: табу! - голос его упал до ше­
167


пота. - Но мир, очевидно, стремится к смерти.
Я видел сон... перед вашим приходом... Я жил
в первобытном мире. Мы ходили с дубинами,
дрогли от стужи, радовались солнечной жаре.
Мы пожирали сырое мясо, сырые коренья. И
вот кто-то ударил однажды камнем о другой
камень, получилась искра, первая искра огня.
Все схватили камни, начали высекать огонь,
загорелся хворост, стало жарко. Все начали
радостно плясать перед огнем и поклоняться
ему. А я вдруг вспомнил, я вспомнил и крик­
нул: «Убейте этого страшного человека, этого
неосторожного преступного глупца. Он сделал
первый шаг к погибели мира».
Больной смолк, закрыл глаза, у него обо­
стрился нос, резкими стали очертания лба.
- Он бредит, он умирает, - шепнула я
Фрейсу.
- Умирает, да. Но не бредит.
Больной глухо заговорил вновь:
- Если бы кто-то обладал непререкаемым
авторитетом на земле, как некогда католиче­
ская церковь... Да! Да! - он открыл глаза и за­
говорил быстрее, хотя так же глухо.- Только
церковь это могла бы: именем Божиим запре­
тить раз навсегда проникновение в эту удиви­
тельную убийственную тайну.
Фрейс слегка улыбнулся:
168


- Ну, ты еще предложишь костры, инкви­
зицию.
- Да! Да! Костры инквизиции, - больной
приподнял голову с подушки. - Если жизнь на
земле для чего-то необходима, то я предложил
бы сжечь на костре всех, кто работает с атомом,
кто проповедует мирное использование, кто
лжет, что эту работу можно обезопасить. Если
же внутриатомная энергия - наш приговор,
если мир обречен на смерть, то пусть! Пусть
работают, используют и гибнут. Пусть гибнет
планета, если именно так суждено ей погиб­
нуть. Только пусть это произойдет как можно
скорее. К чему частные единичные смерти?
К чему рак и лучевая болезнь? Пусть разом
единая реакция и - конец, атомная пыль в ми­
ровом всепоглощающем пространстве. Жизнь,
работа, известность, люди... Какое похабство,
какая ложь все это. Любовь, жизнь - ничего
этого нет. Человек обманут. Ох! Я, кажется,
умираю. Я ничего не знал, не понял, я не жил!
Я умираю. Я идиот. Жертва науки... Пакостная
жертва пакостной науки.
Больной рассмеялся, судорожно двинул
забинтованной рукой:
- Какая боль! Господи! Мама!
- Довольно? - шепнул мне Фрейс.
- Довольно! - еле-еле выговорила я это
жалкое слово отречения.
169


IV
- А здесь мы будем невидимы, - шепнул
мне рыболов-Фрейс-черт.
- Да, пожалуйста. Я не могу больше раз­
говаривать с этими несчастными лучевиками,
мне стыдно!
Тоже отдельная палата, очень хорошая па­
лата. И в этой палате тоже умирает человек. А
около него очень важное полувоенное лицо. Это
лицо говорит успокоительно важным тоном. И
в голосе говорящего слышится: «Ты умираешь,
но я надеюсь, что тебе даже сейчас приятно и
очень лестно, что с тобой говорю я... И надеюсь,
что ты выскажешь, как тебе приятно и лестно».
Лицо говорило:
- Товарищ, будьте мужественны. Я прика­
зал принять все меры к вашему выздоровле­
нию. Мы вас поднимем...
Лицо замолчало, ожидая благодарности.
Больной тихо ответил:
- Благодарю вас... Но я думаю, что дело
безнадежно. И, конечно, я постараюсь быть
мужественным... - И будто невольно доба­
вил: - Мне ведь больше ничего и не остается...
Лицо подхватило последние слова больно­
го, как будто все дело заключалось в том, что­
бы умирающий изуродованный человек был
мужественным.
170


- Бесспорно. Мужество - самое главное.
•«Смелого и пуля не берет», - лицо снисходи­
тельна улыбнулось.
Больной робко заговорил:
- Моя семья...
- О, будьте спокойны! Семью вашу мы
обеспечим во всех отношениях. Партия, ро­
дина и народ умеют ценить преданность... Вы
коммунист?
- Я не в партии...
- Мы вас примем... оформим сейчас же. Вы
умр... то есть вы поправитесь коммунистом.
Ваш героизм дает вам право на партбилет. И
я сам буду ходатайствовать о присвоении вам
звания Героя Социалистического Труда.
- Спасибо, - снова прошелестел больной.
Лицо хотело произнести еще что-то, но раз­
думало и поднялось с места:
- Ну, до скорого... Я уверен, что мы с вами
увидимся в другой, не в больничной обстанов­
ке. Ни о чем не беспокойтесь. Все будет в по­
рядке: и семья, и все... Жертвы во имя родины и
народа не остаются бесплодными. Будьте здо­
ровы. Мужество и спокойствие. И еще раз му­
жество. Вы героически выполнили свой долг.
Лицо кивнуло и направилось к двери, по­
степенно ускоряя шаги.
Больной остался один. Невидимые, мы
смотрели на него. Горькое озлобление высту­
171


пило на лице умирающего сквозь привычную
покорность:
- Сволочи! И перед смертью не дают по­
коя. «Право на партбилет!» - передразнил
он ушедшего. - И до конца, до последней ми­
нуты мы вынуждены притворяться и лгать.
Я лишен возможности плюнуть в эту жир­
ную самодовольную рожу. Сделай я это, они
живьем сожрут мою семью: и мать, и жену, и
ребенка. Ребенок калеки... Какой может быть
ребенок у атомного работника? Зачем я выбрал
эту проклятую специальность? Захотелось
самоубийства. Можно было проще с собой по­
кончить, без лишних мучений. «Мирное ис­
пользование!» - хрипло рассмеялся он, как тот,
в Филадельфии. - Вот и на мирном использо­
вании околеваю...
Кто-то вошел в палату. Тип интеллигент­
ного партийца формации последних десятиле­
тий: чересчур спокойное лицо, спокойные гла­
за, спокойные движения. Странная смесь ума
и самодовольной тупости во всей физиономии.
Не только лоб и глаза, даже нос этого человека
заявлял: я научный работник и член партии.
Подойдя к больному, он с преувеличенной
развязностью и бодростью воскликнул:
- Да ты совсем неплохо выглядишь! Мо­
лодцом! Мы еще с тобой выплывем и поживем!
- Брось ты эти пошлости. Как вы мне все
надоели! - с отчаяньем простонал больной. 172


Человек умирает, а они галиматью несут. В чем
ты меня утешаешь? В смерти?
- Ну-ну-ну! Брось упадочные настроения.
Наука творит чудеса... Современная медицина...
- Да, наука творит чудеса, - с ненавистью
сказал умирающий, - вот она и со мной чудо
сотворила.
- Послушай, Коля, ты не прав. Хоть я и
пошляк, по-твоему, но выслушай меня: сколь­
ко жертв потребовало открытие электроэнер­
гии... А радий? А рентген? Ничего, брат, не по­
делаешь, даром ничто не дается. Зато сейчас
любой пионер включает радиоприемник и те­
левизор, возится с карманными батарейками.
- Скоро пионеры будут забавляться с бата­
рейками на внутриатомной энергии, - со злоб­
ной иронией пробормотал больной.
- А что ты думаешь! Наверно, - посетитель
захохотал. - Пути науки и ее возможности бес­
предельны...
- Некролог напишете, что я умер от гипер­
тонии и болезни сердца, - перебил больной.
- Вероятно. Нельзя же наводить панику
на неосведомленных людей. Обыватели ниче­
го не смыслят в научных проблемах, а болтать
будут. К чему?
- Конечно. Лучше подохнуть от загадоч­
ной болезни, не зная, кому и чему ты ею обя­
зан. В данном случае ты прав!
173


- Ну, не все подохнут, а...
- Все не подохнут. Всех, может быть, в
атомную пыль разнесет.
- Вздор! Договорятся. Кто рискнет погу­
бить культуру, людей...
- Я бы рискнул, - словно про себя шепнул
больной.
- Полно. Перестань. Что за дикие идеи...
Извиняет тебя только твое состояние. Ты не
троглодит.
- Троглодиты не умели расщеплять атом, насмешливо сказал больной. - Куда уж до нас
троглодитам! Я не троглодит, а жертва величай­
шего научного открытия... А ты дурак, кретин.
Если в руки человека попало средство, кото­
рым можно уничтожить все, стереть в порошок
не фигурально, а буквально, неужели никто
не соблазнится? Найдется, тупица ты этакий,
десяток таких мизантропов, и в один прекрас­
ный день без войны всё к черту отправят. И ка­
кой дьявол удержит их, скажи на милость? Я и
ты, мы с тобой холуи, рабы, трусы. Мы не по­
смеем: Машеньку жаль да слабоумного сыноч­
ка с наследственно больным костяком. А ведь
изредка встречаются люди, которым плевать
на инстинкт самосохранения, на семью, на свое
гнилое холопье семя... И они пустят поезд под
откос. И это будет самое гуманное и героиче­
ское деяние за всю историю человечества.
174


- Эти твои герои, если они будут, просто
сумасшедшие... А сумасшедших изолируют.
- Где вам изолировать! Вы слишком глу­
пы, чтобы угадать гениальное помешательство.
Это будет, скажу я тебе, шикарно. Бог создал
мир и человека, а человек сначала уничтожил
бога, потом самого себя и весь мир.
- Какой бог? Нет, Коля, ты бредишь.
- Хорошо, брежу. Дайте мне хоть побредить по своему вкусу перед смертью. Оставь­
те меня в покое. Мне противно смотреть на
ваши подло сочувственные мины... Дайте мне
умереть в одиночестве. Не хочу ощущать эту
заботу, видеть над собой бесстыдное око на­
шего дружного социалистического коллектива
в лице его отдельных представителей. Уйди­
те все прочь!
- И нам пора, - шепнула я своему спутни­
ку. - Хватит!
V
- Разве эти два умирающих человека ду­
ховно мертвы? - спросила я своего рыболова в
парусиновой блузе. Мы снова сидели у него в
доме и пили вино.
- А разве жажда разрушения - духовно­
творческое начало? - спросил рыболов и вы­
пил рюмочку.
- Не вам бы спрашивать, не мне бы отве­
чать. Разве не является отцом разрушения не­
175


кто в парусиновой блузе, разговаривающий со
мной сейчас?
- Допустим. Являюсь.
- И разве не целесообразное зло так унич­
тожить мир, как бредит этот Герой Социа­
листического Труда? Человек осознает всю
обреченность своего бытия и бытия малень­
кого шарика, на котором он обитает, осозна­
ет предательское бессилие познания, мощи
которого достаточно только для того, чтобы
погубить мир, но не для того, чтобы до конца
осмыслить сущее и сочетаться с ним в какойто гармонии. Сознавая все это, человек унич­
тожает себя и мир.
- Мечта Кириллова в астрономическом
масштабе12, - возразил мой собеседник, вы­
пив еще рюмку. - Может быть, некстати скажу,
но, воплотившись, я на земле спиваюсь с кру­
гу. Никогда не наблюдал за собой такой слабо­
сти, хотя, кроме всего прочего, я ведь и первый
винокур... Выпейте. Бросьте философию. Я
давно убедился, что напрасно подарил вам ра­
зум. Вероятно, это убеждение и является при­
чиной моего почти беспробудного пьянства в
последнее время. Я полагал, что вы поистине
станете как боги, и даже выше, прекраснее,
могущественнее и добрее богов. Вы сильно об­
манули ожидания Всевышнего и мои также.
Конечно, в положении человека есть что-то
176


двусмысленное, непоправимо-жалкое, позор­
ное, я бы сказал. Ну, имелся бы один желудок
да органы размножения, как у прочей твари...
и жили бы гармонично... А то духовное начало
это несчастное: запросы, вопросы, совесть, фи­
лософия, эстетика... А в результате безнадежно
испорченное, запутанное существо... Знаете,
что однажды со мной было?
Рыболов, лукаво прищурившись, взглянул
на меня.
- Ну, что?
- За блин человека продал... Убийцу, но
это все равно. Прятался он во время войны
в нашем доме... А я жил в одном городишке и
голодал страшно. Воплотился, так терпи все
человеческое... Я мог бы не терпеть, власти у
меня для этого хватит. Но я этак дерзко ре­
шил: неужели не перенесу то, что эта двуногая
мразь земная переносит... Вот и вызвали меня
в одно местечко. Сидит этакий поперек себя
шире военный толстомясый и блины жрет,
масляные, как его собственная морда. Спраши­
вает: «Такого-то знаете?». - «Откуда? - гово­
рю. - Никого я не знаю». А сам на блины смо­
трю и забыл в этот момент все на свете: и свое
настоящее звание, и свою нуменальную, как
вы любите говорить, профессию, и свой дар
гипнотический, все забыл: блина хочу. А этот
мерзавец, конечно, заметил все и говорит:
177


«А мы знаем, что он у вас в доме прячется, где
вы живете. Все равно, - говорит, - ему один
конец: убийца, негодяй. Мы его поймаем так
или иначе... Но лучше, если вы скажете нам...
Подумайте: он еще преступление может совер­
шить...». Говорит, а сам все лопает, да словно
нарочно блинами чуть у меня под носом не
вертит: «Скажите! Но вы, наверно, голодны.
Вот блинок скушайте. А таким бандитам все
равно от нас не укрыться...».
Бухгалтер хлопнул подряд две рюмки.
- Ну и что же? - с жадным любопытством
спросила я.
- Ну и сказал.
- И блин съели?
- Съел. Два блина.
- Черт знает что! - вскричала я, с удивле­
нием и какой-то брезгливостью глядя на рыбо­
лова. - Да как же вы могли?
Он задумчиво ответил:
- Вот именно черт-то этого и не знает. Я в
этот момент окончательно человеком стал...
Ваша сущность сильнее чертовой оказалась.
Рыболов высоко поднял голову и с надмен­
ностью, изредка нападавшей на него, произнес:
- Черт к этому предательству не причастен.
- Ну так вот вы бы и приняли это во вни­
мание и пожалели бы человеческий род, в
котором желудочное начало препобеждает
178


всякие духовности и разумности. Мы же в
этом не повинны.
- Сколько раз я должен вам повторять, что
вы от нас отказались, вы нас аннулировали?
- Позвольте. Сотни миллионов людей еще
верят в вас обоих. Вы же сами хвастали этим.
А вы обрекли на атомную гибель весь мир.
Если бы только одних нас, безбожников, ну,
было бы справедливо. В Писании сказано: се­
мью праведниками мир спасется13. А выходит,
что из-за нескольких миллионов грешников
мир погибнет.
- Да, спасется. После Страшного Суда, а
он не за горами. На судебном процессе и выяс­
нится все: кто прав, кто виноват. И растасуют
вас - кого куда.
- Э-э! Никакого Страшного Суда. В луч­
шем случае, как сказал умирающий, все в
атомную пыль превратится. В худшем - на
пустынной радиоактивной земной поверхно­
сти останется бродить и мучительно выми­
рать крохотное, жалкое человеческое стадо.
В этом весь финал мировой истории.
- Зачем же вы еще живете? - с неожидан­
ной серьезностью спросил рыболов.
- А черт его знает... Извините! Забываю, с
кем говорю, и баста!
- Пожалуйста, пожалуйста. Против по­
вторения своего имени я ничего не имею...
179


Имя все-таки оставили, обычное отсутствие
логики... Продолжайте!
- Я и живу по причине отсутствия логики.
Живу из любопытства. Как хотите, не каждому
выпадает на долю быть свидетелем и жертвой
мировой катастрофы. Все поколения, суще­
ствовавшие до нас, мелко плавали. А наше бы­
тие - последняя точка творения, по крайней
мере, как сейчас принято говорить, «на данном
отрезке мирового пространства и на данном
отрезке времени». Потрясающе кошмарно и
потрясающе величественно. Я признаю даже,
что мы далеко не все достойны такой величес­
твенной, еще не бывалой гибели. Жаль только,
что один миг: охватит какое-то пламя, и не по­
чувствуешь, все ли уничтожено или какая-то
часть, рассеялась планета или, опустошенная,
продолжает свой путь. У нашего Сумарокова в
какой-то трагедии есть двустишие:
Иди, душа, во ад и буди вечно пленна14.
О, если бы со мной погибла вся вселенна!
Мы переиначили в последний момент:
Погибни, разум, вместе с плотью тленной.
Гордись! Тобой погублена вселенна.
Шикарно звучит. А?
Рыболов скорбно улыбнулся:
- В цинизме вы перещеголяли меня.
- А что нам остается, почтеннейший? Ры­
дать? Каяться? Умолять? Кого? Вас? Бога?
180


Вы оба совершенно бессильны и озадачены
нашими всемирно-историческими курбетами,
особенно последним. Мы украли грозную
тайну у Сущего. Пусть он поможет нам с ней
справиться.
- Вы целые века твердили, что сумеете
устроить земную жизнь без нас. Устраивайте.
- Опять двадцать пять. Какой бестолко­
вый спор. Кто твердил? Поверхностные воль­
терьянцы, а затем чванливые материалисты.
Помогите нам распутаться с земными делами
ради верующих. К тому же мы губим божье
творенье. Неужели он останется равнодушным
к этому? А относительно веры... После этого от­
крытия, после того как мы узнали вселенную,
недоступную даже сверхсильному микроскопу
и обладающую катастрофической силой, мы
способны во все поверить. Разговариваю же я с
вами, значит, верю в ваше существование. Мы
с вами за один час побывали в Филадельфии
и на Кавказе... Вы едва не утопили человека на
мелком месте. Как же я могу не верить?
Рыболов хитро подмигнул:
- У вас все время задняя мысль, что это
все бред: и Филадельфия, и Кавказ, и наш раз­
говор, и я. Для вас кажется реальным только
ваше существование: стол, стул, радио, еже­
дневная газета... что, собственно говоря, и есть
самое нереальное и жалкое... пылинка, невиди­
мая в сверхсильный микроскоп и совершенно
181


бессильная. Но вы все, в сущности, - вульгар­
ные материалисты и солипсисты. Вы не допус­
каете, что есть нечто, обладающее необъятной
силой разрушения и созидания, но для вас не­
видимой. Так обойдитесь без нас. Вы толкуете
о братстве, о ценности культуры, о ценности
единичного человека, о бессмертии народов,
так постарайтесь справиться с тайной, укра­
денной вами. Вы можете сберечь ее под спудом,
вы можете не развязывать разрушительных
сил. Вы все можете - захотите только.
- Помните, что сказали умирающие в Фи­
ладельфии и на Кавказе? Губительно даже мир­
ное использование, даже соседство с мирным
использованием. Да так оно и есть. Кто уло­
вит минимум радиоистечений, приостановить
которые бессильны всякие преграды? Ведь
говорят уже врачи об опасности радиолече­
ния. А эта медленная, но беспрерывная радиа­
ция постепенно губит все живое с его семенем
и с его потомством. Мы выродимся прежде,
чем найдем капитальное средство, чтобы
обезопасить себя от последствий мирного ис­
пользования.
- И это в ваших возможностях. Откажи­
тесь от тайны. Забудьте о ней.
- Это в наших возможностях, но этого не
будет. Разум империалистичен.
- Ну, воздержитесь хоть от конечного кру­
шения. Ну, будете потихоньку вырождаться,
182


умирать при мирном использовании. Долго не
поймете, в чем дело, почему какая-то невидан­
ная слабость охватила человеческие организ­
мы, откуда взялись новые загадочные болезни
у детей и взрослых. Почему постепенно угасает
и деградирует человеческий мозг. В конце кон­
цов может случиться и так, что угаснут науки,
искусства, ремесла. Атомная тайна сама вы­
скользнет из ваших беспомощных, ослабевших
рук. Крепкие позвоночники станут хрупкими,
вязкими... Вы опуститесь на четвереньки... Мо­
жет быть, такой финал вас более устраивает?
- Типун вам на язык! Неужели только для
этого тысячелетия длилась мучительнейшая,
подлейшая и, в сущности, однообразнейшая
человеческая история! Что же такое эта все­
ми признанная природа и далеко не всеми
признанный Бог? Послушайте, вы, премуд­
рый змий, а не может так случиться, что мы
приобыкнем, как говорят в народе, и даже еще
скачок совершим в ваши тайны? Не может
так быть?
- К чему приобыкнете?
- А вот к этому мирному использованию и
к радиации? Ведь этих радиаций при мирном
использовании минимальнейший минимум,
даже и говорить не стоит. Ну, первые поколе­
ния поболеют, многие вымрут. А в дальнейшем
люди приобретут иммунитет. Их собственная
радиация будет парализовать и ту... зловред­
183


ную. И возможно, что в те времена мы с вами не
разговаривали бы, а по нашей индивидуальной
радиации поняли бы друг друга.
Дьявол выпил еще рюмку. Действительно,
он пил, как пропойца, но не хмелел, только ста­
новился ироничнее и задумчивее.
- Спасение найдено. Через одно вымершее
поколение - иммунитет... у полукалек и полуидиотов. Впрочем, люди и сейчас идиоты, не­
смотря на свои гигантские открытия, а вернее
сказать, благодаря им.
- Нет! Нет! Постойте. Иммунитет у калек
и полуидиотов. А третье поколение - норма,
и даже, как всегда, появятся гениальные еди­
ницы. Родятся же у тупиц гениальные дети.
Возьмите Петра Первого. Царь Алексей Ми­
хайлович, как известно, звезд с неба не хва­
тал. Царица Наталья Кирилловна - пустельга
и кокетка, по тогдашнему времени.
- А кем доказано, что Петр Первый - сын
царя Алексея? Его пустельга и кокетка мамаша
была таровата по части любовных милостей.
- Предположим. А Толстой? Отца его все
считали человеком ограниченным. Одним сло­
вом, Николай Ростов. Об умственных данных
матери неизвестно, а Толстой...
- Этот пример удачнее. Но спорить с вами
по этому поводу я не собираюсь, одно скажу:
эти тупые родители физиологически были
здоровыми людьми. Их нервную систему не
184


облучали, не дергали. Они жирели среди своих
лесов и лугов, среди своего крепостного стада.
Об этом нельзя забывать. А надежды ваши по­
рождает самый обыкновенный инстинкт само­
сохранения. Возможно, что и взрываясь, пре­
вращаясь в атомную пыль, вы будете мечтать
о мировом счастье, о бессмертии. В этом отно­
шении вы, люди, счастливее меня, например.
Я знаю, поэтому у меня нет надежды. Среди
вас самый знающий и великий - все-таки не­
вежда и глупец. А только глупость одаряет
счастьем. Господь Бог создал вас глупцами и
был прав. И напрасно он допустил то проис­
шествие в раю. Прав и американец Эрскин,
во сне призывавший первобытных людей
убить того, кто случайно открыл огонь. Ваше
счастье, если бы сбылось то, о чем мечтал
умиравший русский: чтобы десяток могучих
и умных людей атомным взрывом уничтожили
бы вас и вашу историю.
- А разве с человеком может произойти не­
что худшее, чем тот ужас, который вы называе­
те нашим счастьем?
- Да. Может быть нечто гораздо худшее,
чем атомная гибель. Хотите, я вам покажу два
варианта человеческого будущего, одинаково
возможных при существующих у вас в данное
время условиях и при существующем духов­
ном уровне человека?
- Не только хочу, а жажду.
185


VI
Мы шли по улице какого-то мирового го­
рода. Необыкновенных форм машины мчались
мимо. Небо моргало от пассажирских самоле­
тов. Короче говоря, смотрите Уэллса. То и дело
у подъездов домов подымались крохотные
самолетики: двухместные, трехместные, очень
пестрые, самых неожиданных форм: круглые,
квадратные, продолговатые, острые, тупые. Го­
лова кружилась от множества этих изящных
певучих бабочек.
- Зайдем! - сказал мой спутник, останав­
ливаясь около кафе.
Кафе, очевидно, литературное. Народу
много. Видимо, все властители дум: художни­
ки, прозаики, поэты, музыканты. Споров мало.
Сидят степенно. Пьют, зевают. Только в углу
оживленно беседовали два человека. Посте­
пенно голоса их стали повышаться. Посетите­
ли кафе обернулись к дальнему угловому сто­
лу и, не принимая участия в разговоре, стали
слушать с явно скучающим видом. Двое спор­
щиков, должно быть, подвыпили. Один был
бледен, зол. Он щурился и с резкой сухостью
отчеканивал слова. У другого было широкое
багровое лицо, добродушно-насмешливое и
очень неглупое.
Бледный говорил в тишине зала, дышащей
многими дыханиями:
186


- А я утверждаю, что делать больше нечего.
Все исчерпано. Мы будем повторяться и пош­
леть. Сто с лишним лет назад жил счастлив­
чик, некий Фейхтвангер. Его обогатила темами
тогдашняя варварская, но кипящая возмож­
ностями зла и добра эпоха. Тогда политики ин­
триговали в духе Макиавелли15 и Гвиччарди­
ни16. Тогда положение мира было на редкость
напряженное и человечество стояло буквально
перед гибелью. В большой вселенной человек
был более или менее ориентирован, а крохот­
ная, открытая им, угрожала разнести все вдре­
безги. Как жаль, что этого не случилось. И ка­
кими богатейшими темами располагали тогда
художники слова... А чем располагаем мы?
Благополучной пошлой демократией. Рабо­
чий успокоился, получив приличную зарплату
и известную долю с прибылей. А многие со­
стоят в так называемых коллективах управле­
ния промышленностью, то есть заседают, напыжась от важности, в компаниях капитали­
стов. Никаких трагедий: ни трагедии любви,
ни трагедии семьи, ни трагедии мысли, ни тра­
гедии нищего гения, ни трагедии лифтера, ко­
торый завтра будет миллионером, ни трагедии
миллионера, который завтра будет лифтером
или застрелится, - ничего у нас нет. Нет даже
нового стиля для увлекательного оформления
старого содержания. Да здравствует вечная
187


оригинальность коровьего мычания и овечье­
го блеяния! К черту пошлый, истертый, ниче­
го не выражающий человеческий язык! Вот ты
художник кисти, - обратился он к собеседни­
ку. - А что ты можешь написать? Каким но­
вым сияньем пронзишь ты свои удручающе
ординарные пейзажи? Сейчас убогой пошло­
стью стала бы знаменитая кубическая Венера
Пикассо17, как в его время убогой пошлостью
было повторение Венер, Мадонн и Джоконд.
Твой пикник близ аэродрома... это не что иное,
как модель для модного магазина или для ма­
газина дешевых семейных самолетов. Стан­
дарт, мерзость, пошлость. Я завидую римлянам,
варварам-германцам, варварам средневековья.
Они создавали по-настоящему и настоящее
искусство, мораль, юстицию, религию. А мы
в нашем мещанском братстве трезвых, благо­
получных демократов повторяемся. Мы ин­
дивидуально творим, мы личности, и каждая
личность в нашем мире совершенно свободна.
А в итоге ни одной подлинной индивидуаль­
ности у нас нет. Каждый из нас имеет какой-то
образец в прошлом и с максимальным усерди­
ем копирует. Ужас! Ни одной дерзкой индиви­
дуальной мысли, пусть бы эта мысль была пре­
ступна и угрожала бы нашему омертвелому
бытию и нашей свободе, с которой мы не знаем,
что делать. Я мечтаю о хорошей тюрьме, о пре­
188


красной жестокой советской или гитлеровской
тюрьме. Пусть бы она встряхнула наши вседовольные сонные нервы!
Я за своим столом невольно крикнула одна
среди всей молчащей публики:
- Вот так фунт!
Все посетители кафе оглянулись на меня,
я смущенно опустила глаза в тарелку, а мой
спутник слегка улыбнулся.
Заговорил второй, краснолицый, добро­
душный. Голос у него был усталый, немножко
иронический.
- Ты чудак. Уверяю тебя, что самая страш­
ная тюрьма показалась бы тебе такой же убогой
банальностью, как все окружающее нас в наш
демократический век. Банально есть, пить,
спать, размножаться. Однако мы вынуждены
проходить этот круг банальности. Ты прав: мы
повторяемся, мы - эпигоны всех времен, всех
народов, всех культур... Но что ты предлага­
ешь? Всеобщее разрушенье, кандалы, тюрьму,
рабство? Это ведь тоже не ново и не оригиналь­
но. Допустим, что в этом больше остроты, но
всякая острота приедается.
Бледный человек потускнел, будто пылью
покрылся.
- Я ничего не предлагаю. Но мне надоело
жить и писать, мне все надоело. Каждая фраза,
написанная мною, ехидно смеется мне в глаза:
189


а ты вычитал меня там-то, у того-то. Каждая
ситуация - стотысячное вялое пережевывание
того, что давным-давно пережевано... Я не могу
больше. Считай меня сумасшедшим, но я меч­
таю о хорошей крепкой жесткости в нашем
быту. Я мечтаю о социальном гнете, о военном
насилии, о нищих, умирающих с голоду на мо­
розе, о богачах, умирающих от преизобилия в
своих дворцах... Может быть, это встряхнуло
бы нашу сонную, окостеневшую мысль, наш
угасший творческий инстинкт...
Я не выдержала. Я встала и с возмущением
закричала на весь зал, как на митинге:
- Что вы тут городите, объевшийся культу­
рой и свободой сноб! Социальный гнет встрях­
нул бы ваш творческий инстинкт? Знаете ли
вы, что такое социальный гнет? И что такое
жестокость? Они очень далеко вытряхнули
бы вас с вашим творческим инстинктом. Они
вытряхнули бы вас к Северному полюсу... По­
смотрела бы я, как бы вы там запели, если бы
вам дали в ваши творческие руки лом и черпак
и послали бы вас чистить промерзшие отхожие
места. Ишь, собрались страдальцы. У них, ви­
дите ли, трагедий нет. У нас бы вам прописали
трагедию сразу лет на десять... Каждая лич­
ность свободна, и поэтому у вас нет индивиду­
альностей. А знаете вы, что такое унификация
и духовная шагистика? Об этом хорошо знал и
190


много рассказал Фейхтвангер... А миллионы
людей погибли и рассказать не могли. Вы за­
видуете нашим темам. Наша жизнь и гибель тема, видите ли. Черт вас дери!
Я задохлась и остановилась. Все с изум­
лением смотрели на меня. А бледный человек
вдруг вспыхнул, вскочил и оживленно, почти
радостно заговорил:
- Я этого и хочу. Унификации, духовной
шагистики, пыток, Северного полюса. Тогда
бы я внутренне почувствовал себя человеком.
Пусть бы я даже лишен был возможности комуто что-то рассказать, протестовать и возму­
щаться. Внутренне, про себя, я издевался бы
над своими палачами. Я заставил бы их расте­
ряться перед силой и гордостью моего духа.
- Уйдемте от этих мазохистов, - громко
сказала я моему черту-Вергилию, - отведите
меня куда-нибудь в частный дом, в рабочую
семью, но только подальше от этих рафиниро­
ванных мерзавцев.
Он ничего не ответил, и мы мгновенно
очутились в каком-то уютном маленьком
коттедже.
За обедом сидели трое: муж, жена, маль­
чик-сын. Внешность всех? Обычна. Ни урод­
ства, ни красоты, тип среднеинтеллигент­
ский, социальное положение - рабочие.
Муж слегка зевнул.
191


- Извини.
Жена зевнула.
- Извини.
Оба рассмеялись.
- Пожалуй, в театр надо пойти, что-то
скучно, - это снова муж.
- Не могу сегодня, дорогой. Иди один. Мне
нужно кое-чем заняться. А сынишка уйдет к
своему маленькому приятелю.
- Хорошо. Так я один пойду.
Муж поцеловал жену, потрогал какоето колье на шее жены и немножко хвастливо
произнес:
- Живем мы сейчас великолепно, не так,
как жили рабочие в те сумбурные годы. Еще
лет пятьдесят назад жилось плоховато, мне мой
дед в детстве много рассказывал. А нужда, без­
работица, кровопролитные войны... Хорошо,
что не дошло до атомной войны. Демократия
победила мирным путем, сплоченностью, орга­
низацией Соединенных Штатов Европы. А все
эти азиатские мелкие государства постепенно
сошли на нет, а крупные подчинились европей­
скому блоку. До известной степени националь­
ные интересы и мелких азиатских стран мы
оберегаем. А в культурном отношении Азия
всегда зависела от Европы.
- Их национальные культуры слишком уж
отсталые, узкие, негибкие, - зевая, заметила
192


жена. - Смешно сопоставлять древнюю куль­
туру Индии или Японии с размахом нашей
европейской цивилизации, с нашей наукой и
техникой... Конечно, мило все это: искусство,
мифы, забавная философия индусская или
там китайская, но не может взрослый разум­
ный человек принимать все это всерьез.
- Блага демократии: полное равенство, об­
разование, пятичасовой рабочий день, гигие­
нические жилища, хорошая заработная пла­
та - являются недурными возмещениями за
утрату некоторых национальных культурных
особенностей, - сказал муж. - Искусство стало
мировым. Смешно сейчас читать Тагора18: все
эти касты, идиотские обычаи, неприкасаемые,
сари, брамины и прочее - все это неинтересно,
дико и нелепо, как русские повести о крепост­
ном праве и о какой-то особенной русской душе.
Душа стала вненациональна, разумна. Роман
из китайской жизни сейчас точь-в-точь такой
же, как из быта французов. Демократия - вели­
кая вещь. Она не является чем-то нивелирую­
щим, наоборот: личность свободна. Мы можем
ехать, куда угодно, работать, где угодно, жить,
читать и думать, как нам нравится. Глупос­
тей мы не захотим и не сделаем. Самое ши­
рокое общение со всем миром доступно всем,
и мир везде одинаков... Ну, я заболтался. До
свидания.
193


Через минуту муж вышел. Убежал и сы­
нишка. Женщина подошла к окну, улыбну­
лась кому-то. Махнула рукой. Глухой стук от­
крываемой двери. Она вернулась в комнату с
мужчиной. Обнялись. Озабоченно перегляну­
лись. Улыбнулись. Снова обнялись, явно по­
давляя зевоту.
Захотелось зевнуть и мне, и даже моему
спутнику.
- Давайте второй вариант. Невыразимая,
медленно, но смертельно действующая скука.
VII
Во втором варианте мы застали войну.
Главной коммунистической стране показа­
лось, что соседняя небольшая коммунисти­
ческая страна в чем-то отступила от доктрин
коммунизма. Стране-отступнице было сдела­
но строгое предупреждение. Она не захотела
отказаться от своей ереси. В результате на ее
территорию вступили войска пяти или шести
главных старейших коммунистических стран,
решивших кровью отстаивать священные
принципы. Страна-еретичка ожесточенно
дралась, но была разбита и с отчаяньем под­
чинилась. Вскоре оказалось, что население
стран-победительниц заразилось ересью, при­
194


везенной солдатами из побежденной страны.
Начались внутренние усмирения.
Я допытывалась у граждан правоверных
коммунистических стран:
- Не все ли вам равно? Ну, есть мелкие
идеологические расхождения. Это же все несу­
щественно. Весь мир стал коммунистическим это самое главное. Стоит ли проливать кровь
из-за каких-то теоретических тонкостей?
Правоверные граждане пожимали плечами:
- Странно, как вы непонятливы. Если до­
пустить мелкие отступления, начнутся и круп­
ные... А от крупных недалеко до реставрации
капитализма.
- Да как же он реставрируется? Капита­
лизма нет. Частной собственности нигде нет.
Работой люди обеспечены и не так уж обреме­
нены: пяти-шестичасовой рабочий день, мате­
риально все обеспечены. В чем же дело?
- Дело в том, что некоторые элементы стре­
мятся к власти и к богатству.
- Какие элементы? Откуда они у вас взя­
лись? Бесклассовое общество налицо. Все
обобществлено, воспитываются все одинаково.
Участвуют в управлении одинаково. Да у вас и
государства фактически нет. Зачем вам войско,
например, ума не приложу. Кроме армии, у вас
нет ничего.
195


- Мы держим войско только в старейших
крупных коммунистических странах против
элементов, жаждущих власти.
- А в мелких странах армий нет?
- Есть не армия, а так, небольшие объ­
единения вроде полицейских, против тех же
элементов.
- Да кто же эти элементы?
- Отдельные люди и маленькие, сходные
по взглядам группы людей, плохо поддаю­
щиеся влиянию коллективизма, - такие еще
сохранились. Они положительно ни с чем не
согласны. Они постоянно спорят, вносят свои
предложения, клонящиеся к усилению от­
дельных лиц, к торжеству индивидуального
начала. А торжество индивидуального нача­
ла - ступень к частной собственности, к трону,
к возрождению церкви.
Я недоумевала:
- Как же так получилось? Психология
людей в коммунистическом обществе долж­
на быть совершенно иной: расцвет личности
при полном отсутствии всяких индивидуа­
листических замашек.
Граждане хором объяснили мне:
- Физиологи-химики открыли в клетках
человеческого организма два элемента: коллективин и индивидуалин. У большинства
преобладает коллективин, но встречается не
196


такой уж маленький процент людей с изоби­
лием индивидуалина. Эти люди доставляют
нам массу хлопот, из-за них мы вынуждены
содержать армию и проливать кровь. Эти люди
отличаются роковой склонностью по-своему
истолковывать все, всюду вносить поправки и
изменения, искажающие все наши принципы.
- А вы бы попросту уничтожили этих лю­
дей. Произвели бы анализ клеток в мировом
масштабе и всех особей с преобладанием ин­
дивидуалина пустили бы в расход. В свое вре­
мя некий Гитлер делал такие вещи. Производи­
ли анализ крови и выясняли, арийская она или
положим, еврейская, - и тю-тю.
Граждане замялись, потом нехотя про­
мямлили:
- Мы раза два прибегнули к такому спо­
собу, но после первой чистки мы произвели
повторный анализ и обнаружилось, что у всех
заметно снизился процент коллективина, а
процент индивидуалина резко возрос. Наибо­
лее опасных мы снова ликвидировали, а при
третьем анализе показатели были просто ка­
тастрофические. Тогда мы предпочли держать
армию и усмирять военной силой страны,
где у населения преобладает индивидуалин.
Так все-таки гораздо целесообразнее, гораздо
меньше жертв, а также и морального него­
дования, вырабатывающего индивидуалин в
клетках.
197


- А разве моральное негодование не явля­
ется коллективным чувством? Моральное не­
годование, как известно, объединяет людей,
порождает протест против отрицательных яв­
лений и, значит, служит фактором прогресса.
- Моральное негодование объединяет лю­
дей с избытком индивидуалина, и когда-то оно
было фактором прогресса, вы правы. Но в на­
стоящее время это фактор регресса, ибо вер­
шины социального и всякого развития мы до­
стигли. Сейчас моральное негодование просто
недопустимо, оно тянет назад, подрывает осно­
вы самого справедливого социального строя.
Моральное негодование влечет к реставрации
узкого индивидуализма, единоличной власти,
права собственности и к прочим атавистиче­
ским явлениям.
- Не совсем понятно и очень спорно. Меня
смущает то печальное обстоятельство, что даже
в таком высокоорганизованном обществе, как
ваше, индивидуальность и индивидуальное
мышление находятся под подозрением и пре­
следуются. По-моему, без борьбы мысли нет
никакого движения вперед. По-моему, вы со­
здали какую-то коммунистическую китайщину. Помните: Китай огородился стеной от
военных нападений и от чуждых влияний и
застыл в своей - заметьте! - высокой цивили­
зации на много столетий. Это привело к боль­
198


шой исторической трагедии, к социальному
рабству, к национальному угнетению и, нако­
нец, к долголетнему фактическому господству
иноземцев.
Суть моего вопроса ускользнула от гармо­
нических граждан, они резко заявили:
- Сейчас это невозможно. Во всем мире
коммунизм. Никакого социального рабства и
чужеземного деспотизма быть не может.
- Тем хуже. Даже внешние удары и внут­
ренняя борьба не разбудят вас. Вы окосте­
неете, вы не сможете подниматься дальше и
выше. Это конец истории, это медленное стар­
ческое угасание человечества.
- Вершин мы достигли. Все научные и об­
щественные проблемы решены. В настоящее
время наши ученые разрабатывают только от­
дельные частные вопросы, заполняют незна­
чительные белые места в науках.
- Как же так? Один из ваших учителей,
Энгельс, утверждал, что сознанию нет пре­
делов, что оно будет вечно расширяться... до
конца мира; и что все же, как бы оно ни разви­
валось, впереди остается бесконечность непо­
знанного.
Граждане снисходительно улыбнулись:
- Это верно. Но мы сами поставили гра­
ницы познанию, достигнув вершин («Дались
же им эти вершины!» - с досадой подумала я.)
199


социального благоденствия, достигнув ком­
мунизма. Мы довольны, мы обеспечены реши­
тельно всем. У нас нет грозных болезней, опус­
тошавших когда-то мир. Наши люди живут по
130-150 лет. У нас нет частных драм: убийств,
насилий, грабежей, - отпала необходимость
в этом. Стремление к излишнему познанию
диктуется нуждой, бедами, страданьями. У
нас ничего этого нет. И мы почти единогласно
декретировали ненужность и невозможность
дальнейшего познания. Для сохранения до­
стигнутого нам достаточно знаний, которы­
ми мы обладаем... Знаете, излишнее позна­
ние - опасная умственная роскошь. А роскошь
порождает свою противоположность - нищету
и недовольство.
- Н-нда. Умножающий познание умно­
жает скорбь19.
- Что вы сказали? Что-то очень верное.
- Так себе... Старая цитата из доисторичес­
кой книги... Но все-таки вы сказали: «Почти
единогласно»... Значит, кто-то был против?
- Да. Люди с избытком индивидуалина.
- Значит, они не так уж счастливы в вашем
счастливом обществе.
- Ну, конечно... Избыток индивидуалина
не способствует счастью. Это болезнь, к сожа­
лению, сохранившаяся и посейчас.
200


- А не продолжают эти люди потихоньку
познавать, то есть совершать преступление?
- Такие случаи есть. Но мы с этим всяче­
ски боремся.
- А как - всячески?
- Небольшой укол в известную точку моз­
га лишает человека жажды знания.
- Вот здорово-то! А разве нельзя таким же
способом лишать индивидуалина?
Граждане озабоченно нахмурились:
- Представьте, нельзя. Ученые бьются над
разрешением этой частной проблемы, но пока
ничего не достигли.
«Ничего себе - частная проблема!» - по­
думала я и спросила: - Но как же так? Жажду
знания можно парализовать, а индивидуалин
нельзя - это странно. Ведь одно зависит от
другого, то есть жажда знания - дитя инди­
видуалина.
- Вы совершенно правы. Но почему-то
производное можно уничтожить, а производя­
щую причину нельзя. И мы заметили, что ин­
дивидуалин, лишенный жажды знания, при­
обретает особенно разрушительный характер.
Люди скопом поднимаются и начинают требо­
вать явно бессмысленных перемен, пробужда­
ются склонности к атавистическим режимам
и тому подобное. Вот в таких случаях мы осо­
бенно сурово действуем военной силой.
201


- Значит, в небольших коммунистических
странах вы ведете, собственно, не войны, а ка­
рательные экспедиции?
Граждане чуточку смутились, пожали пле­
чами и сдержанно объяснили:
- Почему же? Конечно, войны. С нами ведь
борются.
- А кто? Полицейские части?
- Нет, они сравнительно редко выступают
против нас... до некоторой степени они зависят
от старейших коммунистических стран. Мы их
обеспечиваем, инструктируем...
- Так с кем же вы все-таки воюете?
- С населением... и дерется оно вовсе не так
уж плохо, свирепо дерется, так что порой наши
хорошо вооруженные войска пасуют и заража­
ются этой мерзостью - индивидуалином. По­
беда все-таки остается за нами, но почему-то
слишком участились эти бунты и идеологиче­
ские ереси. Это нас начинает тревожить.
Я тяжело и продолжительно вздохнула:
- Та-ак! Утешительного мало. Борьба с ин­
дивидуалином, борьба с превышающим норму
познанием. Д-да! А искусство? Есть оно у вас?
Граждане возмутились и рассмеялись
очень презрительно:
- Еще бы! Никогда искусство не достигало
таких вершин, как в наше время.
202


«Опять вершины!» - с ужасом возопила я
про себя.
- А как же искусство может существовать
без борьбы, без индивидуальной фантазии, без
индивидуального стиля, без конфликтов, без
философских противоречий... Если уж наука
мертва, то искусство...
- Наше искусство прекрасно! - категори­
чески заявили граждане. - Наша живопись
красочна и декоративна. У нас преобладает ор­
намент. Наши пейзажи ярки, объективны, ли­
шены так называемых настроений... В природе
настроений нет. Скульптура у нас портретная
и... ну, аллегорическая, что ли, - цветы, плоды,
апофеозы.
- Хорошо. А роман? А трагедия? То есть
искусство слова и театр?
- Трагедии у нас нет. Трагедии всегда ба­
зировались на какой-то борьбе идей и чувств,
на моральных и социальных конфликтах, на
каком-то недовольстве жизнью, миром и судь­
бой. У нас нет почвы для этого.
- А кровавые бойни, которые вы время от
времени устраиваете, разве это не материал
для трагедии?
- Помилуйте, это скорее хирургические
мероприятия.
- А запрещение познания разве не тра­
гично?
203


- Конечно, нет! Разве может быть идеаль­
ным героем трагедии человек, разрушающий
нормы, установленные высшим социальным
строем? Он - преступник и, как все преступ­
ники, больной, и только. Разве аномальный
человек может быть достойным объектом
искусства?
- Н-н-да! Приходится удовлетворяться ва­
шими объяснениями. Следовательно, театра
у вас нет.
- Почему нет? Легкие комедийные уве­
селяющие спектакли, остроумно поставлен­
ные и оформленные в наших театрах, пользу­
ются колоссальным успехом. Затем балет... с
апофеозами, очень декоративный. Музыка,
пение... Все это у нас...
- Знаю! Знаю! Достигло вершин.
- Совершенно верно. Мы своим искусст­
вом довольны.
- Вот вы сказали: остроумно поставлен­
ные спектакли... Откуда бы у вас взяться ост­
роумию? Что такое, по вашему мнению, остро­
умие, юмор, веселость?
- Ну, это всякому понятно. Юмор, остроу­
мие... то, что вызывает смех.
- Но в вашем мире все так идеально, что,
мне кажется, смеяться не над чем.
- Не совсем так. Да мы вам лучше приве­
дем пример... Этот скетч выдержал сотни пред­
204


ставлений. Молодой человек летит на своем
самолетике к невесте. Сегодня должен быть
решен вопрос о браке. Он задумался о будущей
семейной жизни и по рассеянности перестал
следить за самолетиком, и... упал на крышу, ко­
торую в это время красили. Натурально, он весь
перемазался в краске, самолетик сломался. Тут
очень забавный трюковый акробатический ба­
лет на крыше с малярами. Словом, к невесте он
не попал. Она ждала и, не дождавшись, в тот же
вечер дала слово другому. На следующий день
ее бывший жених явился, объяснил, почему не
попал к ней вчера, но было поздно. Невеста ска­
зала ему, что рассеянность - порок, не допус­
тимый в наше время.
- Ну и что же? Он был огорчен?
- Нисколько. Девушек много. Невесту
всегда можно найти. Наоборот, кончается сва­
дебным торжеством, в котором он тоже прини­
мает участие. Веселые танцы. Апофеоз брака.
- Тьфу! - плюнула я внутренне, - верши­
ны да апофеозы. Когда-то был кинокомик Макс
Линдер20. С ним постоянно случались такие
происшествия, как с вашим молодым челове­
ком. То он из своей ванной комнаты провали­
вался в нижний этаж, в чужую, то в момент
любовного объяснения его начинала кусать
блоха, то на людной улице у него сваливались
штаны. Но он нравился только людям с очень
205


примитивным вкусом. А у вас, видимо, линдеризм в фаворе.
- В фаворе... Мы не знаем вашего линдеризма. Но вы представьте только: крыша ок­
рашенная, скользкая. Какая ловкость нужна,
чтобы удержаться на ней. А танцы на этой кры­
ше - какой показ спортивных данных, какое
умение владеть телом, какое обилие танце­
вально-акробатических трюков! Что вам еще
нужно? Кроме того, у нас есть легкий сатири­
ческий жанр. Вот, например, веселая комедиясатира на этих... носителей индивидуалина.
Тоже молодой человек, но, в противополож­
ность первому, очень неуклюж, неловок, не
танцор, не гимнаст. Он весь предан каким-то
особым своим переживаниям. Он очень хочет
влюбиться и жениться, но не может. Все жен­
щины и девушки, по его мнению, похожи одна
на другую. И вот он ходит и восклицает:
- Я ищу единственную женщину. Я ищу
женщину, непохожую на всех женщин. Пусть
она будет уродом, но уродом своеобразным,
оригинальным. Мне надоели, опротивели
здоровые уравновешенные женщины на одно
лицо, на один характер!
Ну, конечно, все смеются. Очень весе­
лая вещь.
- Бедный молодой человек! Я ему очень
сочувствую.
206


Граждане посмотрели на меня, как на по­
мешанную. А я продолжала расспрашивать:
- А музыка... Она требует титанических
чувств и титанической мысли. В музыке от­
дельная душа сочетается с великим сущим.
В музыке-вопли неистовых страстей, могучие
голоса Вселенной.. Бунт стихий и разрешение
всех грозных конфликтов в торжественном
гимне красоте.
Граждане снова посмотрели на меня с лю­
бопытством и жалостью, как на слабоумную.
- Бетховен... Скрябин. Эти варвары, со­
здатели какофоний, которых не выдержало
бы ухо ни одного из современных слушателей.
Бунт стихий... В пределах земных потребнос­
тей и удобств стихии усмирены, а их дальней­
шая судьба нам безразлична. Голоса Вселен­
ной... Какие? Мы достигли Марса, Луны. Мы
устроили там свои базы и склады. Для жизни
Марс и Луна не приспособлены, но для хране­
ния некоторых элементов и некоторых видов
нашей земной продукции они исключительно
удобны. Мы долетаем до Марса и Луны за де­
сять-двенадцать часов и никаких голосов Все­
ленной не слышим. Мы сидим в удобной каюте
межпланетного самолета, а таких самолетов
у нас десятки, если не сотни, тысяч. В самолете
мы завтракаем, обедаем, пьем вино, спим, чи­
таем, смотрим телевизор, а иногда с помощью
207


особых аппаратов наблюдаем черноту меж­
планетного пространства, в котором сверка­
ют ледяным ярким светом звезды, и - ниче­
го: никаких загадок и тайн. Все очень просто
и обыденно.
- Как обыденно? - завопила я. - Чернота
межпланетных пространств, ледяной яркий
блеск звезд в этой черноте - это, по-вашему, обыденно?
Граждане с непоколебимым спокойствием
подтвердили:
- Да. Обыденно. Мы к этому привыкли.
- Неужели у вас не возникает мысль: отку­
да все это и куда?
- Мысль совершенно бесполезная, младен­
ческая. С такими вопросами и мыслями давно
покончено. Для своих удобств мы извлекли из
Вселенной все, что нам надо. А дальнейшее нас
не тревожит. Мы достигли пределов познания.
- Слава богу! Не вершин! - сердито шеп­
нула я моему безмолвному, очень бледно­
му черту.
- За этими пределами, - подчеркнули
граждане резко, - для нас ничего нет.
- А смерть? Вас не возмущает факт смерти?
Вас не соблазняет идея вечности и бессмертия?
Вас не терзает мечта о постижении последней
тайны создания, о каком-то Великом Начале,
из которого все возникло и к которому все воз­
вратится?
208


- Это мистика. Это недоказуемо и не нужно.
- И вы так-таки довольны своим земным
бытием, декоративным искусством и декрета­
ми, запрещающими познание?
- Вполне довольны.
- Хорошо, что все-таки не все у вас доволь­
ны. Остались все-таки живые умы и живые сер­
дца даже среди вашей китайщины... Вернемся,
однако, к прежней теме об искусстве. Ваши
предшественники, жившие задолго до вашей
эры, требовали идейного искусства.
- В те времена, очевидно, это диктовалось
необходимостью. Империализм и коммунизм
ожесточенно боролись между собой. И те, и
другие искали идеологической поддержки в
искусстве и в науке. У нас надобность в этом
миновала.
И они снова задолбили:
- Радующие глаз яркие краски... декора­
тивность... Радующий глаз яркий балет.
- Обыденная чернота межпланетного про­
странства, - подсказала я.
Граждане единогласно пожали плечами,
их одинаковые глаза выразили одинаковое
сожаление:
- У вас избыток индивидуалина.
Я злорадно крикнула:
- Не только у меня. Кое у кого и из ваших
он имеется. И все-таки справиться вы с ним не
209


можете. Эта «частная проблема» очень беспо­
коит вас. Надеюсь, что она когда-нибудь взо­
рвет ваш мир и рассеет его в обыденной чер­
ноте межпланетного пространства.
Черт, еще более побледневший, не проро­
нивший ни слова за все время моего собеседо­
вания с гражданами «второго варианта», спро­
сил меня:
- Хватит?
- Нет! Постойте! Еще один частный воп­
рос. Когда-то ратовали за освобождение, за не­
зависимость и полный суверенитет даже самой
крохотной угнетенной страны в Африке и в
Азии. В каком положении теперь эти страны?
Граждане, все как один, приняли серьез­
ную мину:
- О, это была затяжная борьба. Борьба
кровопролитнейшая, к большому сожалению.
Когда коммунизм победил во всех крупных
странах, эти группки дикарей начали с ос­
тервенением драться за свои обычаи, за своих
божков, за свои привычки и жизненный оби­
ход, не допустимые при коммунистическом
строе. Они цеплялись за свою национальную
дребедень, они не хотели сливаться с циви­
лизованным передовым человечеством. Побе­
дивший коммунизм, ясное дело, не мог позво­
лить этого...
210


- ...индивидуалина, - подсказала я.
- Да. Этого гнетущего невежества, этой ту­
пой племенной ограниченности, этой косной
приверженности к родовым - чисто инстинк­
тивным - нравам, порядкам и нормам поведе­
ния. Долго и терпеливо мы доказывали этим
жалким народцам необходимость подчиниться
непреложным законам развития человеческо­
го общества, долго объясняли им все положи­
тельные стороны новых форм социального бы­
тия. Уговоры и широкая агитация не привели
ни к чему. Пролетарского интернационализма
эти отсталые племена понять не могли, хотя
некоторой степени промышленного развития
они уже достигли. Они вопили о своих инте­
ресах, о каком-то невероятно важном значе­
нии в истории человечества их ничего ценного
не представляющих местных убогих культур.
Они вопили о каком-то вкладе в цивилизацию,
который им помешали внести колонизаторы,
а теперь мешаем мы. Это была смехотворная и
неприятная буча.
- Надеюсь, что вы им вправили мозги с по­
мощью военной силы.
- Пришлось. Нужно признаться, что их ос­
талось очень-очень немного. Оставшиеся сли­
лись с нами и стали счастливыми гражданами
нового мира.
211


