детства
Ь4. Ц. CVE.TMOB
yiETOTBQ
Художник
Н. Куликовская
Горький
Волго-Вятское
книжное издательство
1979
Р2
089
Новая повесть горьковского писателя М. И. Суепг-
нова в основе своей автобиографична. Автор живо
и убедительно, с легкой иронией, не лишенной грус-
ти, рассказывает в ней о тяжелой, полной невзгод
и мрачного суеверия жизни дореволюционной дерев-
ни, о детстве своего маленького героя, о талантли-
вых, трудолюбивых, душевно щедрых людях, кото-
рые его окружали.
Повесть адресована детям среднего школьного воз
роста.
(§) Волго-Вятское книжное издательство, Y-Tl’S
С
70603-031
М140(03)-75
69-75
Мать «прикладывает»
но мне руни
МЫ С БРАТЦЕМ КОСТЕЙ
СИДЕЛИ НА ПОЛУ И ИЗ ДОЩЕ-
ЧЕК И ЩЕПОЧЕК СТРОИЛИ
ИЗБУШКУ. Братец тянул:
— В ней будут зыть мысы...
Мышей я боялся и возразил:
— Нет, будут жить тараканы!
Костя боялся тараканов и, чуть не
головой завертел:
— Не талаканы, а мысы!
Мать смотрела в окно и сердито крикнула:
— Эй, плойма, уймись, покойников несут!
Мы оставили работу и кинулись к окнам.
плача, закричал,
3
По дороге на длинных, расшитых петухами и тра-
вами полотенцах мужики несли три гроба: один боль-
шой, а два совсем маленьких. Уцепившись обеими рука-
ми за большой гроб, баба в черном платье и новых крас-
ных лаптях во весь голос вопила:
— И на кого ты нас, родимый, по-ки-ну-ул? И как
мы без тебя будем жить-то?
Мать побледнела:
— Господи, горе-то какое!.. Бывало, девка в полночь
колокольный сполох подымет, и заразе конец, а нынче
и колокола не помогают.
Отец чинил лапоть:
— Фершал на хворых глядел и сказал, что по селу
гуляет иноземная хворь — инфлюэнца и еще наша, рос-
сийская болесть — глотошная: ее дифтеритом назы-
вают.
Мать повысила голос:
— Глотошная гуляет, а флюэнцы нет! Народ бога
прогневил, вот за грехи и мучаемся. Бог нас карает!
Отец досадливо крякнул:
— Уж полно выдумывать-то! «Карает...» А ты слу-
шай, что я сказываю! У кого в семьях хворые, то фершал
заливает карболовкой полы, лавки и столы... Бабы, ко-
нечно, ворчат и после фершала полы и лавки ножами
скоблят и крещенской водой брызгают...
Мать недоверчиво глянула на отца:
— Зачем же хозяева пускают фершала поганить
избы?
— Как же ты не пустишь, когда он делает для нас
пользу?.. На Цыганском прошпекте одна бойкая баба
не пустила, так урядник прибежал и из окна раму
выставил. Фершал же, словно пожарник, из кишки все
избяное нутро какой-то красной водой облил!
Мать села на лавку и вздохнула:
— От фершалов добра не жди! Недавно на завалин-
ке бабы толковали: на Волге, мол, дохтора с фершалами
холеру в народ пущали. Правда ли, нет ли, но будто
тех дохторов мужики убили!
Выронив из рук кочедык, отец с досадой рявкнул;
— Дубы темные, вот и убили! Небось помещики,
чиновники и попы с дьяконами издали докторам кланя-
ются — без них жить не могут.
Тряхнув черными, словно вороново крыло, волоса-
ми, отец вызывающе добавил:
4
— Народ неученый, и никто его не учит: ни царь,
ни губернатор, ни уездное земство, ни старшина, а уж
о старосте и толковать нечего! Нам надо своих сынов
учить... Разорюсь, а выучу!
Мать отмахнулась, будто от назойливой мухи:
— Сотый раз никак ты пустословишь!.. «Выучу»...
На ученье капитал нужен, а у тебя в каждом кармане
блоха на аркане... Да и зачем твоим сынам грамота?
Вот ты, к примеру, грамотник, а какой толк? Писарем
тебя не ставят, старостой и старшиной не выбирают...
Землю-то пахать и неграмотники умеют!
Отец вспыхнул:
— Разве я в писаря метил или прошусь? Для себя
грамотный: больше других вижу и понимаю, что на бе-
лом свете делается и что в нашей державе творится...
Мать перебила:
— Это я от тебя тоже сто раз слыхала! «Больше дру-
гих вижу»... Видишь таракана с лягушку!
Отец промолчал.
Мы с Костей принялись достраивать избушку.
Вдруг ни с того ни с сего отец замурлыкал:
— Наш кот Васька захирел —
Инфлюэнцей заболел:
Ничего не ест, не пьет
И того гляди умрет!
Мать вскочила и негодующе зашумела:
— Перестань дурачиться! Эх, ветродуй, ветродуй!
Людей смерть косит, везде печаль да слезы, а ты, как
на веселой масленице, распелся. Добрые-то люди свя-
тым молятся, просят их перед богом ходательствовать,
от хвори-болезней сохранить...
Усмехнувшись, отец ощерил крупные белые зубы:
— Не я песню сложил, а так в календаре написано.
В нем много умственного есть. Вот хоть бы про попа:
Не все попу масленица —
Пришел великий пост!
С капусты да с картошечки
Поджал наш попик хвост.
Сидит поп у окошечка
И думает о том,
Полопать бы немножечко
Хоть каши с молоком!
5
Мать прикрикнула:
— Не ври! Сам придумал. В календаре такую мер-
зость про священника не напишут!
Отец ухмыльнулся:
— Это верно! Правдивую песню о попе не напеча-
тают... А молиться мне не хочется и некогда: собираюсь
в Скопино ехать — клепки купить. Скоро осень, и бабы
начнут надоедать: сделай, мол, кадушку под соленья,
а где я клепки возьму? Нет, Анна, сама молись! Я слы-
хал, что бабьи молитвы скорее к богу долетают и он
от них никак не может отбиться!..
Кот Васька сидел рядом с отцом: серый, лобастый,
точно урядник усатый, и громко мурлыкал. Костя рас-
смеялся:
— Васька по-ет!
Я погладил кота:
— Не пой, а святым молись! Слышишь? Молись, не
то умрешь: кто тогда станет мышей ловить?
Мать ногами затопала:
— Цыц, охальники, языками молоть! С отца пример
берете? Вот его, ветродуя, сатана в ад утащит и заста-
вит языком горячую сковороду лизать.
Отец поднялся:
— Ладно, поеду в Скопино, а ты сынов не пугай и от
заразы береги. Слышишь? Я знаю твой характер: разой-
дешься и начнешь об аде и дьяволах рассказывать... Дети
напугаются... Ни Костю, ни Мишку на улицу не вы-
пускай: запрись с ними в избе, а то заразу притащите!
Мать отозвалась:
— Бог не захочет, никто не захворает, а уж если
он огневается, то детей хоть в сундуке прячь — зараза
все равно найдет! Без божьей воли — не растет колос
в поле и с головы волос не падает.
Отец по-тараканьи шевельнул усами:
— Бог-то бог, да сама не будь разиней. У меня
гляди: если твои волосы бог не трогает, так я их...
И повертел рукой, показывая, что сделает с волоса-
ми матери.
— А ты не петушись! На глазах детей только пьяни-
цы да басурманы на жен кричат...
Сурово сдвинув брови, отец ответил:
— Должна ты мое слово уважать?
Мать уклончиво пожала плечами:
— Раз в долгу, то должна...
6
ТОЛЬКО ОН УЕХАЛ, МАТЬ
ЗАМЕТАЛАСЬ, ЗАСУЕТИЛАСЬ:
— Соседский Васька умер. В одну неде-
лю как свечка истаял. От глотошной задох-
нулся. Уж не знаю, вести вас к нему про-
щаться или не водить? Не придешь — огне-
ваются, а пойдешь... Может зря мы боим-
ся? Бывает — в семье по трое хворают:
один — умрет, а двое — выживут. Почему
так? Богу виднее, кого и когда к себе взять!
Костя схватил мать за подол и заныл:
— Пойдем к Ваське! Мам, пойдем!
И мать решилась идти:
— Собирайтесь! Положимся на волю божию...
Дорогой мать втолковывала:
— Кто младенцем умирает, того бог возлюбил. Гре-
хов на Ваське нет, и его невинную душеньку ангел в рай
понесет. А в раю-то жисть завидная! Никто не плачет,
не горюет, не хворает, не голодует, подати староста не
дерет, и остается одна-единственная заботушка: на
цимбале играть, молитвы петь и краснобокие яблочки
есть...
Костя был страстным любителем печеной картошки
и спросил:
— А там пеценая калтоска есть?
Мать удивленно протянула:
— Кар-тош-ка-а? Уж чего, чего, а этого добра в раю
много!
— А там талаканы есть?
— Нет, бог не пускает в рай ни тараканов, ни пау-
ков, ни мышей!
Я спросил:
— Цимбала что?
— Не знаю. Будто большая балалайка...
У нас в селе на балалайках играли многие. Парни,
помню, вечерами ходили по улице и припевали и при-
плясывали:
Барыня ты моя,
Сударыня ты моя!
Ай, барыня угорела —
Много сахару поела...
7
Я и подумал: если так перед богом играть и припе-
вать, то в раю, наверно, весело? И тут я вспомнил о ду-
ше и спросил мать:
— А душенька у Васьки какая?
— Душенька? Как кукла. Ангел ее за пазуху поло-
жит и на небо несет...
— Зачем же за пазуху-то?
— А как же? За пазухой душенька не озябнет,—
она ведь совсем-совсем голенькая! — не потеряется и
дьявол ее не утащит...
Мы вошли в Васькину избу. В углу, в люльке, бес-
сильно попискивал младенец, а на двух маленьких ска-
меечках стоял белый гробик. От него хорошо пахло
сосной. У гробика толпились печальные бабы и шепта-
лись:
— Ваське бы жить — он уж большим стал,—а вот
тому, в люльке-то, можно бы и умереть!
8
Это было так жестоко, что я схватил мать за руку
и заплакал.
Встревоженная мать спросила:
— Ты что? Покойника боишься?
— Нет, младенца жалко! Зачем так тети сказали?
Мать замялась, но потом тихо ответила:
— Потому что Васька скоро бы стал и пахарем, и
косцом, а этого, в люльке-то, ждать долго. Уж если богу
нужен младенец, так пусть бы маленького и брал!
Эти слова были такими же злыми и жестокими, и
потому я продолжал плакать. Мать подтолкнула меня
ближе к гробику:
— Последний раз взгляни на Ваську!
Я помахал покойнику рукой. Костя тоже рукой
махнул. Мать грубо вытурила нас из избы:
— Эх, проститься-то с покойником не умеете! Ру-
ками только уезжающим машут: скоро, мол, увидимся,
а вы... Господи, научи несмышленышей жить!
Мы шли домой, и мать опять нам втолковывала:
— Васька счастливый! Его безгрешную душеньку ан-
гел в рай понесет...
— Когда?
— Через сорок дней...
— А где Васькина душенька сорок дней будет жить?
— Где придется! По кладбищу, по овинам, по сен-
ницам станет скитаться...
Мне стало жаль Васькиной душеньки, и я пред-
ложил:
— Мам, давай ее к нам позовем? Пусть на полатях
спит!
Родительница даже вскрикнула:
— Молчи, а то душенька и без званья может к нам
прилететь!..
Тут я вспомнил рассказ матери о райской жизни и
Ваське позавидовал:
— Васька счастливый! Мам, я пойду с ним в рай?
Мам, я там буду красные яблочки есть. Ты не бойся,
мы с Васькой вместе будем на цимбалах играть и петь:
Ах вы, сени, мои сени,
Сени новые мои...
Мать больно треснула меня по затылку:
— Не мели чепухи!.. Всякому человеку дан свой
срок жизни. Когда бог надумает, тогда к себе и зовет...
9
Но я не унимался:
А бог Ваську звал?
— Кабы не звал, Васька бы не умер!
— А как его бог звал? Кричал? Ты слыхала, как
бог кричал?
— Не слыхала, а звал...
Я хотел еще о чем-то спросить, но мы подошли к до-
му, и мать таинственно шепнула:
— Ш-ш-ш! Глядите, у нас в углу Бука сидит! Она
тебя за язык схватит...
Мы с братцем прижались друг к другу, и я еле слыш-
но спросил:
— Мам, а Бука большая?
— С огородное пугало. По темным углам прячется
и ребятишек за языки хватает!.. Глаза у Буки словно
пуговицы, нос — луковицей, волосы — мочальные, гу-
бы — шлепанцы, уши — свинячьи, ноги — собачьи, го-
лос — кошачий...
В темный запечный угол мы с братцем смотрели
долго-долго, но Бука не показывалась. Костя сказал:
— Ее нет — она на улицу убезала...
Через несколько дней братец захворал, а потом
слег и я.
Костя был слабым, хилым, рыхлым, и потому болезнь
переносил плохо: плакал и жаловался:
— Голову ска бо-бо! Голлыско бо-бо!
Я как мог, так и утешал:
— У меня тоже головушка и горлышко болят, но
я не плакаю!
Кот Васька лежал между нами, теплый, с ласковой
шерстью, и мурлыкал. Братец положил на кота голову:
— Васька, у меня головуска бо-бо!
Мать заметила, схватила кота за ухо и кинула на
пол:
— П-ш-е-л вон!
Костя заплакал, закапризничал:
— Дай киску! Дай, дай!
— Нельзя кошку в свою постель класть — у тебя
в голове лягушка заведется и станешь дурачком!..
Братец не переставал плакать, и мать взяла его на
руки:
— Ты уж сутки не спишь, на глазах таешь... Усни,
сыночек, успокойся, и хворь пройдет!
Села на лавку и начала Костю укачивать:
ю
Ой, лю-ли, мое дитятко,
Спи-тко, усни, дитя материно!
Все ласточки спят,
И галочки спят;
Куницы спят,
И лисицы спят...
Ласточки спят по гнездышкам,
Галочки — по кустикам,
Мышки — по норочкам,
Младенцы спят по люлечкам...
Костя все равно стонал, капризничал и не засыпал.
В избу вошла соседка Авдотья Тиманкова и попро-
сила взаймы горсть соли. Как бы между прочим ска-
зала:
— Над вашей избой ворон кружится... Чего он угля-
дел?
Мать отшатнулась:
— Ворон? К беде!
Тут же открыла окошко, выглянула и заговорила:
— Вижу, вижу тебя, ворон! Крикни, ворон, на сухой
корень; корень — иссохнет, ворон — издохнет!..
Закрыв окно, мать облегченно вздохнула:
— Так от воронов заговариваются. Лежите, ребята,
лежите: ворон вас не утащит!
Ворон утащил с Авдотьиного двора цыпленка, и мать
даже улыбнулась:
— Мой заговор от нас ворона отогнал!
Чтобы уберечь нас от смерти, мать пошла в цер-
ковь, купила там пятачковую свечу, зажгла и понесла
домой. Шла и огонек прикрывала от ветра полой зи-
пуна. Так горящую и внесла в избу, и поставила перед
иконами:
— Теперь, слава богу, свечка дорогой не потухла, и
ваша жизнь, сыночки, тоже не погаснет!..
Через неделю Костя умер.
Мать терзалась:
— Господи, за что младенцев судишь и наказыва-
ешь? Лучше бы меня покарал!
Костю тоже положили в маленький сосновый гро-
бик. В окно светило солнце, а на гробик падал широ-
кий, похожий на старинный меч, яркий луч света. В нем
плавали пылинки, а мне думалось, что это ангел при-
летел...
•11
Братца похоронили.
У меня же, видимо, была не глотошная, а инфлюэн-
ца, и такой чих открылся, что мать подала мне свой го-
ловной платок:
— Раз чихаешь, то не умрешь: это уж давняя при-
мета!.. Только нос крепче зажимай, а то вместе с чихом
и душеньку вычихаешь, а вернется она на старое
место или нет, никто не скажет!
Мать тут же настригла с кончика котова хвоста во-
лос и их сожгла. Пепел бережно собрала на ладонь
и поднесла к моему носу:
— Клади в ноздри! Набивай, набивай! Это от чиха
самое хорошее средствие!..
Скоро чих прекратился, и я стал подниматься с по-
стели, а недели через две в селе кончилась эпидемия.
Мое выздоровление радовало родителей, но смерть
Кости их так потрясла, что я этой радости почти не
замечал. Еще бы! Костя, как младший брат, по сельско-
му обычаю должен был стать наследником отца. К этой
мысли все привыкли, а тут... Отец как-то сразу сник,
сгорбился и за что бы ни принимался, все валилось
из рук. Несколько раз он спрашивал мать:
— Сознайся, к кому без меня детей водила? Где они
заразы добыли? Нис того ни с сего не могли захворать!
Мать не сознавалась и мне велела молчать.
Отец где-то дознался, как мы ходили прощаться
с Васькой. Дознавшись, схватил мать за волосы и за-
вертел и засверкал злобно-безумными глазами:
— Я те-бе за Кос-тю...
Но не ударил, а заплакал и выбежал из избы.
Вернулся только вечером. Мать опустилась на ко-
лени:
— Иванушка, я перед тобой за Костю виновата! За-
пряги меня, вместо Гнедка, в соху и бороздой опояшь
нашу избу и двор, а то как бы смерть еще и Мишку
не скосила!
Отец сверкнул глазищами:
— Что? Не выдумывай, а то я тебя так кнутом
«опояшу», что и про борозду забудешь!
Мать поднялась:
— Мужики своих баб в сохи запрягают и борозды
пропахивают — смерти дорогу пересекают, только ты
хочешь быть умнее всех и для сына не стараешься.
Гляди, Иванушка, если что с Мишкой случится, ты
U
в ответе! Ты!.. Если уж борозду не хочешь, так хоть
по углам усадьбы лошадиные головы на шестах поставь!
Вон дядя Лексей Буров с сыном Спирькой на кладбище
ездили, четыре лошадиных черепа привезли и на шестах
держат — хворь от семьи отгоняют...
Отец перебил:
— Не зная броду — не суйся в воду! Не знаешь, для
чего те лошадиные головы на шестах, и не говори...
Буровы воздвигли их для пчел!
Мать изумилась:
— Для пчел?
-- Для них... У Буровых в саду ульи. Пчелиный рой
из улья вылетит и куда же ему деться? В лесу на дереве
сядет, а тут где? Вот рои-то в лошадиные головы и ки-
нутся, привьются, а Буровы их в пустой улей, и будет
новая пчелиная семья в саду жить!
Мать на это ничего не ответила.
Вечером же, после ужина, мы с отцом легли спать,
а мать опустилась на колени и стала молиться:
— Господи, даю тебе обет сходить в Саровский мо-
настырь помолиться и мощам святого угодника божия
Серафима поклониться...
УТРОМ Я ПРОСНУЛСЯ И
ОГЛЯДЕЛСЯ: ОТЦА В ИЗБЕ
НЕ БЫЛО, А МАТЬ У ПЕЧИ
ВОЗИЛАСЬ. Я спросил:
— Мам, ты какой обед богу по-
несешь? Похлебку с картошкой? А бог молоко пьет?
Возьми горшок молока!
Мать изумленно на меня воззрилась:
— Господи, помилуй! Мишка, ты не сдурел ли?
О каком обеде толкуешь?
— Нет, мам, я не сдурел, а ты сама вчера молилась
и богу посулила обед — хотела его в монастырь от-
нести!
Мать давно не улыбалась, а тут фыркнула:
— Ну что ты мелешь! Я дала богу обет — обещание
8 монастыре помолиться...
13
Я сел завтракать и стал думать. Человек умирает —
тело в землю зарывают, душу ангел или дьявол утас-
кивают... Все это понятно, но откуда же люди взялись?
Об этом я спросил мать.
Она ответила:
— По-разному толкуют, а кому верить — не знаю!
Одни сказывают, что первого человека бог из земли
слепил, а вот нищенка мордовка мне толковала иное:
будто не бог лепил, а дьявол! Слепить-то слепил, а жи-
вым сделать не смог. Тут подошел бог и сказал: «Если
не умеешь, то не суй поганого носа не в свое дело!»
Дунул человеку в рот, и человек побежал!
— Мам, а тот человек был мужиком или бабой?
— Вот глупенький! Раз человек, то мужик, а баба
есть баба... Вот мужик-то один по земле ходил, ходил и
загрустил, затосковал — вольный свет стал немилым. Бог
это увидел и наслал на мужика сон. Пока мужик спал,
бог подкрался и вырезал у него одно ребро, да из реб-
ра-то бабу и сделал! Потому-то бабы и выносливее и
крепче мужиков. Еще бы! Мужик из рыхлой земли, а
баба — из твердой кости...
Я поинтересовался:
— И меня дьявол из глины и земли делал?
Мать руками замахала:
— Что ты, что ты! Нет, ты не из глины и не из
земли.
— А из чего же?
— Курочка снесла яичко, на нем посидела, и ты из
яичка вылупился: маленький, черненький, писклявень-
кий, волосенки реденькие — смешной такой!..
У нас было столько кур, сколько у меня на руке
пальцев и еще одна — черная курица. Я подумал, что
она-то и вывела меня, но, чтобы не ошибиться, спросил
мать:
— Меня Чернушка высидела?
— Она, она...
— А почему она?
— Потому, что курица черная и ты черный...
Это меня убедило, и я уверовал, что Чернушка дала
мне жизнь. Хотелось только знать: других мальчишек
тоже куры высиживают? Ну, например, нашего соседа
Лаврушку Егранова? Я об этом и спросил мать. Она
улыбнулась:
— Нет, Лаврушка из воробьиного яичка!
Н
— Почему ты знаешь?
— Потому, что у Лаврушки на носу веснушки...
Это было тоже правдой: у Лаврушки пестрели такие
веснушки, что их и воробьи с синицами не выклевали
бы! На моем же носу веснушек не было, и я с гордо-
стью на одной ноге заплясал:
— Эх, я от курицы, а Лаврушка только от воро-
бьихи!
Туг мимо окна проковыляла какая-то девчонка, и
я спросил мать:
— Девчонки тоже из ребер сделаны?
— Нет, они из голубиных яичек...
— А почему?
— Потому что девчонки смиренные и кроткие, как
голуби...
Вскоре наша Чернушка повела себя странно: хох-
лилась, важничала и не только кур и голубей, но и са-
мого петуха по двору гоняла. Даже на чью-то забежав-
шую во двор собаку кинулась драться!
Мать сказала:
— Чернушка хочет вывести малых деточек-цыплято-
чек. Надо ее в лукошко на яички посадить...
Сказала так и тут же принесла из амбара лукошко,
настелила в него соломы и, отступив в сторонку, по-
любовалась:
— Вот какое будет у наседки гнездо!
Потом мать положила в лукошко десяток яиц, пере-
крестила их, закрыла платком и под ним яйца переме-
шала:
— Теперь сюда дьявол не залезет и яиц не испор-
тит... А ты, Мишка, тоже к наседке не подходи! Она
злая-презлая: глаза выклюнет или руки окровянит...
Мне хотелось, чтобы Чернушка не только цыплят,
но и мальчика высидела, и потому я подходил и упра-
шивал:
— Не злись! Высидишь мне братца, стану тебя зер-
нышками и червяками кормить, водичкой поить... И тять-
ка с мамкой тебе зернышек дадут!.. Не злись, у меня
братец умер. Выведи другого мальчика: маленького, чер-
ненького... Я буду его Костей звать. Выведи, а то тятька
мамку за волосы хватал и ругался!
Чернушка смотрела зло и настороженно: ворчала,
топорщилась, становилась широкой и норовила клюнуть
меня в лицо, но я вовремя отскакивал...
15
Не знаю, сколько дней прошло, но наседка вывела
девять цыплят и ни единого мальчика! Десятое яйцо
оказалось испорченным. Мать его выбросила и через
левое плечо три раза плюнула:
— Тьфу, тьфу, тьфу! Это «болтун»... Все-таки дьявол
хоть одно яйцо, но испортил! И как он до крещеных
яиц осмелился дотронуться?
Я не отозвался: дьявол не был виновным — я с на-
седкой часто болтал, и яйцо сделалось болтуном...
МОЮ ВЕРУ В ПРОИСХОЖ-
ДЕНИЕ ОТ КУРИЦЫ РАЗРУ-
ШИЛ ПРОХОЖИЙ. Он говорил
отцу:
— Завидую тебе, хозяин, на-
следника растишь! Беда гореванная, когда у мужика од-
ни дочери. У меня, к примеру, пять девок, и от них
хоть головой в омут! Обчество земли не прибавляет, а
дочери есть-пить просят...
Прохожий спросил меня:
— Тебя как звать-то?
— Мишкой...
— Хорошее имячко! Где же тебя, Мишка, родители
нашли? В капусте?
Я горделиво ответил:
— Нет, не в капусте! Меня черная курица из яичка
высидела, а Лаврушку Егранова — воробьиха: у него на
носу веснушки.
Прохожий рассмеялся:
— Ишь, затейник, чего выдумал! Куры только цып-
лят выводят, а младенцев родители в капустных грядках
находят.
Тоном знающего человека, я заметил:
— Мальчишек и девчонок бог из глины и земли
лепит!
Прохожий смутился:
— Что делает бог на небесах, нам, грешным, неве-
домо! Слыхал я, что ангел божий младенца с неба при-
носит и в капустных грядках оставляет.
16
Хотя эта новость меня ошеломила, но я еще оказал-
ся в состоянии спросить прохожего:
— А зачем же ты одних девок в капусте брал, а
теперь плачешь?
Он развел руками и переглянулся с отцом:
— Брал... Соседям ангел божий мальчишек прино-
сил, а мне одних девчонок... Отказался бы, да нельзя:
так уж богом положено...
И вот, когда прохожий от нас ушел, я дал реву:
— А мамка сказывала, что я из куриного яичка!
И Лаврушка из яичка, только из воробьиного, а девчон-
ки — из голубиных...
Отец ответил;
— Мать пошутила... Капустник ты!
Я выбежал в огород и пошарил по грядкам капусты.
Между ними младенцев не было. Тогда я стал смотреть
в небо. Больше всего волновало то, как ангел меня на
землю нес: ведь вон какая высота! Ангел мог бы не-
чаянно меня уронить, и тогда... А может и уронил, да
я на мягкую землю упал? Хорошо, что в наш огород
свалился, а если бы в соседский? Дед Михайла Тиман-
ков стал бы моим отцом или дядя Митрофан? Быть их
сыном я не желал и потому решил:
— Убежал бы от них к тятьке Ивану и к мамке
Анне!
Прошло несколько дней, и я уже смирился с тем,
что не курицин сын, а капустник. Однако мое спокойст-
вие вновь было потревожено.
Из Питера приехала крестная — Анисья Столбова —j
и подарила мне коробочку леденцов:
— Вот, крестничек, от меня и от дяди Андрея гос-
тинчик! Ешь, скорее вырастешь, женим, и будешь отцу
с матерью кормильцем.
Мать счастливо улыбнулась:
— Он у нас — тьфу, тьфу, тьфу, как бы не сгла-
зить! — не по дням, а по часам растет. Помнишь, каким
я его родила? С кулачок был, а теперь вон какой вы-
тянулся!
Я навострил уши:
— Мам, а ты как меня родила?
— Тяжело, сынок! Перед родами-то меня угоразди-
ло через помело перешагнуть, а уж раз так, то будет
тяжело. Спасибо попу сказываю: на своем животе пояс
отпустил, и мне сразу стало легче...
17
Все это было интересно, но я чувствовал, что мать
утаивала главное, и спросил:
— Мам, ты меня в капусте нашла? А тятька тоже
искал?
Крестная сурово сдвинула брови:
— Это еще что за говор? В капусте только подки-
дышей находят, а ты от законных родителей проис-
ходишь...
Анисья Столбова была для нашей семьи авторитет
ной: часто ездила к мужу в Питер, многое видела, мно
гое знала, и потому ей я сразу поверил, но все-таю
спросил мать:
— А где я был, когда ты меня еще не выродила?
Она стыдливо опустила глаза:
— Во рту сидел. Под языком. Когда с кулачок вы-
рос, я тебя выплюнула...
— А как же ты картошку ела?
— Ела, глотала и тебя жеванкой кормила...
Я пальцем полазил у себя во рту, а потом попросил
мать:
— Покажи, где я под языком сидел?
Мать головой замотала:
— Ну тебя! Пристал как смола.
Я настаивал, и мать открыла рот и приподняла язык.
Осмотрев подъязычие, я 'остался довольным: все-
таки под материным языком не плохо сидеть!
Но в таком счастливом убеждении я пробыл недолго.
Мальчишки-купальщики выловили в Мирском пруду
труп младенца: маленького, синего, страшного. Село
всполошилось. Только и говору было:
— Нагуляла какая-то ветродуйка дите и его, без-
винного, в воду...
— И как только сердце вытерпело?
— Кто дите смерти предает, тот уж не человек, а
зверь!
Бабы собирались на завалинках и вспоминали, у ко-
го из вдов и девок были в последние дни грузные жи-
воты, но ни единой подозрительной не находили.
Мы, мальчишки-малолетки, во всем происшедшем
разбирались плохо, и Мотька Вахняев, отчаянный дра-
чун, полужених, стал нас просвещать:
— Девка или вдова родила: ребенок плачет, а она
его за ноги и в пруд!
Я спросил;
18
— Он у вдовы под языком сидел, и она младенца
выплюнула?
Мотька расхохотался, схватился за живот, свалился
на лужайку, ноги задрал:
— Ха-ха-ха! «Выплюнула»...
Насмеявшись, дал мне щелчка в лоб:
— Надо, малек, своей головешкой думать, а не мам-
ку слушать!
И со всеми подробностями рассказал нам, как рож-
даются младенцы.
Я убежал домой. Забрался под лавку и решил: «Умру,
а отсюда никуда не пойду! Все меня обманывают: мам-
ка, прохожий, крестная и тятька тоже...»
Под лавкой я и уснул.
Разбудил меня отец:
— Мишка, ты что, словно кутенок, под лавку за-
бился?
Я в это время и был похожим на загнанного кутенка.
Не вылезая из-под лавки, завизжал:
— Об-ман-щи-ки-и! Сказали, что я от Чернушки,
в капусте нашли, у мамки под языком рос, а вовсе не
под языком — в животике лежал...
19
Словом, я пересказал отцу всю ту голую правду,
которую услышал от Мотьки Вахняева. Отец крутил и
крутил ус, а потом сказал:
— И ты из-за такого пустяка воешь? Да ведь так
родятся телята, жеребята, кутята, котята, ягнята и коз-
лята...
— А яблони?
— Из семечек вырастают...
— А горох?
— Тоже из зерен...
В этот день я постиг тайну своего появления на свет'
МАТЬ ЧАСТО ГОВАРИВАЛА:
— Все отцы как деревянные! Они
не понимают, что детей можно вы-
растить смирными, покорными и бо-
гоугодными или разбойниками, ши-
бенниками. Как руки приложишь, та-
ким сын или дочь будут!..
И мать усердно «прикладывала» ко
мне руки. Когда отца в избе не бывало, мать пальцем
показывала на икону:
— Видишь? Это бог. Боженька. Он вседержитель,
всемилостивый, всеблагий, всеведающий, всевидящий,
всеслышащий. Бог нас кормит, поит, одевает, обувает,
согревает... Без бога — ни до порога, а с богом — хоть
за море бежать!
Я слушал и недоумевал: «Когда же бог нас кормит,
если мы сами едим? И сами одеваемся, и греет нас не
бог, а солнышко?»
Бог на иконе был длинноволосым, большеносым и
бородатым. Он походил на сельского священника Ни-
колая Модератова. Мне казалось, что священник и есть
бог...
Рядом с бородатым богом стояла икона божией ма-
тери. Она была во всем кумачевом и легко, словно
перышко, держала нежной ручкой пухлощекого, толсто-
рукого и толстоногого младенца. Я спросил мать:
— Как у божихи мальчика звать?
20
Мать посуровела:
— Это что за «божиха»? Божья мать, богоматерь,
богородица, владычица небесная, спасительница и за-
ступница наша... Понял? Она держит на руках бога-
младенца, а зовут его Иисусом Христом...
Я почти ничего не понял:
— А тот бог, который с бородой?
— Так тот бог-отец, а этот младенец — ему сын и,
значит, бог-сын...
Я понял так: на нашей божнице стоит целая семья
эгов! А как же? Бог-муж, божиха-жена и их наследник,
>рмилец и поилец бог-сын... Только одно оставалось
^понятным: чего младенец в руке держит? То ли мяч,
. > ли колобок? Мать сказала, что Иисус держит в руке
ашу землю. Я усомнился:
— Она, что ли, круглая? А почему я не падаю?
Мать и сама-то в круглую землю не верила и потому
сказала:
— Нет, не круглая! Земля похожа на сковороду, да
ведь икону-то рисовал богомаз из села Мамлеева. Бо-
гомаз-то, может, и не слыхал, что земля на трех китах
держится, а киты в море плавают, а море в божьем
корыте волнуется...
Чтобы сильнее подействовать на мое воображение,
мать таинственно шептала:
— Бог — всевидящий и потому все, все до крошечки,
до пушиночки видит! Он всезнающий и все о тебе, обо
мне, об отце, о крестной знает. За все наши прегре-
шения бог гневается и наказывает...
У меня от страха сердце сжималось. Еще бы! Если
мать больно наказывала, то бог еще сильнее... Правда,
я потом узнал, что бог своими руками людей не бьет, а
посылает пророка Илью, и тот, раскатываясь по высо-
кому небу на огненных конях и на огненной колеснице,
кидает в грешников молнии и громы...
Мать также говорила, что бог может отнять язык,
руки, ноги... Этого я особенно страшился! Подкатит
Илья-пророк, схватит за язык и вырвет... Или руки от-
режет. И ноги тоже... Что я тогда без языка, без рук
и ног стану делать?
Чтобы такой беды не случилось, я старался крепче
держать язык за зубами, руки — за спиной, но вот но-
ги... Спрятать их было невозможно, и это меня сильно
угнетало и держало в постоянной настороженности.
21
Мать усердно учила меня молиться. Перво-наперво
надо было наловчиться складывать троеперстие, но оно
у меня долго не получалось. Мать сердилась:
— Да что у тебя пальцы-то, словно грабельные
зубья: не гнутся, не ворочаются, а торчат врозь? Уро-
ды — не уроды... Не троеперстие, а кукиш складыва-
ешь. Бог его увидит и тебя громом-молнией в щепки
разнесет!
Троеперстие я научился складывать случайно. До-
ставал из солонки щепоть соли и взглянул на свои
пальцы: они сами собой сложились в троеперстие, и
я испытал такую радость, что даже закричал:
— Мам, глянь, я сложил!
И тут же ткнул себя щепотью в лоб, в живот, в пра-
вое и левое плечи, да так, что соль посыпалась! Мать
вскрикнула:
— Что ты наделал? Кто соль рассыпает, тот сам на
части рассыплется и в семье ссору заведет. Собери все
до единой крошечки-солиночки!
Пришлось собрать.
После этого мать меня похвалила:
— А за то, что научился троеперстие складывать,
молодец!
Хотя бог и был гневен и страшен, но детское любо-
пытство и лукавство пересилило страх: я решил испы-
тать бога и с замиранием сердца перекрестился куки-
шем. Было тихо, и я обрадовался: «Ага, бог не увидел
мой кукиш и молнию с громом не послал!»
Но если бог проморгал, то мать заметила и дернула
меня за вихор:
— Не забывай, как надо троеперстие складывать!
Бога не обманешь, не обведешь: он каждое слово слы-
шит, каждый шаг видит, а уж такой-то кукиш тем более
зрил!
Я спросил:
— А почему же бог меня молнией и громом не
расщепал?
— И птица с пути сбивается, а ты маленький, глу-
пенький, и бог на первых порах тебя пожалел и про-
стил: «Погляжу, как он завтра станет молиться!»
Мой ум воспринимал явления только в зримых обра-
зах. Бог на иконе был понятным, а на небе — нет. Я до
рези в глазах смотрел в высокое небо, но бога не видел.
И в моем уме зародилось сомнение: «Бог не может на
22
небе сидеть! Там ни лавки, ни скамейки, ни табурет-
ки — держаться не за что!»
Правда, я вспомнил, что мухи, пауки и тараканы
ползают по потолку вниз спиной и не падают... Тут же
представил и ползущего по небу вниз спиной бога и
рассмеялся:
— Нет, бог на небе не живет, а если бы по-тара-
каньи ползал, то бы на землю ляпнулся и кости пере-
ломал!
Мать ревностно следила за тем, чтобы я во время
еды молчал, не чавкал, головой не крутил, ногами не
дергал, хлебных крошек на пол не ронял, а кончив есть,
ложку бы облизывал.... Она наблюдала за мной и го-
ворила:
— Знаешь, кто есть торопится?
— Нет...
— Собака... Жуй дольше — проживешь на свете
больше!.. А чавкает свинья. Болтает и трещит сорока —
поэтому люди за столом молчат. Башкой крутит сова.
И ты по-совиному головой не крути! Кто ногами вер-
тит — дьявола тешит. Хлебные крошки на пол не ро-
няй — хлеб прогневишь: родиться перестанет — он по-
чтения и уважения требует. А ну, собери с пола крош-
ки! И ложку оближи, а то дьявол ее оближет и она
будет смрадом пахнуть...
После еды надо было бога благодарить: «Слава тебе,
создателю, за то, что насытил меня хлебом насущным»...
Я долго не мог одолеть трудного слова «насущным» и
говорил «насучным». Мать гневалась:
— Не «насучным», а насущным! На сучьях и на
сучках хлеб не растет.
Вначале я благодарил бога старательно, а потом это
мне надоело. Однажды я выскочил из-за стола, кое-как
пробормотал привычные слова и хотел бежать, но мать
успела схватить меня за рубаху:
— Постой, молодчик, погоди! Ты что это богу-то,
словно собаке кость, бросил? Разве так нашего кормиль-
ца, поильца и милостивца благодарят? А ну, благодари
как следует!
Пришлось благодарить громко, но мать опять оста-
лась неводольной:
— Не кричи! Бога благодарят от души, а когда кри-
чат, он уши пальцами затыкает и к молящемуся спиной
поворачивается...
23
Я тут же представил, как бог повернулся ко мне
спиной и воткнул в уши пальцы... И спину бога пред-
ставил: широкую, как у двоюродного дяди Митрофана...
МАТЬ МОЛИЛАСЬ БОГУ
ЧАСТО, УСЕРДНО, ПОДОЛГУ
ВЫСТАИВАЯ НА КОЛЕНЯХ ПЕ-
РЕД ИКОНАМИ. Богу бы и гне-
ваться на мою мать не за что было,
но он все-таки огневался: у нее
опухли десны и стали кровоточить. Мать полоскала их
крещенской водой, мазала елеем и натирала толченой
солью. Врачевание пользы не принесло — десны крово-
точили и зубы качались. Мать сокрушалась:
— Вперед умнее буду: не стану на ночь на столе не-
доедки оставлять! Вот кусок хлеба оставила, мыши его
съели, и у меня от этого десны распухли.
Я спросил:
— А бог?
— Что бог? Он на меня огневался и мышей послал.
— Молись ему — он поможет!
Мать раздраженно ответила:
— Молись, хоть рука отвались!.. Я уж великомуче-
нику Антипу молилась — он с зубов боль снимает, — да
молитва не помогает...
— Антип не хочет помогать?
— Разве я знаю, хочет он или не хочет! К нему не
к сельскому писарю и не к дьячку — не сбегаешь, не
спросишь...
Не знаю, чем бы закончилась болезнь материных
десен, не вмешайся сосед Тиманков Михайла. Он посо-
ветовал матери:
— Ты, Анна Лександровна, сходи в Котловань, на-
рви дикого чесноку, с неделю поешь и... Лук лечит от
семи недуг и твои десны вылечит!
Мать послушалась доброго человека и стала соби-
раться в поле:
— Пойдем, сынок, в Котловань: научу тебя дикий
лук собирать.
24
Я был рад-радешенек побыть в поле и потому сразу
согласился. Мать вывела меня за гумны и показала:
— Котловань вон там! Во-он!
Шли мы недолго, и перед нами возник огромный,
похожий на чашу котлован. Я спросил:
— А кто тут землю рыл? Мужики? Тятька тоже рыл?
Мать снисходительно улыбнулась:
— Глупенький, да разве люди такую ямищу лопата-
ми выроют? Тут было чудо, и его сотворил господь наш
небесный!
Слушать о чудесах я любил и потому попросил:
— Расскажи про чудо! Расскажи! Сам бог яму вы-
рыл? Он как ее рыл? С ангелами?
Мать от прямого ответа уклонилась:
— Старики сказывают, будто богатый купец откуда-
то девушку-красавушку увез. Девушка-то горькими сле-
зьми плакала и заливалась: «Ваше купеческое степенст-
во, не делайте меня несчастной: отпустите к родному
батюшке и родимой матушке!» Купец только бородищу
погладил и не ответил...
Девушке хотелось вольной-волюшки, и она разорвала
свою белую грудушку, вынула горячее сердечушко и
бросила купцу под ноги: «Нет, не владеть тебе мною —
вольною пташечкой!»
Купец озверел: сапожищем-каблучищем на девичье
сердце наступил, а оно и взорвись! Словно тыща тыщ
громов враз грянули. Землю, будто овсяную полову, на
все стороны выбросило, и на месте сердца оставило эту
котловину — ее мы Котлованью зовем...