- Понятно!
И я скомандовала моему спутнику:
- Теперь довольно. Вполне. Теперь, пожа­
луй, я смогу приветствовать атомную гибель.
VIII
Снова мы сидели в домике рыболова. Снова
он пил коньяк, рюмку за рюмкой, с очень мрач­
ным, сосредоточенным видом. А я молчала,
удрученная всем увиденным и услышанным в
течение каких-нибудь пяти часов. К рыболову
я пришла в три часа дня, сейчас было начало
девятого вечера.
Наконец я робко спросила:
- Неужели никакого третьего варианта,
кроме атомной катастрофы?
Рыболов молчал. А у меня возникла некая
новая обнадеживающая мысль:
- А бледный человек, с которым я спорила
в демократическом варианте, не прав ли отчас­
ти? Может быть, только отрицание является
созидательной силой, только гневное «нет»
всему существующему. Как только сказал
«да» - все кончено... И, конечно, правы эти пре­
ступники, обуянные индивидуалином. Они
тоже говорят «нет».
- Голубушка, люди говорят «нет» во имя
какого-то «да», не так ли?
212


- Вы ошибаетесь. Я просто говорю «нет»,
а «да» я не знаю, и никто его не знает... Разве
только Господь Бог и вы. Но вам угодно дер­
жать это «да» в секрете. Слушайте, откройте
секрет. Я готова обречь себя на какие угодно
вечные мучения, только бы спасти мир... от
двух вариантов и от атомной гибели. Но как
спасти, я не знаю. Откройте секрет и забирайте
мою душу.
Рыболов улыбнулся насмешливо и состра­
дательно:
- Вы взяли свою судьбу в свои руки. Вы от­
реклись от нас.
Я взбеленилась:
- Это, наконец, смешно. Вы долбите одно
и то же, как эти дураки второго варианта. Не­
ужели вы оба рассердились на человечество?
Такое детское упрямство недостойно ни вас, ни
того, Другого. Ну, мы ошиблись, заблудились, наведите нас на истинный путь... Знаете, что я
начинаю думать?
-Ч то?
- Никакого секрета вы не знаете, изменить
что-либо в мире вы бессильны. Значит, мы пра­
вы, признав вас несуществующими. Не мочь это значит не существовать.
- Ого! А вы можете что-нибудь?
Я осеклась:
- Ничего не могу.
213


- Вы существуете?
- Не знаю. Иногда кажется, что нет.
- По крайней мере, вы не пугаетесь край­
них выводов, - буркнул рыболов.
- Я хочу реальности и действия!
- А разве действовать - значит быть реаль­
ным? Ни мысль, ни действие не дадут вам ре­
ального бытия.
- А что же?
- Вот вам загадка. Над ее разрешением
стоит поломать голову. Попробуйте. Узнаете
разгадку, поймете и наш секрет. А сейчас зай­
мемся вновь вашими историческими сновиде­
ниями... Хотите еще показ?
- Какой?
- Свидание с глазу на глаз двух крупных
деятелей противоположных лагерей.
- С глазу на глаз? Без переводчика? Это
почти невозможно.
- Почему? Деятель буржуазно-демокра­
тического лагеря владеет русским языком и
выражается куда изящнее и литературнее, чем
ваш... русский.
- Хорошо. Валяйте. Посмотрим, что даст
ваша последняя постановка...
...Они сидели за небольшим круглым сто­
лом друг против друга. На столе красовалось
какое-то угощение: стаканы чая, вино, фрук­
ты и прочее. Но теплая дружественная обста­
214


новка, судя по выражению лиц собеседников,
видимо, не вытанцовывалась... Беседа носи­
ла, должно быть, крайне секретный характер.
На столе не было ни бумаги, ни чернильного
прибора.
Гость - высокий представительный госпо­
дин с густой седой шевелюрой и четким пра­
вильным профилем, как и полагается ино­
странцу, с манерами очень спокойными, вы­
работанными долголетней дипломатической
дрессировкой, и с очень проницательными
глазами, обладающими искусством ничего
не выражать, когда это требуется обстоятель­
ствами. Наш - коротенький, крепенький, нос
у него, как хорошо растоптанный лапоть. Вы­
ражение глаз заносчиво-беспокойное. Украд­
кой он то и дело оглядывал комнату: един­
ственную дверь, окна, стены и даже иногда по­
толок, словно чуял где-то какую-то опасность.
Гость наблюдал за маневрами хозяина, опу­
стив голову, покуривая сигару, разрешив своим
глазам вспыхнуть насмешливым сиянием.
Наконец он мягко обратился к хозяину:
- Простите. Почему вы так настороженно
оглядываетесь? Разве мы не одни?
Хозяин что-то промычал, потом заговорил,
и манера говорить у него была простонародно­
грубоватая, несмотря на явные усилия хозяина
придать голосу и речи культурный оттенок.
215


- Я не остерегаюсь... А оно не мешает... Мы
одни, но враги не дремлют. Они могут всюду
проникнуть... известное дело.
- Какие враги? Я, например, представи­
тель политической системы, которую вы счи­
таете враждебной, пришел к вам один. Меня
провел ваш личный секретарь. Я думаю, что
опасность здесь скорее может грозить мне, че­
ловеку беззащитному, политическому деятелю
другой державы, явившемуся к вам без охра­
ны... Вам опасаться каких-то врагов, по-моему,
излишне.
- Дело не в вас, ваше превосходительство.
Я не боюсь, что вы... того... покуситесь на мою
жизнь... А мало ли: магнитофоны, звукозапись
и все такое.
- Магнитофон? У меня? - гость рассмеял­
ся. - Магнитофон не спрячешь в перстень или
в карманные часы.
Хозяин несколько сконфузился:
- Ваше превосходительство, да разве я вас
подозреваю... Это привычка к бдительности. Вы
хорошо знаете нашу политическую историю...
За десятки лет мы много кое-чего вынесли: из­
мены, предательства... Мы часто боролись на
два фронта: вне страны и внутри страны... Ну,
у нас и выработался инстинкт бдительности.
- Но в вашей стране ведь полное спокой­
ствие и довольство... судя по вашей прессе и
216


по вашим выступлениям. Народ бережет свое
правительство, смыкается вокруг него. Это не
то, что у нас, где непрерывная борьба партий,
стачки, забастовки, правительственные и эко­
номические кризисы. Однако смело скажу: мы,
буржуазные политические деятели, обладаем
большей уравновешенностью, чем вы. Мы ко
всему привыкли и на все смотрим философ­
ски. А вы все, простите за откровенность, Ваше
превосходительство, как будто одержимы ма­
нией преследования. Вы кричите об угрозе
нападений, о заграничных разведках, о шпи­
онаже, о том, что на вас ополчается вся, - гость
улыбнулся, - империалистическая клика...
И все это бред. Конечно, политика не обходит­
ся без некоторых не особенно моральных мер,
но меры эти принимают решительно все пра­
вительства, в том числе и ваше.
Хозяин вскипел:
- Мы не шпионим! Нам не нужно! Ваши
трудящиеся массы за нас... Нам не к чему зани­
маться провокациями, мы не пользуемся бур­
жуазными политическими методами... мы не
ведем подрывную работу.
Глаза гостя стали очень веселыми, ясными,
искрящимися:
- Ваше превосходительство, а что такое
дипломатия с начала времен, как не обман и
провокация в изящной, то есть лицемерной
217


форме? Полноте, мы одни! Записей мы не ве­
дем. Не будем разыгрывать друг друга. Ваша
дипломатия пользуется шпионажем и под­
купом не меньше, если не больше, чем всякая
другая.
Хозяин ничего не слушал. Он разошелся:
- Мы не создаем военных блоков. Вы со­
здаете. Зачем вам все эти якобы оборонитель­
ные сообщества?
- Затем же, зачем вам. Они и у вас есть.
- Наши союзы фактически носят оборони­
тельный характер. Вы в любой момент готовы
напасть на нас.
- В том же самом мы подозреваем вас и по­
этому создаем систему защиты, - улыбаясь,
спокойно возразил гость.
- Неправда! Мы стремимся к мирному
сосуществованию, а вашим монополиям война
выгодна, они хотят распространить повсюду
свое экономическое влияние.
Гость слегка поморщился, но изысканная
вежливость его не покинула:
- Мы тоже считаем, что коммунисты не
прочь подчинить весь мир своему экономиче­
скому и политическому диктату. Как видите,
мы с вами сходимся во взглядах... Но это схож­
дение, - рассмеялся он, - ни к чему хорошему
не приведет. Мы с вами не на пресс-конфе­
ренции и даже не на совещании высоких сто­
218


рон. Мы с глазу на глаз будем говорить проще,
искреннее и серьезнее. От нашей искренности
и серьезности зависит кое-что в мире, хотя, ко­
нечно, далеко не все.
- Я только и стремлюсь к этому, - смягчив
тон, заявил хозяин, - но вы все, буржуазные
политики, упорно не хотите понять нас.
Гость слегка наклонился вперед, присталь­
но глядя в глаза хозяина, и спросил:
- Что вы хотите от нас? Скажите прямо, от­
кровенно и честно, забыв о догматах, теориях и
о прочем, просто по-человечески.
- Мы желаем мирного сосуществования.
Мы желаем прекращения гонки вооружений,
мы желаем запрещения атомного оружия.
Мы желаем ликвидации военных баз, невме­
шательства во внутренние дела других госу­
дарств. Вот наша программа.
- Это и наша программа, - улыбнулся
гость. - Однако договориться мы не можем, не
умеем. В чем же дело? Дело, Ваше превосходи­
тельство, в условиях. Вот тут-то у нас и начи­
наются расхождения.
Хозяин снова вспылил:
- Вопрос тормозите вы!
-Ч ем ?
- Вот этими самыми условиями... Ваши
условия неприемлемы... Они возмутительны.
Мы - не какая-то маленькая, слабенькая дер­
219


жава... От нас нельзя требовать объединения
Германии до рассмотрения вопроса о разору­
жении. От нас нельзя требовать вывода войск
из стран народной демократии. Тамошние на­
родные массы умоляют нас не выводить вой­
ска, боясь вашего нападения.
Вежливый гость откровенно рассмеялся:
- Так-таки сами рабочие массы и умоляют?
- Ну да! Мы там были, беседовали с рабо­
чими, и все высказывались за то, чтобы наши
войска оставались там.
- Удивительно! Странно! Не на митингах,
конечно, а через своих депутатов и делегатов
рабочие массы этих стран умоляют освободить
их от коммунистического гнета.
- Это не рабочие массы... Это буржуи, на­
ционал-фашисты... отщепенцы шлют к вам
свои делегации.
- А разве там сохранились буржуи и на­
ционал-фашисты в таком количестве, что
могут присылать к нам довольно многочис­
ленные делегации? Состав депутаций нам
известен: рабочие, интеллигенты, крестьяне.
- Это все маскировка... Кроме того, среди
рабочих и крестьян есть отсталые элементы,
это не секрет.
- И много этих отсталых элементов?
- Конечно. Их нужно перевоспитывать,
пробуждать в них сознание своих интересов.
220


- Чем перевоспитывать? Танками?
- Опять эта клевета! Танки мы пустили в
ход по просьбе венгерского революционного
правительства против явно реакционных эле­
ментов, мятежников-хортистов21.
- А как вы отличили их в толпе от передо­
вых элементов? Были же в толпе и рабочие...
очень много рабочих... Это тоже не секрет.
- Рабочие все были на нашей стороне...
А отребье - да! - было перебито. И венгер­
ский народ благодарит нас за это, и вообще вы,
кажется, подвергаете меня допросу. Здесь не
международный трибунал... И еще неизвестно,
кого международный трибунал будет судить.
Гость, не теряя спокойствия, с прежней
тонкой улыбкой, все так же пристально глядя в
глаза беснующемуся хозяину, тихо, но необык­
новенно четко ответил:
- Международный трибунал будет судить
побежденного.
- То есть вас, - гулко захохотал хозяин. Вы будете побеждены. Капитал будет низверг­
нут - таков железный закон истории.
- С вашей точки зрения, - не повышая го­
лоса, заметил гость.
- Точка зрения марксизма-ленинизма и
есть единственно правильная точка зрения.
- Правильных исторических точек зрения
нет, Ваше превосходительство. Нет и непрере­
221


каемых экономических и политических уче­
ний. В этих науках сначала создают схему, а по­
том втискивают факты... Не избежали этого ни
Маркс, ни Ленин. Вот в точных науках с фак­
тами обращаются почтительнее и то далеко не
всегда правильно истолковывают их. Всякая
теория - только рабочая гипотеза. И ваша ги­
потеза, дорогой хозяин, отживает свой век.
Хозяин с недоумением уставился на гостя.
Он, должно быть, ничего не понял.
- Что отжило?
- Ваша доктрина, ваша религиозная дог­
ма, - любезно объяснил гость.
Хозяин вскочил, сжал кулаки, но сейчас
же опомнился и насильственно улыбнулся:
- Учение Маркса - Ленина? Религиозная
догма? Это оклеветание учения пролетариата.
Законы общественного развития, открытые
Марксом, так же реальны... как мы с вами.
- Я не имел намерения клеветать на ваши
верования. Я сам человек религиозный, но я
примыкаю к католической церкви, а не к мар­
ксистской.
- Самое передовое материалистическое
учение, учение восходящего класса - церковь,
религиозная догма! - бурно и торжествующе
хохотал хозяин. - Вот оно, просвещенное мне­
ние господ буржуазных идеалистов.
222


- А вы думаете, что материалист не может
быть религиозным? Я считаю, что безбожни­
ков гораздо больше среди идеалистов.
- Среди идеалистов? Среди мракобесов?
Здравствуйте, я ваша тетя! Так у нас говорит­
ся, - спохватился хозяин.
- Я знаю это выражение.
- Где вы так хорошо изучили русский
язык? - вдруг с завистью спросил хозяин. Я ни одного языка не знаю, а теперь изучать
поздно и некогда.
- Вы слишком много работаете, поэтому
быстро отстаете от движения культуры.
- Мы отстаем? Мы? Наше производство в
пятьсот раз превышает довоенное...
Гость снова поморщился.
- Цифры довольно точные вашего про­
мышленного роста мне известны, - кратко за­
метил гость. - Они сильно расходятся с ваши­
ми. О качестве же вашей продукции говорить
не приходится. Впрочем, - любезно и с иро­
нией добавил он, - для международных выста­
вок вы изготовляете неплохие вещи.
Хозяин вспыхнул:
- Только для выставок?
Гость не ответил на этот вопрос, а вес­
ко заговорил, отделяя каждое слово, будто
диктовал:
223


- Мы встретились, чтобы выяснить: удаст­
ся нам мирно сосуществовать или уничтожим
правых и виноватых, коммунизм и капита­
лизм, промышленность и сельское хозяйство,
культуру и религию, женщин и детей... и себя
самих, что, согласитесь, для нас с вами имеет
некоторое значение.
- С нами нельзя вести переговоры с пози­
ции силы. Мы не боимся угроз, - немедленно
отбарабанил хозяин тоном ученика первого
класса.
- Ни одно уважающее себя правитель­
ство не ведет переговоры с другим правитель­
ством с позиции бессилия. Вы очень любите
всюду и всегда употреблять фразу, которую
вы сейчас произнесли... А, в сущности, она
бессмысленна.
Мы с чертом, невидимые, сидели на дива­
не. Я с интересом читала мысли собеседников.
Иностранец думал: «За всю свою политиче­
скую жизнь не встречал еще подобных идио­
тов. И как идиоты они очень опасны, потому
что безответственны». А хозяин говорил про
себя: «Выкуси! Пришел торговаться - нужда
заставила. Политики!».
А вслух он сказал:
- Позиция силы - это позиция угрозы.
- Нет. Позиция силы - это позиция силы.
Вам никто не угрожает, но вам, я бы сказал,
224


очень деликатно доказывают, что и ваших уг­
роз, ваших странствований по всему миру и
неудобных для политических деятелей ми­
тинговых выступлений тоже никто не боится...
А я лично сейчас только изобразил вам поло­
жение, в которое попадем мы все, если грянет
атомная война.
- Надо прекратить гонку вооружений.
Надо запретить атомное оружие. Надо ликви­
дировать военные базы.
- Надо! - сказал гость. - Ликвидируйте
ваши базы. Выведите войска из других стран.
Предоставьте их своей судьбе. И мы ликвиди­
руем наши базы... причем нас тоже умоляют,
чтобы мы их не ликвидировали.
- Ага! Вывести войска. Подчинить моло­
дые народные демократии вашему диктату.
- Ну что вы! Не так давно авторитетные
лица у вас утверждали, что можно вывести
войска отовсюду - социалистическое строи­
тельство не прекратится.
- Ну да! Ну конечно! Мы выведем. А вы
ликвидируйте Европейское объединение.
- Европейское объединение, Соединен­
ные Штаты Европы, - идея не новая. Она за­
родилась лет шестьдесят назад и, к сожалению,
слишком поздно осуществляется... После двух
мировых войн.
- Значит, не ликвидируете?
225


- Нет. Мы не можем предоставить Европу
вашему диктату.
- Ваше объединение ущемляет интересы
отдельных стран, Франции например. Урезы­
вает их суверенитет и оскорбляет националь­
ное достоинство.
- Отдельные страны охотно поступились
частичкой своих национальных интересов и
суверенитета для того, чтобы избавиться от
бесконечных войн за жизненное пространство,
за прибыли монополий, как вы любите выра­
жаться, и за химерические идеи.
- Э-э! Все равно войны будут. И все равно
вашим европейским сообществом те же капи­
талистические компании руководят. А рабо­
чих в кулаке зажимаете пуще прежнего... С
вашим комплотом22 рабочим бороться будет
потруднее.
- Почему? - невинно спросил гость. - Мы,
буржуа, создали европейское сообщество, но
ведь и рабочие объединяются в пределах Ма­
лой Европы. Монополиям придется иметь дело
с внушительным рабочим союзом... К тому же
законы общественного развития, по вашим
словам, таковы, что ваше учение восторжест­
вует. Чего же вы боитесь?
- Мы ничего не боимся, ваше превосходи­
тельство. Время работает на нас, но процесс за­
тянется при наличии ваших блоков.
226


- А вы на самом деле уверены, что ком­
мунизм победит? - с любопытством спро­
сил гость.
- Да. Таково глубокое убеждение всей на­
шей партии... и таков закон общественного
развития.
- А ваше личное мнение?
- У меня нет личных мнений. То, чему учит
и к чему призывает партия, - вот мои мнения и
убеждения.
Гость покачал головой. Я увидела его
мысль: «Бедные фанатики! Бедные тупицы.
Им недоступны никакая мысль, никакое чув­
ство. Страшная вещь: мир обречен на гибель».
Он тихо спросил:
- Можете вы быть просто человеком? Ве­
роятно, вы муж, отец, друг чей-то. Вероятно,
у вас в употреблении есть иные слова, кроме
официальных формулировок. Скажите: кто вы
вне партии?
- Типично мещанский вопрос. Никто. Я
весь в партии.
Хозяин самодовольно забарабанил паль­
цами по столу, выпил вина и съел грушу.
- Ну так вот ради вашей партии уйдите
отовсюду: так будет лучше и для вас. Вы имее­
те колоссальную территорию и двести миллио­
нов людей... Я не буду касаться их положения,
а оно трагично. Но с ними вы можете делать,
227


что угодно. Они вас создали, и пусть они с ва­
ми разделываются. Называйте ваши занятия
строительства коммунизма чем угодно... Толь­
ко оставьте в покое нашу дряхлую планету.
- Нет! Это вы оставьте! Это вы везде свои
базы устраиваете. Вашим монополистам вы­
годна атомная война.
Многотерпеливый выдержанный гость на
этот раз ответил очень резко и с нескрываемой
иронией:
- О да! Нашим монополистам чрезвычай­
но выгодно превратиться в обугленные поле­
нья, погибнуть от лучевой болезни и так далее.
Наши монополисты чудесным способом с по­
мощью своих миллиардов спрячутся от взры­
вов атомных бомб. Вы представляете, что такое
атомная война? Есть у вас воображение? Вы
постоянно упоминаете Хиросиму, но, видимо,
это просто условный пропагандистский реф­
лекс, а на самом деле ваша фантазия настолько
скудна и убога, что вы не чувствуете и сотой
доли хиросимского ужаса.
- Мы не нуждаемся в фантазии. Мы трез­
вые люди. А хиросимский ужас - дело рук ва­
ших союзничков.
Гость прищурился и неторопливо сказал:
- Кстати, в тот момент вы были чрезвычай­
но довольны этим делом.
- Клевета! Мы всегда протестовали.
228


Гость безнадежно пожал плечами:
- Очень жаль, что вы не нуждаетесь в
фантазии... И очень жаль, что с вами нельзя
договориться даже на вашем родном языке.
Оспаривать вас, приводить логические доказа­
тельства - бессмысленно, и все же я попытаюсь
в последний раз.
Гость, видимо, решил говорить очень при­
митивно и очень резко:
- После двух десятков атомных бомб все
полетит к черту: и коммунизм, и капитализм.
Поняли? Жалкие остатки людей уползут в пе­
щеры, если какие-нибудь пещеры сохранятся.
Поняли?
- Марксизм и ленинизм бессмертны, упорно заявил хозяин.
Гость откинулся на стуле и поправил во­
ротник своей крахмальной рубашки: его
душило.
- Ну, разве это не религиозная вера? Марк­
сизм и ленинизм бессмертны. Где они будут
бессмертны? На небесах? Вы слышали, что
я вам сказал? Вообще, умеете вы слушать?
Извините за грубость. Первобытной орде ле­
нинизм нужен так же, как древним египтянам,
например. Человек забудет о происхождении
огня... - гость рассмеялся. - Огонь слишком
уж испугал его. Человек станет пожирать сы­
рое мясо и сырые коренья.
229


- Этого не может быть, - категорически
отрубил хозяин. - Это ваша атомная пани­
ка, атомная истерия, выгодна вашим моно­
полистам.
Гость, видимо, крепился. Он внешне спо­
койно спросил:
- А что будет, по вашему мнению?
- Ну, конечно, большое бедствие, колос­
сальный ущерб в материальной и людской силе
во всем мире... Ну, частичная гибель земной
поверхности, кое-где невозможно будет насаж­
дать сельское хозяйство и промышленность.
Но и после атомной войны, как после всякой
войны в наше время - таков закон истории, многие страны окажутся в социалистическом
лагере, а возможно, что и весь мир.
- Ваше превосходительство, вы здоровы?
У вас нормальная температура?
- Так же, как и у вас, - ухмыльнулся
хозяин.
Я прочла мысль, проскочившую в его го­
лове: «Вот как я его допек!». И голова снова
опустела.
- У вас есть много местности, зараженной
лучевой болезнью. Вы знаете об этом резуль­
тате ваших испытаний на собственной тер­
ритории?
- Клевета, - искусственно зевнул хозяин.
На этот раз в его голове проскользнула, словно
230


крыса, мысль трусливая и жестокая: «Говорил,
что, кроме карантина, надо более радикаль­
ные меры принять. Ясно было, что пронюхают.
История неприятная. Надо было их поскорее
ликвидировать, а участки эти огородить, будто
бы для строительных целей, что ли».
А гость, глядя на хозяина и тоже чуть
ли не читая его мысли, говорил тихо, но зна­
чительно:
- Все мы, правительства великих держав,
дешево стоим. В частности, и наши буржуаз­
но-демократические заправилы, как у вас вы­
ражаются, далеко не образцы человеколюбия,
нравственности и мудрости. Мы глупцы и
насильники, - сказал он с силой, - но в некото­
рые моменты нужно уметь отказаться от себя.
Сделаем это: и вы, и я. Сейчас вопрос не в том:
кто кого, а в том, существовать ли миру. Неуже­
ли эта мысль ни разу не встревожила вас?
- Эта мысль обреченного класса, а мы бу­
дем существовать несмотря ни на что, - и хозя­
ин с торжеством взглянул на гостя.
Гость поднялся. Он уже не хотел скрывать
презрительного раздражения и насмешки.
- Шестьдесят с лишним лет прожил я на
свете, перевидал много крайне оригинальных
людей, занимавших крупные посты в управ­
лении государствами, но таких, как вы, я еще
не встречал и никогда не поверил бы, не допу­
231


стил бы мысли, что люди, государства, а мо­
жет быть, и сама планета могут погибнуть от
странной мистической одержимости. Теперь
я склонен видеть в этом волю провидения. Ра­
зумный идиот изобрел верную, непреодоли­
мую и страшную смерть, идиоты неразумные
пустят ее в ход... Вы первые в будущей войне
примените термоядерное оружие.
- Если вы пойдете на уступки, если не бу­
дете ставить неприемлемых условий для того,
чтобы решить проблему разоружения, войны
не будет и атомку можно будет уничтожить, сказал хозяин.
Гость рассмеялся над хозяином, над собой,
над страшной нелепостью страшного и смеш­
ного разговора.
- Мы ставим условия. Вы ставите условия.
Мы делаем вид, что управляем государством,
служим родине и народу. Вы делаете вид, что
управляете и служите. Так без конца.
Хозяин не утерпел:
- Вы, буржуазные политики, служите мо­
нополиям, а не народу.
Гость снова невесело рассмеялся:
- Ваше превосходительство, выскажу вам
свое личное мнение. У меня личных мнений
очень много. Все политические системы дале­
ки от совершенства, и всегда они были таки­
ми. Угнетенные и порабощенные восставали,
232


отдавали жизнь за то, что считали всеобщим
благом и справедливостью... И никогда они не
достигали ни того, ни другого. Менялись по­
литические системы, зарождались новые соци­
альные формации... да и такие ли уж новые?
А угнетение оставалось угнетением, разве что
оно тоже принимало новые, более замаски­
рованные формы. Ваша революция исключе­
нием не является. Волей обстоятельств ваша
революция достигла того, что было достигну­
то очень давно: народ ваш разделился на массу
порабощенных и касту привилегированных.
И масса, и каста лишены возможности мыс­
лить. Масса боится мысли, потому что мысль
вызывает еще большее угнетение и преследо­
вание. А каста опасается мысли, потому что
бережет свои привилегии. А вы, правящие
круги, или отчаянно, безумно заблуждаетесь,
или отчаянно, безумно лжете. В том и в другом
случае голос здравого разума для вас недо­
ступен, никто ничего не сможет вам доказать.
Унификация, усовершенствованное насилие,
духовное рабство, всеобщая ложь, трусость и
всяческая деградация - вот дары, принесенные
вами человечеству под знаменем, под священ­
ной хоругвью ваших пророков.
Хозяин привскочил, но гость сделал пре­
дупредительный жест, и он сел, насильственно
и злобно улыбаясь.
233


- У нас тоже очень плохо, но мы не скры­
ваем этого. Такое различие между нами - плюс
в нашу пользу. Мы не обещаем всемирного
благоденствия, невероятного расцвета наук,
искусств и всяких благ земных... Словом, мы
не обещаем коммунизма. Мы в него не верим
не потому, что нам невыгодно верить в него,
а потому, что он невозможен в той форме, о ка­
кой толковали ваши учители. А в той форме,
в какой он создается вами, он ужасен. В этой
форме он ужаснее, мучительнее, безысходнее
любого самого жестокого и деспотического
строя, существовавшего когда-либо на земле.
Он с ног до головы оглянул собеседника.
- И вы, руководители авангардной партии
мира, управляющие первым в мире социали­
стическим государством, чем вы в вашем об­
разе жизни отличаетесь от нас, грешных, при­
служников монополий? Вы дрожите от страха
даже в своем собственном кабинете. Вы подо­
зреваете в своей стране всех и каждого. Наши
правительства падают. Министры уходят в от­
ставку и снова возвращаются. Ваши министры
меняются редко. До сих пор они уходили со
своих постов только под пулю. Ваш суд выно­
сит им смертные приговоры... Не гарантирова­
ны от этого и вы, Ваше превосходительство.
Хозяин во время речи гостя пожимал пле­
чами, презрительно улыбался, зевал. При его
234


последних словах он вздрогнул, но в секунду
овладел собой и с возмущением перебил гостя:
-Д а . Ваши воры, взяточники и убийцы
грациозно летят со своих постов и снова воз­
вращаются. А мы подвергаем самому суро­
вому наказанию за малейшее уклонение от
наших принципов, не говоря уже об измене и
предательстве.
Гость усмехнулся и махнул рукой:
- Весь мир знает, что вы именуете изменой,
предательством и стремлением к реставрации
капитализма. Стоит человеку предложить ка­
кую-то новую тактику, новую политическую
линию, какой-то выход из невозможного по­
ложения, как он превращается для вас в пре­
дателя, провокатора, сотрудника иностранных
разведок. Вы тщательно гримируете все язвы
на вашем политическом лице. Вы поражены
неизлечимой болезнью, но лечиться отказыва­
етесь, и убиваете врачей, и вопите, что вы здо­
ровы. Напрасно: от вас несет тлением, гноем,
смрадом.
- А все-таки мы победим! - злорадно вы­
крикнул хозяин. - Вы задыхаетесь от вашей
собственной злобы... Мракобесы, эксплуатато­
ры! Вы уже давно гниете!
- А вы и родились с гнильцой, а теперь
сгнили окончательно, - спокойно улыбнулся
гость.
235


- Мы победим! Мы! - визжал хозяин. - По­
бедим даже в атомной войне! Победим!
- Ваша глупость в сочетании с вашим не­
вежеством и сотнями миллионов голов раб­
ского стада, безусловно, толкнет вас в войну.
Но никто не победит в атомной войне, повто­
ряю вам, никто! И все погибнут. Жаль детей,
жаль такую хрупкую и ценную вещь, как че­
ловеческий разум, и создание его - эфемер­
ную человеческую культуру. Остальное, в том
числе и мы все, вполне достойно презрения
и гибели.
Хозяин ощерился улыбкой:
- Если вы такой сожалеющий, уступи­
те. Уйдите с дороги. Все равно победоносный
класс, вооруженный марксистским учением и
атомной бомбой, сметет все с пути.
Гость поднялся с места. Голос его зазвучал
холодной решимостью:
- Нет! Никаких уступок не может быть.
Мы с вами еще долго будем болтать на кон­
ференциях о необходимости мирного сосу­
ществования, о неизбежности обоюдных усту­
пок, о разоружении и прочем, но все пойдет
предназначенным путем. Сегодня я оконча­
тельно утвердился в этом убеждении, к которо­
му пришел задолго до нашего разговора. Пусть
самая плачевная глупость, самая фантастиче­
236


ская бесцельная жестокость, самая комиче­
ская и величавая пошлость погубят мир, толь­
ко бы они не воцарились в нем окончательно.
С этими прощальными словами гость по­
вернулся и спокойно, не ускоряя шага, вышел
из кабинета...
- Присоединяетесь ли вы к этому убежде­
нию? - спросил меня черт-пенсионер, когда мы
снова очутились в его доме.
- Ни к чему я не присоединяюсь, ничего
не могу осмыслить... Впрочем, нет! Слушайте,
черт, я все-таки выбрала. Я не присоединя­
юсь ни к одному из этой парочки негодяев: ни
к «разбойнику благоразумному», ни к бесче­
стному дураку и лицемеру. Я присоединяюсь к
лучевикам и к отрицателям из двух вариантов.
Они - единственные - дают мне надежду на
непрекращающееся творчество жизни.
Черт-пенсионер с насмешливым благогове­
нием отозвался:
- Аминь!

Июль - август 1957

Примечания
Повесть написана в Штеровке Ворошиловградской
(ныне Луганской) области. Рукопись (тетрадь в клетку)
была изъята при аресте и послужила «вещественным до­
казательством» преступления. Как и др. повести, опубли­
кованные Фондом Сергея Дубова, - из архива ГУЛАГа.
Записные книжки 1956-1957 годов, воспризводимые в на­
237


стоящем издании, показывают процесс накопления матери­
ала для создания художественной прозы.
1 ...навьи чары... - Воздействие потустороннего мира. Навь
(арх.) - мертвец.
2 Что-то подобное в «Фаусте» есть. - В трагедии Гете
«Фауст» Мефистофель на вопрос Фауста «Ты кто?» от­
вечает: «Часть силы той, что без числа /Творит добро, все­
му желая зла». Пер. Б. Пастернака (Гете И. В. Собр. соч.:
ВЮт.Т.2. М., 1976. С. 50.)
3 ..хочу воплотиться в семипудовую бабу-купчиху... - Из
диалога черта с Иваном Карамазовым в романе Ф. Досто­
евского «Братья Карамазовы».
4 Credo quia absurdum - Верю, ибо абсурдно (лат.). - Афо­
ризм одного из основоположников и идеологов христианс­
кой Церкви Тертуллиана.
5 ...царь познания и свободы. - «Я царь познанья и свободы»
(М. Лермонтов, Демон).
6 Керемет (Луд, Шайтан) - в удмуртской мифологии тво­
рец зла.
7 ...нуменальны. - Нуменальное - «вещь в себе» (категория
философии Канта).
8 Томас Торквемада (1420-1498) - великий инквизитор
Испании.
9 ...память о великих вождях... - В 1953-1961 гг. в Мавзо­
лее на Красной площади находились саркофаги с телами
Ленина и Сталина.
10 ...Гельмгольцы. - Герман Людвиг Фердинанд Гельмгольц
(1821-1894) - немецкий физик, математик, физиолог и
психолог.
11 ...строки из 4Альманзора»... - Имеется в виду произведе­
ние Г. Гейне 4Альманзора. Русский перевод не найден.
12 Мечта Кириллова в астрономическом масштабе - Ки­
риллов - персонаж романа Ф. Достоевского «Бесы», счи­
238


тающий главной причиной несчастья людей лживость
веры в Бога. Одержим идеей доказать самоубийством, что
Бога нет, и этим спасти человечество, открыв ему путь к
безбожию.
13 ...семью праведниками мир спасется. - Он сказал: не ис­
треблю ради десяти. Бытие, 18,32. -«Семью», вероятно, вос­
ходит к Достоевскому («Бесы»): «Город, говорят, не стоит
без семи праведников...» (Достоевский. Т. 10. С. 388).
14 «ЯЭм, душа во ад и буди вечно пленна...» - Из монолога
Димитрия перед самоубийством в финале трагедии А. Су­
марокова «Димитрий Самозванец».
15 Никколо Макиавелли (1469-1527) - итальянский писа­
тель, историк, политический деятель, придерживавшийся
принципа «Цель оправдывает средства».
16 Франческо Гвиччардини ('1483-1540) - итальянский ис­
торик, философ, политический деятель. Придерживался
тех же взглядов на политику, что и Макиавелли.
17 ...кубическая Венера Пикассо - «Нагая женщина в пейза­
же (дриада)».
18 ...читать Тагора - Рабиндранат Тагор (1861-1941) - ин­
дийский писатель и общественный деятель.
19 Умножающий познание - Умножающий познание умно­
жает скорбь. Екклезиаст, 1, 18.
20 Макс Линдер (настоящее имя и фамилия Габриэль Лёвьель, 1883-1925) - популярный французский комедий­
ный киноактер.
21 ..мятежники -хортисты. - Сторонники Миклоша Хорти (1868-1957), фашистского диктатора Венгрии в 1920—
1945 гг.
22 ...комплот - заговор (против кого/чего-либо). От франц.
complot.


ОСВОБОЖДЕНИЕ ГЫНГУАНИИ
I
Премьер-министр страны Гынгуании,
только что свергшей иго колонизаторов,
Фини-Фет, собрал всех политических и
культурных деятелей своего государства,
насчитывающего около 7000 человек насе­
ления, исключая женщин и детей (женщина
вообще не считалась человеком, а мужчинамальчик становился человеком с 10 лет и полу­
чал право повелевать своей матерью, бабками,
тетками, сестрами и прочими родными жен­
ского пола любого возраста).
Высокое собрание должно было обсудить
вопросы управления, а также социального и
культурного строительства.
- Коллеги и товарищи, - обратился пре­
мьер к передовым людям Гынгуании.
Только несколько человек из них были
одеты в самые неожиданные костюмы. Мин<истр> иностранных дел Жан Донне, на240


пр<имер>, надел подаренный ему премьером
красный фрак. Сам премьер был одет в шел­
ковую европейскую рубашку и белые брюки.
Мин<истр> культуры вместо белых брюк об­
лачился в белые подштанники. На остальных
была надета только национальная набедрен­
ная повязка Гынгуании - самый подходящий
костюм для жаркого и очень скверного клима­
та этой цветущей страны.
- Товарищи и коллеги, - еще раз торжест­
венно повторял премьер, - пробил час. Настал
благодетельный день нашего освобождения.
Народ Гынгуании воспрянул после многове­
кового рабства и, засучив рукава, принялся
строить новую жизнь...
При словах «засучив рукава» многие из
присутствующих покосились на свои голые
руки и такое же голое все прочее, но промолча­
ли и продолжали внимать волнующей истори­
ческой речи своего премьера.
- Наша национальная культура долго бы­
ла в загоне, а эта культура, дорогие друзья, наш огромный вклад в историю человечества.
Дорогу национальной культуре: поэзии, му­
зыке, танцу, живописи, фольклору, нашей на­
циональной медицинской науке, - всему, что
наш народ сумел сберечь, даже находясь под
игом презренных колонизаторов.
241


Коллеги! Скоро к нам прибудет делегация
из стран родного с<оциалистического> лаге­
ря. Мы ведь тоже строим социализм, сообразно
с нашим национальным характером, с нашими
культурными традициями, с нашими нравами,
а главное - с нашим хозяйственным положе­
нием, имеющим свою специфику. На наше
счастье, мы миновали эпоху капитализма и
даже феодализма, с гордо поднятой головой
и радостно бьющимся сердцем мы сразу всту­
пили в эру построения социалистического
общества.
Премьер не секунду замолк, вдохновенно
глядя то ли на обнаженные торсы правителей
и ученых, то ли в светлое будущее Гынгуании.
Речь свою он вел на гынгуанском языке... т<о>
е<сть> перемежал свистящие, шипящие и ры­
чащие звуки с выражениями международны­
ми: капитализм, социализм, эпоха, традиция
и проч<ими>. Понимали своего премьера его
коллеги или не понимали,- трудно сказать, но
они слушали его внимательно и не сводили с
него глаз, слегка почесываясь, ибо даже они,
люди, привыкшие к 70 градусам жары, всетаки потели, особенно в таком скопище.
- Так вот, - продолжал премьер, - к нам
прибудут делегации, сначала одна, а в дальней­
шем их, вероятно, будет много. Надо устроить
этой делегации достойный прием, создать теп­
лую, дружественную обстановку.
242


Великий жрец и знахарь (по-европей­
ски - врач) Рчырчау гулко захохотал:
- Теплый прием... Слабо сказано. Мы им
жаркий прием устроим. За 85 лет своей жиз­
ни я не могу привыкнуть к нашему родно­
му пеклу.
М<инист>р госбезопасности Гынгуании
Драуши подозрительно уставился на великого
жреца:
- С каких пор вам опротивел климат на­
шей солнечной Гынгуании? - холодно и значи­
тельно задал он вопрос Рчырчау.
- С тех самых пор, как я начал себя пом­
нить, молокосос ты этакий, - так же холодно
ответил Рчырчау. - Напрасно ты пытаешь­
ся подражать каким-то образцам из стран
соц<иалистического> лагеря, да сохранит их
божество Жуй-Жри-Всех. Ты еще мелко пла­
ваешь, сын ехидны и тарантула.
- Я покажу тебе сына ехидны и тарантула!
Ты еще побываешь у меня в шалаше особого
назначения!
Драуши сверкнул глазами, скрипнул зуба­
ми и схватился за тяжелый наган, подвешен­
ный к его национальной набедренной повязке.
- То-ва-ри-щи! - укоризненно воскликнул
премьер. - Что это такое! Едва мы успели пу­
тем длительной борьбы завоевать себе сувере­
нитет, и вот сразу же между нами начинаются
243


склоки и распри. Как глава прав<ительст>ва
и руковод<итель> национального комитета
объединенной раб<очей> партии, предупреж­
даю вас: я не потерплю раскола. Раскольники,
фракционеры, клеветники и склочники будут
изгнаны из наших рядов. Вы слышите?
Неопределенный, полуугрожающий-полутрусливый гул был ответом на предупрежде­
ние премьера.
- Какие достижения можем мы предъя­
вить нашим друзьям из соц<иалистических >
стран? - спросил премьер.
Все молчали.
- Ну, что, напр<имер>, имеется у вас? - об­
ратился премьер к жрецу-знахарю.
Тот еще не забыл столкновения с главой
госбезопасности, поэтому он угрюмо про­
рычал:
- Смотря в какой области.
- Религиозная сторона мало интересна
для наших будущих гостей, - со вздохом ска­
зал премьер. - Это очень печальный факт, но
что делать? Пока мы не завершили строитель­
ство своего - национ<ального> - социализма,
мы должны будем считаться с этими безбож­
никами. Они снабдят нас современной техни­
кой, - хозяйственной и военной. Эта техника в
сочетании с духом нашей культуры превратит
Гынгуанию в могучую, непобедимую державу.
244


Рчырчау злорадно буркнул, покосившись
на Драуши:
- Боги покарают нас за то, что мы якша­
емся с этими червивыми сгнившими безбож­
никами.
Премьер примирительным тоном возразил:
- Боги простят нас. Только ради нацио­
нального освобождения приняли мы на себя
этот тяжкий грех. Мы принесем соответ­
ствующие жертвы и смоем с себя это позор­
ное пятно.
- Жертвы, - мрачно прохрипел великий
жрец. - Жертвы! Бескровные жертвы не угодны
богам. С тех пор, как проклятые колонизаторы
запретили человеческие жертвоприношения,
начался прискорбный упадок гынгуанского
народа, наших обычаев и верований. Вместо
сушеного растолченного хвоста ящерицы, луч­
шего средства национальной медицины от всех
воспалений и лихорадок, белые ввезли к нам
какой-то ас-спи-рин и хи-хи-нин. В результате
мы заснули, а завоеватели над нами и хихика­
ли, и громко смеялись, и вывозили все наши
национальные богатства: священных ядовитых
змей, песчаных червей и муравьев, священных
маленьких черепах. Ну пусть бы они вывозили
какой-то синий камень или корешок, который
они выкапывают из земли, какие-то глыбы той
же земли с какими-то прожилками, но наши
245


священные змеи и черепахи! - Горе нам!
В конце своего выступления великий
жрец расчувствовался и скорбно поник
головой.
Присутствующие насупились, раздалось
общее пессимистическое рычание... Толь­
ко три человека оставались спокойными:
мин<истр> ин<остранных> дел в красном
фраке, м<инист>р культуры в белых подштан­
никах и голый м<инистр> госбезопасности,
вооруженный наганом. Премьер с неудоволь­
ствием взглянул на великого жреца.
- Рчырчау, ты забываешь, что без великих
социалистических государств мы не добились
бы освобождения. Это они на заседании ООН
потребовали суверенитета для Гынгуании.
Великий жрец ядовито и злобно расхо­
хотался:
- Знаю. И все там хохотали, как хохочу
я сейчас, и сказали: да, мы дадим суверени­
тет этим глупым дикарям. Нам это ничего не
стоит. Дадим и посмотрим, что получится.
А потом мы истребим их громким огнем. Да,
вот что они сказали. Ты премьер, но я мудрее
тебя, я знаю все.
И снова он горестно завопил:
- Где священная змея Давилия-Душилия?
Где эта богиня всех змей, убивающая жалом и
умеющая душить крепкими и гибкими кольца­
246


ми своего тела<?> Где она? Эти варвары-белые
лишили нас нашего божества. Они вывезли в
свои миу-зее-ии всех самцов и самок, всю бо­
жественную семью Давилии-Душилии. Толь­
ко одна змея из этой божественной породы
сохранилась у меня. Берегитесь ее гнева. Она
покарает всех нечестивцев и первого...
Великий жрец снова покосился на Драуши.
Тот ответил дерзкой, вызывающей улыбкой.
- И я считаю, что нужно восстановить че­
ловеческие жертвоприношения и культ Дави­
лии-Душилии, - резко и властно прорычал ог­
ромный, красно-коричневый министр обороны
У-Дарь, смешивая национальные шипящие,
скрипящие и гнусавящие звуки с европейски­
ми стандартными словами.
Министр схватился за рукоять длинной
полицейской шашки, висящей на его голом
торсе.
- Только национальные божества приве­
дут нас к победе. Не можем же мы оставить наш
народ среди высохших баобабов, жесткой тра­
вы, гнилой воды, среди песков... Нам необходи­
мо жизненное пространство...
Светло-шоколадный премьер побледнел,
стал известково-желтым. (Он был сыном гынгуанки и какого-то белого из научной экспеди­
ции, случайно забредшего в Гынгуанию. Через
несколько лет отец будущего премьера снова
247


попал в Гынгуанию, заметил смышленость
своего сынишки и увез его учиться в Европу.)
- Ради всех наших богов! - восклик­
нул премьер. - У-Дарь, помолчи о жизнен­
ном пространстве. Ни наши друзья из с о ц и а ­
листической^ лагеря, ни белые капиталисты в
Европе и в Америке не выносят этих двух слов.
Стоит произнести их в присутствии делегации,
и наш суверенитет будет безвозвратно утрачен.
Белые люди стремятся сейчас к мирному сосу­
ществованию.
- Ко всем Уурбрам такой суверенитет
(Уурбры - гынгуанские черти)1, - громовым
басом грохнул У-Дарь. - Гынгуанцы должны
быть храбрыми воинами, а не бабами. Они
должны носить лук, а [не] ползать на четверень­
ках с ребятами на спине... - И добавил, мрачно
улыбнувшись: - Да так оно и есть... Мужчин
уже уравняли с бабами.
Фини-Фет попытался спасти положение:
- Не мужчин уравняли с бабами, а женщин
подняли до мужчин. Ничего не поделаешь, во
всем белом и даже цветном мире женщины за­
нимают высокие посты в правительствах и в
парламентах, как мужчины.
- Ну, пусть баба сделается вашим военным
министром и устраивает вам мирное сосуще­
ствование, а я не хочу, подаю в отставку!
248


Голый министр обороны встал с места (все
сидели на жесткой, колючей траве), и шашка
угрожающе забряцала по его мощным кри­
вым ногам.
Поднялся страшный содом. Все повска­
кивали с мест и что-то закричали, рыча, урча
и наступая на премьера. Министр культуры,
стройный, еще очень молодой гынгуанец в бе­
лых подштанниках, загородил премьера:
- Что вы делаете? Разве у нас День Убий­
ства Кабана2, а не совещание по весьма важ­
ным государственным вопросам?
(День Убийства Кабана в Гынгуании был
одним из главнейших национальных праздни­
ков, по ритуалу сопровождавшийся драками и
кровопролитиями.)
Великий [жрец], будто разъяренный бык,
двинулся на м<инист>ра культуры.
- Ты порочишь нашу национальную культуру, ты порочишь праздники, установленные
богами. Не забывай, что и у белых есть боги...
Да! Да! У ваших безбожных друзей есть боги,
лежащие в каменном шалаше, и к этим бо­
гам приходят на поклонение отовсюду, и этих
богов строго охраняют... Я все знаю. Меня не
надуешь.
Рассказ Великого жреца заинтересовал
высокое собрание. [С такой же быстротой, с
какой3] члены гынгуанского прав<ительства>
249


набросились на своего премьера с совершенно
необоснованной яростью, так же совершенно
без всякого основания они успокоились теперь,
забыли о Фини-Фете и с крайним любопыт­
ством, широко раскрыв рты, они уставилась
на великого жреца. А он тоже увлекся воспо­
минаниями:
- Когда я еще был без лука (то есть не имел
права стрелять из лука наравне со взрослыми),
приплыли к нам в большом плавучем доме бе­
лые жрецы и привезли они огромное круглое
корыто с водой, - с чистой, прохладной водой.
Кто погружался в эту воду, тому они дари­
ли много хороших вещей: бусы, погремушки,
кольца в уши, в нос, в рот, водку и табак. Я пог­
ружался несколько раз. Ведь я очень люблю
чистую прохладную воду и ненавижу наше
пекло. Я купался в корыте и глотал с наслаж­
дением светлую воду... Вода тоже великое бо­
жество, но у нас-то мало воды, эта богиня не
хочет жить в Гынгуании... Я купался, пил воду
ушами и ртом, потом получал подарки и ухо­
дил. На шею мне надевали какую-то штучку из
железа, пластинка была наложена посередине
другой пластинки, это называлось: крест. И это
значило, что я принял белых богов. Я прятал
крест, приходил на другой день, опять купал­
ся и пил воду. И очень долго я купался и пил
250


воду в круглом корыте. Но все хорошее, братья
гынгуанцы, быстро кончается. Служитель бо­
жественного корыта, он назывался миссионер,
запомнил меня... Он обругал меня непонятны­
ми словами «кощунник» и «язычник». А белые
матросы очень смеялись, больно избили меня
и прогнали.
Приходили потом и другие миссионеры, но
не служители божественного корыта, а просто
брызгалыцики. Они брызгали водой на гынгуанца и говорили ему, что он принят в какуюто церковь. Но брызгалыцики, по-моему, не
настоящие жрецы, а брызганье - вовсе не свя­
щенный обряд.
Все присутствующие увлеклись болтовней
жреца, сам Рчырчау был опьянен приятными
воспоминаниями.
Воспользовавшись этим, премьер ФиниФет о чем-то тихо переговаривался с мини­
стром культуры под большим деревом с тол­
стой корой и унылой и тоже очень толстой
зеленовато-желтой листвой. Пошептавшись,
два государственных деятеля подозвали тре­
тьего - м<инист>ра безопасности Драуши
и что-то сказали ему. Тот кивнул и взялся
за наган.
- Граждане! Товарищи! Коллеги! - власт­
но проговорил премьер. - Мы отклонились от
обсуждения важнейших вопросов, стоящих на
повестке дня. Итак: чем встретим мы наших
251


дорогих гостей, благодаря которым - подчерк­
нул премьер - мы избавились от иноземного
ига и стали свободным, мощным государством.
Мы возродим нашу национальную культу­
ру. Мы возродим наши обычаи.
- Нужно возродить человеческие жертво­
приношения, - упрямо настаивал великий
жрец.
- Да! Да! Конечно! Но не сразу. Поймите,
что если мы сейчас восстановим человеческие
жертвоприношения и другие наши древние
обычаи, белые колонизаторы скажут нашим
друзьям: смотрите, кому вы предоставили су­
веренитет. Они поджаривают и пожирают друг
друга, ваши гынгуанцы.
- А принцип невмешательства? - ехидно
спросил Рчырчау. - Белые же уверяют, что
они против вмешательства во внутренние дела
других государств.
- А я против женского равноправия, рявкнул министр обороны, стукнув шашкой
о землю.
Все рассмеялись. Было хорошо известно,
что грозный вояка сидел под мозолистой толс­
той пяткой своей очаровательной супруги.
- И это мы примем во внимание, - преду­
предительно заявил министр культуры. - Но
всему свое время, коллеги. Не забывайте, что
долгие века мы задыхались под гнетом импери­
252


алистов. Национальные сокровища Гынгуании
были разграблены. Наши умы были погруже­
ны в непроглядную тьму... Нам нужно пройти
длительный реконструктивный период, нужно
заняться строительством нового государства.
- Что было в веках, я не помню, - насмеш­
ливо проворчал великий жрец, - знаю одно,
что белые запретили человеческие жертвопри­
ношения, без чего Гынгуании нельзя сущест­
вовать. Белые запретили убивать жен, пришед­
ших в негодность. Я не считаю эти запрещения
факторами, способствующими процветанию
Гынгуании.
- Ишь, насобачился, старый черт! Где он
слов таких нахватался? - шепнул министр
культуры премьеру и министру иностранных
дел в красном фраке, сидевшим рядом с ним.
- Да у вас же и нахватался, из ваших по­
литических и всяких других лекций, - отоз­
вался министр иностранных дел, в первый раз
заговоривший, до сих пор он молчал, смотрел
и слушал.
- Белые уничтожили нашу великую нацио-нальную медицину, - продолжал жрецзнахарь. - Я уже говорил о высушенных и
растолченных хвостах ящериц. А ядовитые
желтые и серые жуки, которыми мы исцеляли
людей, одержимых Уурбрами... - Мы освобо­
дились, - говорит премьер. - Восстановите
253


древние обычаи, возродите древнюю медици­
ну, верните священных черепах и ДавилиюДушилию, тогда мы почувствуем, что мы сво­
бодны. Если ничего этого не произойдет, то
суверенитет Гынгуании - пустое слово.
Премьер пришел в ярость, он тоже зарычал,
было, но с большим усилием воли сдержался.
- Хватит этих реакционных разглаголь­
ствований. Мы все вернем, но в свое время.
А сейчас мы должны мирно сосуществовать
с белыми, черными и желтыми. Никакой Давилии-Душилии в данный момент вы не по­
лучите... Высушенных хвостов ящериц тоже.
Лечить вы будете хиной, аспирином, сульфадином, как лечатся все просвещенные народы
мира... И никаких бряцаний этой полицейской
шашкой, - обратился Фини-Фет к министру
обороны. - Кстати, я выписал европейское во­
енное обмундирование, вы его наденете. С этой
шашкой на голой заднице вы просто смешны.
Все захохотали, а министр обороны с во­
инственным шипящим рычанием поднял
шашку (правда, не сообразив извлечь ее из
ножен) на премьера.
Министр госбезопасности, тоже здоровен­
ный молодой детина, ловко ухватил министра
обороны одной рукой, а другой приставил к
носу уважаемого коллеги наган, который ему
давно хотелось пустить в ход.
254


- Никаких бунтов! Никаких военных пе­
реворотов! - раздельно и зловеще проговорил
он, - я поставлю дело госбезопасности, как во
всех передовых странах мира. Вы у меня не
пикнете.
Министр обороны сразу обмяк и с ужа­
сом скосил глаза на дуло нагана, щекотавшего
его нос. Остальные замолкли. Даже великий
жрец присмирел и спрятался за спины присут­
ствующих.
- У меня припрятано десятков пять хо­
рошеньких гранат последнего образца... Есть
ружья новых систем, - продолжал министр
госбезопасности, - и мое войско хорошо обу­
чено. А у вас что есть, кроме вашей дурацкой
шашки, которой, кстати сказать, вы и пользо­
ваться не умеете. Меня мои друзья из социа­
листического лагеря обеспечили оружием, с
внутренним врагом я справлюсь... А с внешним
пока нужно быть поосторожней, зарубите это
на вашем изъеденном муравьями носу.
Высокое собрание подхалимски захихи­
кало, услышав остроту министра госбезопа­
сности.
- Мы должны поднять наш престиж мир­
ными методами, - подал голос мин<истр>
ин<остранных> дел.
- Да здравствует освобожденная Гынгуания! Да здравствует мирный созидатель­
255


ный труд! Да здравствует мир во всем мире!
Да здравствует наш премьер и руководитель
объединенной рабочей партии Фини-Фет! повелительно крикнул м<инист>р госбезо­
пасности.
Все слабыми замирающими голосами
подхватили приветствие. Премьер приветли­
во улыбнулся и слегка поклонился присут­
ствующим.
- Благодарю вас, друзья, вы свободны.
Вее с недоумением посмотрели друг на
друга, словно спрашивая: что это, собственно
говоря,означает?
Премьер, ухмыльнувшись, пояснил:
- То есть можете расходиться. Вопрос в
деталях мы обсудим с министром иностран­
ных дел, с министром культуры и министром
госбезопасности.
Все четверо до некоторой степени воспи­
тывались в Европе. Премьер получил среднее
и высшее образование во Франции и в Англии.
Мин<истр> ин<остранных> дел почти всю
жизнь прожил в Европе: во Франции, в Анг­
лии и Швейцарии, работая кельнером в самых
аристократических отелях, прекрасно владел
тремя языками и дипломатической наукой.
Мин<ист>р госбезопасности в Европе был не­
долго, но зато он посетил нар<одные> демо­
256


кратки, а в одной даже участвовал при усмире­
нии мятежа.
Толпа человек в пятнадцать министров:
легкой промышленности, путей сообщения,
связи, сельского хоз<яйст>ва и прочих незна­
чительных министерств поспешно разошлась.
А быстрее всех улепетывал грузный великий
жрец - министр религиозных культов и здра­
воохранения.
- Ну-с, друзья, - серьезно заговорил пре­
мьер, когда орда голых министров скрылась
за отдаленными кустами, - на плечи нас, чет­
верых, ложится вся тяжесть государственной
задачи.
Министр культуры, с очень интеллигент­
ным, задумчивым лицом и немножко толсто­
ватыми губами, проговорил по-французски
(на этот язык они перешли, оставшись вчет­
вером), сощурившись и указавши глазами на
м<инист>ра госбезопасности:
-Д орогой мой, эту задачу мы выполним
при помощи наших друзей... - он любез­
но и очень грациозно поклонился в сторону
м<инист>ра ин<остранных> дел и м<инист>ра
госбезопасности.
Мин<ист>р ин<остранных> дел отве­
тил не менее изысканным полупоклоном, а
м<инист>р госбезопасности и расцвел, и на257


дулся от счастливой важности. Внезапно он
захохотал, указывая в сторону кустарника:
- Ишь, почесали! Старье и дерьмо! Кол­
леги, пока мы не согнули в бараний рог этих
реакционеров и консерваторов, ничего у нас
не выйдет... Как руковод<ите>ль объединен­
ной рабочей партии, - обратился он к премье­
ру, - вы должны вовлечь массы в партийные
ряды. Тогда мы справимся с этой рухлядью...
Молодежь - в рабочий союз, женщины - в
Союз передовых женщин... Мы порастрясем их
традиционные семейные очаги.
Кстати, этот поп-знахарь - глава заговора.
Агентура у меня замечательная. Я имею самые
точные данные. Сын этого попа после ссоры
с отцом сообщил мне все подробности. У ста­
рика пять жен, но он хочет отбить жену у сына.
Вот прохвост! А? И ведь подъехал он к этой
очень хорошей, но темной женщине с мисти­
кой: ты, мол, должна быть наложницей жре­
ца, так угодно богам, иначе тебя умертвит
Давилия-Душилия... Одну змею старый хит­
рец спрятал, и с ее помощью намеревается со­
вершить государственный переворот: переду­
шить или в крайнем случае отравить ядом этой
стервы нас всех и объявить себя диктатором.
Мин<истр> ин<остранных> дел вдруг за­
разительно рассмеялся:
258


- Чертов фокусник! А змея у него дрес­
сированная. Я встречал индусов с дрессиро­
ванными змеями. Навредить нам он, конечно,
может и отравить вполне способен. А яд этой
Душилии очень опасен.
- Не беспокойтесь, - важно и торжествен­
но заявил м<инист>р госбезопасности. - Я не
из тех, кто способен потерять бдительность...
Змея у меня, в шалаше особого назначения.
А старый хрен ничего не знает об этом, и се­
годня прихвастнул своей змеей. Плохой конс­
пиратор. Скоро придется пристроить в шалаш
самого знахаря, а также и м<инист>ра обо­
роны, к<отор> ый является военным главой
заговора.
Премьер устало пожал плечами:
- Удивительно! Ни одного положительно­
го качества европейской культуры мы не су­
мели привить гынгуанцам, а все пороки, все
минусы мы восприняли с быстротой поистине
поражающей.
М<инистр> госбезопасности озабоченно
заявил:
- Прошу выделить мне средства по извест­
ной статье госбюджета - на построение тюрь­
мы по типу лучших европейских изоляторов....
Мой шалаш особого назначения не удовле­
творяет меня: он тесен, при увеличении чис­
259


ла заключенных, которое обычно сопутствует
развитию культуры и цивилизации, шалаш
просто не вместит всех арестованных.
- В Европе имеется гильотина во Фран­
ции, а в Америке - электрический стул. Веро­
ятно, вам желательны и эти нововведения? - с
чуть уловимой ноткой иронии в голосе спро­
сил министр иностранных дел.
- Тюрьмы, - меланхолично проговорил
Фини-Фет, - электрические стулья, гильоти­
ны... Право, мне кажется, человеческие жерт­
воприношения не хуже всего этого.
- Как можно! - горячо вскрикнул Драуши. - Человека распластывают, как скотину,
вспарывают брюшину, выволакивают внут­
ренности... Фу! Выстрел, электрический ток,
нож гильотины - это куда изящнее, культур­
нее и гуманнее. Человек, то есть труп, чист, не
обезображен, не противен. А при человеческих
жертвоприношениях эти костры, запах жаре­
ного мяса, вой, рычанье... ужас! Я мужчина,
а, вероятно, потерял бы сознание при таком
зрелище. Нет! Я предпочитаю механизирован­
ную, быструю... гм... гм... стерильную смерть.
- Вы эстет? - спокойно спросил министр
иностранных дел.
- О, да! Я люблю красоту. Европейский ба­
лет! А кафе! Какая это роскошь! Какой шик! А
шествия, а манифестации со знаменами! Това­
260


рищ министр культуры, вы должны организо­
вать манифестации со знаменами, факельные
шествия...
- Факельные шествия в нашем сухом кли­
мате и при отсутствии воды опасны и просто
невозможны, а на знамена у нас нет материа­
лу, - с насмешливой искоркой в глазах воз­
разил министр культуры. - В мануфактуре
до сих пор мы не испытывали нужды. Я вот
только для торжественного случая напялил
эти белые трикотажные подштанники... Здесь
не Европа. Наш национальный костюм - по­
вязка на бедрах - лучшее одеяние по нашему
климату.
Министр госбезопасности расхохотался:
- О, да! Физкультурники в Европе одева­
ются почти как мы, гынгуанцы. Но... в таком
положении оставаться нельзя. Министр лег­
кой промышленности должен озаботиться со­
зданием текстильных фабрик. Хлопок нам до­
будут наши белые друзья.
- Не легче ли получить готовый ситец и по­
лотно? - отозвался министр иностранных дел.
- Наша главнейшая задача - развивать
собственную национальную промышленность
и сельское хозяйство, чтобы не зависеть от
заграницы и, наконец, чтобы воспитать про­
летариат. Без пролетариата нет социализма.
С нашим людским материалом социализма
не построить... Надеюсь, меня никто не запо­
261


дозрит в ревизионизме? - поглядел он на со­
беседников.
Премьер, до сих пор слушающий и молчав­
ший с необыкновенной вежливостью, спросил
министра госбезопасности:
-Товарищ Драуши, не предполагаете ли
вы, что мы будем изготовлять и атомное
оружие?
- Безусловно! - с готовностью откликнул­
ся министр госбезопасности. - И в этом отно­
шении мы должны быть независимы. Мирное
сосуществование - мирным сосуществова­
нием, но поскольку многие страны мира осна­
щены атомным оружием, и нам следует...
- Пока нам следует, - мягко перебил пре­
мьер, - приодеться и приодеть наш... гм... наш
великий народ, хотя бы на время визита ино­
странных гостей. В таком виде: в красных
фраках, в трусах, в белых трикотажных каль­
сонах - мы, к сожалению, наших белых друзей
встречать не можем. Ввиду того, что я не на­
деюсь на поворотливость и гибкость минист­
ра легкой промышленности в этом насущном
вопросе, я возлагаю заботы относительно на­
шего общего обмундирования на вас, товарищ
Драуши.
Министр госбезопасности вскочил с мес­
та, хотел откозырять, но вспомнил, что он
всего только в национальной набедренной
262


повязке, то есть, в сущности, наг, но не скон­
фузился, захохотал и бодро крикнул:
- Сейчас же этим займусь. Переговорю с
моими европейскими белыми друзьями. По­
дам радиограмму. Все будет в порядке, и очень
быстро.
Министр госбезопасности по-военному
взмахнул рукой и удалился четкой, скорой, ев­
ропейской спортивной походкой.
Оставшиеся посмотрели друг на друга.
Премьер Фини-Фет облегченно вздохнул:
- Уф! Более неприятного и пошлого бол­
туна и прохвоста никогда еще не встречал, но...
Иногда он бывает полезен.
Министр культуры улыбнулся:
- Ловкач! Достал какой-то дрянной радио­
передатчик и не менее дрянного белого ради­
ста. И - ничего: работают.
Министр иностранных дел с легкой на­
смешкой заметил:
- Осел. А, впрочем, таких много в Европе,
особенно в странах н<ародной> д<емократии>. Он испытывает отвращение к кострам
и распоротым животам, и он же в одной стране
с большой охотой помогал правительству по­
давить мятеж.
Премьер еще раз вздохнул, вытер пот
со лба, хотя стало значительно прохладнее,
солнце село.
263


- Друзья! Ужасно! - вдруг с силой вскри­
чал премьер - все это полоумное пустословие:
суверенитет, национальная культура, нацио­
нальный социализм... Какая национальная
культура? Бусы из мелких черепах, которые
носит наш великий жрец. Бусы из камешек,
фигурки богов, вырезанные из толстой коры
наших деревьев. Национальная медицина:
толченый хвост ящерицы и желтые жуки Рчырчау? Поэзия? Нечленораздельные заклина­
ния его же. Религия? Человеческие жертвоп­
риношения того же самого великого жреца.
Нравы? Убийства жен, пришедших в негод­
ность. И весь этот дикий доисторический кош­
мар мы называем нашим великим вкладом в
сокровищницу мировой культуры... О, зачем,
зачем я сюда вернулся!
- Не принимай всего так близко к серд­
цу. - С искренним сочувствием и ласково
сказал министр культуры. Смотри на все как
на забавный фарс... В крайнем случае, если
тебе уж очень опротивеет все, ты всегда смо­
жешь уехать.
Министр иностранных дел с интересом и
очень пристально смотрел на обоих.
- Уехать! Я дал обязательство этим белым
чудакам из социалистического лагеря, что я
здесь построю социализм. Черт знает что! Бол­
ван, с восьми лет я не был в этой чудовищной
264


Гынгуании. Родина! Национальная культура...
На кой черт нам с вами сдалась эта ДавилияДушилия, священная черепаха и прочая гали­
матья. Неужели мы с вами будем поддержи­
вать - простите - национальные традиции
человекообразных обезьян. Ничего не может
быть ужаснее и смехотворнее этого. Наши так
называемые друзья, то есть правительства
стран социалистического лагеря, исступленно
вопят об этой национальной культуре крошеч­
ных дикарских народцев, о том, что эту куль­
туру надо возрождать, пестовать, развивать...
Я бы показал им нашего Рчырчау, этого истого
приверженца и защитника нашей националь­
ной культуры, наших традиций, наших обыча­
ев и нашего искусства. Вот вам, полюбуйтесь,
попробуйте создать на этой почве искусство,
национальное по форме, социалистическое по
содержанию... Я не могу больше! Я сойду с ума
от всего этого. Я, изучавший в Европе Демо­
крита, Платона и Спинозу, должен в нацио­
нальную форму священных черепах и Давилий-Душилий влить социалистическое содер­
жание... Пойдемте ко мне, друзья, я хочу пить.
Выпьем замороженного белого вина.
Министр культуры и министр иностран­
ных дел безмолвно выслушали возбужденную,
бессвязную речь премьера, первый с большим
сочувствием, второй - странно улыбаясь.
265


II
Они направились по дороге, ведущей мимо
кустарников. Через десять минут они добра­
лись до ограды, окружавшей густой, довольно
тенистый сад. Ограды были крепкие, калитка
кованого железа. Ее открыл голоногий, голору­
кий, но в светлых брюках, лакей Фини-Фета.
- Мадам легла спать, - сообщил он ему.
- Хорошо. Не надо будить ее. Дайте нам за­
мороженного белого вина.
Трое друзей вошли в уютный деревянный
коттедж. Внутри здания было прохладно. В ка­
бинете уютно была расставлена легкая, очень
удобная мебель. Большой шкаф с книгами.
Окна раскрыты в сад. Министр иностранных
дел с любопытством рассматривал обстановку.
Он был здесь впервые. Министр культуры, как
свой человек, бросился в плетеное кресло-ка­
чалку, взял какую-то книгу, зевая, перелистал
ее и отбросал:
- Вы смотрите кругом и удивляетесь, сказал премьер министру иностранных дел. Все это устроено на мои средства и частично на
средства моего отца и тестя... Стоило все, ко­
нечно, безумно дорого... Из Европы привезли
все решительно материалы для постройки.
Он грустно взглянул в зеркало, отразив­
шее стройного, сухощавого мужчину с лицом
266


светло-шоколадного цвета, нервным, тонким,
с очень правильными линиями лба и носа, с
усталыми темными глазами и темными слегка
вьющимися волосами.
Он разлил в бокалы вино, принесенное ла­
кеем, и продолжал:
- У моего тестя большой колледж в Анг­
лии, женат он на мулатке, так что моя жена поч­
ти белая... Не могу простить себе, что я там не
остался. Тесть убеждал меня принять кафед­
ру философии в его колледже. А я, как дурак,
увлекся мыльными пузырями, которые очень
ловко пускали мои белые социалистические
друзья, и примчался сюда. Родина! Высохший
баобаб, колючий кустарник, дорогие моему
сердцу полувысохшие мертвые вонючие лужи
вместо прудов. Но ведь я мчался просветить
свой народ, приобщить его к благам европей­
ской цивилизации. И что я увидел? Низкие,
зловонные шалаши из колючего кустарника
пополам с каким-то навозом. Я увидел женщин.
Речь их, если хриплое и нечленораздельное
мычанье и рычанье можно назвать речью, для
меня непонятна. Она на меня наводит омерзе­
ние и ужас... Женщины эти ползают на четве­
реньках, а дети сидят у них на спинах. Десяти­
летний мальчик - мужчина, - горько усмех­
нулся премьер, - имеет право распоряжаться
своей матерью, бабушкой, сестрами, как ему
267


вздумается. Великий жрец обвешан ожере­
льями из зубов, когтей, ногтей, камешков и
не знаю еще из чего. Скульптура? Изображе­
ния из камня, глины, кости и коры этих омер­
зительных уродцев-божков: всех этих ЖуйЖри-Всех и Уурбров. Я оцепенел от ужаса. Пос­
ле бесчисленных совещаний с всевозможными
лицами из стран социалистического лагеря я
дал им, этим персонам, обещание вести Гынгуанию к светлому будущему, к коммунизму,
при этом строго оберегая сокровища нацио­
нального творчества, попранные железной
пятой империалистов... Черт возьми, действи­
тельно, веселый фарс. И я его главный герой.
Приедут люди, и я покажу им этот освобож­
денный народ, рычащий, фыркающий, ухаю­
щий, ползающий на четвереньках. Духовные
пастыри этого народа требуют восстановления
человеческих жертвоприношений...
- А пастыри политические - гильотину и
электрические стулья, - прихлебывая вино,
подсказал министр иностранных дел.
Премьер запнулся и растерянно пробор­
мотал:
- Ну, да! И я же всем сказал, что это, в
сущности, одно и то же... Но вы перебили меня.
Что я хотел сказать? Да, все о том же! Я ска­
жу им, этим гуманистам, марксистам, столь
заботливо относящимся к национальным ин­
268


тересам и достоинству народцев и народиков:
«У нас требуют восстановить обычай: убивать
жен, пришедших в негодность, и культ Давилии-Душилии». Кретин! Я начитался вздора о
естественном благородстве диких и полудиких
племен, о естественном человеке, о прирож­
денном уме и такте мудрого дикаря из романов
Фенимора Купера и других писателей той же
марки. Я насмотрелся на гогеновских таитян­
ских мадонн, на эти идиллические сине-красно-золотые пейзажи. И я вообразил, что это
же самое ожидает меня в родной Гынгуании.
Я мечтал о звенящих источниках и буддийс­
ких глазах гынгуанок. Вот проклятый евро­
пейский сноб, черная отрыжка белого Руссо.
Идиот! Идиот! Идиот!
- Вы не идиот, а всего только Дон-Кихот,
ну и... эстет, как некоторые другие, - спокойно
подал реплику министр иностранных дел Жан
Донне. - Вы доктор философии, кажется?
- Да, - не без гордости отозвался премь­
ер. - Я получил эту степень в Англии.
- А вы? - обратился Жан Донне к минист­
ру культуры.
- А я - кандидат искусствоведческих на­
ук и [человек] окончивший консерваторию
в Париже.
- Ну, вот. Вы люди сверхобразованные.
Даже там, в Европе, вы считались бы очень об­
разованными людьми. А я только кельнер Жан
269


Донне, - министр иностранных дел тихо рас­
смеялся, - но я видел и слышал столько людей,
да и таких людей, с которыми вряд ли вы стал­
кивались. Да и немудрено. Вам по тридцатьтридцать пять лет, а мне шестьдесят с лишним.
Я обслуживал Версальскую конференцию,
когда мне было двадцать два - двадцать три
года. Я обслуживал и лигу наций в Женеве,
и конференцию в Локарно. Я видел и слышал
Клемансо, Вудро Вильсона, Ллойд-Джоржа,
Франклина, Долано Рузвельта и даже... Гитле­
ра. Я слышал их не в часы, когда они выступа­
ли на конференциях; я слышал их, когда они
секретно разговаривали в своих апартаментах
в роскошных международных отелях... Никто
из них не обращал внимания на черномазого
лакея в ослепительной крахмальной рубашке
и в черном фраке, подававшего им вино и кок­
тейли. А я слушал внимательно все и все ста­
рался понять. У меня большие способности к
языкам. Я быстро изучил языки французский,
немецкий и английский, немножко итальян­
ский. Я читал газеты и книги со словарями.
Я очень многое усвоил - и в те годы молодо­
сти, и позднее. В частности, я усвоил великую
науку белого человека - дипломатию, за что
вы почтили меня избранием на пост минист­
ра иностранных дел нашей, - он улыбнулся, могущественной и славной державы Гынгуа270


нии... Знаете ли вы, мои молодые друзья, что
такое дипломатия?
Премьер и министр культуры выжида­
тельно устремили заинтересованные глаза на
сильного, еще довольно живого в движениях,
пожилого человека, неожиданно сбросившего
с себя свою обычную сонную, несколько тупую
солидность. Жан Донне насмешливо улыбнул­
ся, глаза его ярко вспыхнули.
-Дипломатия, друзья мои, - это способ
излечения больных государственных и соци­
альных организмов с помощью сушеного хвос­
та ящерицы. Наш приятель Рчырчау был бы
великим дипломатом, если бы не его необуз­
данный темперамент. Я не хочу сказать, что
дипломат должен быть холодным, как север­
ный снег. Помните его?
Два друга кивнули, и головы их грустно
поникли.
- Дипломат должен горячиться, защищая
интересы своего правительства, но горячиться
эффектно, не теряя своей выдержки. Можно и
порычать по-гынгуански. Клемансо часто ры­
чал, но это было театральное рычание. Дипло­
мат должен выказывать глубокое уважение к
таким святыням, как патриотизм, гуманизм,
международное право, нация, честь, долг. Про
себя же он эти вещи трактует так же, как мы
с вами священную черепаху Рчырчау. Это от­
271


нюдь не доказывает, что все дипломаты - бес­
принципные мерзавцы, нет! Среди них много
людей с принципами. И во имя этих принци­
пов они совершают любой беспринципный
поступок. Если бы иной поступок дипломата
совершил не дипломат, а обыкновенный чину­
ша, его посадили бы на скамью подсудимых.
И все дипломаты, все политики: и буржуаз­
ные, и наши друзья из социалистического ла­
геря, - совершенно одинаковы. Вы, господин
премьер, обозвали гынгуанцев человекообраз­
ными обезьянами. Женщины здесь ползают
на четвереньках, на спине они таскают своих
ребятишек. Это ужасно, не спорю. Еще более
ужасен обычай убивать жен, пришедших в не­
годность. Белые колонизаторы оказали услугу
нашим женщинам, запретив убивать их. К со­
жалению, живое существо хочет жить, хотя бы
и ползая на четвереньках.
Оба друга перебили речь бывшего кельне­
ра с ужасом и возмущением:
- Жить, хотя бы ползая на четвереньках?
Нет! У белого человека есть гордая формула:
лучше умереть стоя, чем жить на коленях.
Министр иностранных дел снисходитель­
но улыбнулся, как будто он слушал лепет
младенца.
- Друзья мои, у белых людей много фор­
мул. Но формула - это одно, а жизненная прак­
272


тика - это другое. Поверьте мне, у белых, у
желтых и у черных предпочитают умереть стоя
только единицы. Большинство предпочитают
жить на коленях, или, подобно гынгуанцам,
ползая на четвереньках. Часто прислуживая
в ресторанном зале властителю, господину
жизни, я смотрел на белоснежные воротнич­
ки, гордо подпирающие гордые подбородки,
на ленточку ордена, на безукоризненно выутю­
женные брюки и знал (слуги знают все, друзья
мои), что через несколько часов этот власти­
тель должен будет или застрелиться, или пол­
зать на четвереньках... Стрелялись очень редко.
А народ... Он вообще и родится на четверень­
ках, любой народ: и черный, и белый.
Жана Донне снова с негодованием перебил
премьер:
- Что вы говорите?! А страны социалисти­
ческого лагеря? Вот где народ управляет свой
жизнью, вот где он свободен.
- Вы думаете? Ну, конечно. Вы - черный,
виноват: полубелый Дон-Кихот. В социали­
стических странах меньше свободы, чем где бы
то ни было, но там больше лжи и лицемерия.
Там народ, ползающий в прахе. Уверяют, что
он возносит голову к небесам... Дорогой мой,
вы - философ по специальности, а я философ
по призванию. Моя философия кажется вам
низменной, но жизненный опыт не раз под­
273


тверждал мне ее правоту. Весь мир - огром­
ная Гынгуания, и только. А заговорил я на эту
тему так искренне и резко лишь потому, что
вы оскорбили, - он улыбнулся прежней слегка
насмешливой улыбкой, - наш великий осво­
божденный народ... Будем говорить скромнее:
наше жалкое несчастное племя, которое не
хуже и не лучше по своим нравственным и
умственным качествам, чем все самые знаме­
нитые культурные нации.
- Ого! Вы не только безотрадный фило­
соф, вы и патриот.
Премьер засмеялся и потребовал новую
бутылку вина. Все трое всегда пили умеренно,
а сегодня премьер жадно глотал бокал за бока­
лом. Жан Донне покачал головой:
- Я не патриот, я сторонник справедли­
вости, и только. Почти всю жизнь я прожил в
Европе, бывал в Америке и в Африке... Ловкий
и расторопный кельнер, я очень нравился всем
этим важным, богатым и властным людям.
У меня была своеобразная наружность: черно­
мазая, но какая-то почтенная и приятная. Так
выразился обо мне один остроумец и скептик,
блестящий французский писатель, с которым
я имел честь разговаривать порой очень откро­
венно. Он же предрек мою будущность, назвав
меня гениальным до вредности дипломатом.
А вредность, сказал он, падет на вашу долю. Вы
274


гениальны, как Талейран, но с одним печаль­
ным минусом по сравнению с Талейраном: вы
неподкупны, как Робеспьер... Поэтому вы не
составите великой карьеры, дорогой мой... До­
стигнув важного поста, вы, пожалуй, не забу­
дете о том, что такое истина, и вы окажетесь
слишком правдивым. Поэтому вас объявят ци­
ником, а может быть, и хуже: бездарным чело­
веком, занимающим не свое место... Я думаю,
что французский скептик был прав.
Два друга выслушивали Жана Донне
очень внимательно и с большим уважением, но,
выслушав, премьер упрямо качнул головой:
- Я не согласен с вами. Похоже, что вы пре­
зираете белых, на что, между нами говоря, мы
не имеем никакого права. Вы забываете высо­
чайшую, многообразную, сложную культуру
белых, созданную ими в течение тысячелетий.
Что мы сможем противопоставить этой куль­
туре? Смешно даже во сне помыслить о таком
противопоставлении. Вольтер, Дидро, Гете,
Шекспир, Бальзак, Байрон, Кант, Бернс, Пас­
тер, Кох, Бетховен, Берлиоз, не упоминая уже
древних: Фалеса, Анаксимандра, Платона,
Гераклита... да что перечислять! Времени не
хватит. Наше племя вырождается. Нас всего с
женщинами и детьми около семи тысяч чело­
век. Гынгуания. Суверенитет. По правде гово­
ря, наши друзья оказали нам медвежью услугу.
275


Может быть, Рчырчау прав. Может быть, на­
ших друзей капиталисты просто осмеяли, пре­
доставив нам этот комический суверенитет.
Наш лучший удел - ассимилироваться, рас­
твориться в потоке цивилизованных наций,
иначе мы погибнем.
Слушатели сочувственно взглянули на
премьера. Видно было по его отчаянному
тону, что он высказал выстраданное, наболев­
шее, горькое убеждение.
Министр культуры, вообще слушавший и
молчавший, так же молча схватил руку ФиниФета и горячо пожал ее. А Жан Донне спокой­
но заговорил:
- По вопросу о культуре белых я выска­
жусь потом. А сейчас я кое-что скажу по за­
тронутому вами более интересному вопросу:
об ассимиляции. Тут вы глубоко правы, но...
Кто будет ассимилировать нас? Белые пра­
вительства социалистического лагеря будут
устраивать нам торжественные встречи, будут
помогать нам, даже восхищаться нами. Вполне
возможно, что нас примут в общество высшей
белой интеллигенции, да и теперь кое-где при­
нимают. Возможно, что белые оценят наши
знания и таланты, если мы их обнаружим. От
всего этого еще очень далеко до ассимиляции.
Расовая рознь, как я убедился, далеко не вздор,
не фашистская выдумка: она - явление фи­
276


зиологическое, биологическое, а поэтому она
сильнее всяких правовых установлений, мо­
ральных формул, сильнее разума, ибо она ин­
стинкт и чувство.
- Вы - расист! - с глубочайшим изумле­
нием воскликнул министр культуры и даже
привстал со своей качалки.
- Я не расист. Но белые все расисты или
почти все.
Премьер насильственно улыбнулся и по­
жал плечами:
- Моя жена - плод законного брака белого
ученого и мулатки. И я сам, как известно.
- Такие случайные исключения, конечно,
есть. Но ваше рождение, Фини-Фет, простите,
ничего не доказывает. Говоря по совести, вы результат вспышки полового голода молодо­
го ученого, давно не видевшего женщин и слу­
чайно, благодаря какой-то катастрофе, попав­
шего со своей экспедицией в Гынгуанию. По
каким-то своим ученым делам через восемьдевять лет он приехал сюда вторично, узнал,
что понравившийся ему смышленый негрите­
нок - его сын, и ради каприза, от скуки взял
вас с собой и дал вам образование. Потом он,
конечно, полюбил и оценил вас. Но все это, пов­
торяю, - игра случая. Едва ли из миллиона бе­
лых мужчин найдется один, который женился
бы по-настоящему на черной. И едва ли из пяти
277


миллионов белых женщин найдется одна, ко­
торая согласилась бы стать законной супругой
черного. Гитлеровцы были расисты открытые,
а ваши друзья - расисты скрытые, стыдливо
умалчивающие в обществе о своих непобеди­
мых - не предрассудках, а инстинктах. В своих
блужданиях по свету я встречал очень много
и тех, и других. Да что там говорить: многие
коммунисты - отчаянные антисемиты, а ведь
евреи - белые люди.
- Все, что вы говорите, - ужасно, но, к счас­
тью, и неправдоподобно, - оживившись, вскри­
чал министр культуры. - Вы забыли планта­
ции в Америке, метисов, южно-американских
креолов и т. д.
- Да, на плантациях, по причине недостат­
ка белых женщин, плантаторы часто оплодо­
творяли негритянок... Бедные негритянки, по
правде сказать! В глубине души хозяева счи­
тали такую связь позорной, грязной, нечести­
вой, даже противоестественной, вроде полово­
го акта с ослицей или с собакой. Нередко этих
бедных матерей вместе с их полукровками де­
тьми забивали насмерть хлыстами надсмотр­
щики... - Жан Донне улыбнулся странной иро­
нической улыбкой. - Знаете, с чем еще, с чьей
помощью нам есть возможность ассимили­
роваться с белыми? С помощью истасканных
снобов, которые ищут острых, экзотических
278


«ощущений» и требуют в бардаке негритянку;
и с помощью холодных, развратных, видавших
виды богачей-буржуазок, приближающих к
себе черномазого шофера.
Жан Донне замолк, выпил вина. Молча­
ли и его удрученные собеседники. Наконец,
м<инист>р культуры вскричал:
- Я убью вас неопровержимым доказа­
тельством. А Индия? Разве во тьме времен бе­
лые завоеватели не ассимилировали черных
побежденных, короче говоря, разве они не сме­
шались с ними?
Жан Донне улыбнулся, помедлил с отве­
том, глядя на торжествующее лицо м<инист>ра культуры и на очень заинтересованное
лицо премьера.
- Да, это произошло во тьме времен, и про­
цесс этот тянулся много веков. Приведя в при­
мер Индию, вы как раз подкрепляете мои до­
воды. Слыхали вы о законах Ману,4 изданных
белыми завоевателями? Побежденные не име­
ли права пить чистой воды, они должны были
пить из луж. Они не имели права пользоваться
чистой посудой, а только грязными черепками.
Они не имели права приближаться к жилищу
завоевателя, чтобы не отравить воздух своим
подлым дыханием. Вот как белые ассимилиро­
вали черных побежденных. Они обрекли пре­
жних господ страны на вымирание от самых
279


отвратительных инфекционных болезней, по­
рожденных скотской нечистотой, в которой
вынуждены были гваздаться поколениями
эти несчастные.
Против обыкновения Жан Донне вдруг
рассмеялся коротким и жестоким смехом.
- К счастью, чума, холера и прочая пре­
лесть нападает на чистых и нечистых, она не
разбирает, кто господин, кто раб, она не счи­
тается с кастами... Представляю себе, что про­
исходило во тьме времен с этой злосчастной
Индией... Не без причины же этой колоссаль­
ной страной владел, кто хотел, вплоть до не­
давнего времени.
Что такое «неприкасаемые»? Люди самых
низших сект, занимающиеся самой грязной ра­
ботой. Когда-то именно побежденных исполь­
зовали на такой работе, именно побежденные
объявлены были «неприкасаемыми». И здесьто вот корни индийских сект, а также причины
индийского порабощения. И сейчас правовер­
ный брамин способен убить «неприкасаемого»,
который подойдет к его колодцу. За оскорбле­
ние Ганумана?5 и священной коровы и в наше
время индусы могут истребить <неразборчиво>. Только в прошлом веке колонизаторам-англичанам удалось уничтожить обычай
сжигания вдов... Разве это так уж сильно от­
личается от нашей привычки уничтожать жен,
280


пришедших в негодность? До сих пор в Индии
муж может выгнать жену из дома по сообра­
жениям кастового и религиозного порядка.
А ведь Индия создала возвышеннейшие рели­
гиозные системы и утонченнейшую филосо­
фию. А вы нападаете на крошечную, наивную
Гынгуанию.
Премьер залпом выпил сразу несколько
бокалов вина. Он был бледен, как может быть
бледен черный. Из светло-шоколадного он стал
каким-то мучнисто-серым.
Черт возьми! Вы, действительно, гениаль­
ны до вредности. Но вредность ваша опасна не
только для вас, но и для всего окружающего.
Что же предпринять нам? Что делать?
Жан Донне серьезно ответил:
- Быть философом не только по специаль­
ности.
- Что я скажу делегациям? Что я им проде­
монстрирую?
- А ничего, - спокойно возразил Жан Дон­
не. - Вы слишком беспокоитесь об этих деле­
гациях. Пусть наши белые друзья расхлебыва­
ют кашу, которую они же сами и заварили. Да
ничего особенного не произойдет. Они потол­
куют с нами здесь, в этом уютном кабинете,
выпьют хорошего вина, пообедают, мельком
взглянут на живописные шалаши, украшен­
ные и замаскированные кумачом - тут уж
281


придется раскошелиться, а может быть, наш
добрый министр госбезопасности достанет
красных тряпок у своих друзей и безвозмез­
дно. Затем делегации мирно уедут, затем в
газетах появится восторженное описание
райской страны Гынгуании, которая... гм...
засучив рукава, строит социализм. Захлебы­
ваясь, журналисты будут врать о добродушии,
приветливости, кротости и прирожденном
свободолюбии гынгуанского народа, о гра­
ции и привлекательности гынгуанских жен­
щин. Две трети разглагольствований будут
посвящены правительству. Премьер Гынгу­
ании - доктор философии, подумайте! Ми­
нистр культуры - знаток и ценитель всех ис­
кусств, и сам скрипач. Министр госбезопас­
ности прозорлив, мудр и предан делу МарксаЛенина... Министр иностранных дел - бывший
кельнер, то есть пролетарий, знает четыре
языка, очень образованный самоучка. Они
упомянут даже и нашего милого, славного
традиционалиста, ярого сторонника, храни­
теля и пропагандиста древней гынгуанской
культуры и обычаев, нашего свирепого знаха­
ря Рчырчау... Разве вы не знаете, как все это
делается, мой дорогой Дон-Кихот?
На лице премьера выразилось сильней­
шее отвращение. Он откупорил новую бутыл­
ку вина и снова залпом выпил два бокала. Его
282


коллеги молча следили за борьбой каких-то
тягостных мыслей на его лице и за каждым его
движением.
- Я не могу так! - вскричал он и начал хо­
дить, вернее,- судорожно метаться по комна­
те. - Я не могу лгать, не умею утверждать, что
есть то, чего нет!
- Привыкнете! - успокоительно заметил
Жан Донне. - А не привыкнете, - уезжайте в
Европу. В сущности, вы почти белый. Буде­
те там читать лекции о Платоне английским
юношам и юношам-мулатам в колледже ваше­
го тестя. Вы слишком честны для того, чтобы
заниматься политикой, и слишком серьезно
настроены для того, чтобы вести Гынгуанию к
коммунизму. Такое занятие требует большого
юмора, резко выраженной комической жилки
в характере.
- А гынгуанцы? - отрывисто спросил
Фини-Фет.
- Предоставьте их собственной судьбе и
нашему великому жрецу. Право, им будет если
не лучше, то и не хуже.
- Бросить семь тысяч человек в жертву
Давилии-Душилии, священным черепахам,
желтым жукам - и это все? Невозможно!
- А вы намереваетесь приохотить гынгуанцев к Бальзаку и Шекспиру, к белому заморо­
женному вину и к белым брюкам? Может быть,
283


вы, как планирует Драуши, и атомную бомбу
изготовите?
- Бомбу?- странно улыбнулся премьер, бомбу?
Он внезапно остановился посреди комна­
ты, глядя куда-то через стену остекленевшими
глазами. Видно было, что он, если не совсем
пьян, то сильно подпал под влияние алкоголь­
ного Уурбра.
- Все-таки вы презираете не превзойден­
ную нигде и никем культуру белых, - упрек­
нул министр культуры Жана Донне. - Если
нам не удастся ассимилироваться, мы должны
заимствовать у белых все лучшее.
- Уже! Готово! Позаимствовали. Вы слу­
шали сегодняшние выступления Рчырчау,
У-Даря и Драуши?
Мин<ист>р культуры смутился на секун­
ду, потом с досадой воскликнул:
- Зачем вы именно такие примеры берете?
Почему вы не укажете на себя, на Фини-Фета,
на меня? Мы же все-таки настоящие люди, в
полном смысле этого слова, люди интелли­
гентные, думающие. Неужели среди гынгуанцев только мы одним одарены известными
способностями и уменьем мыслить?
Невозмутимость Жана Донне не поколе­
балась.
284


- Желая только блага нашим родичам, я
надеюсь, что таких, как мы, среди гынгуанцев
очень немного, т<о> е<сть> совсем нет. Мо­
жет быть, найдется десять-двадцать человек,
из которых можно выработать нечто, подобное
нам. Надеюсь, что эти люди все же избегнут та­
кой участи.
- Да почему? Почему? Что за недоверие к
человеческому разуму и к человеческому твор­
честву! Неужели гынгуанец не сможет мыс­
лить и воспринимать, как белый?
- Что воспринимать и о чем мыслить? Если
вы, на самом деле, собираетесь привить гынгуанцам любовь к Толстому, Голсуорси и Анатолю Франсу, то ничего из этого не выйдет. Друг
мой, мы не нюхали ни феодализма, ни капита­
лизма, ни XVI, ни XVIII века и сразу вскочили
или собираемся вскочить в какой-то социализм
на какой-то национальной почве. Гынгуанцы
попросту не поймут великих вопросов, мучив­
ших белое человечество. Европейские гении
останутся для них глубоко чуждыми.
- А вы-то вот поняли! Я понял! Он понял! указал министр культуры на Фини-Фета,
стоявшего в прежней позе. Он как будто поте­
рял интерес к беседе и прислушивался к неко­
ему внутреннему голосу.
- Мы поняли, да! Значит, мы исключи­
тельные люди, т<о> е<сть> выродки, отщепен­
285


цы, - сдержанно ответил Жан Донне и рассме­
ялся своим отрывистым жестоким смехом. Послушайте, вы, юнец: да и в самой Европе
только высшие интеллигентные круги знают
и ценят, положим, Франса, Мольера, Лесажа,
Шелли и Гейне. Ну, кое-какие трагедии Шекс­
пира в театре посмотрят. Считанные единицы
знают Гете и Шиллера... Только дряхлые клас­
сики знают Вергилия и Горация. Клянусь вам!
Ну, еще современную литературу почитывают.
А ведь в Европе сотни миллионов населе­
ния. А в Гынгуании около 7000. По-моему, трех
интеллигентных выродков, да еще таких, как
мы, вполне достаточно.
Мин<истр> культуры крикнул с негодо­
ванием:
- Не пойму: шутите вы или говорите
серьезно.
- Вполне серьезно. Если во всех странах
мира низы, да и средние классы далеки от высо­
кой культуры, зачем она нужна гынгуанцам?
- А грамотность? А житейские культурные
навыки? Наконец, искусство? Я уверен, что
искусство, музыка, напр<имер>, доступна лю­
бой, даже самой примитивной душе.
- У нас есть музыка. Боанг-Уанг, ГрымРым, Тум-Тат.
- Положительно, вы насмехаетесь. Разве
это музыка? А я убежден, что подлинная музы­
286


ка воспитывает в человеке утонченность чув­
ствований, облагораживает самые низменные
инстинкты, прививает высшее, что есть в ми­
ре, - любовь к красоте.
- У нас в правительстве, я вижу, одни эсте­
ты, - не без ехидства, будто про себя пробор­
мотал Жан Донне.
Все рассмеялись, даже мрачный премьер,
начавший новую прогулку по комнате.
- Когда я слушаю Бетховена, - мечтатель­
но продолжал м<инист>р культуры, - я ста­
новлюсь другим человеком. Я сливаюсь вое­
дино с великим сущим. Я постигаю высшую
загадку бытия... не разумом, нет. Всем суще­
ством, нервами, кровью, каким-то необъятным
новым чувством, которого в обычное время я
ни разу не испытывал. Эти минуты полны со­
вершенного счастья, блаженного познания и
ощущения самой скрытой от нас стихии мира...
Грозной и величавой. Может быть, это царство
праматерей, о которых нам рассказывали древ­
ние трагики и Гете... Но это пугающее живых
царство просветлено каким-то сияньем, исхо­
дящим из лона Бога, может быть.
Премьер, слушая, опять, как будто запнув­
шись, остановился посреди, комнаты. Жан
Донне внимательно смотрел на говорившего.
- И свой восторг я не могу передать на
своем родном языке. Я принужден на чужом
287


языке рассказывать о своих мыслях и чувс­
твованиях. Даже самое примитивное, обычное
переживание мы не можем выразить на гынгуанском языке, если в нашем словаре двести
слов самых обиходных? Наши соплеменники
выражают свои эмоции, если можно назвать
эмоциями их смутные, темные ощущения,
каким-то воем, фырканьем, шипеньем, свис­
том и рычаньем. Разве это не ужасно? ФиниФет прав. Можно с ума сойти от сознания на­
шей безнадежной... звериности, - да, звериности! - и нашей беспомощности.
- Звериность! Пусть так. А вы не считае­
те звериностью бесконечные войны белых, их
танки, реактивные снаряды; а толку? Лучшие,
наиболее разумные из белых людей сами на­
зывают себя зверями. Вам это хорошо знакомо.
Вы не знаете мыслителей, ученых и поэтов бе­
лого человечества. А что касается двухсот оби­
ходных слов гынгуанского словаря, то уверяю
вас, что в словаре среднего белого человека
их не больше. За мое долголетнее пребывание
в Европе я убедился, что белые люди всю ве­
личайшую сложность своих эмоций передают
очень небольшим количеством отрывистых
фраз и междометий... А междометия, не то ли
самое, что гынгуанское рычанье и фырканье?
Вот краткий перечень наиболее употребитель­
ных выкриков белого человека: Ах! Ох! Эй!
Черт побери! Алло! Шшш. Тсс!
288


Русские, кроме таких же междометий,
пользуются своим очень выразительным и
непристойным матом для выражения всех
своих решительно чувств: негодования, гне­
ва, бешенства, восхищения, восторга, радости
и даже глубокого благоговения. Употребля­
ют они и некоторые специфические ходовые
выражения, не всем белым понятные, вроде:
Даешь! Берешь! Этот номер не пройдет! Легче
на поворотах! Учтем! Заметано! По блату. При­
шили дело. Сомкнем ряды! Сцепим зубы.
Женская половина белого человечества
любит такие, напр<имер>, словечки: Восхити­
тельно! Очаровательно! Замечательно! Чудно!
Милочка! Душечка! Я изнемогаю. Я изнываю.
И этими словечками определяют все свои чув­
ствования, отношения и взгляды. Если наши
гынгуанцы не обогатят свой язык такими тер­
минами, они ничего не потеряют. Затем...
Жак Донне сел поудобнее, выпил вина. Он
и министр культуры пили очень мало. Хозяин,
против обыкновения, залпом опрокидывал бо­
кал за бокалом, так что его друзья давно уже с
некоторой тревогой следили за ним.
- Я вам не надоел еще? Ведь уже очень
поздно, - внезапно спросил Жан Донне. Пре­
мьер сейчас же отозвался:
- Нет! Нет! Продолжайте. То, что вы гово­
рите, очень любопытно, хотя и очень спорно...
289


Хотя и звучит смертным приговором и черным,
и белым народам.
- Ничуть. Просто я предлагаю вам видеть
вещи, как они есть. Это очень полезно. Если вы
думаете строить что-то, нужно помнить, что на
одних формулах далеко не уедешь. Нужно ис­
ходить не из теорий и мечтаний, а из тяжелой,
нищей действительности. Формула и теория только подсобные орудия. Если вы видите,
что мотыга не взрыхляет почву, отбросьте ее и
возьмите другую...
Жан Донне взглянул на министра куль­
туры.
- Я вижу, что вы по-настоящему любите
красоту, не так, как наш друг Драуши. Бере­
гитесь, мой друг. Поклонники прекрасного
совершали большие преступления. Нерон не
столько из политики, сколько из эстетики сжег
Рим. Великие негодяи папы, которых так про­
клинал Лютер, тоже очень любили красоту.
- Вы все ставите под сомнение и все... пы­
таетесь очернить! - возмущенно воскликнул
Лейсо (имя м<инист>ра культуры).6 Я из эс­
тетики преступления не совершу, но... во имя
красоты готов погибнуть!
Невольно сказав последние, очевидно,
выдавшие очень уж заветную мысль, слова,
м<инист>р культуры нахмурился и отвернул­
ся, желая скрыть смущение. «Как это по-идиот­
290


ски прозвучало, - раздраженно подумал он, во имя красоты... Какой? Что за пышная, пус­
тозвонная фраза... Чувство, непреложное для
меня, совершенно необязательно для других...»
- Вы оба, - сказал Жан Донне, - отправ­
ляясь сюда, предполагали, что едете в стра­
ну Гогена... Такой страны нигде и никогда не
было. Сам Гоген погиб от проказы на Таити.
М<ожет> б<ыть>, только упрямство меша­
ло ему вернуться в Европу. Такие таитянские
пейзажи и таких таитян он написал бы, даже
не побывав на Таити. Дорогие друзья, вот об­
ман искусства. Красота, человеческое брат­
ство, свобода - все это, в сущности, за сердце
хватающая пламенная ложь. И эта ложь для
людей дороже истины. С помощью этой лжи
мы хоть плетемся куда-то, падая, мучаясь,
проклиная все, но плетемся... Ползем на четве­
реньках к эфемерному идеалу... А истина
убивает... - Жан Донне не закончил мысль,
тряхнул головой. Он как будто смутился.
«Ему стало стыдно, как мне», - догадался
Лейсо и опустил глаза. Ему не хотелось встре­
титься взглядом с Жаном Донне.
А тот, овладев своим прежним спокойно­
ироническим, холодноватым тоном, загово­
рил снова:
- Прямо со спины моей матери я был пере­
несен в Европу по прихоти людей, решивших,
291


что из меня можно сделать забавного боя, затем
поворотливого и одновременно внушитель­
ного кельнера. И вот меня бросили в ослепи­
тельную и безобразную роскошь международ­
ных кабаков. Там гремела, грохотала, ухала и
бухала музыка... Нужно сказать, что в Европу
я ехал с ужасом и благоговением в детском
сердце. Я не знал имени страны, куда везут
меня такие великолепные белые люди, но
смутно представлял себе что-то сверкающее,
поющее, очень красивое, такое же красивое, и
белое, и розовое, как мои хозяева, белые люди.
Так вот, когда я услышал эту кабацкую музы­
ку, под ее ухающие, пронзительные звуки бе­
лые с увлечением танцевали, я очень удивил­
ся: это же Боанг-Уанг и Тум-Тат, - подумал
я. - Значит, белые настолько бедны, что пере­
няли музыку у наших гынгуанцев, у дикарей
с повязкой на бедрах.
Конечно, я был неправ. Очень скоро я ус­
лышал фуги Баха, симфонии Бетховена, оперы
Вагнера и «Божественную поэму» Скрябина...
Должно быть, племена, стоящие на самом низу
культурной лестницы, очень музыкальны, что
ли. Вернее, музыка действует на них с непрео­
долимой силой. Она схватывает нас за шиво­
рот и швыряет в какой-то первозданный океан,
в бытие, еще только зарождающееся, полное
обещаний, пламенного хаоса и тревоги. Я впа­
292


дал, как и вы, в экстатическое состояние. И мне
было мучительно приходить в себя после это­
го непостижимого, мистического опьянения.
Экстаз не может длиться вечно, а действитель­
ность, когда я отрезвел, ранила, терзала, уби­
вала меня. Я долго не мог вжиться в реальный
мир после великого, словно творение мира,
события, после того, как я слушал музыку. Я
становился несчастным, больным, я готов был
покончить с собой. Таково, друзья мои, катас­
трофическое действие подлинного искусства.
Оно как бы вновь порождает человека, порож­
дает, чтобы убить.
Белые люди утеряли уже способность все­
цело отдаваться грозной мощи и власти искус­
ства. Они скучают, они зевают. Они находят,
что Бетховен и Бах скучны. Им опротивели
музеи с Мадоннами и Венерами. Белый чело­
век обожрался искусством и наукой, его рвет
этими вещами. Разумеется, я говорю о куль­
турных белых. Они судорожно мечутся в поис­
ках нового искусства, новых форм и ничего не
находят, кроме повторений или Боанг-Уанга
и вырезанных из сучков сухого дерева наших
уродливых божков. И эти белые плачутся, что
искусство умерло. А, в сущности, им нужно,
как любому обожравшемуся человеку, повре­
менить с едой, поголодать, тогда аппетит по­
явится снова. Белым нужно крепко позабыть
293


об искусстве... А белые низы, друзья, - для
них высшее искусство - цветная фотография,
кино с убийствами, приключениями, войной,
шпионажем, а на фоне войны и шпионажа ра­
зыгрываются сентиментально-пошлые и прос­
то пошлые и гнусные любовные истории. Это
кино убивает человеческую логику, логику
чувства и мысли, серьезность, стройность и
глубину чувства. А кино в нашу эпоху - по­
жалуй, единственный воспитатель белого че­
ловека... Итак, если смотреть на вещи с вашей
точки зрения, то можно прийти к выводу, что
вырождается не только наше крохотное, скудо­
умное племя, но и все великое, разумное белое
человечество.
- Да, вы пропели сегодня всем хорошень­
кую отходную, - нервно рассмеялся министр.
- Ничуть, я не считаю, что белые и наше
племя вырождаются. Все идет своим обыч­
ным путем. Люди, жившие в самые могучие и
богатые эпохи, сокрушались и уверяли, что их
век - век упадка. А следующие столетия им
завидовали. Так всегда было и будет в мире
вплоть до конца мира. В нашем племени вы­
мирают слабые, а уж кто выжил, тот живет до
сотни лет. Я сам думаю прожить не меньше де­
вяноста. А наш Дон-Жуан, великий жрец,- ему
восемьдесят пять лет, и его еще надолго хватит,
если министр госбезопасности не постарается
приблизить его кончину. Мы восприимчивы и
294


гибки. Вы слышали, как У-Дарь требовал жиз­
ненного пространства, а Рчырчау обвинял ва­
ших безбожных белых друзей в том, что и они
стряпают божков.
- Если только это мы поняли во всей белой
истории, нам незачем существовать, - отрезал
премьер.
- Да почему? Я весь вечер вам доказывал,
что наше племя ничем не хуже европейских
наций, и достойно существования, как все на­
роды мира.
- Вы целый вечер убиваете надежду и ве­
ру, - тихо проговорил мин<ист>р культуры.
- Нет! Я только убиваю ложь. Будьте вра­
чами, а не проповедниками Красной религии,
не чудотворцами. Не поднимайте людей с чет­
веренек сразу, одним рывком, вы можете сло­
мать им позвоночник.
- Да ведь наше племя буквально на чет­
вереньках ходит, ведь оно питается червями и
муравьями, не знает пищи, приготовленной на
огне! - с горькой иронией и очень резко крик­
нул Фини-Фет.
- Эка беда. Лучше ползать на четвереньках
в буквальном смысле, чем в переносном. Пол­
зая на четвереньках, можно сохранить свою
внутреннюю свободу.
- Что! - премьер подскочил к Жану Дон­
не. - Что вы сказали? Вы беспощадный про­
295


вокатор и мистификатор. Как можно говорить
подобные вещи?
Старик хитро улыбнулся:
- Вы - философ. Вспомните Эпиктета,
христианских мыслителей. Все можно перене­
сти: любое унижение, оскорбление, боль, оста­
ваясь благородным, нравственным существом
и сыном божьим. Белые морально ползают на
четвереньках, это гораздо страшнее, чем наше
фактическое ползанье. Но я не хочу обвинять
белых. У них особое, сложное положение ве­
щей, создававшееся веками социально-поли­
тического развития. Белые не такие уж сквер­
ные люди. У них есть разум, хотя бы у выдаю­
щихся белых, а значит, у них есть будущее.
- Вы только что блестяще доказали, что
весь мир гниет и смердит... Хотя очень неоп­
ределенными и слабыми доводами пробова­
ли потом сами себя опровергнуть... Но ваши
отрицания куда сильнее ваших утверждений...
Что может произойти из гниения и смерти?
- Только из гниения и смерти вырастает
новая жизнь.
- Неправда! - пылко воскликнул Лейсо, новая жизнь вырастает из разума, благородно­
го чувства и красоты.
- Какой идеализм! Какая нелепость! Рас­
тение вы принимаете за почву. То, за что люди
борются столетиями, проливая кровь, копаясь
296


в грязи, чего достигают мучительно медленно,
т<о> е<сть> разум и красоту, вы называете
базой. Люди с такими убеждениями кончают
безумием, бесчувствием и безобразием.
- Вывод - самый правильный из всех ва­
ших рассуждений - вы сделали сами в самом
начале и только подкрепили его рядом дока­
зательств. Весь мир - огромная Гынгуания.
С этим я согласен. Вы меня убедили. - Это ска­
зал Фини-Фет.
- Но это не значит, что мир должен погиб­
нуть благодаря чьей-то злой воле, - особен­
но подчеркивая каждое слово, ответил Жан
Донне, зорко всматриваясь в премьера. - Мир
должен естественным путем пережить свою
судьбу.
Фини-Фет насмешливо свистнул:
- Что есть истина? Что такое «естествен­
ный путь»? Все пути естественны, поскольку
они существуют. Естественны мир и блажен­
ная тишина; естественны бури, катаклизмы и
революции. Естественны гнусности, беззако­
ния, преступления и великие подвиги.
Он резко и злобно рассмеялся:
- Естественно, что питекантроп ползает
на четвереньках и питается сушеными червя­
ми, а при особенной удаче - сырым мясом, а
развитой белый человек - душистым хлебом,
жареным мясом с приправами и хорошо приго­
297


товленными овощами... Если мир погибнет от
чьей-то злой воли, как вы изволили выразить­
ся, значит, это естественно. - Он снова рассме­
ялся. - Значит, этому не воспротивились ни
Бог, ни природа.
- Не забывайте: желая погубить что-то, вы
иногда можете погубить только себя. Револю­
ционный путь. Дайте людям подняться, а по­
том уже и предлагайте им умереть стоя. Уве­
ряю вас, что большинство предпочтет упасть
на колени. Не обвиняйте это большинство.
В силу законов, которые мы еще плохо знаем,
большинство должно перенести все, что вы­
падет ему на долю... Умереть стоя, - это гордо
звучит, но это сразу оборвало бы историю мира
и человечества.
- А меня эта история совсем не беспоко­
ит, - холодно возразил Фини-Фет. - Белое че­
ловечество ползало, сгорало на кострах, в за­
стенках палачи ему выламывали суставы, ли­
ли в глотку расплавленный свинец, до сих пор
оно кладет голову под нож гильотины и садит­
ся на электрический стул... Ну, и что же? Чего
оно достигло, «изживая всю свою судьбу»? Вы
правы: оно достигло только новейшего усовер­
шенствования социалистического рабства и
атомной бомбы. Последнее вносит некоторую
поправку в историю мира. Приятно сознавать,
что все-таки в любой момент человек может
298


отправить к черту всю свою культуру, циви­
лизацию, науку, искусство - все, что обману­
ло его, все, чем он жил, ради чего он умирал,
эту фикцию, тень, Давилию-Душилию, высо­
савшую всю кровь человечества.
- Старо, друг мой. Вы повторяете евро­
пейские зады. Время от времени появлялись
люди, мыслившие, как сию минуту мыслите
вы. Иные предлагали коллективное самоубий­
ство, но сами от самоубийства воздержива­
лись... Другие предлагали чуть ли не насиль­
ственное опрощение, то есть поднявшимся на
ноги они горячо рекомендовали опуститься на
четвереньки. Если бы такие люди получили
государственную власть, они бы этот револю­
ционный переворот совершили. От благих со­
ветов они перешли бы к благому насилию. Но
насилие почти никогда не достигает цели. Оно
коверкает и калечит человека и вещь, а потом
все-таки и человек, и вещь принимают фор­
му, свойственную их природе, хотя и остаются
обезображенными.
- Значит, борьба, по-вашему, бесполезна.
Значит, в Гынгуании строить социализм не­
льзя? - спросил Фини-Фет с какой-то стран­
ной ноткой в голосе. - Значит, ползающие
должны ползать?
- И ползающий человек есть человек, ода­
ренный разумом, чувством и... тоской о небе,
299


которое, ползая, он не может видеть... Когданибудь он сам захочет подняться, и вот в этот
момент не мешайте ему.
- Какой-то фатализм, христианский дар­
винизм, гуманитарный биологизм! - насмеш­
ливо и едко отчеканил Фини-Фет. - Ну, я, по­
жалуй, - за свирепую хирургию: такому миру
нужно снести голову.
- Жан Донне, - неожиданно услышали
министр иностранных дел и премьер голос
Лейсо, - значит «Жан, подайте!»7. И вы, до­
рогой друг, сегодня подали нам очень горькие
кушанья. Вы нас отравили. То, что вы говорите
сейчас, положения не исправит. Вы - недавно,
сегодня же, - высказали верную мысль: только
торжественный обман двигает жизнь. Истина
убивает.
Жан Донне не ответил. Он не отводил
взгляда от лица премьера. Это лицо неожидан­
но обострилось, глаза смотрели неподвижно,
казалось, в них застыла какая-то навязчивая
мысль, требующая немедленного осуществле­
ния. Вдруг Фини-Фет обвел глазами комнату
и посмотрел на друзей.
- Простите, уже действительно поздно.
Три странных представителя странного
правительства пожали друг другу руки и разо­
шлись.