Я задыхался от жалости к девушке-полонянке:
— А купец что?
Мать вздохнула:
— Да что о нем, охальнике, вспоминать-то? Был бо-
гат, спесив, а стал прахом, по ветру развеянным...
— А девушкино сердце?
— Я же тебе сказала: оно взорвалось и землю кровью
обрызгало! Видишь, какая земля-то красная? Ее глиной
зовут, а это не глина — земля такой от крови сделалась.
Теперь-то уж ее дожди да непогоди вымыли, а раньше
тут сплошная красная земля лежала...
Края-берега Котловани были покрыты мелким ку-
старничком, а на дне зеленела трава. Я спросил:
— Мам, а как же... почему же на такой глине трава
растет?
25
— Да что ей не расти-то? Солнышко обогревает,
дождики поливают, ветерки обдувают, росы умывают,
и трава растет... Сперва-то Котловань была всклень во-
ды — хоть на лодке катайся, но девичья кровь берег
расслабила, вода из Котловани вырвалась и во-он туда
хлынула! Вон! Видишь, какой овражище промыла?
И в нем не удержалась: дальше побежала и, сказывают,
в какую-то реку влилась...
— А та река?
— Не была я далыпе-то и не знаю...
Мы спустились на дно Котловани, и мать сразу на-
шла тонкие, узкие, плоские перышки дикого лука.
Я тоже нашел и вырвал из земли с луковичкой. Мать
даже вскрикнула:
— Зачем так? Лук перестанет родиться. Ты о себе
думай и о других людях не забывай: все мы болезны
и смертны...
Луковичка была не больше крупной горошины и
делилась на мелкие дольки. Мать сказала:
— Это девичьи слезы. Они не пропали, а диким лу-
ком проросли!
Луку мы нарвали горсти три и пошли домой. Мать
рассказывала:
— Мы тут один раз с бабушкой из Скопина шли.
Ночью. Вдруг ни с того ни с сего берега и дно Котло-
вани и засветились. Словно вдда под луной. Мы — бе-
жать! Немного отбежали, оглянулись — никакого света.
Постояли, подождали, и опять будто зеркало засияло.
Я тогда у бабушки спросила: что, мол, это за свет? Она
ответила: «Девичье сердце ночами светит!»
Две недели мать ела дикий чеснок и стала выздорав-
ливать и принялась бога благодарить:
— Слава тебе, создателю, за то, что помог рабе
своей Анне от хвори-немощи исцелиться!
Это была такая неправда, что отец не смолчал и
возмущенно проговорил:
— Полно блудословить-то! Не бог, а сосед Михайла
помог...
— Правда, правда, мам! Дедушка Михайла тебе ве-
лел лук есть.
У матери глаза покруглели:
— Что ты, щенок, сказал? Ну-ка, повтори!
— Дедушка Михайла тебе помог десны вылечить,
вот что я сказал! Бог тебя не лечил.
26
Отец рассмеялся:
— Так, сынок, так! Правду-матку режь в глаза...
Но только отец вышел из избы, как мать горестно
вздохнула:
— Ну, Мишка, ты и глуп! А дедушку-то Михайлу
кто надоумил про лук сказать? Бог внушил!
— А что же тебе бог не внушил?
ВМЕСТО ОТВЕТА МАТЬ СТА-
ЛА МЕНЯ ЗАПУГИВАТЬ:
— Такие мысли дьявол внушает:
он у тебя за левым плечом сидит и
в ухо нашептывает — с пути истинно-
го сбивает. Ты слушай правым ухом:
за правым плечом ангел божий...
Вот я не велела по средам и пят-
ницам скоромное есть: скоромничают
только баре да собаки... Ты кого послушался: меня или
дьявола? Дьявола! Он тебе на ухо шептал: «Не слушай
матери — ешь сметану и в среду!» И ты ел, оскоромился,
перед богом и родной матерью согрешил...
Я был пристыжен и терялся в догадках: «Как могла
мамка узнать, что я с молока сметану снял и съел? Ведь
я тогда схитрил, соломинкой проткнул пенку и из-под
нее всю сметану выцедил. А вот дьявол... Он будто мне
в ухо не шептал!»
Уличенный в грехе, я подумал: «Наверно, бог мамке
сказал? Он все время с божницы смотрел... Надо бы
мне тогда икону чем-нибудь завесить!»
Отпираться было бессмысленно и пришлось со-
знаться:
— Я сперва сметаны не хотел, а потом захотел и
через соломинку ее высосал...
Мать кивнула:
— Вот, вот! Дьявол тебя соблазнил: «Ешь сметану,
мать не узнает!» И соломинку взять ты бы сам не до-
гадался — тоже дьявол надоумил.
Я полюбопытствовал:
— Мам, тебе про сметану и про меня бог сказал?
27
— Бог? Он, он! Мишка, мол, сметану съел.
— А дьявол что?
— Он радуется: «Соблазнил мальчишку и теперь
его можно в ад посадить и кипятком голову и шею
мыть»... Дьявол хитрый! Если, к примеру, не перекре-
стясь за стол сядешь, то дьявол будет с тобой от одного
куска хлеб есть и из одной ложки похлебку хлебать!
— А если я перекрещусь?
— Полетит на пол и как бешеная змея станет в узлы
вязаться и сам себе хвост грызть... Ты, Мишка, меня и
ангела-хранителя слушайся. Ангел за тебя бога просит,
с дьяволом борется, а я уму-разуму учу!
— А тятьку надо слушаться?
Мать замялась, покраснела:
— Отца-то? Слушайся и его, но меня больше!
Я подумал, что ангел с дьяволом так же борются, как
мальчишки на улице: схватятся, сцепятся, на землю упа-
28
дут, катаются по ней, норовят друг друга подмять, го-
лыми пятками сверкают, пыль подымают... Такая борьба
интересна, но кто в ней побеждает: ангел дьявола, или
наоборот? Об этом я тоже спросил мать. Она уклончи-
во ответила:
— Раз на раз не приходится. Моя мать, а твоя ба-
бушка сказывала, как ангелы с дьяволами сражались.
На наше поле, на Зайчихинское, слетелись и... Сперва-
то дьяволы поле заняли. Милиены милиенов. Бабушка-
то сама видела, как дьяволы слетались. Вот, слышь,
появится вихрь: кружится, пыль поднимает, словно су-
масшедший несется, а в его средине, как в воронке,
тыщи тыщ дьяволов... И ангелы тоже прилетали и тоже
тьма тьмущая!
И вот слетелись и стенами друг против дружки
встали, — от Ивняговских лощин до Котловани,— и ки-
нулись друг на дружку и стали биться, ребра, рога и
крылья ломать. Молнии блестели, громы гремели, бури-
ураганы шумели, земля тряслась и трескалась...
Мать достала из сундучка тряпичный узелок, раз-
вязала его и выложила на стол камень, похожий на
большой человеческий палец:
— Видишь? На том поле нашла. Это палец дьявола.
Он, наверно, ангела кулаком ударил и себе палец сло-
мал!..
Это был обыкновенный белемнит, но я тогда этого
не знал и матери поверил. Смотрел на палец дьявола
и боялся: хотя он мертвый, но как бы не ожил!
Завернув палец в тряпицу, мать положила его в сун-
дучок:
— Если руку или ногу поранишь, то я с этого пальца
пыли наскоблю, раны посыплю и они заживут!..
Раз было такое страшное сражение, то, наверно, не
только дьяволы себе пальцы ломали, но и ангелы кале-
чились? Мать на это ответить не смогла и только рука-
ми развела:
— Побитых-то ангелов Илья-пророк на небо увез,
а сколько, не знаю... Вот стрелы каменные, которыми
пророк в дьяволов стрелял, на Зайчихином поле оста-
лись. Одну я нашла. Просо полола, а стрела-то в бо-
роздке лежала...
И мать подала мне кремневую стрелу.
Я ее долго разглядывал, а мать продолжала расска-
зывать:
29
— В том сражении никто не победил, и ангелы
с дьяволами до сего часу враждуют!
— Из-за чего?
— Из-за человеческих душ. Человек умрет, и ангел
хочет душу на небо взять, а дьявол тянет ее в ад. Схва-
тятся бороться и если друг друга не одолевают, то идут
на перекресток дорог и там куриные яйца катают: кто
выиграет, тот душу и забирает!
— А если дьявол хорошую душу заберет?
— Бывает и так! Заберет и станет мучать до самого
конца мира: тогда бог рассудит...
Я спросил мать:
— А если я грешу, то что мой ангел делает?
— Горючие слезы льет — о твоей душе скорбит.
— Э-э, ангел только хнычет! Дьявол сильнее его.
Мать пожала плечами:.
— Не сильнее, а хитрее! Он может ангела вокруг
пальца обвести...
Дьявол мне нравился больше: сильный, хитрый, са-
мого ангела забивает и обманывает. Всем бы хорош, но
вот сажает в ад и там заставляет языком горячую ско-
вороду лизать!.. Ангела же мне было просто жаль: его
обманывают, побеждают, а он, словно сиротка, плачет...
И тут у меня возник вопрос:
— Мам, как моего ангела звать?
— Михайлой... Архистратиг Михаил... Осенью мы
Михайлов день празднуем...
— А тятькиного как звать? Иваном?
- Да—
— А твоего Анной?
Мать вспыхнула:
— Как так Анной? Ангелы — не бабы, а мужики!
— Тогда твоего ангела зовут Анном?
— Отстань! Только бог знает, как бабьих ангелов
зовут.
— А почему?
— Не знаю...
Я подумал, подумал и спросил:
— Мам, ангелов бог родил?
— Он не баба, чтобы родить! Не родил, а сотворил...
Камнем о камень стукнул, и посыпались ангелы, архан-
гелы, архистратиги, херувимы...
Вот, оказывается, как все просто было! Но тут
я вспомнил о дьяволах:
30
— Мам, дьяволов тоже бог сотворил?
Она нахмурилась:
— Этого еще не хватало! Дьяволов самый старший
сатана сотворил. Тоже камнем о камень ударил, и дья-
волы, словно блохи, на землю посыпались и на людей
накинулись...
— А самого старшего сатану кто сотворил?
— Уймись, языкатый! Темная я, неграмотная и не
знаю, и не спрашивай меня об этом.
Но я не унимался:
— А кто мне за правое плечо ангела посадил?
— Всем людям ангелов попы дают. Младенца в цер-
ковь крестить принесут, поп ангела выберет и даст...
Слова матери я понял так: в церкви есть много-мно-
го ангелов. Поп подходящего подберет и новорожден-
ному за правое плечо посадит.
Но ангел ангелом, а кто же человеку за плечо дьяво-
ла сажает? Тоже поп?
Спросил об этом у матери, и она огневалась:
— Тьфу! Поп не дает, дьявол сам прилетает...
После этого разговора, я нашел два камня и ударил
одним по другому. Посыпались искры, но ни единого
ангела или дьявола не выскочило, а очень хотелось по-
смотреть, какие они на вид-то?
Теперь, когда я узнал, что у меня за плечами сидят
дьявол и ангел, то почувствовал какую-то тяжесть, по-
стоянную нудную обузу. Я пытался непрошенных пас-
сажиров стряхнуть с себя, но это не удавалось. Тогда
я стал ложиться на левый бок. Я не просто лежал, но
старался сильнее прижаться к постели и все ждал и
ждал, когда дьяволу будет невтерпеж, и он закричит
караул, но этого не случилось — дьявол не задохся!
ОДНАЖДЫ МАТЬ ПОДНЯ-
ЛАСЬ РАНЫМ-РАНО:
— Ты, отец, всю ноченьку храпел,
а я до утра глаз не сомкнула!
Сперва домовой по избе бродил и все посудой гре-
мел: чашки, ложки, чугунки перебирал, а потом на чер-
31
дак улез и там выл, плакал, стонал — у меня от страху
волосы дыбом вставали! Под утро я немного забылась,
но домовой опять в избу пришел и стал меня щекотать.
Что усмехаешься? Вон, сказывают, в селе Нехорошеве
одну бабу домовой до смерти защекотал... И меня по-
щекотал и стал душить. Словно тыщу пудов на грудь
навалилось. Кричу — голосу нет! Сталкиваю с себя тя-
жесть — силы не хватает... И чего, скажи, домовой всю
ночь канителился? Может проголодался? Не сварить ли
ему кашу?
Отец хмыкнул:
— Свари... Кошки сбегутся, съедят и тебе спасибо
скажут!.. Не домовой тебя душил, а на левом боку спа-
ла — сердцу тяжело: это уж я на себе испытал...
Мать раздраженно ответила:
— Я тебе не в шутку, а ты смешки пускаешь! Домо-
вой проголодался: его надо кормить, а то завоется и
нам житья не даст. Вон, сказывают, недавно у Мазуле-
вых так случилось: ночью домовой поднялся и старуху
щипал... А все из-за горсти пшена: поскупилась домо-
вому кашу сварить!
Отец скосил на мать чернущие несмешливые глаза.
Я же поверил: раз мать своими ушами домового
слышала, значит он есть, проголодался, и его надо ско-
рее кормить!..
Истопив печь, мать полезла на чердак, поставила там
горшок каши и запричитала:
— Дедушка домовой, домоседушка дорогой, ка-
раульщик и сторож наш! Раба божия Анна пришла —
горшок каши принесла. Голову перед тобой, дедушка,
клоню и об одном молю: не плачь по ночам и часто, не
рви мое сердце на части, не дави, не души — есть кашу
поспеши!
На следующий день мать опять на чердак полезла и
оттуда меня окликнула:
— Мишка, гляди! Дедушка домовой всю кашу съел
и горшок вылизал. Я говорила, что он проголодался, а
отец смеялся: «Кошки съедят»...
После этого я боялся один в избе и в сенях оста-
ваться и словно тень бегал за матерью. Она ворчала:
— Что ты за мной осенней паутиной вяжешься? Вон
Лаврушка Егранов: сидит и сидит один дома!
И только мать так проговорила, Егранов Лаврушка
как из-под земли вырос:
33
— Мишка, побежим на Казенный пруд: там много
мальчишек! Купаются...
Мать зашумела:
— Малы еще по прудам-то бегать! Ты, Лаврушка,
иди, а Мишке некогда!
Лаврушка убежал. Мать посмотрела ему вслед:
— Глазу материнского над ним нет! Не пуганый
еще. Вот Водяной с Русалкой за ноги схватят и утопят...
У нас, я помню, девка Фроська в пруд полезла, а Водя-
ной с Русалкой ее и подстерегли: за ноги схватили и
,на дно поволокли. Фроська-то билась, вырывалась, кри-
чала, людей звала, да что люди сделают? Испугались
нечистой силы и от пруда убежали!
Я спросил:
— А почему ангел-хранитель Фроську не хранил?
Он тоже утонул?
। Мать даже рот открыла и долго не могла ответить,
а потом сказала:
— Ангелы и дьяволы ни в огне не горят, ни в воде
не тонут...
Это уж я знал и прервал:
— Ангел не сладил с Водяным и Русалкой?
— Не знаю...
— А Русалка кто?
— Внучка Водяного. Она на берег выйдет, сядет и
ну свои волосы холить, лелеять да прихорашивать! Как
только парень на Русалку глянет, так от нее не отста-
нет: она в воду, и он, как безумный, за ней... Я, Мишка,
тоже один раз чуть в руки Водяному не попала! На
речке Вярзинке дело-то было... Иду, а кустарничек по
бережку-то, и в кустарничке Водяной заорал: Му-у-у-у!
Бык и бык! Я бежать, а мне навстречу Русалка: руки
в стороны развела и хочет поймать... Я уж не помню,
как из того кустарничка на поле выскочила да домой!
Прибежала, отцу рассказываю, а он смеется: «Это не
Водяной кричал, а птица выпь»...
Мать стала собираться в лес:
— Ты побудешь дома, а я в лес по орехи схожу!
Я боялся и сказал:
— Не буду один сидеть дома! Не буду! Вот тятька
из поля приедет и тогда иди..
— А ты не в избе сиди, а на крылечке. Только во
Двор никого не пускай — там Шишига!
Я насторожился:
Z М Суешив	33
— Какой Шишига?
— Разве я тебе не сказывала? Это злой дух и дьяво-
лов кум. Куриные гнезда обворовывает. Яйца выпивает,
а скорлупу сорокам кидает. Я давно замечала: кто-то
из куриных гнезд яйца тащит, а кто, догадаться не мог-
ла. Спасибо твоей тетке Фешке Жильцовой — она надо-
умила: вас, мол, Шишига обкрадывает! Я и давай за
гнездами следить. Недавно вечером увидела: кто-то
в гнездо полез... Это был Шишига!
— Мам, он какой?
— Да ведь какой... Голова — пестом, волосы — ку-
стом, уши — овечьи, глаза — человечьи, нос крючком,
борода помело, а спину дугой свело — горбатой сдела-
ло... Да, так вот, увидела я его и над куриными гнезда-
ми разбитый горшок повесила!
— Зачем?
— Как зачем? Шишига разбитых горшков боится. Он
думает, что и ему, как горшку, голову разобьют!.. Ну,
сынок, ты домовничай, а я пойду и тебе для забавы
орешков принесу...
До полудня я возле избы шатался, но ни в нее, ни
во двор даже не заглядывал: боялся дьявола, домового
или Шишигу встретить. Очень хотелось есть, но даже
если бы я умирал с голоду, и то в избу не зашел...
В полдень приехал отец. Гнедка привязал к наклеске
телеги, кинул ему накошенной травы и пошел во двор.
Я посмотрел в щель и замер: отец ловко, словно маль-
чишка, забрался на чердак конюшни и стал из куриных
гнезд брать яйца и класть в карманы. Потом осторожно
слез на землю, поправил на животе пояс и весь красный,
точно в бане парился, вышел со двора:
— Мишка, ты тут? Я на минуточку отлучусь, а по-
том будем обедать!
Он вернулся быстро. Я не удержался и сказал:
— Мамка думала, что яйца из гнезд Шишига крадет,
а это ты воруешь!
Отец сердито отрезал:
— Я не ворую, а свои беру! Понял?
— Понял. А зачем берешь?
— Мать мне денег на махорку не дает, а я хожу в ла-
вочку и яички на табак меняю. Понял? Матери об этом
ни гу-гу!.. И никакого Шишиги и домового нет — все
это выдумка.
— А каша? Кашу-то домовой съел!
34
Отец засмеялся:	„	। о «„
- «Съел»... Не домовой, а я ее съел! Вкусная бы-
ла» Да маловато!..
МАТЬ ВЕРНУЛАСЬ ТОЛЬКО WVV/4
В СУМЕРКИ, И ОТЕЦ ВСТРЕТИЛ ЕЕ yrfStgp
ВОРЧЛИВО:	И
— Где тебя леший носил? Мне надо Л
в ночное ехать, а Мишку оставить не	г Л
с кем...	\ л
Мать грохнула тяжелый мешок на	\ /
лавку:	V
— Нечистая сила попутала! Сперва-	¥
то я зашла в Скопинские вершинки.
В них полмешка орехов нарвала, но показалось мало,
и я в барский лес перебралась. Полный мешок набила
и домой пошла. Иду, а из леса выйти не могу! Толкусь
на одном месте, словно крученая овца! Вечереет, а я все
плутаю, и вдруг леший как заголосит, как заухает! Ма-
тушка-кормилица, пречистая богородица, что мне де-
лать-то? Я бегом да бегом и опять... на прежнем месте
очутилась! А леший не унимается: ухает, земля дрожит,
и лес стонет...
Тут я вспомнила, как меня бабушка учила от лешего
заговариваться. Скинула с себя рубаху-исподницу, вы-
вернула ее наизнанку и опять на себя надела, да как
крикнула: «Леший-лесовик, коварный старик, не кружи
меня, не пугай меня — возьми выкуп с меня!» Кинула
в кусты горсть орехов и...
Мать молча обвела нас взглядом:
— ...и что вы думаете? Словно глаза мои открылись:
да ведь вон куда надо идти-то!
Отец усмехнулся:
— Это не леший, а филин ухал! А кружение у тебя
было от жадности: хотела все орехи сорвать и вон ка-
кой мешище нагрохала — Гнедку впору везти...
Мать отмахнулась:
— Пустомелишь бог знает чего! Леший он леший
и есть: одному в лесу скучно, вот он со мной, как кот
2*	35
с мышью, и поиграл. Ему утеха да потеха, а я чуть
не заплакала...
И мать уже с досадой добавила:
— И все это из-за жены твоего двоюродного братца
Митрофана, из-за Аксиньи, чтобы ей было пусто! Ут-
ром-то я из дому вышла, а она, видать, нарочно из окош-
ка вьпцелкнулась и шерсть прядет, и веретеном крутит...
Все говорят: через окно пряху увидишь, лучше домой
воротись, а то наплачешься! Вот и я плакала...
Отец даже зарычал:
— Хватит выдумывать! С больной головы на здоро-
вую сваливаешь... Я поеду в ночное, а вы тут ужи-
найте...
И ушел.
Только отец со двора, а наша корова и заревела!
Мать спохватилась, засуматошилась:
— Ох, забыла корову-то доить! Мишка, найди ко-
рочку хлебца — Рыжонку попотчую: чем больше ее
ласкаешь, тем она больше молока дает... Корова у нас
добрая, да уж больно старая: зубы постерлись и зимами
плохо солому жует. Нам бы телочку на племя, да вот
грех-то какой: Рыжонка приносит бычков! Уж я и мо-
лилась, и свечу в церкви ставила — упрямится наша ко-
ровушка!.. А вчера на завалинке бабы толковали да со-
ветовали, как сделать, чтобы корова телочку принесла...
Сейчас пойду попробую, выйдет — гоже, а не выйдет —
такова воля божья!
Взяв подойник, корочку хлеба и сковородник, мать
пошла во двор. Я боялся оставаться в избе и побежал
вслед. Мать села верхом на сковородник и стала бегать
по двору:
— Коровушка Рыжонушка, принеси нам телушку!..
Рыжонка встревожилась, голову опустила, рога вы-
ставила и угрожающе заревела: «М-м-му-у-у!» Потом
стала копытами бить и навоз откидывать...
Я испугался:
— Мам, слезь со сковородника! Слезь, Рыжонка за-
пыряет!
Отбросив сковородник, мать протянула корове ко-
рочку хлеба:
— Не сердись, матушка, на дуру-хозяйку! Нужда
барыню в бараний рог гнет, и меня нужда на сковород-
ник посадила — фармазонничать заставила. Нам от тебя
телушка нужна. Ты уж старая, на плохих кормах долго
36
не продержишься: принеси телушку, а я ее выкормлю
и выращу! Не сердись, кормилица, за правдивые слова:
все мы смертны — нынче живы, а завтра на кладбище
потащут...
После дойки коровы мы с матерью сели ужинать.
Я вспомнил о лешем:
— Мам, лешего кто видел?
— Дедушка Михайла Тиманков. Ходит, слышь, до-
мовой выше леса, головой вертит и по ветвям бородой
метет...
— Выше леса? Почему же такого высокого ты не
увидела?
— Его не всегда увидишь. Он делается и выше де-
ревьев и ниже травы, а то еще в медведя, волка или
зайца обратится. Этих оборотней на белом свете тьма-
тьмущая! И люди, когда дьяволу душу продают, тоже
оборотнями делаются. Я еще в девках ходила и ночью
из хоровода бежала. Было темным-темно: пальцем в гла-
37
за ткнут, и не узнаешь, кто обидел. Слышу впереди
ножищами топают. Я приостановилась, пригляделась, а
это какой-то мужик. Вдруг он башкой оземь стукнулся
и стал волком. Я ему и скажи: «Стыдно, дядя, дьяволь-
скими делами заниматься! Молился бы богу». Оборо-
тень-то словно дым пропал: то ли сквозь землю прова-
лился, то ли улетел!
Я слушал и вздрагивал: по спине ледяные муравьи
бегали — было очень страшно, и я взмолился:
— Мам, не сказывай, я боюсь!
— Не надо, так не стану!.. Это меня бог пожалел —
одного лешего наслал, а вот если бы еще Кикимору:
пропала бы моя головушка!
— Кикимора? Это кто?
— Он сродственник лешего и тоже нечистая сила.
Твой дедушка Илья Кикимору видел. Дедушка-то был
богатырем, а Кикимора ростом с веник. Головенка по-
хожа на луковицу, но только корнями вверх, а перьями
вниз. Перья-то и есть Кикиморова борода... Сам Кики-
мора и мал, да голос у него бедовый: крикнет — лес
дрожит, с деревьев птичьи гнезда падают, а с мужиц-
ких голов — картузы летят!
— А что Кикимора дедушке Илье сделал?
— Ничего! Не сладил. И свистел и кричал... Листья
с деревьев сыпались, а дедушка сидел, трубку курил и
над Кикиморой смеялся: «Напрасно, погань, храбришь-
ся да пыжишься, меня напугать думаешь. Я тебя схвачу
и в узел завяжу!»
Кикимора стал хитрить и сделался змеей, да по де-
реву-суховалу к дедушке начал подбираться. Ползет,
извивается, а дедушка-то дерево в одном месте трубоч-
ным соком и намазал. Кикимора подполз, трубочного
соку лизнул и словно на огне завертелся. Дедушка, не
будь промах, схватил поганца и на черную тучу за-
бросил. А туча-то ужасть как бежала, и пока Кикимора
в ум приходил, да оглядывался и глаза протирал, так
она к ефиопам улетела!
— К ефиопам? А они кто?
— Сказывают, что тоже люди: только черные, будто
чугунные, и живут на самом краю света...
— Раз Кикимора у ефиопов, так чего же ты бо-
ялась?
— К ефиопам старшой брат улетел, а младший-то
в барском лесу живет!
38
НАСЛУШАЛСЯ Я МАТЕРИНЫХ
РАССКАЗОВ И СТАЛ ЕЩЕ БОЛЬШЕ
БОГА СТРАШИТЬСЯ. Как на икону	—
гляну, так меня в пот бросает! Вдруг да богу чем-нибудь
не понравлюсь? Сделает меня каким-нибудь зверем или
червяком!
Из-за боязни во время моленья я от икон отворачи-
вался. Мать это заметила и сурово спросила:
— Ты что?
— Чего?
— «Чего, чего»! Рыло от икон отворачиваешь, вот
чего! Или на бога противно глядеть?
— Нет, мам, не противно, а я бога боюсь: он серди-
тый и сделает меня земляным червем...
Мать сразу переменилась:
— Бог — высоко, а вот злые люди — близко: их
бойся! Есть у нас в селе ведьма — вот от кого прячься!
Прошлой зимой дело-то случилось. Ночью у меня голо-
ва разболелась — будто кто ее на части разламывал!
То ли я в тот день рано трубу закрыла и угорела, то
ли ветром голову прохватило, но еле на ногах держа-
лась, а в виски будто звонкими молотками тюкали...
Встала я с постели и вышла на крыльцо свежего воз-
духа глотнуть. Морозище стоял — дух захватывало!
Огляделась и увидела, как из одной трубы старуха в сту-
пе вылетела: на плече — черный кот, в руке — большу-
щая метла...
Сперва-то я старуху не узнала, а как пригляделась,
так и ахнула: «Ах, батюшки, да ведь это же Дарья!»
Я спросил:
— Она чья?
Мать спохватилась:
— Тьфу, проговорилась! Не скажу, чья, а то когда-
нибудь о ней языком вякнешь и тогда беда!.. Старуха
она и старуха: даже ласковая, разговорчивая, а я ее
встречаю — язык не поверну с ней заговорить. Ведьма!
Это она, злодейка, нашему селу жисть портит: то рожь
ржавчиной изукрасит, то тучи от полей отгонит, то град
на просо нашлет... Только и спасенья от граду, если
окошко откроешь, да градовой туче помелом погрозишь,
а то бы сидело село без хлеба и каши!..
39
Когда я тебя грудью кормила, так Дарья у меня мо-
локо отняла. Ты плакал, есть просил, а молока-то не
было!
— Мам, а ты зачем Дарье молоко отдавала? Крик-
нула бы тятьку: он бы Дарью кнутом!..
— Я ведьму и близко к себе не подпускала! Она
дома сидела и чужое молоко крала. В дверной косяк
нож воткнет, под нож подойник или ковшик подставит,
и в него из ножа молоко течет... Так Дарья отняла мо-
локо и у коровы дедушки Лексея Миклашина. А коро-
вища-то какая! Ведерница. Вымя с лукошко. Пришла
она как-то из стада и будто ножом отрезала — ни еди-
ной капли молока! Дедушка Лексей побежал к попу и
заказал молебен святому Мамонтию. И сам и вся семья
молились, но толку никакого. Может Мамонтий и хотел
бы корове помочь, да ведьма его пересилила?
Тогда дедушка Лексей семь раз на карачках под ко-
рову слазил и сам сел доить. Молока ни капельки, а
крови с полведра налилось.
Что делать? Дедушка повел корову на базар, и кто,
ты думаешь, ее купил? Да ведьмин муж! Знал, дьяволь-
ский угодник, что корова перестала доиться, но все рав-
но купил. Стал ее в свой двор вводить, да как за повод
дернет! Корова-то от внезапности с ног слетела и с ис-
пугу заревела, а Дарья на крыльце стояла и волшебст-
вовала: «Будь хозяину с хозяйкой покорной!» И корова
покорилась: в тот же день полное ведро молока дала!..
Все, что мать рассказала, я понял, но вот куда Дарья
в ступе летала, не знал и спросил:
— Мам, а ведьма в ступе на небо летала?
— На небо? Бог ее с неба так шугнет, что она и
костей не соберет! Дарья летала и до сих пор летает
в киевскую землю. Там есть Троицко-Печерская лав-
ра — монастырь — а насупротив нее — Лысая гора. Так
вот на эту гору со всего свету ведьмы слетаются и
шабашничают: адские вина пьют и перед самим сатаной,
страмницы, пляшут и хвостами машут...
Я даже вскрикнул:
— Хвостами? Да ведь ведьмы-то бабы!
— Ну так что же, что бабы! У каждой ведьмы есть
хвост. Я слыхала, будто в Новоселках, — это от нас
верст двадцать пять будет,—жила ведьма и от мужа
хвост прятала. Муж-то все равно хвост увидел и его
отрубил. Ведьма-то, сказывают, хвост к прежнему месту
40
приставила, и он прирос. Тогда она села в ступу и от
мужа насовсем улетела, и где сейчас живет, никто не
знает!
— Мам, а Сатана что на Лысой горе делает?
— На золотом троне сидит, на гармонии играет,
хвостом вертит, копытом пристукивает, черными словами
бога лает, а ведьмы каждое слово повторяют, и такой
на горе содом стоит, что в монастыре службу трудно
справлять!
Опустив голову и погрустнев, мать сказала:
— Вот и живем, как мыши в норе: боимся людям
на глаза показаться, не шумим, не буяним — страшимся
ведьмам и колдунам досадить. Ты, сынок, будь со всеми
ласков и приветлив, старайся жить незаметно — тише
воды, ниже травы. Кто живет тихо — не терпит лиха, а
кто бойко — всегда ему неустойка!
У меня невольно делалось смиренное личико, и это
матери нравилось:
— Старайся, старайся! Бог твое смирение увидит и
в «Книгу живота» запишет.
Я не знал, что это за книга такая:
— Мам, та книга у бога в животе?
— Эк сболтнул! Разве книги в животах лежат?
— А почему же у бога «Книга живота?»
— Так это же по-церковному, а по-нашему просто:
«Книга жизни».
— А зачем бог в книгу запишет?
Мать удивленно на меня посмотрела:
— Как же не записывать-то? Бог — один, а нас —
тьма и милиены, и все ершистые: тут с любой памятью
забудешь, кто и что греховодил или доброе дело тво-
рил. Потому бог и записывает!..
Я и старался жить по совету матери — боялся на
людей взглянуть: в каждом мужике и старухе видел
колдуна или ведьму. Особенно боялся старух и потому
каждой улыбался и кланялся, но это меня от беды не
спасло: на левой руке появились бородавки! Мать встре-
вожилась:
— Голыми руками лягушек брал?
— Нет, я только прутиком двух лягв гонял...
— Двух? Какие они?
— Одна — серая, а другая — зеленая...
— Сколько раз тебе втолковывать: не связывайся
с разной нечистью! Лягушки — оборотни. Серая-то
41
раньше урядничихой была и мужа день и ночь пилила:
«Вот этого мужика в клоповник посади! У этого иму-
щество опиши». Бог на урядничиху глядел, глядел, тер-
пенье потерял и сделал ее лягвой. Вот она злой-то слю-
ной на всех и брызжет!
— Нет, мам, на меня не брызгала!
— Если не брызгала, то глядела...
Вот это было правдой. Серая лягушка действительно
на меня смотрела пристально. Я тоже на нее смотрел.
У нее были красивые, редко мигающие глаза...
Теперь я сказал матери:
— Лягушка не мигала...
— «Не мигала»... Оборотни все такие! Им хоть плюй
в глаза — все роса. Лягушка и насажала тебе бородавок.
Возьми-ка вот медную монету, три ею бородавки и за-
говор шепчи: «Бородавки на руке — закопаю вас в пес-
ке; срублю головы монетой — бородавок у меня нету!»
Я взял монету:
— Мам, а зеленая слюной брызжет?
— Нет, зеленая смирная! Я от добрых людей слы-
хала, что среди зеленых лягушек есть царевна-королев-
на. Раньше-то она с отцом с матерью жила, а когда
стала невестой, ее подземный царь за своего сына по-
сватал. Не захотелось царевне-королевне расставаться
с красным солнышком и светлым месяцем, и она отка-
залась за подземного царевича замуж идти. Подземный
царь разгневался и обратил царевну-королевну в зеле-
ную лягушку. Так она, бедная, и страдает и горькие
слезы проливает. И до тех пор будет мучиться, пока не
найдется какой-нибудь парень и не скажет: «Я тебя
беру замуж!» Тут лягушка сделается царевной и пойдет
с парнем под венец!
— Мам, а если я ее взамуж возьму?
— Ты? Гоже бы к царю в зятья попасть! И молодую
корову бы тогда купили, и избу новую справили, да и
Гнедко у нас старый — жеребенка бы во двор привели...
Бородавки я тер усердно, и дня через три на их
месте появились нарывы...
Чем дальше, тем больше я опасался нечистой силы.
Весь окружающий меня мир, все вещи, вся природа были
наполнены невидимыми, таинственными, преимущест-
венно злыми духами. Они проникали всюду, обитали
во всех углах, щелях, подпольях, в печных трубах, на
чердаках, в кринках, самоварах, бочках...
Я боялся всего, постоянно озирался по сторонам и
прислушивался. Когда ложился спать, то крестил свою
постель, и свой рот, уши, нос, волосы, чтобы в них не
поселился дьявол. Я укрывался с головой: боялся уви-
деть дьявола... Словом, я заболевал! Мне пришло в го-
лову зарезать преследовавшего меня дьявола. Да, да!
Я перекрестил нож и положил его рядом с собой. Не
знаю, уснул ли я или уж стал бредить наяву, но только
дьявола увидел хорошо: рогатый, облезлый, словно че-
соточная телка, он выскочил из лохани и лапами потя-
нулся ко мне: «Вот кого я утащу в ад!» Я затрясся от
страха, схватил нож и ударил дьявола по лапам... Ударил
и тут же пришел в ясное сознание: я почти напрочь
отмахнул себе конец безымянного пальца! Правда, я не
вскрикнул, не застонал, а тихонечко поднялся и пере-
вязал палец тряпицей. Нож вытер и положил на стол...
Утром мать увидела на столе нож и огневалась:
— Кто ножик на ночь тут оставлял? Сколько гово-
рено: дьявол этим ножом кого-нибудь из нас зарежет!
НО ОСОБЕННО СТРАШНО МНЕ
СТАНОВИЛОСЬ ПОСЛЕ ПОСИДЕЛОК
И ВЕЧЕРОК. На них к нам собирались все
соседи, которым хотелось языки поточить,
и здесь говорили больше об ужасном.
Помню, пришли к нам на вечерки бабы.
Грузная, рыхлая, бесцветная Зячиха села
на лавку, вставила гребень в донце, при-
вязала мочку льна и уставилась на нее не-
мигающим взглядом. Мать такую стран-
ность заметила и спросила:
— Ты что все на лен поглядываешь? Или он у тебя
особый какой?
Зячиха и головы не повернула:
— Попритчилось мне. На затылке шишка вскочи-
ла — тряхнуть неможно...
— К ворожее бы сходила!
— Была, да никакой помочи! Третьеводни у нас ни-
щий ночевал и сказывал, как в селе Мадасвс от такой
43
хвори лечатся. Я бы тоже так вылечилась, да с пеленок
пугливая!
У матери глаза загорелись:
— Ну-ка, ну-ка, расскажи, что тебе нищий совето-
вал? Он, говоришь, из Мадаева? О-о, там место лесное
и всяких колдунов, ведьм и оборотней в каждой избе,
за каждым кустом!
Зячиха продолжала смотреть в одну точку:
— Страшно! Нищий-то грамотей и нам с мужем кни-
гу «Черная магия» читал. Она не печатная, а рукопис-
ная. Ее сам старший дьявол красными чернилами на-
писал. В книге говорится: «В полночь сними с себя
крест, повесь его на шею козла, а сам на коленях ползи
к скотскому кладбищу. Доползешь и сотвори молитву
дьяволу»...
Мать вскрикнула:
— Дьяволу? Да ты что?
Зячиха кивнула:
— Да, ему! Боговы молитвы читают богу, а дьяво-
ловы — дьяволу. Нищий и молитве нас с мужем научил:
«Шикалу, ликалу! Шагадам, магадам, викадам. Набаз-
гин, дюлазгин, фиказгин. Бейхамаишь, гайлушаишь,
эламаишь. Ликалу! Шию, шию, дан, ба, ба, бан, ю. Шию,
шию, нет оли-ба, ба, аггин, ю. Шию, шию, бала, ли, ба,
ба, дам, ю. Мяу! Згин! Згин! Згин! Гааш! Згин! У-у-у!
Згин! Згин!»
Мать испуганно попятилась к печи:
— Господи, спаси и помилуй мя, грешную!
Зячиха плюнула через левое плечо:
— Тьфу, провалиться бы ей, этой чертовой молит-
ве! Язык сломаешь, пока слово скажешь... Так вот, мо-
литву дьяволу прочитаешь и пять раз копыту дохлой
лошади поклонись, но руками не трогай — копыто мо-
жет убить!
Поклонишься и на коленях домой ползи. Тут на тебя
накинутся черти, колдуны, ведьмы, кикиморы, шишиги,
лешии, водяные, русалки и начнут кричать, пищать,
мяукать, лаять, ржать, мычать, за волосы хватать, за
сарафан дергать, а ты молчи и оглянуться не смей, а то
каменным столбом сделаешься. Когда к дому припол-
зешь, да крест с козла снимешь и на себя наденешь,
тогда нечистая сила отвяжется!..
Я слушал Зячиху, и меня будто морозом обдавало, а
у матери глаза то округлялись, то совсем закрывались,
44
и лицо краснело, белело, и губы вздрагивали. Вдруг
Зячиха указала пальцем на пол и прошептала:
— Анна, к вам счастье ползет! Гляди, черный та-
ракан!
Все бабы затаились и как завороженные смотрели
на таракана, а он полз не спеша, вразвалочку, точно
сельский староста. Зячиха продолжала шептать:
— Кто черных тараканов обидит, тот из рук счастье
упустит!
Таракан скрылся в подпечье, и все облегченно вздох-
нули...
Фадичкина Наталья, здоровенная, рябоватая, но при-
ятная на лицо баба, сказала:
— Кому тараканы ко двору, а кому хочется, чтобы
они ушли со двора. Раз я ходила в село Лопатино и там
видела, как бабы тараканов выводили. Если в семье
пятеро, то ловят пять тараканов, сажают в лапоть И тот
.45
лапоть тащат через избяной порог на улицу, на дорогу
и там бросают. Бабы сказывали, будто все тараканы
в этой избе пропадают, а куда, не знают!
Авдотья Тиманкова, крупная, красноликая, мужепо-
добная вдова, похлопала ладонищей по толстому, точно
тумба, колену и протянула:
— Да-а, тараканы, лошадиное копыто... Они, я вам,
бабоньки, скажу, штуки не простые, а их возлюбила не-
чистая сила. Вот вы наши овраги знаете, а из них овраг
Штаны — особливый! В нем нечистая сила гнездо
свила...
Бабы уставились на Авдотью:
— Неужто гнездо?
— А кто видел-то?
— Я видела! Потому вам и сказываю. Осенью ходи-
ла в барский лес по орехи. Туда-то с восходным сол-
нышком прокралась, а уж оттуда перед теменью вышла:
остерегалась на барского полесовщика наткнуться.
И пошла я не дорогой, а удумала путь укоротить — через
Штаны перелезть. Но правду люди говорят: «Ворона
прямо летает, да крылья ломает» — так и со мной слу-
чилось!
Добралась я до оврага, огляделась, прислушалась:
тихо, мирно, барского полесовщика не видно, и я, как
девчоночка-недоросточек, села и на заду в овраг съеха-
ла. На дне оврага поднялась, шагнула, и тут над моим
ухом лошадь заржала — и-го-го-го! Так заржала, что меня
будто огромило. Руки, ноги затряслись, и вижу: впереди
лошадиная нога шагает! Одна. Подкова блестит. Шерсть
на ноге черная, лохматая, и на ней шматки грязи насох-
ли — видимо, по болоту лазала...
У меня не только сердце упало — волосы дыбом под-
нялись. И тут лошадиная нога как запляшет! Будто па-
рень в хороводе...
Я хотела персты сложить и перекреститься, но не
смогла: вместо пальцев на руках — лошадиное копыто!
Творю молитву, а у меня из горла-то, словно у за-
стоявшейся кобылы: и-гого-го!
Так до мельницы Андреяна Митряева и ржала...—
Авдотья еще раз стукнула себя по колену и обвела ба_б
снисходительным взглядом:—Вот вам и лошадиная
нога!
Нет, лучше десять шишек на башке носить, чем у не-
чистой силы милости просить...
46
В углу, на отшибе, без донца и веретена сидела Та-
расиха — дальняя родственница отца: старуха-бродяга,
называвшая себя странницей. Каждую весну она запи-
рала свою избу и уходила с мужем бродяжить. Иногда
они нанимались батрачить, рыбачить, сторожить, но ни-
где на постоянном деле долго не задерживались.
Так вот, Тарасиха слушала, слушала и сказала:
— Не знаю, бабоньки, как вы, а я до озноба дьяво-
лов боюсь!.. Года три тому шла я из Астрахани к Ца-
рицыну: там меня старик дожидался... И вот как-то
в сумерки свернула я к хутору на ночевку. Пошла бал-
кой, а в ней болото! И как только я первый шаг сделала,
так дьяволы мне навстречу и кинулись. Не меньше
тыщи! Бледно-огненные, востроголовые... Я иду, а дья-
волы спереди, сзади, с боков прыгают, пляшут и про-
меж ног шмыгают! Я молитву читаю: «С нами бог, и
расточатся врази его!», но дьяволы не расточались.
Я бегу, дьяволов ногами топчу и опять диво-дивное: ни
единый не крикнул и не ойкнул...
Уж болото кончалось, и тут я грудь с грудью столк-
нулась с большущим дьяволищем! Не знаю, как вышло,
но я его схватила и кричу: «Ага, подлый, попался!»
Мать веретено уронила:
— Господи, неужто ты, тетка, до дьявола дотрону-
лась? Да как ты осмелилась вонючую мерзость брать?
Тарасиха вздохнула:
— Схватить-то я его схватила, а он ни горячий, ни
холодный, ни сухой, ни мокрый и меж пальцев, как
воздух, проскочил и из глаз пропал!
Мать зябко поежилась:
— Страсть и ужасть! Я бы умерла или захворала.
Тарасиха кивнула:
— Еще бы! И у меня сердце обмерло. Все внутрен-
ности от страху перевернулись, и после того часу я в Ца-
рицыне месяц в больнице вылежала. Лихоманка трясла.
Исхудала я, пожелтела и думала, что перед очи господ-
ни представлюсь, но он меня не принял: жди, мол,
вместе с мужем придешь!
Зячиха спросила:
— А что тебе в больнице сказали?
— Дохтор сказал, что меня не черти по болоту
гоняли, а болотный газ. Он, мол, из земли выходит и
будто дьяволы танцует. Совсем меня дохтора и фершала
засмеяли, и я из больницы ночью убежала!
47
Мать оживилась, даже глаза /сверкнули:
— Моя бабушка была искусницей лихоманку заго-
варивать. Ее двенадцать злых сестер на человека напус-
кают. Первая сестра — Огнея: человека жаром обдает.
Вторая сестра — Трясея: человека трясет. Сестры Ле-
дея и Ознобея — человека морозят, и оттого у него зубы
щелкают. Гнетея — гнетет. Грынуша — дыханье забива-
ет, в грудях хрип подымает. Глухея — уши заваливает:
слух отнимает. Ломотея — жилы рвет и кости ломает.
Пухнея — тело вздувает. Желтея — вместо румянца на
лицо желтуху кладет. Корчея — судорогами и корчами
человека изводит. Глядея — не дает глаз открыть и бес-
сонницей морит. А над всеми сестрами есть старшая се-
стра — НеВея. Уж если она за человека примется, то
могилу рой и гроб припасай!
Бабы слушали и удивлялись:
— Гляди ты, какая черная свора и орда на человека
накидывается!
— А не помнишь ли ты, Анна, какими словами твоя
бабушка лихоманку заговаривала?
Мать кивнула:
— Помню, помню! Тут есть два заговора: если пер-
вый не поможет, то читают другой... Первый-то вот
какой: «Заговариваю я у рабы божией (надо по имени
назвать!) двенадцать скорбных недугов: от трясовицы,
от колотья, от свербежа, от стрельбы, от огневицы, от
ломотья, дерганья, морганья, слепоты, глухоты, желтухи,
черной немочи... Ты, злая трясовица, уймись, а не то
прокляну; ты, неугомонное колотье, остановись, а не
то сошлю в преисподнюю; ты, свербеж, кончись-обор-
вись, а не то утоплю в кипятке; ты, стрельба, остано-
вись, а не то засмолю тебя в бочку и брошу в подземные
воды; ты, огневица, охладись, а не то заморожу кре-
щенским морозом; ты, ломотье, сожмись, а не то сокру-
шу тебя камнем; ты, дерганье, затаись, а не то распилю
тебя на мелкие частицы и брошу в кипящую воду; ты,
морганье, окрутись, а не то в банной печи засушу; ты,
слепота, скорчись, а не то утоплю тебя в кипящей-ши-
пящей смоле; ты, глухота, провались, а не то дегтем
вымажу и свинье на хвост привяжу; ты, желтуха, про-
вались в тартарары, а не то на красном солнышке вы-
сушу; ТЫ, черная немочь, отвяжись, а не то заставлю
в ступе воду толочь. Все недуги откачнитесь, отвяжи-
тесь, удалитесь от рабы божией и по сей час» сей день,
48
по всю жисть, моим крепким словом наказываю и при-
казываю!»
Тяжело дыша, мать села на лавку, и восхищенная
Тарасиха сказала:
— Если со мной еще раз лихоманка приключится, то
я к тебе, Анна, заговариваться приду!
Мать смутилась:
— Что ты, что ты! Нет, я по-бабушкиному не умею.
Раз нет талану, то его не пришьешь к сарафану! Ба-
бушка, бывало, заговорные слова шепчет, а хворый слу-
шает и, словно живой карась на горячей сковороде,
корчится и подскакивает. У бабушки была сила, а у меня
ее нету!
Зячиха качнула большим дряблым телом:
- Ну, а другой-то какой же заговор? Слова-то
какие?
Мать поднялась:
— Он грознее первого! «Встану я, раба божья, благо-
словясь, пойду, перекрестясь, из двери в двери, из ворот
в ворота, из околицы в поле, путем-дорогой к синему
окиан-морю. У окиан-моря стоит дерево карколист —
на нем огненный лист и на сучьях иконы Косьмы и
Демьяна да апостолов Петра и Павла. Я, раба божия,
прибегаю к вам и молю сказать: для чего выходят из
моря-окиана двенадцать злых сестер и отбивают от
сна, еды, тянут жилы, сосут кровь, как черви, точат пе-
чень, пилят желтые кости и суставы? Косьма и Демьян,
Петр и Павел, скажите-прикажите сестрам: тут им не
житье-жилище, не прохладище; пусть бегут в болотище,
в глубокие озерища, за быстрые реки и темные боры:
там будет житье-жилище, прохладище».
Тарасиха даже вздрогнула:
— Вот, Анна, ты сказала, что хворые перед бабуш-
кой дрожали, а я здоровая перед тобой трясусь! Стало
быть, в тебе тоже есть сила...
Мать промолчала.
А Тарасиха продолжала:
— Со мной было много страху, а с моим стариком
ее больше! Лет пять назад он к барину Ненюкину в ра-
ботники нанялся. (Именье-то Ненюкина, наверно, знае-
те? Отсюдова, пожалуй, верст тридцать!).
Вечером же барин моего старика позвал и сказал:
«Тарас, что-то с моим жеребцом Вороном нехорошо
бывает! Каждое утро я его потным вижу. Уж не конюх
49
ли ночами гоняет? Приглядись, и если что заметишь,
полтинник к празднику подарю!»
Полтинник — деньги большие, и мой старик согла-
сился. Дождался темени и во дворе, за углом конюшни,
затаился. Слышит, Ворон беспокоится — будто от зверя
отбивается. Потом и дверь конюшни отворилась, что-то
блеснуло....
Тарасиха окинула баб взглядом:
— Кого бы вы думали, мой Тарас увидал?
И почти шепотом ответила:
— Жеребца выводил сам Степан Тимофеевич Ра-
зин! С саблей, и глаза холодным огнем горели. Моего
старика заметил и сказал: «На барина Ненюкина хре-
бет гнешь? За полтинник нанялся за мной подгляды-
вать? Вот за это и стой у конюшни до моего приезда!»
И Тарас словно часовой вытянулся, замер, а Разин
на Ворона вскочил и из глаз пропал.
Перед первыми петухами с неба звездочка упала и
во дворе чего-то блеснуло: это Степан Разин появился.
Ворон весь в пене и дышал, как кузнечный мех. Разин
с коня спрыгнул и в конюшню его пустил, а Тараса
взглядом ожег: «Благодарствую за верность! Завтрашней
ночью опять сюда приходи: я тебе саблю дам, коня
дам, и поедем с тобой бар-помещиков рубить-давить!»
Мой старик собрался с духом и ответил: «Степан Ти-
мофеевич, не могу я с тобой ехать: старуха у меня боль-
но плоха — постоянно хворает». А Разин перебил
Тараса: «Знаю, какая у тебя старуха, знаю! Пусть она
в родное село идет и там с полгодика одна поживет, а
когда мы бар-помещиков передушим, то я обещаю взять
ее в царский Дворец куфаркой — будет моим казакам
пищу варить и жарить!..»
Утром Тарас побежал к Ненюкину: «Ваше благоро-
дие, на жеребце Вороне сам Разин ночами гоняет!»
Ненюкин сразу озлился, да как закричит: «Дурак! Лен-
тяй! Смутьян! Никакого Разина нет — ему давно голову
отрубили... Ты спал, старый черт, и теперь мелешь бог
знает чего. Уходи из именья!»
Мы от Ненюкина-то дай бог ноги! В Нижний Нов-
город ушли. Избавь нас, царь небесный, от такого тем-
ного места, как барская усадьба!
Мать сказала:
— Степанова душенька по Россее мечется: бывших
дружков-товарищей ищет...
50
Авдотья как-то мечтательно проговорила:
— А что, бабоньки, может Степан-то Разин и объ-
явится? Вот пойдет по Россее-матушке развеселая мас-
леница-колобродица! Куда помещикам бежать — где
прятаться?
Зячиха молвила:
— А по моему разуменью, твоему Тарасу все это
приснилось! Спал он.
Тарасиха почесала кругленький, словно луковичка,
нос:
— Наяву было!.. Я все думаю, почему у меня плани-
да жизни такая? Другие бабы о дьяволах только слышат,
а я, куда ни пойду, везде на них наткнусь...
Сказав так, Тарасиха поднялась:
— Гоже с вами калякать-то, да надо домой идти —
старик, поди, бранится!
Ее никто не удерживал, не отговаривал, и она вы-
шла. Но только закрыла избяную дверь, как в сенях
завопила:
— А-а-а-а-а! Ка-ра-у-ул!
И опрометью влетела в избу:
— Анна, у вас там дьявол! Рогами в сенную дверь
стучит...
Я сидел на печи и так перепугался, что не своим
голосом закричал:
— Мамонька, возьми на ручки! Во-озь-ми-и!
Она отмахнулась:
— Сиди уж там, таракан запечный! Никто тебя не
утащит — никому ты такой не нужен!
И тут же выскочила из избы.
Мать вернулась скоро и, давясь смехом, проговорила:
— Ой, умру! Ой! Это не дьявол стучал, а корова:
пить хочет...
Я сразу перестал плакать и расхрабрился:
— Э-э, бабушка, какая ты боягузка! Коровьих рогов
испугалась...
Она смущенно отозвалась:
— Да, оконфузилась я!.. Теперь и знаю, что за
дверью корова, а все равно одна на улицу не выйду —
боюсь. Буду уж лучше с вами, бабы, лясы точить!
Наталья Фадичкина сказала:
— Ты, бабушка, нечистой силы боишься, а от моей
прабабки дьявол сломя рога убегал и улетал!
Тарасиха недоверчиво глянула на Наталью:
51
— Хочешь нам сказку рассказать?
— За сколько купила — за столько и продаю! Как
мне сказывали — так и я вам слово в слово передам...
Прабабушка людей и скотину лечила. Такие лекарства
варила, каких уж теперь ни фершала, ни дохтора, ни ап-
текари не делают. Она клала в горшок хрен, редьку,
белену, полынь, табак, белые мухоморы, перец, череми-
цу, ландыш, зверобой, ромашку, серу, смолу, деготь,
куриный помет, воск, мед, и все это в печи варила и по
трое суток томила.
Не только свои, скопинские, но и из других сел ле-
читься приезжали, а один раз старуха-помещица пожа-
ловала!
Сидела как-то прабабушка у окна — шерсть разби-
рала и услыхала, как на улице колокольцы заиграли.
Прабабушка подумала: «Какой-нибудь барин проезжа-
ет!» Выглянула в окошко, а к избе подкатила тройка
буланых! Из кареты вышел высокий господин: в лисьей
шапке, в шубе и в валенках. Старуха подивилась этому:
«Лето, жара, а он в зимнем одеянии ездит! Лихоманка,
что ли, его трясет?»
Барин вошел в избу, шапки не снял, лба не пере-
крестил и спросил: «Ты, хозяйка, будешь ворожея?»
Старуха ответила: «Я ворожея, а на что тебе такая по-
надобилась? В городах бы лечились: там дохтора, фер-
шала и всякие лекарства есть!» А он и говорит: «Я не
господин, а дьявол и к тебе приехал по большой
нужде»...
Прабабушка не испугалась: «Уж не душу ли мою
вздумал поторговать? Не старайся — не продам. Вон —
бог, а вон — порог».
Дьявол не отступил: «Душу оставь себе, но сделай
мне другую милость! Видишь, какие у меня лапы-то?
Я в человека обратился, среди мужиков и купцов тол-
кался, торговался, а вот руки им подать не мог — воло-
сатые они у меня. Убери, старуха, с моих лап волосы,
и я тебе насыплю мешок золота»...
Старуха с досадой подумала: «Ишь, вражья сила, чего
захотел! Нет, я тебе не потатчица и не пособница»...
Подумала так, а сказала другое: «Ладно, уберу с твоих
лап шерсть, но золота не возьму — не люблю его!»
Поставив на скамейку горшок снадобья, старуха ска-
зала дьяволу: «Суй лапы в горшок, да гляди, чтобы по
самые локти!» Дьявол обрадовался: рукава засучил, ла-
52
пы в горшок сунул, да как взвизгнет! И ногами за-
топал...
Так его снадобьем обожгло, что он из шубы выско-
чил, рогами потолочину проломил и в небо взмылся!
Старуха из избы вышла, в небо глянула, а дьявол-то
уж к облакам подлетает... Подлетел, рожищами облако
прохудил, и из него вода полилась. Дьявол лапы подста-
вил и начал с них снадобье смывать. Весь дождь израс-
ходовал и к другому облаку метнулся.
Вернулась старуха в избу,— глядь, а дьяволова-то
шуба на полу лежит! Стала прабабушка шубу разгля-
дывать да прикидывать, что из нее можно сшить, ниче-
го, видно, не удумала и сказала: «На кой ляд мне дьяво-
лова шкура? Сожгу ее!»
Затопила печь, бросила шкуру в огонь, дождалась,
когда та испепелилась и печь заслонкой закрыла.
Следующим утром моя прабабушка поднялась и печь
открыла — хотела варево варить... Глянула в печь-то, а
в ней дьяволова шкура целехонька лежит!
С того дня старуха ни одного полена дров не по-
купала и до самой смерти дьяволовой шкурой печь
топила...
Иногда дьявол прилетал и в окошко стучал: «Стару-
ха, отдай мою шкуру! В таком виде я ни к мужикам, ни
к купцам не могу подойти». Прабабушка показывала
горшок, дьявол отскакивал от окна и улетал — только
смрад после себя оставлял! Но вот старуха умерла, и
дьявол ночью свою шкуру утащил...
Я слушал Наталью и невольно на окна посматри-
вал: вдруг да дьявол и к нам в избу заглянет? И он
заглянул! В нижней половинке окошка показалась дья-
вольская рожа: круглая, глазастая, широкоротая, беззу-
бая и почему-то однорогая. Бабы тоже дьявола увидели,
взвизгнули, и только Наталья не испугалась: кинулась
к окну и погрозила дьяволу пальцем:
— Я скоро приду и тебя, озорник, выпорю!
Дьявол в ответ крикнул:
— Меня за тобой тятька прислал!
Наталья кивнула бабам на дьявола:
— Это мой старший сынишка Ефимка... Тыкву вы-
долбил, на голову надел и балаганничает!
Мать осуждающе покачала головой:
— Ты его крещенской водой сбрызни, а то он сата-
нинский облик носит! И елеем на лбу крестик напиши...
П°д «крылом» отца
СЛЕДУЮЩИМ УТРОМ
*^зЗ^®Я?^МАТЬ МНЕ СКАЗАЛА:
— Бери-ка мел и кресты рисуй!
^'Я*Г/> Везде рисуй: над окнами, над дверя-
ми, на дверях... Через крест ни один дьявол к нам в из-
бу не залетит!
Я, конечно же, с удовольствием схватил кусок мела
и начал выводить кресты, а мать смотрела и пригова-
ривала:
— Так, так! У добрых-то людей кресты давно нама-
леваны, и только нашему отцу все не надо да лишнее...
Вот дьявол ему на шею сядет и тогда...
Внезапно появился отец. Осуждающе глянул на мою
работу:
54
— Вы с матерью совсем ошалели!.. Вся наша улица
едет в лес за грибами. На телегах. С кадушками. Барин
разрешил солить грибы в лесу и соленые по домам раз-
возить...
Я заныл:
— Тять! Мам! Я тоже с вами в лес! Я дома не оста-
нусь! Я с вами...
Теперь, спустя много лет, я понял, что отец тогда
в шутку ответил отказом:
— А кто будет дом караулить? Придется тебе домов-
ничать!
Я до того испугался, что дико завизжал и ногами
затопал:
— А-а-а-а-а-а! Не останусь с дьяволами, с Букой и
Шишигой! Не останусь! Жить не буду! Не буду, не
буду, не буду! Меня дьяволы сожрут. Они вон, вон, вон!
А-а-а-а-а! Я хочу в рай. Хочу к Косте. А-а-а-а-а!..
55
...Сколько я был без памяти, не знаю, а когда очнул-
ся, то увидел себя укрытым множеством одежек. Отец
с матерью бранились:
— Ты во всем виновата! Ты! Костю погубила и это-
го припадочным делаешь. Больше сына не касайся: я за
него перед всем миром ответчик...
Мать перебила:
— Ты — перед миром, а я — перед богом!
— Ха, «перед богом»... Это все равно, что перед
дубовым столбом... Я тебе сказал: больше Мишки не
касайся — беру его под свое крыло!.. И на себя тоже
глянь: кем ты стала? Святошей! Если без ангелов, архан-
гелов, святителей-покровителей и присноблаженных
дурачков жить не можешь — иди в монашки! Иди!
Задыхаясь от негодования, мать ответила:
— Дурень, а еще грамотник! Кто замужнюю бабу
в монастырь возьмет? Кто? Туда девок и вдов прини-
мают...
Я сбросил с себя одежки, вскочил и подбежал к ро-
дителям. Они так переглянулись, так переглянулись, чт
мне стало зябко. Отец положил руку на мое плечо:
— Завтра с нами в лес поедешь. А все, что мать тебе
твердила о боге, ангелах, дьяволах, святых и проро-
ках — на все это плюнь.
Мать закричала:
— На бога плевать? Антихрист! Ветродуй!
Отец даже головы к матери не обернул:
— Материны побрехушки только вот этого стоют!..
И ногой наступил на плевок...
...Меня качало, толкало, подбрасывало. Я открыл
глаза и понял: лежу в телеге, а она будто сумасшедшая
скачет по колдобинам. По обеим сторонам дороги сте-
нами высились могучие дубы, чернокожие липы и зеле-
ные осины. Отец глянул на меня и подмигнул:
— Не слыхал, как я тебя с постели в телегу пере-
носил?
И не дождавшись ответа, спрыгнул с телеги и за
уздечку повернул Гнедка в сторону от дороги:
— Вот и приехали! Тут грибное место и вода близко.
Мать схватила было лукошко, но отец прикрикнул:
— Не горит, не торопись: вместе пойдем!
Он степенно, распряг Гнедка, пустил его на траву,
но вдруг подхватил лукошко и метнулся в кусты:
— Я вон в те березы...
56
Мать улыбнулась:
— Отец-то боится, что я больше его грибов нало-
маю!..
У старой кособокой липы мать ногой швырнула
прошлогоднюю листву. Из-под нее показался похожий
на чайное блюдечко подгруздок. Мне стало завидно, и
я сказал:
— Мам, я тоже тут поищу?
Она торопливо развела руки — загородила ими гриб-
ное место и стала похожей на клушку, прикрывающую
крыльями своих цыплят:
— Нет, нет, нет! Я сама, а ты себе другое местечко
поищи!
Я едва не рассмеялся: мать, как и отец, тоже ревно-
вала!..
Отступив на несколько шагов, я продолжал смот-
реть, как мать ломала подгруздки. Наконец она подня-
лась и счастливо улыбнулась:
— Тринадцать подгруздков на одном месте!
Послышался голос отца:
- А-у-у-у-у!
Мать осуждающе проговорила:
— И чего он словно угорелый бегает? Пошел в одну
сторону, а кричит с другой...
И неохотно отозвалась:
— А-а-у...
Вывернувшись из-за деревьев, отец подбежал, загля-
нул в материно лукошко и протянул:
— О-о-о, как много! А я вот...
В его лукошке было три подгруздка и шесть черных
груздей.
Отец опять убежал, а мать подошла к березе, поко-
палась возле ее корней. И снова встала на колени...
Я кружился тут же, но отойти боялся: вдруг меня
леший или Кикимора схватят?
И вот когда я бесцельно кружился, то заметил со-
всем рядом, в папоротнике, белый груздь. Я кинулся
вперед, чуть было не раздавил его. Груздь оказался
крепким, ножка держалась прочно, и сгоряча я вырвал
его из земли с корнем. Кинулся было к матери, но сразу
же и опомнился: подошел не торопясь, вразвалочку и
скучным голосом проговорил:
— Мам, положи в свое лукошко!
Она глянула и ойкнула:
57
— Ой, какой богатырь! Ну, Мишка, я сколько лет
грибничаю, а такого еще ни разу не видывала. Сам-то
на него полюбуйся: видишь, какое кружево носит? Слов-
но невеста перед венцом закрывается.... Да, белый груздь
над всем грибным миром царь! Я где-то слыхала, как он
водил грибы против мухоморов воевать, но не победил:
так мухоморы в лесу и живут!
Только так мать проговорила, показался отец. Мать
протянула ему мой груздь:
— Гляди, какого богатырища Мишка подвалил!
Отец заметно растерялся: часто заморгал, и руки
задрожали. Стал разглядывать груздь и головой пока-
чивать:
— Ну, ну! Может, у груздя есть братья? Ты, сынок,
где это взял?
Мне, как и матери, стало жаль грибного места, и
я солгал:
— Вон там...
И провел отца совсем в другую сторону. Здесь ни
одного гриба не оказалось. Отец опять убежал. Я же
вернулся на грибное место и там нашел еще два груздя.
Мать смеялась:
— Я догадалась, что ты отца в другую сторону по-
вел, но промолчала. Из тебя хороший грибник вы-
растет!
— Почему же хороший? Я отца обманул...
— И-и, полно-ка зря толковать! Грибники и охотни-
ки сроду друг дружку обманывают, и это за грех не
считается: попу на исповеди сознаешься, а он только
смеется...
Я покачал головой:
— Не поймешь вас! То большой грех, то малень-
кий...
— А то как же! Недаром в народе говорится:
«Грех — с орех, а грешок — не лезет попу в мешок».
Не сокрушайся-ка!
К полудню наша телега была завалена грибами. Мать
ими полюбовалась и сказала:
— Хватит! Всех грибов не собрать, не сломать, не
засолить! Давайте поедим, а то страсть есть хочется —
под ложечкой сосет!
Раскинув на траве столешницу, мать выложила на
нее хлеб, соль, вареные картофелины, свежие огурцы
и пареные свеклины. Ох и вкусна же была еда! Второ-
58
пях я и бога забыл поблагодарить, а когда спохватился,
то вспомнил: мать тоже не благодарила!
Мы с отцом взяли ведра и пошли в овраг за водой.
Он был глубоким, заросшим мелким осинником и высо-
кой травой. Там, на самом дне, звенел тихий ручеек,
и мы из него набрали воды. Она припахивала лежалой
листвой и травами. Я осмотрелся и тихонько спросил
отца:
— А тут лошадиная нога не живет?
Он усмехнулся:
— Нет, тут только вода живет! Раньше,— это было
давным давно, — воины Степана Разина в этом овраге
раненых товарищей лечили да отхаживали. Вот у этого
ручейка больные-то и лежали!
— А почему больных не в селе лечили?
— Стало быть, нельзя было! Опасно. По селам-то
раненых хватали и в Арзамас везли, а там сидел царский
генерал... Он велел раненых жестоко пытать, кнутом
бить, раскаленным железом палить и так до смерти за-
мучивал...
— А тетка Авдотья Тиманкова сказывала, будто ее
в Штанах лошадиная нога гоняла...
— «Гоняла»... Мать с Авдотьей столько наврут, что
навранного и сами не допрут! — не на шутку рассердил-
ся отец.
Мы принесли воду и стали грибы перебирать и от
земли и листьев отмывать, а мать укладывала грибы в ка-
душку и густо посыпала солью. Мой груздь мать поло-
жила сверху:
— Пусть наши грибы людям глаза радуют!..
Нам бы домой собираться, но отец позвал меня:
— Пойдем, я тебе чудо покажу!
Он завел меня в кусты и показал на высокий
орешник:
— Видишь?
— Ничего не вижу!
— Как так? Грибы на ветках сушатся!
— А ты зачем их нанизал?
— Чудак! Не я, а белка. На зиму еду запасает...
Толкуют, что у зверя ума нет... Без ума белка бы пло-
хие грибы на кустах развесила, а тут белые висят... Нет,
у нее губа не дура и язык не лопата!
Домой мы возвращались по-темному. Теперь лес ка-
зался строже, загадочнее, угрюмее, и мне было страш-
5»
новато. Да и отец почему-то старался не шуметь и даже
Гнедка не понукал.
Я подумал, что отец с матерью остерегаются лешего
и тихонько спросил:
— Мам, ты ныне лешего с Кикиморой не видела?
Она с досадой отозвалась:
— Полон лес людей: не только леший — сам дьявол
бы испугался и, задеря на плечо хвост, убежал бы!
Вот это было новостью! Мать признавалась, что ле-
ший и Кикимора и даже дьяволы людей боятся!
Тут впереди раздался резкий окрик:
— Стой, плати за сбор грибов!
60
Отец молча достал из кармана гривенник и отдал
барскому полесовщику, а потом на Гнедка прикрикнул:
— Чего уши-то развесил? Ждешь, когда с хозяина
и за лесной воздух гривенник сдерут? Н-н-о-о!
Полесовщик угрожающе заорал:
— Полегче языком мели!
Мать ткнула отца кулачком в спину:
— Поезжай скорее! Хочется тебе к барскому поле-
совщику репьем цепляться?
Выехав из леса, отец раздраженно сказал:
— Видел, сынок, настоящего-то лешего? Материн
леший — туман. Тьфу на него, а тут... тут власть и
ружье!
С ЭТОГО ДНЯ К ОТЦУ ПО-
ТЯНУЛИСЬ ПРОСИТЕЛИ. Пер-
вым, помню, заявился дьячок Со-
ловьев Алексей: тихий, обременен-
ный семьей. Он принес бочку:
— Иван Ильич, почини посудину: грибы не в чем
посолить!
Отец заважничал и закуражился:
— Некогда! Яровые убираю, молотьба, озимые сеять,
а работник я один. Вот когда сын подрастет, тогда уж
будет вольготность...
Дьячок завздыхал:
— Эх, Иван Ильич! Неужели у тебя каменное серд-
це? Сам понимаю: зимой бы или ранней весной надо
чинить, да ведь человек-то я русский — когда гром гря-
нет, тогда и перекрещусь, а в тихое время не догадаюсь.
Нет, ты уж почини!
Отец наконец согласился:
— Ладно, починю! Закуривай, да потолкуем о на-
шей веселой жизни!
— Какое веселье! Лапти бы обул, да отец Николай
к службе в храме не допустит...
Меняя обручи на бочке, отец цедил сквозь зубы:
— Починю твою посудину, но больше одной зимы
она все равно не продержится!
61
Дьячок обрадовался:
— Зиму простоит и слава богу! Недавно новой бы-
ла, а уж сгнила... Да, от времени все ветшает. Неда-
ром в народе говорят: «Сенька городит, мостит и хоро-
мит, а время и Сенькины сени надломит»... Любой
богатырь изнашивается. Цари царствующие и господа
господствующие не могут на земле вечную жизнь ку-
пить, а уж мы с тобой!..
Отец перебил:
— Какие в нашем царстве-государстве новости? Мо-
жет, что отец Николай рассказывал, дьякон или сам в га-
зете вычитал?
— В этом году много грибов уродилось. Отец дьякон
сказал, что такое бывает к войне. По срокам бы тоже
войне быть! Все войны, видишь ли, начинались в две-
надцатом году. С Польшей воевали в 1612 году, со Шве-
цией — в 1712, с Францией — в 1812 году... Как сто
лет отрежется, так и война! Вот теперь, стало быть,
1912 год: войны пока нет, но все в руке божией!
Отец мрачно протянул:
— «Война»... Кому она нужна? Тебе? Мне? Нет! Ты
скажи другое: правда ли, будто царь золотодобытчиков-
рабочих расстрелял? За что?
Дьячок утер рукавом пот со лба:
— Отец Николай сказывал, что убиенных две с по-
ловиной сотни и покалеченных две сотни и семь де-
сятков. О сем строго-настрого велено молчать: госуда-
рева тайна, а мы его рабы!
— Вот так и живем: черт горы качает, а нас как
веники трясет... «Мы — рабы»... Да, мы рабы, и немые
рабы! «Тайна»... Нам не привыкать молчать. Говорим
о грехе, а людей убиваем! Как это понять? Или царю
грехи прощаются? Кто прощает? Попы? А какое у вас
право?
Дьячок сидел точно на горячих угольях:
— Нет, я объяснить не смогу! В церкви есть боль-
шие чины, а я самый низкий...
Закончив ремонт, отец постучал кулаком по дну
бочки:
— Одну зиму будет держаться моим мастерством, а
Другую — молитвами хозяина...
Дьячок сунул в руку отца деньги:
— Благодарствую, Иван Ильич!
И погрозил пальцем:
«2
— О нашем разговоре ни гу-гу! Я ничего не гово-
рил, и ты меня не слушал: так-то лучше, а то схватят
за ушко, да повесят на солнышко сушиться...
Когда дьячок ушел, отец сосчитал полученные медя-
ки и улыбнулся:
— Заработал мужичок на табачок!.. О нашем раз-
говоре с дьячком ты, Мишка, никому ни слова. Понял?..
НА ДРУГОЙ ДЕНЬ К НАМ ПРИ-
ШЕЛ ДЬЯКОН. Отец улыбнулся и мне
шепнул:
— Гляди, все духовенство к нам с то-
бой прет! Значит, и мы люди нужные...
Тряхнув густой гривой и размашисто
перекрестясь, дьякон пробасил:
— Ивану Ильичу мое уважение!
Отец показал мне глазами на перего-
родку, и я за нее нырнул, но в щель
между досками было видно, как дьякон
сел, шапку на лавку положил и окинул взглядом избу:
— Пришел новую кадушку заказывать...
Польщенный отец задрал бороду и огладил ее:
— Сделаю! И возьму недорого.
Дьякон рявкнул:
— Р-р-р! Мы не цыгане — торговаться не станем.
Я отдаю пятишницу, а ты делаешь хорошую кадушку!
Отец даже отступил:
— Пятишницу? Много, Иван Лександрыч! Много!
Я не грабитель...
Дьякон нахмурился:
— От денег не отказывайся: не святой! Все мы лю-
ди и деньги любим...
— Ну ладно, возьму пятишницу и такую кадушку
смастерю — заглядишься и упадешь! Бросишь ее с ко-
локольни — не разобьется и не потечет.
— А если бы не так, то я бы к тебе, мастер, и не
пришел! Знаю твои золотые руки. Творишь не ради де-
нег, а по велению сердца. Потому и живешь бедно...
Отец сел, на дьякона уставился.
63
— Иван Лександрыч, кадушка — творение рук чело-!
веческих, и я ее с охотой сделаю, но меня думка грызет,
а спросить отца Николая боюсь...
— Что-нибудь вычитал, грамотей? Спрашивай, я н<
урядник!
Отец колебался и тяжело вздыхал. Дьякон трону
его за руку:	г
— Говори же, что это за думка такая зубастая?
— Зубастая, Иван Лександрыч! Грызет и грызет.
О библии хочу спросить. В ней сказано, будто бог с&
творил небо, землю и все на ней живущее. Ведь так?
— Так...
— Так-то так, да кто этому был свидетель? Кто по-
ручится, что все произошло по-писаному? А может, бог
ничего не творил и все живущее на земле существует
вечно?
Дьякон уставил на отца изумленный взгляд:
— Вон ты какой, Иван Ильич! Скажу без кривды:
твое мудрствование, будь оно при других изложено,
могло бы кончиться весьма печально. Таких вольнодум-
цев раньше живыми на кострах сжигали, а теперь в Си-
бирь на каторгу гонят. Понял? Ты бога не разумом
постигай, а верой. Есть ли бог, нет ли его; творил ли
он землю и все на ней сущее или не творил, а ты верь!
И чем крепче вера, тем меньше будут думки грызть.
Давай-ка, Иван Ильич, покончим сей опасный разговор!
Мне домой время...
Поднявшись, дьякон положил на стол золотой пяти-
рублевик и пришлепнул его ладонищей:
— Другому мастеру и гроша бы не поверил, а тебе,
бессребренник, вперед отдаю!.. На мои суровые слова
не гневайся: я, как ты ведаешь, сам состою на службе
да еще немалую семью кормлю. Чтобы жить — надо
служить! Понял?..
Проводив дьякона, отец вернулся в избу и сел к сто-
лу. Обхватил руками голову и закачался. Я испугался.
— Тять, у тебя зубы болят?
Он простонал:
— Ду-ша бо-лит!..
— Душа? Разве душа хворает?
— Душа сильнее зубов болит! Ты слыхал, о чем
я дьякона-то спрашивал? Не ответил он мне! Я его
насквозь вижу: боится правду сказать, боится семью без
хлеба оставить. Да-а-а, кому служишь — тому и пятки ли-
И
жешь. Недаром говорится, что у святых отцов не найти
концов!
Я спросил:
. — Тять, а дьякон кому пятки лижет?
— Все они, сынок, пятки лижут! Все! Дьячок — дья-
>ну и попу; дьякон — попу; поп с дьяконом и дьяч-
м — благочинному; благочинный с попами, дьяконами
дьячками — архиерею...
В моем воображении сразу же возникла смешная
.ртина: поп, благочинный, дьякон и дьячок сидят на
>ленях и лижут голую ногу волосатого архиерея...
Но вот откуда-то вернулась мать, и я похвалился:
— У нас сам дьякон был!
Мать нахмурилась:
— Чего он? Уж не водки ли клянчил?
Отец отозвался:
— Трезвый... Новую кадушку заказал и вот золотой
ятирублевик вперед отдал.
— Пятирублевик? Ты что это дьякона так ободрал?
— Да я больше двух целковых с него бы и не взял,
но дьякон насильно мне пятишницу навязал! Надеется
на меня — хорошую кадку желает...
Мать головой покачала:
— Пьяница, а понимает, какие у тебя руки-то!.. Ну
ладно, давайте обедать...
ПООБЕДАВ И ПРИБРАВ ПОСУ-
ДУ, МАТЬ ВДРУГ ОПУСТИЛАСЬ ПЕ-
РЕД ОТЦОМ НА КОЛЕНИ:
— Иванушка, нет у меня ни батюш-
ки, ни матушки, и только ты глава и хо
вяин. Пожалей бабу глупую — отпусти
в Саровский монастырь на богомолье?
Отец растерялся:
— Да ты, мать, что? У меня сейчас столько работы,
а ты... Нашла бы другое время или совсем не ходила!
Мать продолжала стоять на коленях:
— Смилуйся, отпусти грешную душу на покаяние!
Когда сыночек Костя умер, я богу обет дала: схожу,
3 М. Суетное
65
мол, по святым местам, мощам угодников божиих помоч
люсь вместо Костиньки другого младенца попрошу...;.
Отец окончательно смутился, покраснел, вспотел: 1
— Наговорила семь плетух, а слушает один петух!..
И уже озабоченно спросил:
— Неужто одна пойдешь?
Мать поднялась, стряхнула с колен пыль:
— Многие бабы из села идут...
Быстро собрала суму, распрощалась и ушла. Вечером
отец спохватился, засуетился:
— Кадушку-то дьякону надо делать, а клепка? Кото-
рая у нас в сенцах лежит — та не годится: за пять золо-
тых рублей надо и кадушку золотую... Придется в Ско-
пино ехать. Один мужик обещал мне хорошую клепку
продать... Пойдем, сынок, к дедушке Михайле Тиман-
кову: он тебя на одну-то ночь приголубит!..
Деда Михайлу мы застали за работой: вил лапотные
веревки, которые у нас в селе называли оборами. Дед
приветливо улыбнулся и заворковал:
— Проходите, соседушки, вперед, в красный угол
садитесь, а я сию минуточку дело кончу...
Отец ответил:
— Рад бы посидеть, но в Скопино собрался, а Миш-
ку оставить не с кем.
Сухоньким кулачком дед подоил скудную бороденку
и взглянул на меня:
— Разве с Натальей тебя положить? Не боишься
с девками спать?
Я самолюбиво отозвался:
— Чай, не маленький! Тетка Наталья хорошая, и
я с ней пересплю.
Дед рассмеялся:
— Ишь, какой ты! Эй, Наталья, ты дома?
Здоровенная, румянолицая, белокурая девка Наталья
вышла из-за тесовой перегородки:
— Чего надо?
— Пусть Мишка с тобой нынче ночует, а то Иван
Ильич уезжает...
Наталья взяла меня за руку:
— Ладно, со мной так со мной... Пойдем в чулан!
Мы вышли в сени, и я шепотом спросил:
— У вас домовой не плачется? Ночью тебя не ду-
шит? Наш домовой мамку шекотал и задавлял!
— Нет, меня никто не трогает...
66
— А ты ведьм и колдунов боишься?
— Я сильная — не боюсь!
— А лешего? А Кикимору и Шишигу? А Буки
боишься?
Наталья рассмеялась:
— Ты столько наговорил, что я забыла, про какого
нечистика и речь ведется. Нет, Мишка, я никого не
боюсь!
Мы вошли в чулан, и Наталья ощупью нашла по-
стель:
— Ложись к стене, а то разоспишься и скатишься!
Я один раз падала. Снилось, будто лечу, лечу и руками,
как крыльями, размахиваю... Летела, летела, да вместо
высоты поднебесной, носом в пол ткнулась!
Я улегся. Наталья примостилась рядом. Я спросил:
— Тетка Наталья, а ты будешь жениться?
Она почему-то вздрогнула:
— Жениться? Женятся парни, а девки выходят
замуж...
Я доверительно сообщил:
— У меня тоже будет своя жена!
Наталья рассмеялась:
— У тебя? Же-на?
Смех показался мне неуместным, и я сурово от-
резал:
— Ага! На царевне-королевне лягушке женюсь.
Наталья облокотилась о подушку:
— Господи, да ты, Мишка, не то дурачок, не то чу-
дачок? Человек не может с лягушкой жить! Вот ты так
ляжешь, а лягушку куда положишь? На подушку, что
ли? Будет возле твоего уха прыгать? Холодная, мокрая,
скользкая... Ф-ф-у-у!
Я тоже на подушку облокотился:
— Она лягушка неправдашняя, а царева дочь, толь-
ко заколдованная. Как я ей скажу, что взамуж беру, так
она расколдуется и будет девкой, и мы пойдем в церкву
под венец... Если кто раньше моего лягушку расколдует,
тогда уж...
У меня даже горло перехватило:
— ...тогда уж я какую-нибудь нашинскую девку в ба-
бы возьму!
Наталья всхрапывала от смеха:
— Ой, не могу! Ты, Мишка, будешь зятем царя-
короля? Прынцем? Я перед тобой на коленки встану
3*
67
и скажу: «Ваше высокое высочество, дайте мне хоро-
шенького женишка!» А ты нос вверх и слугам прика-
жешь: «Эту девку-дуру из села Тольского Майдана вы-
порите кнутом и прогоните домой. Пусть знает, как
с прынцем разговоры разговаривать!»
Насмеявшись вдоволь, Наталья вдруг грустно про-
говорила:
— Женишься — жену не обижай! Она в чужую
семью пришла, и все для нее чужие. И ты чужой, хоть
и муж венчаный. Жену не бей: она не скотина, а разне-
счастный человек! Когда в девках ходит, родители толь-
ко и думают, как бы ее с рук спихнуть... От этого девка
и бросается замуж за первого попавшегося, а он или
полудурок или озорник. Куда бабе деваться? Так и му-
чается до гробовой доски!