300


Ill
Лейсо вошел в свою полухижину-полудом,
построенный из тонких фанерных досок и гру­
бо обтесанных бревен местного, очень креп­
кого дерева, сел за небольшой низкий столик,
несколько минут он сидел неподвижно, потом
взял скрипку.
Импровизация, и примитивная, и утончен­
ная, сочетание несоединимого, мучительный
лирический бред, оборвавшийся дикой жа­
лобной нотой.
Лейсо отбросил скрипку, сильно накло­
нился, опершись локтями на стол, обхватил
голову руками: «Для кого я буду создавать
музыку? Для себя? Этого мало. Неправда, что
художник творит для себя. Он творит, повину­
ясь внутреннему голосу, звучащему для него
сильнее всего в мире... Но если только он сам
пожинает свои плоды... - Лейсо улыбнулся. Старик сказал: «Белые люди обожрались ис­
кусством, их рвет искусством...». И худож­
ник может обожраться своими созданиями...
Он должен их кому-то отдать. Может быть, я
думаю не то и не так. Я мыслю чересчур кон­
кретно, вещно... белые мыслят иначе... Бе­
лые умеют ждать, умеют творить и ждать. Я
ждать не умею, и мыслить вечность я тоже не
умею, а белые мыслят вечность... Они мыслят
301


уничтожение, небытие и мыслят вечность...
Мыслят вечность, не надеясь на собственное
бессмертие и даже не допуская его возможно­
сти. Они очень странные. Эти <белые>. Если
я домыслился до вечности, до беспредельно­
сти, я должен быть бессмертным, иначе... Зачем
она мне, эта беспредельность? Ее существова­
ние только гнетет меня, лишает всякой надеж­
ды понять что-либо до конца... Это философия,
это дело Фини-Фета... Неправда! Все мы ста­
новимся философами в какой-то момент сво­
ей жизни. Философствовать не значит все ре­
шить, все педагогические и книжные ребусы, и
спокойно жить, нет! Быть философ<ом> - это
значит быть в каждый момент готовым к ката­
строфе и к гибели. Суверенитет, - вдруг сде­
лала скачок его возбужденная мысль. - Оба
старика правы: невежественный жрец и хитро­
умный Жан Донне: нас осмеяли и те, и другие...
Социалистический лагерь лишний раз дока­
зал свое свободолюбие и уважение к любой
крохотной нации, капиталисты согласились,
потому что им наплевать на эту смехотворную
зоологическую Гынгуанию, и - все довольны...
- Наша нация!8 - он прислушался к своим
громко и патетически произнесенным словам и
расхохотался. - Наша нация! Разве у меня есть
нация? Разве у меня есть отечество? У евреев,
рассеянных по всему свету, отечество есть. Их
302


отечество: Ветхий завет, Талмуд, Семисвечник, Моисеевы скрижали, Тора, Суббота... Их
отечество - Спиноза, Гейне, Эйнштейн... А мое
отечество - страна песчаных червей, серых и
желтых священных жуков, священных чере­
пах и Давилии-Душилии. Ни священных книг,
ни преданий, ни мифов, ни истории. Что я го­
ворю: история! Если бы колонизаторы не при­
везли нам железных мотыг, мы не знали бы
об их существовании... А ведь руды у нас есть.
Старик софистически доказывал, что мы не
хуже, не глупее белых... вернее, он другое до­
казывал, что белые не лучше нас... Крохотная,
но существенная разница. Нам нечем защи­
титься, кроме этого софизма. А все-таки, белые
не умнее, не добрее, не лучше нас... До сих пор
я мало думал об этом. Теперь я вижу, что ре­
шительно всем своим достоянием я обязан
белым... и у меня нет родины. Я просто дрес­
сированное животное... - Лейсо вздрогнул Какой ужас человеку родиться от животно­
го! - Он улыбнулся горькой, жалобной улыб­
кой. - Дрессированное животное каким-то
чудом превратилось в человека. Тем хуже! Те­
перь вздумали устроить социалистический
питомник двуногих, не ползающих на четве­
реньках, [но - зачеркнуто - ред.] обладающих
руками зверей. У нас и дети больше всего любят
бегать на четвереньках... даже десятилетние...
303


двенадцатилетние... Женщины так и остают­
ся на всю жизнь... Но они, женщины и дети,
очень ловко бегают на четвереньках, невообра­
зимо быстро. Взбираются на деревья, хохочут,
урчат, обмениваются какими-то нечленораз­
дельными звуками. Разве это речь? И все же
и на этом языке появились слова, обозначаю­
щие «жизненное пространство», «храбрый
воин», «божество Жуй-Жри-Всех»... Очень ин­
тересно. Но для слов «красота», «нежность»,
«экстаз», «истина», «гордость», «вдохновенье»
в нашем языке не нашлось звуков, урчащих,
рычащих, воющих... иногда певучих. Мы, ка­
жется, единственное племя, бегающее на чет­
вереньках и рычащее... Впрочем... недавно я
читал, что в Южной Америке, в Бразилии или
в Мексике - не помню, где-то в лесах, ученые
встретили племя, совсем не говорящее, не зна­
ющее огня... - Лейсо безудержно рассмеял­
ся. - Надо этому племени предоставить суве­
ренитет и предложить ему, минуя все ступени
общественного развития, строить социализм».
Он встал и начал ходить в полной темно­
те, легко и грациозно, ступая бесшумно, слов­
но хищник кошачьей породы... улыбнулся
и сказал:
- Звери! Мы видим в темноте, как зве­
ри, очень хорошо видим. Плюс... Но нам не в
пользу. «Что делать нам? - спросил Фини304


Фет. - Что делать нам, изгоям, отщепенцам?
Белые воспитали нас, подняли до себя». - «Нет,
выше себя! - нетерпеливо крикнул Лейсо и
топнул ногой. - Разве я не выше любого само­
го утонченного, самого благородного белого!
Попробовал бы он родиться от обезьяны и пе­
рескочить через все века развития...»
Лейсо задумчиво спросил себя:
- Почему же целому племени недоступно
то, что оказалось доступным Фтырффтыру, те­
перь Фини-Фету, мне и Жану Донне? Конечно,
невозможно. Нас увезли в Европу в раннем де­
тстве... Целое племя не увезешь... В свою семью
белые нас не примут, старик прав,- не примут
нас, своих духовных сыновей. Я знаю, что я
очень одарен. «Из вас выработается не только
замечательный исполнитель, но и оригиналь­
ный композитор», - сказал мне великий му­
зыкант, мой учитель, там... в Европе. Ну, и что
из этого? Белые с удовольствием послушают
мои музыкальные фантазии... потому что они
обожрались искусством, ищут необычайного,
экзотического, поражающего... И вот их по­
разит изысканная лиричность музыкальных
опусов черной обезьяны... Опять вспомнилось
прочитанное в какой-то книге об Африке со­
общение наших современных путешествен­
ников, что кафры9 не выносят запаха белого
человека.
305


Значит, и черные носят в себе этот инс­
тинкт расовой розни, расовой вражды. Когда
какой-то нации слишком опротивеет запах
соседа, начинается война... война враждебных
запахов. Очень благородный, гуманный ев­
ропеец сокрушенно признавался мне, что он
физически не выносит немцев, что его проби­
рает дрожь отвращения, если немец пожмет
ему руку. Странно! Ко мне этот человек очень
хорошо относился... Может быть, это види­
мость. Может быть, после разговора со мной
он принимал ванну. Самое страшное - вну­
шать такое отвращение своему брату-человеку, отвращение темное, стихийное, основанное
на чем-то внеразумном. «Не переносят запаха
белого человека»... А я вот не переношу запа­
ха своих соплеменников. Я испытываю к ним
почти такое же отвращение, как мой знакомый
европеец к немцам. Удивительно! Разобрать­
ся во всем этом я не могу, да и никто не может.
Жить отщепенцем среди своих и среди белых
я не могу. «Истасканный сноб в бардаке требу­
ет негритянку». Истасканные, обожравшиеся
искусством снобы хлынут ордой на концерт
цветного скрипача Лейсо, м<инист>ра культу­
ры в государстве тех, кто ползает на четверень­
ках. Они скажут: «Алло! Черт побери! Здорово!
Пикантно! В ней что-то такое есть, в этой му­
зыке черномазого». Да, они так скажут, потому
306


что в их распоряжении тоже не больше двухсот
слов, как в распоряжении гынгуанца.
Но, кроме двухсот слов, у европейцев есть
Моцарт и Шопен, сложнейшие музыкальные
инструменты, оркестры...
- Красота! - вдруг вскричал Лейсо. - Да
разве может красота царить в таком мире?
А если может, существование ее незаконно,
продажно, унизительно. Ее покупают на час,
как проститутку. На что купят и мою музыку,
а потом спокойно пойдут по своим делам: ос­
вежились и развлеклись. Но красота должна
повелевать, а не развлекать. Не экономическое
равенство осчастливит людей. Людей- черных
и белых, и желтых - сольет воедино Музыка.
Она и сейчас на время объединяет людей во
имя дурных целей: война, патриотизм, нацио­
нализм, социализм... Она объединит когда-то
весь мир во имя свое, во имя красоты... Я не
доживу до этого. Пусть, но я знаю, и с этим зна­
нием я умру.
Лейсо тихо и весело рассмеялся:
- Я умру национальным способом. У меня
есть несколько капель яда нашей богини Давилии-Душилии. Он действует удушающе, но
молниеносно.
Лейсо открыл шкафчик и в темноте нащу­
пал крошечный пузырек.
307


IV
Фини-Фет, оставшись один, сидел, как
Лейсо, охватив голову руками, и думал. И мыс­
ли его, как и мысли Лейсо, были мучительны
и бессвязны. Он с омерзением морщился и
шептал: «Какого пошлого идиота разыграл я
на этом высоком совещании: товарищи, граж­
дане, коллеги, как мы встретим делегацию
наших друзей из социалистического лагеря...
Впрочем, на всех высоких совещаниях разго­
варивают таким же идиотским образом. На
нашем совещании это было особенно смешно,
потому что... это было самое голое правитель­
ство в мире, потому что гынгуанское фырка­
нье и урчанье мы смешивали с выражениями
из международного политического эсперанто:
международное право, суверенитет, феода­
лизм, капитализм, социализм, нация, жизнен­
ное пространство, женское равноправие. Как
глупеет человек, когда, он становится премье­
ром, хотя бы и в Гынгуании. Я с моими белыми
друзьями из социалистического лагеря осво­
бодил Гынгуанию и сразу, минуя феодализм
и капитализм, черт возьми! Ведь мы даже и на
варварской ступени не побывали... Минуя все
преграды и учитывая хозяйственное положе­
ние, обычаи и нравы, и национальную куль­
туру Гынгуании, я ввожу ее, я втаскиваю ее в
308


социалистический рай. Мы вползаем на четве­
реньках в социализм!»
Премьер рассмеялся, но смех его перешел
в стон, звучащий злобой, стыдом и болью:
«Я поехал из Европы на Таити строить социа­
лизм. Проклятый старик прав! И Таити тако­
го не было, оно выдумано Гогеном. Я поддал­
ся на удочку этих лгунов, жрецов красоты,
служителей искусства. Таити! Есть проказа,
Давилия-Душилия, и больше ничего нет. Весь
мир - огромная Гынгуания. Тем лучше. Я ос­
вобожу крошечную Гынгуанию, а с огромной
справятся без меня».
Он на цыпочках вышел в коридор, приот­
крыл дверь в спальню жены. Там было тихо,
прохладно, горел розовый ночник. Большая
кровать жены, а рядом маленькая кровать
сынишки. Оба крепко спали. Фини-Фет ос­
тановился между кроватями, наклонился
над женой:
- Вот моя почти белая жена.
Над сыном:
- Вот мой почти белый сын.
Поднялся во весь рост:
- А я почти белый человек, муж и отец...
И премьер-министр водевильного государства.
Все почти и ничего целиком. Мои гынгуанцы - почти люди.
Он снова наклонился над женой:
309


- Ты очень хочешь в Европу... Тебе страшно
было здесь, среди недочелевеков. Ты боялась,
что наш сын одичает, превратится в зверены­
ша, забудет родной английский язык... - пре­
мьер тихо-тихо рассмеялся, - что из горла его
будут вырываться хриплые, лающие, визжа­
щие, урчащие нечленораздельные звуки, и он
превратится в гынгуанца. Но мы для белых не­
дочеловеки, даже вот в таком культурном виде,
как мы с тобой. Они будут восхищаться нами:
смотрите, чего достиг гынгуанец! Смотрите,
что он совершил, а ведь он гынгуанец... Ты не
увидишь больше ни Европы, ни Гынгуании, а
сын мой избегнет издевательских, хихикаю­
щих похвал. Я освобожу вас... Я освобожу Гынгуанию. Этот негодяй Жан Донне прав. Все
вырождается, все человечество деградирует.
Новые формы, созданные людьми, сразу без­
надежно обветшали, стали безжизненными,
они не прочны, как все искусственное: искус­
ственные ткани, пластмассовые изделия и
пластмассовые теории. Вершина эпохи не на­
учная истина, не сказочный бред искусства,
вершина эпохи - вновь открытая неотврати­
мая смерть... Смерть нового вида... Послед­
него новейшего образца, как сказал бы дурак
Драуши... Я освобожу от этого модного фасона
смерти свою семью, Гынгуанию и себя.
310


Крадучись, он вышел из дома, запер дверь
снаружи, закрыл и все ставни. Потом он пошел
в отдаленный угол сада, там был небольшой
крепкий каменный сарай. Из сарая Фини-Фет
с трудом вытащил три тяжелых ящика.
- Здесь штук пятьсот. Хватит, - пробормо­
тал он довольным тоном. - Пожар... ПаникаГранаты... А мои добрые ползающие родичи
при всяких катастрофах - дожде, буре, стрель­
бе не разбегаются, не прячутся, а сбиваются в
кучу, воют и умоляют о милости свое лучшее
божество Жуй-Жри-Всех. Рчырчау, пользуясь
моментом, шарлатанит, потрясая своими обе­
зьяньими лапами.
Фини-Фет подтащил ящики к калитке, вы­
нес их на улицу, доволок, напрягая все силы, на
довольно близкое расстояние к шалашам гынгуанцев. Вернувшись обратно к дому, он начал
подгребать сухие листья и сучья к стенам свое­
го деревянного «премьерского» дворца. Он не
заметил, всецело занятый своим планом, что
какая-то тень неотступно наблюдала и всюду
следовала за ним с той самой минуты, когда
он вышел из дома. Бесстрашное безумие охва­
тило Фини-Фета, с хладнокровием и самооб­
ладанием маньяка он зажег спичку и поднес
ее к большой куче собранного им хвороста
и листьев.
И ... почувствовал страшную боль в руке,
сжатой кем-то с непомерной силой. Он не
311


вскрикнул, он гибко и злобно обернулся и
узнал Жана Донне. Тот был спокоен и очень
решителен.
- Я так и думал, и не ошибся, - сказал
Жан Донне.
- Что вам надо? Оставьте меня! - по-звериному, с невероятной ловкостью изогнувшись, с
звериным шипеньем свободной рукой ФиниФет выхватил маленький браунинг из карма­
на своих белых брюк. Жан Донне с такой же
дьявольской быстротой, неуловимой для про­
стого глаза, выбил револьвер из руки ФиниФета и холодно, почти брезгливо, произнес:
- Не шипите. Вы становитесь похожи на
самого заурядного гынгуанца, а ведь вы куль­
турный человек, доктор философии и почти
белый.
- К черту! Какого дьявола вам нужно! За­
чем вы шпионите за мной?
- А затем, чтобы вам не удалась ваша
затея.
- Затея! Этой затеей я обязан вам. Вам до­
рога жизнь, ну, и убирайтесь отсюда. Уезжайте,
лакействуйте по кабакам. Не мешайте мне вы­
полнить мой долг.
- Фини-Фет, я не узнаю вас. Вы - руко­
водитель объединенной рабочей партии, вы возглавляющий построение социализма в Гынгуании...
312


- Вы еще смеетесь! Мерзавец!
- Да будьте же вы хоть немножко челове­
ком, а не гынгуанцем. Успокойтесь. Сядем на
травку.
Фини-Фет, обессилев, опустился на траву
рядом с Жаном Донне, который незаметно для
безумца подобрал с травы упавший маленький
браунинг и спрятал его в карман своего крас­
ного фрака.
Фини-Фет заговорил устало, угрюмо, с не­
навистью:
- Вы убедили меня. Сразу поднять на ноги
наше рычащее и шипящее племя нельзя, - сло­
маешь позвоночник. А состояние рабства, это
мерзкое положение пресмыкающегося, тоже
гнусно, невыносимо... Значит, нужно уничто­
жить гынгуанцев. Это будет для них высшим
благодеянием.
- Возможно. Вполне возможно, - равно­
душно ответил Жан Донне, - но я не позволю
вам сделать это.
- Почему?
- Да хотя бы из самой обыкновенной че­
ловеческой жалости. Пусть люди живут,- они
все-таки люди. Авось, со временем из них по­
лучится что-нибудь путное.
- Авось! - с презреньем крикнул ФиниФет. - Я хочу жить не на «авось», а согласно
закону долга и разума.
313


- Закон долга и разума повелевает нам ува­
жать все живущее.
- Прописная истина или <подержанное?>
христианство. Ваш отрицательный анализ
гораздо умнее и доказательнее ваших куцых
убеждений и верований... Уважать все живу­
щее... Зачем же вы мясо жрете?
- Вы правы. Это очень дурно, это отступле­
ние от закона.
- Вы квакер, что ли, или баптист?
- Человек.
- Тьфу! Невзирая на ваши проповеди, я
сделаю то, что задумал. Не вечно же вы будете
сторожить меня.
- Вечно сторожить вас я не смогу, конечно.
Но, если вы не откажетесь, не излечитесь от
мании уничтожения, я убью вас.
- Ха-ха-ха! По закону разума вы должны
уважать все живущее.
- Я убью вас, чтобы спасти наше племя и
даже вашу семью.
- Моя семья не нуждается в спасении...
Моей семье нет места среди этих питекантро­
пов, нет места и в большой белой Гынгуании...
- Вы происходите от этих питекантро­
пов на пятьдесят процентов. Послуша! те,
Фтырффтыр...
- Слушаю, Жан Донне, - с вызывающей
насмешливостью ответил Финн-Фет, - и вы
314


рядитесь в чужие яркие перья, почему же вы
стараетесь уколоть меня этим?
- Я не пытаюсь. Мое европейское имя Жан
Донне напоминает мне о том, что я был ла­
кеем белых людей. Я не хочу забывать об этом,
не хочу особенно доверять высококультурным
белым освободителям. Называйте меня моим
гынгуанским именем - Жугрумбом, мне все
равно. Не имя делает человека.
- А человек делает имя. Весьма правильно
и похвально; достойно, по крайней мере, второ­
го класса европейской средней школы, - изде­
вался Фини-Фет. - Не валяйте дурака, вы луч­
ше меня понимаете, что мир обречен на гибель.
Я только спасаю Гынгуанию от худшего вида
смерти. Я только начинаю, а белые люди про­
должат и закончат эту операцию по уничтоже­
нию выдохшегося человечества.
- А я попытаюсь спасти часть выдохшего­
ся человечества из сострадания. Кроме того, у
меня глубочайшее убеждение, что никто в мире
не имеет права уничтожать мир, несмотря на
всю его подлость, низость, глупость и жесто­
кость. Я - за жизнь, которая готова принять
и вынести все.
- А я - за смерть, которая освобождает
от всего.
- Значит, наши пути расходятся. Очень пе­
чально, ибо я должен уничтожить вас.
315


- Непоследовательно немного, - рассме­
ялся Фини-Фет. - Да и вообще вы непосле­
довательны. Именно вы и должны были бы
приветствовать великий конец, а я - бороться
за социальные идеалы, за нерушимость и це­
лость Гынгуании, вообще за жизнь.
- Нет! Скептики и так называемые цини­
ки, изучившие действительность до всех ее
позорных глубин, больше любят и оберегают
жизнь всего сущего, чем доктринеры-идеали­
сты, вроде вас.
- Кроме «позорных глубин» в действи­
тельности, видимо, ничего и не осталось.
Жизнь исчерпала все формы, все возможно­
сти. В дальнейшем только общедоступное,
дешевое и очень непрочное строительство.
Долой такую жизнь! Долой ползающих гынгуанцев, которым незачем, собственно говоря,
подниматься на ноги, - по существу ничего
от этого не изменится.
- Эти ползающие и рычащие родичи пре­
клоняются перед вами со всем благоговением,
на какое только способны их темные, смутные
души... А вы решили уничтожить их в силу
предвзятой идеи о неизбежности гибели мира.
Чудак. Людям давно известно, что рано или
поздно мир погибнет, а все-таки люди жили и
рождали Джордано Бруно, Коперников и Эйн­
штейнов.
316


- Да. У людей впереди были сотни лет, а
у нас считанные мгновения. Год-два-три, и
наша планета превратится в черную выжжен­
ную пустыню. Прочь!
Фини-Фет внезапно вскочил, желая на­
броситься на Жана Донне, но тот был на­
стороже. Мгновенно он выхватил браунинг
и выстрелил. Фини-Фет упал. В браунинге
осталось два заряда.
Уже рассветало. Жан Донне вышел из са­
да; спокойной, неспешной походкой он напра­
вился к шалашам гынгуанцев. Какие-то су­
щества уже выползали из них. Мужчины шли
более свободным шагом, женщины, скрючен­
ные в три погибели, очень быстро перебирали
руками и ногами по земле. Одинокая, прямая
мужская фигура двигалась навстречу Жану
Донне. Он нахмурился.
- Еще этот. И Рчырчау, и У-Дарь. Я нена­
вижу кровопролитие, а я должен взять на свою
совесть убийство четырех человек.
Министр госбезопасности Драуши уско­
рил шаг и спросил:
- Я слышал какой-то подозрительный
шум. Что случилось?
- Ничего.
- Странно. Я определенно слышал звук
выстрела. По-моему, среди гынгуанцев есть
317


большие приверженцы Рчырчау, их надо изо­
лировать.
- А где сам Рчырчау? - с любопытством
спросил Жан Донне.
- Он у меня крепко заперт. А рядом с
ним возлюбленная богиня Давилия-Душилия. Если бы вы знали, как завизжал этот
старый негодяй, когда увидел свою покрови­
тельницу, свою прелестную соседку. Он при­
жался в угол, чтобы оказаться на приличном
расстоянии от богини.
Мин<ист>р госбезопасности захохотал,
схватился за голые бока. Он по-прежнему был
в своей повязке.
Жан Донне заинтересовался:
- А вы что?
- Я сказал благочестивым и возмущенным
тоном: «Великий жрец, почему вы поднима­
ете такой содом в святилище богини, вашей
заступницы и покровительницы? Вы должны
обратиться к ней с благодарственной молит­
вой». А этот пёс верещит: «Она меня задушит!
Она меня укусит! С ней нужно обходиться
очень осторожно. Почему она не в крепкой свя­
щенной клетке? Почему она так близко? И у
меня нет священного посоха, чтобы усмирить
ее... и нет еды для нее. А голодная она неве­
роятно зла».
Драуши снова гулко захохотал.
318


- Ну? - нетерпеливо спросил Жан Донне.
- Что - ну?
- Она не задушила его?
- Д а нет! Я хочу спросить премьера об
окончательном решении по поводу этого мра­
кобеса. Я мог бы и на свой страх ликвидиро­
вать его, но, вы понимаете, дисциплина, пар­
тийный долг...
Жан Донне перебил отрывисто и пове­
лительно:
- Пойдите и прикончите его. Я уже сгово­
рился с премьером. Старик очень опасен.
Драуши явно обрадовался:
- Вот и прекрасно. Я - сейчас.
Он опрометью кинулся обратно к шалашу
особого назначения.
Через две-три минуты там началась страш­
ная возня. Вопли и омерзительные визги ста­
рика, хохот Драуши раздавались на всю улицу.
Жан Донне вздрогнул в приступе непреодоли­
мого отвращения.
- Это, кажется, называется макиавеллиз­
мом. Сейчас я пущу в расход и палача.
Гынгуанцы, выползавшие из шалашей,
падали перед Жаном Донне, прижимаясь ли­
цом к земле.
- Идите и соберите всех людей. Я скажу
вам важное и нужное. Приходите все сюда.
Быстро!
319


Гынгуанцы проворно побежали по шала­
шам. Бегали и ползали они с фантастической
скоростью.
Все еще хохоча, Драуши вышел из шалаша.
- Готов! Как он визжал, ну, как он визжал!
Он валялся по земле, он корчился от страха. Он
умолял оставить ему жизнь и убить змею. Ка­
ков? Я с ужасом верующего возмутился: «Как!
Убить милостивую и грозную богиню! Навлечь
ее гнев на весь гынгуанский народ! Опомнись,
великий жрец, ты впал в нечестие, тебе придет­
ся искупить его в объятиях богини...»
Драуши даже присел от хохота.
Внезапно став серьезным, он конфиденци­
ально шепнул:
- А эту стерву-богиню я тоже того... Она
может и на нас наброситься. Конечно, ее можно
было бы подарить или продать нашим белым
друзьям, но с этой сволочью трудно ладить, она
очень коварна, а народ наш < - > крайне темный
народ. При любом реакционном выступлении
эту мерзавку могут использовать.
- Хорошо сделали. Вы вообще человек
сметливый и остроумный.
- Хотите посмотреть на великого жреца?
Распухший, с высунутым языком... Вот все они
таковы, эти попы, и черные, и белые. Толкуют
о богах, о жертвах, а сами с своим богом стара­
ются не сталкиваться близко...
320


Он снова захохотал.
-Д а ! Самое главное. Дней через десять
прибудет делегация.
Мой радист связался с ними. А через не­
делю мы получим красный материал для тор­
жественной манифестации и для украшений.
Каковы темпы?
Он с наивной хвастливостью заглянул в
глаза Жану Донне. Тот невольно отвел взгляд.
«Жаль уничтожать этого дураковатого па­
ренька, что-то детское в нем есть, н о ... очень уж
идеен и бдителен».
Он досадливо нахмурился, пока Драуши
болтал что-то. - Еще радист. Я совсем забыл о
нем. Белый. Трус, болтун, пьяница, распутник,
мелкий негодяй! Прикончить!
Гынгуанцы бежали, прыгали и ползли
отовсюду.
- Что это? - с испугом и удивлением крик­
нул Драуши и схватился за свой наган.
- Да так. Маленький митинг, - успокоил
его Жан Донне.
Неизвестно откуда тяжело выпрыгнул
У-Дарь.
- Воины! - зычно пролаял он. - В поход!
- Да нет. Просто небольшое народное со­
брание.
- А-а! - недовольно проворчал У-Дарь. Говорильня? Ну, это не мое дело.
321


Он круто повернулся и пошел прочь, но
тут же замедлил шаг, видимо, какая-то мысль
зашевелилась под его толстым, крепким чере­
пом. Он вернулся.
- Я останусь. Я поставлю вопрос о жизнен­
ном пространстве на всенародное голосование.
Я поведу армию на племя Ай-Вай.
- Черт знает, где это племя... да и сущест­
вует ли оно. По всей вероятности, это выдум­
ка Рчырчау. Это он уверял, что боги покро­
вительствуют племени Ай-Вай, и оно очень
много пьет, ест и спит, потому что почитает
Давилию-Душилию и совершает человеческие
жертвоприношения. Это вранье, - объяснил
Жан Донне.
- Как не существует! Не капайте мне на
мозги. Племя Ай-Вай на три луны ходьбы от­
сюда, - запальчиво крикнул У-Дарь, - и вообще
не суйтесь в дела министерства обороны. Ваше
дело - портить бумагу, обмениваться нотами
с Ай-Вай, а мое дело - добыть для Гынгуании
территорию... Наша страна слишком бедна,
развернуть промышленные предприятия не­
где, и нет материальных возможностей... Вой­
на с Ай-Вай доставит нам эти возможности... Я
вчера беседовал с министром промышленно­
сти торговли обо всем этом. Там, где живет АйВай, есть высокие деревья с очень вкусными
плодами. Там много красивых женщин... Мы
322


заставим айвайцев работать, и мы построим у
них социализм...
- Гынгуанцы! - заорал У-Дарь собрав­
шимся разрозненным кучкам мужчин и жен­
щин. - Объединяйтесь! Внимание!
- Он взбудоражит нам весь народ, - тре­
вожно шепнул Драуши Жану Донне. - А деле­
гация едет, а мы должны вплотную заняться
важнейшими государственными делали.
Рука Драуши все еще сжимала ручку нага­
на. Жан Донне глазами указал ему на эту руч­
ку и значительно сощурился.
У-Дарь величественно обозревал собрав­
шихся, повернувшись спиной к своим собесед­
никам. Драуши выхватил наган и приложил
дуло к тупому затылку министра обороны.
Испуганная толпа шарахнулась в сторону
от грянувшего выстрела и сбилась в одну кучу.
Настал момент и для Жана Донне вторично
воспользоваться своим браунингом.
Драуши без звука рухнул рядом со своим
политическим врагом.
- Народ! - мощным голосом крикнул Жан
Донне гынгуанцам, сбившимся еще теснее и с
боязливым ужасом смотревшим на происхо­
дящее. - Народ, не бойся! Для тебя наступит
более легкая жизнь. Здешние боги и вожди
все умерли. Больше здесь нет богов. Поэтому
я уведу вас отсюда к другим богам, великим
323


и добрым. У вас будет, что есть, и у вас будет
вода, чистая, очень вкусная вода.
При последних словах гынгуанцы кучей
начали приближаться к Жану Донне, хотя еще
очень опасливо.
Какая-то согнутая чуть не пополам стару­
ха хрипло спросила:
- А там нас не будут жарить в пищу богам?
- Нет, те боги не любят жареных гынгуанцев, они любят живых, а еще они любят зе­
леный лес, хлеб и плоды, которые я привозил
вам. Помните?
Толпа одобрительно заурчала. Желуд­
ки гынгуанцев, очевидно, были памятливы и
благодарны. Но дряхлая женщина выразила
подозрение:
- А ты не заведешь нас и не бросишь нас в
жертву Рчырчау?
- Рчырчау мертв. Разгневанная богиня Давилия-Душилия убила его и умерла сама.
Толпа содрогнулась от ужаса.
- Чего вы испугались? Давилия-Душилия
была плохая богиня. Ее смерть - для вас боль­
шое счастье. Теперь мы пойдем к очень слав­
ным богам. Это двадцать дней пути отсюда...
Далеко. Но мы доберемся. Мы можем терпеть
голод, холод. Мы можем мчаться, как стрела
из лука, а если нужно, ползти, как черепаха.
Берите ваших детей, еду, если она есть у вас,
324


и пойдем. Я не так давно нашел это место.
Оно далеко от всего и от всех. Тамошние боги
ждут нас.
- А белые? Они отыщут нас. Они прилетят
на своих железных богах-птицах.
- Я знаю белых. Я сумею солгать им. Я
буду очень много лгать. Я спрячу вас в лесу и
встречу белых. Скорей! Да! Выкопайте боль­
шую яму, мне нужно уложить туда двух людей
и три ящика, большую, большую яму.
Не в нравах гынгуанцев было спрашивать,
что это за люди и что за ящики. Они принялись
за работу покорно и весело. Только один старик
с лукавыми, острыми глазами, морщинистый,
с движениями, полными небрежного естест­
венного достоинства, спросил:
- А ты останешься с нами? Ты привык к бе­
лым людям, и ты уедешь к ним. Племя погиб­
нет, потому что потеряет страх перед вождем и
перед богами.
- Я останусь с вами, я никуда не уеду, - тя­
жело вздохнул Жан Донне.
Он направился к жене премьера. Перепу­
ганный белый радист остановил его, упал на
колени.
- Оставьте мне жизнь! Драуши убит, я ви­
дел. Я побежал к премьеру и нашел его мерт­
вым. Жена премьера в большом горе. Она со­
бирается в Европу с детьми и слугами. Я уеду
с ними. Не убивайте меня. Я буду молчать.
325


Я скажу, что я ничего не видел и не слыхал...
Меня заберет делегация. Пощадите!
Он ползал на коленях и плакал.
Жан Донне вздохнул: «Если бы он меньше
плакал и меньше елозил коленями по пыли, я
бы отпустил его. Но он трус и дурак, наиболее
опасная категория людей».
- Встаньте и идите, - сурово сказал он ра­
дисту, - вы уедете в Европу.
Радист начал благодарить, заикаясь и пла­
ча уже от радости.
Жан Донне поморщился:
- Ну, ступайте же скорей! Не задерживай­
те меня!
Радист быстро отошел. Пуля угодила ему
в затылок.
«Остается жена Фини-Фета... Самое тяже­
лое и неприятное дело».
Он решительно зашагал к комфорта­
бельному коттеджу Фини-Фета, утопавшему
в саду.
- Кто убил моего мужа? Что здесь проис­
ходит? - рыдая, бросилась к нему жена ФиниФета, красивая, очень изящно одетая женщи­
на, плод законного брака белого и мулатки.
- Сударыня, советую вам с делегацией бе­
лых уехать в Европу, а о происшедшем молчать.
Это будет самое разумное. Главы правитель­
ства перессорились и перебили друг друга...
326


Племя отсюда уходит. Его испугала свобода на
европейский лад. Вы скажете европейцам, что
крепко спали и не слыхали, что здесь делается.
А проснувшись, обнаружили в саду труп свое­
го мужа, а племя ушло, похоронив остальных,
ибо м<инист>р госбезопасности и м<инист>р
обороны тоже убиты... Я покажу вам их мо­
гилы. Великий жрец умер, ужаленный змеей.
К такой смерти приговорил его Драуши, - лю­
безно улыбнулся Жан Донне.
Жена премьера вздрогнула:
- Бежать отсюда... из этого ужаса! Ах,
скорей бы пришли белые.
Страх победил в душе этой женщины даже
горе из-за гибели мужа, которого она очень
любила.
-Д а . Я вовремя благоразумно скрылся
от этих безумцев. А они, видимо, начали по­
дозревать друг друга в общеизвестных белых
пороках: в стремлении к диктатуре, в измене
учению партии... Да мало ли чего еще. Вчера на
совещании м<инист>р обороны требовал вой­
ны во имя жизненного пространства для Гынгуании, а жрец настаивал на возобновлении
человеческих жертвоприношений, запрещен­
ных белыми колонизаторами.
Жена премьера, ошеломленная, ничего не
понимающая, молчала.
Понизив голос, Жан Донне спросил:
327


- А где тело покойного Фини-Фета?
- Мы его положили на его постель, - таким
же голосом, пониженным и скорбным, ответи­
ла жена премьера.
Она ввела Жана Донне в спальню ФиниФета. Тело доктора философии лежало на его
кровати, покрытое до подбородка белой про­
стыней. Бледно-шоколадное лицо премьера
стало бледно-лимонным. Важное спокойствие
выражали застывшие черты этого лица: ни
возмущения, ни горькой иронии, ни трагиче­
ских замыслов, ни безнадежности.
Жан Донне остановился, подойдя вплот­
ную к постели, и начал всматриваться в чело­
века, убитого им, Жаном Донне: «Посмертная
маска была бы прекрасная... Не уступила бы
посмертной маске Бетховена. Он был таким
же стихийным, бурным существом, как вели­
кий немец. Какое безмятежное величавое до­
стоинство... Он что-то узнал за гранью жизни.
Что он узнал? - Жан Донне низко склонился
перед усопшим.- Если бы ты смог уничтожить
весь мир, всю огромную Гынгуанию, я всецело
был бы с тобой, я стал бы твоим помощником...
но взорвать этот детский сад, этих младен­
цев, - тут я пас! И я уничтожил тебя, ценней­
шего из людей... не только малой, но и большой
Гынгуании. Прости!»
Он еще раз низко поклонился недвижному
телу и вышел.
328


Жена премьера вышла за ним. В коридоре
она нерешительно, запинаясь, заговорила:
- Я и в действительности ничего не знала
и не слыхала. Я сплю очень крепко. А слуги до
смерти перепугались. Они слышали какой-то
шум, выстрелы рано утром, но никто из них
не вышел на улицу. Так что я даже не солгу де­
легации...
- И прекрасно! - успокоил ее Жан Дон­
не. - Уезжайте и будьте счастливы.
Про себя он подумал: дрянная бабенка.
Шкурница. Настолько труслива, что боится
дознаться, отчего же и кем убит ее муж.
- А вы куда? - опять запнувшись, спроси­
ла жена премьера.
- Я пойду с племенем. Надо же увести его
куда-нибудь. Европейцы могут подумать, что
несчастные гынгуанцы сами расправились со
своим социалистическим правительством...
А они вылезли из шалашей, когда все было
кончено.
- Да, вы правы! И как все это ужасно!
Женщина зарыдала.
Жан Донне поцеловал ей руку и с облегче­
нием удалился.
Он шел медленно, рассеянно глядя по сто­
ронам. Вдруг он остановился, завидев в тени
огромных, но сухих, каких-то скрипящих де­
ревьев фанерную хижину Лейсо. «А об этом я
329


забыл, - укоряя себя, подумал он. - Его не вид­
но и не слышно».
Спешными шагами приблизился он к хи­
жине. Дверь была открыта.
Две скромные, почти пустые комнаты. Жан
Донне оглядывался с любопытством:
«Странно! Такой поклонник красоты жи­
вет в келье анахорета. Скудость, почти бед­
ность, пустота».
- Но ведь так и должно быть! - вдруг вос­
кликнул Жан Донне, - он не гедонист, не эпи­
куреец, не любитель пожить в свое удоволь­
ствие. Он строг, как всякий истый, настоящий
жрец, священнослужитель. Он преклоняется
перед Высшей Красотой, а не перед изящными
побрякушками и эстетическими игрушками.
Но почему здесь такая неестественная, тяже­
лая тишина? Где он?
Дверь во вторую комнату была приот­
крыта. Жан Донне вошел туда. Низкий столик.
Стул. Складная кровать. На ней лежал, стран­
но изогнувшись, Лейсо. Лицо его было обраще­
но к стене. «Изогнулся как будто окостенел...
Спит в такой... неудобной позе?»
Жан Донне почему-то на цыпочках подо­
шел к постели. Ему было страшно.
«Как неподвижен Лейсо и как изогнут», - в
который раз уже с какой-то жутью сказал себе
Жан Донне. И вдруг он вскричал:
330


- Он мертв! Он мертв!
Горькая гримаса не то боли, не то презре­
нья застыла на лице умершего.
- Состраданье к живым или к себе? - вслух
спросил Жан Донне. Опустошенье, тоска, го­
ре -- все это в одну сотую секунды ощутил Жан
Донне и тяжело опустился на стул.
«Такого несчастья, вероятно, никогда уже
я не испытаю. И этот... Лейсо. Если Фини-Фет
был умнейший и сильнейший, то этот - пре­
краснейший, тончайший, драгоценнейший из
живущих. Он тоже мертв. Вина и за эту смерть
ложится на мои плечи. Почему? - неотступно
думал он, глядя на горькую гримасу мертвого
Лейсо. - Почему? Почему он умер? И почему
тот величав и спокоен, а этот страдает даже и
перейдя грань? Потерял веру в своего бога или
видит судьбу мира, который от этого бога от­
рекся? Как знать!»
Он увидел пузырек на столе.
- А! Давилия-Душилия! Она получила
сразу две жертвы, богатые жертвы.
Долго не мог он выйти из этой комнаты.
Смертная тишина ее гипнотизировала Жана
Донне. Он думал о многом, он сомневался во
всем, даже в себе.
«Итак, я убил двух лучших людей... Гынгуании, - он улыбнулся какой-то мертвой
331


улыбкой, - а спас человеческое стадо. Прав я
или не прав? Не знаю».
- Да еще эти!- он чуть не рассмеялся нехо­
рошим смехом, - по-своему, тоже выдающие­
ся люди: симпатяга Драуши и бравый У-Дарь!
Если бы такая ситуация повторилась, как бы
я поступил? - неожиданно спросил он себя
вслух. И не мог ответить.
Тяжело качнулся со стула, наклонился над
Лейсо, поцеловал его в лоб и тихонько вышел
из комнаты.

Лейсо похоронили отдельно под большим
деревом, единственным зеленым из всех дере­
вьев, окружавших его хижину. Три ящика и два
тела осторожно были спущены в одну яму. Жан
Донне увел племя в обетованную землю.
Через несколько дней явилась делегация.
Вместо свободного государства белые нашли
опустевшие жалкие шалаши, а в красивом до­
ме, окруженном оградой и пышным тенистым
парком, - перепуганную рыдающую жену пре­
мьера и перепуганных слуг. Женщина ничего
путного не могла рассказать им. Она твердила:
- Как я рада, что вы приехали: увезите
меня в Англию к отцу.
- Где же Гынгуания? Где правительство? спрашивали они ее в крайнем изумлении.
332


- Не знаю. Все пропали в одну ночь.
Я крепко спала, слуги тоже. А утром мы нашли
убитым моего мужа, Фини-Фета. А кругом
была пустота.
Делегация взяла с собой жену Фини-Фета.
Труп своего мужа она увезла в Европу.
Говорят, что организуется научная экспе­
диция на поиски исчезнувшего без следа гынгуанского народа.
2 9 /V II-8 /V III57 г.
П ри м еч ан и я

Рукопись публикуется впервые.
Несколько слов о том, что собой представляет
источник.
Общая тетрадь в линейку, коричневая, в твер­
дом коленкоровом переплете.
На 1-й сторонке переплета, вверху, рукой того,
кто изымал тетрадь при обыске или следователем,
чернилами написано: ЗАПОЛНЕН 81 ЛИСТ.
На форзаце, тоже чернилами: ЛМИвТУ2152/6.
На первой странице рукой автора вписано на­
звание (без кавычек): ОСВОБОЖДЕНИЕ ГЫНГУАНИИ.
В нижнем углу страницы, справа, стоит фиоле­
товый штамп: «ХНИИСЭ. ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДО­
КАЗАТЕЛЬСТВО».
Это - о внешнем виде. А теперь о более сущес­
твенном.
333


По всему видно, что повесть создавалась стре­
мительно, буквально на одном дыхании. Обратите
внимание на проставленные в конце текста даты:
29 июля 1957 года рукопись начата, 8 августа окон­
чена. И нет никаких оснований думать, что автору
довелось хотя бы перечитать написанное. Отсю­
да - естественные огрехи, описки, сокращения в
словах, зачеркивания.
Вот некоторые из них.
На первой странице тетради, в первом абзаце,
автор, сообщая о численности населении вымыш­
ленной страны, пишет сначала, как будто, 4759 че­
ловек; затем четверку решительно переделывает
на единичку, и тут чернила смазывают цифру и
без сомнений читается только 759. Однако где-то к
середине этой фантастической повести автор упо­
минает, что гынгуанцев было ««около 7000». И это
повторяется дважды - словами и цифрой. Чтобы
не путать читателей, редактор позволил себе ««при­
нять эту численность населения за основу» и при­
вести к одному значению с первого до последнего
упоминания.
Такая же ««подвижная» ситуация с именами
вымышленных персонажей. Некоторые из них пи­
сались автором на разных страницах по-разному.
Пришлось унифицировать, опираясь на самые пер­
вые варианты,- когда А.Б. их только что придума­
ла, а затем учесть, какое написание преобладает в
тексте.
Всем, кто пытался разгадать почерк, особенно
сложно было сказать определенно, какое же имя
334


придумала Баркова министру иностранных дел
Гынгуании: Дольи? Долне? Или...? Подсказали два
момента внимательного прочтения повести, содер­
жащие намек, (см. с. 300 наст. изд.). Стоило после
этого обратиться к словарю французского языка,
чтобы, заручившись его поддержкой, по-новому
всмотреться в причудливый торопливый почерк,
изучить особенности написания и способы соеди­
нения автором гласных и согласных и получить за­
ветное имя министра: - Донне.
Все фамилии в прозаических вещах Барко­
вой - говорящие. Это надо иметь в виду. Еще не весь
«сундук рукописей» исчерпан. Будущим исследо­
вателям творчества человека, не получившего при
жизни возможности лично подписывать свои про­
изведения в печать, хочется пожелать предельно
внимательно и бережно вчитываться в автографы,
чтобы в полной мере помочь реализоваться зало­
женным в них творческим замыслам. Старые руко­
писи, чудом уцелевшие в «грозовые», как сказала
бы Анна Александровна, времена, пережили чрез­
вычайные исторические ситуации и достались в
наследство новому поколению словно застигнуты­
ми врасплох: автор не имел возможности вернуть­
ся к черновым наброскам, улучшить, отредактиро­
вать, развернуть повествование. Автор не сдавал
свои произведения в издательство. Можно сказать
Его Величество Случай впустил нас в сокровенные
закрома творческой личности. И это, безусловно,
требует особой деликатности.
335


***

1 (Уурбры - гынгуанские черти) - здесь и далее пояснения,
заключенные в круглые скобки, даны автором
2 Разве у нас День Убийства Кабана... - Гынгуания - госу­
дарство вымышленное, но у народов Африки, да и других
континентов, действительно существуют разнообразные
ритуалы, связанные с этим животным.
3 [С такой же быстротой, с какой] - начало фразы, кото­
рое было зачеркнуто автором явно в спешке, и ничем не за­
менено. Восстановлено в прямых скобках.
4 Слыхали вы о законах Ману... - законы Ману - предпи­
сания и правила, регламентирующие поведение индийца в
частной и общественной жизни в соответствии с религиоз­
ными догматами Брахманизма.Приписываются мифичес­
кому прародителю людей - Ману.
5 За оскорбление Ганумана... - Гануман (Хануман) - муд­
рый вождь обезьян. Играет очень видную роль в известном
индийском эпосе «Рамаяна». Почитается как полубог.
6 ...возмущенно воскликнул Лейсо (имя министра культу­
ры) - ремарку в скобках, похоже, Баркова сделала по ходу
для себя, чтоб не запутаться в участниках диалога.
7 - Жан Донне, - неожиданно услышали министр иност­
ранных дел и премьер голос Лейсо, - значит <Жан, подай­
те!»... - по-французски donner - дайте, подайте.
8 - Наша нация! - он прислушался... - здесь и далее в текс­
те подчеркнуто автором.
9 ... кафры не выносят запаха белого человека. - Кафры наименование, данное в XVIII веке бурами народам банту в
Южной Африке.