Я слушал и не понимал Наталью, но в ее словах
угадывал какую-то скрытую горечь и потому посове-
товал:
— А ты за первого попадящегося взамуж не ходи!
Она сухо молвила:
— Давай-ка спать! Завтра воскресенье: мы с тобой
в церковь пойдем.
И утихла.
Спала ли Наталья или только притворялась спящей,
не знаю, но дышала неровно, будто беззвучно плакала.
Мне стало ее жаль, и я заплакал. Наталья приподня-
лась:
— Ты что? Боишься?
— Тебя жал-ко-о! Муж будет бить... Тятька хотел
мамку кулаком...
Наталья положила свою сильную руку на мое плечо:
— Меня муж не ударит — сдачи получит. Спи, все
будет хорошо!
Так в слезах я и уснул.
Утром Наталья еле меня разбудила:
— Вставай, вставай, квартирант! Дедушка Михайла
с бабушкой Ульяной и теткой Авдотьей еще затемно
в церковь ушли: утреннюю службу отстоят и останутся
обедню слушать.
Я поднялся, умылся, в лапти обулся и был готовым!
Наталья же наряжалась долго и старательно: надела
три сарафана, кофту, вплела в косы алые ленты и перед
зеркалом закружилась:
— Мишка, глянь, толстая я или нет?
68
Я обошел кругом. Наталья была вся широкой! Ши-
рокое лицо, грудь, и весь стан был сильным, словно ко-
ваным, и косы цвета спелой ржи, спускавшиеся ниже
пояса, тоже были толстыми. Осмотрев Наталью,
я сказал:
— Ты как дьячкова бочка!
Наталья закатилась довольным смехом:
— Неужто похожа на бочку?
— Ага... Зачем ты много сарафанов надела? На ули-
це зябко?
— Чтобы меня скорее замуж взяли...
— А почему скорее возьмут?
— Потому, что мужу нужна жена здоровая, работя-
щая, а тонкой да хилой девке нечего и в бабы лезть:
на первом году замужества станет чахнуть. Такой девке
лучше уходить в монастырь. Я бы на твоем месте, Миш-
ка, за царевной-королевной не гналась: она ни на ра-
боту, ни на что другое не годится — пропадешь и на-
плачешься с такой!
Возразить было трудно, и я промолчал.
Открыв большой, словно телега, сундук, Наталья
достала из него нарядную бумажку. От бумажки так
хорошо пахло земляникой, что я не выдержал и спросил:
— Тетка Наталья, это что?
— Бумага...
— А зачем?
— Она из-под лицевого мыла. Я ее у попова дома
подняла. Может, сама попадья этим мылом умывается.
Потерев бумагой лицо и волосы, Наталья сунула ее
за пазуху. Это меня еще больше удивило:
— А туда зачем кладешь?
— Чтобы от меня в церкви тоже пахло!
И заторопилась:
— Пойдем, пойдем, а то опоздаем!
И вот мы идем: Наталья — босиком, полусапожки —
в руке. И многие майданцы шли так: топали босыми
ногами по пыльной дороге, а кожаную обувь несли
в руках...
Наталья держала голову гордо, шагала споро, и я,
чтобы не отстать, вприпрыжку держал с ней равнение.
Когда мы подошли к паперти церкви, я спросил:
— Тетка Наталья, а у тебя за плечами ангел-храни-
тель и дьявол сидят?
Она ответила:
69
— Как у всех, так и у меня...
Я похвалился:
— Нет, не как у всех! На мне только ангел сидит,
а дьявола я задушил. На левый бок лег и дьявола при-
давил. Он плакал, пищал, царапался, а я все душил и
душил и задушил!..
Наталья улыбнулась:
— У кого ты врать учился?
— Ни у кого! Я сам такой... А твой дьявол в церковь
пойдет?
Наталья повела левым плечом, будто стряхивала с се-
бя тяжелый и надоедливый груз:
- Нет!
— А что он тут будет делать?
— С другими дьяволами в чехарду играть и с моста
в речку Москалейку прыгать...
На ступенях храма Наталья приостановилась и на
босые ноги надела полусапожки:
— Теперь молиться пойдем! Ты встанешь с мужи-
ками, а я с бабами...
Когда меня в церковь водила мать, то я всегда стоял
с ней, а сейчас меня ставили с мужиками! Я хотел вос-
противиться, но Наталья смотрела строго, и я только
успел спросить:
— Почему бабы не с мужиками?
— Вот привязался! Потому, что бабы дешевле му-
жиков и грешнее их...
Я хотел еще спросить, почему бабы дешевле и греш-
нее, но Наталья втащила меня в церковь, поставила ря-
дом с дедом Михайлой и отошла на левую сторону.
В церкви был тяжелый воздух: пахло жженым лада-
ном, горелым воском, потом и дегтем. Дед Михайла
нагнулся:
— Не морщись! Сейчас певчие запоют. Слушай их!
Хорошо поют, ах, хорошо!
Певчих я уже слышал не раз: пели они протяжно,
уныло и никак не могли сравниться с поющим хорово-
дом. Мой отец презрительно называл певчих «божьими
дудками». Я хотел об этом сказать деду, но тут на кли-
росе запели, загремели густые мужские голоса. К ним
присоединились тонкие, звонкие женские и детские.
Что они пели, я так и не разобрал, а дед Михайла уми-
лялся:
— Ишь, как гоже! За сердце хватает...
70
Мне надоело слушать пение, и я глянул на Наталью.
Она смотрела куда-то поверх голов. Три старухи и еще
толстая баба с широкой скулой и горбатым носом кре-
стились часто, бросали взгляды на Наталью и шеп-
тались:
— Из нее баба выйдет дюжая...
— Гордячка: морду-то вверх дерет!
— Гордость — не хворость! Нет, что ни говорите, а
девка хороша: широка, кругла, бела, как мытая репа...
Дед больно надавил пальцем на мое плечо:
— Ты гляди вперед, а не по сторонам! Это храм
божий, и в нем надо стоять со смирением...
Я глянул на деда, чтобы видеть, какой он смирный,
но заметил другое: дед держал голову набок и слушал
не певчих и не попа, а шепчущихся баб и старух!
А потом я разглядывал святых, и они мне не понра-
вились: были какими-то веселыми, бесшабашными и во
71
всем уступали нашему сердитому домашнему богу. Тут
я вспомнил, что есть еще бог на потолке и на него
взглянул. В треугольнике виден был один глаз, но такой
строгий и гневный! Глаз смотрел на меня, и я испугал-
ся: «Надо стоять смирно, а то бог отнимет руки или
ноги!»
Но вот обедня кончилась, народ зашумел и двинулся
к выходу. Тут ко мне подошла Наталья и взяла за руку:
— Пойдем и мы!
Чинно выйдя из храма, она сняла полусапожки и
осталась голоногой. Мимо нас прошлепали босыми же
ногами старухи и широкоскулая баба. Они еще раз, точ-
но барышники на базаре, осмотрели Наталью, перегля-
нулись и удалились. Я посмотрел им вслед:
— Тетка Наталья, они будут тебя взамуж сватать!
Она смутилась:
. Мелешь бог знает чего!
— Нет, не мелю, а старухи тебя хвалили: ты круглая
и как репа мытая!
Наталья потрепала меня за вихор:
— Хитрый мужичок!.. Пойдем к нам обедать, а то
у вас и мышам-то погрызть нечего!
ОТЕЦ ВЕРНУЛСЯ ИЗ СКОПИ-
НА ПОСЛЕ ОБЕДА, ПРИВЕЗ ДУ-
БОВОЙ КЛЕПКИ И СЛОЖИЛ ЕЕ
В СЕНИ. Разделся, подтянул на впа-
лом животе пояс, взял бондарный то-
пор, тряхнул волосами и начал обте-
сывать клепины. Такую работу отец
называл по-житейскому: «клепины болванить»...
Удары топора были точными, ровными, и щепки не
разлетались, а грудкой ложились возле чурбака. Отец
тесал и, шумно придыхая, говорил:
— Мать тебя никакому ремеслу не научит! Ее дело
пустое: бога славить, чертей проклинать, сказки сказы-
вать, а ведь это и дурак умеет... Приглядывайся ко мне
и учись. Стать мастеровым нелегко, но хорошо! Масте-
ровой — первый человек на свете: он всем нужен... Вот,
72
к примеру, я: мужик-лапотник, а кто ко мне идет?
Дьякон! Скоро и поп прибежит, потому без мастера они
никуда!.. Если у тебя, Мишка, будут руки мастерового,
то тогда черт — не брат, министр — не сват и волостной
старшина не зарычит!..
Хорошо было смотреть на отца! Постоянная печа-
линка в его черных глазах таяла: они светились будто
у счастливого цыгана. На лбу, на носу появлялись се-
ребряные капельки пота...
Возле чурбана накопились щепки, и отец кивнул
мне:
— Знай свое дело!
Я быстро убрал щепу к печи.
Вечером клепины были готовы, но отец не мог ми-
нуты посидеть. Установив верстачок, он стал стругать
клепины. Это длилось долго, и я уснул. Утром поднялся,
глянул, а доски-то выструганы! Значит, отец работал до
поздней ночи, а то и до раннего утра... Не замечая меня,
отец тихонько мурлыкал:
Нагаечка, нагаечка,
Нагаечка моя:
Вспомни, нагаечка,
Девято января!
Я спросил:
— Тять, а нагаечке чего вспомнить?
Он вздрогнул и скосил на меня настороженные
глаза:
— Не у меня надо спрашивать, а у жандармов, поли-
цейских и казаков! Они с нагайками носятся. Они,
мерзавцы, девятого января голодных мастеровых и их
жен нагайками пороли!
— Голодных пороли? Где?
— В Питере, где дядя Андрей Столбов живет. Го-
лодные есть просили, а царь Николай Лександрыч Вто-
рой велел солдатам, жандармам и полицейским в голод-
ных стрелять!
Я не поверил:
— А ты видел, как стреляли?
— Дядя Андрей Столбов видел. Больше тыщи убито
и тысяч пять ранено. Всю площадь и улицы кровью за-
лили!
Взяв доску, отец стал ее осматривать:
Ты о нашем разговоре молчи! Нагайкой будут
73
пороть — молчи! Я тебе потому сказал, что ты мужик,
а матери тоже не говори: у нее язык бабий, длинный,
проболтается и...
Работая не разгибая спины, отец к вечеру очень
устал. Он опускал руки, расслаблял их и жаловался:
— Отваливаются... Будто не мои...
Я посоветовал:
— А ты ляг и усни! Спи, я посижу, разбужу!
Он покорно лег и сразу уснул. Я зажег лампу и при-
тулился возле отца. Было тихо, но я тишины-то и боял-
ся! Мне казалось, что в подполье и на чердаке ходят
дьяволы. Я долго не будил отца, но все-таки не стерпел
и окликнул:
— Тять, ты хотел спать немного!..
Он вскочил, потянулся, позевнул:
— Вот и отдохнул!
Тут же стал собирать кадушку. Работал допоздна, и
мне спать не велел, а когда кадушка оказалась собран-
ной, сказал:
— Ну-ка, влей в нее ведро воды!
Я налил в кадушку воды, и отец стал смотреть. Он
крутил кадушку так и этак, но вода держалась.
Радостно улыбнувшись и облегченно вздохнув, отец
проговорил:
— Ух, удалась! Клепка первого сорта. Такую барин
англичанам продает.
Я удивился:
— У англичан лесу нету?
— Лес есть, да лучше русского дуба ни у кого нет!
Он корнями железо сосет, потому и крепок, а у англи-
чан и земля-то, сказывают, черт-те на чего похожа: кам-
ни, песок и разная чепуха...
Утром к нам пришли соседи. Стали вокруг кадушки
ходить, будто хоровод водить, и языками прицокивать:
— Це-це-це!.. Талан у тебя, Иван Ильич!
— Золотые руки...
Отец перебил:
— Талан без старанья и страданья — ерунда!
И показал ладони:
— Вот он, талан-то! Мозоли по воробьиному яйцу...
В дверь с большим шумом влез дьякон, и в избе сразу
стало тесно. Он молился и смотрел на кадушку:
— И-их, господи, вот так кадушка!
Дед Михайла Тиманков отозвался:
74
— Мы об этом и толкуем. Будто целой выросла, а
не из клепин сложена...
Дьякон подошел, нагнулся, опустил бороду в ка-
душку:
— Чудо какое-то!
В кадушке колоколом прозвенело. Дьякон отшат-
нулся:
— Эх, в храме бы так гудело!
И еще раз опустив бороду в кадушку, проревел:
— Господи, тебе воз-звах!
Изба содрогнулась. Дьякон выпрямился:
— Ну, Иван Ильич, ты творец крепости и красоты
необыкновенной! Храмы бы тебе украшать...
Мужики помогли дьякону вынести из избы кадушку,
и он уехал. Я спросил отца:
— А зачем богу воз свах?
л- Что? Ка-ких свах?
75
Отец сперва засмеялся тихонько, переливисто, как
колокольчик; потом громко, еще громче и дтал повиз-
гивать:
— Ох, батюшки! Ой, умру! Мишка, ты у меня ско-
морох... Никаких свах дьякон богу не сулил, а пропел:
«Господи, тебе воззвах!» Понимаешь? Возопил, закри-
чал, стал просить —
да: вопи, кричи,
бога... Понял? А впрочем, все это ерун-
моли — толк будет одинаковый!
МАТЬ ВЕРНУЛАСЬ ИЗ МО-
НАСТЫРЯ ТОЛЬКО НА ВОСЬ-
МОЙ ДЕНЬ. Еле через порог шаг-
нула. Неторопливо, торжественно
перекрестилась и смиренно прого-
ворила:
— Мир вам!
Отец иронически отозвался:
— Если не шутишь, поди к нам!
Мать села на лавку, вытянула ноги и тяжело вздох-
нула:
— Какие шутки! Ноги отбила. Подошвы горят. Две
пары лаптей вдребезги расколотила.
Отец мельком глянул на размахрившиеся лапти:
— Охота пуще неволи!.. И много вас, таких молель-
щиц, в монастырь ходило?
— В нашей артели с полсотни было...
Отец продолжал почему-то ершиться:
— Монахи, поди, толстые?
— Всяких много, а больше грузных...
— Мужики — пашут, а монахи — рукавами машут! й
Эти слова не понравились матери и она осердилась:
— Тебе дать волю, так всех монахов бы с земли,
сжил!
— Зачем сживать? Пахать бы заставил. Мосты
строить. Лес рубить. Дел много!
Развязывая суму, мать даже вскрикнула:
— Монахи не меньше твоего работают! Нашего бра-
та в монастырь тыщи приходят: всех надо накормить,
напоить, постоянно в церкви служить...
76
Отец хмыкнул:
— Хм! От такой работы ни у кого спина не ло-
мается!..
Мать вынула из сумы большого леща:
— Вот вам, мужики, монастырский гостинец!
Я взял рыбину и еле на руках удержал:
- Ух, пуд!
Мать засмеялась:
— Глупенький, разве бы я из такой-то дали пуд
донесла?
Отец зачем-то понюхал рыбину:
— И много за такую отвалила?
— Два оглядка! Арзамасский купец на богомолье
приезжал. Рыбу с возов разбрасывал и кричал: «Право-
славные, берите! Жертвую вам во спасение души. Мо-
литесь за меня господу!» Мы за рыбой и кинулись:
друг-дружку топтали, толкали, лещей из рук рвали...
У одной богомолки беремя лещей вырвали. Вот и мне
два достались!
— А где же другой? — спросил я.
— Ночью — это уж мы домой шли — у меня какая-
> бесстыжая нашлась, украла!
Отец головой покачал:
— Ну и «богомолки»!,.
Наглядевшись на леща, я поинтересовался:
— Мам, ты в монастыре вощи глядела?
— Ка-ки-е «вощи»?
— Сама говорила: «Пойду в монастырь святые вощи
аогляжу и им помолюсь»!
Мать разгневалась:
— Надо ушами, а не ртом слушать! Я сказала «мо-
щи», а не вощи!..
И тут же сменила гнев на добрую улыбку:
— Перед святыми мощами угодника божия Серафи-
ч я молилась! В гробу-то он лежит словно только-толь-
> умер. В лапоточках... Вот бы, сынок, и тебе на свято-
глянуть! Когда-нибудь я тебя в монастырь свожу!
Отец прикрикнул:
— Я те свожу! Ты сына с ума сводишь... Дай волю,
так еще монахом сделаешь!
Мать тоже закричала:
— А монахи не люди, что ли? Будет Мишка мона-
хом — будет досыта хлеб есть, да не мякинный и не ле-
бедовый, а чистый — ржаной!
77
— По-твоему, монахи—люди, а по-моему Хне люди!..
Мать еще раз заглянула в суму и досталй маленькую
иконку:	z
— Вот молитесь, не ленитесь! УгодИик божий Сера-
фим...	/
На иконе был нарисован древний старец. Кругом ве-
ковые сосны, а он сидит на пне и сухариками кормит
медведя. Я поставил иконку на божницу и полюбовался:
Серафим против нашего бога казался мелковатым и убо-
гим...
Отец вздохнул:
— Серафим-то он, может, и Серафим, да кто видел
его нетленным? Мне очевидцы-богомольцы сказывали:
кроме лица и лаптей в гробнице ничего не видно. Лапти
можно и на поленья обуть, а лицо-то, слышь, вроде вос-
кового...
Мать растерянно пролепетала:
— На восковое похоже... Только ведь мощи-то от-
крывать сам царь приезжал! Уж его-то никто бы обма-
нывать не посмел...
— «Сам царь...» В том то и дело, что сам, а не мы
с тобой!..
Разрубив леща, мать одну часть сварила в похлебке,
и мы сели ужинать. Лещ и суп припахивали дегтем, но
я давно не ел горячего, и суп мне понравился очень!..
После ужина мать достала из кармана бумагу:
— На-ка, отец, почитай вслух! Велели в трех бумагах
переписать и другим православным раздать...
Отец неохотно принял бумагу и стал читать вслух:»
«К вам, православные, обращаюсь я, отрекшийся от зем-
ных радостей и наслаждений, отрешившийся от богатст- '
ва, славы и прочей мишуры!
Ныне я живу отшельником — слушайте меня!
Жизнь на земле — мгновение, а жизнь после смер-
ти — вечность. Так зачем же здесь, в земной жизни, со-
здавать себе богатство? Не все ли равно, как прожить од-
но мгновение?
Кто хочет жить в раю и радоваться, тот пусть сейчас
Скорбит и печалится.
Кто хочет стать богатым на том свете, тот пусть не
гнушается нищетой на грешной земле.
£ ’ Кто завидует богатым и стремится отнять их богатст-
во, тот пусть не рассчитывает на небесное богатство —>
господь не допустит!
78
Кто хочет быть на том свете сильным, пусть умерщ-
вляет плоть свою на земле.
Кто хочет кд том свете иметь вкусные яства, пусть
в этой жизни довольствуется сухарем и водою.
Кто хочет на том свете веселиться, тот пусть сейчас
печалится и изнуряет тело трудом, постами и молитвами.
Кто на этом свете вЬзвышен и заражен гордынею, тот
на том свете будет унижен.
Кто ропщет на власть земную, тот идет против госпо-
да, который сказал: «Несть власти, аще не от бога!»
Православный, помни слова апостолов: «Итак, будьте
покорны всякому человеческому начальству для господа:
царю ли как верховной власти, правителям ли от него,
посылаемым для наказания преступников».
Брат во Христе! Прочти сие письмо, перепиши на
трех бумагах и передай их твоим ближним. Если по сво-
ей лености письма не перепишешь и о нем умолчишь, то
пусть проказа поразит твое тело и всю твою семью. От-
шельник Лаврентий».
Дочитав письмо, отец пятерней порылся в затылке:
— Святой, а лается, как цыганин!
Я испугался угроз отшельника и заныл:
— Тять, перепиши! Тять, ты умеешь писать...
Мать тоже стала упрашивать:
— Не для меня, не ради тебя, а ради сына перепиши!
Боится же он кары господней!
Отец отмахнулся:
— «Ка-ры», кар-кар-кар! Раскаркалась, ворона! Лад-
о, перепишу!
У нас на божнице хранились евангелие, бумага и ка-
рандаш. Отец взял лист бумаги, разорвал его на три ку-
рочка и сел писать. Мы с матерью благоговейно стали
смотреть, как отец пишет.
Исписав три бумажки, отец сунул их в карман:
— Пойду к Ганьке Егранову на вечерки и там мужи-
кам раздам...
Тут я вспомнил: мать обещала просить у саровского
угодника Серафима ребенка... Конечно же я не смолчал.
Мать покраснела и опустила глаза. Отец проворчал:
— Чего вы еще?..
Я отозвался: — Про робенка. Вместо Кости...
И снова отец — на этот раз уже резко — сказал:
— Не надо об этом говорить. Стыдно!
Мать не то возразила, не то отозвалась отцу:
79
— Сам царь Николай Лександрыч с царицей в мона-
стыре бывали. Монахи вслух не говорят, Z потихоньку
толкуют: царица-то одних девок до этого приносила, а
царю хотелось наследника. Когда царус царицей в мо-
настырь приехали, то царица в саровском святом источ-
нике купалась... Выкупалась она в К>03 году, а в четвер-
том наследника Лексея родила! На один годок старше
нашего Мишки...
— Мам, а ты тоже купалась? — заинтересовался я.
— Купалась, только уж больно вода-то холодная!
— Эх, — обрадовался я, — и у нас робенок будет! Мы
его Костей назовем...
Отец махнул рукой и торопливо вышел. Мать тихонь-
ко спросила меня:
— Чего тут отец-то поделывал? Меня бранил?
— Кадушку дьякону сделал. Все ее хвалили. А тебя
тятька не вспоминал! У него душа болела: его грызла
думка... Тятька дьякона спрашивал, как душу лечить, но
тот сам не знает! Тятька-то спросил: кто видел, когда
бог землю и всю скотину с людьми творил? Никто не
видел. Может, мол, про бога-то попы наврали?..
— Видишь, сынок, до чего отец дошел? Про меня
забыл, а вот дьявольские мысли из башки не выкинул!
Ты ни единому слову отца не верь, а то еретиком сде-
лаешься. Тайно от отца богу молись. Тайные молитвы
до бога скорее доходят!
Тут я вообразил, как молитвы идут к богу... Вроде
писем. Ветер их подхватывает и несет, и несет на небо,
но тайные молитвы-письма обгоняют обычные...
УТРОМ Я ПРОСНУЛСЯ
ПОЗДНО. ОТЦА ДОМА НЕ БЫ-
ЛО. МАТЬ ЖЕ ЛАТАЛА БЕЛЬЕ.
Вдруг она резко откачнулась в сто-
рону и спряталась за простенком:
— У-ряд-ни-ик!
Я посмотрел в окно: на дороге стоял разряженный,
как петух, урядник. Мать рванула меня за рукав:
— Не показывайся!
— А что?
80
__ Как что? Урядник для мужика страшнее бога и дья-
вола! Бога молитвой умолишь, от дьявола крестом от-
делаешься, а от этого казенного пугала ни крестом, ни
пестом!
Урядник повернулся к нашим окнам, и мать тороп-
ливо закрестилась:
— Господи, пронеси мимо! Богородица, заступись за
нас!
Мне было непонятно, почему мать боится урядника?
Мы не убивали, не поджигали... Я спросил об этом мать.
Она ответила:
— Мы не воровали, да отец купил у скопинца клепку,
а кто знает, где тот ее взял: может сам наколол, а может
с барского складу увез? Если урядник на клепку глянет,
да за барскую признает, то отцу тюрьма!..
На пороге своей избы показался мой двоюродный дя-
дюшка Митрофан Филиппович: кряжистый, присади-
стый, звероватого вида рыжий мужик. Он поздоровался
с урядником, о чем-то с ним переговорил, заискивающе
улыбаясь, и пошел в дом. Урядник тоже ушел. Мать про-
ворчала:
— Черт к черту льнет...
Я знал, что родители жили с дядей недружно, про-
хладно, но старались не браниться, и теперь мне было
непонятно, почему мать так нелестно отозвалась о дяде?..
А в сумерки урядник пришел к Митрофану в избу.
Мать насторожилась:
— Ох, не за добром ходит!
Наши соседи тоже урядника заметили, встревожи-
лись и крадучись пришли к нам. Говорили полушепотом:
— Урядник след почуял!
— Кого-нибудь из нас хочет поймать: ведь лыки-то
на лапти из барского леса таскаем!
— Недаром барский лесник нынче по селу метался...
Наша и дядина избы стояли впритык, и потому когда
Митрофан Филиппович или его шумная супруга Аксинья
бранились, то у нас кое-что можно было расслышать и
понять. Вот и сейчас мужики припали ушами к стене.
Я тоже стал слушать.
Урядник спросил:
— Твой брат Иван ворует?
— Брат-то он мой, да ум у него свой! Мы друг к дру-
гу не ходим... Как и все, ворует, наверно, лыки в барском
лесу!
81
— Не лыки, а из барского леса клепку увез!
Тут вступилась в разговор Аксинья, резко, громко
выкрикнула:
— Из какой же клепки такую кадушку дьякону сде-
лал? Из краденой!
Урядник топнул ногой и звякнул шпорой:
— Вся ваша улица воровская! Помещик Сокол-Чер-
ниловский жалуется: лес от майданских мужиков и баб
стонет. На прошлой неделе старый дуб срезали и увезли.
Барин его очень любил и берег. В каждом письме уп-
равляющему наказывал беречь...
Дядя Митрофан перебил:
— Да где же такой дорогой дуб рос?
— На опушке леса у реки Вярзинки... Если завтра
в город не уеду, то с обыском пойду! Тебя, Митрофан
Филиппыч, в понятые возьму...
А ранним утром к нам пришел урядник и трое мужи-
ков-понятых. Четвертым был Митрофан Филиппыч. Му-
жики в избе все перерыли, в подполье лазали, потом во
дворе вилами навоз подымали, но ничего на нахо-
дили.
Мать испуганно крестилась, а отец спросил урядника,
спокойно, вежливо:
— Чего ищете?
— Твою совесть, хозяин!
Отец дерзко отрезал:
— Моя совесть в навозе не валяется!..
Митрофан Филиппыч полез на чердак конюшни, кур
спугнул и в соломе порылся:
— Тут ни клепки, ни лыка — одни бумаги!..
Урядник не взял, а схватил бумаги:
— Ну-ка, погляжу!
Отец опустил голову и покосился на мать. Урядник
развернул бумаги: — Т-а-к, «Переходное письмо отшель-
ника Лаврентия»... Еще одна бумага: «Как рассукин сын
камаринский мужик»... И третья: «Из-под вязу, вязу,
вязу»...
Просмотрев бумаги, урядник подал их отцу:
— Что же ты святую бумагу вместе с песнями дер-
жишь?
Отец промолчал.
Мать толкнула меня локтем в бок:
— Слышь, отец-то нас обманул! Письмо отшельника
он никому не отдавал...
82
Понятые обшарили погреб, гумно и ни единого об-
резка лыка, ни единой клепины не нашли. Урядник подо-
шел к стогу разворошенной соломы.
Дядя Митрофан коромыслом изогнулся:
— Моя. Прошлогодняя солома. Скотине во дворе под-
стилаю. Навозец коплю. У кого на поле навоз — у того
и хлебец родится!
Урядник только промычал и пошел на гумно дедуш-
ки Михайлы Тиманкова...
Вечером же мать задумчиво говорила:
— И как это урядник клепку не нашел? Видно, бог
ему глаза в сторону отвел?
Отец просто взъярился:
— Будет тебе, Анна, пустословить-то! Я знал, что
урядник не будет у Митрофана обыск делать и клепку
и лыки в его стог соломы сунул. Угадай, чего я в нем
видел? Кряж! Дуб-то барский Митрофан срезал и в стоге
соломы спрятал... Ты о другом думай: как Митрофан и
Аксинья о клепке узнали? Ведь я ее на закрытой телеге
привез и сразу в сени перенес. Дивно, ей-ей, дивно!
Словно Митрофан сквозь стены видел...
Мать робко проговорила:
— Уж не оборотень ли твой братец-то? В таракана
или мышь оборотился и...
Отец топнул ножищей:
— Мол-чать! Ни о чем сурьезном с тобой поговорить
нельзя...
В этот раз я был на стороне матери: «Может, и вправ-
ду дядя в таракана обращается? Может, он и сейчас у нас
в избе и тятьку с мамкой слушает?..»
И вот с этого дня я стал к черным тараканам при-
глядываться. Они возле печной трубы собирались и друг
на друга шумели. Один таракан держался от стада на
отшибе и так сердито усами шевелил, что я сразу его за
дядю Митрофана почел. Таракан почувствовал за собой
слежку и хотел убежать, но я его схватил и посадил
в спичечный коробок:
— Вот, дядя Митрофан, ты мне и попался! Подслу-
шиваешь и уряднику ябедничаешь? С дьяволом подру-
жился и оборотнем стал?
Таракан шумел, скреб ногами по стенкам коробка, но
я пригрозил:
— Сейчас, сейчас будешь плакать!
Я подумал: «Пущу таракана в прогал между избами.
83
Дядя — мужик большой, широкий, а ущелье узкое... Ста-
нет дядя в человека превращаться и наружу не вылезет:
в прогале застрянет, и тогда придется тетке Аксинье
свою избу ломать!»
Как я задумал, так и сделал: втолкнул таракана меж
изб, и он сразу забрался на стену дядиной избы и побе-
жал, но сорвался и упал. Я затаил дыхание: вот-вот тара-
кан начнет в человека превращаться, но почему-то не
превращался и даже совсем исчез!
Я смотрел в прогал меж избами, когда меня кто-то за
плечо тронул:
— Ты что тут со спичками сидишь? Слышишь?
Я повернулся к говорящему и увидел... дядю — Ми-
трофана Филиппыча! От изумления не спросил, а вы-
дохнул:
— Ты уж в человека обратился? А как же отсюда вы-
лез?
Дядя отступил:
— Что? Что ты мелешь? Отдай спички, а то пожар
сделаешь!
Я подал пустой коробок:
— На, в нем нет спичек! Ты в коробке сидел, да я
тебя выпустил!
Я ПОБРЕЛ ДОМОЙ СОВ-
СЕМ РАСТЕРЯННЫЙ: «КАК ЖЕ
МОГ ДЯДЯ НЕЗАМЕТНО В ЧЕ-
ЛОВЕКА ПРЕВРАТИТЬСЯ? КАК-
ОЙ МОГ ИЗ ПРОГАЛА ВЫ-
ЛЕЗТЬ?» И вот когда я шел, заду-
мавшись, меня окликнула Наталья:
— Мишка, поди сюда!
Она стояла у угла своей избы и будто от кого-то
пряталась. Я подбежал. Наталья наклонилась и шепнула:
— Мишенька, меня за твоего родственника — за Бо-
риску Макарычева сватают!
Я вспомнил скуластую бабу и спросил:
— А которые бабы тебя в церкви хвалили, не сва-
тали?
84
Наталья вздохнула:
— Сватали, да батюшка с ними ценой не сошелся.
Видно, уж судьба моя к Бориске в жены идти!
Мне показалось, что Наталье не хочется замуж за
Бориску, и я спросил:
— Тебе за него взамуж неохота?
От прямого ответа Наталья уклонилась:
— Боюсь от родимого батюшки и родимой матушки
в чужие люди идти...
Я решительно сказал:
— Не ходи взамуж! Мы с тобой будем.
Она вытерла слезу:
— И рада бы не выходить, но батюшка с матушкой
старые: умрут — кто меня будет кормить?
Я взял Наталью за руку:
— Не плачь, я стану кормить!
Она покачала головой:
— Нет, Мишка, не прокормишь! Я тебе чужая...
— Ты будешь не чужая, а родная!
— Жену за свою почтешь, а не меня...
Момент был критическим — решалась судьба челове-
ка, и я торжественно поклялся:
— Если женюсь, то пусть меня Илья пророк молнией
расщепает! Мы с тобой будем жить: я — без бабы, а ты —
без мужика...
Наталья покачала головой:
— Так-то оно так, но как же царевна-то лягушка?
Неужто ее, страдалицу, на вечные времена бедствовать
оставишь?
Я горестно вздохнул:
— Мне тебя жальче — ты и красивая и хорошая, а
лягушку пусть уж другой расколдует и взамуж возьмет!
Наш разговор прервал дед Михайла. Он вышел на
крылечко и заворковал:
— Наталья, иди в избу! Слава богу, я тебя просватал
и теперь стану пропивать. Не вздыхай глубоко — не от-
даю далеко: хоть за курицу, да на ближнюю улицу, хоть
за воронку, но на родную сторонку, хоть за подожок,
да на свой бережок. Пойдем, пойдем, а то сваты ждут!
Я опрометью бросился домой. На душе было тоскли-
во: хоть волком вой, хоть коровой реви! Такую красивую
и близкую мне Наталью за Бориску выдают...
В избу я вбежал сломя голову и не сказал, а закри-
чал:
85
— Дедушка Михайла звал тетку Наталью домой: про-
дал ее и сейчас сел пропивать!
Я ждал: мои родители возмутятся, но они обрадова-
лись:
— Слава богу, Наталья нашла своего суженого-ряже-
ного, и Бор иска будет с хорошей бабой!
— Погуляем...
— Что молодым подарить? Овцу — жалко... Лучше
денег дадим!
Родители толковали о свадьбе, о подарках, и ни слова
о Наталье! Я лег в постель, но все думал и думал, как
бы помешать свадьбе? Перво-наперво я стал бога про-
сить: «Господи, не вели дедушке Михайле отдавать тетку
Наталью за Бориску! Не вели! Господи, я не хочу, чтобы
Бориска взял тетку Наталью! Что же, господи, молчишь?
Наталью продали, а ты...»
Так я с молитвой и слезами и уснул.
Утром проснулся и услышал голос деда Михайлы:
— Выручай, Иван Ильич! Брагу надо варить, а по-
суды нет. На свадьбе без браги, как на поминках без
киселя. Сделай бочку!
Отец отозвался:
— Ладно, сделаю: ведь мы теперь не только соседи,
но и родные...
Мать спросила:
— Наталья от Бориски не отнекивалась?
Тут я открыл глаза и посмотрел на деда. Он ладонью
бородку ласкал:
— Эх, Анна Лександровна! Сколько кобыленке не
прыгать — хомута не миновать, а он хоть мочальный,
хоть кожаный, но все равно хомут... Сперва-то Наталья
плакала, да ведь кто из девок не плачет? О-бы-ча-й! Де-
вичьи слезы — что утренняя роса...
Я со злостью подумал: «Врешь! Тетка Наталья не по
обычаю плачет».
Мать полюбопытствовала:
— Много ли с жениха кладки взяли?
— Шубу, поддевку, зипун, шаль, валенки, чесанки
с калошами, полусапожки и прошлогоднюю телку...
Отец головой покачал:
— Много же с Бориски содрали!
Дед руками развел:
— Так ведь это не мне, а Бориске же с Натальей!
Заметив меня, дед улыбнулся;
86
— Проснулся, скворчик? Ты что нынче хохлишься?
Иль нездоровится?
Я зло выкрикнул:
— Хохлится наседка!.. Зачем тетку Наталью про-
дал? Она не кобыла... За этот грех тебя Илья пророк
громом расщепает!
Мать ногами затопала:
— Ах, негодник долгоязыкий! Ишь до чего тебя отец
распустил...
Я выскочил из избы. Мне хотелось убежать далеко-
далеко, а лучше всего в лес и там стать грозным разбой-
ником: прийти в село ночью и увести с собой Наталью...
Но в лес я не побежал: вдруг да заблужусь и на ле-
шего или на Кикимору нарвусь? И тогда я решил сде-
латься колдуном! Я знал, что только дьявол научит кол-
довству, и побежал в сенницу. Встал лицом в темный
угол и, дрожа от страха, начал вызывать дьявола:
— Дьявол, подь сюда! Сделай меня колдуном. Дай
мне скорее силу колдуна!
Дьявол не появился и не отозвался.
Подождав немного, я еще раз попросил:
— Дядя дьявол, ты что же молчишь? Сделай меня кол-
дуном, а я тебе заплачу: душу отдам!
Дьявол не появился и не отозвался.
С досады и горя я плюнул в угол:
— Вот тебе, морда поганая! Тьфу, тьфу, тьфу!
Только выбежал из сенницы, появилась Наталья. Мне
было тяжело на нее смотреть, и я отвернулся.
Наталья подошла, заглянула в глаза:
— Сердишься? За что?
— Не на тебя, а на дедушку Михайлу! Он, бессо-
вестный, тебя продал!
И тут я с мольбой взглянул в большие умные глаза
Натальи:
— Христа ради, не выходи за Бориску!
Глаза Натальи затуманились:
— Я бы, Мишенька, не вышла, да ведь не хочется
весь век одной, как былинке в поле на ветру качаться!
— Зачем одной? Давай вместе в лес убежим и станем
разбойниками! Мы в село придем и дедушку Михайлу
напугаем, и он Бориску прогонит...
Наталья улыбнулась:
— И рада бы в разбойники, но атаманы баб не берут!
Нет, мне уж одна дорога — от печи до порога...
87
Я посоветовал:
— Мужиком оденься! Дедушкины портки и рубаху
тоже...
— А косы? Они у меня ниже пояса. Куда мне косы
деть?
Я беспомощно развел руками:
— Да, косы... Косы не спрячешь. Если бы стать кол-
дуном, я бы дедушке Михайле и Бориске... Я бы им!
Наталья кивнула:
— Колдуном хорошо бы...
Я выдал тайну:
— Тетка Наталья, я в сенницу ходил, дьявола просил,
чтобы он меня колдуном сделал... Звал, звал, а дьявол не
пришел и промолчал. Я ему и душу хотел отдать!
Наталья обняла меня и поцеловала:
— Мишенька, голубчик, не надо из-за меня душу гу-
бить! Моя судьба к Бориске в жены идти.
Пришлось согласиться:
— Ладно! Только ты Бориске не улыбайся и не смей-
ся.
88
Опустив глаза, Наталья кивнула:
— Ладно... Пойдем-ка в нашу сенницу: там у нас гора
яблок!
Как ни был я расстроен, а перед яблочной горой не
устоял, последовал за Натальей. Она отперла замок сен-
ничной двери, отворила ее, и нас одели густые яблочные
запахи. Яблоки лежали на полках, в плетухах, корзинах,
на соломе и просто на земле...
Наталья села на большой деревянный ларь:
— Бери, Мишка, яблоки, садись со мной рядом и ешь
на здоровье!
Я выбрал самое большое яблоко и начал грызть. На-
талья задумчиво проговорила:
— Я тебе про вечную любовь расскажу. Про настоя-
щую...
— Ага, расскажи, я послушаю!
НАТАЛЬЯ, СЛОВНО МОЯ
МАТЬ, ВСЕМ СТАНОМ ЗАКАЧА-
ЛАСЬ И РАСПЕВОМ ЗАГОВОРИ-
ЛА:
— Быль это или сказка, не знаю.
Прадеды и деды ее сказывали, а они
тоже от своих отцов, дедов и праде-
дов слыхали. Так складывалась сказка-быль. Она будто
веревочка вилась и до нас с тобой дотянулась!
Давным-давно, а когда, никто не помнит, жил в нашем
селе парень Егран, по прозвищу Левша. На левую руку
он был таким сильным, что коня на землю клал, быка на
колени ставил, а уж на кулачный бой никто с Еграном
выйти не осмеливался!
И жила-была в нашем же селе девушка Варвара. Чер-
нобровая, черноокая, белолицая да румяная — красавица
писаная. Егран Левша и Варвара слюбились и хотели
свадьбу играть, но не все так делается, как задумывается.
В село прискакал царский гонец и стал кричать народу:
«Бе-да-а! Злой враг на русскую землю напал. Мужики
и парни, в поход собирайтесь!»
Егран Левша упрашивал гонца: «Дай два дня сроку —
89
свадьбу сыграю!» Гонец заупрямился: «Нет, не могу цар-
скую волю нарушить».
Так Егран с Варварой и не успели обвенчаться.
Стал Левша с ней прощаться и сказал: «Железо ржа-
веет, медь зеленеет, серебро чернеет, а золото вечно све-
тится. Настоящая любовь, как золото. Если у тебя лю-
бовь вечная, то жди меня, а если нет, выбирай себе дру-
гого жениха!»
Проговорил так и ушел.
Пролетел год, и русская рать вернулась с победой.
Егран же домой не пришел. Варвара стала о Левше вои-
нов выспрашивать, и вот что ей они поведали: «На ши-
роком поле — на степном просторе, где только седой
ковыль-трава под ветром качается, сошлись и встали
друг против друга наша рать и рать ханская. На середину
вышел вражина богатырь и начал над русскимй полками
насмехаться: «Видимо, нет у вас богатыря, чтобы со мной
силами померяться?»
Наша рать молчала: ждала, когда вражина|выхваста-
ется и на языке мозоль набьет...
Немного погодя вперед вышел Егран Лев'ша и так
ответил ханскому богатырю: «Что ты зря языком по
зубам колотишь? Вот я вышел с тобой силами поме-
ряться!»
Ханский богатырь первым наскочил и так Еграна уда-
рил, что тот зашатался, но устоял. Размахнулся Егран,
крякнул, да как супротивника в переносицу хрястнул!
Повалился вражина богатырь, и дух из него вон!
Хан разгневался и послал против Еграна еще одного
богатыря, но Левша и его на землю бросил!
Тут-то и столкнулись, схлестнулись наша рать с хан-
ской, и такая лютая сечь была, что пыль затмила солнце
и по земле реки крови потекли.
Лихо, зло билась наша рать, а Егран Левша впереди
всех. Вражья рать стала пятиться, отступать, но Левша
распалился и гнал и гнал вражин все дальше и дальше
в степь!
Гнал и не заметил, как ханские конники сзади тучей
налетели: аркан на шею набросили и с гиком и свистом
Еграна с собой увели...
Вот что воины Варваре рассказали.
Собралась Варвара в путь-дороженьку, взяла на плечо
суму, а в руку падог и пошла к царю московскому мило-
сти просить — из позорного плена Еграна выкупить.
90
Царь не пожелал мужицкую дочь видеть и через слу-
гу ей передал, что-де у царей не в обычае мужиков из
плена выкупать!
Опечалил царский ответ Варвару. Отец с матерью
утешали ее в горе — не утешили. Родители Еграна уте-
шали — не утешили. Подруги утешали — только сильнее
распечаловали!
Долго Варвара плакала да причитала: «Где ты, мой
любимый друг Егранушка? Быть бы мне ласточкой быст-
рокрылой, полетела бы я по белу свету, нашла бы тебя
живым или мертвым. Если мертвым — похоронила бы по
обычаю, а живым нашла — из плена бы выручила!»
Плакала так Варвара да причитала, а ласточка-каса-
точка на окно и села: «Не тоскуй, не убивайся, девушка!
Жив твой Егран, да вырваться из вражьих рук не может,
а если хочешь стать ласточкой поднебесной и к жениху
лететь, то лети!»
Варвара удивилась и обрадовалась: «Я буду ласточ-
кой!» И только так молвила, сразу стала маленькой-ма-
ленькой и вместо рук увидела у себя крылья. Выпорх-
нула из окна на улицу, сделала над родительским домом
прощальный круг, цвиркнула и улетела.
Долго ли ласточка по свету летала да жениха искала,
об этом старики не говорят, но город ханский нашла.
И высокую башню, в которой русский богатырь томился,
отыскала.
А в ту башню Левшу посадили по велению хана. Он
долго русского богатыря уговаривал: «Переходи ко мне
на службу! Я тебя награжу дорогими одеждами, осыплю
золотом да каменьями драгоценными, женю на своей
младшей дочери и дам за ней в приданое табуны коней,
коров и овец». Егран же ответил хану: «Мы, русские лю-
ди, врагам не продаемся: совесть и честь храним. А не-
веста у меня есть, и твоя дочь, хан, мне не нужна!»
Хан разгневался и велел посадить русского богатыря
в башню.
Вот в той башне, на поднебесной высоте, и увидела
ласточка Егранушку. Он печально смотрел сквозь желез-
ную решетку. Ласточка подлетела и защебетала: цвирк!
цвирк! цвирк!
Она и гнездо стала у окна вить и лепить. Неделю его
строила, а Егран радовался: «Теперь я не только облака
буду видеть, но и веселую ласточку!»
Но Еграна удиьило: ласточка лепила гнездо одна и
91
одна же в нем ночевала. 14 еще больше удивился Егран,
когда ласточка стала носить ему пряди кудели и кон-
ского волоса. Подлетит к окну, по сторонам посмотрит
и кинет узнику ношу.
От скуки, тоски и печали стал Егран из той кудели
и волоса веревку вить. Много дней вил и вышла она
длиною от окна до самой земли!
Пока Егран веревку вил — все о чудесной ласточке
думал, и однажды ему пришла мысль: «Уж не Варваруш-
ка ли ласточкой оборотилась?»
Подумал так и спросил ее: «Ласточка, касаточка моя,
уж не Варварушка ли ты?» Ласточка отозвалась:—,
цвирк! цвирк! цвирк!
Егран уверился, что ласточка — его верная подруга
Варвара. Можно бы из башни бежать, но сил осталось
мало: железную решетку не сумеет одолеть!
Сказал об этом ласточке: «Спасибо тебе, Варваруш-
ка, за верную любовь, но твои хлопоты напрасны: за-
морили меня тюремщики — не осилю я теперь железную
решетку из окна выломать!»
Ласточка улетела. Вернулась только к вечеру и при-
несла руно гороха. И опять целыми днями трудилась: го-
рох Еграну носила.
Сколько времени она Еграна кормила, старики тоже
не знают, но только сил он набрался и однажды сказал:
«Варварушка, этой ночью я убегу! Утром ищи меня
в степи».
Наступила ночь, и ханские стражи уснули. Им нечего
было сухотиться о своей службе: из высокой башни еще
никто никогда живым не выходил — выносили только
мертвыми!
Стал Егран оконную решетку выламывать. Раз рва-
нул — решетка не пошелохнулась. Второй раз рванул —
едва пошатнулась. Третий раз рванул — решетка пода-
лась. Четвертый раз рванул — решетка вылетела!
Егран привязал один конец веревки к двери, а второй
опустил из окна к земле. Схватился за веревку и стал
по ней спускаться. Невдалеке залаяла собака, и ей другие
отозвались. На кого они лаяли? А может, внизу, у стен-
то, ханская стража ходит?
Спустился на землю Егран и прислушался: ни шоро-
ха, ни шепота, и псы умолкли. Ползком выбрался из го-
рода и в степи на ханские табуны набрел. Поймал коня и
на нем по степи поскакал!
92
До самого утра беглец ехал. Сильно конь устал, и Ег-
ран остановился — дал коню передохнуть, потом снова
поехал. Ехал, а ласточка над ним кружила и все щебе-
тала...
Ханская же стража утром спохватилась — русского
богатыря в башне нет! Донесли об этом хану. Тот разъ-
ярился и велел за беглецом снарядить погоню из лучших
наездников.
Самых быстроногих коней оседлали они и в степь
помчались. Летели птицами — только ковыль-трава под
конскими копытами пригибалась, и перед закатом солн-
ца стали Егранушку настигать. Куда было ему деться?
Степь гладкая — все как на ладони видно!
Егран сильнее погнал коня, подъехал к огромному
озеру, но и здесь негде было ему укрыться...
Отпустил Егран коня, кинул в озеро шапку, сломал
длинную камышину, взял конец ее в рот и в озеро лег.
Лежал и через камышину дышал...
Наездники к озеру подскакали, увидели на воде шап-
ку и рассмеялись: «Русский богатырь — глупый богатырь,
через это озеро поплыл и утонул. Во всем ханстве нет
пловца-молодца, который бы великое озеро одолел!»
Тут один из наездников забахвалился: «Жаль, что
русский богатырь утонул! Был бы он живым, я бы ему
в самое сердце стрелу послал!» Сказал так, достал из
колчана стрелу, наложил на лук, натянул тетиву и в про-
летавшую ласточку выстрелил. Дзинькнула тетива, свист-
нула, запела стрела и вонзилась ласточке в левое крыло.
Ласточка в озеро упала, но не утонула: стрела плыла
и на себе ласточку держала! Наездники похвалили луч-
ника за верный глаз и меткую руку и поскакали в свой
город.
Егран долго лежал на дне озера и наконец решил:
ханские наездники, наверно, далеко ускакали, но куда?
Осторожно голову из воды поднял, осмотрелся: дале-
ко-далеко по степи наездники мелькали.
Вышел Егран на берег, глянул в вечернее небо, ла-
сточки там не увидел. Кинул взгляд на озеро — по воде
стрела плыла, а на ней ласточка лежала. Егран бросился
в озеро, подплыл к ласточке, взял ее, вынул из крыла
стрелу: «Будешь живой, Варварушка! До нашей свадьбы
крылышко заживет».
Ласточка у Еграна на ладони лежала, еле голову дер-
жала и совсем тихо цвиркнула: цвирк!..
93
Шел-брел Егран в родные края и раненую ласточку
на ладони нес, а в холодные дни и ночи у сердца согре-
вал.
Сколько Егран до нашего села добирался, об этом
старики не сказывают, но домой вместе с Варварой вер-
нулся. Хотя они и были молодыми, но с горя и страданий
так поседели, что родные их еле узнали. А у Варвары
левая рука высохла — будто плеть висела...
Егран с Варварой свадьбу сыграли и так потом долго
и дружно жили, так друг дружку любили, что всем бы
того пожелать!
Вот, Мишка, и вся сказка-быль про вечную любовь.
Хочешь — верь, не хочешь — не верь: какую я слыхала —
такую и тебе рассказываю...
Наталья умолкла, а я так заслушался и задумался, что
и о надкушенном яблоке забыл!
Наконец я очнулся, и Наталья поднялась:
— Ну, Мишенька, мы с тобой посидели, покалякали,
как меду напились, и пора по домам, а то нас с тобой
искать станут!
Я подал Наталье руку:
— Прощай! Если за Бориску раздумаешь, то я буду
кормить!
Наталья улыбнулась:
— И в кого ты, Мишка, родился? Жалливый... За
другого человека готов душу отдать!
— Как в кого? В тятьку с мамкой. Они меня не в ка-
пусте нашли, а сами выродили!
— Ну дай тебе бог хорошую жену и с ней вечную
любовь и согласие!
ОДНАЖДЫ УТРОМ РОДИ-
ТЕЛИ СТАЛИ СОБИРАТЬСЯ НА
НАТАЛЬИНУ И БОРИСКИНУ
СВАДЬБУ. Мать припрятала в под-
полье самовар, чугуны, одежду, по-
суду, а потом осмотрелась и ска-
зала:
— Остаются иконы... Если и их
спрятать? Да неужто у воров на святые иконы руки по-
дымутся? Ладно, пусть остаются!
94
И, заторопившись, сказала мне:
— Нынче тебя с собой не возьмем: народу уйма и
могут задавить!.. Завтра гулянье у дедушки Михайлы,
гостей придет поменьше и тогда... Только куда же тебя
сейчас деть?
И окликнула отца:
— Иван, сведи Мишку к Фадичкиным: пусть с ихней
плоймой побудет!
Отец взял меня за руку, и мы вышли из избы. На ули-
це толпился народ. Девки и бабы заглядывали в окна
избы деда Михайлы и шептались.
— Тять, девки с бабами что тут?
— Наталью глядят. Ее к венцу собирают...
Поставив меня на завалинку, отец сказал:
— Гляди на Наталью: последний раз ее девкой ви-
дишь — нынче она обабится!
95
Я прильнул к окну. В избе тоже было много баб, де-
вок, старух. Они, будто мухи, вокруг Натальи вились и
о чем-то жужжали, а она стояла бледная, словно не
живая, но, заметив меня, улыбнулась. Я помахал ей ру-
кой, и мы с отцом пошли к Фадичкиным.
У Максима Фадичкина была, собственно, не изба, а
избенка: ветхая, кривобокая, с двумя маленькими окон-
цами и, чтобы не продувал ветер, вымазанная глиной.
Когда мы подходили к избенке, то увидели ее хозяина —
Максима Андреевича: задрав голову, он смотрел в небо.
Я тоже голову задрал. С печальными криками улетали от
нас в теплые страны стаи птиц. Отец тихо проговорил:
— Максим Андреич, мы с бабой на свадьбу уходим, а
мальчишку оставить не с кем. Пусть бы с твоими молод-
цами поиграл?
Не отрывая взгляда от птиц, Максим отозвался:
— Пусть! Беги, парень, в избу: там Ефимка с Банчей
балаганом тешатся!
Я влетел в избу и растерялся: на подоконниках и на
лавках сидели птицы! Много птиц! Они были сплетены
из ржаной соломки и раскрашены под голубей, воробь-
ев, галок... От одной стены к другой тянулась толстая
нить, и по ней полз рыжий таракан!
Подобравшись поближе, я стал смотреть, как таракан
переступал ножками и вот-вот мог упасть! Но не падал,
а чем ближе к стене, тем шел быстрее и смелее. Наконец
он добежал до стены, и Ефимка с Банчей захлопали в ла-
доши:
— Мо-ло-дец!
— Хороший балаганщик!
Ефимка посадил таракана в ящик стола и запер:
— Сиди, рыжий!
Заметив на моем лице недоумение, Ефимка поворо-
шил разлохмаченные волосы и смущенно улыбнулся:
— Я этого таракашка из села Скопина принес...
— Из Скопина? А ваши тараканы по нитке не умеют
ходить?
— У нас тараканы не живут!
Банча добавил:
— Жрать нечего — подыхают!
Я спросил:
— Кто вам птичек дал?
Ефимка гордо отозвался:
— Сами сделали!
Я
Он вытащил из-под лавки лукошко и стал из него
вынимать и на подоконники и на лавки ставить игруш-
ки-самоделки: зайцев, лис, медведей, собак, царей, попов,
мужиков...
Ванча принес из сеней ведерко глины:
— Гляди, Мишка, как я мышку сделаю!
И на моих глазах из кусочка сырой глины родилась
остроносая, ушастая, хвостатая мышь. Тут я вспомнил
рассказ матери, как дьявол слепил первого человека из
глины и земли. Вспомнил и на себя подосадовал: «Что
же я не спросил: кто птиц и зверей лепил? Бог или дья-
вол?»
Только я так подумал, а Ефимка как крикнет:
— Эх, растяпы мы! Надо в церкву бежать: поглядеть,
как Бориску с Натальей будут венчать...
Он, а за ним и Ванча собрались, и мне пришлось оде-
ваться.
То скороходью, то трусцой мы добрались до церкви.
Там было столько народу, что, казалось, и руки не про-
сунуть, но Ефимка, словно смазанный жиром, уж про-
скользнул в толпу и нас за собой тянул. Скоро мы очу-
тились возле аналоя — такой высокой тумбочки и тут
натолкнулись на мою мать. Она схватила меня за ворот-
ник и сердито спросила:
— Ты зачем здесь?
— Я не сам, а Ефимка с Ванчей притащили...
— Тогда стой смирно!
Священник отец Николай Модератов нахмурил тол-
стые брови и сурово спросил Бориску:
— Согласен ли ты, раб божий Борис, взять себе в же-
ны рабу божию Наталью?
Бориска торопливо, точно кто у него невесту пере-
хватывает, ответил:
— Согласен...
Священник и Наталью спросил:
— Раба божия Наталья, согласна ли ты взять себе
в мужья раба божьего Бориса?
Мне показалось, что в церкви все стихло. Так, навер-
но, и было: парни с девками ждали слова Натальи! Я
чуть было не крикнул: «Да откажись ты от него! Отка-
жись, мы будем с тобой жить!» Но я не осмелился крик-
нуть и чуть не заплакал, когда Наталья еле выдавила:
— Согласна...
Тут в церкви запели, загудели, а чего пели и почему
4 М. Суетное
97
шумели, и я не понял. Пели «Исайя, ликуй...» Кто такой
был Исайя, и зачем ему надо ликовать? Пусть бы Бо-
риска ликовал: он Наталью в жены забирал!
Я так над всем этим задумался, что и не заметил, как
окончилось венчание и очнулся только тогда, когда
Ефимка дернул меня за рукав:
— Побежим домой!
Остаток дня Ефимка с Банчей учили меня лепить
игрушки. Я делал плохо, неумело, но ребята подбадри-
вали:
— Получается!..
Когда стало смеркаться, Ефимка спросил:
— Мишка, ты есть хочешь?
О еде я забыл, а как только о ней заговорили, так
почувствовал жестокий голод и сознался:
— Хочу...
Банча похвалился:
— У нас пареная свекла: язык проглотишь!
Ефимка принес нам по одной свеклине:
— Ужинайте, но хлеба нет и не просите!
Свекла была кроваво-красной и сладкой, будто медо-
вой. Я спросил:
— А мы перед ужином почему не молились?
Ефимка усмехнулся:
— Кабы хлеб ели, а то свеклу!
И тут я вспомнил: у меня же в кармане горбушка
хлеба! Мать положила...
Я вынул горбушку и положил на стол:
— Вот, ешьте!
Ефимка с Банчей словно зачарованные смотрели на
хлеб, но в один голос отказались от него:
— Ешь сам, мы по горло сыты!
Я клялся и божился, что тоже сыт, и предложил раз-
делить горбушку на троих. Банча сдался:
— Ефимка, режь!
Тот прищурил глаз, прицелился и ножом расхватил
горбушку на три равных кусочка.
Хотя мы и изрядно были голодны, ели неторопливо,
степенно. Хлеб был так вкусен, что окажись в это время
на столе целый каравай, мы бы и от него крошек не оста-
вили!
Поужинав и утерев рукавом рот, я хотел было побла-
годарить бога, но на божнице вместо иконы стояла пу-
стая рамка. Банча улыбнулся:
/
98
— Икона упала и раскололась...
Ефимка снял с божницы рамку и две дощечки. Иа
каждой из них виднелось по глазу и по половине носа,
губ и бороды. Ефимка вставил дощечки в рамку: бог на
иконе получился кривоносым и кривогубым, но все рав-
но это был бог, и я смиренно проговорил:
— Благодарю тебя, господи, за то, что насытил нас
хлебом насущным!
Ефимка с Банчей фыркнули:
— Ты, Мишка, как дьячок: не дать ли тебе за молит-
ву пятачок?
— Чем он нас насытил?
— А вы разве не сыты?
Ребята смутились:
— Нет, сыты, но...
— Бог на вас осердится и молнией в щепкй расщё-
пает!
Вошел Максим:
— Холодновато стало!.. Вы, ребята, чего-нибудь ели?
Ванча и Ефимка в один голос ответили:
— Ели, ели! И тебе свеклину оставили...
Максим подошел к шестку, достал из чугунка свек-
лину, повернулся к нам спиной и начал есть. Ел и го-
ворил:
— Птицы улетают... Я тридцать три стаи насчитал.
Больше гуси и утки летят. Грачи позднее тронутся...
Я внимательно наблюдал за Максимом и заметил: ни
до еды, ни после он даже лба не перекрестил, и я поду-
мал: «Такой же ветродуй, как и мой тятька!»
Ребята принесли из сеней соломы, положили ее на
пол, устроили постель и, не помолившись и даже не пе-
рекрестившись, легли:
— Мишка, лезь сюда!
Я молча лег между братьев, и Ефимка зашептал:
— У нас всегда весело! Только тятька нынче что-то
затуманился, а в другие дни он с нами играет. Он и мам-
ка нас никогда не бьют. А тебя бьют?
— Бьют...
Ефимка хотел еще что-то сказать, но в дверь сильно
постучали. Максим отозвался:
— Слышу! Это ты, Иван Ильич?
— Я за сыном...
Одевшись, я выскочил из избушки. Отец покачивал-
ся и никак не мог взять меня за руку. Я спросил:
4*	99
— Тетка Наталья плакала?
Ответила мать:
— Это о чем же ей плакать-то? Она девичьи слезы
перед венцом выплакала, а бабьего горя еще не хлебы-
вала!..
РОДИТЕЛИ МЕНЯ НЕ ОБ-
(I wLv>МАНУЛИ. На следующий день,
II	как только у деда Михайлы бабы
\	/]	отстряпались, так мы собрались
и стали наряжаться кто во что
хотел. Отец где-то раздобыл сол-
датскую одежду и нарядился урядником. Прицепил де-
ревянную саблю и заткнул за пояс деревянный револь-
вер. Авдотья нарядилась сельским старостой и навеси-
ла себе посконную бородищу. Еще несколько баб и му-
жиков нарядились, и только моя мать отказалась:
— Какая есть — такой и пойду! Ни бога, ни людей
не обману...
Дед Михайла ничего на это не сказал, а только по-
морщился и спросил:
— Где же сыщик? Без него не ищут...
Мне тоже хотелось нарядиться, и я робко попросил:
— Дедушка, я буду сыщиком?
— Валяй, Мишка!
Отец сажей нарисовал мне большие усы, но я просил
рисовать и бороду.
Мать сердито отрезала:
— Хватит тебе и усов! Они мужику в честь, а боро-
да и у дьявола есть...
Дед еще раз оглядел нас и прослезился:
— Люди добрые, идите к вору Бориске, найдите у не-
го мою Натальюшку и сюда приведите! И Бориску при-
ведите: я сам ему наказание придумаю.
По щекам и носу деда струились слезы. Я рассер-
дился:
— Что ты плачешь? Как поп Семен: рубли в карты
проиграл и стал грошиками-копеечками собирать. Сам
тетку Наталью продал, а теперь плачешь!
100
О попе Семене, конечно, не я придумал: так говари-
вал отец, а я эти слова вспомнил и сказал. Все засмея-
лись:
— Вот, дед, как тебя сыщик-то подколол!
Дед шумно вздохнул:
— Устами младенцев глаголет истина... Ладно, я ви-
новат, но только Наталью приведите, и я ее из дому
больше не выпущу!
Пришлось обещать:
— При-ве-дем!
Мать щипнула меня за руку:
— Ты вперед взрослых с разговорами не суйся и
языку воли не давай! Мал еще...
И вот наша команда двинулась на соседнюю улицу.
Впереди — урядник, за ним — староста, сыщик и поня-
101
тые. Шествие замыкал гармонист. Он старательно тер-1
зал гармонику, а староста Авдотья пела и приплясывала.
Ух и тяжела она была! Так ногами била, что земля гу-
дела:
Попляшу я, попляшу —
Попляшу да топну:
Неужели подо мной
Перерубы лопнут?
Потом все запели «Коробочку» и с ней шли до сле-
дующей улицы.
Борискин дом стоял у моста через речку Москалей-
ка. Я в этом доме бывал много раз и потому сразу его
узнал. Мечтал с ходу в дом ворваться, но на крыльце
появился дед Сергей — отец Бориски. Разведя руки, дед
задержал нас:
— Что за люди?
Урядник рявкнул:
— Прочь с дороги, с обыском иду!
Дед испугался:
— С обыском? Я отродясь чужой соломины не брал...
И чего же и кого же ты, господин урядник, ищешь?
Тот ехидно отозвался:
— Глядите, добрые люди, на этого старого притвор-
щика! У деда Михайлы Тиманкова девку для сына Бори-
са украл и теперь делает вид, что, мол, я — не я и ло-
шадь не моя и я не извозчик! А ну-ка, посторонись, а
то...
И отец, как всамделишный урядник, покрутил кула-
ком перед носом деда. Тот залебезил:
— Нет у меня в доме чужого человека — все свои:
мною рожденные или в церкви венчанные и богом на
веки-вечные соединенные! Можешь, урядник, пойти
к попу и в церковной книге поглядеть...
Подняв ведро с водкой, дед Сергей улыбнулся:
— Выпейте, господин урядник! И вы, господа поня-
тые, и староста тоже! Тебе, урядник, первую чарку...
Я дернул отца за рукав:
— Не пей, дедушка Сергей тебя обдуряет!
Отец головой мотнул:
— Господин староста, и вы, понятые, мы водку пить
не станем, а начнем обыск!..
Все с этим согласились, вошли в избу и стали На-
талью искать. Обшарили углы, чулан, подполье и на-
102
прасно! Дед Сергей с Бориской стояли в сторонке и
ухмылялись, а урядник недоумевал:
_ Либо ты, хозяин, колдун и наши глаза в сторону
от Натальи отводишь, либо ее у соседей или под мостом
на Москалейке спрятал...
И скомандовал:
— Сыщик, на тебя вся надежда! Ищи!
Я еще раз слазил в подполье, заглянул на печь, на
полати, но Натальи не было! Встал среди избы, ози-
раюсь и замечаю: висящий в углу тулуп почему-то чуть-
чуть шевельнулся. Из-под тулупа показался носок жен-
ского полусапожка. Я нагнулся и попытался полусапо-
жок приподнять, но он даже не сдвинулся с места!
Просунул руку под тулуп, а там чья-то нога! Стал ее
щекотать, и из-под тулупа с визгом выскочила Наталья:
— Мишенька, это ты? Спасибо за выручку, а то бы
я тут пропала!
Урядник рявкнул:
— Вот, хозяин, мы и вывели тебя на чистую воду!
Что же, в клоповник посадить или помиловать? Ладно,
арестую Бориску и к деду Михайле отведу, а ты будешь
свидетелем!
Вся компания с шумом села за столы:
— Теперь, хозяин, давай взятку, а то засудим!
Напировавшись да набражничавшись, команда под-
нялась, и тут я отнял у отца револьвер:
— Арестанта надо караулить, а ты уж качаешься!..
Староста Авдотья вывела всех на улицу: впереди
поставила Бориса с Натальей, за ними — меня, потом
дедушку Сергея с супругой, и мы повели арестованного
к деду Михайле. Я держал револьвер наготове и покри-
кивал:
— Иди, иди, арестант, а то как стрельну!
Он достал из кармана горсть карамелек и протянул
мне:
— Господин сыщик, прими!
Я даже ногой притопнул:
— Сам ешь! Вот отведу тебя в тюрьму, и там будешь
конфетками вошей кормить!
Бориска головой покачал:
— Вот это верный служака!
Наталья же исходила смехом:
— Так его, Мишка, так! Ишь. удумал с Нового по-
рядка на Большую улицу девок уводить!
ЮЗ
b *	СВАДЕБНЫЕ ГУЛЯНЬЯ ЗА-
П	КОНЧИЛИСЬ, И ТУТ, КАК НА-
РОЧНО, СЕЛЬСКИЙ СТАРОСТА
V*	СКЛИКАЛ МУЖИКОВ НА МИР-
/	*/	СКУЮ СХОДКУ. Мы с Лаврушкой
.«Лч/7	<	тоже на площадь прибежали и за-
(брались на церковную ограду и пер-
* \-\тч/	выми увидели, как из сельской уп-
равы вышли волостной старшина, староста, урядник и
писарь. Лаврушка крикнул:
— Дядиньки, староста с урядником идут!
Многие мужики посрывали с голов шапки и почти-
тельно замерли. Староста прошел в круг, на все четыре
стороны поясно поклонился и начал речь:
— Мужики! Я собрал вас покалякать о наших нуж-
дах и заботах. За селом — по большой дороге на город
Лукоянов — есть казенный земский мост. Он так хил,
что от лаптя дрожит, а ежели лошадь копытом ступает,
то мост будто в лихоманке трясется. Каждый из нас
по тому мосту на базар ездит и всегда молитвы творит,
чтобы живым остаться и лошадь не загубить. Верно
я сказал?
Мужики откликнулись:
— Верно!..
— Верно-то верно, но почему же уездная земская
управа новый мост не строит? Ждет, когда он прова-
лится?
— Деньги с нас дерут, а моста нет...
Староста дождался тишины и продолжал:
— Я об этом мосте с господином волостным стар-
шиной много раз толковал, но мой глас остался вопи-
ющим в пустыне!
Сходка загалдела:
— У уездного земства рыло в пуху!
— Во-ру-ют!
Урядник словно сыч головой вертел, но высмотреть
крикуна не мог — орали все: бедные и богатые, старые
и помоложе...
Староста оказался между двух огней: опасался про-
тив мужиков идти и страшился волостного старшину и
земство упрекать. Потому-то и схитрил:
104
— Рядом со мной стоит господин волостной стар-
шина. Я его покорнейше прошу растолковать мужикам,
что да почему и как?
Старшина был высоким, худым, седым и очень дол-
гоногим. Подергав реденькую бороденку и по-журав-
линому переступив с ноги на ногу, он вкрадчиво заго-
ворил:
— Эх, мужики-хозяева! Вы тут шумите, галдите,
земство упрекаете, а ведь оно о всем уезде печется —
дел пропасть... Да и с мостом вашим не так все просто:
на него денег нет! А если их нет, то какой же мост на
уме? Мне вот что велено вам сказать: внесите за год
вперед земские сборы и будет вам новый мост! Вы зем-
ство выручите, а оно — вас...
Мой отец крикнул:
— Мы земство выручим, а оно нас, серых мужиков,
выучит!
И сходка бурей заревела:
— Об-ман!
— Дураков ищите!
— Не же-ла-ем!
Старшина, видимо, был опытный и к таким крикам
привычный: терпеливо ждал тишины, но сходка буше-
вала и бушевала, а потом вдруг засмеялась! Легкий смех
перешел в громкий хохот. Старшина изумленно озирал-
ся по сторонам, урядник тоже, а староста с писарем
надвинули шапки на самые глаза и рты варежками за-
крыли...
Я сперва подумал, что мужики смеются над старши-
ной, но в нем ничего смешного не находил и спросил
Лаврушку:
— Они что?
Лаврушка схватился за живот:
— Ха-ха-ха! У дяди Максима Фадичкина па-лец!..
Я посмотрел на Максима. Он стоял рядом с отцом
и не улыбался. Четыре пальца правой руки засунуты
за кушак, а пятый, большой, торчал словно кочедык и
пошевеливался. Палец и палец, но только я на него
глянул, так сразу со смеху покатился:
— Па-лец!..
У нас часто поговаривали, что, мол, Максим может
мертвого рассмешить, но как он это делал — я не знал:
оказалось — одним пальцем!
Так вот, сходка будто с ума сошла, и старшина рас-
105
терялся, а растерявшись, стал науськивать на мужиков
урядника. Тот и без этого зачинщика искал, но найти
не мог: хохотали все!
Наконец урядник почему-то накинулся на моего
отца:
— Что ржешь? Что? «И-го-го-го!» В клоповник за-
хотел?
Отец был до болезненности самолюбивым и такого
оскорбления не смолчал:
— А ты, урядник, мной хоть пол мой, но мочалкой
не обзывай!
От такой непочтительности урядник даже взвизгнул:
; Я тебе покажу «мочалку»! Марш в клоповник!
В другое время кто-нибудь выдал бы Максима, а
сейчас мужики продолжали хохотать: одни схватились
за животы, корчились; другие — словно пьяные, держа-
лись друг за дружку, чтобы не упасть; третьи — иссме-
106
явшись до изнеможения, бессильно опустились на землю
и только выли:
— О-о-о-о-о-о-о!..
Мы с Лаврушкой спрыгнули с ограды и пошли за
моим отцом. Урядник тащил его за рукав и ругал. Отец
упирался и хрипел:
— Не пой-ду-у! Не своебышничай, а то царю пожа-
луюсь! Караул закричу!
Тут и я не сдержался и закричал во весь голос:
— Отпусти тятьку! Ка-ра-у-ул, урядник тятьку
уводит!
Урядник ткнул отца кулаком в подбородок, да так,
что зубы щелкнули:
— Марш домой! Не вздумай народ мутить, а то я те-
бя в Сибирь упеку!
Отец круто повернулся и пошел было к площади,
но там были только старшина, староста и писарь —
мужики разбежались. Отец опустил голову и зашагал
к дому.
Максим Фадичкин стоял у угла своей избенки. Мы
с Лаврушкой ожидали неприятного разговора, но вместо
этого отец подошел и сказал:
— Спасибо, Максим Андреич, за выручку! За палец
твой спасибо! Платили бы мы земским жуликам, а те-
перь они к нам не сунутся: казенный мост сами станут
строить...
— Так-то оно так, но ты, Иван Ильич, один за мир
пострадал!
Отец отмахнулся:
— Кому-нибудь надо и за правду страдать...
Сказав так, он направился в сторону лавочки Васи-
лия Трусова.
Я окликнул:
— Тять, ты куда?
Отец оглянулся:
— Чего-нибудь в лавочке куплю...
Я помчался домой и обо всем рассказал матери. Она
заохала, закрестилась:
— Ах, господи! Кого мимо, а нашего отца всегда
в рыло...
— Тятька уряднику грозил: «Царю пожалуюсь!»
— Нашел кому жаловаться! Царь-то из-за своего
плетня все равно ничего не увидит и не услышит...
А ты, Мишка, почему с отцом в лавочку не пошел? Ведь
107
он сейчас с кем-нибудь схлестнется, водки напьется и
спьяну-то к уряднику пойдет!
Торопливо одевшись, мать взяла меня за руку:
— Пойдем отца искать! Меня не послушается, так
тебя постыдится и домой придет...
Мы поспешили в лавочку. Лавочник оказался за при-
лавком. Мать робко спросила:
— Василий Иванович, мой мужик к тебе не за-
ходил?
— Нет...
— Урядник его облаял и прибил. Другие мужики и
не такое стерпят, а мой-то уж больно обидчивый да
ершистый!
Лавочник шумно вздохнул:
— Значит, щука на ерша наскочила? Время-то боль-
но жесткое: надо бы Ивану меньше ерепениться!
Мы с матерью вернулись домой ни с чем.
Ночью она почти не спала, несколько раз прини-
малась молиться.
Мы ждали отца еще день и еще ночь и все напрасно.
Мать водила меня по родным и у них искала со-
чувствия:
— Иван пропал и весь капитал с ним! Двенадцать
Рублев... Либо мужика ограбили и убили, либо сам в ка-
кой-нибудь омут кинулся!
Не все родственники нам сочувствовали. Сводный
брат отца, тоже Иван, по прозвищу Лапша, встретил нас
насмешкой:
— Или дурная скотина со двора убежала и пропала?
— Иван пропал...
Лапша головой покрутил:
— Ой, сколько же в Ваньке навозу-то! Подумать
только: на урядника обиделся! Да урядник-то для кого
старается? Святое дело делает: царю-батюшке служит...
Каждое слово Лапша сопровождал ударом падога
в половицу: будто старался свои слова нам в головы
вколотить:
— Урядник у нас смиренный, а то бы нагайкой, на-
гайкой, нагайкой!
Мать вздохнула:
— Не больно смирный: Ивана кулаком в рыло...
— В рыло? Мало, мало!..
Дед Герасим Кладов, лысоголовый, светлобородый,
жирнощекий старик, елейно говорил:
108
— Твой Ванька в отца пошел и еще в деда. У тех
разбойная кровь в жилах бунтовала, и у этого кипит.
Огонь! Порох!.. Надо жить, как царь и бог велят: тише
воды, ниже травы... Тихого мужика не токмо урядник —
собака не облает. Эх, мне бы Ванькин талан и золотые
руки! Я большой капитал бы сколотил...
Дед неожиданно прервал словолейство, схватил ме-
ня за подбородок и глубоко заглянул в глаза:
— Растешь? Отец-то у тебя гордыня!
Мне было обидно за отца, и я зло выкрикнул:
— А у тебя голова пестом!
Мать шлепнула меня по затылку:
— Ты что мелешь?
— А он зачем тятьку ругает?
Дед сделал вид, что не обиделся, ладонью по лыси-
не провел:
— С моей головой жить способнее: дождичек по-
сыплется — водичка с лысины на все стороны скатится.
Ты, Мишка, с отца пример не бери... На-ка я тебе го-
стинчика дам!
И принес мне кусок конопляного жмыха:
— Ешь! Когда он горячий, из-под пресса, то
объедение... Теперь-то, конечно, я жмыхом корову
кормлю... Ты, Мишка, приходи ко мне на маслобойку,
будешь лошадей по кругу гонять и горячий жмых есть!
Я был голоден и жевал сухой жмых с удовольствием.
Ел и на божницу поглядывал. Там, на одной иконе,
уряженной бумажными цветами, бог был такой же
лысый, как и дед Герасим. Я осмелел и спросил:
—- А почему у вас бог без волос? Наш с волосами!
Мать щипнула меня:
— Молчи! Ну что ты какой совкий?
Дед прикрикнул на мать:
— Чего ты на него шипишь? Дите хочет знать, и ему
надо раскумекать. Бог-отец потому и лыс, что старый...
Вот я старый и тоже лысый!
Я еще спросил:
— Ты, дедушка Герасим, скоро умрешь?
Он вздрогнул, посерел, нижняя губа отвисла:
— Ум-ру? Все умирают, и я когда-нибудь...
Сравнив лысину деда и бога-отца, я сказал:
— Бог старее тебя и скорее умрет!
Дед вспыхнул:
— Вольница языкатая! Бог никогда не умрет, на то
109
он и бог, а не твой отец или не я!.. А ты, Анна, сына-то
больше наставляй, не то в ересь впадет!
Я дерзко заметил:
— Раз бог никогда не умрет, так чего же он лысеет!
Мать схватила меня за воротник и буквально вытрях-
нула из дедушкиного дома:
— У-у, ветродуйское племя! Лезешь везде с язы-
ком-то!..
От деда Герасима мы шли к сводной сестре отца —
тетке Фешке Жильцовой, и я вспомнил о родительской
крови:
— Мам, почему у тятьки кровь разбойная?
— Что ты нынче выдумываешь?
— Не я, а дедушка Гераська сказал...
Мать отмахнулась:
— Да ведь он сам разбойник!
— Настоящий?
— А то какой же еще! Разбойник и все!
Я обрадовался: ни у кого из мальчишек нет в родне
разбойников, а у меня есть!..
Мать продолжала:
— Твоя.бабушка говаривала, что половина наших
майданских мужиков под рукой атамана Емельки Пу-
гачева разбойничала. Емельку-то царица Катерина пой-
мала и в Москве казнила: сперва руки отрубила, а по-
том — ноги и в последнюю очередь — голову. Тогда же
наших мужиков-разбойников под конвоем в село при-
гнали и тут щипцами ноздри вырвали!..
Тетка Фешка нашу беду приняла близко к сердцу:
обошла улицы и у многих спрашивала, не видели ли
Ивана? Никто отца после сходки не видел.
Дед Михайла Тиманков, Бориска, дедушка Алексей
Миклашин и Ганька Егранов ходили на пруды, в них
отца искали, но безуспешно.
На четвертый день отец тоже не появился и мы по-
шли к уряднику.
Урядничиха нас в дом не пустила:
— Нашлепаете лаптищами-то! Сидите на крыльце
и ждите...
И мы сидели долго-долго! Наконец урядник вышел:
лицо красное, жаркое. Не взглянув на мать, спросил:
— Чего тебе надо?
Мать бухнулась на колени и меня за собой потя-
нула:
по
— Мужик пропал! Как ты его на сходке острамил и
по рылу кулаком стукнул, так с того часу домой глаз
не кажет. Сделай милость, поищи!
Урядник посвистел, ногой поплясал:
— Если не умер, то найдется!..
Когда мы вернулись домой, то застали в избе полный
разгром — будто Мамай побывал... Самовар, чашки, лож-
ки, стаканы — все порублено, поколото, разбито, рас-
топтано. Мать во весь голос завопила:
— Ка-ра-у-ул! Ка-ра-у-ул! Кто это сделал? Не
отец ли?
На крик прибежали соседи и, как глянули на раз-
битую посуду, так и ахнули:
— Господи, что это такое?
— Ах ты, батюшки! Неужто кто вам мстит?
— Может быть, Иван Ильич с горя...
Дед Алексей Миклашин сбегал за урядником. Тот
пришел быстро, посмотрел, какую-то бумагу написал
и ушел.
Соседи посочувствовали, повздыхали и разошлись.
Мать стала убирать битую посуду, но тут под окнами
крикнули:
— Эй, хозяйка, принимай мужа!
Мать словно бумага побелела, ноги подкосились и
упала! Я тоже завопил:
— Тятька! Тя-тень-ка!
Дверь открылась настежь, и в избу влез дьякон: он
нес на руках отца:
— Не шумите, Иван Ильич жив и здоров! Я в Мам-
леево ездил и там пропащего нашел: под забором
лежал...
Мать поняла, что отец жив, и кинулась выворачивать
его карманы:
— Все, что ли, денежки-то прокутил или с рублевку
осталось?
Карманы оказались пустыми, и мать завыла:
— Под ко-рень ра-зо-ри-ил! Под корень...
Когда же отец немного очухался, мать спросила:
— При тебе были деньги... Хоть бы с рублевку
оставил!
Отец вынул из-за пазухи деньги и отдал матери:
— Не ной, все целы! Эх, Анна, я словно шустрый
воробей в клетке бьюсь, перья с меня летят, а на волю
не вырвусь! И ты в этой клетке сидишь, да ее не ви-
111
дишь... Пусть мы бедные, незаметные, но ведь люди
же! Люди, Анна, и ни библия, ни евангелие не велят
урядникам бить мужиков, а нас словно собак лупят!
Мать обняла отца:
— Иванушка, я давно тебе толкую: смирись перед
волей божией! Покорись! Кому что на роду написано
испытать, то и будет... Без тебя какой-то разбойник
нашу избу опустошил: всю посуду перебил и растоптал!
Кто? Не твой ли братец Митрошка? А может, Аксинья?
И с этим мирись: без воли божьей Митрошка или
Аксинья не стали бы посуду крушить!
По щекам отца медленно поползли две крупные
слезины:
— Всю жизнь по чужой воле живу: по божьей, по
царской, по барской, поповской, урядниковской, Ста-
ростиной... Когда же я буду по своей-то воле жить?
Эх, вырваться бы из этой клетки... Все брошу, в город
уйду!
Мать не повысила голоса, а возразила тихо, сми-
ренно:
— В городе не лучше! Вон Андрей Столбов сказы-
вал, как люди без работы маются и голодают... В селе-то
картошка своя, лебеда, грибы, а в городе хоть шаром
покати — укусить нечего: зубы на полку клади — все
равно им без дела лежать!
В ЭТУ НОЧЬ Я СПАЛ ХО-
РОШО, А УТРОМ ПРОСНУЛСЯ
И ИСПУГАЛСЯ: МАТЬ СТОЯЛА
У ПОРОГА С СУМОЙ НА ПЛЕ-
ЧАХ!
— Мам, ты не милостынки
идешь собирать?
— Нет, сынок, до этого еще не
дожили!
Отец озабоченно проговорил:
— В два конца — двадцать четыре версты! Туда-то
еще так-сяк, а уж оттуда с ношей ухайдакаешься. По-
едем на лошади?
112
Мать отмахнулась:
— Из-за этого-то пустяка Гнедка гнать и мучить?