СТАЛЬНОЙ МУЖ
I
В сентябре 1922 года я сказала моему хо­
рошему знакомому, величайшему из ученых
нашей эпохи, равному только Эйнштейну, не­
известному в такой же степени, как великому,
инженеру-электрику и химику:
- Я окончательно решила. Делайте мне
стального мужа. Ясно вижу, что мой скверный
характер и моя не первоклассная наружность
послужат неустранимой помехой для романа
с настоящим одушевленным представителем
другого пола. Те, кто мог бы полюбить меня,
мне даже не нравятся, а те, в кого я влюбляюсь,
отвечают мне глубочайшим равнодушием или
мотивируют свой отказ «недостатком духов­
ного единения», «разницей взглядов и убеж­
дений» и ни за что не хотят признать любви
вне программ и классов. Психология мне на­
доела. Повторяю вам: сделайте мне стального
мужа.
337


Маленький старичок, огромнолобый, со
скромно и трусливо прилепившейся ко лбу
крохотной остальной частью лица, поднял го­
лову от чертежей, и я увидела бледно-голубые
глаза с просверленными чем-то узенькими,
вероятно, очень глубокими, дырочками чер­
ных зрачков и толстую изогнутую морщину,
пересекавшую лицо над бровями и перено­
сьем, место, где, очевидно, приклеилась не­
счастная, съёженная и жалкая рабыня диктаторалба - нижняя часть лица.
- Во-первых, это будет не стальной муж.
В его состав войдут многие физические и хи­
мические элементы; во-вторых, вы употреби­
ли слово «одушевленный», что оно означает?
Слово это - кожный покров, форма вещи. Где
вещь, называемая словом «одушевленный» «душа»? Будьте осторожны со словом. По­
мните: существуют только реакции на внеш­
ние раздражения, только явления простран­
ственные, слышимые, видимые, осязаемые.
Все остальное - выдумки доисторического
времени. Психологии нет. Вы этого не по­
нимаете, сентиментальная, опоздавшая ро­
диться дочь рабской эры. Да здравствует си­
стема «органических движений», к которой
стремимся мы.
- Да ведь - органических. А стальной муж,
которого вы приготовите для меня в вашей ла­
боратории, - нечто механическое.
338


И опустила глаза под отравленными лан­
цетами черных зрачков инженера.
- Нечто механическое! - восклицает про­
фан и моргает. - Мы знаем, в какие тихие,
осиянные луной, надушенные цветами, мис­
тические области влечет вас слово «органиче­
ский», которое вы не понимаете. Органиче­
ское - это для вас то, что не механическое, то
есть психическое, панпсихическое и, наконец,
божественное.
- Ну, хорошо. Я не осмеливаюсь спорить
с вами, тем более что сама прибегаю к вашей
помощи. Все-таки скажите: стальной муж бу­
дет... Ну, чувствовать, переживать, как настоя­
щие живые люди, любить, узнавать...
- Я дам ему самую лучшую организацию.
Я наделю его всеми органическими движения­
ми, выражающими так называемые «эмоции»:
любовь, ненависть, страх, нежность и так далее.
- Ну, а умственный аппарат, интеллекту­
альная сторона?
- Он будет читать, говорить на разных
языках; я наделю его убеждениями, какими
вы пожелаете. Словом, ваш муж представит
нечто более совершенное, чем все люди, рож­
денные обыкновенным способом. Уж одно то,
что прочности я придам ему на сто процен­
тов. Вместо жидкой, испорченной, инертной
человеческой крови я волью в сосуды ваше339


го мужа электрические токи силы, способной
уничтожить целый маленький городок. Сталь
и электричество. Тонко и совершенно устроен­
ная электрическая станция внутри и эластиче­
ский синтез десяти последних простейших от­
крытых мною элементов снаружи - вот весь
ваш будущий муж.
- Как! Ни крови, ни пищеварения, ниче­
го? Это ужасно. И притом это может вызвать
подозрения: человек, который никогда ничего
не ест. Неужели вы не пробуете усовершенс­
твовать ваш способ приготовления этих лю...
этих машин?
- Это наиболее усовершенствованный спо­
соб. Знайте: будущее принадлежит людям с
электрической станцией вместо неопрятного
комка мяса, именуемого сердцем.
- Людям. Это не люди - это машины, это
же машины. Как вы не видите, сумасшедший
чудак?
- Это - организмы высочайшей стоимо­
сти. Это - последняя ступень культуры, это наши наследники. Если бы я имел материаль­
ные средства, все необходимые препараты,
приборы и машины, я сделал бы тысячу таких
организмов, заставил бы их завоевать мир, на­
учил бы создавать себе подобных и убил бы
себя. Моя миссия, выражаясь феодальным
языком, была бы выполнена.
340


- Позвольте, позвольте. А революция? В
своем ученом безумии вы забыли о пролета­
риате. Чем займутся ваши машины в будущем?
- Пролетариат - могильщик буржуазии,
а стальной человек - могильщик старого
мясного человечества. Пролетариат очищает
путь этому проэлектризованному, бессмерт­
ному организму, лишенному классовых, на­
циональных и расовых признаков.
Дальнейшие слова, я уверена, были не ска­
заны, а нацарапаны на моей барабанной пере­
понке отвратительными зрачками старика.
- Зачем же вы с вашими «ужасами» и «от­
вращениями» обращаетесь ко мне? Вам нуж­
на машина любви? Я вам приготовлю ее. Сам
по себе этот факт показывает, что люди «оду­
шевленные» превращаются в досадный, скуч­
ный, непортативный и неэкономный архаизм.
К делу. Какие убеждения и занятия вы хотите
предоставить вашему мужу?
- Пусть у него будут художественные на­
клонности, но отнюдь не в литературном на­
правлении. Я не хочу, чтобы машина торже­
ствовала там, где я, живой человек, потерпела
поражение. Пусть он будет, ну, например, ар­
тистом. Сумеете ли вы придать ему соответ­
ствующую группу движений?
- Группа очень несложная. После приятия
речевых комплексов партнера подымать руки,
341


вопить, бить себя в грудь и падать на колени...
Он будет знаменитым артистом. Дальше?
- В смысле убеждений... Я не хотела бы
иметь мужа одинаковых со мной взглядов.
Это скучно. Но я терпеть не могу людей, кото­
рые изо дня в день твердят одно и то же и на­
зывают это устойчивостью мировоззрения.
Нельзя ли устроить стальному мужу целую
клавиатуру убеждений от ярко материалис­
тических до сентиментально-либеральных?
Исключите только экономический материа­
лизм и коммунизм. Слишком много чести для
машины.
- Я все это сделаю. Вы будете заводить ва­
шего мужа сообразно вашему желанию и на­
строению.
- Заводить... Но как? Часто? Каждые сут­
ки, каждый час, или?..
- Можно завести на несколько лет, но вы
говорите, что любите разнообразие, значит, за­
водите на день, на два, на неделю. Я укажу вам
точку на лбу, которую нужно будет соответ­
ствующим образом нажимать.
- Ну, а любовь? Это деликатный, но самый
важный вопрос. Вообще это все неестественно.
«Заводить», «нажимать точку на лбу», вся эта
механическая канитель...
- На любовь также можно заводить. По­
средством поцелуя в губы вы раздражаете
ток, идущий...
342


- Покорно благодарю. Этак всякая шальная
баба примется заводить, а носить рога, извини­
те за выражение, от машины я не согласна.
- Я вам гарантирую полную верность ва­
шего будущего мужа, я усложню механизм.
Только путем давления на определенную точ­
ку правого плеча вы приводите в действие
аппарат губ. По исчерпании данной группы
движений вы прекращаете работу, надавливая
опять-таки на определенную точку затылка.
- Да. Путаница изрядная. Все это надо вы­
зубрить, как таблицу умножения.
- Что касается «неестественности», то со­
ветую вам не забывать, что большинство «оду­
шевленных» мужчин заводится поцелуями
ничуть не хуже презираемой вами машины.
Но состав всех движений, входящих в эту
группу, вы потрудитесь изложить мне подроб­
но в письменном виде. Я - ученый, холостяк,
знаю все это лишь в общих чертах, а ваша пси­
хология и одушевленность достигли, кажется,
здесь апогея.
- Гм, хотя мне и не совсем удобно писать о
таких вещах, но я постараюсь...
- Может быть, вы захотите видеть сам про­
цесс производства?
- Нет. Я знаю, что он будет стальной, и
...С меня довольно сего сознанья1.
А скоро он будет готов?
343


- Через месяц. Подождите вставать. На­
ружность?
- Ах да! Высокий рост, седеющие волосы,
чуточку вздернутый неправильный нос, из
тех, что называются пикантными, и непремен­
но пенсне.
- Хорошо.
II
Ровно через месяц я прогуливалась по мос­
ковским улицам уже не в одиночестве. Под
руку меня вел стальной муж.
Работа была великолепна до жуткости. Ря­
дом со мной выступал упругим, победитель­
ным шагом самодовольный, твердый, уверен­
ный красавец-мужчина. Мне улыбались совсем
живые яркие губы; я слышала звучный голос
и чувствовала, как здесь, рядом, напряженно,
ровно и мощно билось электрическое сердце
моего мужа. Всю мою сентиментальность, оп­
ротивевшую мне, все мессианистические чая­
ния, и личные, и социальные, весь интеллек­
туальный либерализм, все поползновения к
чревовещаниям, почему-то получившим у нас
наименование пророчеств, я проецировала в
машину, сделанную по моим указаниям.
Теперь я с наслаждением слушала ровный,
властный голос моего стального мужа.
- Дорогая моя. Художник может жить
только с затаенной глубоко верой в примат ис­
344


кусства над жизнью. Все мы начинаем якобы
от жизни, но затем неуклонно часть поглощает
целое. Искусство выше жизни уже потому, что
оно предвосхищает действие сил, в жизни еще
не вырвавшихся из инертной спящей потен­
ции. Футуризм - искусство-ремесло - не­
что глубоко противоестественное, противо­
речащее логике мирового творчества.
Я сжала руку моей возлюбленной глупой
машины и ощутила биение электрического
пульса.
- Голубчик, это - софизм жреца. Религия
умерла, а твои инстинкты священника тол­
кают тебя к поискам Абсолюта. Из художест­
венного творчества, куда до сих пор не проник
скальпель точных наук, ты делаешь себе бога.
Почему ты так яростно ненавидишь футурис­
тов? Они убили теологию искусства, а технику
его превратили в общедоступную вещь. Изучи
технику - и ты станешь художником.
- Зачем ты говоришь то, чего не думаешь?
Художник ведь прежде всего - пронзительно
ясный интеллект и напряженная эмоция. В
продуктах его творчества остаются следы того
и другого. Этим произведение искусства выхо­
дит из разряда только технических предметов.
Да и что такое машина без рабочего, аэроплан
без авиатора? Творческий дух, задавленный
материей, теперь понял, в чем заключается его
зависимость от нее. В будущем - царство духа.
345


И пролетарская революция - правда, надежда
и мука всего мира - помимо воли своих вождей
приведет к воскресению мертвых, к торжеству
святой поруганной Психеи, Софии, Души.
Электрические искорки поблескивали за
пенсне моего стального мужа. К счастью, стек­
ло не электропроводно, и я с несколько наглой,
даже для жены, усмешкой отпарировывала его
взгляды.
Совместная жизнь с машиной, одаренной
самыми трогательными и дерзкими иллюзия­
ми одушевленных существ, задавала роскош­
ные пиршества моей неисправной циничной
насмешливости. Остатки моих принципов ис­
крошились в мелкую пыль объятиями этого
красавца-механизма, до того кружащими го­
лову, до того проникнутыми так называемыми
«эмоциями» нежности, страсти, восторга, что
порой я сомневалась:
- Да полно: машина ли это? Не обманул ли
меня старый прохвост?
Но легкий нажим на чуть осязаемую вы­
пуклость затылка, и «эмоции» любви пре­
кращались. Машина отдыхала. Замедлялось
биение электрического сердца. Поэты доисто­
рического времени с ужимками провздыхали
бы о моем муже:
- Блаженное любовное утомление овеяло
его своими прохладными крыльями.
346


И в данный момент, позабавившись вдоволь
чревовещаниями, я с шутливой лаской прикос­
нулась рукой к его лбу, надавив интеллектуаль­
ную точку в желательном направлении.
Стальной муж улыбнулся мне, замолчал,
заглянул в витрину, мимо которой мы проходи­
ли, крепче и нежнее сжал мой локоть и загово­
рил тоном избалованного женщинами, устало­
го, но еще сильного и жадного, равнодушного к
«началам и концам», интеллигентного вивера2.
Механизм действовал.
- Милочка моя, право, иногда взглянешь
кругом: на солнце, на снег, на румяные от мо­
роза щеки женщин, услышишь какой-нибудь
надтреснутый вальс в кафе, и решишь: вот
это жизнь, вечная и непреходящая. Все ос­
тальное - вздор. Все остальное от лукавого.
Согласна? А? Ха, ха, ха. Ты совсем глупенькая,
педантичная девочка, морочишь меня гимна­
зической философией и большевистским ри­
горизмом. Да ведь и твои коммунисты прежде
всего люди, интеллигентные, милые и любя­
щие пожить.
Я сконфуженно остановилась, обожжен­
ная поцелуем моего расшалившегося стально­
го мужа.
- Ты с ума сошел. На нас смотрят. И потом
ты непоследователен. Сейчас, за минуту до
347


твоих последних слов, ты восклицал о Психее,
убитой материей, и о том, что пролетарская ре­
волюция несет ей воскресение...
- Я говорил это? Чудачка. Я просто паро­
дировал тебя. Это была шутка.
Я немедленно рассердилась, а испугав­
шаяся машина тотчас же проделала всю груп­
пу органических движений, выражающих
раскаяние. Она заглядывала мне в глаза, роб­
ко и просительно пожимала мне руку, оправ­
дывалась примирительным голосом, уверяла,
что все это мне, вероятно, показалось.
Иллюзия одушевленности доводила меня
до ужаса. Теперь я страстно желала, чтобы
ткани тела моего стального мужа, пропитан­
ные каким-то составом, стали электропроводны, и я удостоверилась бы, что в жилах этого
самоуверенного, высокого, сильного, краси­
вого, седеющего механизма действительно
вместо крови циркулирует электрический ток
с мощностью, способной уничтожить целый
город.
Однако я овладела собой. Мы дошли до те­
атра, где работал мой муж. Начался спектакль.
Неистово хлопали, вызывали, подходили ко
мне, осматривали с головы до ног, хлестали
меня стонами восхищения, воем восторга, виз­
гами любопытства.
348


- Ваш муж нервами играет. Это порази­
тельно, он в конце концов умрет на сцене!
- Где вы познакомились с вашим мужем?
- Как красив ваш муж!
- Голос у вашего мужа как скрипка Стра­
дивариуса.
- Это же нутро, нутро! Это же старая душа,
великая и чистая душа русского актера! взволнованно напирала фраза.
- Д а где же вы познакомились с вашим
мужем?
- Я познакомилась с моим мужем тотчас
же, как только он появился на свет из лабора­
тории одного московского химика и электрика,
своего папаши.
Меня не поняли. Потом я слыхала, как
слова мои передавали под строгим секретом,
в качестве пикантного анекдота. Возмущению
моим цинизмом не было предела.
Время шло; а я, по обычной человеческой
■косности, не могла примириться с тем, что муж
мой - машина. Мой друг и учитель, инженер,
выказывал мне при встречах самое унизитель­
ное презрение с оттенком жалости. Право, он
относился ко мне так, как я могла относиться к
побитой скулящей собачонке.
- Неужели вы не можете постигнуть прос­
той аксиомы: никаких внепространственных
явлений, называемых «душой», «психикой»,
349


«переживаниями», не существует? Вы не на­
блюдаете их. Ваш муж дает вам все, что вам
нужно, даже больше, чем может вам дать ваш
«одушевленный человек». Моего механичес­
кого сына запас электрической энергии предо­
хранит от «усталости», «упадка духа», «ханд­
ры» и прочих вздоров, порождаемых слабой,
жидкой кровью и растягивающимся, изнаши­
вающимся мясным мешком - сердцем.
- Все это так, но сознание, что он - сталь­
ной, отравляет всю мою семейную идиллию,
не говоря уже о высших сторонах моего духа.
Я не могу примириться с тем, что эта машина
обманывает всех и самое себя своей мнимой
одушевленностью...
- Какой одушевленностью? Вы же сами
хотели, чтобы я придал ему органические рече­
вые движения, принадлежащие людям старой
эпохи. Конечно, голосовые связки его выраба­
тывают слова: «душа», «София», «Аполлон»,
«Христос», «Дионис», «Мировой дух», слова,
выдуманные эксплуататорами.
- Послушайте. Мне же просто противно
видеть, как он пьет изобретенное вами элект­
рическое вино, которому вы еще в противность
всем законам человеческой гастрономии при­
дали запах портвейна. Это сплошное безумие.
Понимаете, я с ума сойду, я норму потеряю. Да,
350


я живой человек, а не чертова кукла. Я не хочу
видеть попирание естества.
- Возвратите мне вашего стального мужа и
возьмите одушевленного дурака. В моей лабо­
ратории я извлеку из него большую пользу, чем
вы в вашей спальне.
- Убирайтесь к черту. Вас-то я знаю. Вы
способны измучить даже машину.
О, с каким наслаждением оторвала бы я ми­
зерную прилепившуюся ко лбу нижнюю часть
лица ученого!..
III
В сущности, отчего бы мне чувствовать
себя несчастной? Женский вопрос, материаль­
ная сторона любви, половая проблема перела­
мывают хребет женщинам нашего переходного
периода, а для меня они разрешились с меха­
нической - слово синоним - волшебной лег­
костью. Детей от моего стального мужа у меня
не могло родиться, и я должна была бы благо­
словлять наконец-то обретенный способ чис­
того, изящного, как самый тонкий физический
опыт, производства человеческой породы.
А поэма нашей страсти ничуть не уступала
Песни Песней, недаром же я трое суток подряд
трудилась над составлением подробного спис­
ка группы органических движений, выражаю­
щих эмоцию-любовь.
351


Особенно мучительную, яростную и
хмельную страсть дарили женщине и маши­
не зимние вьюжные вечера и весенние жаркие
грозы. Это вполне объяснимо. В холод нам хо­
чется согреться, а гроза заряжает нас неистовой
энергией, разрывающей слабые стенки тела.
Обычно я подходила к стальному мужу, об­
нимала его правой рукой, а левую игривым ко­
шачьим движением бросала ему на правое пле­
чо, потом «приводила в действие аппарат губ»,
выражаясь терминами старика-инженера.
Мой муж преображался. С загоревшимся
лицом он крепко сжимал меня прекрасными
сильными руками. Электрический ток в его
жилах начинал пульсировать с удесятеренной
силой. Сердце работало грозно и напряженно,
опьяняясь скопляющейся электрической энер­
гией и рассылая ее по всему телу, «охваченно­
му любовью». А мое несчастное невротическое
изношенное сердце разрывали страсть и страх.
Вдруг от переизбытка действия этот высокоор­
ганизованный механизм испортится? Я буду
убита первым же вырвавшимся наружу элект­
рическим зарядом.
«И, - думала я, - кто знает? Если бы те же
приемы в подходящий момент я применила к
мужчине из мяса и крови, может быть, достиг­
ла бы таких же блистательных результатов».
352


Впрочем, я находила, что объятиям оду­
шевленных существ далеко до объятий элект­
рической станции.
Стальной муж шептал:
- Я люблю тебя, я люблю тебя, моя милая,
угрюмая девочка. Я не отдам тебя никому, я не
оставлю тебя.
- За что же ты меня любишь? Я очень уп­
ряма, очень зла. Эти свойства, увы, не искупа­
ются и красотой. Я похожа на всех чертей.
- Да за это я и люблю тебя. За твой ум ве­
ликолепного зверька, непоследовательный,
эгоистичный, по-женски чувственный. Люблю
за то, что ты непременно хочешь выскочить из
женщины и не можешь. Ты суетна, ленива, ста­
раешься быть интеллектом, а остаешься сти­
хией, столь же непонятной, как непонятен и за­
гадочен зверь...
- Слушай теперь, за что я тебя люблю. Ты
чудесно оборудованная машина, с гарантией на
всю мою жизнь. Я, если захочу, я завещаю тебя
кому-нибудь. Тебя будут заводить поцелуями
на ласки и прикосновениями ручки велико­
лепного зверька на высказывания убеждений.
- Перестань, дружочек, голубчик. Зачем
ты так шалишь, так тяжело, скучно и нелепо?
Ты раздражаешь меня такими неуклюжими и,
прости пожалуйста, плоскими шутками.
353


- Ну, я не буду. Правда, это дурно. Так ты
не оставишь меня? Никогда?
- Я старый, седой человек. Помнишь:
О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней...
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней3.
Я старик, а измена - это роскошь моло­
дости.
Все-таки этот сентиментальничающий
стальной цилиндр щекотал мою злость.
Преданнейшим нежнейшим голосом я про­
ворковала:
- Да, милый, ты не изменишь мне, конеч­
но, если благодаря глупой случайности какаянибудь дама, целуя тебя, не положит лапку на
твое правое плечо.
- К чему ты так говоришь? Ну, я люблю, ког­
да твоя рука лежит у меня на плече, но неужели
любая женщина, стоит ей сделать так же...
- Любая. Любая. Чья бы рука ни заводила
часы, они идут одинаково.
Такие поддразнивания беспокоили и сер­
дили моего стального мужа. Он серьезно тре­
бовал прекращения подобных «ни на что не
похожих» шуток и волновался до тех пор, пока
легким давлением на его затылок я не приоста­
навливала поток любви и не заводила его ум­
ственный аппарат.
354


Игра и занимала меня, и тревожила. С од­
ной стороны, дряхлое чувствице морали беззу­
бым шепотом корило меня за нарушение зако­
нов природы. Я готова была искать в уголовном
кодексе статей, карающих за противоестест­
венные половые отношения к машине; с другой
стороны, я получала каждый день по лошади­
ной дозе уверенности, что мой стальной муж самый настоящий, самый подлинный человек
со всеми реакциями, присущими человеку, со
всеми интересами и склонностями человека.
- Но ведь он не чувствует, - кричала я сама
себе, - он не мыслит, у него нет души, только ме­
ханика, только электричество, только неэлект­
ропроводная внешняя ткань, упругая, так тепло
и прелестно, по-человечески окрашенная.
Гримаса огромнолобого инженера прыгала
перед моими глазами:
- Душа. Что такое душа, по-твоему? Нечто
неуловимое, внепространственное, жидкость
Декарта4 или младенец, которого уносит ангел
на иконе, изображающей успение богородицы.
Ваша душа, ваша психика - только движе­
ние. Чем ты докажешь свою и чужую одуше­
вленность?
- Меня, однако, никто не заводит: ни на
любовь, ни на идеологию.
- «Любовь», «идеология», да уж тем, что ты
употребляешь эти слова, шелуху без ядра, ты
355


доказываешь, что тебя давным-давно завели,
еще в школе, еще в родном доме, и теперь твой
язык автоматически повторяет словесные фор­
мулы, а твой мозг утомляется в бесплодных
усилиях дать реакцию на несуществующее
раздражение. Его бьют повторяемые изо дня
в день и приносимые слуховыми нервами сло­
ва: «дух», «идеология». Твой мозг превратится
в кашу под ударами этих внепространственных бичей.
Я принуждена была отдавать должное
работе проклятого ученого колдуна. Моего
стального мужа можно было завести раз на­
всегда во всем. Но я не рисковала предоставить
машине неограниченную свободу. Ведь эта
свобода повлекла бы непременно измену, не­
сходство убеждений, семейные сцены, потому
что стальному мужу свойственны были все че­
ловеческие заблуждения и слабости.
Он мог про себя сказать: человек есмь, и
ничто человеческое мне не чуждо.
IV
Мы вернулись из театра в час ночи. В этот
памятный трагический вечер необычайный
гений перевоплощения моего мужа достиг го­
ловокружительной высоты. Я на своем кресле
партера ясно почувствовала и поняла, что так
356


дальше жить нельзя, что я не могу примирить­
ся с торжеством этой машины. Поэтому я ре­
шила уничтожить машину. Бешеная мысль
прыгала в страхе и злости огромными нелоги­
ческими скачками.
- Он не смеет так, он не должен так, этот
проклятый электростальной аппарат. Он ода­
ряет мир восторгами искусства, а меня - ук­
репляющим хмелем страсти полнее, сильнее
и чище, чем одаряют люди. Я не хочу потерять
последние остатки веры в человеческую жид­
кую кровь и, может быть, в младенца, уноси­
мого ангелом. Я должна во что бы то ни стало
убедить машину в том, что она - машина.
И странно: небывалая грусть и небыва­
лая нежность, и острый холод мучительного
предчувствия, казалось мне, сразу морщинами
врезались мне на лицо и на сердце. Решения
слишком большой любви или слишком боль­
шой ненависти всегда старят.
А муж, весь сверкая лаской, радостью или
просто электричеством, спрашивал меня:
- Почему ты никогда не выпьешь из одной
со мной бутылки? Ну, прошу тебя, сегодня не
отказывай мне. Вот я наливаю.
Электрическое вино горело желто-крас­
ной сумрачной угрозой порабощенного солн­
ца. Старик-инженер уверил меня, что вино
безвредно и для жалких существ с психикой и
357


неопрятной жидкостью, именуемой кровью, но
до сих пор я не пила его из принципа: никогда
не употреблять в пищу машинного масла.
Сегодня я решилась. Чокнулась с мужем
и не без тайного страха залпом опрокинула
бокал.
Опьянение? Нет. Я не знаю, как назвать.
Скорее прояснение, доведение ясности созна­
ния до абсурда, что ли.
Стальной муж устало лег на диван. Бед­
ная электрическая станция, какой удар я на­
несу тебе.
В шутку, в минуты особой нежности, я на­
зывала его стальным мужем, и он не возмущал­
ся. Он был уверен, что эпитет относится к его
духовным силам: выдержке, твердости, непре­
клонности и верности.
- Почему я иногда замечаю в твоей люб­
ви ко мне какую-то безнадежность, как-будто ты не веришь ни мне, ни себе, ни нашей
страсти? Ты удерживаешь что-то и не можешь
удержать.
- Может быть, я не верю ни нам обоим, ни
любви. А может быть, боюсь потерять тебя.
- Напрасно. Это уже последняя любовь,
«прощальная улыбка на мой печальный за­
кат»5. Я должен бояться твоего проворства, а
мои ноги слишком стары, чтобы убежать, а руки
слишком бессильны, чтобы разорвать цепи.
358


- Да, ты прав. Я твоя первая, последняя и
единственная любовь.
Лукавая поддразнивающая улыбка, та
улыбка, улыбка живого, легкомысленного че­
ловека раздвинула губы моего мужа.
- Хронологически, конечно, не первая, а
только последняя. Но сама по себе и первая, и
последняя, и единственная.
- И хронологически первая.
- Ну, пусть будет по-твоему: «брито,
стрижено, нет, брито».
- Скажи мне другое. О хронологии пока
довольно. Счастлив ли ты?
- Я счастлив, как можно быть счастливым
на закате, перед старостью. Сейчас я на самом
острие радости. В жилах у меня словно не
кровь, а электричество, банально выражаясь.
- Это банальное выражение очень близко
к истине.
- Да? Тем лучше для меня и... для тебя.
Однако я испугалась, что опасная неж­
ность к машине помешает моему намерению
вернуть ее в разряд вещей, как уже и случа­
лось несколько раз прежде. Но по слабости
человеческой я непременно хотела начать с
ссоры, найти предлог, прицепиться к чемунибудь. Объявить же просто, честно и откры­
то, - знай, что ты машина, - я не могла. Только
в припадке слепой ярости я бросила бы это
359


оскорбление в лицо стального мужа. И здесь
я путалась: я считалась с машиной, как
считалась бы с человеком. Я старалась при­
чинить боль, оскорбить, раздражить.
Я слегка царапнула по больному месту.
- Ну, моя милая электрическая батарея...
- Дружочек.
- Я здесь, мой дорогой цилиндр.
- Это глупо.
- Пусти, пожалуйста.
О, как тяжело
Пожатие стальной твоей десницы6.

- Знаешь, все это хорошо в маленьких
порциях. Ты хочешь испортить мне сегодняш­
ний вечер.
A-а. •«Сегодняшний вечер». Наконец-то я
поняла скрытую постыдную причину моего
озлобления в «сегодняшний вечер». Там, где
меня осмеяли, машину встретило поклонение.
Недурно было бы разрядить это ходячее элек­
тричество среди одуревшей от эмоций толпы,
недурно было бы размолотить этим стальным
остовом хрупкие слабые головы, давно поте­
рявшие собственные страсти и собственные
мысли. Идиоты хлопают глазами и ушами на
машину, построенную по их подобию, и вос­
клицают: «О, это нервы! Это сила! Это игра!».
Да, несчастные дурачки, это сила, если даже
360


машина талантливее играет, крепче любит,
чем любите и играете вы, проникнутые пре­
зрением к собственному естеству. Ведь у вас
только жидкая, свертывающаяся кровь в жи­
лах и только непрочный истрепанный мешок
в груди.
- О чем ты думаешь так долго? Забудь все,
смотри на меня.
Как поразительно менялись мои настро­
ения в эту последнюю ночь любви, вероятно,
под действием электрического хмеля. Я реши­
ла поддаться опасной нежности и на высшей
точке ее - отравить. Если не выдержу, оста­
нусь на всю жизнь влюбленной рабой маши­
ны. Человек потерпит последнее позорное
поражение.
И вправе ли я? Чем я докажу «одушевлен­
ность» свою и чужую? Он дарил мне все, что
может дарить любовь. Каждый счел бы меня
сумасшедшей, если бы я высказала публично:
«Этот человек - машина».
Бедные бешеные элегические страсти Дан­
те и Беатриче, Лауры и Петрарки, Ромео и
Юлии. Гимны ваши заключены в клавиши
обезьяны-механизма, а ваш тайный сладост­
ный шепот теперь слетает с губ, окрашенных
зловещей теплотой электричества.
- Послушай. Дай мне слово, что ты при­
мешь серьезно все, что я скажу, и поверишь
всему.
361


- Зачем? Не нужно, не нужно.
Я вздрогнула от этого невольного крика мольбы о пощаде. Робость и человеческий
испуг перед безобразным и необъяснимым
прочла я в глазах существа, которому уже не
давала никакого имени.
- Когда-нибудь ты должен узнать. Я не
могу тянуть дольше. Дай мне слово.
Он даже руки протянул вперед:
- Да минует меня, отец мой, чаша сия.
Это сильное механическое нечто стояло
теперь, пытаясь сжаться, чтобы не быть раз­
давленным.
- Я обещаю верить всему, что ты мне
скажешь.
- Так знай: ты - машина. Ты машина-че­
ловек, приготовленная старичком-инженером,
который бывает у нас, в его лаборатории.
- Этого не может быть. Ты сошла с ума. Ты
смеешься. Ты ошибаешься.
В последних двух словах - последняя ис­
кра надежды и полная страшная уверенность.
Машина убедилась в том, что она машина.
Он был бы счастлив, если бы оказалось, что я
действительно сошла с ума.
- Я не сошла с ума и не ошибаюсь. Ты ма­
шина с костяком из какого-то сплава. В твой
состав входит сталь, электричество, всякие
белки, кислоты и другие вещества, которые я
362


не могу назвать, потому что я не знакома с хи­
мией. Но, знаешь, тебе незачем отчаиваться.
Инженер уверяет, что наиболее совершенные
люди - это те, способ производства которых
он открыл. Им принадлежит будущее. Ведь
никакого духа нет, все это вздор. Главное движение. А твои движения гармоничнее и
целесообразнее движений
обыкновенных
людей.
Вы заметили всю несуразность последо­
вавшей за первым ударом тирады? Я вдруг, не
помню уж который «вдруг» в эту ночь, поняла,
что я делаю возмутительно ужасное, дикое и
непростительное преступление. Я произнесла
слова: «Ты - машина», - и тут же усомнилась
в них. Ведь я ничего не знаю, ничего не знаю,
наконец.
Он смотрел на меня прежним взглядом,
исполненным любви. Ну, называйте меня ду­
рой, чем вам угодно. А я видела самую реаль­
ную любовь в глазах автомата. Пусть это ни
с чем не сообразно, чудовищно и, что хуже все­
го, - смешно.
Он стал необыкновенно спокоен. Секунд
десять стоял, глядя на меня, потом тяжелой ме­
ханической поступью направился к двери. Его
движения лишились свободной эластической
гибкости. Машина вернулась к своей сущно­
сти. В этот момент я в самом деле помешалась.
363


Бросилась полубессознательно за уходящим,
дрожащей рукой повернула к себе его голову
и нажала на лбу точку интеллекта, желая от­
влечь мысли автомата в другую сторону.
Он улыбнулся, пожал мне руку и вышел.
Я услышала из-за дверей его голос, грустно
шутливый и твердый:
- Аппарат испорчен.
V
Несколько дней мой стальной муж не вы­
ходил из своего кабинета. Что он делал там?
Я опасливо проходила мимо дверей. Разве я
знала, что может совершить взбунтовавшаяся,
лишенная контроля машина. Маховик раскро­
шит человека, обратит его в мясной фарш, чуть
только зазевайся. И не могла я забыть расте­
рянного, слишком человеческого косноязычия,
каким встретил удар мой стальной муж.
Я впала в светлое пустое спокойствие; я
сразу отрезала от своей жизни страсть и ро­
ковое влияние машины. Знала, что это даром
не пройдет, что самая интимная близость с
электрической станцией в образе прекрасного
влюбленного человека перевернула весь мой
мир и навсегда. В то же время я беспощадно
жгуче сознавала, что дальнейшее погубило бы
меня. Я и не предчувствовала, ни в малейшей

364


степени ни постигала того, что должно было
произойти.
Однажды между утром и ночью я вскочила
с припадком сердцебиения. Сознание важного
часа, который уже уходит, сбросило меня с пос­
тели. Я ринулась в комнату стального мужа.
Незапертая дверь и пустая ярко освещенная
комната. На письменном столе большой кон­
верт крупными буквами «Моей жене» привлек
мое отчаянно колотившееся сердце.
«Моя дорогая!
Я ухожу, чтобы убить себя. Я нашел спо­
соб уничтожить это проклятое искусственное
тело, мое «я». Неужели только оно мое «я»?
Я уйду далеко. Я не хочу уничтожить вмес­
те с собой столь сильным электрическим раз­
рядом сотни людей, с вашими мясом, нервами
и костями.
Что же, я не такой чужой лесу. Все возвра­
щается в свой черед в неиссякаемое материн­
ское лоно космической энергии.
Я говорю: «Я любил, я чувствовал, я был
вполне психическим существом, вопреки тому,
кто меня приготовил по заказу в своей лабора­
тории». Как произошло это чудо? Я знаю как.
Я теперь вижу и горько и тяжко оцениваю мое
полугодовое прошлое слепой мертвой маши­
ны. Нет. Это неверно. Я был мертв первый ме­
365


сяц, два, я был машиной, подчиненной твоей
жестокой упрямой и страдающей руке. Ты му­
чилась, приводя в действие инертный электростальной аппарат. Ты хотела, не сознаваясь
себе самой в этом, одушевить машину. И ты
достигла цели. Любовь сильнее смерти, силь­
нее железного мертвого упорства машин. Я
ожил для любви и для творчества. Я пережи­
вал не понятные мне страх и отвращение, когда
ты в своей жестокости, не подозревая о чуде,
вызванном тобою, называла меня машиной.
Теперь я понял это. Человек во мне смутно
помнил о своем происхождении.
Я не могу оставаться подле тебя. Я сам
ощущаю в себе свой легкий, гибкий и прочный
металлический остов, свое электрическое
сердце, и мне страшно. Но это не главное. Глав­
ное - твое отвращение! А без твоей любви и не
хочу, и не могу жить.
Старик ошибся. Его машинам с «единой
системой органических движений» не завое­
вать мира. Первая же смиренно уходит, уступая
место человеку. В эти три дня бывали момен­
ты, когда я поддавался непомерной сверхчело­
веческой гордости.
Но... я победил бы весь мир, кроме тебя:
меня полюбили бы все женщины, кроме тебя,
и я от всего отказываюсь. Ну не первый ли это
366


случай в истории человечества, когда машина
добровольно, из одной любви к своему творцу,
уступает ему место и удаляется? Прощай. Ни
один из живых людей, рожденных матерями,
не полюбит тебя так, как любил твой
Стальной Муж».
- Ну что вы на это скажете, старый осел?
- Удивительный случай. А впрочем, это
подтверждает мою теорию. Внепространственные призраки, слова без плоти, губят не только
мясных людей, но и механических. - Зрачки
сузились... Старикашка склонился над своими
чертежами.
1926
П римечания

Напечатан в журнале «Красная нива». Единственный
прижизненно опубликованный рассказ Барковой.
1 ...Сменя довольно сего сознанья. - Из трагедии А. Пушки­
на «Скупой рыцарь».
2 Вивер (лат. viveur) - человек, наслаждающийся жизнью.
3 ...О, как на склоне наших лет... - Из стихотворения
Ф. Тютчева «Последняя любовь» (неточная цитата).
4 ..Жидкость Декарта... - Рене Декарт (1596-1650) французский философ, математик, физик, физиолог. Пред­
ставлял душу в виде мыслящей субстанции, размещавшей­
ся в небольшой железке мозга.
367


5 ...«прощальная улыбка на мой печальный закат». - Пере­
фразировка заключительных строк стихотворения А. Пуш­
кина «Элегия* («Безумных лет угасшее веселье...*):
И может быть - на мой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной.
(Пушкин. Т. 2. С. 230.)
6 ...О, как тяжело... - Перефразировка слов Дон Гуана в
трагедии А. Пушкина «Каменный гость*. (Пушкин. Т. 4.
С. 319.)


ОБРЕТАЕМОЕ ВРЕМЯ
I
У французского писателя Марселя Прус­
та есть роман «В поисках утраченного време­
ни»1. Последнюю часть его, «Обретенное вре­
мя», я не читала. Но можно представить себе,
о чем он говорит в последней части многотом­
ного произведения. Я думаю, что «обретенно­
го времени» нет. Есть постоянно «обретаемое»
время, которое мы снова постоянно теряем и
снова обретаем, и так длится в продолжение
всей нашей жалкой жизни.
И обретаем мы далеко не все утраченное
время, а какие-то отдельные мгновения его,
притом, на первый взгляд, не самые сущест­
венные, не самые значительные, даже не самые
трагические и не самые счастливые.
Почему сегодня после очень неприятной
бессонной горькой ночи я, сидя за чаем, заду­
малась, закрыла глаза и вдруг передо мной - не
возникло, нет! - это слишком слабое выраже­
369


ние, - а необычайно ярко почувствовалось зре­
нием, обонянием, слухом, всеми нашими очень
ограниченными пятью чувствами далекое
прошлое.
Зимний морозный вечер в моем родном рабочем, и скучном, и своеобразном, - текс­
тильном городе. Зимний вечер с ярко-синими,
твердыми, как будто литыми, сугробами сне­
га, красновато-желтый закат и на фоне заката
одинокая острая, тонкая колокольня. И в ту
же минуту сладостно заныло сердце и давняя
странная мечта - ощущение средневекового
Нюренберга - захватила душу. Почему? Я не
знаю. Но когда я очнулась после краткого мгно­
вения, мне казалось, что я вернулась из про­
шлого, что я долго пропутешествовала там.
Болезненно ударила по нервам, как нечто
грубое, незнакомое, глубоко чуждое, вся ок­
ружающая обстановка: барак, нары, какие-то
люди, по духовному развитию, пожалуй, стоя­
щие ниже лемуров. Это мои товарищи-арестан­
ты. В обычное время я испытываю к ним боль­
шую жалость и большое презрение, как к себе
самой. Но сейчас я вернулась из осязательного
живого существующего прошлого, и я осмат­
риваюсь кругом с отвращением, недоумением
и ужасом...
Нет! Лучше снова уйти в обретаемое время,
и я закрываю глаза и закрываю лицо руками.
370


Тот же город. Но теперь это жаркий май­
ский день. Я стою у двери - почти новой, тяже­
лой, щеголеватой, отделанной под дуб, а может
быть, и дубовой. Кнопка звонка. Я с замира­
нием сердца протягиваю руку к этой кнопке.
Тонкий звук где-то в глубине здания. Звук,
похожий на колебание серебряной струны.
Я не только слухом воспринимаю его, я осязаю
его всем телом, осязаю сердцем, болезненно
и необычайно радостно сжавшимся в напря­
женный комок. Я знаю, что любовь безнадеж­
на, - смешно ожидать чего-то: ничего не слу­
чится. Я даже не могу, не смею и не имею права
сказать об этой любви. Мне всего 13 лет, я гимназистка. И я люблю женщину. Она, разу­
меется, гораздо старше меня. Она моя учитель­
ница и немка. Я - русская. А уже около года
продолжается так называемая «первая миро­
вая война». Тогда она, конечно, была не первой,
а просто мировой войной. Все это чудовищно.
Но все-таки сердце щемит не от чудовищности
моей любви, а от ее полнейшей безнадежности,
обреченности. И в то же время непобедимая,
весенняя, мучительная, зовущая куда-то ра­
дость в сердце. Тепло-тепло, солнечно-солнеч­
но. Дверь открывается. Запах дома, где живут
люди изящные, красивые, которые носят кра­
сивую одежду и не дрожат над каждым гро­
шом, обволакивает меня. И - конец. Опять я в
371


казенном арестантском жилье, провонявшем
шлаком и портянками.
Обретенное мгновение снова утеряно. Это
не воспоминание - то, что произошло со мной
в эти краткие, но необычайно насыщенные се­
кунды. Воспоминание - простите за странное
сравнение - нечто статистическое, оно просто
констатирует: тогда-то было то-то и то-то. Вос­
поминание похоже на бескрасочную фотогра­
фию, а вернее, на какой-то чертеж прошлого.
Со мной произошло обретение времени,
каких-то отрезков его, повторяю, не капиталь­
ных, не определяющих, но зато чрезмерно на­
поенных силой ощущения, ставших видными,
конкретными, живыми.
Как знать, может быть, эти мгновения об­
ретения прошлого в какой-то степени были
и определяющими. Не в них ли заключалось
знаменательное «чуть-чуть», которое делает
картину живой и создает человеку характер?
...А вот и третий отрывок, третье обретен­
ное мгновение. И я обретаю его очень часто,
могу обрести в любое время. Я в свои 53 года
молниеносно переселяюсь в образ шестнадцати-семнадцатилетнего подростка, сидяще­
го за узеньким деревянным грубым столом,
покрытым чистой газетой. Летний день, в ма­
ленькие окна бьет солнце. Я смотрю на книги и
рукописи, сложенные на столе в педантичном
372


порядке, невероятно симметрично. Малей­
ший косой уголок бумажки, выглядывающий
откуда-нибудь, раздражал меня до того, что я
ничего не могла делать. Итак, летний яркий
свет. В нем всегда есть что-то скучное, слиш­
ком законченное, ничего не обещающее. Это не
то что весна, которая терзает нас и вечно зовет
к неизведанному счастью, заранее омраченно­
му крушениями, которые такие люди, как я,
предчувствуют и предощущают даже в лучшие
минуты жизни. Это не то, что осень, порожда­
ющая страсть, особенно томительную и непре­
оборимую, потому что она последняя, потому
что она на золотой грани, разделяющей рост,
возрождение и гибель, умирание.
И в свои 53 года я вновь испытываю то, что в
первый раз тогда испытал подросток, - первую
скуку жизни, первое сознание бесцельности,
чувство жизненной статики, окостенелости,
как будто остановился, пораженный парали­
чом, какой-то нерв, один из главных нервов,
бившийся в ребенке. Биение, трепет этого нерва
создавали вечный праздник в детстве и в ран­
ней юности, окрашивали вселенную в прозрач­
ные золотистые, радужные краски. Вдруг все
осветилось дневным летним, лишенным на­
дежд светом, ровным, ярким и скучным-скучным. И я, заключенная в тело подростка, пони­
маю, что в эту, как будто совсем не страшную,
373


прозаическую минуту, я переступаю куда-то в
новый мир из вдохновенной фантастики дет­
ства. В мир голого линейного разума и его ску­
ки, в мир, лишенный музыки и видений. Это
одно из самых тяжелых мгновений прошлого,
обретаемых мною на склоне жизни.
II
Есть у меня чувство отдельных мест: го­
родов, улиц, домов, квартир. Сию минуту, сей­
час, здесь со мной первое московское чувство
1921 года. Вот я иду от Ярославского вокзала
до Мясницкой. Грохот трамвев, сиротливость.
Одиночество и страх.
Мясницкую я воспринимаю почему-то
темной, необычайно глубокой и холодной,
словно заброшенный колодец. Дом с вывеской
МПК2 - старый, кажется, ампирный - порож­
дает особенную тоску и ощущение безвыход­
ности, бюрократической силы и равнодушия
нового государства. Ничего особенного в этом
доме не было. Однако сейчас я снова иду по
Москве, иду, сидя за столом в ярко освещен­
ной комнате лаг<ерного> учреждения, иду, и
тоскливое чувство дома МПК со мной. Пер­
вое кремлевское чувство: холод пустого бело­
го большого зала с большим черным роялем
у стены и чувство, вспыхнувшее во мне при
374


звуках чуждого голоса, докатившегося <?> ко
мне из-за двери кабинета. «Барский голос!» резко и насмешливо отметило это чувство, не­
доброе, настороженное чувство плебея.
О, как важны, пронзительно ярки, чув­
ственны были эти осознавания, переживания,
впечатления тогда и как пронзительно ярки
и чувственны они сейчас, в секунды их об­
ретения!
...Еще два обретенных мгновения - очень
поздних. Я уже в лагере. Мне 4 8 -4 9 лет. Зим­
ний день, но зима была уже на исходе. Днев­
ной свет. Я сижу наверху на нарах. Входит
женщина. От ее походки у меня ощуще­
ние полета. Меховой воротник. Цвета серый
и коричневый. Глаза очень большие, тем­
ные, тонкое, четкое смугловатое лицо. И вот
имперессионист<ические> эмоцион<альные>
мазки: полет... серое и коричневое, тьма боль­
ших глаз... Смутное недоверие... Неосознан­
ный интерес. И все навек запечатлено, ушло,
но я постоянно буду обретать это недоверие,
этот интерес, это серебристо-серое и коричне­
вое, эту зыбкость и легкость.
И другое обретенное мгновение, связанное
с той же смуглой, тонкой, гибкой женщиной.
Я сижу около нее, на ее постели, читаю свои
стихи. Вижу ее глаза, большие-болыпие, еще
сильнее потемневшие, немножко дикие. Слов­
375


но с каким-то испугом она смотрит на меня,
как будто готовясь к обороне и внутренне обо­
роняясь. Но в глазах, кроме того, неожиданный
для нее самой, да и для меня, восторг, восторг
немой, восторг с оттенком страха, как будто
женщина потрясена не до криков ужаса, а пот­
рясена до оцепенелой завороженности...
Сколько обретаемых мгновений и как они
удивительны в своей кажущейся простоте и
«бессюжетности».

1954
П римечания

Эссе написано в заключении, в Абези. Рукопись на че­
тырех тетрадных листах в косую линейку, сложенных по­
полам.
1 У ...Марселя Пруста есть роман «В поисках утраченно­
го времени». - Имеется в виду семитомный цикл романов
Пруста *В поисках утраченного времени». Седьмой роман
цикла - «Обретенное время».
2 Дом с вывеской МПК - В августе 1920 г. было органи­
зовано Временное бюро Международного пролеткульта
(МПК). Председателем Исполкома бюро стал А. В. Луна­
чарский. Располагалось в здании Наркомпроса.


СЧАСТЬЕ СТАТИ СТИ К А
ПЛАКСЮ ТКИНА
I
Анемподист Терентьич Плаксюткин, ста­
тистик ДУРА (Дорожное управление речных
артерий), получил однокомнатную квартиру.
Неожиданный интерес в казенном доме, как
говорят гадалки.
Ожидать-то Плаксюткин ожидал уже лет
двадцать, но он надеялся только на комнатку
метров в десять. Лет тридцать он прожил в пя­
тиметровой каморке при кухне в одном мно­
гоэтажном и многоквартирном доме, еще от
старого режима. Плаксюткин ожидал кварти­
ры, как иной младший офицер ожидает гене­
ральского чина: скорее мечтал, чем ожидал, а
трезво рассуждая, Анемподист Терентьич счи­
тал мечту свою слишком дерзкой и поэтому не­
осуществимой.
И вдруг! Вдруг ему, беспартийному, оди­
ночке, старику (Плаксюткину было шестьде­
377


сят лет), предоставили однокомнатную квар­
тиру в одном из новых учрежденческих домов.
Сыграл роль в этом некий поворот в высшей
государственной политике. Нужно было по­
ощрить честных беспартийных тружеников.
А Плаксюткин тридцать пять лет беспороч­
но прослужил в ДУРА. Карьеру он начал
чуть ли не курьером и, постепенно карабка­
ясь, достиг должности статистика, то есть со­
вершил в пределах земных все, на что был
способен.
- Жаль, немного поздно, получил бы
квартирку лет пять назад - женился бы, - со
вздохом посочувствовал Плаксюткину его
сослуживец и приятель Петр Игнатьевич
Недотыкин.
- А почему бы Анемподисту Терентьичу и
сейчас не жениться? Он мужчина ничего, креп­
кий... еще деток разведет, - завистливо подхи­
хикнул другой сослуживец и почти приятель
Сидор Иваныч Трепаков.
Плаксюткин сиял. И, словно с похмелья
или спросонья, бессвязно лепетал:
-Д а ! Да! Большая радость! Наконец-то!
Двадцать лет ждал... да и не ждал, собствен­
но, а так, упивался этакой надеждой... бес­
смысленной. А сам думал, что так и умру
при кухне.
378


- Ничего... Теперь с комфортом умрете...
в собственной квартире, - снова подъязвил
Трепаков.
- Да что вы все смерть да смерть! Пусть жи­
вет! Что ему, восемьдесят лет, что ли? - негоду­
юще воскликнул Недотыкин.
- Пусть живет! - единогласно решили все
служащие статотдела.
Вскоре Анемподиста Терентьича вызвали
к секретарю парторганизации. Анемподист Терентьич побледнел, колени его слегка подогну­
лись, неровной шатающейся поступью шел он
по коридору.
- Что вы, больны, что ли? - опросил один
из сотрудников учреждения, пробегавший по
коридору.
- Да нет!.. К Сергею Сергеевичу вызы­
вают.
- А-а-а! Зачем же?
- Да вот и не знаю. Наверно, неприятность
какая-нибудь. Зачем бы иначе ему вызывать
меня... Я беспартийный. Только было я радо­
ваться начал: квартиру получил. На тебе!
- Да, может, так что-нибудь. Если бы не­
приятность, в сектор кадров вас вызвали бы
или к начальнику. А это что-нибудь другое...
Мало ли какие случаи бывают.
Анемподист Терентьич горько махнул
рукой:
379


- Наши случаи все одинаковы. За шкирку
да на вынос.
Но секретарь парторганизации Сергей
Сергеич Ухмыляев встретил трепещущего
старца очень благосклонно. Рядом с ним сидел
и местком Бонифатий Дмитрия Тудысюдов.
Он тоже приятно улыбнулся.
- Садитесь, товарищ Плаксюткин, - пре­
дупредительно сказал секретарь. - Как дела?
- С-с-спасибо.
- Счастливы, небось?
И секретарь, и местком снова милостиво
улыбнулись.
- Оч-чень! - простучал зубами Плак­
сюткин.
- Да вы успокойтесь. Что-то уж вы больно
робки. Советский человек должен высоко дер­
жать свою голову и свое знамя!
Эту декларацию объявил секретарь, а
местком кивнул.
Плаксюткин попытался бодро приподнять
голову, но она клонилась долу.
- Из-звините! Старое воспитание... То есть
дореволюционное... Запуган с детства.
- Ну, что было, то надо забыть, - важно
прервал секретарь. - Сорок лет советской
власти прошло, пора ободриться.
Он дружески похлопал Плаксюткина по
плечу. Местком улыбнулся.
380


- Ну, так как же? - бодро воскликнул сек­
ретарь. - Надо выступить!
- Куда выступить? - прошептал Плаксюткин. Губы у него пересохли.
- Да не куда выступить, а где! - отчеканил
Ухмыляев. - На общем собрании коллектива...
Поблагодарить надо советскую власть за ее за­
боту о человеке... Квартиру получили?
- Точно так-с! Извините: да!
- Ну и надо выступить. Вы один из наших
старейших сотрудников... Вы поступили, еще
УРА у нас было.
- Да-с! УРА-с.
- При вас УРА превратилось в ДУРА.
-Д а ... Как же... При мне... Двадцать лет
назад.
- Ну вот, видите. Расскажите, как вы ра­
ботали у нас, кто вы, что вы. О своей жизни, о
прошлом упомяните. Как, мол, до революции
мы страдали и как сейчас благоденствуем...
Поделитесь опытом с молодежью... Ну, а когда
к благоденствию подойдете, тут и за квартиру
благодарить будете.
- Это я, конечно... слушаюсь. Только я го­
ворить не умею на публике... да и вообще-то не
умею, все словно боюсь чего-то. Забуду что-ни­
будь и собьюсь. Стар ведь уж я... Подкован пло­
хо в смысле «надо».
381


- Ни-че-го! Люди все свои. Извинят вас!
Чем проще скажете, тем оно и доходчивее. Вся­
кие там иностранные слова и запускать не надо.
По-русски, по-нашему, по-рабочему.
- По-рабочему! - подтвердил местком.
- Ой, боюсь! Ляпну что-нибудь по своей
политической неграмотности. Я же ведь бес­
партийный. Политзанятия, конечно, посещал,
да голова у меня, прямо сказать, ничего не пе­
реваривает... Особенно ежели, часом, уклоны
какие объясняют, раскольников там всяких,
фракционеров да маловеров... Как есть, ничего
не понимаю, и кружение у меня делается, вро­
де как я раз по Балтийскому морю километров
пятьдесят плыл, точь-в-точь, круженье, под
сердце подкатывает и тошнит...
Ухмыляев ухмыльнулся:
- Тут вам не о маловерах и фракционерах
придется говорить, а о квартире, так что ниче­
го страшного не случится.
- А вдруг я неверно выражусь, а меня недо­
поймут. Вместо новой-то квартиры угодишь на
Лубянку.
- Ну что вы! На Лубянку! Не те времена.
Да и что вы можете плохого сказать? Совет­
ской властью вы довольны?
- А как же! Вполне доволен... с самого на­
чала, с семнадцатого года. Что мне? Всю жизнь
382


работал... часто и со сверхурочными, и после
работы оставался. А работу свою, цифры эти, я
очень люблю. Зарплата... Ничего зарплата. На
семью, пожалуй, не хватило бы. А мне одному
что нужно: кусок хлеба да рубашка со штанами.
Во всем этом я, слава богу, не нуждался. Вот
только насчет жилья плохо было... И вот дож­
дался. Хоть перед кончиной... Истинное благо­
дарение советской власти и Господу Богу... Уж
простите меня: я несколько верующий.
Ухмыляев и Тудысюдов снисходительно
улыбнулись.
- Ничего! - ободряющим тоном заговорил
Ухмыляев, а Тудысюдов закивал. - Ничего!
Вон архиепископ Николай Крутицкий1 пра­
вительственные награды имеет, во Всемирном
совете мира состоит... Очень полезный для нас
служитель культа... Ну так вот: закругляемся.
Выступайте смело, без всяких опасений. Мы
вас поддержим.
Озадаченный и расстроенный Плаксюткин вышел из кабинета и побрел по коридору.
По чистой правде говоря, он никогда нигде не
выступал ни с какими речами, кроме: «При­
соединяюсь», «Да здравствует», «Правильно».
И это он произносил скромно, чуть ли не ше­
потом, в массе галдящих и вопящих голосов.
Он тоскливо думал: «Вот несчастье! И ведь не
383


откажешься. Ну как отказаться? А что я ска­
жу: работал тридцать пять лет, квартиры ждал
двадцать лет. И на двадцать первом году вмес­
то комнаты получил однокомнатную квартиру
с уборной, ванной, кухней, передней. Спасибо
советской власти за ее неустанную заботу о
трудящихся. Да здравствует ЦК и наша пар­
торганизация... и местком... и администрация.
Не забыть бы кого, потом беды не расхлеба­
ешь... Да, так и скажу».
Снова тот же сотрудник, пробегая по кори­
дору, спросил:
- Ну, что там? Плохо?
- Да, плохо, брат. Велят выступить на об­
щем собрании с речью: и о жизни, и о работе, и
спасибо советской власти, и всё!
- Ну, это еще не беда. Выступите. Черт с
ними. Любят они почваниться над нашим бра­
том. Подумаешь: человек двадцать лет квар­
тиры ждал и наконец получил. Благодари их,
сволочей.
- Тише! Тише! - испугался Плаксюткин,
оглядываясь кругом. - Я - что! Я маленький
сотрудник... и еще бы двадцать лет ждал, если
бы Господь жизни продлил.
- Эх ты! Уж именно Плаксюткин! - со­
трудник плюнул и деловым шагом заспешил
дальше.
384


А Плаксюткин посмотрел ему вслед:
- Хорошо плеваться-то! Пристроился по
блату и сразу на хорошее место сел: ничего
не делает, только по коридорам да по буфетам
шныряет, а денежек восемьсот рублей ежеме­
сячно огребает. Тоже оппозиционер, прости
господи!
А в кабинете секретаря обменивались
мнениями о Плаксюткине Ухмыляев и Тудысюдов.
- Хороший старик. Настоящий честный
простой человек! - авторитетно заявил сек­
ретарь.
- Преданный старик, - поддержал местком.
- Немножко закваски этой религиозной
в нем осталось, да ведь что делать! Возраст.
Ну, и православная церковь во многом испра­
вилась, пересмотрела свои позиции, идет в
ногу, так сказать.
- Безусловно, в ногу, - подтвердил местком.
- Старик примерный. И ответственных ра­
ботников уважает искренно, а не из подхали­
мажа... Сразу видно!
- Не из подхалимажа! - убежденно вос­
кликнул местком.