Я вон в какую даль — в монастырь пешей ходила, а тут
рядом... Куплю чугуны, чашки, ложки...
У меня отлегло от сердца: оказывается, мать шла не
милостыню собирать, а в город Лукоянов посуду поку-
пать...
После ухода матери отец спустил с чердака желез-
ную печку:
— Зима с самого первого дня начинает злиться —
будем печку топить!
Я вспомнил слова дедушки Герасима Кладова и
спросил:
— Тять, у тебя кровь разбойничья?
— Кто тебе такое смолол? — изумился отец.
— Дедушка Гараська Кладов...
— Да почему же он так говорил?
— Не знаю. Он про кровь сказал, а мамка мне го-
ворила, что наши мужики были в шайке Емельки Пу-
гачева. За что им царица носы щипцами изломала.
И твой дедушка в разбойниках был, и ему Катерина
ноздри вырвала!
Отец невесело улыбнулся:
— Вон о чем разговор-то 1Йел! Был ли мой праде-
душка у Пугачева — не знаю, а если и был, то в этом
ничего плохого! Пугачев не разбойник...
Теперь мой черед пришел удивляться:
— Как не разбойник?
Отец долго молчал, только бровями шевелил и на-
конец ответил:
— Пугачев Емельян Иванович был мужицким ца-
рем. Помещиков вешал, чиновников. Попов тоже... Вот
и думай, кем он был!..
Больше отец ни словечка не сказал и молчал, и мол-
чал. Мне стало скучно, и я оделся и побежал к Фадич-
киным.
Дома оказался только Максим. Он разбирал на столе
куски хлеба и раскладывал их в разные решета.
Я спросил:
— Это милостынки?
Максим слегка смутился:
—' Угу?.. Ты к Ефимке с Ванчей? Ищи в поле ветра!
Они с матерью в село Чиргуши ушли. Как говорится:
«Наши воробушки — на чужой сторонушке, по селам
U3
летают — себе корм добывают». На-ка вот сухарик по-
грызи: такого ты еще, наверное, не едывал — чистый
ситный!
Сухарь и вправду был вкусным и хрустел точно
сахар.
Я несмело молвил:
— Мне тоже хочется милостыню собирать, но тять-
ка не пустит!
Максим усмехнулся:
— «Собирать...» Об этом лучше не думать! Мило-
стыню выпрашивать — нужно большое терпенье, а ваша
порода гордая...
Я перебил:
— У нас разбойничья кровь. И еще кровь мужицко-
го царя Емельяна Ивановича Пугачева: он помещиков
и попов вешал!
Испуганно озираясь, Максим прошептал:
— Ты, Мишка, если хочешь жить, никому о Пуга-
чеве так не говори! Знаешь, а молчи, не то урядник
схватит, в уездную тюрьму запрячет и там клещами
язык вырвут! Понял?
Хотя я ничегошеньки не понял, но вспомнил, как
бог у людей языки отнимает, и подумал: «Он, наверно,
клещами-щипцами их рвет?»
А Максим, будто бы и не было разговора о Пуга-
чеве, сказал:
— Я тоже иногда хожу милостыню собирать. Под
окно подойду и жалобно тяну: «Подайте несчастному
человеку милостынку Христа ради!» Хозяин дома из
окна выглянет, бородой тряхнет и тявкнет: «Бог по-
даст! » Меня зло разбирает — готов хозяину-скупердяю
в бороду плюнуть, но не шумлю, не хмурюсь, а низко
кланяюсь и смиренно отвечаю: «Спаси тебя господь,
хозяин!» Почему я так говорю? Если хозяин в этот раз
не подал, то в другой раз может подать...
Дожевав сухарь, я побрел домой. Из трубы нашей
избы валил дым. Значит, отец топил железную печку.
Но почему дым желтый?
Прежде чем войти в избу, я прильнул глазом к окну:
отец стоял на коленях и бондарным топором, точно
секирой, рубил книгу и обрубки бросал в печку. Я при-
смотрелся: на книге блестел золотой крест... Меня.объял
ужас: за такой проступок бог может в мелкие щепки
разнести!
114
Чтобы спасти отца от верной гибели, я кинулся в из-
бу и с порога крикнул:
— Тятька, лезь в подполье, там бог не найдет и
Илья пророк не увидит!
Бросив в огонь остатки евангелия, отец сел на лавку
и закурил.
Молчал долго, а потом тихо сказал:
— Если ты, сынок, кому-нибудь о сожженном еван-
гелии скажешь, то больше меня не увидишь!
— Ты опять в Мамлеево убежишь?
— Не убегу, а меня, как зверя, на цепи в Сибирь
поведут, будут голодом морить, работой томить, бить,
и я издохну...
Это было, пожалуй, страшнее, чем молния, и я побо-
жился:
— Пусть мой язык отсохнет, если кому скажу!
Отец поморщился:
— Я тебе и так верю: ты мой сын, моя кровь.
Я вспомнил разговор с Максимом и спросил:
— Если Пугачева называть нашим царем, то урядник
может клещами язык вырвать?
— Если не урядник, так кто-то другой, а заставит
замолчать!..
Больше отец ни единым словечком не обмолвился
и до возвращения матери молча курил. Я тоже ничего
не говорил. Он — не знаю почему, а я все удивлялся:
«Почему бог тятьку не наказал? Почему не было ни
молнии, ни грома?..»
Мать вернулась в сумерки, усталая, озябшая, и отец
скорехонько ее раздел, разул и на печь отправил:
— Грейся, а потом будем ужинать!
От такого внимания мать расцвела, и я радовался:
хорошо, когда отец с матерью в дружбе!
Развязав материну суму, отец стал из нее вынимать
покупки: два чугунка, деревянную чашку, ложки, чай-
ные чашки, каравай белого хлеба и селедину... Потом
отец вынул еще три пачки махорки и расплылся
в улыбке:
— Ну, мать, уважила ты меня! За это низко кла-
няюсь...
Мать пуще засияла:
— Сынок, в кармане и тебе гостинец есть!
Я достал из кармана пряничного коня. Вот это был
гостинец!
115
НА другой день отец
ЧТО-ТО ДОЛГО КО МНЕ ПРИ-
СМАТРИВАЛСЯ, БУДТО ВИДЕЛ
ПЕРВЫЙ РАЗ, И НАКОНЕЦ
СКАЗАЛ:
— Растешь. Пожалуй, пришло время тебе за дело
браться!
Я тоже смерил себя взглядом и, чтобы казаться еще
выше, приподнялся на носки:
— Ага, расту! Большой...
— Вырасти-то вырос, да пока большого ума не вынес!
Если так, то лучше сейчас же сделаться меньше, и
я опустился с носков на полную ступню. Отец же про-
должал:
— Дело не в высоте, а в уме! Велика Федора, но ду-
ра, а мал золотник, но дорог... Тебе, Мишка, время
учиться. В школу надо, а то останешься столбом
с глазами. Но в школу пойдешь осенью, а пока сам ста-
ну тебя учить. Только надо азбуку купить: без нее ни
читать, ни писать — она самая главная книга!
После этого разговора я побежал к Ваньке Дыдыкал-
ке и похвалился:
— Меня тятька будет учить читать и писать, а
осенью я в школу пойду! Только у нас нет пока глав-
ной книги — азбуки: без нее не научиться!
Ванька был болезненным заикой и поморщился:
— А у н-нас н-никто н-не у-умеет н-ни ч-читать,
н-ни п-писать, и м-меня у-учить н-нек-кому!
Пришлось друга утешить:
— Ты не горюй! Вот я выучусь и тебя буду учить...
Ванька повеселел и подсказал мне:
— Г-главную к-книгу к-купи у д-дяди к-кошатника!
Это была дельная подсказка!
Филипп-кошатник был самый уважаемый мальчиш-
ками человек. Он скупал тряпки, кости, рога, копыта,
кошачьи, собачьи и заячьи шкурки, металлический лом...
Мальчишки старались как можно больше добыть это-
го «товара». Летом было хорошо — выручало скотское
кладбище. Могилы на нем отрывались не глубокие:
мужик кое-как зарывал павшую скотину, а остальное
довершали звери. Они разрывали могилу, и тогда волки,
116
собаки, птицы, дожди и ветры брали свое... Кости ста-
новились будто отшлифованными, промытыми, очищен-
ными, и мальчишки набивали ими мешки.
Как и во всей тогдашней жизни, на кладбище разыг-
рывались конкурентные страсти. Из-за костей мальчиш-
ки часто дрались. Более сильные отнимали добычу
у слабых, и эти плакали и жаловались взрослым. Взрос-
лые затевали скандалы и даже, я хорошо помню, на
глазах мальчишек устроили поножовщину!
Сельский староста запрещал нам ходить на кладби-
ще, но запрет постоянно нарушался: добытчики рогово-
го, костяного, копытного товара совершали набеги на за-
претную зону, набивали костями мешки, прятали их
в соломе и в ямах до наступавшей субботы.
Этот день был радостным: Филипп-кошатник появ-
лялся на нашей улице. Высокая, нескладная, мосластая,
понурая лошадь, медленно передвигая ноги, тащила те-
легу. Лошадь была старой и ко всему равнодушной. Она
шагала с опущенной головой, полузакрытыми глазами
и отвисшей нижней губой. И сам Филипп тоже был че-
ловеком флегматичным, костлявым, медлительным. Пе-
редвигая ноги, он сонливо тянул:
— Кости, рога, копыта, тряпки, железки, кошачьи,
собачьи шкурки примаю!
Заждавшиеся мальчишки горохом выкатывались и
высыпали на улицу. Лошадь останавливалась и сразу
засыпала: губа отвисала еще ниже и обнажались розо-
ватые десны и крупные желтые зубы...
Филипп внимательно разглядывал предлагавшийся
мальчишками товар. Оценив, к примеру, на глазок дох-
лую кошку, он бросал ее в телегу, доставал из рогож-
ного куля мятые, слипшиеся карамельки, сушеные гру-
ши, глиняные дудочки и ими расплачивался. Предлагал
и картинки великомучеников, пророков, отшельников и
прочих угодников божиих. Показывал копеечной цены
книжечки, но мальчишки от всего отказывались:
— Мы читать не умеем...
— Давай конфеток!
Филипп качал головой:
— Эх, темень-темнота!
Потом издавал глухой утробный звук «у-у-у-у», и ло-
шадь трогалась. Расплачиваясь на ходу, Филипп кричал:
— Эй, дитята-ребята, едет повозка богата! Эй, кости,
копыта, рога, кожи, железки примаю!
117
Зимами костяной, роговой и копытный товары до-
стать было труднее, и мальчишки подолгу накапливали
тряпье, льняные и посконные очесы, железный лом...
Мне повезло! Я сложил в мешок осколки разбитых
чугунов и худой самовар. Зарыл мешок в солому и стал
ждать заветного дня.
В субботу я топтался возле избы — боялся прозевать
кошатника. Он появился в полдень. На заснеженной
улице показалась заиндевевшая лошадь и послышался
простуженный голос:
— А вот рога, копыта, кости, тряпки, железки, со-
бачьи и кошачьи шкурки примаю!
Я кинулся к стожку соломы, разрыл его, вытащил ме-
шок и удивился: он оказался набитым под завязку! Я бы
так и не узнал, почему мешок потолстел, но появился
отец и сказал:
— Не зевай! Филипп может и уехать.
— Чтой-то мешок потолстел!
— Да я в него дедушкин мундир положил...
— Какой мундир?
— Солдатский. Дедушка давно умер, я мундир берег,
но он истлел... Дед был храбрым: он болгар-братушек
от турок освобождал! Дедом гордись: у него медаль была
за бои на Шипке...
— А где эта Шипка?
— В Болгарии... Иди, иди, а то опоздаешь!
Мешок был очень тяжелым: он мотал меня из сторо-
ны в сторону, и я еле-еле дотянул его до подводы, и,
задыхаясь, проговорил:
— Вот, дядя Филипп, возьми! Дай мне азбуку и кон-
фет...
Кошатник высыпал мой товар себе под ноги, посмот-
рел его и довольно улыбнулся:
— Ого! За такой товар не жалко и уплатить! Вот
все бы такое приносили.
Запустив руку в плетеный короб, Кошатник достал
книжечку в нарядной обложке:
— Бери азбуку! Буки аз — счастье для нас... А может,
святую картинку возьмешь? Есть «Сергий Радонежский
чудотворец», «Усекновение главы Иоанна Предтечи»,
«Варвара Великомученица», «Кающаяся блудница»...
От картинок я отказался, но Филипп был навязчив:
— Возьми книжку: «Как львица воспитала царского
сына»! Почитаешь — наплачешься...
ИЗ
Такую книжку я бы взял, но боялся, что Филипп не
ласт конфет. Поэтому-то я от книжек отказался:
— И царского сына не надо — карамельки лучше!
Зацепив из куля большую горсть конфет, Филипп
высыпал их в мой карман:
— Вот, брат, сколько я тебе отвалил!.. Ты чей бу-
дешь? Отца-то как зовут?
— Иваном Ильичом...
Филипп так и засиял:
— Вон что! Ну, брат, из уважения к твоему родите-
лю — очень он справедливый мужик — дам тебе вот ка-
кую штуку...
И вынул из короба еще книжечку:
— Это «Конек-Горбунок»! Золотых денег стоит.
В Питере и Москве барские дети читают и не нахвалят-
ся, потому книжка умственность имеет!
Сказав так, Филипп побросал мой товар в сани, из-
дал утробный клич и зашагал дальше:
— Эй, копыта, рога, кости...
Домой я бежал сломя голову, чуть через порог не
упал и торжественно положил на стол две книжечки:
— Вот, азбука и про горбатого жеребенка!
Отец посмотрел книжки и сказал:
— Тебе, Мишка, грамота с полукона достанется:
А, Б, В, Г, Д, Е... А вот когда я учился, так они были
длинными: Аз, Буки, Веди, Глаголь, Добро... Ну ладно,
я думал и придумал, как тебе азбуку в голову вдолбить!
Давай-ка, брат, мы все буквы по-своему назовем, по-му-
жицкому: А — амбар, Б — баран, В — вилы, Г — грабли,
Д — дверь, Е — ель, Ж — жук...
Все эти предметы и строения я хорошо знал и потому
за неделю буквы выучил, и отец стал со мной в азбуку
играть:
— Ну-ка сложим слово «урядник»! Гляди: У — ухват,
Р — рука, Я — ярмо, Д — дверь, Н — ножик, И — икона,
К — козел... Вот и вышел у-р-я-д-н-и-к! Понял, сынок,
в чем тут загвоздка-то? Теперь ты сложи слово «стар-
шина»!
Эти слова-буквы я сам складывал: С—.свинья,
Т — топор, А — амбар, Р — рука, Ш — шуба...
Отец радовался:
— Верно! Старшина и есть свинья! Только и делает,
что по мужицким амбарам шастает, за рукава бабьи шу-
бы тащит, за недоимку их продает,,.
119
В азбуку мы играли часто, и я как-то незаметно для
себя научился читать. Однажды мать сказала:
— Уж хватило бы про лису с виноградом твердить!
Почитал бы мне евангелие!
Отец спокойно ответил:
— Мишка учится читать по-русски, а евангелие на-
писано по-церковному!..
Вспомнив о сожженном евангелии, я не на шутку ис-
пугался: вдруг мать вздумает на святую книгу взглянуть?
Так оно и получилось. Мать протирала стекла на иконах
и спохватилась:
— Эй, грамотники, а куда вы евангелие дели?
Я задрожал от страха, отец же ответил:
— Страннику отдал... Тот меня Христом-богом про-
сил: дай, мол, евангелие — в народ веру господню нести!
Я отдал: все равно оно у нас без дела лежало...
Хотя меня никто не спрашивал, но я в разговор ввя-
зался:
— Странник на дедушку Михайлу Тиманкова похож:
бородка сивенькая, жиденькая и нос тонкий, жесткий,
словно деревянный...
Мать рассмеялась:
— Ты нос трогал, что ли?.. Эх, ветродуи! Странники
всякие бывают: иной последнее с себя пропивает, и, мо-
жет, тот странник наше евангелие шинкарке за шкалик
отдал?
ВОЗВРАТИВШИСЬ ИЗ МОНА-
СТЫРЯ, МАТЬ БУДТО ПЕРЕМЕНИ-
ЛАСЬ: СТАЛА ПОЧЕМУ-ТО БЛАГО-
ВОЛИТЬ К НИЩИМ, ПРОХОЖИМ
И СТРАННИКАМ. Она зазывала их
на ночевку, и отец помню, ворчал:
— Самим жрать нечего, а ты гала-
хов привечаешь!
Мать отмахивалась:
— Полно бога гневить! «Галахи...» И ты не волост-
ной старшина и не писарь, а такой же галах!
Отец явно преувеличивал: ночевалыцики ели свой
120
хлеб и только просили чаю. Но я тоже не понимал, за-
чем мать льнет к нищим, и спросил ее как-то об этом.
Она ответила:
— Так ведь они самые обиженные и униженные лю-
ди! Они обиженные, и мы тоже. Уразумел?
Я ничего не уразумел, но сделал вид, что все понял.
А нищих и странников в ту зиму у нас перебывало
множество! Однажды в сумерки пришла старуха с мла-
денцем. Назвалась Марфой из города Арзамаса. Я поду-
мал, что она монашенка: в черной шали, черной поддев-
ке, и младенец был завернут в черное одеяльце-
Марфа разделась и оказалась в черном же сарафане.
Это придавало ей какую-то строгость и особенную серь-
езность. Потому мы все к ней отнеслись особенно ува-
жительно!
Она распеленала младенца — здоровенького, белоку-
рого мальчонку, чем-то напоминавшего маленького Хри-
ста. Мальчонка смотрел на нас доверчиво и лепетал:
— Тяю! Тяю!..
Мать не поняла:
— Чего ему?
Марфа смущенно улыбнулась:
— Нижегородский водохлеб чаю просит...
Мать подогрела самовар и поставила его на стол:
— Вот тебе, паренек, и чай!
Марфа кивнула:
— Благодарим! Сам царь к самовару почтение имеет.
Перед императорским величеством все шапки снимают,
а самовар, как загулявший мастер, шумит, свистит, поет
и перед царем конфорку не снимает!
Эти слова понравились отцу:
— А ведь правда! Всякие там князья, графы перед ца-
рем готовы на одной ноге скакать, а самовар только по-
пыхивает и почихивает...
Мать смотрела, смотрела на младенца и спросила:
— Как же ты, тетка Марфа, с таким дитем на мороз
глядя ходишь?
Ночевальщица ответила спокойно:
— Эх, Аннушка, птицы небесные совсем крова не
имеют, но ведь зимуют! И ветры буйные, и бураны злые,
и морозы трескучие переносят, а живут и теплых дней
ждут. И потому живут, что есть на что надеяться: без
надежды и жизни бы не было!.. Вот и мы с Петенькой
зимагорим: нынче у вас горяченького чайку попьем, зав-
121
тра — у других, а там и весны дождемся, и тогда нас
каждый кустик ночевать пустит!
Любопытная мать не выдержала:
— Будто годами-то ты старая, а робенка носишь...
Или бог наказал и на старости младенцем наградил?,
Марфа неторопливо налила чай в блюдечко:
— Мною не ношено, не рожено — ни отца, ни мате-
ри этого дитя не ведаю. На входных ступенях храма ар-
замасского Петеньку нашла. Лежал он запеленатый и
плакал горько, истошно. Я пожалела — на руки взяла,
и так мне стало хорошо, будто младенец-то мой! Прижа-
ла его к сердцу и думаю: «Не понесу в монастырский
приют — возьму себе!» Так Петенька у меня и остался.
Мать гневно проговорила:
— Находятся же подлянки детей бросать! Таких ма-
терей надо живыми в огне палить!
Марфа ответила не сразу, подумала:
— А я, Аннушка, не берусь судить! Возьми, к приме-
ру, моего Петеньку: кто его мать? Наверно девица со-
блазненная, обманутая... Как же ей, бедной, с пригу-
лышем жить? Заплюют, засмеют, затопчут, грязью забро-
сают... Люди-то больно злы! И чего бы злиться? Родила
и родила... Человека родила, и всем бы надобно радо-
ваться, а не злобствовать. Мать-родительницу почитать,
помогать ей, коли так уж случилось, человека растить!..
Петенькину мамку тоже бы затоптали, а теперь она, бог
даст, замуж выйдет, и ее сыночек у меня вырастет! Вот
так, Аннушка, я думаю: не судьей мне быть, а Петеньке
мать заменить...
Мать даже слезу пустила:
— Тебе, тетка Марфа, за этого сироту бог грехи
простит. Не каждая из нас, баб, чужого робенка приюти-
ла бы!
Марфа отозвалась:
— Где горе, там и радость живет! Вот вырастет мой
Петенька, возмужает, станет мастеровым, и мне вели-
кую радость принесет...
Мать от умиления роняла слезы:
— Нет, тетка Марфа, что ни толкуй, а ты праведная!
— Полно, Аннушка, пустословить-то! «Праведная...»
Старуха я простая: по миру хожу — слушаю, гляжу и
жизни радуюсь, хотя она и тяжелая, но все-таки жизнь!
Она дороже всего... Мертвецу какие уж радости? Ему
дай заработанный покой, а живому ох много всего надо!
12?
Отец весь вечер слушал и курил: видимо, Марфа
сильно его разволновала...
Утром мать сварила Петеньке молочную кашицу. Это
уж было щедростью. Отец просиял:
— Ешь, парень, расти да будь таким же умным, как
бабушка! И на мастерового учись: руками мастеровых
мир Держится...
Марфа накормила найденыша и стала собираться:
— По селам и деревням побродили, хлебом запас-
лись, а теперь пойдем в Арзамас. На родную-то сторо-
нушку тянет и воронушку!
Мать наказывала:
— Очутишься в наших краях — в любое время захо-
ди: тут тебе будет дом, тут и отдых!
Проводив ночевалыцицу за ворота, отец вернулся
в избу и проговорил:
— Экие умные бабы на свете есть! Каждое слово —
рубль...
Мать промолчала.
...Если Марфа была очень умной, то нищий Карпуш-
ка оказался глуповатым. Он был посмешищем майдан-
цев В отличие от других нищих, Карпушка сумы не но-
сил, а подаяния распихивал по многочисленным карма-
нам. Они были у него на груди, на боках, на подоле
зипуна: красненькие, черненькие, зелененькие, желтень-
кие...
К кому бы Карпушка ни заходил, первым долгом спра-
шивал:
— Не у вас мой мешочек?
Потехи ради хозяева вносили ворох мешков:
— Гляди! Коль свой найдешь — забирай!
Внимательно пересмотрев мешки, Карпушка вздыхал:
— Нет, мой беленький, и в нем рупь лежит!
Мать пригласила на ночевку и Карпушку. И кучу
мешков принесла:
— Выбирай, который на тебя глянет, тот и бери!
Карпушка отпихнул ногой мешки:
— Мой маленький, беленький...
— Где же ты его потерял?
— Я не терял! У меня его украли...
И стал рассказывать, но сбивчиво и путано. Эту пе-
чальную историю я понял так. Родители послали Кар-
пушку с односельчанами-богомольцами в Саровский
монастырь и наказали: «Иди, помолись о даровании тебе
123
ума-разума! Возьми вот этот мешочек: в нем каравай хле-
ба и рубль. Хлеб с луком и солью ешь, а на рубль купи
свечей и перед мощами угодника божия Серафима по-
ставь...»
Карпушка благополучно добрался до монастыря и
там, в огромной толпе богомольцев, потерял из виду
односельчан. Тут к нему и пристал какой-то бродяга:
«Ты пришел святым мощам поклониться?» Доверчивый
Карпушка кивнул: «Ага! Мамка с тятькой велели у бога
ума просить...» Мужик похлопал Карпушку по плечу:
«Держись за меня — и бог даст ума! Видишь, куда бого-
мольцы-то спешат? Иди и ты! Там найдешь монаха: он
скажет, когда можно святым мощам поклониться и где
земляков отыскать...»
Карпушка видел, как в полуотворенные двери снова-
ли туда и обратно богомольцы: мужчины — в одну дверь,
а женщины — в другую. Спросил проходимца: «А там
что?» — «Там монах богомольцев принимает и благо-
словляет. Оставь тут мешочек и иди к монаху!» Кар-
пушка положил мешочек на лужайку и устремился вслед
за мужчинами-богомольцами в приоткрытую дверь, но
вместо приемной очутился в монастырском нужнике.
Почувствовав неладное, Карпушка кинулся обратно, но
ни проходимца, ни белого мешочка уже не было...
Забоявшись родительского гнева, Карпушка домой не
вернулся и начал искать свой мешочек по селам и дерев-
ням Нижегородской и Пензенской губерний. Потому и
нищенской сумы не заводил: «Зачем она? Я свой мешо-
чек найду!»
За ужином мать спросила:
— Карпушка, а что если я тебе сошью маленький бе-
ленький мешочек? Пойдешь домой? Мать, поди, все сле-
зы по тебе выплакала!
Подумав, Карпушка согласился:
— Ладно, давай мешочек! А рупь? Мамка за него го-
ликом выпорет!
— Скажи, что на рубль купил свечей и к мощам по-
ставил...
Я не стерпел и укорил мать:
— Зачем ты научаешь его обманывать? Грешно!
Мать смутилась;
— Грешно!..
И рукой махнула:
— Бог простит! Мой обман всем на пользу...
124
Вечером же мать сшила белый холщевый мешочек, и
угром Карпушка ушел. Больше он в нашем селе не по-
являлся...
А один раз у нас ночевала хромоногая, еще совсем
молодая нищенка Анфисьюшка. У нее было обезобра-
женное, все в шрамах лицо. Мать, конечно, не премину-
ла обо всем расспросить-разузнать:
— Отроду такая страшная, или беда случилась?
Нищенка покраснела и от этого стала еще безоб-
разнее:
— Нет, тетенька, я раньше была хорошей, а замуж
вышла и... Первое-то время мы с мужем ладно жили, а
потом — беда! Чем-то я свекрови не угодила, и она меня
возненавидела: начала сыну нашептывать — жена, мол,
у тебя ведьма! Муж спросил меня: правда ли? Я икону
целовала, в Саровский монастырь ходила — к мощам
угодника божия прикладывалась... Разве ведьма такое
могла делать?
Мужу не надо было наговоры матери слушать, а он
уши распустил и... На пасху пьяным напился, стал озо-
ровать и меня бить. Уж ладно бы кулаком — к этому ба-
бы привыкшие, — а то повалил на пол да пинками в жи-
вот! Табуреткой правую ногу перебил и все кричал:
«Сознавайся, что ты ведьма!» А тут свекровь — тоже пья-
ная — ко мне с иконой подступила: «Целуй богороди-
цу!» Я икону целую, а свекровь то ли нарочно, то ли
спьяна упала и иконой-то меня по лицу! Стекло разби-
лось, и вот щеки, губы — словно ножами изрезало...
Год я прохворала. У родимого батюшки лежала. Ко-
гда поднялась, то стала учиться ходить... Работницы из
меня не вышло. У отца семья большая — только хлеба
припасай, а уж я-то, конечно, ломоть отрезанный, и кор-
мить меня некому... Правда, муж, видимо, одумался,
хотел было меня к себе взять, но глянул, какова я, и от-
казался: на что ему такая жена? Отказаться — отказал-
ся, а совесть-то грызла, как-то напился пьяным да в своей
избе и повесился!
Так я теперь и хожу, Христовым именем кормлюсь,
и нету у меня ни крова, ни пристанища, ни затулья, ни
притулья...
Мать вздыхала, тихонько плакала, а после ужина
спросила:
— У дохтора была ли?
Нищенка горько улыбнулась:
125
— Полно, тетка, разве я дохторам нужна? Чай не?
барыня!	j
Мать села прясть. Я видел, чувствовал, что ей хочет-1
ся сказать этой несчастной уродице что-то доброе, ласко-1
вое. Так оно и вышло: положив на прядильное донце
веретено, мать полураспевом заговорила:
— Ты, бабонька, послушай-ка меня: может и приго-
дится! Моя бабушка сказывала, будто жила в селе Шу-
тилове девка Катеринка. Сперва-то она барских гусей
пасла и ее никто не замечал — маляткой была! Потом
стала взрослым помогать в поле работать, но и тут ее не
замечали: мало ли девчонок в поле работает!
Подросла Катеринка, и ее как-то сразу все увидели:
уж такой-то она красавицей оказалась! Высокой, строй-
ной, как сосеночка, что в большом бору к небу тянется.
Волосы у Катеринки темные, в две тяжелых косы уло-
жены. Черные брови стрелками разлетелись. А глаза...
Э, да что там о глазах говорить: таких в нашей округе
еще никто не видывал — карие, жгучие, и как глянет —
будто солнечными искрами брызнет. Лицо у Катеринки
белое, а щеки — румяной зорькой разливались! А какой
у Катеринки был голос! Соловей в роще запоет — за
сердце берет, а Катеринка пела — сердце и разум в по-
лон брала. В хороводе никто так не танцевал, как она.
Видела ли ты, Анфисьюшка, как осенью лист с высокого
клена падает? Кружится, кружится, к солнышку то од-
ной, то другой стороной повернется, золотыми уголками
блеснет и опять вверх поплывет — не хочет на землю
опускаться. Вот и Катеринка так: в танце закружится, на
парня глянет и будто солнечным лучом осветит. Девуш-
кой не только люди любовались, но и светлый месяц и
яркие звездочки с вечера до утра на красавицу загля-
дывались...
О красоте Катеринки дозналась помещица и пожела-
ла своими глазами мужицкую дочь увидеть. Прислала за
Катеринкой холопа: барыня, мол, велит придти! Дело
подневольное, и Катеринке пришлось на зов барыни бе-
жать... Прибежала, а помещица как на нее глянула, так
будто в лихоманке, затряслась! Катеринка испугалась:
«Матушка-барыня, что с тобой?» Помещица за голову
схватилась: «Меня хворь мучает...» Катеринка у порога
стояла, а барыня на нее во все глаза глядела. Вот бары-
ня-то и говорит: «Слыхала я, что ты умеешь красиво
вышивать? Сейчас мне свое мастерство покажешь!» Слу-
126
га принес холст, нитки, иглу, и Катеринка на пороге села
вышивать. Иглой по холсту прошлась — голубое небо
обозначилось. Еще раз прошлась — луг зазеленел, а на
нем ромашки, васильки, колокольчики...
Помещица на Катеринку нагляделась и змеей подко-
лодной затаилась. Хотя Катеринка и была подневольной,
а так, с бухты-барахты, тоже и помещица ничего не мог-
ла сделать: шутиловские мужики к тому времени стали
злыми, чуть что — и бунтовать!
Долго помещица думала и придумала, змея ядовитая!
Пошли девушки в лес по землянику. Меж деревьев и
кустов разбрелись и стали ягоду собирать. Ходили-ходи-
ли и набрали полные кузовки земляники и стали домой
собираться. Огляделись и удивились: Катеринки-то нет
с ними.
Стали ее звать: аукали, кричали, но подружка не ото-
звалась.
Два дня всем селом Катеринку в лесу искали и нашли
в трущобе, в глубоком овраге. Нет, Катеринка не заблу-
дилась! Собирала она землянику и не слышала и не ви-
дела, как помещичьи слуги подкрались. Схватили Кате-
ринку, рот тряпкой заткнули, руки-ноги веревкой свя-
зали, а потом в трущобу притащили и ножами искололи
и изрезали лицо. Помещица своего добилась!
Катеринка очнулась от ласковых рук матери и запла-
кала. Отец утешал, подруги утешали, да разве можно
остановить горькие девичьи слезы?
Так бы навек и осталась Катеринка уродицей, да доб-
рый человек помог. Был он пасечником и знал все це-
лебные травы да росы. Вот пасечник-то и сказал Кате-
ринке: «Не кручинься, девка, помогу! Пройдут осень
с зимой, и ты опять красотой засияешь».
И вот прошла осень ненастная да хмурая, прокати-
лась зима холодная, и наступила весна долгожданная.
Заиграло солнышко лучистое, засверкали озера и ручьи
серебристые, зазеленела травушка-муравушка, запестре-
ли на лугах цветы. Пришел к Катеринке тот пасечник и
сказал: «Делай, как я велю! Тридцать дней ты вставай
рано-ранешенько, когда роса на’ цветы ложится и сол-
нышко готовится на землю взглянуть. Спеши в луга зе-
леные, собирай с цветов росу и ею умывай лицо. Ночами
же прикладывай к щекам вот эту лесную травку!»
Катеринка послушалась пасечника: ночами к щекам
прикладывала травку лесную, а утрами вставала до зари,
127
бежала в зеленые луга, собирала с цветов росу и умывала
ею лицо.
Прошла весна. Отцвели цветы, и Катеринка пуще
прежнего красотой засияла. Поклонилась она пасечнику
земно и побежала к подругам в хоровод. Мужики, бабы
увидели ее, и кто как был, так на том месте от изумления
и застыл. Всех девичья красота покорила. А подруги
вокруг Катеринки мотыльками запорхали и веселый хо-
ровод повели...
Услыхала о таком чуде помещица да сама к девичье-
му хороводу тайно пробралась, на Катеринку глянула и
так со зла зубами скрежетнула, что половина их будто
горох изо рта высыпалась. Она, может, и еще бы раз Ка-
теринку изуродовала, да к тому времени мужиков от бар-
ской крепости-неволи освободили, и у помещицы стали
руки коротки!
Вот, Анфисьюшка, что о девушке Катеринке моя ба-
бушка сказывала. Видимо, человеческую-то красоту ни-
чем не убьешь...
Мать пристально глянула на нищенку:
— И тебе бы такого доброго человека, как тот пасеч-
ник, найти!
Анфисьюшка задумчиво отозвалась:
— Гоже бы, да где его возьмешь?
Я понимал, зачем мать говорила неправду. Неправда
могла утешить Анфисьюшку...
ВОТ ТАК И ПРОШЛА ЭТА
ОСОБО ЗАПОМНИВШАЯСЯ МНЕ
ЗИМА. Когда же наступила весна, я
внезапно заболел. В этом был вино-
вен Митряев Васька — злой задира,
забияка, не могущий дня прожить
без драки.
Так вот, в конце марта я выбежал на улицу. Было
гихо, солнечно, тепло. Радуясь весне, в небе с криками
кружились стаи галок, отчаянно скандалили воробьи, и
куражились вороны. Мне тоже хотелось петь и дурачить-
ся, но я увидел большую группу мальчишек возле дома
Митряева Андреяна. Я подбежал к ним и увидел пар-
нишку-нищего. Он стоял на коленях, а Васька Митряев
нагибал его голову и тыкал лицом в лужу:
— Крестись! Умывайся! Крестись в Христову веру!
Крестись!
Парнишка ладонями закрывал уши и плакал. На мок-
ром, грязном снегу лежала сума и возле нее растоптан-
ные Васькиными сапогами куски хлеба и две вареные
картофелины. Я крикнул:
— Васька, ты за что так нищего-то?
— Пусть не дразнится! Я сказал: «Бог подаст!», а
этот галах мне показал язык...
Тут я вспомнил, что говорил о себе Максим Фадич-
кин: хозяин, мол, нищего к богу посылает... Мне стало
жаль нищего мальчишку, и я пригрозил Ваське:
— Тебя за нищего бог покарает!
5 М. Суетное
129
Васька захохотал:
— За кого? За этого мордвиненка? Ха-ха-ха-ха!
И опять он начал тыкать парнишку лицом в воду:
— Крестись, мордвиненок, крестись в православную
веру!
Я не сдержался. Размахнулся и хватил Ваську кула-
ком в лицо. Мучитель брякнулся в воду. Мальчишки за-
шумели:
— И ты, Васька, крестись!
— Крестись, раб божий!..
Воспользовавшись замешательством, нищий схватил
суму и убежал. Можно бы и мне убежать, да не хотелось
праздновать труса перед каким-то Васькой. Он поднялся,
втянул голову в плечи и сжал кулаки:
— Это ты, голь лохматая, меня ударил? Ты?
- Я!
— Вот тебе защитничек мордвы!
Васька что есть силы ударил меня в ухо. Я не удер-
жался и тоже в лужу полетел. Ледяная вода мгновенно
залилась за воротник, за пазуху, в лапти, и будто желе-
зом меня сковала. А Васька хотел еще пнуть сапогом, но
поскользнулся на раздавленной картофелине и плюхнул-
ся на меня. Хотя и он был мокрым, но не вскочил, а
схватил меня за уши и ну бить головой о подтаявший
лед:
— Крестись, крестись, крестись! Еще! Еще! Еще!
Я захлебывался и цепенел. Мальчишки пытались ста-
щить с меня Ваську, но он отбивался каблуками и кое-
кому расквасил нос. Наконец Ваське, видимо, надоело
меня полоскать:
— Моли бога, что я по-настоящему не рассердился, а
то бы уши тебе откусил и в воду выплюнул!..
Домой меня привели мальчишки. Я не помню, что они
сказали родителям, но мать схватила утиральник и скру-
тила его в толстый жгут:
— Я тебе, щенок, покажу драку! Под отцовским-то
крылом совсем развольничался...
Мальчишки испуганными воробьями вылетели из
избы.
Отец встал между мной и матерью:
— Цыц, не бить! Я сказал, чтобы ты сына не каса-
лась и не моги касаться!
Мать пошла на отца:
— Как ты сказал? Сына не касаться? По какому та
130
кому праву? И что это еще за «цыц»? Я тебе не собака,
чтобы на меня цыцкали! Я Мишку родила, и моя воля,
что с ним делать: то ли по плечам колотить, то ли по
спине молотить...
Мать толкнула отца в грудь:
— Отойди! Дите учат, пока оно поперек лавки ле-
жит, а когда вдоль растянется, будет поздно учить...
У отца сделались злющими глаза:
— Каждую минуту бога вспоминаешь, а от божьих
дел рыло воротишь!
Мать опешила:
— Я ворочу рыло? Говори, говори! Раз уж замахнул-
ся, то бей! Говори!
— И скажу! Мишка за нищего, за мордвиненка, за
сиротку заступился, а ты...
Мать взмахнула жгутом:
— Нищий-то был и сплыл, а мы с Андреяном Мит-
ряевым рядом живем и ему, как волку, подвываем. Не
дери носа, скоро опять к Андреяну побежишь пудик муч-
ки взаймы просить!
Отец отнял у матери утиральник:
— Надоело! Надоело волкам подвывать!.. Лезь, Миш-
ка, на печь!
Я забрался на печь, там согрелся и уснул. Когда же
проснулся, то подняться уже не смог: на правый бок буд-
то сто пудов навалилось, рука не поднималась, и такой
кашель открылся, что я от него не только взмок, но, на-
верно, посинел и задыхался!
Теперь мать забеспокоилась:
— Ах, господи, недаром утром наша пестрая курица
петухом кричала! Она, холера бы ее взяла, беду накри-
кивала... А может, Васькин отец на тебя хворь напустил?
— Разве дядя Андреян колдун — опасливо покосил-
ся я на мать.
— Душу дьяволу не продавал, а над нечистой силой
власть имеет. Годов пять тому назад он к масленице
медовуху готовил, а дьявол через горловину в бочонок
и заберись! Начал бражничать, захмелел и ну шуметь...
Андреян услышал и скорым крестом горловину-то бо-
чонка осенил. Дьявол туда-сюда и никуда! Стал Андреяна
просить: «Выпусти, хозяин, из бочонка, и я тебе полную
шапку золота насыплю!»
Другой, может, и соблазнился бы на золото, но Анд-
реян расчетлив и не согласился: «Знаю я вашу повадку!
131
Пока деньги в шапку сыплете — они золотые, а потоми
становятся глиняными черепками. Не хочу золота, a бу-J
дешь у меня в батраках: в безветренные дни крылья моей!;!
мельницы вертеть, и еще будешь делать все, что я за-;!
хочу!»
Пришлось дьяволу на вечную кабалу согласиться и!
своей поганой кровью на евангелии расписаться... Вот!
он, сынок, Андреян-то какой, а ты на его сына руку под-
нял!
Я спросил:
— А что же дьявол от Андреяна не убегает? Не стал
бы ночами мельничные крылья вертеть...
— Дьявол-то и хотел бы, да убежать не может: дал
Андреяну страшную клятву и подписку — если убежит,
то разорвется на мелкие кусочки! Куда полетят крылья,
куда — рога, куда — копыта, куда — хвост... Сказывают,
что дьявольская клятва самая верная...
Да ты не удивляйся! Не один Андреян Митряев дья-
вола в батраках держит! У нас, помню, был пастух мир-
ского стада — Степаном звали. Уж не молодой: волосы
с проседью и борода с изморозью.... Он, бывало, коров
в поле накормит, напоит и грязь с них очистит — все
стадо словно мытое ходило. Бабы тогда толковали: ко-
ровы, мол, Степана возлюбили за его кроткий характер
и, словно дети малые, слушаются! Подумать только, в де-
сяти шагах от посевов ходили, а не трогали... И ведь вот
что было дивным-то: пастух на коров не кричал, кнутом
не грозил, а только глазами показывал, куда идти...
И вот однажды я шла из леса — по орехи бегала — и
сильно притомилась. Сняла с себя мешок-то и на дорож-
ной бровке прилегла. Лежу, коровье стадо вижу и па-
стуха Степана тоже, но вот чудо-то какое: когда коровы
на посев овса двинулись, им навстречу, словно собаки,
тринадцать дьяволов запрыгали: бросаются, коров за но-
ги кусают и хвостами по спинам хлещут...