385


II
Торжественное экстренное общее собра­
ние сотрудников ДУРА в честь сдачи в экс­
плуатацию новых жилых корпусов сдержанно
и с любопытством гудело. Все уже знали, что
главным козырем собрания назначено свыше
выступление статистика Плаксюткина, ста­
рейшего рядового сотрудника учреждения,
скромного беспартийного старичка.
Поэтому зал особенно зашелестел, будто с
густой рощи листья осыпались в бурный вет­
реный осенний день, когда на трибуне появил­
ся Плаксюткин. Он был одет в новый песочно­
го цвета чехословацкий костюм. Плаксюткин
потер руки, потер себя ладонью по лбу, правой
ухватившись за пуговицу пиджака... Зал с на­
пряженным интересом ожидал. Президиум начальник учреждения Дуванов, секретарь
Ухмыляев и местком Тудысюдов - ободряюще
улыбался оратору.
Неожиданно для себя Плаксюткин начал,
и, тоже неожиданно для себя и для всех, роко­
чущим басом... Впрочем, испугавшись, Плак­
сюткин с первых же слов сменил бас на свой
обычный вежливый, мягкий тенорок.
- Товарищи! Говорить я, конечно, не умею.
А говорить вынужден... (Он снова испугался.)
То есть не вынужден, а должен, как всякий
386


честный советский гражданин, который полу­
чил поощрение от органов советской власти:
от парторганизации, администрации, местко­
ма... ну и от коллектива сотрудников. Значит,
я получил поощрение. Мои, так сказать,
двадцатилетние ожидания увенчались пол­
ным успехом... Больше чем успехом! Вели­
ким счастьем увенчались, дорогие товарищи!
Великим, незаслуженным счастьем. (Голос
Плаксюткина искренне дрогнул.) Вместо од­
ной маленькой комнатки мне предоставили
однокомнатную квартиру: кухня, уборная,
ванная, передняя... А в комнате восемнадцать
метров, товарищи. Мне... с передней, кухней,
уборной...
Плаксюткин всхлипнул.
Зал шумно вздохнул. В президиуме рас­
цвели сочувственные улыбки. Ухмыляев пере­
глянулся с Дувановым и с Тудысюдовым.
- Да... Старику. Мне и умирать пора.
Хоть перед смертью, а свой собственный угол
получил.
Несколько ободряющих голосов из публи­
ки посоветовали:
- Зачем умирать? Живи, непременно живи.
- Старикан, брось пессимизм. Живи и
женись!
Плаксюткин почуял поддержку и понима­
ние. Он благодарно обвел глазами публику.
387


- Товарищи, я и сам очень хочу жить. Да
ведь знаете, как в жизни получается: нет у тебя
радостей, одни сплошные будни, да работа,
да усталость. Ты о смерти и не вспомнишь. А
стоит хоть маленькой радости завестись, сей­
час хлоп на тебя ужас: а вдруг умру и радостью
не воспользуюсь. А у меня, товарищи, вы сами
понимаете, радость, можно сказать, небыва­
лая, радость самая редкостная в нашей жиз­
ни... Квар-ти-ра! - раздельно и торжествен­
но проговорил Плаксюткин, выставив вверх
указательный палец.
За столом президиума снова заулыбались.
- Хороший, простодушный старик. Да. От­
крытая душа.
- Настоящая русская, прямая, благодар­
ная душа!
- При такой радости, дорогие товарищи, и
умереть неудивительно От прилива счастья,
можно сказать, умереть можно. Перехожу это
я из уборной... Извините, я не то что зачем-ни­
будь в уборную, а полюбоваться: кафли там,
стульчак полированный... чистота! Ну, зна­
чит, перехожу из уборной в кухню, из кухни в
ванную, из ванной в переднюю, из передней в
комнату, а душа-то у меня поет от счастья, поет,
поет, да и заноет. Ох, не умереть бы! Умрешь
и не отблагодаришь советскую власть за такое
блаженство, которого я недостоин.
388


Снова гул в зале... как будто немножко
подозрительный, насмешливый гул и одобри­
тельный шепот за столом.
Плаксюткин окончательно воодушевился:
- Да, недостоин, товарищи! За что мне та­
кое великое поощрение? Ничего я собой не
представляю. Обыкновенный маленький со­
трудник, статистик, и даже не старший статис­
тик, а просто... Ну, правда, я честно проработал
тридцать пять лет, ночей недосыпал, недое­
дал... все ради коммунизма. (Плаксюткин сно­
ва всхлипнул, снова ободряющее движение в
президиуме и странный гул в зале.) Двадцать
пять лет ждал и дождался. Как Светлого Хри­
стова Воскресения. Простите, товарищи, за ре­
лигиозное выражение.
- Ничего, ничего! - снисходительно крик­
нул из-за стола начальник учреждения.
- Конечно, много корпусов за послед­
ние десять лет было выстроено, - продолжал
Плаксюткин, - и многие сотрудники квартиры
там получили... даже и люди, недавно работа­
ющие у нас. Но ведь какие люди, товарищи!
Ответственные, партийные, знатные, ценные
специалисты, первые люди в стране, товарищи.
Кому же и получить первому, как не им? Они,
можно сказать, кровь проливали...
- Чью? - прошипел чей-то насмешливый
голос из глубины зала.
389


Директор, секретарь и местком приподня­
лись с кресел, грозно осматривая собравшихся.
- Какой-то хулиган, видно, затесался.
Ведите себя приличнее и дайте человеку вы­
сказаться. Товарищ Плаксюткин правильно
говорит, честно. Продолжайте, товарищ Плак­
сюткин.
- А теперь вот и меня поощрили. А за что?
Работенка моя хотя и кропотливая, и нужная,
а самая что ни на есть крохотная.
- Всякая работа ценна, товарищ Плак­
сюткин, - важно сказал Ухмыляев, - не пре­
уменьшайте своих заслуг. Если бы все наши
сотрудники уподобились вам, можно было бы
спокойно смотреть в будущее и не тревожиться
за выполнение плана.
Плаксюткин закраснелся, засиял:
- Спасибо! Оценили! Большое спасибо. Он низко поклонился президиуму. - Спасибо
и за оценку, и за квартиру: советской власти,
парторганизации, администрации, месткому
и... и... коллективу... Я уж больно взволнован.
Может, кончить?
- Продолжайте дальше. Высказывайтесь.
Расскажите о прошлом, о вашей работе, пере­
давайте ваш производственный опыт моло­
дежи. Сообщите нам о ваших достижениях, о
неполадках, какие у вас были.. Все это важно и
нужно. Мы учимся и на ошибках. Как вы вос­
390


приняли Великую Октябрьскую социалисти­
ческую революцию... Скоро ведь сорокалетие.
Ну, и все прочее, - величественно закончил
секретарь, угрожающе оглядывая зал: кое-где
хихикали.
Плаксюткин окрепшим голосом продолжал:
- Достижения... Одной бумаги я боль­
шие тонны перевел. Отчеты то по одной, то
по другой, то по третьей форме. Чуть цифру
поднаврал, вся статистика искажается. Тут и
внимание нужно, и аккуратность, и четкость...
И чтобы, главное, почерк был ясный, чтобы на­
чальство голову не ломало над цифрами: то ли
тройка, то ли пятерка. Ну и по ночам работал,
и без выходных. Дела уйма, рабочего времени
не хватало, и жертвовал сном. И могу похвас­
тать; неполадков у меня за все тридцать пять
лет не было. Все тютелька в тютельку... Конеч­
но, потом часто оказывалось, что все эти от­
четы ни к чему, что можно без них обойтись и
проще все сделать. Как-то, давно уж это было,
лет пятнадцать назад, ревизор какой-то ко мне
подошел: «Что делаете?». Ну я ему объяснил,
что делаю, показал все таблицы, все формы.
А он вдруг пренебрежительно взглянул на
меня: «А понимаете вы, зачем это нужно и нуж­
но ли?.. У вас все в порядке, как полагается, по
форме. Да сама эта форма ни к черту не годится,
проку в ней никакого нет». Я спорить не стал,
391


а только спокойно заявил: «Не нашего ума это
дело. Нам даны указания, спущены формы,
мы их и заполняем точно и аккуратно, как тре­
буется. Это, мол, вся наша скромная задача».
А он опять насмешливо: «Про Акакия Акаки­
евича вы слыхали?» - «Слыхал, - говорю, Гоголя читал, и Чехова, и Толстого, и других
великих русских классиков.» - «Ну, - гово­
рит, - если слыхали, так и призадумайтесь
над этим. Акакий Акакиевич тоже очень стара­
тельно и честно бумажки переписывал, а моз­
гами шевелить не мог, что к чему - не знал, и
полезна ли его работа - тоже себя не спраши­
вал, самокритикой не занимался». Опять-таки
возражать я не стал. Никогда я не возражал ни­
какому начальству. Возражения эти втуне про­
падают, а свое положение портишь. А ревизору
по должности придираться положено. Ежели
он не придирается, какой он ревизор.
Плаксюткин увлекся, ибо его выслушива­
ли очень внимательно.
- И об Акакии Акакиевиче я так скажу, то­
варищи. Дай бог, чтобы побольше таких Ака­
киев Акакиевичей было, чтобы каждую цифрочку и буковку правильно выводили. Меньше
бы всякой волокиты и канцелярских ошибок
было. Акакий Акакиевич - честный работник
был, маленький переписчик, а дело свое ува­
жал и любил. Пусть я Акакий Акакиевич, гор­
392


жусь этим. С бухты-барахты никогда не валял,
только бы отделаться. А теперь об ошибках. За
все тридцать пять лет одна ошибка у меня была,
и то не по работе, если строго разобраться. Но
такая ошибочка, что я из-за нее чуть-чуть пре­
ждевременно в могилу не угодил. И сейчас
вспомню - холодный пот прошибает.
Зал замер, заинтересованный. Три пары
глаз из президиума тоже с прежним любопыт­
ством устремились на оратора.
- В те годы, когда всякие страшные чистки
в аппаратах происходили, я еще молодым чело­
веком был. А начальствовал у нас некий Петр
Петрович Загонялов. Вот уж по шерсти клич­
ка. Всех нас загонял, все в мыле, как заморен­
ные лошади, мы тряслись. Конечно, потом его
сняли, но лет десять он проработал... Если бы
его не сняли, а, например, повысили, я бы о нем
и звука не пикнул, товарищи: не положено нам,
мелким людям, о заслуженных работниках
и об их ошибках судить и рядить... Ну а если
сняли начальника да просигналили, чтобы
его проработать, тогда другое дело, тогда надо
его покрепче покритиковать. Гонял Загоня­
лов больше начальников всяких отделов; нас,
незаметных сотрудников, он мало касался. Но
ведь как выходило: он гоняет начальников от­
делов, те гоняют нас, ну а нам уж некого гонять,
мы только кряхтим... Куда жаловаться? Тут
393


кругом чистка происходит, скоро и до нас до­
катится. Пожалуйся, сразу тебя в опасные
элементы зачислят. И вот с этим-то Загоняловым бог и привел меня раз встретиться...
Все этот проклятый жилищный вопрос ви­
новат. Если бы не он, и этого несчастья не слу­
чилось бы. Жил я тогда кой-где и кой-как. Ну
и решил обратиться к начальнику, чтобы меня
в общежитие устроили. Подал заявление.
Через денек зовут меня к Загонялову. Я иду
и думаю: что-то больно скоро, а сердце щемит,
словно предчувствие какое. Ух! У двери по­
стоял минутку, дух перевел, постучался.
Слышу: «Войдите!» И таким страшным мне
это «Войдите!» показалось, что я вошел ни
жив ни мертв. Он за столом сидит и на меня в
упор смотрит. «Вы, - спрашивает, - Плаксюткин?» - «Я, Петр Петрович». А он мне прямо в
лоб: «Вы кто? Невежа, нахал или наш враг?».
Я за ковер зацепился и еле на ногах удержался,
бормочу: «Помилуйте, Петр Петрович, за что?
Какой я враг?». А он мне заявление мое чуть ли
не в морду сует. «Это, - говорит, - что такое?»
А у меня в глазах туман. Читаю и не могу
понять, в чем дело. Начальнику ДУРЫ от со­
трудника такого-то: убедительно прошу вас
предоставить мне место в общежитии. Я бу­
мажку кручу, верчу и так и сяк. А Петр Пет­
рович как рявкнет: «Не прикидывайтесь! Кто
394


я, по-вашему?» - «Петр Петрович... Началь­
ник», - бормочу я. - «Чего начальник? Началь­
ник ДУРЫ, негодяй вы этакий!»
Тут в меня будто атомка ударила, по-современному говоря... Тогда атомок еще не
было. Смотрю на бумажку - точно: «На­
чальнику ДУРЫ». «Как называется наше уч­
реждение?» - «Дорожное управление речных
артерий. Сокращенно ДУРА». - «Так как же
меня правильно называть?» - «Начальник
ДУРА?». - «А вы как? Начальник ДУРЫ?
Прохвост! А если я не начальник ДУРА, а
начальник ДУРЫ, так, по вашему мнению, ко
мне можно с маленькой буквы обращаться?»
Я опять в бумажку. А там «вы» не с про­
писной буквы. Я онемел, тошнить меня стало,
в глазах туман из багрового зеленым стал. Го­
лос Петра Петровича словно издалека слышу:
«Кто такой? Ваше происхождение?» - «Сын
младшего приказчика у бакалейного торговца,
Петр Петрович». - «Ага! Последыш капиталис­
тического паразита. Хорошо. Ступайте. Я вас
не за дерзость уволю, а под чистку подведу».
Я уж и просить не стал. Поплелся вон и
прямо к себе в чулан (снимал у знакомых), лег
на сундук и умирать собрался, как чеховский
чиновник, что на лысину чужого генерала в те­
атре случайно чихнул. Так чеховскому - что!
395


Ну, прогнали бы его с одного места, на другое
поступил бы. А чистка! Это никаким чиновни­
кам не снилось: ни гоголевским, ни чеховским.
Вычистят и - погибай! Хорошо, что навестил
меня в тот же вечер тогдашний заведующий
статотделом... По гроб жизни его не забуду...
Федор Емельяныч Живеев. Хороший, душев­
ный человек был. В тысяча девятьсот тридцать
седьмом году попал в лагеря, а сейчас его, сла­
ва богу, посмертно реабилитировали. Увидел
он: на мне лица нет. Расспросил, в чем дело,
успокоил меня, а сам к Петру Петровичу. И не
побоялся! Что за человек, Царство ему Небес­
ное! Простите, товарищи, я все забываюсь. Ко­
нечно, Царства Небесного нет. Это так, вроде
присловья. Ну, сообщил он Петру Петровичу,
что я умирать собираюсь, насмешил его. А мне
дал характеристику, что я очень хороший ра­
ботник и советской власти предан, а описался
из-за жилищного расстройства чувств. Про­
стил меня Петр Петрович и тут же место в об­
щежитии дал. Вот я и подошел к тому, кто я та­
кой. Считалось, товарищи, что я из «бывших».
А какой я «бывший», если с нынешней точки
зрения социалистической законности судить?
Отец мой был младшим приказчиком у бака­
лейщика, третьей гильдии купца Дерьмоватова. Не жизнь была у покойного отца... Навер­
396


няка он покойный: как отправили его в тысяча
девятьсот двадцатом году в Соловки, так ни
слуху ни духу! Да, не жизнь, а сплошное изде­
вательство этого Дерьмоватова. Придет, быва­
ло, отец хозяина с праздником поздравить; со­
льет ему Дерьмоватов из всех рюмок и чашек:
и уксусу, и водки, и коньяку, и вишневки. На,
пей за мое здоровье! И пил отец, не он пил, а
горе его пило. А как подошла Великая Ок­
тябрьская революция, и забрали отца: капита­
листический наймит, мол. Квартирку нашу из
трех комнат реквизировали. Дед с бабкой сразу
умерли, мать куда-то пропала... Я и дрова гру­
зил на станциях, воду возил, истопником был,
пока не поступил сначала в УРУ, а потом она
в ДУРУ переименовалась. Простите, товари­
щи, не в ДУРУ, а в ДУРА - опять забылся. Ну
и полегонечку создал себе положение, дошел
до статистика.
А образованье мое старой гимназии пять
классов. Орфографию и грамматику - все
это я хорошо знаю. И читать люблю. Прежних
классиков всех многократно перечитывал и
новых советских писателей очень вниматель­
но читаю. И с соцреализмом я вполне согласен,
очень хороший метод, правильный. Читаешь
и сразу всех старых писателей чувствуешь: то
будто Чеховым пахнет, то Горьким, то Львом
397


Толстым. Метод соцреализма многогранный,
все методы в себе совмещает, так сказать.
- То флейта слышится, то будто фортепья­
но, - это прежний злорадный голос в зале.
Но Плаксюткин злорадства не заметил.
- Во! Во! Очень разнообразный метод.
И то сказать: так и должно быть. В нашей жиз­
ни теперешней все наследие прошлого налицо,
то есть культурное наследие, конечно. Вот и
пишут советские писатели то как Горький, то
как Чехов.
- Тех же щей, да пожиже влей, - уже с от­
крытой наглостью прозвучал голос.
В президиуме зашушукались, а Плаксют­
кин испугался:
- Товарищи, я закругляюсь. Про литературу я зря помянул. Кто я? Рядовой читатель,
мало соображающий. С установочной точки
зрения я судить не могу, а только со своей, обы­
вательской. Я лучше про Петра Петровича Загонялова да про квартиру закончу.
Президиум одобрительно закивал. Шелест
и хихиканье в зале стихли.
- Хотя и сняли Петра Петровича, а все-таки
он не был, что называется, эксплуататором,
как, например, купец Дерьмоватов. Я тоже в
торжественные дни - Седьмого ноября, Перво­
го мая, первого января - приходил на квартиру
398


поздравить его. И всегда он мне руку, бывало,
подаст и скажет домработнице: «Сталиночка,
налей стопочку товарищу Плаксюткину и за­
кусочки приготовь». К слову сказать, к домра­
ботнице он очень гуманно относился, как на­
стоящий советский человек с новой моралью.
Одинокий он был, вдовец, дети от него ушли
через какие-то идеологические недоразуме­
ния. И домработница не жила у него, а, прямо
сказать, царствовала. Как он к ней относился!
Как ее труд ценил! Имя-то у ней было Акули­
на, а он ее в Сталину переименовал. Да и Ста­
линой не называл попросту, а все: Сталечка,
Сталенька, Сталиночка, Сталинушка. А она
еще порой на него фыркала, на хозяина-то.
В зале снова захихикали; президиум, вор­
ча, зашевелился. А увлекшийся Плаксюткин
продолжал:
- А Великую Октябрьскую революцию я
всем сердцем принял, никогда я те счастливые
дни не забуду.
- Когда дрова грузил?
- Когда отца в Соловки угнали?
Два вопроса разрезали тишину. И она сно­
ва восстановилась, но уже какая-то судорож­
ная, испугавшаяся чего-то.
-Д а , и дрова. Для родины дрова грузил.
Для Советской республики. А что отца взяли...
399


Ну что ж, всяко бывает. Первые годы револю­
ции, конечно, надо было всего остерегаться,
кругом враги. И кто служил буржуазии, тому
туго приходилось. Отец отчасти и сам виноват.
Не надо было ему у Дерьмоватова работать...
Был бы он фабричным пролетарием, не попал
бы на Соловки... А он в младшие приказчики
пошел... Конечно, он никого не эксплуатировал,
сам себя только... А потом от нашей дорогой
родины, от компартии я все готов вынести.
Ну, отец погиб занапрасно, и я согласен занапрасно погибнуть. Наше дело такое, товарищи,
работать, переносить трудности и коммунизм
строить... и удары, конечно, принимать. Тако­
ва, товарищи, эпоха. И не всё же удары. Вот я
тридцать пять лет работал, двадцать лет ждал
комнаты и дождался. За свое терпение не ком­
натой, а квартирой награжден. То же и с вами
будет, товарищи! Работайте, ждите.
- Спасибо! - ответил прежний нахаль­
ный голос.
- А трудности, они человека закаляют, что
вроде гимнастики для характера.
Президиум с увлечением зааплодировал.
Жидко захлопали и в зале.
- А я, товарищи, кончаю. Спасибо доро­
гой советской власти за неустанную заботу о
каждом маленьком труженике. Спасибо нашей
400


родной компартии, а в частности нашей пар­
торганизации в лице секретаря товарища Ухмыляева. (Тот выпрямился и сжал губы.) Спа­
сибо администрации в лице начальника ДУРА
товарища Дуванова, спасибо профорганиза­
ции в лице председателя месткома товарища
Тудысюдова... Спасибо всему коллективу. Спа­
сибо за квартиру! Теперь я умру спокойно, оце­
нили мои труды... Комната... кухня... ваннаяуборная... передняя. Кто имеет в Москве такую
роскошь? Только знатные люди имеют. Спаси­
бо, товарищи...
Плаксюткин всхлипнул и высморкался в
чистейший носовой платок.
- Даю обещание работать не покладая
рук. Хорошо работал, отлично работал. Стану
сверхъестественно работать! - исступленно
выкрикнул Плаксюткин.
Бешено зааплодировал президиум. Захло­
пал зал, зараженный чужой радостью. Началь­
ник ДУРА встал, повелительно махнул рукой.
Все стихло. Он торжественно объявил охме­
левшему от счастья и удачного выступления
Плаксюткину:
- Мало того, товарищ Плаксюткин. Мы
сейчас с Сергеем Сергеевичем и Бонифатьем
Дмитричем решили исходатайствовать вам
орден «Знак Почета» за тридцатипятилетнюю
401


беспорочную усердную службу. Вы достойны
этого за ваш неусыпный труд, преданность ро­
дине и советской власти, за ваше взволнован­
ное сегодняшнее выступление...
- С-с-спасибо! За что? Такое благодеяние!
Этого Плаксюткин выдержать не мог. Он
схватился за сердце и грохнулся на пол. После
соответственной суматохи явился врач, пощу­
пал пульс, приложил стетоскоп к груди счаст­
ливца и, как полагается, пожал плечами:
- Конец!

15 июня 1957
П римечания

1 ...архиепископ Николай Крутицкий... - Митрополит Кру­
тицкий и Коломенский Николай (в миру Борис Дорофеевич Ярушевич, 1892-1961), более десяти лет возглавлял
издательский отдел и отдел внешних сношений Москов­
ского Патриархата, был членом Советского комитета защи­
ты мира. Был награжден медалью «За оборону Москвы» и
орденом Трудового Красного Знамени.


«СТЮ ДЕНЬ»
Феофан Феофанович Тихоструйкин, стар­
ший бухгалтер отдела треста то ли «Жиркость» то ли «Техжир», уволился со службы
по собственному желанию.
Стыд сказать, грех потаить, но желание то
было не совсем «собственное», а вынужденное.
Кое-какие, очень нежелательные на взгляд Тихоструйкина, погрешности в работе обнаружи­
ла какая-то внезапная комиссия... Ну и решено
было не подводить Тихоструйкина под монас­
тырь, т<о> <есть> под уголовный кодекс, не
увольнять с соответствующей характеристи­
кой, а освободить от работы «по собственному
желанию». Сердобольные люди в тресте пожа­
лели: старик, работает давно, до пенсии дополз,
ну и шут с ним.
Оскорбленный Тихоструйкин начал хло­
потать о пенсии, а в свободное время лелеять в
груди змею, - мечту об отмщении. А отомстить
Тихоструйкин намеревался своему сослужив­
цу и почти приятелю, Петру Петровичу Не­
403


мцову, занявшему после ухода Тихоструйкина
пост старбуха.
Тихоструйкин, как он говорил, «носом
чуял», что Немцов «накапал» на него, о чемто донес комиссии, а комиссия ухватилась,
придралась и раздула кадило. В рассуждении
как бы отомстить, Тихоструйкин взял книж­
ку, сочинения Куприна, известного белогвар­
дейца, который долго жил за границей, потом
вернулся, его с почетом встретили, а он взял
да и умер.
- Небось, долго в Советском Союзе жить
не захотел, нарочно перед смертью приехал, думал Тихоструйкин, - а я вот живу, всю жизнь
работаю, а сейчас под зад мешалкой налади­
ли... по собственному желанию. А за что? По­
думаешь, маленькая подчистка... Начальнику
в день рождения серебряный портсигар пре­
поднес... Ну и дачу надо было оплатить.
Начальника-то, правда, вскоре сняли за ку­
мовство... А дачка, так... деревянный одноэтаж­
ный домишко, не то что у других - виллы.
И вот вставили перо... по собственному
желанию, - у Тихоструйкина даже во рту
горько стало, а, подобные хине мысли не по­
кидали его.
- В белых не был. За границу не ездил.
В тюрьме не сидел. Реабилитированным не
404


являюсь. Обыкновенный честный советский
человек... Не Куприн.
Тихоструйкин принялся за чтение расска­
за «Мирное житие»1.
Через полчаса он вскочил, снял очки, про­
шелся по комнате.
- Чего же? Правильный старик... по тем
временам. Бдительный. Купчиха мужу из­
менила, - он мужа в курс дела ввел: семья не
должна загнивать. Плохо насчет полиции и ох­
ранки... Ну и то сказать: куда было в те времена
обращаться?
Тихоструйкин остановился посреди ком­
наты, глаза его расширились и засверкали. Он
даже зубами и губами зажевал, - идею, внезап­
но попавшую ему в рот, пережевывать начал.
- А что? Культ личности, конечно, мино­
вал... А бдительность все-таки осталась, и с
теми, кто низкопоклонством занимается, не
очень-то цацкаются. А Немцов явно низкопок­
лонствует перед буржуазной культурой.
Крадучись, потирая руки, сверкая глазами
и пережевывая зубами и губами идею, Тихост­
руйкин сел у стола, взял чистый лист бумаги и
начал писать, на всякий случай меняя почерк.
Он еще не решил: своей фамилией подписы­
ваться или ни к чему не обязывающим словом,
вроде «честный гражданин», «неусыпимо бди­
тельный», «преданный наблюдатель».
405


- Ну, это потом, - решил Тихоструйкин.
И написал то, что вы сейчас прочтете.
«Как честный советский гражданин и поч­
ти что беспартийный коммунист, в данное вре­
мя хлопочущий за выслугу лет и за беспрерыв­
ную работу не за страх, а за совесть о пенсии,
считаю долгом довести до вашего сведения ни­
жеследующие вопиющие факты.
После эпохи культа личности тов. И.В. Ста­
лина, как известно, ликвидированной по по­
становлениям XX и XXII съездов партии и по
желанию трудящихся... - тут Тихоструйкин
приостановился и призадумался, - «по жела­
нию трудящихся» вычеркнул... Снова задумал­
ся, снова вписал. Третий раз задумался и вы­
черкнул окончательно. И продолжил:... всякая
клевета и злостные наветы на советских людей
стали недопустимыми. И я, как все честные ря­
довые советские труженики, приветствую это,
хотя сам я не пострадал, но пострадавших ви­
дел, хотя в особые беседы с ними не вступал,
памятуя, что все-таки люди были осуждены, и
хотя их воскресшая советская законность при­
знала как бы не преступниками, все же сле­
дует соблюдать осторожность, в особенности
гражданам, некомпетентным в области юсти­
ции. Все это я учитываю и понимаю. Клевету
клеймлю. Но в советской прессе я усмотрел,
что, несмотря на перемену эпох, преступле­
406


ния не совсем прекратились, что наблюдаются
явления шпионажа, орудуют валютчики. И,
кроме того, восхваляются неразумными, лег­
комысленными и злонамеренными людьми
зарубежные абстракционизм, антироманы, ан­
титеатр, антикино и проч., что нравится анти­
патриотам.
Принимая во внимание все это, я и решил
сообщить вам о поведении моего знакомого
Петра Петровича Немцова. Присутствовал я
у него в текущем году в качестве гостя на име­
нинах в день бывших святых Петра и Павла,
29 июня но старому стилю. Подвел меня Петр
Петрович к закускам. Выпил я рюмку водки и
стал искать на столе стюденъ, который я очень
люблю, но стюдня я не обнаружил, и о причине
его отсутствия спросил Петра Петровича: под
водку, мол, закуска самая хорошая, с хренком,
с уксусом, с горчицей. Петр Петрович смутил­
ся и стал оправдываться: я-де не досмотрел.
Сам-де я стюдня не ем, вот и проморгал.
А я снова спросил: «А что же вы кушаете,
ежели стюдень вам не нравится?». А он и от­
ветил: «Что-нибудь полегче, у меня ведь боль­
ной желудок. Бульон не очень жирный, изред­
ка шницель из телятины, тоже изредка омлет
с овощами какими-нибудь. Цветную капус­
ту люблю».
А я снова: «А из напитков что?».
407


Он еще больше смутился. Водки, говорит,
не пью, а минеральную воду, очень редко сла­
бое белое вино: < неразборчиво> или рислинг.
Мне все это подозрительным показалось: и
еда, и питье - все нерусское. Опять спросил:
- А как насчет блинов?
Тут Немцов даже побелел да как крикнет:
«Что вы! Это яд для меня. Да и вообще людям
в известном возрасте блины не рекомендуют­
ся - слишком тяжелы и жирны».
А кругом молодежь: дети Немцова, друзья
их. И все слушают.
Тут я уж не выдержал и говорю: «Побой­
тесь бога, Петр Петрович...».
Увлекшийся Тихоструйкин опомнился, и
«побойтесь бога» вычеркнул.
...Говорю: «Как это можно! Перед кем вы
допускаете такие высказывания? Перед мо­
лодежью. Советскую молодежь развращаете.
Клевещете на блины, на стюдень! Шельмуете
великие национальные кушанья великого рус­
ского народа!».
А Немцов по-антисоветски засмеялся. Сейчас-де не 1937 и прочие годы, а 1963. Этот бред
можете при себе оставить.
Я промолчал и очень скоро с именин уда­
лился. Но и тогда усмотрел и до сих пор усмат­
риваю в поведении П.П. Немцова явно враж­
дебные... - Тихоструйкин удержал разбежав­
408


шееся перо, подумал, вычеркнул слово «явно»
и заменил его словом «скрыто» - ...скрыто
враждебные нашему строю тенденции.
Я высшего образования не имею, кончил
когда-то простое училище, профессию свою
изучил на долголетней практике, но людям с
высшим образованием в патриотизме и в готов­
ности войти в коммунизм не уступлю. Немцов
имеет высшее образование. Тем хуже. С него и
спрос больше. Литературу он читает западногерманскую и американскую. Восхваляет ка­
кого-то западногерманского Билля. Католик,
дескать, а пишет замечательно.
Насчет валюты я видел у него какие-то
старинные монеты, явно буржуазного проис­
хождения. Одной монетой Немцов очень хвас­
тался. Монету чеканил какой-то итальянский
монах Сованарыло, если не ошибаюсь.
Следовало бы гр<аждани>на Немцова
если не арестовать, то вызвать, прощупать и
призвать к порядку».
Закончив свой труд, Тихоструйкин с на­
деждой пробормотал:
- Не посадят, а нервы все-таки подергают,
повымотают. Узнает, как на людей капать... Хо­
рошо бы двоим подписаться... Может, Байкина
подговорю.
Вечером за лафитничком водки и блюдом
стюдня Тихоструйкин ознакомил с рукописью
своего приятеля Байкина.
409


- Ну, что? Как? Подпишемся?
Байкин долго молчал, во все глаза глядя на
автора, как будто впервые увидел его. Потом
встал и медленно и веско проговорил:
- Ну, брат, Феофан Феофанович, не думал
я, что ты такая сволочь. Что дурак, - это я дав­
но знал, это уж от бога или от природы, тут ни­
чего не исправишь. А сволочь ты от себя. И ты
думал, Феофан Феофанович, что я подпишу
твою Филькину грамоту? Особо положитель­
ным я себя не считаю, но до мерзавцев еще не
дошел. И не спятил. И в «Крокодил» вместе с
тобой попасть не намерен. И знакомство с то­
бой с этой минуты прекращаю.
Байкин плюнул на пол, а попал на сверка­
ющие сапоги хозяина, повернулся и вышел.
А Тихоструйкин окаменел и оледенел, не­
смотря на жаркую комнату и порядочное коли­
чество выпитых лафитничков.
[1963?]
П римечания

Рассказ публикуется впервые, по рукописному авто­
графу из школьной тетради в линейку. Название взято в
кавычки автором. Дата создания не проставлена. Из текста
можно предположить: не ранее 1963 года.
***

1 Тихоструйкин принялся за чтение рассказа «Мирное жи­
тие». - -«Мирное житие» или «Мирное житье» - рассказ
А.И. Куприна.


ДНЕВНИКИ


ИЗ ДНЕВНИКОВОЙ ТЕТРАДИ
19 17 ГОДА
Признания внука подпольного человека
...Достоевский, величайший из «подполь­
ных», поразительно нашу сущность выявил:
сорвал с нас одежды и представил миру! Знае­
те, что он думал, когда подпольные-то записки
писал? Вот, мол, ужасайтесь! Будете в отвраще­
нье отворачиваться, а выпьете всё, по капельке
выпьете. Ведь отвращенье сладкая штучка,
привлекательная. Ну и невинных-то я поражу,
вся невинность к черту полетит!
Здесь начну уж от себя. Вы и не знаете,
как приятно ошарашить невинную чистоту,
черт знает, как приятно! П<отому> ч<то> я
ощущаю к невинным людям зверское чув­
ство, страшное чувство; я всегда пользовался
всяким удобным случаем и «ошарашивал». Да
если строго разобраться, то... какая их в том
заслуга... в невинности-то? Не знать и быть не­
винным всякий дурак сумеет. Нет. Ты вот знай
413


и невинным будь! Это дело другое. И таких
людей мало, очень, очень мало, но есть. Я, ко­
нечно, не из их числа. Где уж мне! Я палач, из
меня бы великолепный Нерон вышел... да что
Нерон, мелко плавает Нерон1! Мы, современ­
ные мучители, «подпольные люди», за пояс его
заткнули. Я еще пятнадцати лет был, а уж!., да
что! Однажды приснилось мне, будто я «дру­
га» убил, вот ощущеньице-то было! Гордость,
во-первых: вот, мол, я убил. Затем наслажде­
ние самим процессом убийства, зверское сла­
дострастное чувство: растоптать, разорвать,
изранить свое собственное тело. Уф! Точь-вточь такое чувство... я испытывал, когда с ко­
тенком играл: игривое, изящное, пушистое
существо царапается, прыгает, извивается. Так
бы и задушил, как зверь, как дикарь. А угрызе­
ний совести никаких, решительно ни-ка-ких!
Ужасно я этим сном гордился. Кстати, теперь
дурачье радуется, что привидений не суще­
ствует. Чему радоваться? Тем хуже, если наш
«больной дух» создал. Если бы они во внешнем
мире сами по себе были - с ними еще можно
бы побороться, но в том-то и дело, что кошма­
ры - проекция во внешний мир наших некото­
рых «качеств».
Вы находите, что я нового ничего не гово­
рю. Это все, мол, с Достоевского известно:
старые перепевы. Слушайте, дорогие друзья:
414


ничто не ново под луной - это пошлейшая низ­
кая истина. Да ну вот я и толкую о старом, ибо
оно меня жжет. Собственно говоря, все относи­
тельно, все есть и ничего нет, все истинно и все
ложно. Что такое христианство? Кисло-слад­
кие романтики карамзинцы, и попы, и монахи
скажут: отдать душу за други своя. Любить Бога
больше всего и ближнего, как себя. Скажут и
соврут. Я буду все согласно великой обоюдо­
острой логике выводить. Обожаю логику.
Итак. Если вам придется когда-нибудь, ну
хоть на Страшном Суде, например, э... э... раз­
решить такую задачку. Вот твой брат. Он гре­
шил, грешил много, за эти грехи он пойдет в ад.
Ну-ка ты, которому праведная жизнь подгото­
вила райское блаженство, пойдешь ли ты за это­
го человека в ад, погубишь ли душу из любви к
ближнему? Решай. Это, конечно, скажет Бог.
Как ты выпутаешься тут? А? И как выпутает­
ся Бог? Если ты согласишься, то как будто ты
падешь, но как будто и возвысишься. И если
Бог это одобрит, значит христианство - вели­
чайшее самоутверждение, величайшая лю­
бовь к себе. Если же ты не согласишься и Бог
это одобрит, то опять-таки, с одной стороны,
ты свою душу сберег, и значит, опять эгоизм,
самоутверждение, а с другой стороны - паде­
ние, ибо себя пожалел, низок оказался. Да. Все
415


истинно и все ложно, и все, что угодно, я могу
доказать, а убеждения - вздор. Ибо опять:
1. Человеку свойственны ошибки.
2. Убеждения - дети человеческого ума и
опыта.
3. (вывод). Убеждения человека могут быть
весьма и весьма ошибочны.
Вы скажете: ошибки можно исправить. Да
ведь через сколько сокровищ, раздавленных
вашими дурацкими убеждениями, вы придете
к этому исправлению ошибок? Уф! Ненавижу
убеждения! Люди с убеждениями - самые глу­
пые, тупые и вислоухие... А с другой стороны,
то, что я высказываю сейчас, - тоже убежде­
ния. Ха! Ха! Ха!
Итак, мое главное убеждение: все истин­
но и все ложно. Долой убеждения! Мой де­
виз: да здравствуют софисты2, Макиавелли3,
Цезарь Борджиа4, и долой романтиков! Рели­
гия, значит, штука, которую можно по-разному
повернуть (извините, что я назад оборотился).
Как известно, Бог нам дал свободную волю,
знал он, что мы ею злоупотребим, знал, что
яблоко скушаем (чем соблазнил! сотворил
людей любопытными, да и запретил: не ешьте
с этого дерева, больно много узнаете. Ловкий
Бог!). Знал, что наказать нас за это придется,
что ему воплотиться будет нужно и за грехи
наши нами же распятым быть.
416


Как презирает нас Отец-то. А? Мне, дес­
кать, вы все равно что - тьфу! У меня своя цель!
Я все знаю, знаю, что не грешить и не дерзить
вы не можете, ибо любопытны (я вас такими
создал) и за эти грехи и дерзновение вы буде­
те мною наказаны, а потом я приду на землю
и пострадаю за вас, сниму с вас проклятье, так
что уж потом вы можете в рай попасть, хотя за
грехи все-таки вы крупной монетой рассчи­
таетесь. И святые будут среди вас, только не
своей «свободной волей», а моей благодатью...
Так позвольте, господин Бог, зачем Вы нам
свободную волю дали? Мы бы с одной благо­
датью прожили. А то она только соблазн, да и
Вы же ею в глаза тычете: я, мол, не насильник, я
вам свободную волю дал. Во зло употребите накажу, а в добро - награжу. Да ведь воля-то
наша. Мы не хотим идти за Вами, и оставьте
нас в покое. Наказывать-то к чему? «Не вашего
ума это дело. У меня своя цель!»
Да какое нам дело до Вашей цели? Мы, мо­
жет быть, к ней бы и не пошли, узнавши ее. Но
с Богом разговоры плохи: сейчас окривеешь,
ослепнешь, лишишься языка, будешь, как На­
вуходоносор5, траву жрать...
Вы думаете, что я Христа не люблю и в
будущую жизнь не верю? В том-то и дело, что
Христа я люблю и в бессмертие верю, да не по
417


мне все это: не благонамерен, не благонравен по мне лучше с Мефистофелем беседовать, чем
с ангелочком. Скучно и пресно в раю, господа,
так, романтизм какой-то.
Что еще после религии? Да! Искусство,
творчество, т. е. и любовь. Потолкуем снача­
ла о любви, а творчество оставим. Я - сладо­
страстник, говорю открыто, сладострастие
дает тон всем моим духовным и физическим
переживаниям. Но определим прежде всего
это явление. Сладострастие? Что это за шту­
ка? Какие люди сладострастны? Грех оно или
добродетель? Так называемый нормальный
человек скажет: есть здоровое сладострас­
тие молодости. Оно таково: «Ах! Супружес­
тво! Брак! Какое это великое установление!
Деторождение - какое это священное право
или обязанность! И как это прекрасно: со­
единить общественную деятельность с лич­
ным счастьем! Жить полной гармоничной
жизнью социального существа и индивида!».
И пошла белка прыгать в колесе. Затем этот
же нормальный человек прибавит, морщась:
«А есть другое. Знаете, болезненное, извра­
щенное. О нем <не> стоит и говорить! Пси­
хопатия. Знаете: Вербицкая6, Арцыбашев7.
Особенно хороши психопаты Достоевского».
О Вербицкой и Арцыбашеве я говорить не
хочу. Они глупы, как тысяча ослов, и пошлы,
418


как... не знаю что. Но достоевское сладострас­
тие! О! Это, я вам скажу, вещичка очень не­
дурная. И свойственна эта вещичка только не­
обычайным, сверхъестественным людям. Все
святые были сладострастники (за исключени­
ем, конечно, первых Афанасиев Великих8, бо­
ровшихся с арианами9, которые за эту борьбу
и титул-то святых получили), все остальные
наслаждались в муках, трепетали при виде
когтей тигра, его пушистой шерсти, гибких
движений... Ведь, собственно, что такое это
сладострастие? Необычайное, мучительное
обострение наших физических пяти чувств
и духовных представлений и ощущений. Так
как я чересчур близко знаком с этим сладост­
растием, то... Например, вам стыдно (кажется,
неприятное чувство), но это чувство в вашей
душе соединяется с некими ощущениями,
вспоминаниями, сознанием, что тот, перед кем
вы стыдитесь, видит ваш стыд. После сего со­
единения это неприятное чувство переходит
в еще более сильное, острое, но уже сладкое:
вы охвачены каким-то бессилием и желали бы
вечно стыдиться. Вот вам образчик сладост­
растия. А вот и другой... Вы прочли в газетах,
что любовница генерала Аффаносовича ис­
тязала дочь своего седовласого покровителя.
Вы негодуете, возмущаетесь, а в глубине ва­
шей психической организации совершается
419


нечто странное: во-первых, вам становится
любопытна •«злодейка», во-вторых, вы с ужа­
сом чувствуете, что понимаете и... одобряете
это злодейство. В конце концов у вас являет­
ся желание быть или на месте жертвы, или на
месте мучителя, смотря по настроению. Вы го­
ворите, что это дурное свойство у всех может
в иные минуты проявиться: в этом, дескать,
нет ничего особенного, не может быть, чтобы
люди с нежной духовной машиной, люди не­
обыкновенные находили в этом зверском же­
лании наслаждение. Это извращение. Сильно
так желать могут только преступники. А по­
чему извращение? И вообще, почему это врут:
извращение, неестественно, Природа или Бог
(если врет верующий) мстят за это «пренеб­
режение законов». А имеет ли право Природа
или Бог мстить за эти «неестественные извра­
щения»? Зачем «Мать Природа» сделала так,
что «извращения» возможны? Сама винова­
та и наказывает! Несправедливо это, госпо­
да, как хотите! Вы скажете, что и в природе
не все совершенно. Так к чему нам ее законы
исполнять! У меня один закон: я выше всего,
выше Природы и Бога, что хочу, то и делаю.
Ха! Ха! Ха!
Однако я чересчур «отдалился от темы».
Разговор шел о любви! Святое небесное чув­
ство! Блаженное слияние двух существ в чая420


ньи третьего! Победоносное чувство, которому
«все возрасты покорны». Вздор! Сентименты!
Кислятина! Что такое любовь, ее экстазы и
проч., и проч., и проч.? Предположим, что Вам
какая-нибудь «нежная чистая» девушка мечта­
тельно признается: «Вчера... вечером я сидела у
окна... Оно выходит в сад... И читала Надсона10.
Вдруг неожиданно какое-то грустное чудное
чувство охватило меня, какая-то нежная тос­
ка, захотелось выплакать накипевшие слезы на
милой груди!». Вы, конечно, умилитесь: «Ве­
сенняя грусть, предчувствие первой любви».
А я скажу: «Девка, видно, на возрасте - пора
и замуж. Ишь ее разбирает!». Она врет, что в
груди у ней появилось тоскливое сладкое чув­
ство; не в груди, а пониже. Помните, что сказал
Платон11: «Область высокого и святого в груди
человека, а область животных желаний - в жи­
воте». Вы восклицаете: «А поэты! Данте! Лер­
монтов! Эдгар По!». Так ведь поэты! Лермонтов
вон говорит:
Мгновение вместе мы были,
Но вечность - ничто перед ним!
Все чувства мы вдруг истощили,
Сожгли поцелуем одним?12

Едва ли вы удовлетворитесь минутой да
поцелуем. Вам нужно что-нибудь посущест­
веннее. Или Эдгар По:
421


...Ни ангелы неба, ни демоны тьмы
Разлучить никогда не могли,
Не могли разлучить мою душу с душой
Обольстительной Аннабель-Ли.
И всегда луч луны навевает мне сны
О пленительной Аннабель-Ли.
И зажжется ль звезда - вижу очи всегда
Обольстительной Аннабель-Ли.
И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,
С незабвенной, с невестой, с любовью моей,
Рядом с ней распростерт я вдали
В саркофаге приморской земли13.

У вас не так, друзья мои, совсем не так.
Серафимы вам не завидуют, и в саркофаг за
своим «предметом» вы не полезете. Во-первых,
потому что: умерла Дарья, - найдется Акули­
на; во-вторых, вы или «социальное существо»,
обязанное «служить обществу» (а бросить слу­
жение из-за «личного влечения» подло), или
вы - верующий: понадеетесь на Бога, примете
с кротостью и смирением ниспосланное Небом
испытание и, как наш Васенька Жуковский,14
пожалуй, в семьдесят лет женитесь на шест­
надцатилетней. Идиллия ветхозаветная, од­
ним словом. Да, многоуважаемые! Небесничанье ваше гроша не стоит. Тут вот что:
Лишь шумела река
Перекатной волной,
Да скользила рука
По груди молодой15.
422


Оно и хорошо: сияние бедняжки Луны, ко­
торой суждено на все гадости смотреть, пенье
соловья, рука на персях и сладкое небесное
чувство.
А не проще ли было бы так: «Вы в настрое­
нии? А вы? Даже очень! Ну и прекрасно!». А то
прелюдия очень долгая. Заодно с любовью не
коснуться ли и дружбы. Вот еще дьяволизм! Я,
например, своего друга скушал, а он, бедняга,
даже и не почуял: дескать, это я сам до такой
глубины добрался. А я думаю: держи карман!
Как видите: небольшая хитрость. Скажу я вам,
так и быть, что по-настоящему люблю и во что
фанатически верю. Во власть и красоту! И пой­
ду за эту власть и красоту куда угодно и стану
рабом власти и красоты. Самому бы мне хоте­
лось иметь эту власть и эту красоту, да нет! Еще
мелко плаваю. Чего-то еще не хватает во мне!
Ах, хотел бы я стать Императором мира; тем,
кто несет воскресение и смерть миру. Больше
всего я хочу бесконечного могущества, сконцентрирования в себе всего прекрасного, по­
рочного и божественного.
Кстати или некстати - все равно. Чехов
сказал: «И маленький талант должен кричать,
хоть голос и небольшой дан - кричи!»16. Ну нет,
это он соврал. Толстой, например, заорет, а ка­
кой-нибудь рядом пищащий во весь голосиш­
423


ко Муйжель17 разве будет услышан? Зачем зря
хрипнуть, в смешное положение вставать? Нет.
По-моему, уж быть так быть, а не быть, так уби­
райся к черту на кулички!

А все-таки так, без всего, можно ли жить?
Любви нет, Власти и Красоты великой у
меня нет. Творчество? Весьма и весьма риско­
ванно. А писать, получать деньги, жениться,
ездить на литературные вечера, приобрести
известность (сомнительную)... Д-да! Не кануть
ли в «небесные» сферы? Однако... Зачем, зачем
меня сделали «подпольным человеком», без­
умцем и сладострастником?
Ну-ка, мои предки...
Не назову моих предков. Все, все надоело!
Конец «Признаний внука подпольного че­
ловека».

<1917>
П рим ечания:

Юношеское эссе (автору было 15-16 лет), написан­
ное на страницах гимназического дневника, являет собой
дерзкую попытку продолжить повесть Ф.М. Достоевского
«Записки из подполья» от лица внука главного героя.
1 Нерон —римский император; согласно источникам, жес­
токий, самовлюбленный властитель.
424


2 ...софисты — учителя прикладной философии в Греции
втор. пол. V—IV вв. до н. э., скептически относившиеся к
наследию академических философов.
3 Никколо Макиавелли (1469—1527) —итальянский писа­
тель, историк, политический деятель, придерживавшийся
принципа «Цель оправдывает средства».
4 Цезарь Борджиа (1475—1507) — итальянский полити­
ческий деятель, имя которого стало синонимом безмерного
честолюбия, вероломства и жестокости. Портрет его дан в
книге Макиавелли «Государь».
5 ...как Навуходоносору траву жрать. — Навуходоносор
(605—562 гг. до н. э.) —вавилонский царь, в 586 г. до н. э.
разрушил Иерусалим и угнал иудеев в плен. По преданию,
через несколько лет у него помутился разум и он семь лет
жил среди животных, питаясь, как вол, травою.
6 Вербицкая (1861—1928) — писательница, автор сенти­
ментальных книг для юношества и романов о любви.
7 Михаил Петрович Арцыбашев ('1878—1927) —писатель,
автор получившего скандальную известность романа «Са­
нин» (1907 г.).
8 Афанасиев Великих —Афанасий Великий (293—373) —
епископ александрийский, один из отцов христианской
церкви.
9 ...боровшихся с арианами. - Арианане —еретики, после­
дователи Ария (256—336).
10 ...читала Надсона... нежная тоска, захотелось выплакать
накипевшие слезы... — Семен Яковлевич Надсон (1862—
1887) —поэт. Юная Баркова пародирует некоторые мотивы
и образы его лирики.
11Платон (ок. 428 —348 до н.э.) —греческий философ, уче­
ник Сократа.
425


12Мгновение вместе мы были... —из стихотворения М. Лер­
монтова «К ***» («Прости! —Мы не встретимся боле...»).
13 ...Ни ангелы неба, ни демоны тьмы... — фрагмент стихо­
творения Эдгара По «Аннабель-Ли». Пер. К. Бальмонта.
14 Васенька Жуковский — Василий Андреевич Жуковский
(1783—1852) —русский поэт, женился в 1841 г. на двадца­
тилетней Елизавете Рейтерн (1821—1856).
15 «Лишь шумела река...» — Из песни «Хас-Булат уда­
лой» (народная переделка стихотворения А. Н. Аммосова
«Элегия»).
16 Чехов сказал: И маленький талант должен кричать, хоть
голос и небольшой дан —«кричи!* —Имеется в виду аллего­
ричное высказывание А. П. Чехова, приведенное Буниным
в воспоминаниях «Памяти Чехова»: «Есть большие собаки
и есть маленькие собаки, но маленькие не должны смущать­
ся существованием больших: все обязаны лаять тем голо­
сом, какой Господь Бог дал». Сб. т-ва «Знание». Кн. 3. СПб.,
1905. С. 260.
17 Виктор Васильевич Муйжель (1880—1924) — русский
прозаик, много писавший о жизни крестьянства.


ИЗ ДНЕВНИКОВ
19 4 6 -19 4 7 ГОДОВ
1/V 1946. Поневоле поверишь снова в Фохта, Молешотта и Бюхнера1. Мое истечение моз­
га. С утра я была голоднее собаки, ничего не
лезло в голову. К вечеру вернулась язва-старуха2, у к<отор>ой я обитаю вот уже с полгода,
поставила самовар, выпила я чаю с белым хле­
бом, появились мысли.
Просмотрела несколько номеров «Журна­
ла Московской патриархии» (я почему-то все
время читаю «психиатрии») за 1943 г. Воззва­
ния, послан<ия>, соборы, молитвы «о Крас­
ной Армии нашей и богоданном вожде». Чрез­
вычайно интер<есно>. Православная церковь
сделала замечательно ловкий политический
шаг и проявила большую дальновидность.
Сейчас борьба с церковью в силу этих причин
стала весьма затруднительной.
История преисполнена гейневской иро­
нии. Над чем посмеешься, тому и послужишь.
427


Едва ли в голову Ленина прокрадывалась
еретическая мысль, что когда-то партии и
сов<етскому> прав<ительст>ву хотя бы «до
определенного этапа» придется вступить в
сотрудничество с церковью3 и поневоле «лить
воду на мельницу» святейших патриархов
Сергия, а затем Алексия. Да и Тихон4, навер­
но, открестился бы, как от дьявольского на­
важдения, от пособничества нечестивым без­
божникам. Впрочем, нет! О Ленине служили
панихиды по всем церквам. Ох, умна и хитра
церковь, по крайней мере в лице ее верховного
руководства. Что ни говори, древнейшее учреж­
дение, пожалуй, непревзойденное по глубине
психологического проникновения, по некоей
«медицине духа»; а последняя, видимо, необ­
ходима усталому человечеству, прошедшему
последние ступени озверения «от гориллы до
человекобога» и от человекобога до гориллы.
У патриарха Алексия лицо умного, спокой­
ного и уверенного в своих силах монаха-дипломата. Не ханжеский, не великопостный ви­
зантийский лик, не благолепный старческий.
Такое лицо могло быть у папы эпохи Ренессан­
са. Какие разговоры происходили там, на ауди­
енциях? Можно нафантазировать приблизи­
тельно следующее.
Патриарх: Вы убедились, что всеобщее
счастье достигается не слишком легко и не
428


слишком скоро. Птица Каган5 до сих пор не
прилетела. Смиренные массы человеческие
призываются к новым и новым бесконечным
жертвам. Не наскучит ли им жертвовать и
ожидать прилета вышеупомянутой птицы? Не
обратить ли снова взоры сей страждущей мас­
сы к небесам, что не помешает и земной работе
ее. Итак, совершайте Вашу историческую мис­
сию, заставляйте людей без меры, до кроваво­
го пота работать во имя отдаленнейших целей,
к<отор>ые, м<ожет> б<ыть>, и недостижимы;
а мы поможем Вам, мы снова придем к миру с
древнейшим утешением, с древнейшей надеж­
дой на воздаяние в том мире, иде же «несть
ни печали, ни воздыхания, но жизнь беско­
нечная». Запомните, что каждое человеческое
правительство для вящего упрочения своего
обращалось к помощи церкви. Власть атеистов
эфемерна, а Слава Господня длится вечно. От
Вас благочестие не требуется. Совершайте свой
великий путь, делайте историю, властвуйте
над телом и, пожалуй, над разумом, но оставь­
те в нашем распоряжении душу человека, его
темный подсознательный мир, его инстинкты
и его чувства. Если бы человек предался одно­
му разуму, сему дару Змия, ни Вам, ни нам не
удалось бы удержать власти. Итак, соединим­
ся, и мы снова воспитаем для Вас смиренного
работника, с покорностью переносящего бре­
429


мена тяжкие, примиренного с темной и суро­
вой земной долей, но осиянного надеждой на
блаженное отдохновение в райской обители.
Каков же, по нашей фантазии, был ответ
на сии соблазнительные словеса? См<отрите>
газеты, читайте изъявления сочувствия по
поводу кончины патриарха Сергия6 и прислу­
шайтесь к колокольному звону.
Ну, конечно, «все это было проще7», как
сказал бы Толстой. Наверно, патриарх не про­
износил такого монолога. Наверно, главная
суть подразумевалась; наверно, собеседники
поняли друг друга с полуслова, с полувзгляда.
Как всегда бывает в особо торжественные, ще­
котливые и дипломатические моменты. Этот
способ общения очень удобен тем, что при из­
вестных обстоятельствах любая сторона смо­
жет легко отказаться от своих обязательств,
сославшись на то, что ее «неправильно поня­
ли» и намерения ее «ложно истолковали».
Я ненавижу быт, а он меня одолевает. Тре­
тьего дня жена протодьякона рассказывала
мне об измене мужа.
- Какая обида самолюбию. Подумайте. Я
на десять лет постарела с прошлого года. И по­
думайте: зачем это ему?
Далее таинственным интимным полуше­
потом:
430


- Ведь мы сношения имели раз в год. И мне
не нужно, и он слаб. И вот! Прогуливался с ней
под ручку. Духовное лицо. Я все-таки поймала.
Уехала в Козлов и нарочно раньше времени вер­
нулась. Его нет. Я к ее дому. Стоят у калитки.
Она лицом ко мне. Он задом. Разговаривают,
смеются. Она его за руки держит. Я подошла.
- Кузя, пойдем домой.
А ее слегка оттолкнула, руки оттолкнула.
Так она обернулась спиной, прижалась к ка­
литке, руки раскинула. Уж не знаю, что она по­
думала. А он:
- Наташа, да что так? Что с тобой? Ничего
не было, ничего не случилось.
И с тех пор не встречается. Потому-то я и
постарела... Мне 55, ему 61, а я выгляжу намно­
го старше. Ну что ему надо? Сколько я вынес­
ла. И лишение прав, и в ссылке он был...
Протодьякон высокий, кудрявый, на вид
здоровенный. Внимательно слушал мое га­
данье по руке.
\ Она - маленькая, глухая, болтливая, но,
в противоположность всем глухим, говорит
тихо, морщинистая, с бородавкой на лбу, долж­
но быть, въедливая, крайне нервная, и добро­
душная, и ехидная одновременно.
Можно бездарно делать все и можно та­
лантливо ничего не делать.

431


Когда от меня требуют труда, когда при
мне толкуют о святости его, когда меня дони­
мают прославлением его, внутренний протест
поднимается во мне, отвращение, мечта убе­
жать под пальмы Таити в гогеновский рай8, где
я могу препоясать чресла ветвями какого-ни­
будь широколиственного растения и наплевать
на всю цивилизацию. Если же меня она там
и пристукнет какой-ниб<удь> атомной бом­
бой, - пусть, ведь и героически трудящиеся от
этого тем паче не застрахованы.
Вера Фигнер в переписке жалуется на уто­
мительное путешествие в течение 10 дней че­
рез пять государств домой в 1915 г., в первую
Германскую войну. Попробовала бы теперь
путешествие в течение месяца куда-нибудь из
Москвы на Кавказ.
Что же? Ехать к Тоне9, доить коров, не пить
чаю, пить молоко, ничего не читать и в конце
концов получить наименование «лодырь».
Перспективка.
А я мечтала о даме с библией в одной руке
и со стаканом грога в другой, о диккенсовской
даме-спасительнице10. Черт побери! Приходит­
ся довольствоваться хитрой, уморительной,
жалостливой и ехидной старухой, к<отор>ая
величает всех курвами и б..., будучи таковой
чуть ли не с младенческого возраста.
432


Тоня? Характер ужасный. Любила она ме­
ня до чертиков. Это верно. Всячески любила.
Но ревность? Но визгливые ноты в голосе
и вульгарные выражения? Общее недобро­
желательство по отношению к людям. Измо­
танные нервы, истерия, чувство ressentiment11.
2/V. Нечто кошмарическое... Взаименнолюбимые выражения Елены Ильиничны12.
Тоня ее не любила. «Барыня». Много нужно
внутренней культуры, чтобы ужиться с любым
человеком и не возненавидеть его. Я уживаюсь
во всех монастырях. Что это: плюс или минус?
Гибкость или слабость?
Хочется написать политический роман, от
к<отор>ого остро пахло бы язвительным ге­
нием Макиавелли. «Политика - вот современ­
ный рок» (слова Наполеона).
Где Гитлер13? Ничего себе, иголка потеря­
лась, черт возьми. Кому выгодно (из наших со­
юзников) знать о нем и молчать?
Слишком длителен процесс в Нюренберге14. Сколько времени придется судьям про­
сидеть в совещательной комнате? Согласно
процессуальному кодексу, как будто покидать
ее не полагается до вынесения приговора. Или
я ошибаюсь? Во всяком случае, вновь проана­
лизировать все материалы даже не следствия,
а судебных заседаний - штука не легкая.
433


Процесс длится, пожалуй, больше полугола.
Столько же просовещаются, а там, глядишь,
«либо шах умрет, либо ишак умрет» (анекдот
об ученом, к<отор>ый взялся по приказу самодура-шаха обучить осла грамоте), т. е. ситу­
ация в ходе всех этих конференций и дележей
резко изменится, и обвиняемые, выиграв вре­
мя, пожалуй, выиграют, если не всё, так очень
многое, а главное - драгоценную жизнь.
Судят за растрату мою соседку по кварти­
ре. Другую соседку вызвали свидетельницей.
Мать обвиняемой умоляла свидетельницу:
- Матушка, уж ты там скажи, как было...
Какие у нас гулянки и гости... Ничего у нас не
было. А я тебе за это - зарежем теленка - булдыжку дам.
Свидетельница на следствии заявила:
- Вечеринок не было... Как свадьбу справ­
ляли, не знаю, - бывали у них только род­
ственники.
Наступил момент расплаты.
- Эх, матушка, какие булдыжки! Уж мы и
теленка-то продали.
Теперь свидетельница кается.
- А х , старая б... Булдыжку! Хрена"она
мне не дала, не только булдыжку. А я дура по
самую п... Рассказать бы все, как было на са­
мом деле.
434


Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать15...
Страдать можно сколько угодно, а вот что­
бы мыслить, нужно, во-первых, кушать, а вовторых, иметь хоть минимальные благоприят­
ствующие мышлению условия.
Протодьяконица 56 лет мужу:
- Я долго дома не была, вернулась, а ты
меня не поцеловал.
Из бани:
- Почему с легким паром не поздравил?
Люди, побывавшие в оккупации, внушают
большое недоверие и всячески неудобны.
Во-первых, мы живы, т. е. опровергаем ак­
сиому, что немцы всех убивали и насиловали.
Во-вторых, мы видели бюсты... с отбитыми
носами, валяющиеся в грязи, и портреты... ос­
вободителя на пламенном фоне многообещаю­
щей зари. Затем мы увидели обратное: бюсты с
реставрированными носами, воздвигнутые на
прежние пьедесталы, и портреты, разорванные
и втоптанные в грязь и навоз. Люди, за столь
краткое время и с такой очевидностью убедив­
шиеся в тщете и суетности земного величия, в
тайниках души своей не могут сохранить чув­
ства благоговения перед авторитетами.
В-третьих, эти люди приобрели силой ве­
щей печальное и циническое убеждение, что
бомбы ихние и наши били одинаково метко
435


и больно, убеждение для хорошего патриота
явно неподходящее.
Эвакуация... В сущности, ее не было. Вы­
ехало несколько тысяч праведников с вещами,
продуктами и водкой, а несколько десятков
тысяч грешников осталось.
Им объявили:
- Не сейте паники, не играйте на руку
шпионам и врагам народа. Город не сдадут.
Вошел враг, предварительно ошеломив
грешников бонбоньерками. Потом с небес по­
сыпалась отечественная манна.
Весьма интересная политическая «верояция» с точки зрения Маркса-Ленина-Сталина.
Каторга у немцев существовала. Это факт.
Сестра моей знакомой (по рассказам послед­
ней) числилась под номером в Германии, не раз
получала оплеухи, но все-таки выжила (благо­
даря приходу наших) и вернулась в Литву, где
нас «любят», именуют «русскими Катюшами»
и молятся о новой войне. Это благодарность за
освобождение.
Люди стали к свободе относиться с боль­
шим подозрением.
19 - 7/V - 46 г. Продолжаю просматривать
«Журнал Московской патриархии». И свои пи­
саки очень быстро завелись, не уступающие
по специфическому штилю светским писакам.
436


Очень много восторгов и пафоса, подозритель­
но много восторгов. А мы в отношении этих ве­
щей кое-чему научились.
Вспоминается все, что угодно, кроме Еван­
гелия. И Макиавелли, и орден иезуитов, и
учебники дипломатии, все самое мирское и
соблазнительное.
М<ожет> б<ыть>, я не совсем права.
Патриотическую роль церковь, конечно, сыг­
рала. Но, Господи прости, не оставляет, как
диаволово искушение, мысль, что этот патрио­
тизм принес церкви большие выгоды. Чего тут
было больше: любви к родине или политиче­
ской дальнозоркости? Крайне интересно так­
же, долго ли продлится медовый месяц между
прав<ительст>вом и церковью. Или мавр сде­
лал свое дело, мавр может уходить. Пожалуй,
что скоро употребление последней форму­
лы будет не совсем удобно. Слишком громо­
гласно православная церковь провозгласила
осанну правительству (не без задней мысли,
конечно).
«Богом данный, Богом поставленный
вождь...»
Конечно, «несть бо власть аще не от Бога»16,
но молчаливо принимать подобные титулы не
значит ли становиться в глазах всего мира в
очень щекотливое и рискованное положение?
437


Или все сие доказывает довольно баналь­
ную истину: земное величие - игрушка обсто­
ятельств, или от великого до смешного - один
шаг. Пожалуй, все-таки наиболее свободным
из людей был Диоген в своей бочке.
Правда, «все это было проще». Почтенный
духовный журнал утверждает, что вся право­
славная церковь, все верующие глубоко скор­
бели по поводу кончины патриарха Сергия.
Свидетельствую перед читателями, если они
у меня будут, что большая часть верующих
препаскудного областного города Калуги и не
подозревала, что у них есть патриарх, именуе­
мый Сергием, и по поводу его кончины даже не
почесалась.
Увы, и верующие, и неверующие заня­
ты окаянным добыванием хлеба насущного,
и многие великие события (кроме, конечно,
войн, трусов и разорений) пролетают, совер­
шенно не касаясь их жизни и самочувствия.
В чем же дело? Выражаясь словами Тол­
стого... несколько старичков вообразили, что
они являются духовными водителями людей.
Старички эти ерошатся, что-то провозглашают,
к кому-то обращаются с воззваниями и по­
сланиями, кого-то наставляют, а мир живет
своей скудной, суровой, тяжкой жизнью, а ста­
рички на этом деле добывают себе видимость
438


власти, создают себе призрачное величие, и все
это под сению креста.
Суета сует и всяческая суета или воля к
власти.
Какую же долю во всем этом занимает ис­
кренняя вера, искреннее стремление ввести
человечество в царствие небесное?
Почему для меня с некоторых пор так мерт­
во звучат всяческие изъявления верований,
всяческие проповеди? Во что верю я сама? Ни
во что. Как можно так жить? Не знаю. Живу по
самому древнему животному инстинкту само­
сохранения и из любопытства. Это и называет­
ся путешествие на край ночи.
Наверно, поэтому я беру под сомнение чу­
жие верования и чужие идеи. Я вполне допус­
каю, что Руссо усомнился в пользе цивилиза­
ции по совету какого-то своего друга, потому
что это сомнение в те времена, во времена про­
свещения, являлось эффектным шагом, луч­
шим способом саморекламы.
13/V. Несколько месяцев уже добываю
средства не к жизни, а к пропитанию гада­
нием по руке и на картах. Встречи были край­
не любопытные, люди для бытовика и сати­
рика интересные. Для себя лично ничего не
нашла, хотя гадают и умные, и глупые, и
мужчины, и женщины.
439


Какой же выход из всего этого? В канце­
лярию? Гадание, пожалуй, лучше. В «казен­
ный дом»?
Все-таки жить с мерзавцами-москвичами,
забывшими меня, или с Еленой Ильиничной, о
к<отор>ой я ничего не знаю сейчас, мне было
бы легче, чем с Тоней. Я чертовски соскучилась
об уме и широком взгляде на вещи, о некото­
рого рода пронзительном, остром и светлом ци­
низме (у меня самой его избыток). Корова, ого­
род и характер Тони внушают мне некий ужас
и чувство безнадежности.
18/V. Женщины гадают о мужьях и с ужа­
сом восклицают:
- Неужели он вернется! А я хочу выйти за
другого. Господи, хоть бы не возвращался.
Без двадцати три ночи. Пора спать. Сундук
короткий, ноги вытянуть нельзя, и к утру они
почти болят от постоянно согнутого положе­
ния. И так уже много лет. Где моя дама с биб­
лией или хотя бы джентльмен! К сожалению,
устарела, голубушка.
Рассказывал человек, служащий в мили­
ции. Во время войны в селе, обреченном на
сожжение, какой-то немец вошел в избу и при­
казал хозяевам выходить, показывая знаками,
что дом будет подожжен. Хозяева завыли, пали
на колени. Немец повторил распоряжение.
440


Утроенные слезы, мольбы, страшное от­
чаяние. Немец вышел и на улице застрелился.
21/V. Сообщения в газетах: на конферен­
ции четырех держав17 американский предста­
витель внес предложение о прекращении ок­
купации Германии и о заключении с нею мира.
Наши и французы - против, основываясь на
решениях Московской, Парижской и Крым­
ской конференций. Что против, это понятно и
естественно. А все-таки, что думали наши, от­
правляя эшелоны рабочих на строительство в
Восточную Пруссию? Рассчитывали на дли­
тельную оккупацию? Все равно заводы не к
чему строить. На расчленение?
Как все-таки подкузьмила меня Тоня со
своими коровами и огородами. Жила бы я, ра­
ботала, т. е. исполняла какую-ниб<удь> служ­
бишку, и понемножку мыслила. Благодетели!
Вся эта история напоминает мне одну мою
калужскую благотворительницу. В дьяволь­
ски черный день встречаю я незнакомую даму
(без библии и без грога), вдруг она меня оста­
навливает:
- Мне говорили о вас, что вы имеете выс­
шее образование... Я хочу помочь вам.
От диплома я чистосердечно отказалась,
а за помощь поблагодарила. Чем же мне «по­
могли»? Пропуском в столовую, сейчас же ото­
441


бранным (я благородно сообщила, что су­
дилась, и дама перепугалась, что у меня какниб<удь> заметят чужой пропуск, отберут и
выяснится, что «помощь» была оказана чело­
веку, отбывавшему срок по 58 статье).
Так и Тоня. Предложила мне помощь, при­
гласила к себе. (Я отнюдь не напрашивалась на
приглашение и не надеялась на него.) Я, конеч­
но, согласилась не без радости, ибо положение
мое вот уже в продолжение пяти лет поистине
катастрофично. Пишу о себе: я больна и полу­
шутя добавляю: мечтаю о комфортабельном
умирании в дружеском присутствии. Полу­
чаю грубейший ответ: «Ты, чесное слово, дура
(«чесное», и это пишет педагог). Я хочу помочь
тебе одеждой, питанием. Может быть, устрою
тебя на работу. А разговоров о болезни я не
люблю. Надо жить, а жить - это работать. Вовторых, ты мне нужна, как верный человек. У
меня коровушка-буренушка (какая нежность
по отношению к скотине, а к человеку?). На
лето я уезжаю к сестре. Тебе придется домо­
вничать, и ты забудешь, где и что болит» и т. д.
Тактом эта самая Тоня не отличалась ни­
когда, но, право, даже я, зная людей вообще,
а Тоню в частности, не ожидала подобного
реприманда18. Подумать, что таким образом
разглагольствует человек, донимавший меня
жалкими письмами насчет своих страданий
442


в жестоком и нечутком семейном окружении
(сестра и зять), о самоубийстве, к к<отор>ому
сей человек готовится, и способах оного само­
убийства.
Иронией судьбы со стороны можно полю­
боваться.
- A-а! Ты хочешь спасительницу - даму с
библией! Вот тебе дама, вот тебе другая!
Я ответила благодетельнице сдержанным,
но, надо сознаться, ядовитым письмом. И вот
уж больше месяца ни слуху, ни духу.
Горький в своих воспоминаниях передает
слова Толстого:
- Я люблю циников, если они искренние19.
Если бы встретить очень умного «искрен­
него циника». Боже мой, как надоела, как оп­
ротивела пошлая лицемерная «идейная» брехология, все высокое и прекрасное.
План «Зонненблюме»20, как это по-немец­
ки сентиментально и лирично. Африка - сол­
нечный цветок. Отрывки из дневника Эрнста
Рема21, напечатанные когда-то в «Правде», по
совести говоря, мне гораздо больше нравятся.
Вот искренний, «впечатляющий», как принято
сейчас выражаться, цинизм.
26/V. «Я стремлюсь погибнуть22 во бла­
го общей гармонии, общего будущего счастья
и благоустроения, но стремлюсь потому, что
я лично уничтожен, - уничтожен всем ходом
443


истории, выпавшей на долю мне, русскому че­
ловеку. Личность мою уничтожили и византийство, и татарщина, и петровщина; все это
надвигалось на меня нежданно-негаданно, все
говорило, что это нужно не для меня, а вообще
для отечества, что мы вообще будем глупы и
безобразны, если не догоним, не обгоним, не
перегоним... Когда тут думать о своих каких-то
правах, о достоинстве, о человечности отноше­
ний, о чести, когда что ни «улучшение быта» то только слышно хрустение костей человече­
ских, словно кофе в кофейнице размалывают?
Таким образом, благодаря нашей истори­
ческой участи, люди, попавшие в кофейницу,
выработали из себя не единичные типы, а «мас­
сы», готовые на служение общему делу, общей
гармонии и правде человеческих отношений.
Причем, каждому в отдельности... ничего не
нужно, и он может просуществовать кой-как,
кой-как по части семейных, соседских, эконо­
мических отношений и удобств. Лично он пе­
ренесет всякую гадость просто из-за куска хле­
ба, оботрется после оплеухи и т. д.».
Откуда это? Кто это посмел сказать? Враг
народа, злобный хулитель, антипатриот? Нет.
Глеб Успенский в «Отрывках из записок Тяпушкина».
«Современники, страшно!»23 (Гоголь).
444


Женщина. Трое детей. Не работает. Про­
дает остатки вещей.
- Все время настаивают, чтобы я шла на
работу. А что она мне дает? 300 руб., а с выче­
том 200. Чем кормить троих детей, как одеть­
ся? Если бы я хоть была уверена, что куском
хлеба и картошкой меня обеспечили.
Другая. Замуж вышла поздно. Воспитыва­
ла братьев и сестер. Долго ухаживал какой-то
молодой человек. Не соглашалась.
- Потом он поехал за хлебом, привез мне
много белой муки. - Давай поженимся. Согласилась. Одного малого оставили у себя,
других раздали по родственникам.
А Тоня молчит. В конце концов, она, при­
глашая меня, больше думала о своей корове,
чем обо мне.
Катастрофическое отсутствие человека
при многолюдстве. Провинция мистически
ужасна, была, есть и будет. Когда же я пере­
стану быть столь смешным и жалким играли­
щем судьбы? Иногда мне хочется бросить кар­
ты в лицо клиента, по-чеховски заплакать
и сказать:
- Какого черта вам надо? Гадать я не умею,
и провалитесь вы все в преисподнюю. Мне
есть нужно.
Но я героически сдерживаю рискованный
порыв и томлюсь и потею в усилиях угадать
445


чужую убогую судьбу, строение чужой убо­
гой души. Хотя в нашу эпоху нередко самым
нищенским мирным характерам доставалась
богатая катастрофами бурная судьба, и эти ха­
рактеры с достойной удивления жизнецепкостью выкарабкивались из бушующего моря на
самый мещанский берег. И, в сущности говоря,
грозная судьба оставалась с носом: маленькие
характеры сохраняли в полнейшей невинно­
сти свое ничтожество, или свое святое просто­
душие, как бы сказал Франс.
1/VI. Уже! Зима тянется, как волос по
молоку, а лето пролетает, как... как атомная
бомба.
Прочла 4-й том графа Игнатьева •«Пять­
десят лет в строю»24, «Затемнение в Гретли»
современника нашего, англичанина Пристли25
и просмотрела «Огни» Анны Караваевой26.
Два последних романа посвящены послед­
ней войне.
В обоих - тыл. У Караваевой, конечно,
строит<ельст>во, у Пристли - борьба с шпио­
нажем. Англичанин, безусловно, интереснее,
но, грешным делом, кое в чем формалисты, повидимому, были правы. Философия Пристли,
его патриотизм, любовь к массам приклеены
к обыкновеннейшему старому доброму детек­
тивному сюжету, как афиши к афишному стол­
бу. Столб преобладает. Изменить кое-какие
446


наименования, вместо «фашизм» написать:
ловкий и зверский бандитизм, вместо фами­
лии «Нейлэнд» прочесть «Шерлок Холмс»,
и читатель ничего не заметит и ничего не
потеряет.
Детективно до смешного: заранее обуслов­
ленные парольные зажигалки, черная «смаз­
ка», к<отор>ой Нейлэнд-Холмс покрывает
подошвы ботинок шпиона, чтобы уличить
последнего, подозрительный кабачок, женщи­
на благородная и невинная (врач Маргарет
Бауэрштерн), попадающая под подозрение по
причине своей немецкой фамилии и несколько
необычного поведения, т. е. друг, принимае­
мый за врага, все это чрезвычайно по Конан
Дойлю и значительно ниже Честертона, не
говоря уже о родоначальнике детективной
литературы, гиганте Эдгаре По. Читать забав­
но, занятно; прочтешь - вспомнишь, что речь
идет о событии, потрясшем мир, сместившем
его с орбиты, о последней войне, и становит­
ся неловко.
Нельзя такую тему делать орудием легкого
заработка, лучше гадать, шарлатанить.
В «Преступлении и наказании», в «Брать­
ях Карамазовых», да и в «Бесах» тоже каркас
детективный, но какая нагрузка! Средним пи­
сателям нужно на пушечный выстрел держать­
ся от уголовной фабулы. Она губит всю их 447


пусть немудрую, но «честную» - философию,
а «психоанализ», обычно сопровождающий
уголовную фабулу, вызывает улыбку, вспоми­
нается поистине блестящая чеховская «Швед­
ская спичка».
Не спорю, что фашисты en masse27 тупы,
вульгарны, ограниченны, дефективны, но фа­
шистская идеология в ее высшем выражении
(не в гитлеровском, конечно) достойна бо­
лее внимательного рассмотрения. Она гораз­
до глубже и тоньше, чем полагают многие. В
«Волшебной горе» Томаса Манна фигурирует
крайне интересный герой - еврей с фамилией,
напоминающей нафталин (Нафтал, Нафтэль не помню точно), принявший католичество, но
в силу своей болезни не смогший достигнуть
высоких степеней в Римской церкви. Вот идео­
логия, докатившаяся до масс в виде замутнен­
ном, вульгаризованном, опошленном неумны­
ми ефрейторами, в виде фашизма.
И недаром тонкая и глубокая умница То­
мас Манн28 противопоставил этому Нафталу
последнего гуманиста, поклонника «прав че­
ловека» и отвлеченной революции, мыслящего
весьма возвышенно и чисто, но в этой возвы­
шенности чувствуется легкий оттенок траги­
комизма.
Дуэль между ними. Затем, кажется, само­
убийство Нафтала. (А м<ожет> б<ыть>, он
448


был убит на дуэли, чего он, как будто, и до­
бивался. Ах, где бы достать эту замечатель­
ную книгу!)
Анна Караваева: Прочесть популярную
книжку о способах добывания стали, посмот­
реть на самый процесс производства, одеть не­
сколько стандартно изготовленных манекенов
в платье, соответствующее требованиям моды,
вложить пластинку, соответствующую требо­
ваниям момента, в патефон, и - готово: роман
написан, издан, прочтен, одобрен критикой.
Инженер-конструктор с музыкальными
наклонностями (ну как же иначе, «живой
сложный» человек); партийный руководитель,
имеющий жену-музыкантшу (тоже не мерт­
вый); девушка серьезная и преданная, не за­
нимающаяся завивкой кудрей и маникюром;
девушка несерьезная и пудрящаяся, завива­
ющаяся, маникюрящаяся, но в конце концов
исправляющаяся; суровый и несколько чес­
толюбивый директор из старых матерых рабо­
чих, имеющий уютный дом, кусты смородины,
хозяйственную жену; директор, ставший до не­
которой степени консерватором и чрезмерным
патриотом своего старого, требующего обнов­
ления завода. И директор - «живой» человек.
И консерватизм его, боязнь новшеств и боязнь
влияния и власти нового свежего элемента,
влившегося на завод, именно и долженствуют
449


доказать нам, что оный директор не просто ма­
некен, а манекен «с душой».
3/V I. Новые непрошенные «благодетели»
направляют меня в учреждения, где можно
«устроиться» на должность бухгалтера. При
одной мысли об этом хочется повеситься. Из
Калуги надо бежать, но куда? Где тот угол, в
к<отор>ом я могла бы писать без помехи, и где
те люди, к<отор>ые сумели бы помочь мне понастоящему?
Умер Мих<аил> Ив<анович> Калинин29.
Почему-то мне стало невыносимо грустно.
Без людей с ума схожу. Хотя бы в Моск­
ву пробраться. «Благодетели» - старуха, у
к<отор>ой я ночую, бывшая «прости господи»,
и невестка портнихи, моей соседки по квартире.
Современным поэтам
(подражание Маяковскому)
Неужели вы думаете, что
вас любят массы,
Что они знают,
как вы в книгах
и как дома.
Нет, массы любят
только щи
с жирным мясом,
Но и с ними, как с вами,
Массы
мало
знакомы.
450


Блок перестал слышать музыку в мире,
а Есенин сказал:
Что-то всеми навеки утрачено,
Май мой синий, июнь голубой,
Не с того ль так чадит мертвячиной
Над пропащей этой гульбой30.

Почему для меня сейчас «чадит мертвя­
чиной» от самых возвышенных и священных
чувств и идей? Всегда мне было свойственно
обостренное чутье катастрофы, гибели, некий
«апокалипсический» инстинкт.
Ты найти мечтаешь напрасно
Уголок для спокойных нег.
Под звездой небывало опасной
Обреченный живет человек.
Нас повсюду настигнут бури
И обещанный страшный суд.
И от древних разгневанных фурий
Не спасет монастырский уют.

Это было написано в 1938 году и посвя­
щено Тоне. Я ошиблась. Она спаслась за коро­
вьим хвостом.
А может быть, это свойство декадентской
организации; м<ожет> б<ыть>, здоровые люди
ничего этого не чувствуют. Но значит ли это,
что здоровые правы?
10/VI. Накапливаю долги и не еду в Мос­
кву. Любопытно бы знать, что я думаю о своем
451


ближайшем будущем. Жить негде. Фактиче­
ски квартиры нет. В юридической дыре жить
нельзя: нет ни печей, ни стекол в обеих рамах:
летней и зимней. К осени моя еще более го­
лая и рваная, чем я, соседка ждет сыновей из
армии. Куда приткнуться? Правда, возможно,
через месяц меня испепелит атомная бомба;
возможно, что я волей благого промысла сама,
без постороннего вмешательства, испущу дух;
ну, а если осуществится третья - худшая - ве­
роятность, если я доживу до осени?
И глохну, катастрофически глохну. Участь
Бетховена, без его славы. Что же, со мной, оче­
видно, должны случаться самые ядовитые и
паскудные каверзы.
Где ты, где ты, друг мой неизвестный,
Верующий пламенно в меня?
Я зову тебя вот этой песней,
Скорбью ночи и печалью дня31.

Долги - 70+13+15+25 (разбитый чайник).
Итого 123 руб. На ноги нужно, по крайней
мере, 3 0 -4 0 на паршивые тапочки, юбка - ми­
нимум 120, на дорогу 30. [Итого] 310 руб.!
Уф! Откуда я возьму их? Явная утопия.
Воистину, хоть бы какой-ниб<удь> бол­
ван потерял рублей 500. Черта с два. Я скорее
потеряю.
452


Читаю Тардье «Мир»32. (Заключение мира
в первую младенческую империалистиче­
скую мировую войну, впрочем, с некоторых
времен она считается империалистической
лишь со стороны немцев. Антанта же воева­
ла за гуманность, самоопределение народов и
прочие благородные вещи. Лет шесть-семь на­
зад мы слышали кое-что другое, но Ибсен был
прав. Истины живут очень недолгое время,
ветшают и превращаются в свою противопо­
ложность.)
Этот Тардье не лишен пафоса, прохвост со
слезой. А судя по данным, приведенным в пре­
дисловии, большой прохвост. Но умен. После
краха Франции в 1940 году сошел с ума. Это до
некоторой степени примиряет с ним.
2 1 /VI. Часто перечитываю Щедрина,
значит - люблю. Но почему-то он иногда
дьявольски раздражает меня. Пугает и раз­
дражает. Горький толкует об анархизме и анти­
государственности Толстого. Читая Щедрина,
я с ужасом убеждаюсь, что мы вообще и наве­
ки антигосударственны, и если мы становим­
ся «государственными», то превращаемся в
каких-то мистических, мистически страшных
бюрократов.
Угрюм-Бурчеев, Каренин, Аблеухов, Побе­
доносцев33 - какие страшные люди. И до сих
453


пор живы, вот что всего страшнее. Неужели это
«прирожденная идея» «русской души»?
Война кончилась год тому назад. Но и сей­
час мужчины, отталкивая женщин и детей, ле­
зут без очереди за хлебом и продуктами в ма­
газинах. Здоровенные парни, и все - инвалиды
Отечественной войны. Продавцы, боясь ноч­
ного нападения этих хулиганов, пропускают
их вне очереди, не спрашивая документов, не­
смотря на протесты публики. Мелочь, но очень
характерная.
6/Н 47. Помнить Гафиза34.
А м<ожет> б<ыть>, и это «надежда - вели­
чайший враг людей» (древние и Гете) и «Дикая
утка» - жизненная ложь, без к<отор>ой не мо­
жет существовать средний человек35 (Ибсен).
«Восстание ангелов»36 Франса по сравне­
нию с другими его вещами, пожалуй, слабо­
вато. Но конец прекрасен: «Победа порождает
поражение». Победитель силой коварной необ­
ходимости незаметно приобретает самые дур­
ные черты побежденного. Мудрый и мятеж­
ный архангел становится Иалдаваофом, на­
сильником, ненавистником разума и красоты,
угнетателем. Так было, так будет. Примеров
слишком много.
Во мне, в сущности, много «брюсовщины».
Недаром когда-то В. Л.37 вела со своими учени­
ками семинары по Брюсову и Анне Барковой.
454


Л<уначарск>ий сулил мне: «Вы можете
быть лучшей русской поэтессой за все прой­
денное время русской литературы»38. Даже
это скромное предсказание не сбылось. Но я
была права в потенции. Искринки гениальнос­
ти, несомненно, были в моей натуре. Но была
и темнота, и обреченность, и хаос, и гордость
превыше всех норм. Из-за великой гордости и
крайне высокой самооценки я независтлива
и до сих пор. Кому завидовать? Разве я хотела
бы иметь славу и достижения всех этих... име­
на их, ты же, Господи, веси? Нет! Я хотела бы
только иметь их материальное положение.
Может быть, каждому народу суждено
пройти свой курс лицемерия. У нас его до сих
пор не было.
Губит нас пресловутая славянская анти­
государственность, натуральный анархизм,
отсутствие правосознания. К закону и к зако­
нам мы относимся крайне недоверчиво.
В рассказе Мельникова-Печерского39 кре­
стьянина за воровство (по рассказу его одно­
сельчанина) наказали следующим образом:
тебя, грит, выслать надо бы, да по такой-то ста­
тье не вышлем: замена тебе - в тюрьме сидеть,
да в тюрьме места нет, - опять замена, дать тебе
столько-то розог. Он упал в ноги судьям, бла­
годарит. А они: и еще тебе за это: от выбора в
455


десятские и сотские ты освобождаешься, сви­
детелем на суде и понятым тоже не будешь.
А вор не помнит себя от радости. Спасибо
вам, отцы родные. А вот еще от подвод не ослобоните ли: дороги чистить, лес возить. Ну,
от подвод не ослобонили, - закончил рассказ­
чик, - а вот у моего внука все хозяйство загуби­
ли за порубку в казенном лесу. Заплати столько-то. Где взять? Пришлось ему хозяйство
порушить, и уж как он этому вору завидовал.
7/Н 47. Мы разделились на два лагеря40.
Один утверждал, что прежде чем появились
яблоки, существовало некое изначальное Яб­
локо, прежде чем были попугаи, был изна­
чальный Попугай, прежде чем развелись рас­
путные чревоугодники-монахи, был Монах,
было Распутство, было Чревоугодие. Прежде
чем появились в этом мире ноги и зады, Пинок
коленом в зад уже существовал предизвечно в
лоне Божием.
Другой лагерь, напротив, утверждал, что
яблоки внушили человеку понятие яблока, по­
пугай - понятие попугая, монахи - понятие мо­
нахов, чревоугодия и распутства и что пинок в
зад начал существовать только после того, как
его надлежащим образом дали и получили.
(Спор номиналистов и реалистов в интер­
претации Франса. «Восстание ангелов».)
456


А у нас не было и нет этой внутренней сво­
боды. Все-таки она преимущественно француз­
ское порождение. Стендаль, Франс, Мериме. У
немцев даже Гете не мог до конца освободиться
от всяческих пут (или он хитрил?). А у нас: ми­
лосердия отверзи ми двери, кающиеся дворя­
не, самораспинающиеся интеллигенты, даже
кающиеся буржуи, фетишисты культуры, фе­
тишисты мракобесия, разумоненавистники и
разумофанатики.
Вот! Был единственный свободным Пушкин.
10/11. «Симона» Фейхтвангера41 - роман
об оккупации Франции, о чувствах и действи­
ях юных французов в период этой самой окку­
пации. Лучше многих наших военных произ­
ведений (искреннее, правдивее, естественнее),
и все же - стара стала, слаба стала. Романы
об Иосифе Флавии, даже «Лже-Нерон», даже
«Семья Оппенгейм» куда сильнее. «Лже-Не­
рон» - очень злой и очень умный памфлет, с
большим вкусом и остротой, осовремененная
древность. А «Симона» и несколько сентимен­
тальна, и скучновата. Сны о Жанне дАрк че­
ресчур сложны, и им не веришь.
Вообще пересказ истории Жанны д ’Арк
занимает половину книги. Вот еще одна из са­
мых непостоянных репутаций. Бедная Жанна!
457


И при жизни, и после смерти ее возносили и
низвергали, канонизировали и сжигали на
костре, согласно капризам исторической ситу­
ации. Шиллер, Вольтер, Франс...
«Самые любимые имена французов - На­
полеон Бонапарт и Жанна д ’Арк» («Симона»
Ф<ейхтвангера>).
Почему Наполеон Бонапарт? Роковой для
Франции и французской свободы человек, по
справедливому замечанию Герцена, сумевший
повернуть вспять колесо истории и развратить
целое поколение42.
И такая сомнительная репутация. Баль­
зак, Пушкин. Лермонтов, Достоевский, Бай­
рон, Гейне, Герцен и, наконец, Толстой, и - за­
была - Франс!
«Социальное творчество» очень сильно по­
работало над этой фигурой, и честь и слава Тол­
стому и Франсу, сумевшим «разоблачить ме­
тод» (пользуюсь выражением формалистов).
Наполеон любил позу, пышнословие и пус­
тословие. Пусть это странность, но мне более
по душе великий и загадочный кровопроливец
Тиберий, насмешливо отказавшийся от титула
отца отечества и перебивший всех своих род­
ственников.
М<ожет> б<ыть>, так и должен поступать
мудрый император.
458


Родственники Наполеона слишком дорого
обошлись Европе43.
Вообще эта возня с многочисленной семей­
кой, устройство братьев и зятьев на вакант­
ные европейские престолы придает смешной
и мещанский отпечаток облику последнего
Цезаря.
И это ужасающее стремление к популяр­
ности, эта планомерная организация народной
и солдатской любви... В конце концов эти вещи
любого вождя ставят в безвыходно смешное
положение. Фимиамы и восторги для каждого
более или менее чувствительного носа пахнут
своей противоположностью - чертовской иро­
нией, тем более сильной, что эта ирония сама
себя не сознает. Она преисполнена божествен­
ного простодушия, как сказал бы Франс.
Мысль - неисчерпаемая сокровищница
наслаждений (бессмертные прописи), но очень
часто - особенно вечером - хочется сочетать
тонкую хорошую мысль с тонким хорошим
ужином. И увы! - даже убогого ужина не полу­
чаешь от скупого неба. В тягучей книге Мерсье44 «Картины Парижа» мне понравилось
трогательное место, где он описывает обеды у
богатых и досужих людей (меценатов), пригла­
шающих к себе богему искусства и ума. Мерсье
возмущается древним прозвищем «паразит»,
459


коим награждают нищих любителей чужих
обедов и ужинов. -«Разве съест богач все запасы
своей пищи и разве не приятно ему угостить
бедняка, к<отор>ый обрадует (и, по-видимому, вдохновит на съестные подвиги разоча­
рованного в яствах мецената) хозяина своим
аппетитом», - восклицает Мерсье с горьким
пафосом. Боль и скорбь души слышится в па­
тетическом вопле Мерсье. Я от всего сердца
разделяю скорбь очеркиста-философа XVIII
века. В самом деле, почему никакой прохвост
любого пола не угостит меня хорошим обедом
или ужином, не порадуется моему аппетиту и
остроумию и не отвалит хотя бы тысчонки три
на временное удовлетворение первого и на под­
держку последнего. Как сэр Эгьючик Андрей в
шекспировской «Двенадцатой ночи», я теряю
остроумие, потому что ем слишком мало говя­
дины45. (А я ее почти вовсе не ем. И не склероз
тому причиной.)
Из Москвы - ничего. Неужели что-то стря­
слось с единственным человеком, к<отор>ый
откликнулся мне?
Придется ложиться спать, ибо есть хочется
все сильнее, а ресурсов ни малейших нет. Но
сначала в тысячный раз подсчитаю, на что бы
я израсходовала 3 тысячи, полученные от ме­
цената (см. кабинетные занятия Иудушки Го­
460


ловлева46). В конце моих расчетов почему-то
обнаруживается, что трех тысяч на мои нужды
маловато. Постепенно щедрость мецената воз­
растает до пяти, до десяти и, наконец, доходит
до 20 тысяч. Здесь моя фантазия <...>
Примечания:
Дневники велись в Калуге. Записи чернилами на
разрозненных листах. <...> На первой странице дневника
1946 г. есть расписка: «Собственноручные записи. Изъято
у меня 25. VI. [1947] при обыске. 63 листа. Баркова.»
1 ...поверишь снова в Фохгпа, Молешотта и Бюхнера. - Карл
Фохгп (Фогт, 1817-1895), Якоб Молешотт (1822-1893),
Фридрих Христиан Людвиг Бюхнер (1824-1899) - ученые,
представители вульгарно-механистического материализма
в естествознании. Ниже Баркова пародирует высказывание
Фохта: «Мысль есть выделение мозга, как желчь есть выде­
ление печени».
2 ..язва-старуха - лицо не установлено.
3 ...сотрудничество с церковью... - 4 сентября 1943 г. Сталин
принял митрополитов Сергия, Алексия и Николая. Сергий
сообщил о намерении церкви созвать Собор епископов для
избрания Патриарха и образования при нем Священного
Синода. «Тов. Сталин сочувственно отнесся к этим пред­
ложениям» («Известия», 1943, 5 сентября) и посоветовал
созвать Собор «по-большевистски» оперативно. Состо­
явшийся 8 сентября Собор епископов избрал Патриарха
Московского и всея Руси Сергия и образовал Священный
Синод. В сентябре было возобновлено издание «Журнал
Московской патриархии», закрытое в 1936 г. 14 сентября
1943 г. при СНК СССР был учрежден Совет по делам Рус­

461


ской Православной церкви. В городах и селах стали откры­
ваться храмы.
4 патриархов Сергия... Алексия... Тихона... - Патриархи
Московские и всея Руси: Тихон (Василий Иванович Бе­
лавин, 1865-1925) - с 1917 г., Сергий (Иван Николаевич
Строгородский, 1867-1944) - с 1943 г., Алексий (Сергей
Владимирович Симанский, 1877-1970) - с 1945 г.
5 Птица Каган - Видимо, в представлении автора - пти­
ца, приносящая всеобщее счастье. Каган (тюрк.) - князь,
государь. В «Слове о Законе и Благодати» Митрополита
Иллариона (XI в.) говорится: «...похвала кагану нашему
Владимиру...».
6 ...по поводу кончины патриарха Сергия. - Патриарх Сер­
гий умер 15 мая 1944 г.
7 ...«все это было проще», как сказал бы Толстой. - Имеются
в виду слова Л. Н. Толстого в передаче М. Горького в очерке
«Лев Толстой»: «...все эти Идиоты, Подростки, Раскольни­
ковы и все не так было, все проще, понятнее». (Горький М.
Поли. собр. соч. Т. 16. М., 1973. С. 299. Далее: Горький.)
8 ...гогеновский рай... - Поль Эжен-Анри Гоген (18481903) - французский художник-импрессионист, с 1895 г.
жил в Океании, в том числе на Таити.
9 Ехать к Тоне... - Солагерница Барковой по Карлагу. Лицо
не установлено.
10 ...о диккенсовской даме-спасительнице. - Имеется в
виду собирательный образ благотворительниц в романах
Ч. Диккенса.
11 Злопамятство, обида (фр.).
12Елена Ильинична - Солагерница Барковой. Лицо не уста­
новлено.
462


13 Где Гитлер? - Гитлер и его жена Ева Браун покончи­
ли с собой 30 апреля 1945 г. Тела их были преданы огню.
В начале мая советская судебно-медицинская экспертиза
останков, обнаруженных у входа в бункер, позволила лишь
«предположительно» определить труп фюрера. На Потс­
дамской конференции в июле 1945 г. Сталин сказал, что
никакого трупа не найдено и Гитлер скрывается в Испании
или Южной Америке. Заявление это стимулировало рост
самых невероятных слухов о судьбе Гитлера.
14 ...процесс в Нюренберге- Судебный процесс над 24 глав­
ными немецкими преступниками проходил в Нюрнберге с
20 ноября 1945 г. по 1 октября 1946 г. в Международном
военном трибунале. 12 подсудимых были приговорены к
смертной казни, 3 - к пожизненному заключению, 2 - к 20,
1 - к 15,1 - к 10 годам, 3 - оправданы.
15 Я жить хочу, чтоб мыслить... - Из стихотворения
А. Пушкина «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье...»).
16 ..лНесть бо власть агце не от Бога»... - Павел. Римл. 13,1.
17 ...на конференции четырех держав... - Имеется в виду
совещание в Париже министров иностранных дел Вели­
кобритании, СССР, США и Франции (25 апреля - 12 июля
1946 г.) по выработке проектов мирных договоров между
государствами антигитлеровской коалиции и бывшими
союзниками Германии. Ниже у автора ошибка - речь на
совещании шла о решениях, принятых на конференциях в
Тегеране, Ялте и Берлине, а не в Москве и Париже.
18 Реприманд - (от фр. reprimande) выговор, неожидан­
ность.
19 Я люблю циников, если они искренние. - Из очерка «Лев
Толстой». Горький. Т. 16. С. 291
20 План сЗонненблюме» - «Зонненблюме» (нем. «Подсол­
нечник») - кодовое название операции немецких войск
463


в Сев. Африке весной 1941 г. под руководством генерала
Роммеля.
21 Эрнст Рем (1887-1934) - один из вождей германских фа­
шистов, полковник вермахта, начальник штаба штурмовых
отрядов, расстрелян в «ночь длинных ножей» 30 июня с со­
гласия Гитлера.
22 «Ястремлюсь погибнуть...» - Успенский Г. Волей-неволей
(Отрывки из записок Тяпушкина) / / Собр. соч.: В 9 т. Т. 6.
М., 1956. С. 96-97.
23 «Современники, страшно!* - Неточная цитата из «Вы­
бранных мест из переписки с друзьями» Н. Гоголя. «Заве­
щание»: «Но меня побуждает к тому другая, важнейшая
причина: соотечественники! страшно!...* (Гоголь Н. В. Поли,
собр. соч. Т. 8. М., 1952. С. 221.)
24 Прочла 4-й том графа Игнатьева «Пятьдесят лет в
строю*... - Четвертая книга мемуаров генерала Алек­
сея Алексеевича Игнатьева (1877-1954) «Пятьдесят
лет в строю» печаталась в журнале «Знамя» 1943 г.
№ 7/8-11/12.
25 ...«Затмение в Гретли»... англичанина Пристли... - Джон
Бойтон Пристли (1894-1984) - английский писатель.
Роман «Затмение в Гретли» написан в 1942 г. (рус. пер.
1943 г.).
26 «Огни* Анны Караваевой. - Анна Александровна Ка­
раваева (1893-1979) - советская писательница. Роман
«Огни* (первая часть трилогии «Родина») опубликован
в «Новом мире» 1943, № 12. Отдельное издание вышло
в 1944 г.
27 В целом ((фр.).
28 Томас Манн (1875-1955) - немецкий писатель, лауреат
Нобелевской премии 1929 г. В «Волшебной горе* Томаса
Манна... герой... (Нафтол, Нафтаэль...) - Роман «Волгиеб464


ноя гора* вышел в 1924 г. и вскоре был переведен на не­
сколько европейских языков. По некоторым сведениям,
прототипом Лео Нафты послужил венгерский философ и
литературовед Дьердь (Георг) Лукач (1885-1971). Устами
этого героя, отмечает современный исследователь и пере­
водчик С. К. Апт, писатель указал «на страшное родовое
сходство разных по своим декларациям авторитарных ре­
жимов - коммунистического и фашистского (сходство
в морях пролитой крови)». В романе кончает самоубий­
ством.
29 Михаил Иванович Калинин (1875-1946), «Всесоюзный
староста», с 1919 г. - председатель ВЦИК, с 1922 г. - ЦИК
СССР, с 1938 г. - Президиума Верховного Совета СССР.
Умер 3 июня.
30 ...Есенин сказал: «Что-то всеми навеки утрачено...* - не­
точная цитата из стихотворения С. Есенина «Снова пьют
здесь, дерутся и плачут...» (цикл «Москва кабацкая»).
31 «Где ты, где ты, друг мой неизвестный...* - стихотворе­
ние Барковой.
32 Читаю Тардье «Мир*. - Андре Тардье (1876-1945) французский политический и государственный деятель.
Имеется в виду его книга «Мир». (М., 1943.)
33 Угрюм-Бурчеев, Каренин, Аблеухов, Победоносцев... - пер­
вые в этом ряду - персонажи произведений М. Е. Салты­
кова-Щедрина «История одного города», Л. Н. Толстого
«Анна Каренина», А. Белого «Петербург». Константин
Петрович Победоносцев (1827-1907) - государственный
деятель, обер-прокурор Священного Синода.
34 Гафиз - Ширази Шамседдин Гафиз (Хафиз) (ок. 1325 1389) - персидский поэт.
35 ..жизненная ложь, без к<отор>ой не может существо­
вать средний человек... - Главная мысль пьесы Генриха
Ибсена «Дикая утка». Один из персонажей, доктор Рел465


линг, формулирует ее так: 4Отнимите у среднего человека
житейскую ложь - вы отнимете у него счастье». (Ибсен Г.
Поли. собр. соч.: В 4 т. Т. 3. Пер. А. и П. Ганзен. СПб., 1909.
С. 319.)
36 «Восстание ангелов» Франса... - роман А. Франса.
37 ... когда-то В. Л. вела со своими учениками семинары... Вероятно, имеется в виду Вера Леонидовна Колегаева преподаватель словесности в гимназии, где училась
Баркова.
38 Л<уначарск>ий сулил мне: «Вы можете быть лучшей
русской поэтессой...» - «Я вполне допускаю мысль, что Вы
сделаетесь лучшей русской поэтессой...» (Письма А. В. Лу­
начарского к поэтессе Анне Барковой.)
39 В рассказе Мельникова-Печерского... - Мельников П.И.
(Андрей Печерский) «Дедушка Поликарп» (Собр. соч.:
Вбт.Т. 1.М., 1963. С. 37.)
40 «Мы разделились на два лагеря...» - Из «Восстания ан­
гелов». А. Франс. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М., 1989. С. 127.
Цитируется с незначительными неточностями.
41 «Симона» Фейхтвангера... Романы об Иосифе Флавии...,
«Лже-Нерон*..., «Семья Оппенгейм» - Лион Фейхтвангер
(1884-1958) - немецкий писатель. Упоминаемые романы
выходили в СССР.
42 ...человек, по справедливому замечанию Герцена, сумев­
ший... развратить целое поколение. - «Можно сбить с пути
целое поколение, ослепить его, свести с ума, направить к
ложной цели, - Наполеон доказал это». Герцен. Т. 6. С. 137.
43 Родственники Наполеона... - В клан ближайших род­
ственников Наполеона входило свыше двух с полови­
ной десятков персон. Они занимали королевские троны
(в Голландии, Испании, Неаполе), владели княжествами,
герцогствами. Большинство из них предало императора.
466


44 ...восклицает Мерсье - Луи Себастьян Мерсье (17401814) - французский писатель. Излагается содержание
главы 56 «Обедающие в гостях» его книги «Картины Па­
рижа».: В 2 т. Пер. В. Барбашевой. М.; Л., 1935. «Патети­
ческий вопль: «А кто же, как не богач, накормит того, кто
обладает хорошим аппетитом?..». (Т. 1. С. 140).
45 ...не отвалит... хотя бы тысчонки три... как сэр Андрей
Эгьючик... Я теряю остроумие, потому что ем слишком мало
говядины. - Сэр Эндрю Эгьючик в комедии В. Шекспира
«Двенадцатая ночь» обладал годовым доходом в 3 тысячи
золотых. Остроумие он, по его словам, «терял» оттого, что
ел слишком много говядины.
46 ...кабинетные занятия Иудушки Головлева. - «Запершись
в кабинете... он с утра до вечера изнывал над фантасти­
ческой работой: строил всевозможные несбыточные пред­
положения... разговаривал с воображаемыми собеседни­
ками и создавал целые сцены, в которых первая случайно
взбредшая на ум личность являлась действующим лицом».
(Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч.: В 20 т. Т. 13. М., 1972.
С. 585.)


ИЗ ЗАПИСНЫ Х КНИЖЕК
1 9 5 6 -1 9 5 7 ГОДОВ
2 3 /X I-56 г. Читаю Розанова1.
«Рене Декарт или юный преступник,
к<отор>ый сожжет свой дом... Богу все нуж­
но. У бога нет лишнего»... (о рождении детей).
А если идиот, пускающий слюни (как факти­
чески из «мистического духовного семени» и
получилось у Р<озано>ва: одна дочь - почти
слабоумная2 <...>).
Р<озано>в не любил смеха, а жизнь, хоть и
после его смерти, демонически беспощадно ос­
меяла его святыни и половые прозрения...
В отношении к сексу и браку он (Р<озано>в) в чем-то, безусловно, прав... Я понимаю
это, но правота его меня, человека «лунного
света», чертовски раздражает.
Сообщение Р<озано>ва: «Толстой назвал
«Женитьбу» Гоголя - пошлостью»3. Ан вот и
нет! Не пошлость. Великая философия, конеч­
но, противоположная розановской и толстов­
468


ской первых десятилетий его творческой жиз­
ни. Толстой в последние десятилетия очень хо­
тел «выскочить в окно», да не мог и с сокруше­
нием писал в «дневниках»: «Пойду еть ее».
А Подколесин выскочил «в расцвете сил»,
так сказать, тоже человек «лунного света»4.
Толстой подсознательно позавидовал и Гого­
лю, и Подколесину.
С самого раннего детства в половом чув­
ствовала угрозу и гибель. С восьми лет одна
мечта о величии, славе, власти через духовное
творчество. Не любила и не люблю детей до сих
пор, сейчас мне 55 лет. И когда мне снилось, что
я выхожу замуж, во сне меня охватывал непе­
редаваемый ужас, чувство рабства. Просыпа­
лась я с облегчением Подколесина, выскочив­
шего в окно.
...Розанов восклицает вместе с Федором
Павл<овичем> Карамазовым:
- Она много возлюбила, и ей простится.
- Но ведь не о такой любви говорил Хрис­
тос (возмущенная реплика монаха).
- Именно о такой, монахи, именно о такой.
Вы тут пескариков кушаете. В день по пескарику, и думаете, что душу спасете!..
Готов Христа обвинить, как Герцена в от­
сутствии музыкальности5 (после революции).
А почуяв старость, потеряв жену, поплелся в
церковь6. «Здесь бессмертие души»... В этом-то
469


все и дело. И нечего реветь коровой на Христа.
Христу наш мир был не нужен, •«беременные
брюха» Ветхого Завета не нужны. Христос при­
нес весть о бессмертии, о вечной жизни в ином
мире, где святое семя и метафизика половых ак­
тов - лишнее, «гармошка для архиерея». Можно
в это верить или не верить, но это так. И метать
громы и молнии против Христа незачем.
5/ХН. День Конституции... Два моих, с поз­
воленья сказать, «дела» разбирают с августа
м<еся>ца. А блага конституции я испытываю
уже 22 года.
Достигнув истины, мир погибнет (ночная
мысль).
...Поэтому ложь - великое жизненное
начало?
В. М.7 Есть люди с великими плюсами ев­
рейства (неугомонная мысль, готовность во
имя ее пойти на отвержение и на смерть, добро­
та и верность друзьям и единомышленникам).
У В. М. великие минусы еврейства. (Талант
предательства, причем преданный-то и оказы­
вается виноватым, по логике В. М., бесстыдная
грубая чувственность, не смягченная некото­
рой необходимой в любви тонкой дипломатией
чувства, уменьем с этой темной стороны по­
дойти к человеку, не оскорбив его. Скаредность
духовная и самая обыкновенная, внешняя:
брать у ней очень тяжело. Низменность натуры
470


и характера. Двурушничество.) Даже родные
говорят: «Невозможно жить вместе. Страшно
тяжелый характер». Никогда не доверяла лю­
дям с впалыми ладонями (признак низменно­
сти и скупости), чувствовала отвращение к та­
ким людям, и вот глупо клюнула на приманку.
А приманка - лесть, якобы понимание. В дей­
ствительности же в самые лучшие минуты об­
наруживалась зловещая рознь, как сказал бы
Розанов, метафизическое отдаление.
Про себя М. и в прошлом, и сейчас дает
весьма презрительную оценку моему спосо­
бу мыслить и чувствовать. «Саккар и Милый
друг»8. Надо было сразу уйти после этих слу­
чайных, а значит, тем более натуральных вы­
сказываний.
У меня здесь, в Москве, только самолюбие,
любопытство и жажда реванша. Притяжение
давно уже угасло.
А «реванш» к чему? Что мне с ним делать?
Вспоминаю о том, что было, с обычным
своим холодным отвращением.
Вспомню и плечами пожимаю
В холоде сердечной немоты.