В тот вечер как раз наша очередь была пастуха кор-
мить. Степан пригнал в село стадо и к нам в избу: «При-
шел ужинать!» Я собрала ему поесть, да и говорю: «Дядя
Степан, ты не колдун, не волшебник — богу молишься,
а как же дьяволами-то распоряжаешься? Я видела: у тебя
их тринадцать молодчиков подпасками бегают и коров
кусают!»
Степан ничего не сказал, а поужинал, помолился и
ушел. Утро наступило, надо коров в стадо гнать, а па-
132
стуха нет! Пришлось другого нанимать, но такой заботы
о коровах он уже не имел...
Повздыхав, мать руками развела:
— Чем и .как тебя от болести выхаживать, ума не
приложу! Если святой водой сбрызнуть и напоить?..
Мать налила в ковш крещенской воды и положила
в нее три уголька:
— Во имя отца и сына и святого духа!.. Слышишь,
Мишка, как вода-то закипела? Значит Андреянов наговор
тебя свалил!.. Давай-ка поворожим, может, и выворожим
болесть-то... «Матушка, святая вода, обмываешь ты круты
берега, желтые пески, бел горюч камень, тушишь ог-
ненный пламень — все гасишь своей быстриной — золо-
той волной. Обмой-ка ты с младенца Михайлы, все хит-
ки и притки, уроки и призоры, скорби, печали и хвори,
щипоты и ломоты, злую худобу; понеси-ка, матушка свя-
тая вода, своей быстриной — золотой волной эти хвори
в чисто поле, в окиян-море, за высокие горы, за топучие
грязи, за пески сыпучие, за болота зыбучие, за темный
лес, за осиновый тын...»
Мать набрала в рот воды и побрызгала на мое лицо.
Потом напоила меня из ковша и встала на колени перед
иконами:
— Богородица — владычица небесная, упаси и сохра-
ни сына моего Михайлу! Матерь божия, заступница на-
ша перед господом, помоги больному. Заступница бла-
годатная, отведи от нас беду и слезы. Пречистая
приснодева, богоизбранная представительница наша,
присноблаженная невеста неневестная, моли сына сво-
его о нас, и обо мне, тяжелой бабе, не забудь! Ты же,
матушка, сама такой ходила...
Хотя меня морила дремота и слабость, я в оба уха
слушал молитву и, когда мать кончила молиться, спро-
сил:
— Почему богородица неневестная дева? Она, что
ли, взамуж не вышла?
— Нет, сынок, она была замужем! За восьмидесяти-
летним плотником Иосифом. Родила сына и девушкой
осталась...
Я много раз слышал бабьи разговоры: в них родив-
ших девок называли «гулящими». Теперь я сказал:
— Богородица была гулящей!
Несмотря на тучность, мать быстро поднялась, в гневе
забыла о моей болезни, дернула меня за вихор:
133
— Ду-Рак! Богородица от бога-духа сына принесла!
_ Какого духа?
_ Как это какого? Есть бог-отец, есть бог-сын и есть
бог-дух-
— Мам, а в отце с сыном нет духа?
— Еще раз дурак! Они живут троицей...
Чтобы не гневить мать, я ее больше ни о чем не рас-
спрашивал, но так тогда и не понял, почему богородицу,
родившую не от мужа Иосифа, нельзя назвать гулящей?
Не понял я и Троицу; зачем появился бог-дух? Да ведь
и отец и сын — духи, а что же бог-то дух? Он еще тонь-
ше, что ли?..
Крещенская вода не помогла, и тогда мать опустила
в нее десять веретен и этой «веретенной» водой, или на-
стойкой, меня напоила.
Веретенная вода тоже не помогла!
Мать приволокла на печь оральный хомут Гнедка:
— Ну-ка, Мишка, пролезь через хомут! Мы думаем
да гадаем, чем тебя лечить, а может, хомут-то и будет
пользительным?
Я было заартачился, но мать настояла:
— Пролезай, пролезай! Если хомут не поможет, то
и вреда не сделает.
Хомут тоже исцеления не принес.
И тогда мать спохватилась:
— Ну и память стала дырявой! Совсем забыла: если
кто на тебя порчу нашлет, надо походить спиной вперед
и все пройдет. Ну-ка, сынок, слезай с печи и походи
немножко!
Пришлось спиной вперед ходить, но и такое хожде-
ние мне не помогло...
Обескураженная мать загоревала:
— Господи, за что нас караешь? Одного сына ты к се-
бе взял и за другим руки тянешь? Неужто мы больше
Андреяна Митряева грешим? Чем же он тебя ублажил?
Чем? Вон у него сын-то какой мордастый, словно поро-
сенок закормленный!.. Если тебе, господи, Андреян тол-
стые свечи ставит, так ты разберись: на какие деньги они
куплены? Андреян помольщиков обманывает, да еще
дьявола в батраках держит, а ты греховоднику потака-
ешь!..
Отец тоже пал духом:
— Что делать? В больницу бы, да ведь такого хворого
разве довезешь? Дорога трясучая, колдобоинная —и у здо-
134
рового все внутренности отобьет... А если довезу? Док-
тор положит ли в больницу-то? Скажет, что мест нет, и
тогда...
От этих разговоров, охов, вздохов, жалоб на жизнь,
я чувствовал себя все хуже и хуже и стал думать, что все
равно умру! Хотя я и помнил, что души праведников
уносят в рай и там краснобокими яблоками кормят, уми-
рать не хотелось.
Как-то в избе я остался один и прямо на печи стал
на колени и начал молиться:
— Господи, я не хочу умирать! Не хочу в рай. И крас-
ных яблок не хочу. Ничего мне не надо! Господи, не
зови меня к себе! Пожалей тятьку с мамкой: если я умру,
то кто будет их кормить? Ты думаешь, что мамка еще
кормильца принесет? А если девчонку?.. Господи мило-
стивый, исцели мой бок! Исцели, ты же сильный и все
можешь!
И вот когда я молился и в упор, не мигая, смотрел на
иконы, мне показалось, что с божницы сошла богороди-
ца, но сразу же и вернулась на прежнее место. Серафим
Саровский даже не пошевелился, а вот медведь прыгнул
с божницы на пол...
Больше я ничего не помню: меня свалило беспа-
мятство.
Когда я очнулся, то боль в боку стала невыносимой,
и я закричал:
— Ой, умираю! Ой!
Я с ненавистью стал разглядывать угрюмо-безразлич-
ное лицо бога, отвернувшегося к медведю Серафима, и
посматривающую на своего толсторукого и толстоного-
го младенца богородицу. Я не закричал, а зарычал:
— Не хотите исцелять? Не хотите? А я знаю, поче-
му не хотите: вас нету! Вас маляр на досках нарисовал, а
так вас нет! Совсем нет. Об этом тятька знает: вас нет!
Вошла мать, не разобрала, в чем дело, и сказала:
— Лежи, сынок, лежи! Отец побежал за фершалом:
он через наше село в Лукоянов едет...
И верно, скоро в избу торопливо вошел вострогла-
зый человек и поднялся ко мне на печь:
— Лежишь, драчун? За слабого заступился? Мо-ло-
дец!
Мать сердито проговорила:
— Молодец-то он молодец, да против такого молод-
ца нашлась палка в два конца! Связался драться с мель-
135
никовым сыном, а мельник-то на человека может любую
хворь напустить...
Отец покраснел:
— Полно, мать, свою темень перед ученым человеком
показывать!
Фельдшер тоже сказал:
— Все это, хозяюшка, глупости! Не-ве-жест-во!
Приставив к моей груди красивую трубку, он стал
командовать:
— Не дыши! Дыши! Глубже дыши! Вдохни и задер-
жи воздух в легких. Покашляй!
Отец с тревогой ждал слова фельдшера, и тот на-
конец сказал:
— Воспаление легких у вашего мальчика! В боль-
ницу бы надо, да мест нет. Ладно, хозяин, лечи сына по-
дедовски: деды наши кое-что знали... Вытопи печь...
Фельдшер ушел. Отец истопил печь, выгреб и вымел
из нее угли, золу и под печи застлал соломой. Взял меня
на руки и помог лечь на эту солому. В печи было очень
жарко, и я боялся заживо изжариться, но отец завалил
меня соломой. Я исходил горячим потом, но не обжи-
гался!
Часов у нас не было, и я не знаю, сколько времени
пробыл в печи, но вот отец вытащил меня из нее и опу-
стил в кадушку с теплой водой. Отмыл сажу, золу, пот
и уложил на печи. Укутал разными одежками и напоил
чаем с сушеной малиной. Я сразу уснул и проспал оста-
ток дня и еще всю ночь, а утром проснулся и почувство-
вал себя бодрым. Мать начала мне внушать:
— Сам человек ничего не придумывает: ему в голову
мысль бог посылает! Вот и фершалу бог мысль послал:
посоветуй, мол, Мишку в печи попарить... И мне тоже
бог мысль послал: ты, мол, крещенской-то воды не жа-
лей — влей ковшичек в кадушку! Бог тебе, Мишка, по-
мог Андреяново напущение снять...
А днем со мной говорил отец:
— Понял, сынок, чем фельдшер-то сильный? На-у-
ко-й! Лекарства нет, места в больнице нет, так по-дере-
венски надумал лечить...
Я отозвался:
— Мне помог фельдшер, а мамка толковала, что бог...
Отец поморщился, будто от зубной боли:
— Опять она со своим богом! Ты, сынок, ее слова
мимо ушей пропускай...
136
Через неделю мне стало много лучше, и я вышел из
избы. Увидел отца и окликнул его:
— Тять, я побегу, а ты догоняй!
И изо всех сил пустился к избе дедушки Михайлы.
Выставив руки, готовый каждый миг меня подхватить,
отец бежал рядом. Я стал уже выдыхаться и чуть было
не упал, когда отец поднял меня на руки и, ласково ще-
коча бородой, понес домой:
— Успеешь, набегаешься!
СКОРО Я СОВСЕМ НА
НОГИ ВСТАЛ...
А погода установилась жар-
кая, земля хорошо прогрелась, и пришла пора сажать
овощи. Об этом я не сам догадался, а мать подсказала:
она прямо-таки заохалась, завздыхалась:
— Ох, тяжелой я стала, а работы, работы!.. Глазами-
то все бы сделала, да не смогу...
Отец предложил:
— Давай сестру Фешку позовем или соседку Ав-
дотью: они живо всю огородину посеют!
Мать руками замахала:
— Нет, нет и нет! Хотя Фешка с Авдотьей и свои
люди, но все равно не то будет старанье... Овощ ласку
любит! Возьми, к примеру, огурцы: ежели их без ласки
посадить — дупластыми или горькими уродятся. А капу-
ста? Попробуй рассадину не обласкай, не ободри — и
вместо тугого кочана, вырастет растрепа: листьев —
пропасть, но все они, как несогласные сыновья у плохого
отца, друг от дружки отвернутся... Нет, мы уж как-ни-
будь сами огородину высадим: я покажу, а Мишка по-
садит!
Отец, видимо, не хотел спорить и на своем не наста-
ивал. Он насыпал в огороде грядки и сказал:
— Теперь сажайте и сейте!..
И вот, помню, мать держится среди огорода широкой
поставушкой и рукой показывает мне, где и что сажать
и как сажать:
— А ты, сынок, старайся семена-то не кое-как в зем-
137
лю бросить, а ровненько, не меньше вершка друг от
друга клади. Свекла любит простор: он ей и для листьев
нужен и для туловища...
Я кладу шероховатые семечки свеклы в землю, а мать
шепчет:
Вырасти, господи, свеклу по ребячьей голове!
Румяной, как Фекла в феврале;
Сладкой, как сахар-рафинад,
Чтобы радовались стар и млад!..
После свеклы я посеял морковь, редьку, брюкву, репу.
Мать моей работой оставалась довольной — хвалила:
— У тебя рука мужчинская и девичья: ловкая и ла-
сковая... Ты все делаешь не хуже меня!
Не знаю, так ли это было на самом деле или мать
меня только подбадривала?
Потом мы сажали капусту. Осторожненько, нежно я
выбирал из рассадника слабые росточки и сажал на гряд-
ку. Мать шептала:
— Не будь долгонога — будь коротконога; не будь
голенаста — будь пузаста; не будь пустая — будь тугая;
не будь красна — будь вкусна; не будь старше — будь
младше...
Когда мы капусту посадили, мать огорченно вздох-
нула:
— Все гоже, да вот я в лохмотья не одевалась!
— Зачем в лохмотья?
— Как зачем? Чтобы листьев было больше...
Потом наступило время сажать огурцы, и тут-то мне
пришлось потруднее! На широкой гряде, укрытой слоем
перегноя, я руками сделал сорок лунок, похожих на
большие чаши. Землю в лунках перетер в ладонях, как
мать учила: земля должна быть мягкой, рыхлой, чтобы
огуречное семечко ложилось в добрую постель, чтобы
у него скорее пророс корешок...
Когда лунки были готовы, мать подпоясала себя тре-
мя поясами и мне пару дала:
— Подпояшься!
— Зачем? У меня есть пояс...
— Подпоясывайся! У огурцов будет больше плет-
ней. Много плетней — много и огурцов...
Чтобы не спорить, я подпоясался и стал семечки
в лунки класть и землей засыпать. Мать полузакрыла
глаза и заговорила:
138
— Святой и присноблаженный Фалалей, труд Ми-
хайлы пожалей: вырасти огурцы, да хорошие на взгляд
и добрые на скус! Не рябые, не кривые, не дуплястые,
не бледные, не желтые, а чистые, ровные и зеленые. Ба-
тюшка Фалалей, в добрый час огурцы дождичком полей!
Помоги им подняться, завязаться, но не давай расти пу-
стоцвету, а пусть все плети будут в завязах-повязях, в за-
родышах, в огурцах, как поле в овцах... Пусть положен-
ным в лунки семечкам будет тепло да сыро — скорее
к солнышку потянутся; пусть морозы-огуречники не
тронут цвета и завязей...
А во время ужина отец сказал:
— Ну, работничек мой добрый, завтра с тобой по-
едем гречиху сеять!
Отозвалась мать:
— Надо, надо! Вот гоже бы в один день с дедом
Гришачком выехать. У всех гречка убогая, а у Гришачка
по пояс вышины, и зерна, как рябина, кустами висят.
Нет, что ни говори, а Гришачок, наверно, с святой Фе-
досьей круговой порукой связан!
Отец досадливо поморщился:
— Полно выдумывать-то! Причина не в святой Фе-
досье, а в благовремении. Гришачок сеет гречиху ни ра-
но, ни поздно: земля ни пересохшая, ни холодная. Он
землю знает и, как живую, чует!
Мать не согласилась:
— Может и чует и знает, но только ты от святой
Федосьи не отмахивайся! Каждой траве, каждому расте-
нию святой помогает. Огурцы, к примеру, святой Фала-
лей растит, репу — Никита, овес — Наталья, свеклу —
Фекла, капусту — святая Арина...
Отец насмешливо прервал:
— Пошла, поехала! Скоро всем святым должности
дашь.
Мать с сожалением глянула на отца:
— Просмеешься — зубы поредеют!.. Над всем и вез-
де бог святых поставил: над лошадьми — Флора и Лавра,
над коровами — Власия и Мамонтия, над овцами — Ана-
стасия, над свиньями — Василия, над курами — Терентия,
над пчелами — Зосиму...
И тут мать зашептала заговорщически:
— Я от баб краем уха слыхала: Гришачок-то лет
тридцать назад икону святой Федосьи... бил!
— Что ты мелешь? Гришачок и... икону бил?
139
— Бил! Он не икону, а святую Федосью хлестал! На
первых-то порах святая Федосья ему не помогала, и он
осердился: снял икону и ну ее кнутом пороть: «Ты гляди,
если гречиху не будешь родить, то...»
Отец головой покачал:
— Ну и выдумщица!.. Я с Гришачка всю неделю глаз
не спускаю: хитрит мужик! Каждый вечер соху с боро-
ной на телегу кладет — будто завтра в поле собирается.
Глядя на Гришачка, и другие мужики с вечера готовятся,
да ранним утром и выедут в поле. Они сеют, а Гришачок
из дома бороды не показывает. Нынче же ни сохи, ни
бороны на телегу не положил: так и знай, утром в поле
выедет!..
Но утром мы в поле не выехали и вот почему. Про-
снулся я, а в избе ни матери, ни отца! Где они? Побе-
жал в огород и там Наталью увидел. Она спросила:
— Ты что нынче какой встревоженный?
— Тятьку с мамкой ищу...
Наталья приложила палец к губам:
— Мать — в бане, а отец—в предбаннике... Ты, Миш-
ка, к ним не ходи: не гоже...
Я не стал слушать Наталью и кинулся в предбанник.
Отец сидел на скамейке и курил:
— Ты, сынок, иди погуляй... Нынче в поле не по-
едем...
— А почему?
— Мать хворает...
Я повернулся идти домой, но тут дверь из бани при-
открылась и выглянула старуха:
— Поздравляю, Иван Ильич! Анна тебе дочь при-
несла.
Отец вскочил:
— Благодарствую!
Взял меня за руку и потащил домой:
— Пошли, пошли! Мы теперь лишние... Ну, как ты
сестренку назовешь?
— Я не поп! Какое поп найдет имя...
— Что нам с тобой поп? Нет, давай сами приду-
маем!
Тут я вспомнил Наталью и сказал отцу:
— Будем звать Натальей!
— Натальей? Хорошее имя! Наталья, Натальюшка,
Наташенька, Наташка и просто--Ташка... Ташка-птащ-
ка! .
140
Мать с сестренкой перешли из бани в избу только
через неделю. Мать была больна и сразу же слегла в по-
стель. Охая, вспомнила о гречихе:
— Отец, что же ты гречиху-то не сеешь?
— Рад бы, да когда? Ведь ты больна — не уедешь, не
бросишь!
— Надо сеять, а то опоздаешь!
— У меня давно все готово: запрягу Гнедка и...
— Поезжай, а Мишка со мной останется!
Отец быстро собрался и уехал в поле.
Весь день я от матери и от сестренки не отходил:
пить подавал, зыбку качал, сухие пеленки для Наташки
приносил и мокрые полоскал и сушил... Наташка спала,
но все равно дел оказалась уйма: надо и морковь со свек-
лой, и капусту с огурцами, и репу с редькой да брюквой
поливать! Спасибо Наталье: она мне из колодца воду
приносила, и я ковшиком огородину поливал.
Когда мы полили все грядки, я тихонько спросил:
— Тетка Наталья, а ты не плачешь? Бориска тебя не
бьет?
141
— Нет, Мишенька, он ласковый, уважительный!
И заглянула мне в глаза:
— Это ты сестренку Натальей назвал?
— Я. Чтобы как тебя звать...
— Значит, ты меня любишь?
Наталья оглянулась по сторонам и торопливо поце-
ловала меня:
— Вечно буду помнить тебя, Мишенька! Ты у меня
единственный добрый друг...
Вечером отец приехал с поля и, не распрягая Гнедка,
бросился в избу:
— Ну, мать, как ты тут? Как Наташка?
— А что Наташка? Спит! Вот Мишке, бедному, до-
стается: он нынче больше любого взрослого делает и не
жалуется.
— Мишка у нас молодец: он будет хорошим мужи-
ком!.. Да, мать, а Гришачок-то сеял только ныне...
— Как так? Да ведь он, слышь, каждый день в поле
ездил?
— Ездил для обману. Нынче же сеял!..
Мать с неделю не поднималась. Отец уезжал в поле
или уходил по каким-то делам, и все домашние заботы
висели на моих плечах. Но однажды мать поднялась:
— Понежилась, побарствовала, время за дело
браться!
Я видел, что она еще очень слаба, и сказал:
— Уж лежала бы! Без тебя все сделаю!
Мать благодарно улыбнулась:
— Нет, сынок, встану! Если нам, бабам, на все хво-
рости оглядываться, да от всех немощей стонать, то ни
детей растить, ни хозяйство вести...
БЕЗДЕЛОВАЛ Я, ОДНА-
КО, НЕДОЛГО: ОТЕЦ НЕ ЗА-
БЫЛ, ЧТО ВЗЯЛ МЕНЯ ПОД
СВОЕ КРЫЛО. Вечером же
сказал:
— Мать поднялась, и теперь, Мишка, мы с тобой
в ночное поедем. В твои годы я уж с лошадью в лугах
ночевал! Тебе тоже время привыкать...
142
в ночное мне давно хотелось, но ехать с отцом на
одной лошади я стеснялся:
— Тять, негоже вдвоем на одном Гнедке ехать! Меня
мальчишки будут дразнить...
— Ты сядешь на Гнедка, а я на Миклашина Карька.
Дед Лексей что-то занедужил...
Мы выехали из дома в сумерки. В переулке нас до-
гнал Ганька Егранов:
— Иван Ильич, куда поедем? На Вярзинку — далеко,
а в Сергиеву вершинку — корм плохой...
Отец ответил:
— Поедем на Шум...
Ехать к оврагу, который назывался Шумом, было не-
далеко. Через овраг был перекинут мост, а под ним силь-
но шумела вода. Отец мне сказал:
— И воды-то паре добрых лошадей напиться, а шуму
на все поле. Это потому что вода падает с высокого об-
рыва...
Выпустив лошадей на луг, мы раскинули на траве
чапаны и легли. Ганька и отец молчали, покуривали, а я
на небо засмотрелся. Это только говорят, что звездами
любуются, а по-моему смотреть в звездное небо — стра-
ху набираться! Сперва-то звезды кажутся совсем близ-
ко — рукой подать, а как вглядишься, так оторопь берет:
страшная даль и страшная высота, и ты словно какая-ни-
будь маленькая блоха... нет не блоха, а пылиночка бес-
помощная!
Проснулся я от обвального грохота. Открыл глаза и
тут же зажмурился: ветвистая молния рассекла небо на
десятки кусков...
Отец с Ганькой стояли рядом, нерешительно перего-
варивались:
— Если домой уехать?
— Не успеем: дождь в пути захватит!
— А может он стороной нас обойдет!
Тут ударил такой страшный гром, что лошади испу-
ганно заржали и кинулись бежать.
— Ловить надо: убегут и на волчью стаю нарвутся! —
крикнул отец. Пригнувшись, под секущим дождем ки-
нулся за лошадьми. Ганька тоже... Оставшись один, я
закрыл глаза, но над головой так зашумело, будто небо
обвалилось, и хлынул крупный проливной дождь. Я за-
вернулся в чапан, но дождь пробивал насквозь. Зазмеи-
лись шипучие, пенистые ручейки. Я поспешил перейти
143
с луга на пашню и сделал это вовремя: с восточной сто-
роны послышался непонятный рев. Казалось, что это на-:
двигаются сотни рассерженных быков. Однако так реве-
ли не быки, а вода. Она шла отвесной стеной, сметая
все на своем пути. Бросив чапан, я кинулся бежать. Во-
дяная стена навалилась на мост, сняла его и с грохотом
опрокинула в овраг! Я закричал дико, по-звериному, но
тут же при свете молнии увидел отца и Ганьку. Они вели
лошадей и громко звали меня.
Я бросился к ним, отец стиснул меня, похлопал по
плечу:
— Счастливый! Слышь! Всю весну дождя не было,
а как ты в ночное приехал, так и дождь... Теперь и ози-
мые хлеба и яровые в рост пойдут.
Домой мы возвращались солнечным утром, все было
веселым, праздничным, чистым, умытым — заискрилось
яркими красками. И село казалось праздничным. И лю-
ди, ходившие возле изб, были веселыми...
После завтрака мать подсела ко мне, сказала, ласково
погладив мою голову:
— Ты в поле страху натерпелся, а я тут...
— Грома боялась?
— И грома, и молнии, а больше всего града. У вас
там града не было, а у нас по куриному яйцу сыпался.
Я сразу подумала: «Это Дарья-ведьма град на сады на-
слала!» Подумала я так и скорее за помело: открыла
окошко, высунула помело, и, что ты скажешь, град сразу
перестал!..
Может быть мать так и делала — наверно, помело из
окна казала, но теперь я уже в ее россказни не верил.
Но ни единым словом ей не возразил — не хотел еще
слабую мать расстраивать...
Вечером же мы с отцом опять уехали в ночное, но
уже на Вярзинку.
Остановились неподалеку от железной дороги. Но-
чевалыциков съехалось, как на ярмарку: старики, мужи-
ки, парни, мальчишки и даже три бабы. Лошадей собра-
лось — табун!
Мальчишки жгли костер. С шумом, с криком, свистом
тащили они из ближнего леса сучья, поленья, гнилые пни
и бросали в огонь. Искры огромными огненными пучка-
ми взвивались в темное небо и гасли где-то в вышине.
Мы, мальчишки, как комары, жались к костру, а взрослые
сидели поодаль, сверкали огоньками цигарок и трубок.
144
Заговорил отец:
— Время-то, братцы, какое хорошее! Дождь пролился
и не только с травы пыль смыл, но и души наши облас-
кал — урожай будет! Эй, Яшка, ты здесь? Запевай, а мы
подтянем!
Высоченный парень Яшка поднялся, откашлялся. Му-
жики торопливо докуривали цигарки. Ребятишки при-
тихли — приготовились слушать. Но петь не пришлось:
в ближнем лесу натруженно загудел паровоз, а через
минуту-две поезд медленно выполз на опушку. Мужики
зашумели:
— Подожди, Яшка, малость, вот поезд пройдет и то-
гда уж!..
Поезд сверкнул огненными глазами и стал взбирать-
ся на подъем, но тут же заскрежетал колесами и с гро-
хотом полетел под откос. Послышался рев телят и визг
поросят. Мужики вскочили:
— Скотину везли!
— Крушение поезда...
— Бежим, братцы, туда?
— Мужики, лучше нам отсюда уехать, а то как бы
за крушение поезда не потянули! Без вины будешь ви-
новатым...— рассудительно заметил отец.
Но мужики один за другим убежали к месту круше-
ния. Отец поколебался и тоже побежал. Даже бабы, дре-
мавшие под бугорком, и те побежали!
Примерно через полчаса мужики стали возвра-
щаться: кто вел на кушаке теленка, кто нес завернуто-
го в зипун поросенка... Стон, рев и визг взбудоражили
лошадей... Добытчики с трудом ловили их и торопливо
покидали ночное...
Наконец появились и отец с Еграновым Банькой. Они
несли большие мешки. Я спросил:
— Это у вас что?
Отец, отвернувшись, смущенно ответил:
— Сахарный песок... Банька, поедем домой, а то бо-
язно!..
Мы изловили лошадей, положили мешки на их спины
и поехали. Добравшись до гумен, отец с Банькой спря-
тали в соломе мешки. Доночевывать мы уехали в Кот-
ловань.
Я ждал, что мать будет бранить и совестить отца, но
вместо этого она довольно улыбнулась и сама пошла на
гумно:
145
— Надо получше мешок-то припрятать!
— Мам, а бог на тебя не огневается? В «Книгу жи7
вота» не запишет?
Мать отмахнулась:
— За сахарный-то песок? Я купецких замков не ло-
мала, бедного человека не обижала, а если у богатого на
десять рублей взяла, так ведь бог-то понимает, что
к чему! Он, сердешный, тоже на богатых глядит и каз-
нится... Я своими ушами в монастыре слыхала пропо-
ведь: легче, мол, верблюду сквозь игольное ушко про-
лезть, чем богатому в рай сесть! Бог видел, как отец
с Банькой сахар брали и радовался: «Так богачей и надо
щипать! Спускайте с них жир-то!..»
После обеда я выбежал из избы: хотел Лаврушку
Егранова повидать,— но только сделал несколько шагов,
как заметил урядника. Он шел с тремя мужиками-поня-
тыми. Поманил меня к себе пальцем и, когда я подошел,
спросил:
— Мальчик, у кого из твоих соседей или, может,
у вас во дворе теленок или поросенок прибавился?
Я сразу понял, чего хочет урядник — он ищет раста-
щенное добро... И ответил:
— У нас — нет, у дяди Митрофана — нет, у деда Ми-
хайлы — нет, у деда Алексея — нет, а вот есть ли у Буро-
вых и Зякиных — не знаю!
— А ты чей?
— Суетнов...
— А-а-а-а!..
Переглянувшись с понятыми, урядник сказал:
— Не спрашивай старого — спрашивай малого: он все
знает и честно скажет... На-ка, мальчик, конфетку! Это
тебе за честность. Бери, не бойся!
Я таких конфет еще не видывал: она была завернута
в серебряную бумагу...
Мать меня окликнула:
— Мишка, домой иди!
Только я открыл дверь, как отец озабоченно спросил:
— Чего это у тебя казенное пугало выпытывало?
Пересказав разговор с урядником, я показал отцу
конфетку:
— Вот!.. За честность дал...
Отец кивнул:
— Ты и сказал честно!.. А конфетка шоколадная. Та-
кие только богачи едят...
146
Скоро на улице показались понятые: они гнали трех
телят, а сзади шли еще мужики и в мешках тащили виз-
жащих поросят. Это урядник возвращал купцам иму-
щество...
Сахар почему-то не искали и о нем мужиков не спра-
шивали. Это отца радовало и удивляло, но на следующий
день от радости ничего не осталось. Ганька Егранов до-
рвался до дарового сахара и так его наелся, что животом
захворал. Ганьку корчило и рвало — он посинел и кри-
чал будто зарезанный.
К счастью, в избу зашел сельский староста: хотел
с Ганьки недоимку взять, но, увидев его в таком печаль-
ном состоянии, подумал, что это холера, и тут же по-
слал писаря за фельдшером:
— Гони в Васильев Майдан и умоли, упроси Петра
Архипыча приехать! Скажи, что в селе холера... Тьфу,
дьявольщина! Ни единого года без хворей не живем: то
скарлатина, то глотошная, то холера проклятая, то ин-
флюэнца...
Фельдшер пуще старосты встревожился, прискакал
в наше село и сразу же побежал в избу к Ганьке Егра-
нову:
— А ну, хозяин, сказывай, как у тебя хворь началась?
С чего? Может пища испорченная или вода грязноватая?
Руки перед едой не мыл?
Ганька схватился за живот:
— Не пища, а сахарный песок! С кровью из меня
идет... И съел-то малость, всего полторы горсти!
Насыпав в бумажный кулек сахарного песка, фельд-
шер поскакал в уезную больницу:
— Пусть там проверят.
Вернувшись под утро, фельдшер опять стал Ганьку
выспрашивать:
— Где и у кого ты такой сахарный песок купил?
— На базаре...
— Не лги, Гаврила! Это не сахарный песок, а хими-
ческие удобрения для посевов. Помещик Сокол-Черни-
ловский удобрения из Англии выписал, да во время кру-
шения поезда мешки из вагона вывалились... Хорошо,
что ты только полторы горсти «сахару» съел, а если бы
побольше... Гроб тогда нужен был бы!
Уличенный в краже Ганька взмолился:
— Петр Архипыч, овцу тебе отдам, только уряднику
не доноси!
147
А ПОТОМ НАСТУПИЛ СЕНО-
КОС!
ЕГО ЖДАЛИ, КАК СВЕТЛОГО
ПРАЗДНИКА.
К нему готовились задолго: покупа-
ли косы, запасались смолянками и брус-
ками, мастерили более удобные окосья...
Бабы шили мужьям и сыновьям белые ру-
бахи, да и себя с дочерьми не обижали: доставали из сун-
дуков новые, похожие на цветастое луговое разнотравье
сарафаны и кофты.
И вот наконец пришел долгожданный день сеноко-
са! Мы с отцом надели белые холщовые рубахи, синие
портки в полоску, обули красные лапти с хорошо отбе-
ленными портянками и вышли из избы.
Мать проводила нас до крыльца и огорченно прого-
ворила:
— Добрые-то люди сперва богу помолились, у него
благословенья попросили, а вы, ветродуи, вскочили и,
не перекрестя лбов, в луга!..
Отец взял косу, закинул ее за плечо:
— Я за день-то намолюсь-накланяюсь, и бока затре-
щат...
Мать уже завистливо сказала:
— Хоть бы часик в лугах побыть: на травушку-му-
равушку глянуть!
Отец положил на плечо матери ладонь:
— Ничего, мать, потерпи! Натащка подрастет, и то-
гда наглядишься.
На улице к нам присоединились дед Михайла, Бо-
риска и Наталья. Поздоровались. Наталья оглядела ме-
ня и озорно пропела:
Мне портки в полоску сшили —.
Ой, гожи, гожи, гожи!
Ко мне девушки пристали:
— Нам порточки покажи!
И расхохоталась на всю улицу: звонко, словно без-
заботная девчонка. Бориска тоже рассмеялся, а дед Ми-
хайла улыбнулся и сказал отцу:
— Живут дружно, вот и поют весело!
148
У избенки Фадичкина Максима собрались все наши
десятинники и еще многие мужики из других десятин.
Вскинув на плечи косы, двинулись к пойме речки Ежати.
Я еще на ней не бывал, но уже слышал, как мужики на-
смешливо говаривали: «На дне Ежати можно лежати, а
захочешь испити — надо к полевому колодцу идтити!»
Вода в речке была только по снеготалу и в ливневые
дожди, а в остальное время года воробей мог ее пере-
скочить и ног не замочить...
Так вот, на пойму речки Ежати шло множество му-
жиков-косарей. По тому, как они спешили, высоко неся
горящие, искрящиеся на солнце косы, можно было по-
думать, что движется какое-то воинство...
Наконец мы добрались до поймы и до своего десятин-
ного лугового участка. На нем пестрело такое разно-
травье, что у меня в глазах зарябило! Удивительно пья-
нящими были и цветочные запахи: от них кружилась
голова...
Дед Михайла окинул участок радостным взглядом и
молвил:
— Луг будем делить по закону: на каждую мужиц-
кую душу по две сажени, а на баб и девок ни вершка...
Метнем жребий: он и слеп, но все равно укажет, кому и
где траву косить!
Сняв выгоревший до бела картуз, дед опустил в него
жребии — коротенькие палочки с зарубками:
— По обычаю, соседушки: мой жребий — с одной
зарубкой, твой, Иван Ильич, с двумя, у Митрофана Фи-
липпыча — с тремя, у Лексея — с четырьмя...
Десятинники прервали:
— Знаем!
— Помним...
Дед поманил меня пальцем:
— Иди-ка сюда, да тащи из картуза жребий! Ну-ка!
Я сунул в картуз дрожащую от нетерпения руку и
вытащил жребий с двумя зарубками. Десятинники ах-
нули:
— Ах ты, какой на руку-то удачливый!
Дед Михайла глазами показал на участок:
— Митрофан Филиппыч, отмерь Ивану Ильичу пай
в четыре сажени!
Когда жеребьевка кончилась, дед Михайла взглянул
на небо, веревочкой подвязал длинные волосы и мелко
перекрестил костлявую грудь:
149
— Однако, десятиннички, начнем, благословясь, ко-
сить, пока роса с травы не сошла!
Вслед за дедом и мужики перекрестились: кто стара-
тельно, кто размашисто, а кто кое-как, как моя мать го-
варивала, кукишем. Только мой отец отвернулся — буд-
то косу к окосью прилаживал. Потом и отец снял картуз
и развязал пояс.
— Я буду траву подваливать, а ты, сынок, ее умнень-
ко, ровненько растрясай! К земле не притаптывай и не
приминай, этого трава не любит — плохо сохнет. Надо,
чтобы солнышко каждую травиночку насквозь видело и
подсушивало!
Сказав так, отец взмахнул косой; она сверкнула и
пропела: ж-ж-и-и-и! А потом пошла и пошла и пошла:
ж-ж-и-к! ж-ж-и-к! ж-и-к!.. Срезанная трава ложилась ров-
но, и на ней лучились капли еще не обсохшей утренней
росы...
Вся пойма Ежати, вплоть до чуть видневшегося вдали
соседнего села Ладыгина, белела мужицкими рубахами
и вспыхивала и блистала безгромными серебряными мол-
ниями кос...
Я раскладывал скошенную траву ровно, но подошла
Наталья и посоветовала:
— А ты, Мишка, траву клочьями не оставляй — они
будут долго сохнуть! Каждый клок вот так раструши-
вай!.. Вот так! Видишь? Пусть травинки — будто пушин-
ки, на отаву сохнуть ложатся...
В траве попадались кисточки красной земляники и не
очень яркой, мало заметной дикой клубники. Кто не
бывал в лугах, тот не знает ни запаха, ни вкуса этой див-
ной ягоды.
Землянику и клубнику я честно делил на две части:
половину себе в рот, а другую часть клал в картуз — хо-
телось и отца с матерью ягодами покормить!..
К полудню этот участок луга был скошен. Косцы со-
брались передохнуть, и тут кто-то удивленно прогово-
рил:
— Иван Ильич, да ты не косишь, а траву с земли
сбриваешь! Коса, что ли, у тебя особая?
Наталья подошла к отцу:
— Дядя Иван, покажи, как ты косишь?
Дед Михайла сердито проговорил:
— Чего ты, баба, не в свои дела нос суешь? Вдоваь
да солдаткам это еще знать пользительно, а тебе зачем?
150
Бориска покраснел и тоже недовольно процедил:
— Наталья, отойди!
Она дерзко глянула на мужа и отрезала:
— Хочу знать, и все тут!
Отец взял косу:
— Хочешь знать? Гляди: у меня секретов нету!
Взмахнул косой и так снял траву, будто бритвой
сбрил:
— Видела, чем я беру? Не силой, а ловкостью! На-
жимаю на пятку косы, и она сама режет...
Наталья подняла косу, приладилась и тоже взмахну-
ла. Потом еще и еще...
Мужики вскочили, глянули на Натальину работу и
молча сели.
Дед Михайла счастливо заулыбался:
— Не хуже Ивана Ильича!..
Наталья положила косу:
— Если тебя, Борис, возьмут на войну — обо мне не
сухотись: я траву выкошу!
И тут все мужики рты пооткрывали:
— Э-т-т-о, конечно...
— Уменье и бабе не мешает!
Больше всех за Наталью радовался я: здорово она
мужикам носы утерла! Так и надо бабам с мужиками-
зазнайками разговаривать, и тогда не посмеют они своих
жен в церкви ставить на левую сторону и называть «коз-
лицами»!..
Передохнув, десятинники перешли на другой участок
луга, провели жеребьевку и расположились на отдых:
ели, дремали.
Мой отец поел земляники с клубникой и вернул мне
картуз:
, _ Остальное матери понесешь! Ей ягоды нужны:
в них сила земли и сила солнца...
Сказав так,, отец лег на спину, закрыл глаза.
Я поднялся, посмотрел на пойму: теперь спали все.
Вдруг кто-то взял меня за плечо, и я оглянулся: это была
Наталья.
— Пойдем к колодцу: хочу холодной-холодной воды!
Я не знал, где тут колодец, но Наталья привела
меня к нему. Я взглянул и разочарованно протянул:
— Э-э-э-э! Бо-ло-то-о!
И верно: из большой болотной лужи, затянутой ряс-
*кой, был еле виден низенький сруб колодца. В болотце
151
плавали лягушки и бегали беспокойные водомерки. На-
талья с досадой проговорила:
— А какой колодец-то был! Вода, как воздух... Сель-
ский староста виноват: с нас деньги собирает, а колод-
цы не чистит.
Наталья обошла вокруг болотца и вдруг расплылась
в улыбке:
— Мишка, счастливой руке удача! Гляди, в болоте
железная лопата.
Я быстро разулся, слазил в болотце, достал старую
лопату.
Наталья подоткнула подол сарафана за пояс:
— Сейчас болотную воду вон туда спустим!..
Сильнущими руками Наталья глубоко вонзала лопату
в черную, словно дегтярную, грязь и отбрасывала ее
в сторону.
Скоро по канаве забурлил, заторопился мутно-гряз-
ный поток...
Наталья промерила лопатой глубину колодца и нача-
ла из него вычерпывать грязь...
Не знаю, сколько времени прошло, но вдруг на дне
словно кто-то всхлипнул, потом сердито заворчал... Хотя
я и перестал верить в дьяволов, но теперь отскочил
в сторону: вдруг в колодце водяной возится и сердится...
Наталья нагнулась и еще раз с силой ударила лопатой,
и тут как будто пробка из большой бутылки выскочила!
В широкое лицо Натальи хлестнул водяной фонтан. Он
три раза стрельнул вверх и пропал...
Наталья весело проговорила:
— Прорвало! Водяная жила из-под земли наружу
прорвалась...
Колодец быстро наполнился «жильной водой», и она
полилась через стенки сруба.
Наталья радовалась:
— Это гоже! Грязная вода уйдет...
Прошло еще немного времени, и вода в колодце по-
светлела. Стало видно «водяную жилу»: с большой силой
она вырывалась из земли, кидала белый песок и мелкие
камешки...
Тут я заметил, что наши десятинники проснулись:
кто курил, кто потягивался, и все смотрели в нашу сто-
рону. Я сказал об этом Наталье. Она умылась, поправи-
ла сарафан, набрала из колодца бутылку воды, и мы
пошли к десятинникам.
152
Дед Михайла принял бутылку, отпил из нее и
крякнул:
— Ай, батюшки, какая зуболомная! Будто ледяшки
глотал... Спасибо добрым людям, не дают водяной жиле
заглохнуть...
Мы с Натальей переглянулись, но промолчали.
Когда тронулись на другой луговой участок, я ска-
зал отцу:
— Тять, а колодец-то тетка Наталья чистила! Канаву
вырыла, грязную воду спустила и в колодце водяную
жилу нашла...
Отец кивнул:
— Я видел, как вы старались. Эх, Мишка, Наталья
такая баба, что Бориска за ней будет жить припеваючи!
А сила? Да она таких, как Бориска, троих в беремя возь-
мет и за тридевять земель унесет!..