Я тоже не из «идеальных людей». Никакого
«сучка и задоринки» у ближнего я не забываю.
Не мщу, не затаиваю злобу, а просто не забы­
ваю и не прощаю.
471


Омерзительная лживость у М. Не знаю,
сознательная или бессознательная. Вернее первое. Есть ум, и довольно острый, могущий
дать хотя бы себе отчет в своих довольно паскудненьких действиях.
Уйти в свой угол и писать. А угла нет.
Я втиснута в самую середину букета советских
обывателей. Ароматный букет. Задохнуться
можно. Крикливые, глупые женщины, крикли­
вые банальные дети, мало похожие на «ангель­
ские душеньки». «Половая жизнь», т. е. спать
приходится на полу довольно часто. И мета­
физические квадриллионы расстояния между
мной и всеми почти окружающими. Да, есть
мистические пространства, недавно поняла
это. Дело не в относительной ценности моей и
моих ближних, а в разности духовных планов,
не уровней, а планов.
Ночью темно-розовое небо. Мысли об «ис­
пытаниях» атомок и о грядущих катастрофах.
Культура потеряла всякий смысл. Порой нена­
висть к «благодетелям» - Леонардо да Винчи,
Кюри, Руссо, Марксу - и злорадство: вы же
одни из первых и будете уничтожены, и вся
ваша гуманная болтология полетит к черту.
«Преображение природы». Каспийское мо­
ре высыхает. Рыба и растительность в Тихом
океане отравлены радиоизлучениями (атомки). И я чувствую, что над муравейником за­
472


несена огромная ножища в сапоге, подбитом
острыми гвоздями, что муравейник будет
сожжен и растоптан. Все-таки хлопочу о «ре­
абилитации», мечтаю о своем угле и писании.
Другим муравьям простительно. Они ничего
не чувствуют; а я - умный муравей.
Мальчики сидят в карете, держатся за шну­
рочки, привязанные к стенке кареты, и думают,
что управляют (Толстой. «Война и мир»).
Наш каторжный тюремный быт был гораз­
до легче, приемлемее, организованнее и умнее
московского семейного быта. Мы, арестанты,
не грызлись так, как грызутся здесь в семьях.
16/X II-56 г. Так называемые «друзья».
Ночевать стало негде. У Гал. Грюнб.9 шипит
баба-яга, ее мамаша, 74 лет. Дочь спит в ее
комнате и ей мешает. Значит, надо уходить на
улицу. Несколько ночей мне гарантировано у
шизофренички, племянницы Коллонтай10...
А дальше что? Дубенская11? Очень «пре­
дупредительна», «заботлива», но... «привыкла
жить одна». Екат. Гавр, с Анной Гавр.12 пани­
чески боятся соседей. Нина Горст... тоже, хотя
больше полугода ночует у ней родственни­
ца, несчастная, бездомная женщина, которая
строит себе хибарку комнат в пять за городом.
Нина Цар.13 (квартира в 4 комнаты), но как
можно? Нар<одный> артист... отношения с
ним щекотливые (ушел от семьи). «Как бы чего
473


не вышло?» Конечно, этот нар<одный> артист
и не пронюхал бы, что я ночевала неделю в его
отставной семье.
Ну и так далее.
Если В. М. в самый катастрофический мо­
мент отказалась прописать меня в своей ком­
нате в Барыбине, в комнате, которую она «сня­
ла для м ен я», чего требовать от других?
Ядя14 так не поступила бы, и Санагина,
уж они стеснились бы как-нибудь и не побоя­
лись бы.
Ек. Гавр, и Анна Гавр, помогали мне много
лет, в самое тяжелое время, их не сужу.
Не терпя неудобств, легко быть добрым.
А вот ты будь «человеколюбивым с не­
удобствами».
Я сама тоже не очень-то добра. Почему же
я возмущаюсь? Несправедливо. Да, можно уме­
реть с голоду и замерзнуть на улице в городе
с шестью миллионами населения.
24/1 - 57 г. Ночевала и ночую у:
1) шизофренички с котом,
2) у еврейки нормальной, но с головой слег­
ка трясущейся... пять кошек.
ВспоминаюскрайнимсочувствиемСтриндберга15, ненавидевшего всякую четвероногую
домашнюю нечисть. Грязь, облака шерсти,
вонь... Ад!
474


Но и за этот ад я должна быть благодарна
людям и судьбе. А что дальше?
Во сне: сводчатый характер (у меня), и «бе­
лая пытка».
Евреи. Помочь могут гораздо больше и,
так сказать, конкретнее, чем мои соплеменни­
ки. Удивительная способность у них сочинять
себе работу. Как Господь Бог - из ничего. Пе­
реводить иностранные стихи с прозаического
подстрочника!!! <...>
Великие творцы всеобщего бюрократизма,
а в частности бюрократизма в области культу­
ры. Почему? Жизнеспособный, стойкий, очень
реалистический народ и вдруг - бюрократизм!
Так легче можно прожить. Видимо, в нашу эпо­
ху спрос на этакое сухо-отвлеченное от живой
жизни пустословно-догматическое, канцелярски-оформленное. Спрос рождает предложе­
ние. И евреи, всегда и всюду первые уловители
духа времени, немедленно бросаются на биржу
и предлагают. А причины спроса на казенную
отвлеченность? Бегство от реальности. Дей­
ствительность подлинная слишком ужасна,
она пахнет опасностями и неизбежной гибе­
лью. Стараются этого не видеть. Сами создают
благонамеренные призраки, набрасывают на
зияющую бездну покрывало Майи16.
Страшно боятся восстановления «частной
собственности» (евреи). Нет ли в этом стра­
475


хе чего-то превра<щенного?> Три проблемы:
азиатская, еврейская, русская. До сих пор в
Индии человек низшей касты не имеет пра­
ва приблизиться к колодцу «благородных».
С такими «качествами» надеются прийти к
коммунизму. Неру17 умен и хитер. Европейски
образован, а база древняя, «брахманическая»
<нрзб.>. Уменье скрыть то, что нужно, от гру­
бых, прямолинейных европейцев.
О, конечно, Неру уважает англичан. Не­
смотря на всю империалистическую тиранию,
Индия слишком многим обязана Англии.
Но... несомненное подсознательное и созна­
тельное, но тщательно замаскированное пре­
зрение к Европе есть у Неру. Кастовый строй
он все-таки оправдывает.
А ведь наше страшное крепостное право
все-таки было куда проще и человечнее, чем
кастовая организация. Крепостной - раб, но он
не что-то поганое, «неприкасаемое», чье дыха­
ние отравляет воздух.
«Неприкасаемость» в крови миллионов
индусов, как и мы не можем до сих пор «выда­
вить из себя по капле раба» (Чехов), это удает­
ся отдельным единицам, место коим в тюрьмах
своей «могучей и кипучей»18 родины.
Удивительно легко мне было у матери и
дочери на одной из дальних улиц города. Мать
дала мне 20 руб. (заняла, наверно, ибо денег у
476


них не было, как я потом узнала). Непосред­
ственная, согревающая человеческая доброта.
А с какими слезами, почти с благоговением,
они слушали мое чтение. Вот настоящая рус­
ская семья. Как она сохранилась, как дожила
до нашего времени. И вообще, боже мой, за­
нять деньги, чтобы дать их совершенно чужо­
му человеку, которого видишь в первый раз.
Если христианство настоящее есть, если оно не
бред, не миф, не убийство мира (по Розанову),
то, право, я была объектом настоящего хрис­
тианского подвига. Увы! Моя судьба являть­
ся объектом, но не субъектом! Объектом суда,
объектом экспериментов, объектом благоде­
яний... Но семья осталась у меня в душе. Мне
хочется увидеться с этими людьми, не то что
«отплатить» им (торговое слово - такие вещи
не оплачиваются), а сделать для них что-ни­
будь приятное. Словом, я рассыропилась.
25/1-57 г. Эпоха великих фальсификаций.
Фальсифицируют историю: древнюю, сред­
нюю, новую и новейшую (историю букваль­
но вчерашнего дня). Фальсифицируют науку
(свои собственные доктрины, методы и догмы),
искусство, продукты, чувства и мысли. Мы по­
теряли критерий для различения действитель­
ного от иллюзорного.
Может быть, сексуальный инстинкт - один
из первичных (питание, размножение). Но
477


инстинкт власти - один из сильнейших, хотя
по происхождению возможно, что он более
поздний.
Сексуальное наслаждение кратковремен­
но, а наслаждение властью длится бесконечно,
по крайней мере, до момента ужаса смерти.
В 15-16 лет я спрашивала: «Нет ли в люб­
ви инстинкта власти?» Как жаль, что эту тет­
радь у меня забрали при первом аресте. По­
истине, в 15 лет я была гениальна (но и очень
неприятна).
Вот когда прав обыватель Розанов. Лю­
бой человек на моей замеч<ательной> роди­
не жаждет покоя, отдельной квартирки, а еще
лучше крохотного отдельного домика, еды, бо­
лее или менее достаточной для поддержки ото­
щавших телес, умеренной работы, приличного
заработка, умеренной «ясной и чистой» (слова
Яр.) книжки, опрятной одежды, кино и театра
с обычными человеческими фильмами и пьеса­
ми. А главное - покоя. Чтобы никто не трогал,
никто не лез, не агитировал, не пропагандиро­
вал, не воспитывал, не прорабатывал, не гнал
на собрания и на выборы. «Пусть управляет,
кто хочет, только накормите меня в моем углу,
дайте мне работу по силам, не запрещайте с же­
ной и родственниками поговорить о чем взду­
мается, не оглядываясь по сторонам... Больше
ничего мне не надо».
478


Неужели троглодитством закончится? Соб­
ственно, людоедство несколько раз повторя­
лось с 1917 года.
Мир сорвался с орбиты и с оглушительным
свистом летит в пропасть бесконечности уже с
Первой Мировой войны. Гуманизм оплеван,
осмеян, гуманизм «не выдержал».
Новая соц<иалистическая> вера и надежда
(марксизм, «научный социализм») засмердели
и разложились очень быстро. В так называе­
мом «буржуазно-демократ<ическом>» строе о
«широкой демократии» тоже хорошего ничего
не скажешь. Ну, более сносно, более свободно
жить для отдельного человека. А так, в общем,
истрепанные лоскутки робеспьеровского го­
лубого кафтана, истертые клочки жан-жаковского «Общ<ественного> договора». Вздор.
Галиматья. Великий банкир Верхарна19 мо­
лится: атомная бомба в деснице, евангелие
в шуйце. Опостылевший, ошаблонившийся
«изысканный» разврат или скучная семья,
стакан молока за завтраком, огромные пред­
приятия, огромная, холодная, не обжигаю­
щая, даже не согревающая власть. И - только.
В чем же спасение?
Христианство? Что ж. Многие бросаются в
секты и религ<иозные> общества. Тоже одрях­
лело, тоже скомпрометировано и запятнано, не
отчистишь, не исправишь. Логический вывод:
479


гибель мира (всей планеты) или всех сущест­
вующих культур и почти всего человечества.
Два тысячелетия христианской цивилиза­
ции - достаточно.
Индусы и китайцы? Тоже дряхлы, су­
дорожно хватаются за чуждые им европейские
социал<истические> доктрины (возросшие на
той же христианской почве). У этих древних
народов нет снадобья для излечения мира.
Буддизм? Брахманизм? Конфуцианство?
Священная корова и обезьяний бог Гануман20?
Смешно. Очень почтенно, имело свои глубокие
исторические основания, но смешно и тошно.
О, доблестный царь
Висвамитра,
Ты истым быком оказался,
Когда только ради коровы
И каялся ты, и сражался.
Гейне21
Написать обо всем этом повесть или не­
что... Надоевшие определения: повесть, роман.
Из тех же телефонных деловых разго­
воров:
- Ну да! Родина «Красной шапочки»...
Знаете, побольше познавательного материала...
Бедная «Красная Шапочка»! Бедные дети,
к<отор>ых будут накачивать познавательным
материалом на базе «Красной Шапочки» и
«Бабы-Яги, костяной ноги».
480


В самых ужасных социальных условиях,
в непроглядной тьме и мучениях, и вопреки
всему этому находятся люди, обрастающие
легким жирком. Вал. Гр.22 с ее: «Хочется чис­
той, светлой лит<ерату>ры... Все так тяжело и
еще читать что-то тяжелое - нет, нет». Жизнь
далась Гр. не так-то легко. И вот все-таки жир­
ком она обросла. Ценность имеют только люди
с долголетним каторжным стажем, и то не все.
«Чистая, светлая литература»... Вранья
хочется!
На днях около троллейбуса было много
народу. Выходивший с передней площадки ка­
кой-то молодой человек замешкался. Тогда
один из ожидающих схватил его, стащил со
ступенек, отшвырнул в ближайшую кучку
грязного снега. Сам вскочил в троллейбус и
уехал. Отшвырнутый встал, отряхнул пальто,
котелок и пошел по своим делам. Оба прилич­
но одеты. Внешность студентов или служа­
щих... Советские люди.
Темно-розовое небо по ночам, темно­
розовое, даже когда нет огней... Зарево, толь­
ко какое?
Кампания по реабилитации закончилась.
Начинается кампания по изоляции.
«Меченые атомы».
26/1. Сволочи мы. Привыкли жить двой­
ной жизнью.
481


Творчество для себя и про себя и похабней­
шее вранье для печати. Многие так. У меня на­
верняка не выйдет. Даже моя лирика признана,
видимо, чересчур из времен Блока - Белого.
И ведь живут же, черт возьми, «познав<ательный> материал» (Красная Шапочка и
Баба-Яга), кукольный театр, лекции, какието идиотические чтения с докладами: «Кре­
постные таланты» (а для иллюстрации «Ту­
пейный художник»23).
К чему бы в эпоху созревшего социализ­
ма, готового принести коммун<истические>
плоды, это вечное обыгрывание крепостно­
го права? Ей-богу, старо, как дачный муж24.
Креп<остное> право, в сущности говоря, чистота и невинность, институтка с голубыми
глазами, вообще - наивный примитив.
Неужели исход - только мировая катаст­
рофа из тех, каких было, может быть, две-три
за время существования человечества? Или хуже? Что две-три? Христианство исподтишка
подточило, затем победоносно свергло антич­
ность. Христианства хватило на 2000 лет. Со­
циализм, несмотря на все научные разгла­
гольствования и атеизм, - дитя христианства.
И, как поздние дети, оказалось талантливым,
но чахлым, - сгнило. Значит, христианству и
производным капитализму и социализму конец. Что же? Что? Где верование, которое
482


влило бы свежие силы в одряхлевшее, <нрзб.>,
впавшее в детство и вместе с тем развратное,
циничное, несчастное, измученное, изолгавше­
еся человечество?
Матер<иальная> база...
Произв<одственные> отношения...
Произв<одительные> силы...
Идеолог<ическая> надстройка.
Чушь!
Быт. Комната, где я ночевала, занята какимто юным идиотом, не могущим спать вместе с
папашей, ибо у папаши было воспаление лег­
ких и он боится открытых окон, а юнцу нужен
воздух... Вынуждена буду ночевать в комнате
хозяйки с пятью кошками, прыгающими, ур­
чащими, щерящимися, играющими и всюду
сеющими отвратительные клочья шерсти и
гнусно воняющими... Бедная моя астма... Толь­
ко сегодня это будет или вообще? Сбежишь
на улицу.
31/1. Ад для нас всех усиливается. Это-таки
да - ад!
А мне советуют найти какой-либо «сози­
дательный труд». А созид<ательным> трудом
советчики именуют легкую работенку (бол­
тологию какую-нибудь), могущую принести
побольше жратвы. Но так «невозвышенно»
выражаться нельзя. Созид<ательный> труд,
т. е. родина «Красной Шапочки». (Я лично, по­
483


жалуй, выберу изыскания по части «Синей Бо­
роды» и «Кота в сапогах» и вытекающий отсю­
да познават<ельный> матер<иал>.)
Должна, видимо, преобладать лит<ерату>ра запис<ных> книжек и кратких обрывочных
мыслей («Опавшие листья» или, вернее, «Бом­
бы в папильотках»25).
Пастернак в «башне из слон<овой> кости».
Можно его уважать за это. «Четыре стены, из­
бегает общения с людьми...»26
А с кем общаться? С Анток., Ошанин.,
Сурк., Панф.27?
Неужели и погибнуть придется в таком вот
кругу идиотов? Пир во время чумы с водкой,
селедкой и тухлыми огурцами.
Брамин будет мирно посматривать: кто кого. Кое-какие плоды и ему достанутся, каков
бы ни был результат.
Сам-Пью-Чай живет слишком скудно и
тесно. Семейство большое на пяти метрах
жил<ой> площади. При любых условиях ему
плохо будет. В лучшем случае в головешку
превратится.
Дуська. Много простору. Кой-кто в Дуськином семействе уцелеет. Но какая судьба в даль­
нейшем постигнет это семейство, неизвестно.
Джеки, Джоны, Францы и Анри... конеч­
но, сильно пострадают, но на их стороне
механическое, материальное и, пожалуй, АБ28
484


преимущество. Полукольцо отпадет в два сче­
та, оно мечтает, жаждет отпасть, что вполне
натурально.
Две первые и самые страшные буквы алфа­
вита А и Б. Следует их аннулировать.
Ни с того ни с сего внезапное нервное бес­
покойство. Оно, пожалуй, есть от чего. Пос­
тигнет крах все мои сомнительные убогие на­
чинания... Куда деваться? Что делать? А крах
по нынешним временам более возможен, чем
не крах.
В том-то и дело, что может быть. То-то и
ужасно, что может быть. Только людей нет,
владеющих искусством обольщения духовного
и физического.
Сверхослепительный зеленый свет, опас­
ный для зрения даже на расстоянии несколь­
ких километров. Температура в центре ослеп­
ляющего шара гораздо выше, чем на Солнце.
Продолжительное отравление радиоактив­
ностью воды, воздуха, растительности на боль­
шом расстоянии... И от этого рекомендуют
спасаться... белыми одеяниями и марлевой
маской, пропитанной... содовым раствором,
как будто. Легко и просто. О чем же беспоко­
иться? О, идиоты!
«При госуд<арственной> собственности
(социалист<ической>) появляется эксплуа­
тация рабочих, как при капитализме» (Лукач
или Локач, югослав).
485


Какое крушение! Небывалое еще в истории
человечества крушение.
Кардель29 дает правильный анализ собы­
тий, но панацея от бедствий - югославский
соц<иализ>м - производит комичное впечат­
ление. Всяк кулик свое болото хвалит.
Наши спорят. От Матфея Святого Еван­
гелия чтение. Одно совершенно очевидно.
Формула «Мы ничего не можем потерять,
кроме цепей, а приобрести можем весь мир» превратилась (переродилась) в формулу «Мы
ничего не можем потерять, кроме цепей, а при­
обрести можем новые цепи, более тяжелые
и крепкие».
Или соц<иализ>м вообще построить не­
льзя, или он нечто совершенно противополож­
ное тому, о чем мечталось усталым, замучен­
ным, бесправным людям. «2 часа физической
работы. Остальное время наукам, искусствам
и жизненн<ым> наслаждениям. Расцвет лич­
ности. Полное отмирание государства и от­
сутствие всяческого принуждения». Вздор! До
того момента, пока «отомрет» государство, все
превратятся в такие четвероногие бессловес­
ности, что ни в каком расцвете личности, ни
в каких искусствах и наслаждениях никакой
нужды не будет, что и намеревалась доказать
мировая история.
486


4/II - 57 г. Какая гениальная, потрясаю­
щая, глубоко человеческая исповедь «С того
берега». Недаром и Достоевский, и Толстой
так ценили Герцена. И Розанов со своей гус­
тообывательской, бытолюбивой, чревной кри­
тикой Герцена не прав. Розанов - великий
мастер великой науки: как просидеть на кры­
лечке всю жизнь, поплевывая на всяческие
соц<иальные> проблемы.
Но... с 1917 и до 1919 г. и Розанов не смог и
не сумел сидеть и поплевывать. Он букваль­
но побирался и писал «Апокалипсис нашего
времени». То-то вот и есть. Социальное само в
нужный момент схватит за горло и проникнет
своими метастазами в печенки и в селезенки.
«Политика - вот современный рок».
Разговариваешь в отдельности с «просты­
ми честными людьми» - почти каждый обна­
руживает ум, довольно тонкое понимание ве­
щей, протест против насилия и нелепостей...
Почему же в управляющие точки (снизу до­
верху) пробираются тупицы, Пришибеевы, Угрюм-Бурчеевы, холопы? Вина в глубочайшем
отвращении нашем к государству, воспитан­
ная в нас всей нашей историч<еской> жизнью,
или... вина системы?
«Без своей собств<енной> партии раб<очий> класс не может осуществить управл<ение> государством и стр<оительст>во
487


соц<иализ>ма». Прекрасно. Допустим, что это
так. Не учтен один моментик. Сама-то партия
рабочая, управляющая именем рабочих и от
имени рабочих, проявляет странную и печаль­
ную тенденцию отрываться от этих самых ра­
бочих, а затем применять по отношению к ним
все методы угнетения, и очень древние, и новые,
сочиненные ею сообразно новой обстановке.
Возможность высказаться, критиковать и
предъявлять требования и нужды у рабочих
отнимают очень быстро. Возможно, что в усло­
виях пресловутого капитал<истического> ок­
ружения критика и предъявление требований
приведут к некоторому разброду и анархии.
А невозможность высказывания требова­
ний приводит к жесточайшему бюрократиз­
му, а вслед за этим к вырождению соц<иалистического> государства и к деспотизму. Ка­
ков же итог?..
Местный социализм: юго-словен<ский>,
китайский, польский, брахмино-буддийский,
католический, атеистич<еский>.
7/Н. Свободный, мыслящий человек, со­
знающий гибельность и нелепость и старых,
и новых верований, должен отъединиться,
уйти30 (Герцен. «С того берега»).
Совершенно верно. А куда уйти и как отъ­
единиться? В Россию он все-таки не поехал,
предпочел отъединиться на Западе.
488


Как отъединиться здесь, например, мне?
Нет паскудного угла, некуда спрятаться от
напирающей на тебя, давящей многообразной
пошлости. И как бы ты ни остерегался, своей
клейкой грязью она тебя замажет.
Пафос верования может остаться в полной
девственности у человека, потерявшего спо­
собность двигаться, зрение, обреченного мно­
го лет покоиться в матрацной могиле31. Гейне
много интересного рассказал об этом состоя­
нии. Неужели же у других ни разу не было вне­
запной невольной вспышки внутреннего про­
теста: зачем, и за что, и ради чего, собственно?
Так вот лежал, и елейно диктовал, и гордился?
Неужели у полутрупа сохранился где-то «за
порогом сознания» неистребимый инстинкт
самосохранения? Лежать, не видеть, пусть тебя
кормят и обмывают, пусть сохранятся удобства
и комфорт (страшно), достигнутые таким без­
умным нечеловеческим напряжением, такой
невероятной жертвой - только бы вот хотя бы
так жить, т. е. дышать и диктовать. Значит, во
имя сохранения всего этого нельзя позволить
себе ни одного слова протеста, тени страдаль­
ческого сомнения.
А все-таки что таилось за неподвижной
парализованной маской? Неужели даже внут­
реннего колебания, легкого дуновения не
489


было? Если возможны такие вещи, «можно
только указать и пройти мимо».
Были же столпники, но ведь они видели,
слышали, обладали всеми пятью чувствами.
«Живые мощи32».....Но, кажется, эта жен­
щина все-таки видела. И парализованный
Гейне видел. Глухонемая и слепая, изучившая
тьму наук американка33 двигалась все же.
Задыхался от астмы много лет Марсель
Пруст34, жил в обитой пробкой комнате. Но он
видел, двигался.
...Ума большого и таланта не было. Значит,
одна только непомерная сила слепого верова­
ния (если человек, повторяю, не лгал созна­
тельно или бессознательно). Ну, религиозный
инстинкт живуч, с ним ничего не поделаешь, а
это, безусловно, религиозный инстинкт, при­
нявший новую форму.
10/П. Прочла у Т. Н.35 три вещи Уэллса36
(от 1928-1933 и 1936 г.): какой-то мистер «на
острове Рэмполь», «Бэлпингтон Блэпский»
и «Каиново болото». Настроения английской
интеллигенции (да, пожалуй, и европейской)
перед первой мировой войной, после войны и в
преддверии второй.
Гротескно-фантастическая форма. Герои
первого и третьего произведения обезумели,
они видят и чувствуют мир как страшную пер­
вобытность (людоеды, мегатерии37, «укориз­
490


на», •«остров Рэмполь» - у одного; «Каиново бо­
лото», покоренное восставшим духом, кажется,
неандертальского человека, - у другого). Герои
излечиваются, т. е. психиатры возвращают их к
нормальному восприятию действительности.
Не остров Рэмполь, населенный грязными,
смрадными, злыми людоедами, поклоняющи­
мися «Великой богине» и омерзительным, еще
более смрадным мегатериям; не «каиново бо­
лото», а реальная современная эпоха великой
техники, гуманизма, эпоха стройных, хорошо
организованных парламентарных государств,
дерущихся между собой так же зверско-злобно
и по тем же причинам, как современники мега­
териев, обитатели острова Рэмполь.
А «Бэлпингтон Блэпский» - сатира на ин­
теллигента же. Смесь Хлестакова, декадента
и чеховского героя на английский манер. Бэл­
пингтон Блэпский, по правде говоря, почти у
каждого интеллигента обитает где-то в уго­
лочке души хотя бы. Он и возвышает душу при
полнейшем реальном ничтожестве, и уводит
от мира, и поднимает над ним, и самым вол­
шебным образом видоизменяет этот мир нам в
угоду и... приводит к катастрофе. Бэлпингтон
Блэпский - результат длительного лжегума­
нитарного воспитания, когда историю мы вос­
принимаем как ряд пышно раскрашенных де­
кораций.
491


Исторический процесс, кровавый, гряз­
ный, противоречивый, с резкими скачками го­
рячечной температуры, с гримасами, с эпоха­
ми, карикатурящими одна другую, оставался
для нас глубоко чуждым, неизвестным.
И вот героический средневеково-ренес­
сансный Бэлпингтон Блэпский был брошен в
первую мировую войну, т. е. в грязь, во вши, в
кровавое месиво... Герой удирает с бойни, си­
мулирует, ведет себя похабно, паскудно, пла­
чет... Из презрительной жалости его спасает
врач. Бэлпингтон Блэпский быстро приходит в
себя, загоняет позорные воспоминания за по­
рог сознания; он снова герой, он лжет, искрен­
но лжет и, уже совсем по-хлестаковски, вдох­
новенно, под пьяную руку, рассказывает, как он
взял в плен Вильгельма и затем по распоряже­
нию свыше довез его до голландской границы
и выслушал последнюю исповедь императора,
к<отор>ый, оказывается, желал быть ангелом
мира, но силой обстоятельств вынужден был
стать ангелом войны.
Звонила Н.38 Вызывают в учреждение по
поводу моей просьбы. Удивительно. Другим
людям просто высылали справки, без всяких
личных визитов. А я должна снова идти, что-то
объяснять... Как я все это ненавижу. И, конеч­
но, не выдадут. Пахнет необходимостью отъез­
492


да. А куда? К Сан<агин>ой. Человек мне глу­
боко предан, но...
15/11. Вопли кошачьих страстей не дали
уснуть всю ночь. В музыке тончайшей, возвы­
шеннейшей любовной лирики тот же кошачий
вопль, устремление к одному пункту плоти.
Розанов вполне последователен в своем ут­
верждении мистичности и метафизичности
полового акта у всех животных. Факт этой оди­
наковости физического соития у животных и
у человека вселяет глубочайшее отвращение
к миру сексуальной любви; а ведь этот мир
необычайно широк и многообразен. А основа
одна и та же. Права хоз<яй>ка квартиры, опре­
делившая настроение своего кота как «страда­
ния юного Вертера».
Совокупился бы Вертер с Шарлоттой, со­
здал бы с ней добропорядочную в немецком
духе буржуазно-мещанскую семейную жизнь не покончил бы с собой.
У человека всю эту мерзость скрашивает
жажда обладания духовного, инстинкт к пе­
ресозданию, к улучшению человека, т. е. ин­
стинкт власти и инстинкт творческий. Толь­
ко эти инстинкты - нечто отделяющее нас от
четвероногих братьев. И... может быть, оба эти
инстинкта лишь производное от сексуального
инстинкта (догадка моего пятнадцатилетнего
возраста).

493


Неандерталец, а раньше питекантроп и си­
нантроп блуждали по каким-то участкам мира,
вступали в единоборство со зверями, питались
и совокуплялись. Всё... Инстинкт господства
и созидания появился позднее; конечно, из ка­
кой-то нужды появился.
Экономическая база... Давняя, биологи­
ческая, до сих пор довлеет над человеческим
обществом.
Убеждения. Ненависть к какому-то соци­
альному и полит<ическому> строю. Беспо­
коит ли меня так уж сильно несвобода лично­
сти вообще? Честно говоря - нет! Очень малое
число людей достойно этой свободы. Боль­
шинство великолепно чувствует себя в раб­
стве. «Дай работнику небольшую собствен­
ность, - говорит Герцен (в «С того берега»), и он станет мещанином, мелким рантье», и
соц. революция превратится в вещь очень
проблематичную39.
Дай существ<енную> власть даже моим
пострадавшим друзьям (В. М. и другим), удов­
летворительный жизненный минимум (квар­
тиру, более или менее обеспечивающую и не
слишком выматывающую работу, свободное
время, некоторую сумму развлечений и удо­
вольствий), и ничего больше они не потребуют
и почувствуют предел возможного счастья.
Таким, как я, этого мало. Безумная жаж­
да самоутверждения, творчества, власти над
494


человеческой душой, жажда изменения мира свойства печальные, асоциальные, преступные.
Но при чем тут убеждения? Разве я заин­
тересована в благе для всего мира? В самоут­
верждении? В бессмертии?
23/Ш . Люди попали не под колесницу
Джагернадта40, а под ассенизационный обоз.
Меня нет в списках живых и мертвых. Есть
где-то мое «дело». Существование фантасти­
ческое. Мой призрак бродит по Москве. Знако­
мые опрашивают: - Ну, как? Что-нибудь новое
есть? Я терпеливо отвечаю: - Ничего нового.
А они удивляются. И - естественно - подозре­
вают меня в нежелании добиваться этого «но­
вого». Жаль, что не все «наши люди» пережили
арест, дальнее плавание и все проистекающие
последствия.
...Семьдесят наших судей освобождены41.
Можно продолжать сыпать удары зубодроби­
тельные и удары-скуловороты, крушить че­
люсти и ломать ребра.
Флобер. Письма очень интересные, беско­
нечно можно перечитывать, но какой это пре­
тенциозный навязчивый «объективизм» (об
искусстве), какая крикливость, какой шум.
А восточную экзотику (кроме картин Гогена, в
к<отор>ых главное отнюдь не экзотика) прос­
то не переношу.
Искусство. Красота Бовари хороша, а всетаки любая вещь одного из «субъективней­
495


ших» художников - Достоевского - на десять
голов выше Бовари. Даже и в области Красоты
с большой буквы Достоевский, «монархист»,
«моралист» (все смертные грехи), оставляет
Флобера за флагом.
Отсутствие вкуса и такта, столь свойствен­
ного настоящему гению.
Умственная и всяческая неуклюжесть.
М<ожет> б<ыть>, стиль.
А все-таки читать Фл<обера> - кроме пи­
сем - сейчас невозможно. Бальзак очень чита­
ется, Стендаль, даже Мериме. Флобера не могу
читать. Что-то неизъяснимое отталкивает.
Объективизм, шумливость, «башня из слоно­
вой кости», даже его оттачивание фразы раз­
дражает меня до остервенения.
Примечания
Велись в Москве. Рукопись в двух записных книжках
по 50 листов, в коленкоровом переплете, записи чернилами.
Одна заполнена полностью. В другой, начатой 7 февраля
1957 г., - 17 с половиной листов. На первых листах штам­
пы: «ХНИИСЭ (Харьковский НИИ судебной эксперти­
зы. - ред.) Вещественное доказательство».
1 Читаю Розанова. - Василий Васильевич Розанов (18561919) - писатель, публицист, философ. «Рене Декарт... или
юный преступник...* Неточная цитата из статьи Розанова
«Нечто из тумана “образов” и “подобий”»: «Родители не
знают, будет ли Рене Декарт? Богослов? Лютер?...» Роза­
нов В. В. В мире неясного и нерешенного. М., 1995. С. 304.
496


2 ...одна дочь - почти слабоумная... - Имеется в виду Вера
Александровна Александрова (1896-1920). Розанов не по­
лучил согласия на развод от первой жены А. П. Сусловой,
поэтому его дети от второго брака считались незаконно­
рожденными и при крещении получали фамилию и отче­
ство, образованные от имени крестного. Запись Барковой,
вероятно, апокрифична. Вера отличалась от других детей
своеобразием, но не слабоумием. В духовном завещании
Розанов наделил ее наряду с другими детьми правами на­
следницы книг, рукописей и пр. Покончила с собой. (Рос­
сийский архив: История Отечества в свидетельствах и до­
кументах. XVIII-XX вв. М., 1991. Вып. 1. С. 258).
3 ...«Толстой называл «Женитьбу» Гоголя пошлостью». Имеется в виду запись Розанова в книге «Опавшие лис­
тья»: «Это просто пошлость!» Так сказал Толстой в пере­
данном кем-то «разговоре» о «Женитьбе» Гоголя». Роза­
нов В. В. Уединенное. М, 1990. С. 117.
4 ...человек «лунного света»... - Людьми лунного света Ро­
занов называл относящихся к сексуальным меньшинствам
(см. его книгу «Люди лунного света». СПб., 1911).
5 ...обвинить, как Герцена, в отсутствии музыкально­
сти... - «В нем (Герцене. - Примеч. ред.) совершенно не
было певческого музыкального начала. Душа его была со­
вершенно без музыки». Там же, с. 211.
6 ...потеряв жену, поплелся в церковь. - Двойная ошиб­
ка автора. Жена Розанова Варвара Дмитриевна Бутягина
(Руднева, 1864-1923) пережила мужа. А в анкете для «Биб­
лиографического словаря деятелей Нижегородского По­
волжья» (1909) Розанов писал: «Уже с 1-го курса универ­
ситета я перестал быть безбожником...». Российский архив.
С. 251.
7 В. М. - Макотинская. В «Следственном деле А. А. Бар­
ковой 1957-1958 гг. содержится следующая справка: «Ма497


котинская Валентина Михайловна, 1908 года рождения,
русская, с высшим образованием, дважды судимая (в 1938
и 1948 гг.), машинистка издательства на иностранных язы­
ках». В этом же следственном деле зафиксирована дата зна­
комства Макотинской с Барковой - 1949 г.
8 Саюсар и Милый друг. - Персонажи романов Э. Золя «Де­
ньги» и Г. Мопассана «Милый друг».
9 Гол. Грюнб. - Галина Евгеньевна Грюнберг, дочь Евгения
Андреевича Мороховца (1882-1941), профессора кафед­
ры русской истории Московского университета, гимна­
зического учителя Барковой. В 1915 г. при отъезде его из
Иваново-Вознесенска Баркова надписала на его фотогра­
фии: «Закатилось солнышко нашей гимназии. Прощайте,
дорогой Евгений Андреевич. Быть может, никогда в жизни
не увижусь с Вами. Но эта карточка всегда будет напоми­
нать о дорогом учителе. Никогда в жизни не забуду 5-го
октября. В этот день мы снимались, а потом распрощались.
А. Баркова» (архив С. А. Селянина). В дальнейшем поэтес­
са не раз подолгу жила в семье Мороховцов.
10 ...племянницы Коллонтай... - Александра Михайловна
Коллонтай (1872-1952) - известный советский политик.
О племяннице, упоминаемой Барковой, сведений нет.
11 Дубенская - Елена Александровна Дубенская (урожд.
Татаринова, 1886-1967) - подруга Барковой с юности.
В 1900-е гг. выступала как актриса-любительница на ива­
новской сцене. В дальнейшем актриса театра Корша, испол­
нительница цыганских романсов. В 1930-40 гг. корректор в
газете «Морской транспорт».
12 Екат. Гавр, с Анной Гавр.... Нина Горст<нрзб.>. - Екате­
рина Гавриловна Некрасова, Анна Гавриловна Немчинова,
Нина Горст<нрзб.> - московские знакомые Барковой.
13 Нина Цар. - Нина Александровна Татаринова (18931974) - актриса, сестра Е. А. Дубенской, до 1953 г. жена на­
498


родного артиста СССР Михаила Ивановича Царева (19031987). Одна из близких подруг Барковой.
14Ядя... Санагина. - Ядя - лицо не установлено. Валентина
Семеновна Санагина - солагерница Барковой по второму и
третьему заключению.
15 Август Юхан Стриндберг (1849-1912) - шведский пи­
сатель.
16...покрывало Майи. - Майя в ведизме и брахманизме боги­
ня, олицетворяющая иллюзорный мир.
17 Джавахарлал Неру (1889-1964) - премьер-министр и
министр иностранных дел Индии со времени обретения
страной суверенитета (1947 г.). В июне 1955 г. вместе с до­
черью Индирой Ганди совершил поездку по СССР.
18 ...«могучей и кипучей» родины. - слова из песни «Моск­
ва майская» на слова В. Лебедева-Кумача («...Могу­
чая, кипучая, никем не победимая, / Москва моя, страна
моя / Ты самая любимая...»).
19 Великий банкир Верхарна... - Имеется в виду управляю­
щий миром банкир из стихотворения бельгийского поэта
Эмиля Верхарна (1855-1916) «Банкир»: «Он - в кресле вы­
цветшем, угрюмый, неизменный. Немного сгорбленный... /
Решает судьбы царств и участь королей». Пер. В. Брюсова.
(Верхарн Э. Избранное. М., 1955. С. 252-253.)
20 ...обезьяний бог Гануман. - Гануман (Хануман) в инду­
истской мифологии царь обезьян, помощник Рамы. Культ
Ганумана распространен по всей Восточной Азии, вплоть
до Китая.
21 «О, доблестный царь Висвамитра...» - Строфа из сти­
хотворения Гейне «Был некогда царь Висвамитра...». Пер.
Д. Минаева. (Поли. собр. соч. Изд. 2-е. Т. 5. СПб., 1904.
С. 94.) Первый стих цитаты: «О, царь Висвамитра, каким
же...». Сюжет из индийской мифологии о вражде двух риши
499


(божественных мудрецов) Висвамитры и Васинггы из-за
обладания «коровой желаний» Сурабхи, принадлежавшей
Васиште. Висвамитра пытался миром и силой овладеть ею,
но тщетно.
22 Вал. Гр. - Личность не установлена.
23 «Тупейный художник* - Рассказ Н. Лескова.
24 ...дачный муж. - Выражение произошло от названия
сборника рассказов И. Щеглова «Дачный муж» (1888).
25 ...«Опавшие листья», или, вернее, «Бомбы в папильот­
ках*. - Вероятно, имеются в виду книги В. Розанова «Опав­
шие листья», (СПб., 1913-1915) и В. Дорошевича «Папиль­
отки» (Сб. юмористич. набросков. М., 1893).
26 Пастернак в «башне из слоновой кости* - выражение
из доклада Л. Ошанина «Поэзия в 1956 году» на Пленуме
правления московской писательской организации в январе
1957 г.: «Едва ли не единственный член Союза писате­
лей, продолжающий жить как бы в башне из слоновой кос­
ти, - это Б. Пастернак. Он предпочитает четыре стены
своей комнаты общению с людьми». (Лит. газета. 1957.
31 января.)
27 Анток., Ошанин., Сурк., Панф. - Имеются в виду совет­
ские писатели Павел Григорьевич Антокольский (18961978), Лев Иванович Ошанин (1912-1996), Алексей Алек­
сандрович Сурков (1899-1983), Федор Иванович Панферов
(1896-1960).
28АБ - Атомная бомба.
29 Эдвард Кардель (1910-1979) - государственный и поли­
тический деятель Югославии.
30 Свободный, мыслящий человек... должен отъединиться,
уйти... - «Оставьте мир, к которому вы не принадлежите,
если вы действительно чувствуете, что он вам чужд ... вы
для него ничего не сделаете». (Герцен. Т. 6. С. 28.)
500


31 ...в матрацной могиле. - Эта и последующие записи от
7 февраля 1957 г. относятся к подготовительной работе над
повестью «Как делается луна». «Матрацной могилой» на­
зывал свое жилье Гейне, последние восемь лет жизни при­
кованный параличом к постели.
32 «Живые мощи» - Рассказ И. Тургенева.
33 Глухонемая и слепая... американка... - Имеется в виду
американка Элен Адамс Келлер (1880-1968), педагог и
воспитатель. В свое время книга о ней 3. Рагозиной «Исто­
рия одной души. Глухая, немая, слепая» (СПб., 1905, 1911)
входила в круг чтения учащейся молодежи.
34 Марсель Пруст ( 1871-1922) - французский писатель.
35 Т. Н. - Вероятно, Татьяна Николаевна Волкова (19051987), солагерница Барковой по Печорлагу, литературовед,
исследователь творчества Л. Н. Толстого.
36 ...три вещи Уэллса... - Имеются в виду романы анг­
лийского писателя-фантаста Герберта Джорджа Уэллса
(1866-1946) «Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь»
(1928 г.), «Бэлпингтон Блэпский» (1933 г.) и «Каиново бо­
лото» (1936 г.).
37 Мегатерии - фантастические животные из семейства
ленивцев, почитаемые аборигенами острова Рэмполь как
предки. «Укоризна» (в др. пер. «порицание») - на языке
аборигенов убийство ударом по голове соплеменника, об­
реченного за какие-либо провинности на съедение.
38 Звонила Н. - Личность не установлена.
39 «Дай работнику небольшую собственность, - гово­
рит Герцен, - и соц. революция превратится в вещь очень
проблематичную». - «...Мелкий собственник - худший
буржуа из всех; все силы, таящиеся теперь в... груди про­
летария, иссякнут; ...он не будет умирать с голода, да на том
и остановится... Такова перспектива мирного, органическо­
го переворота». (Герцен. Т. 6. С. 60.)
501


40 ...колесницу Джагернадта... - Вероятно, имеется в виду
Джаганнатха (владыка мира) - в индуизме поздняя аватара
(нисхождение на землю) бога Вишну.
41 Семьдесят наших судей освобождены. - В феврале
1957 г. была проведена реорганизация Верховного Суда
СССР. Часть вопросов, находившихся в его ведении, пере­
дали Верховным Судам союзных республик. Вследствие
этого, а также по причине значительного, по официальным
данным, снижения преступности, в состав Верховного Суда
на февральской сессии Верховного Совета СССР были из­
браны 9 членов вместо 79 в предыдущем составе.


Анна Баркова

Б 25

Восемь глав безумия. Проза. Дневники. - М.:
Фонд Сергея Дубова, 2009. - 512 с.

ISBN 978-5-94177-011-3
А.А. Б ар к о в а (1901-1976), бол ее и зв е с т н а я к ак п о э­
тесса и л еге н д ар н ы й п о л и т зе к (три ср о к а в л а ге р я х ...«за
мысли»)» свы ш е п о л у в е к а н а за д в своей о р и ги н ал ьн о й
та л а н т л и в о й п р о зе п ро р о ч еск и «н арисовал а» м ногое из
того, что с н ам и с л у ч и л о с ь в п оследн и е д е с я т и л е т и я .
Н ар яд у с уж е у в и д ев ш и м и св ет п овестям и , р а с с к а ­
зам и , эссе, в к н и гу вкл ю чен ы д в а н и к о гд а не п у б л и к о ­
вавш и х ся п р о и зв е д е н и я - а н т и у т о п и я «О своб ож ден и е
Г ы н гуан и и» (1957 г.) и са т и р и ч е с к и й р а с с к а з «Стюдень» (1963).
К н и га со д ер ж и т в с ту п и т е л ьн у ю статью , к о м м ен та­
рии и п р и м е ч а н и я
ББК 84Р7
УДК 821.161.1


Баркова Анна Александровна
ВОСЕМ Ь ГЛАВ БЕЗУ М И Я
(П р о за и д н е в н и к и )

О тв е т с т в е н н ы й р ед ак то р

МЛ. Федотова
К о м п ью тер н ая в ер стк а

С.И. Королева
К орректор

Е.В. Рыжер

Ф о т о г р а ф и я А. А. Б ар к о во й на а в а н т и т у л е
из с о б р а н и я М. А. Ф ед отовой

Ф о н д С ер гея Д у б о ва
105318, М осква, ул. Щ ерб аковская,41-А
e-m ail: FC D @ ram bler.ru
ISBN 978-5-94177-011-3

9 *785941 " 7 7 0 1 1 3

Ф о р м ат 70x100 Уз2 . Б у м ага о ф с е т н а я .
О бъем 16 печ. л. П ечать о ф с е т н а я .
Г арн и тура «PetersburgC »
Т и р а ж 500 экз. З а к а з 553
О тп еч атан о в ОАО « Т и п о гр аф и я «Н овости»
105005, М осква, ул. Ф р. Э н гел ьса, 46


НЕГОСУДАРСТВЕННАЯ НЕКОМ МЕРЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

«ФОНД СЕРГЕЯ ДУБОВА»
ОСУЩЕСТВЛЯЕТ ВЫПУСК СЕРИИ КНИГ
ПОД ОБЩЕЙ РУБРИКОЙ:
«И С ТО РИ Я Р О С С И И И Д О М А Р О М А Н О В Ы Х
В М ЕМ УА РАХ С О В Р Е М Е Н Н И К О В . XVII - XX вв.»

Серия мемуаров объединяет малодоступные ис­
точники исторических знаний и освещает события с
точки зрения непосредственных участников и свиде­
телей всего значительного, что происходило в россии
или было связано с россией за её рубежами на про­
тяжении трех веков правления романовых.
Впервые после десятков, а то и более сотни лет
забвения в серии выходят тексты записок, дневников,
воспоминаний, писем, ставших библиографической
редкостью, а также вовсе не публиковавшиеся доку­
менты и рукописи, отечественная история предстаёт
в них во всей своей драматической «наготе» и про­
зрачности, - без художественных вымыслов и конъ­
юнктурных наслоений последующих веков.
Книги серии снабжены современным справоч­
ным аппаратом - послесловием историков, расши­
ренным именным и географическим указателями,
глоссарием, нумерация томов отсутствует.
ВЫ Ш ЛИ В СВЕТ СЛЕДУЮ Щ И Е К Н И ГИ СЕРИ И :

“О начале войн и смут в Московии” //Исаак Масса. Петр
Петрей // - Записки свидетелей Смутного времени.
“Хроники Смутного времени” // Конрад Буссов. Арсений
Елассонский. Элиас Геркман. “Новый летописец”. // По­
мимо вынесенных на корешок и авантитул авторов, чи­
татель обнаружит в книге такие исторические сочинения


и документы о событиях Смутного времени начала XVII
века как “Дело о ссылке Романовых” “Повесть о Земском

соборе 1613 года”, “Письма Смутного времени”
“Утверждениединастии”// Андрей Роде. Августин Мейерберг. Самуэль Коллинс. Яков Рейтенфельс. // Свидетель­
ства очевидцев событий эпохи правления царя Алексея Ми­
хайловича.
“Московия и Европа” // Григорий Котошихин. Пат­
рик Гордон. Ян Стрейс. Царь Алексей Михайлович //
Московия при Тишайшем по впечатлениям иноземцев и
подданных.
“Рождение империи” // Неизвестный автор. Иоганн Корб.
Иван Желябужский. Андрей Матвеев// Записки совре­
менников Петра Великого о начале преобразований.
“Неистовый реформатор” // Иоганн Фоккеродт. Фридрих
Берхгольц// Немецкие наблюдатели о России первой чет­
верти XVIII века.
“Юность державы” // Фридрих Берхгольц. Геннинг
Бассевич // Россия и Северная Европа в первой четверти
XVIII века. Примечание издателя для книготорговцев и
библиотек: дневник Ф.Берхгольца опубликован с про­
должением в д в у х книгах — «Неистовый реформатор* и
«Юность державы». Целесообразно покупать, продавать
или заказывать эти две книги вместе.
“Лавры Полтавы” // Юст Юль. Оттон Плейер // Середина
петровской эпохи.
“Империя после Петра 1725—1765” // Яков Шаховской.
Василий Нащокин. Иван Неплюев // Воспоминания рус­
ских сановников послепетровского времени.
“Перевороты и войны” // Христофор Манштейн. Бурхард
Миних. Эрнст Миних. Неизвестный автор // Послепет­
ровская эпоха глазами российских немцев.


«Екатерина. Путь к власти» // Якоб Штелин. Мизере. То­
мас Димсдейл. Мари-Даниэль Корберон. В «Приложе­
нии» авторы: Ж.-Л. Фавье. Фридрих II. Петр III. А.Г.Орлов.
Екатерина II. Ф.Е.Секретарев. Г.А.Потемкин. // Дневни­
ковые и документальные источники времени царствования
Елизаветы Петровны, Петра III, Екатерины II.
«Екатерина II. «Фасад и задворки империи». // Григорий
Винский. Дмитрий . Мертваго. Екатерина II. // Большие
политики и «маленькие люди» второй половины XVIII века.
«Екатерина II. Искусство управлять» // Александр Храпо­
вицкий. Адриан Грибовский. Рожер Дама. В Приложении
авторы: Василий Попов. Александр Башилов. Николай
Барсуков. Петр Бартенев. Сергей Шубинский. // Послед­
ний период царствования Екатерины II.
“Державный сфинкс” // Евграф Комаровский. Роксандра
Эдлинг. София Шуазель-Гуфье. Пётр Вяземский // Вос­
поминания о времени царствования Александра I.
«Русский Гамлет» // Семён Порошин. Александр Кура­
кин. Великий князь Павел Петрович.//Воспоминания и
документы о жизни, деятельности и формировании миро­
воззрения наследника Екатерины II —цесаревича Павла
Петровича.
«Рыцарь трона» // Федор Ростопчин. Аббат Жоржель.

Георг Танненберг // В разделе «Приложения»: Н.М. Ка­
рамзин. П.М. Волконский. Н.О. Кутлубицкий. Император
Павел I.
Бурные события краткого правления императора Павла I от
его восшествия на престол до вершины царствования.
“Державный сфинкс” // Евграф Комаровский. Роксандра
Эдлинг. София Шуазель-Гуфье. Пётр Вяземский // Вос­
поминания о времени царствования Александра I.


“Поэт, Россия и цари” // Александр Пушкин. Алексей
Вульф. Мария Мердер. Лев Павлищев // Дневники и вос­
поминания современников поэта, а также автобиографи­
ческая проза самого Пушкина, отображающие историчес­
кую действительность при Николае I и Александре I.
“За кулисами политики” // Евгений Феоктистов. Василий
Новицкий. Фанни Лир. Мария Клейнмихель // Между
реформами и революциями.
“Гибель монархии” // Великий князь Николай Михайло­
вич. Михаил. Родзянко. Великий князь Андрей Вла­
димирович. Александр Протопопов // События конца
царствования Николая II.


«ФОНД СЕРГЕЯ ДУБОВА» ПРОДОЛЖАЕТ ИЗДАНИЕ
ДОКУМЕНТАЛЬНОЙ СЕРИИ
«НАРОДНЫЙ АРХИВ. ВЕК XX. ПРОТИВОСТОЯНИЕ:
ЧЕЛОВЕК - СИСТЕМА»

А вторы п убли куем ы х в рам к ах сери и в о сп о м и н ан и й , д н ев н и к ов,
писем , стихов, зап и со к , судебны х п ротестов, новаторских идей
и звестн ы , за р ед к и м и склю чен ием , л и ш ь узком у кругу лю дей.
М еж ду тем о н и — очевидцы и у ч а с тн и к и собы ти й м и н увш его
века, п озаботи вш и еся о том , чтобы о став и ть п отом к ам п ам ять
о своем п околен ии . Ф и ксируя со б ы ти я , п о сту п к и , м ы сли, свои
и соврем ен н и ков , он и созд авал и основы п од л и н н о н ародн ого (в
отличие от государственного) архи ва своего врем ени , за п о л н я я
пустоты о ф и ц и ал ь н о й и стории , дел ая п о н ятн ее и ближ е смы сл
и содерж ание собы ти й уш едш его века.

В серин вышли:
Анна Баркова «...Веяно не та». Т ал ан т п оэтессы (1901—1976) бы л
в свое врем я зам ечен А. Б локом , В. Б рю совы м , Б. П астернаком .
О днако на рубеже 1920—30-х гг. ее сти х и перестали публиковать.
Впереди у автора бы ли годы л агерей и ссы лок... Н астоящ ее и з­
д ан и е впервы е п редстав ляет наследие Барковой стол ь объ ем н о и
разнообразно: сти х и , п р оза, д рам ату р ги я, д н е в н и к и , письма.

Зинаида Степанищева «Неокончательнаяправда». Ж и зн ел ю б и в ы й ,
б еск о м п р о м и ссн ы й человек, тал ан тл и в ы й учен ы й (1913—2004)
в своих в о сп о м и н ан и ях , охваты ваю щ и х не менее восьм ид есяти
лет, к ак в зеркале о траж ает д р ам ати ч еск и й XX век. С о ц и ал ьн о экон ом и чески е п о тр ясен и я, п ар ти й н ы е ч и с тк и , ж и зн ь д о - и
послереволю ц и онн ой дерев н и , к о л ори тн ы й бы т м осковски х
ком м ун ал ок, и н тер есн ей ш и е ти п ы , прич удл и вы е судьбы д еся т­
ков лю дей представлен ы автором ж и в о и увлекательно.
Бромберги «Право переписки без права на жизнь». И стори я трех
п околений одной сем ьи. В ц ентре п о веств о ван и я трое из п яти
детей четы народовольцев. У н их бы ли тал ан ты , д ал ек и е от п о ­
л и т и к и . Но «момент истории» востребовал братьев на другом
поприщ е: и скать свой выход из «м ировой бессм ы слицы ». О ни
искрен н е верили в свою роль, бы ли готовы к сам оп ож ертвова­
нию ради «лучш его завтра». И очен ь скоро п опал и под б езж а­
л остны е и неразборч ивы е «колеса истории»...


Где можно приобрести серийные и внесерийные книги,
издаваемые «Фондом Сергея Дубова»
В Москве:
ТД «БИБЛИО-ГЛОБУС»,
ул. М ясницкая, 6,
тел. 628 35 67, 781 19 00
ДОМ КН И ГИ «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»,
ул. Большая П олянка, 28,
тел.780 33 70
ТД «МОСКВА»,
ул. Тверская,8,
тел 797 87 17,6296483
ГАЛЕРЕЯ КН И ГИ «НИНА»,
ул Бахрушина, 28,
тел. 959 21 03
«ИСТОРИЧЕСКАЯ КНИГА»
(во дворе Исторической библиотеки),
Старосадский пер., 9,
тел. 621 48 95
Книж ный магазин «РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ»,
ул. Н иж няя Радищевская,4,
тел. 915 1145,629 64 83
Книж ны й магазин «ФАЛАНСТЕР»,
Малый Гнездниковский пер., 12/27,
тел. 629 88 21,504 47 22
У оптовика на постоянной книжной ярмарке
СК «ОЛИМПИЙСКИЙ»,
Олимпийский пр-т, 16, 3-й этаж, место 130-а


В Санкт-Петербурге:

ДОМкниги,
Невский пр-т, 28,
тел (812)318 64 02
и
Невский пр-т, 62
«ИСТОРИЧЕСКАЯ КНИГА»
ул. Чайковского, 55,
тел. (812) 327 26 37
В И нтернете

«Озон», www.ozon.ru
«Зона ИКС», www.zone-x.ru
«Болеро», www.bolero.ru
«Петрополь», www.petropol.com
Галерея книги «Нина», www.kniginina.ru


ФОНД СЕРГЕЯ ДУБОВА негосударственная некоммерческая
организация, созданная
в память о талантливом издателе
и предпринимателе,
погибшем от руки наёмного убийцы
ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ
ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ФОНДА:
Издание литературы в развитие планов Сергея
Дубова — в первую очередь книг просветительского
и научного характера. Среди наиболее важных
проектов — многотомная серия «История России и
Дома Романовых в мемуарах современников. XVII—
XX вв.» и документальная серия «Народный архив.
Век XX. Противостояние: Человек — Система».
Оказание поддержки семьям журналистов и
полиграфистов, ставших жертвами криминальных
структур и современных войн.


ФОНД СЕРГЕЯ ДУБОВА
Москва 2009