Лугов у нас было мало, и мы к сумеркам косьбу трав
закончили. Шли домой усталые — еле ноги волочили.
Мать собрала ужинать, но я за столом уснул и ложку
на пол уронил.
Утром мать еле меня добудилась:
— Сынок, проснись, пойдешь с отцом в луга сено
сушить! Завтра надо его привезти, а то дни ненадежные
стоят: сейчас солнышко жарит, а через час дождик брыз-
нет... Про это время добрые люди говорят: «У бога дож-
дя много, но он к сенокосу бережет!» Эх, Наташка-то
мала, а то бы и я с вами на сенокос пошла! Нынче все
село там будет: только вот такие, как я, да старухи оста-
нутся домовничать...
Народу на пойме в этот день было еще больше, чем
накануне. Она расцвела яркими красками платков, чеп-
цов, кофт и сарафанов.
Я смотрел и не мог насмотреться на красоту рабо-
тавших людей.
Подошел отец:
— Никак людьми любуешься?
— Ага...
— Да, сынок, люди у нас красивые. Очень! Когда
пашут, косят, жнут, молотят, лес рубят, то ей-ей глаз не
оторвешь... Только бедность, серость, да лохмотья нас
безобразят, а если бы чуточку одежда была получше,
господам бы с нами не сравниться!.. Ну ладно, когда-
нибудь и на нашей улице будет праздник...
153
ЛЕТНИЕ ДНИ ЛЕТЕЛИ
СТРЕМИТЕЛЬНО, НАСТУПАЛА
ПОРА ЖАТВЫ ХЛЕБОВ. Погода
установилась жаркая, знойная.
В полдень на горизонте можно бы-
ло видеть трепещущее, словно про-
зрачная завеса, марево. Рожь спела
не по дням, а по часам: солома и
зерно становились похожими на ярый воск. И вот, буд-
то сговорившись, все село однажды выехало на жатву!
Отец нервничал:
— Ты, Анна, не просись: не возьму я тебя в поле!
Мы уж с Мишкой: где серпом, где косой...
Мать и слушать не хотела:
— Другие бабы тоже с грудными детьми — и поедут
жать, а я дома лежать? Не уговаривай — поеду!
И мы поехали всей семьей.
Жать, оказалось, нам придется там, где мы и сено уби-
рали! На пойме отец отпряг Гнедка и пустил гулять на
отаву — подраставшую после сенокоса травку. Потом
отец взял на плечо три серпа и зашагал к нашей полосе
ржи. Мать спешила за отцом несла Наташку. Я тащил
узел пеленок...
Насколько хватало взгляда, далеко-далеко тянулись
плесы золотистой ржи. Воздух сладковато попахивал
свежим зерном, спорыньей, донником и козлецом.
Когда мы пришли на свою полосу, мать уложила На-
ташку, взяла серп и, словно воин перед боем, поцеловала
это оружие:
— Святая Прасковея Пятница, помоги рабе божией
Анне и рабам твоим Ивану с Михайлой жать рожь без
скорбей и печалей, без хворей и немощей. Будь нам за-
ступницей от колдунов и колдуний, от ведьм и ведунов,
от еретиков и еретиц, от огненных птиц, от баб глаза-
стых и языкастых, от всяких бед, напастей, от бурь и не-
настья... Дай нам силу на серп, на цеп, на все жнитво и
обмолот!
Мать и меня заставила молиться:
— Ты помни, что делать-то собираться! Хлеб на-
сущный с поля убирать! Хлеб! За него надо бога благо-
дарить и родному отцу-батюшке в ножки низко кла-
няться...
154
И она опустилась перед отцом на колени и лбом при-
ложилась к его лаптям:
— Спасибо, кормилец наш, за твой труд-заботушку,
за пот и потерянную силушку!
Отец сильно смутился, покраснел и с досадой про-
говорил:
— Да ты что, мать? На глазах людей-то меня не кон-
фузь! Скажут, что у мужа прощенья просила...
Мать поднялась:
— Пусть думают и говорят, что хотят! За хлеб не грех
в ножки поклониться... Мишка, кланяйся отцу в ноги!
Я тоже поклонился. Отец тряхнул головой и промол-
чал: может быть потому слова не молвил, что сыновний
почет был по душе?
Взяв серп, я с большой охотой принялся хватать стеб-
ли ржи и подрезать их: ж-ж-и-к! ж-ж-и-к!.. Все шло хо-
рошо и споро: я быстро нажал сноп, мать его связала и
похвалила меня:
— Руки у тебя будут золотыми!
И вдруг я перекосил серп и до кости расхватил безы-
мянный палец левой руки. На срезанную солому проли-
лась кровь. Мать оторвала от пеленки лоскут: „
— Давай сюда палец — перевяжу!
Я словно щенок слизнул с пальца кровь и подставил
его для перевязки. Отец шумно вздохнул:
— Вот вам и Прасковья Пятница! «Помогла...» Те-
перь ты, Мишка, не жнец! Иди к Гнедку: не давай ему
в рожь заходить, а то зерна нахватается, раздуется, и то-
гда мы нищие!.. Ладно, не хмурься: до твоей свадьбы па-
лец заживет!
Мне было стыдно и обидно: вот так «помог» отцу
с матерью!.. Понуря голову, я побрел на пойму. На ней
паслось множество лошадей...
До полдня еще Гнедко терпел и только от комарья
отфыркивался, а в полдень появились тучи оводов, и все
лошади на пойме будто ума лишились: стали безумно
бегать, ногами бить... Я еле Гнедка поймал и повел к ко-
лодцу. Только не к тому, который Наталья чистила, а
к другому, с часовенкой.
Колодец был под невысоким бережком и считался
очень древним. Старики сказывали, что его отрыли еще
мордвины-язычники. Здесь, на теперешней пойме, в дав-
ние времена шумели непроходимые леса. У глухого ко-
лодца мордвины совершали моленья богу Чам-Пасу. Но
155
вот нагрянули русские и на месте крохотной деревеньки
Ермезенки основали большое село Тольский Майдан*
Православный поп насильно окрестил мордву, их языче-<
ское капище разорил и велел у колодца поставить ча-i
совню.	’
Русские сжигали леса и на пепелищах-золищах сеяли
рожь, овес, просо. Колодец оказался в открытом поле, но
вода не высыхала...
Так вот, привел я Гнедка к колодцу и стал поить:
— Пей, вода сладкая!
И Гнедко пил с большой жадностью, а напившись,
немного стал спокойнее и начал щипать траву.
Меня потянуло заглянуть в часовенку, и я переступил
ее порог. Было темно, но все-таки я разглядел врытый
в землю толстый деревянный крест и на нем... живого
ангела. Он вертел головой, щелкал и смотрел на меня
с большим неудовольствием.
Я уже говорил, что перестал верить в бога и дьяво-
лов, но теперь, своими глазами увидев ангела, сразу
вспомнил бога, святых, пророков и раскаялся: «Господи,
я в тебя не верил, а ты есть! Владычица небесная, моли
бога за меня!»
Забыв о Гнедке, я помчался к родителям. Отец пер-
вым меня заметил и встревоженно окликнул:
— Что там? Не Гнедко ли обожрался?
Я подбежал и выпалил...
— В часовне живой ангел... Сидит на кресте. Крылья
вот так и головой вертит...
— А что, Иван, может и вправду ангел божий без-
грешному дитю явился? Уж не войну ли господь посы-
лает?	_
Отец иронически усмехнулся:
— «Безгрешному»... Сейчас пойду за холодной водой
и на ангела гляну!
Мать с завистью посмотрела на нас. Ей тоже хотелось
ангела увидеть, но отойти от Наташки было нельзя, да
и отец во время работы становился строгим и даже суро-
вым...
Мы шли к колодцу, и я взахлеб рассказывал:
— Тять, ангел, наверно, с неба прилетел: устал и
в часовне на кресте отдыхает. И проголодался тоже: хле-
ба нет, так семечки грызет!
Отец хмыкнул:
— Хм! «Ангел»... Ангелы бесплотные.
156
— Нет, тять, этот плотный: сквозь него ничего не
видно!
Мы подошли к колодцу. Я ждал, что отец сразу же
пойдет в часовенку, но он зачерпнул ведро воды и долго
пил и крякал:
— Хо-ро-ша-а! Солнце печет, а вода леденистая...
Мне не терпелось, и я напомнил отцу:
— Загляни в часовенку-то!
Отец вылил остатки воды на Гнедка, ладонью вытер
бороду, шагнул через порог часовни, глянул и рассме-
ялся:
— Ха-ха-ха! Вот так ангел!
Я опешил:
— Он что?
— Ничего! Это не ангел...
— А кто же?
— Сова. Сидит, башкой крутит, на себе блох ищет и
так клювом щелкает, что пух летит!
Я был обескуражен и еле слышно вымолвил:
— Сова тут зачем?
— Как зачем? Она днем видит плохо и по темным
местам прячется. Вечер придет, сова на добычу выле-
тит — будет мышей ловить... Она, я тебе скажу, наша
мужицкая помощница!
Набрав ведро воды, отец зашагал к полосе.
Я смотрел вслед, и мне было стыдно даже отцовской
спины...
Домой мы возвращались в сумерки, и мать сильно
тужила:
— Пустят шабры наших овец или не догадаются? За-
бегут они куда-нибудь, и злой человек зарежет...
Отец торопил Гнедка:
— Но, скорее, скорее, а то и дома-то у нас дела!
Въехали в село, и тут отец остановил лошадь:
— Т-п-р-у-у! На крыльце школы учительница сидит,
Елизавета Лександровна. Пойду спрошу: примут Мишку
в школу или нет?
Мать заворчала:
— Нашел время спрашивать! Надо скорее ехать, а то
овцы пропадут!
Отец не ответил на ворчание матери и направился
к крыльцу школы. Не доходя метров пять, снял картуз,
поясно учительнице поклонился и стал что-то говорить.
Учительница ответила. Отец попятился и, не надевая
157
картуза, вернулся к телеге. Лицо было мрачным, обижен-
ным:
— Сказала, чтобы осенью тебя, Мишка, присылать
в школу: если места будут, то примут...
Тронув Гнедка, отец плюнул:
— Тьфу! «Если будут места...» А если не будут?
Столбом с глазами оставаться?
Мать отозвалась:
— Полно убиваться-то! Мужики над тобой станут
смеяться... Больше половины села и буковки не видели,
да столбами не остались: детей растят, семьи кормят...
Отец даже застонал:
— У-у-у-у!.. «Кормят...» Кошки и свиньи тоже кор-
мят, но ведь мы люди! Я сказал, что буду сам Мишку
учить, и буду!
ЕСЛИ ВЫДАВАЛСЯ СВО-
БОДНЫЙ ЧАС, ОТЕЦ БРАЛ АЗ-
БУКУ И ГОВОРИЛ:
— Давай, сынок, на спор, кто
вот эту страницу быстрее пробежит?
Во мне вспыхивало мальчишеское самолюбие, и я го-
рячился:
— Давай!
И мы читали. Сперва отец, а за ним и я. Мать слушала
и улыбалась:
— Ты, Мишка, бойчее отца читаешь!
И тут же вздыхала:
— А я ни единой буковки не знаю!
— Хочешь я тебя научу?
Мать даже отступила:
— Нет, нет! Все ваши буквицы написаны дьявольски-
ми знаками!
Отец спросил с издевкой:
— Значит, и библия и псалтырь написаны дьяволь-
скими знаками?
Мать отвернулась и не ответила. Отец мне подмиг-
нул: вот, мол, как я мать уколол — ответить не может,
баба она и есть баба...
1S8
Мою сказку о яблоньке мать слушала очень внима-
тельно, а когда я смолк, сказала:
— Это про дедушку Лексея Миклашина написано!
Он развел сад семечками. Ты, Мишка, к деду приласкай-
ся: он многому научит — с парнишечьих годов все в саду
да в саду. Никто к другим деревам яблоню не прививает,
а дед привил! К осине... Яблоки горькие, свиньи их не
едят, но дед яблоню бережет: вот, мол, осина и то
с яблоней роднится!
Я промолчал: сказку от дедушки Алексея слышал и
матери за книжную историю выдал...
На другой день мать опять усадила меня за книжку:
~ Дочитай немн^ж^с^ дзотом писать станешь!
•>	V ч сказал:
зывал? Читай книжку!
Книжки были прочитаны й	_
г	естнои! Я отца молила,
мне не хотелось, но мать настань	’
- Читай, а я буду слушать!еУжт0 мне от своих-то
как ты читал!	и Упрашивать? Надо
Я раскрыл книжку.
- Все началось с маленького ябл^е Разные слова
Кто-то его уронил возле изгороди и втоп.,^
Зернышко пролежало в земле осень, проспалипл°хие'
весной очнулось: «Ах, как темно!»	ПИ"
Зернышко пустило остренький корешок, уперлось им
в землю и погнало стебелек вверх, к дневному свету:
«Скорее бы на солнышко взглянуть!»
Нелегко было стебельку пробиваться к солнышку, но
он оказался упрямым: тянулся, тянулся и однажды раз-
двинул мешавшие комочки земли, выглянул на свет и
радостно крикнул: «Здравствуй, красное солнышко!»
Солнышко улыбнулось: «Здравствуй, яблонька!»
Стебелек развернул под солнцем два маленьких зеле-
ных листочка: «Ах, как хорошо!»
Вдруг кто-то сердито проговорил: «Не радуйся! Я
злой Репейник и не хочу, чтобы рядом со мной росла
яблоня. Своими листьями-лопухами закрою от тебя сол-
нышко, и ты погибнешь!»
Яблонька робко спросила: «За что же ты, злой Ре-
пейник, так сердишься? Тебе, мне и всем света хватит!»
Злой Репейник захохотал: «Ха-ха-ха! Вот, глупая, не
понимает, что на моей земле растет! Хорошо же, ты
поймешь это и заплачешь».
Сказав так, злой Репейник стал торопливо растить
листья-лопухи. И сам тянулся все выше и выше, а лопу-
159
картуза, вернулся к телеге. Лицо было мрачным, обижен-
ным:
— Сказала, чтобы осенью тебя, Мишка, присылать
в школу: если места будут, то примут...
Тронув Гнедка, отец плюнул:
— Тьфу! «Если будут места...» А если не будут?
Столбом с глазами оставаться?
Мать отозвалась:
— Полно убиваться-то! Мужики над тобой станут
смеяться... Больше половины села и буковки не видели,
да столбами не остались: детей растят, семьи кормят...
Отец даже застонал:
— У-у-у-у!.. «Кормят...» Кошки и свиньи тоже K'Yio
мят, но ведь мы люди! Я ciM^* буду ся?овёк: «Ты
учить, и буду!
дейник из земли и выкинул за
о	.а виду, и человек ее заметил: «Да
ло говорить по-человечески и только
% .ами.
JjgglffipHHec воды и полил яблоньку: «Расти, ма-
J^^Sc^opee и выше!»
Ф-стого часу яблонька стала расти быстрее...
А следующим летом к яблоньке пришли два чело-
века. Один из них сказал: «Это яблоня дикая, но мы сде-
лаем ее хорошей, настоящей!»
Человек срезал со старой яблони кусочек кожицы
с глазком и листочком, сделал надрез в кожице молодой
яблоньки и вставил в него глазок. Затем забинтовал ра-
ну и сказал: «Будем ждать весны!»
Пришла весна, человек снял с яблоньки повязку, по-
смотрел и довольно проговорил: «Глазок прирос-привил-
ся!» Потом срезал вершину деревца: «Теперь расти
большой яблоней!»
Яблоньке было очень больно, и она не знала, как ей
расти, если нет вершинки? Но все-таки она стала расти:
погнала свои соки к прижившемуся глазку, и он выпу-
стил один листочек, потом — другой, и пошла в рост
веточка, да так быстро, что к осени поднялась до пояса
человека!
Через три года яблонька стала большой яблоней, и
на ней выросли крупные яблоки.
Человек радовался. Молодая яблонька тоже радова-
лась...
160
Мою сказку о яблоньке мать слушала очень внима-
тельно, а когда я смолк, сказала:
— Это про дедушку Лексея Миклашина написано!
Он развел сад семечками. Ты, Мишка, к деду приласкай-
ся: он многому научит — с парнишечьих годов все в саду
да в саду. Никто к другим деревам яблоню не прививает,
а дед привил! К осине... Яблоки горькие, свиньи их не
едят, но дед яблоню бережет: вот, мол, осина и то
с яблоней роднится!
Я промолчал: сказку от дедушки Алексея слышал и
матери за книжную историю выдал...
На другой день мать опять усадила меня за книжку:
— Почитай немножко, а потом писать станешь!
Мне не хотелось читать, и я сказал:
— Буду писать...
— Писать? Пиши письмо крестной! Я отца молила,
просила, а он и усом не ведет. Неужто мне от своих-то
грамотников в чужие люди бежать и упрашивать? Надо
мной смеяться станут.
Письмо писать — не просто в тетрадке разные слова
да буквы выводить, и я стал отказываться:
— Мам, я письма не напишу: у меня буквы плохие!
— Какие такие плохие? С отцом в перегонышки пи-
шете, а письмо крестной написать и буквы стали плохи-
ми! Не противься! Пиши! Не вводи меня во грех...
И уже просительно, заглядывая в глаза, сказала:
— Напиши, а я тебе за труды два печеных яйца дам!
Пришлось взять бумагу и карандаш:
— Сказывай, чего писать-то!
Покачивая ногой зыбку, мать полузапела:
— Любезная Анисьюшка! Во первых строках моего
письма кланяюсь от небесной зари до сырой земли и же-
лаю доброго здоровьица. Хвори и болезни, чирьи и на-
рывы, золотухи и почесухи, лихоманки и желтухи, озно-
бы, ломоты и дурной глаз — все мимо вас! И дай бог вам
светлых дней, спокойных ночей, меньше убытков —
больше прибытков, и пусть вас с супругом Андреем
божья мать боронит...
Мать диктовала — будто тихую песню напевала.
Я слушал, пытался записывать, но не успевал и положил
карандаш:
— За тобой, мам, тятька не успеет, а не только я!
Лучше я сперва твои слова запомню, а потом напишу...
И еще: негоже божью мать страмить!
161
6 М. Суечноь
У матери глаза округлились:
— Я страмлю? Да ты что? Да о чем толкуешь-то?
— Ты сказала, что божья мать боронит...
Мать поднялась медленно, грозно:
— Как ты посмел богородицу на одну доску с боро-
ной ставить? Я не погляжу, что под отцовским крылом!
скрываешься, а выпорю, как кошку!
Я понимал, что теперь мать меня и пальцем не тро-
нет, и потому разговаривал смело:	j
— Не я, а ты богородицу на одну доску с бороной
ставишь! Надо написать хранит, а не боронит...
Мать отступила:
— Ладно, пусть будет по-твоему, но только пиши!
Я записал, и мать стала еще наговаривать:
— Живем мы скудно, а семья прибавилась: я родила
доченьку Натальюшку... Поп, сердешный, брюхом рас-
хворался. В больнице его разрезали и выкинули двенад-
цать фунтов сала и больше картошку с свининой есть не
велели... К Лисину Федору лез вор, но дочь Ольга (это
у них младшенькая!) вора напугала и сама чуть со стра-
ху не умерла. Прибежала домой и понесла-поехала:
«Черный, серый, белоногий через забор полез — убился:
не знай волк, не знай собака, а в лаптях!» Так Федор-то
и не допытался у Ольги, какой же из себя был вор?.. Та-
рас с Тарасихой недавно, слышь, скончались, но правда
это или нет, не ручаюсь! Вот если умерли, то дадут но-
гам отдых: ведь всю Россею пешими исходили!.. А еще
сообчаю горькую новость: наша корова околела от сапу
и после себя телочки-наследницы не оставила. Теперь
у нас молока нет. Мы с Иваном стерпим, а вот Мишка-
то... Да и Натальюшка скоро будет просить есть! Нащет
коровы на вашу помочь не надеемся: сами худо жи-
вете.
Только я писать закончил, мать сразу же положила
на стол два яйца:
— Это тебе за великие труды!
Меня распирало великодушие, и я предложил:
— Одно яйцо, мамка, возьми себе! Тебе надо: ты не-
здоровая!
Она покачала головой:
— Нет и нет! Чай, я не писарь и не маленькая. Ешь
сам!
Я настаивал и почти насильно положил яйцо в карман
матери. Она поклонилась:
162
— Спасибо, кормилец, и дай тебе господь большого
ума и здоровья!
Тут в окно робко постучали и послышался женский
голос:
— Подайте милостынку, Христа ради!
Приоткрыв окно, мать подала яйцо:
— Молись, матушка, за здравие раба божия Ми-
хайлы!
Я растерялся:
— Что же ты, мамка, сама-то не съела?
— Нищенка съест — будет две пользы: сама голод
приглушит и за тебя перед богом попросит...
Я посмотрел на оставшееся яйцо и что-то расхотел
есть. Выбежал на улицу и увидел старика-нищего:
— Дедушка, прими яичко!
Нищий отступил:
— Нет, нет, нет! Не приму. Яичко — еда хворых, мла-
денцев и господ, а я старик-нищий: кусок хлеба, ковш
воды и сыт...
Из-за угла вывернулся Лаврушка Егранов:
— Твою милостынку нищий не взял?
— Нет...
— Давай мне!
Выхватив у меня из руки яйцо, Лаврушка мгновенно
спустил скорлупу и запихал его в рот:
— И почему ты не любишь яйца? Я бы их десятка-
ми ел!
Мне было жаль яйца, и я с досадой проговорил:
— Ешь, а бога не благодаришь!
Лаврушка усмехнулся:
— Ну и чудак! Яйцо снесла курица, а не бог...
ОТЕЦ ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ
ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ И
ПРИНЕС... СТОПКУ КНИГ! Мать
от удивления даже онемела и смот-
рела на книги как на ядовитую
змею!..
Вынув из кармана три серебряных рубля, отец подал
их матери:
6»
163
— На-ка на расходишко! Заработал-то я пятерку, да
поистратился: у никулинского поповича книжки купил.
Он против воли отца на агронома учился и теперь в Са-
марскую губернию едет. Отец денег на дорогу не дает:
не хотел, мол, стать священником и живи как знаешь!
Попович все распродает — на дорогу деньги сколачива-
ет. Пристал ко мне: купи да купи книжки! А они доб-
рые, умственные... Мишка пойдет учиться — ему приго-
дятся... Не стерпело мое сердце, и я купил! Ты, мать,
сердишься, а погляди, что за книжки! «Вечера на хуторе
близ Диканьки», «Тарас Бульба», «Робинзон Крузо»,
«Занимательная физика», «Анекдоты о шуте Балакире-
ве», учебник международного языка эсперанто...
Отец любовно и неторопливо раскладывал на столе
книжки, а я с жадностью их разглядывал. Вот заросший
волосами, еле прикрытый овчиной Робинзон Крузо...
А это костлявый Дон Кихот: он на тощем коне бросается
с копьем на ветряную мельницу...
Мать наконец пришла в себя и ледяным голосом
спросила:
— И зачем нам твои книжки?
Отец вскинул брови:
— Как так зачем? Я же сказал: сам почитаю, Мишке
пригодятся — ведь скоро в школу пойдет!
Мать поднялась:
— Э-э-х, ветродуй, ветродуй! Твои книжки нас не
* накормят и не оденут. Если о себе не думаешь, о сыне
с дочерью вспомнил бы! У Мишки ни одной празднич-
ной рубахи: в чем пойдет исповедоваться и причащать-
ся? Собираешься в школу сына посылать, а в чем? На-
ташке надо одеяльце шить... В твои книжки, что ли, бу-
дем ее завертывать?
И неожиданно для нас мать решительно сгребла
книжки в подол:
— В печку их! В огонь! Пусть наши кровные денежки
дымом улетят!
Отец потемнел, и глаза сверкнули:
— Пока ты не битая, положи книжки на стол! По-
няла? Я терплю, терплю, да и...
— Ма-монь-ка, положи! Христа ради положи! — за-
хныкал я.
Она смяла, скомкала книжки, швырнула их на пол!
— Нате!
И заплакала, запричитала:
164
— Наташенька, доченька моя ненаглядная, лучше бы
я ко господу отошла, чем с этим фармазоном муки муче-
нические терпеть! Владыка царь небесный, возьми меня
к себе! И еще сына Михайлу и дочь Наталью...
Я уже почувствовал вкус к жизни и закричал:
— Не пойду я никуда! Не пойду к богу и Наташку
не отдам!
Отец ехидно проговорил:
— Бог только и ждет свою рабу Анну, а то ему без
нее скучно! Вчера с неба звал: «Куда пропал темный
дуб Анна?»
— Я дуб? — разгневалась мать.— А ты дурак непови-
тый! Еретик! Фармазон и ветродуй! Подумал бы, чего
сыну в наследство готовишь? Книжки?
И, оборвав крик, уже тихо спросила:
— Обедать будешь или своими книжками сыт?
Привыкший к частым перебранкам отец как ни в чем
не бывало кивнул:
— Собирай, будем обедать!
Следующим утром мать за завтраком сказала:
— Дьякон задурил: неделю пьет, пьет и куралесит...
Отец озадаченно посмотрел на мать:
— С чего это он так? Раньше день-два пил, хмелел,
но уж неделю!..
— Попа нет! Его в больнице разрезали и двенадцать
фунтов сала из брюха выкинули... Дьякон-то без стар-
шего и развольничался. Сказывают, что отец-то Николай
велел дьякону церкву чинить, а этот...
— А дьяконица что же? Она баба суровая: могла бы
супруга приструнить!
— Могла бы, да уехала! У родичей гостит, а ее Иван
Лександрыч, как ухарь-купец удалой молодец, по селу
ходит... Гармонь бы в руки и вместо «Тебе господи!», за-
играл бы «Тру-ля-ля»...
Отец стал одеваться:
— Пойдем, Мишка, кое-где двор подлатаем, а то ско-
ро зима!
Вышли мы во двор, и отец приставил лестницу к са-
раю:
— Ну-ка, сынок, лезь и глянь вон там: не провалится
зимой?
Я забрался на крышу сарая. Отсюда был виден весь
наш порядок; по улице медленно шел и покачивался дья-
кон. Я окликнул отца:
165
— Тять, дьякон пьяный!..
Отец отчаянно замахал рукой:
— Слезь на землю, а то дьякон заметит и к нам при-
прется! Он теперь хуже чумного: кого видит, к тому и
идет...
Только я на землю спустился, как ворота открылись
и во двор влез дьякон: ряса нараспашку, шапка набек-
рень и борода такая, будто ее семеро чертей ворошили!
Уставившись на отца, дьякон пробасил:
— Бог на помощь, мастер!
Отец сквозь зубы процедил:
— Милости прошу, отец дьякон, в избу!
Дьякон, будто большая ворона, замахал крыльями-
рукавами:
— В избу не надо! Уф, дышать тяжело! Упился я...
— С какой же горести, Иван Лександрыч, налился?
Может, отцу Николаю худо или что в семье не ладно?
А может, с великой радости?
— Им всем хорошо, а вот мне что-то тошновато! Как
бездомный пес по селу шляюсь, пью и не падаю. Нет
душевного спокойствия!.. Вот ты, Иван Ильич, простач-
ком-мужичком прикидываешься, а скажи честно, почему
все дворяне в города убежали?
— В городах веселее...У нас тут что за жизнь? Собаки
гавкают, кочеты кричат, лягушки квакают, вороны кар-
кают... А в городах тиатры, гулянья и свет электриче-
ский!
Дьякон слушал и головой покачивал:
— Лет пять назад все дворяне в поместьях сидели,—
председатель кабинета министров Российской империи
господин Столыпин одобрял,— а как его Багров убил,
так помещики в города побежали. Кто их туда погнал?
Страх. Ужас. Почуяли, что мужики могут горла перере-
зать и...
Отец усмехнулся:
— Полноте, Иван Лександрыч! Мы не такие живо-
резы...
Дьякон погрозил пальцем:
— Не хитри! Я тебя насквозь вижу. Не хуже меня
знаешь, сколько в уезде помещиков. Чуть больше двух
десятков. А сколько мужицких хозяйств? Пятьдесят три
тыщи! Помещики сидят на земле, а мужики? Один ла-
поть поставит, а другой на весу держит — ступить неку-
да... Скоро будем в IV Государственную думу депутатов
166
выбирать, а деревня в нее не верит и за топоры хва-
тается!
— Не ставь меня, Иван Лександрыч, на одну доску
с собой! Ты — ученый, а я до всего своим мужицким
умишком дохожу и вот что скажу: ни меня, ни тебя
в Думу не выберут. Есть звери покрупнее и поклыкастее
пас — они и будут за мужиков и за мастеровых «думать»,
по от тех дум нам станет еще холоднее!
Дьякон ткнул отца пальцем в грудь:
— Ангел божий с волосатой рожей! Крикни — схва-
тишь топор и начнешь барское, царское и, пожалуй, цер-
ковное крушить... Да и звать тебя не надо: сам как Стень-
ка Разин или Емелька Пугачев голос подашь. Не отма-
хивайся: я вас, мужиков, а особенно тебя, мастер, знаю!
Всю жизнь на дыбы поднимаете, и от этого мне стано-
167
вится весело и грустно. Ночами мужик с топором снит»
ся, а я кричу: «Иди барина руби!»
Помолчав, дьякон уже совсем тихо проговорил:
— Ты, Иван Ильич, к земле прижмись, онемей, ока-
меней, а то над тобой беда вьется — урядник следит^
Отец посерел:	'
— Чем я уряднику мешаю? Молчу, будто рыба...
— Опять хитришь? В IV Государственную думу вы-
боры, а такие, как ты, мешают. И не только мешают —
сами норовят в Думу попасть! Вот тебя вместо Думы-то
и посадят в уездную тюрьму. Понял?
Дьякон шагнул к воротам, немного приоткрыл их и
попятился:
— Иван Ильич, да за тобой Змей Горыныч приехал!
Взглянув на улицу, отец отшатнулся:
— На коне... Неужто за мной?
Дьякон не успел ответить: на дороге показалась ар-
тель мужиков. Они шли понуро, лица в крови, руки за
спинами связаны. По обочинам дороги ехали конные
жандармы. К ним присоединился и Змей Горыныч, наш
урядник.
Отец тихо спросил дьякона:
— За что мужиков-то схватили?
— Помещичий урожай разделили... Ты, Иван Ильич,
держи ушки на макушке, а чтобы тебе от Змея Горыны-
ча уберечься, приходи завтра церковь чинить. Урядник
дознается и губы прикусит: чинить храмы берут только
богомольных мастеров. Бо-го-моль-ных! А богомольный
против царя не пойдет...
Когда дьякон ушел, я опять полез на крышу сарая и
оттуда увидел, как отец метнулся к конюшне, сунул че-
го-то в дупло бревна и заложил навозом. Вернувшись
к лестнице, окликнул меня:
— Много соломы-то надо?
— Нет, навильника хватит: тут в крыше небольшая
дырочка...
— А будет ли в ней солома-то держаться?
Давай, тять, хворостины две сюда положим, а уж
на них — солому?
Отец просиял:
— У меня сердце радуется — хватким мужиком ста-
новишься! Без сметки да хватки нельзя играть даже
в прятки, а хозяйство вести — не рукавами трясти: тут,
брат, надо шибко мозгами ворочать...
169
• • •
ОСТАТОК дня, ночь и
УТРО Я БЫЛ САМ НЕ СВОЙ:
МНЕ НЕ ТЕРПЕЛОСЬ УЗНАТЬ,	**
ЧЕГО ОТЕЦ В ДУПЛО СПРЯ-
ТАЛ? Наконец я дождался, когда он ушел в церковь
и кинулся к конюшне. Дупло было закрыто гнилушками,
и никто бы не подумал, что под ними что-то спрятано!
Я вынул гнилушки, навоз и увидел маленькую книжеч-
ку. Вытащил ее и оторопел: на обложке рукой отца
было написано «ПОМИНАНЬЕ».
Я знал, что такое поминанье: в него записывали по-
койных родичей и в церкви подавали дьячку, чтобы
поп с дьяконом отслужили панихиду...
Все-таки я ушел с поминаньем в сенницу, сел и стал
читать: «Село Тольский Майдан большое: версты три
в длину и полторы или две в ширину. В нем живут только
русские и все православного вероисповедания. Крестья-
не у помещиков в крепости не были, а числились казен-
ными. Как село зародилось и росло, в сельской управе
не знают, но старики сказывают, что раньше тут была
маленькая деревенька Ермезенки и ее населяли мордви-
ны-язычники. Куда они потом ушли или с русскими по-
роднились и смешались, никто не говорит. От мордвы
осталось, кажется, название нашей речки — Вярзинки...
О селе же старики толкуют: крестьяне, мол, тут с бо-
ру да с сосенки, со всех краев Российской империи. Буд-
то сюда царица Екатерина Вторая выселила бунтовщи-
ков из войска Пугачева и еще обыкновенных разбойни-
ков...
Сказывают также, что возле села раньше были огром-
ные леса и по улицам частенько бегали лоси, захаживали
медведи, заскакивали зайцы, не говоря уже о волках —
эти постоянно по дворам промышляли!
В селе есть храм архангела Михаила. Храмовой празд-
ник справляется осенью. Празднует все село от мала до
велика, и такие бывают гульбища, что многих в драках
калечат и даже убивают.
Церковный причт состоит из трех лиц: священника —
отца Николая Модератова, дьякона — Бланкова Ивана
Александровича и дьячка — Соловьева Алексея.
Есть в селе земская школа-трехлетка, а при ней три
169
учителя: Васильев Коронат Александрович, его супруга
Мария Владимировна и сестра Васильева — Елизавета
Александровна.
За крестьянами дни и ночи наблюдает урядник Биба-
нин. Происходит из мордвинов и, чтобы его власти ува-
жали, с крестьянами держит себя жестоко.
Сельская управа состоит из трех человек: старосты,
писаря и сборщика податей...
Крестьяне живут по-разному, а больше всего бедно,
скудно, трудно. Если бы можно было взглянуть на село
сверху, то мы бы увидели жмущиеся друг к дружке, по-
хожие на стога гнилой соломы избы. Только кое-где
настоящие строения, но это поповский, дьяконовский
дома и дома лавочников Трусова и Паньшина...
Помещичье имение от села верстах в трех. Его вла-
делец Сокол-Черниловский наезжает в именье редко, и
землями и лесами распоряжается управляющий. Мужики
постоянно с ним ссорятся: из-за выпасов скота, из-за
дров, лык, грибов, орехов, травы, из-за потрав...
Кроме семи ветряных мельниц, в селе никакой про-
мышленности нет. Правда, есть еще две маслобойки, но
их и за промышленность-то считать грешно: лошадиной
силой двигаются...
Верхнюю и нижнюю одежду и обувь крестьяне де-
лают сами и редко-редко покупают ситец, сатин или
кожаные сапоги. Не потому, что не хотят городского но-
сить, а нет денег — доходы мужиков малые!
А доходы малые потому, что крестьяне малоземель-
ные. Из-за этого многие парни уезжают в города, но и
там дела не находят и возвращаются в семьи отцов и про-
зябают в страшной нужде, нищенстве, неграмотности и
пьянстве!
Не только село Тольский Майдан, но и весь уезд жи-
вет скудно, и нищие постоянно бродят под окнами и
просят милостыню ради Христа. Недавно я у писаря
взял книжку: «Уездный статистический сборник» и вот
что в нем вычитал. В 1890 году двенадцать крестьян из
каждой сотни хозяйств совсем не имели земли. Пятнад-
цать хозяйств из ста не имели скота и тридцать шесть
хозяйств из каждой сотни не имели лошадей... Половина
крестьян лукояновского уезда была нищими!
Так было двадцать лет назад, а сейчас лучше или
нет? Крестьянских хозяйств в уезде стало 52 839, а дво-
рян на пальцах переберешь: несколько больше двух де-
по
сятков! Эти два десятка владеют 38321 десятиной земли.
Каждая помещичья семья имеет 2000 десятин, а сколько
же имеет мужик? С голоду подохнешь, вот сколько!..»
Больше в «Поминаньи» ничего не было записано. Я
вернулся во двор и положил книжку на место.
Тут как раз появился отец:
— Ну, завтра иду церковь чинить! Тебя с собой
возьму: мастерству учиться время.
НАКОНЕЦ-ТО НАСТУПИЛО УТ-
РО, КОГДА МЕНЯ СТАЛИ СОБИРАТЬ IJgRJ
В ШКОЛУ. Отец напутствовал:	Wlj у
— Будь бойчее и летучее! В школу
первым врывайся. Учительнице Елизавете	jW
Лександровне скажи: умею, мол, читать	Ку
и немного писать...	fL
Мать тоже наставляла:
— Раз уж идешь, то ушей не вешай! Вислоухим ни-
когда счастья-удачи не бывает. В драки не ввязывайся:
худогрудый ты, силенок мало—заколотят, заклюют. Бой-
ся Васьки Митряева! Помни, что я тебе о его отце ска-
зывала... Ты бы, Иван, свел Мишку в школу, учительнице
бы покланялся, а то...
Отец отмахнулся:
— Детей в школу водят только баре да чиновники,
а я поведу — засмеют, дразнить станут и Мишке прохода
не дадут. Мальчишки сами в школу бегают и наш добе-
жит. Иди, сынок, учись: нынче без грамоты никуда —
жизнь-то дыбом становится!
Мать всплакнула надо мной и благословила:
— Не надо бы тебя в школу, да раз отец вздумал,
ему хоть кол на башке теши — на своем поставит... Свя-
той пророк Наум, наставь младенца Михайлу на ум!
С этими напутствиями я и пошел в школу.
А день выдался теплый, безветренный, ласковый, бла-
годатный осенний день! На сердце у меня было светло и
празднично: оно ликовало, и я смотрел и не мог насмот-
реться на сумку, висевшую на плече. Она была новой,
белой, холщовой — только из-под материной иглы. Прав-
171
да, сумка смахивала на суму нищего, но что за беда!
В моей сумке лежали ручка, карандаш, тетради, азбука
и все книжки, которые я нашел дома и выпросил у шаб-
ренки Натальи: «Жития святого и преподобного чудо-
творца Сергия Радонежского», «Конек-Горбунок», «Бога-
тырь Еруслан Лазаревич», «Любовный письмовник»...
И еще в сумке был ломоть хлеба и морковка.
Я шел, и многие мужики и бабы останавливались,
смотрели вслед, и это мне льстило. Повстречался и дядя
Митрофан:
— Куда, племяш? Уж не милостынки ли собирать?
Я гордо ответил:
— В школу иду!
— В школу? Ишь, чего брательник удумал! Не жи-
вется, как добрые-то люди живут, и сходите с ума...
Не возразить было трудно, и я возразил:
— Нет, мы с ума не сошли, а только нынче жисть ды-
бом встала и без грамоты никуда! Кто не читает, тот
столб с глазами...
К школе я пришел первым, но она оказалась закры-
той. Я сел на лужайку и начал грызть морковку. Тут по-
дошла школьная уборщица и проворчала:
— Эк те ни свет, ни заря шишиги пригнали! Учите-
ля-то еще спят.
Я мирно отозвался:
— Ничего, подожду! Я, тетенька, в первый класс при-
шел. Вот у меня какая сумка-то!
Уборщица и взглядом не удостоила мою новую сумку
и прошла в школу. Такое равнодушие меня обидело.
— А еще в школе служишь!..
Но вот стали робко подходить первоклассники: обу-
тые и босые, но все с сумками, и только Устя — лавоч-
никова дочка — несла кожаный ранец. Мальчишки по-
казывали друг другу свои сумки, хвалились ими, но я был
убежден, что лучше моей сумки все-таки не было!
На крыльце появился заведующий школой Васильев
Коронат Александрович, высокий, худой, с большим ка-
дыком и бледными губами. Он окинул нас хмурум взгля-
дом и поднял руку:
— Эй, заходите, но не толкайтесь!
Мальчишки кинулись на крыльцо, сгрудились у две-
ри, и мы с Устей оказались самыми последними. Заве-
дующий считал вбегавших по головам:
— Пара, две, три, четыре...
172
Насчитав двадцать две пары, он пропустил еще Устю,
а мне загородил вход:
— Ты лишний. Иди домой и отцу скажи: мест нет!
Эти жестокие слова поразили меня пуще грома. Я
заплакал. Слезы, крупные, частые, горькие, окропили
белую сумку.
Коронат Александрович захлопнул дверь. Я остался
один, обиженный и обманутый в своих мечтах. Возвра-
щаться домой было стыдно: ведь даже дядя Митрофан и
тот стал бы надо мной смеяться, а мальчишки бы задраз-
нили! Надо было из села бежать, но куда? Ходить по
Руси, как ходили Тарас с Тарасихой? Нет, мне не хоте-
лось быть бродягой, и потому я решил идти в Питер:
«Найду там избу дяди Андрея Столбова и скажу: „Хочу
в городе жить, учиться и на фабрике работать!”»
Эта спасительная мысль меня ободрила.
Но пока я раздумывал, что же мне теперь делать,
послышался звон колокольчика: окончился урок. Куда
мне деться? Метнулся в палисадник и залез в собачью
будку.
Мальчишки и девчонки выбежали на лужайку, и я
видел, как они аппетитно, точно голодные зайцы, грызли
яблоки, репу и морковку. Мне стало завидно: вынул из
кармана кусок брюквины и тоже стал грызть...
Переменка кончилась, мальчишки и девчонки убежа-
ли в класс, и опять стало тихо. Я решил: «Просижу
в будке до вечера, а тогда уж в Питер побегу!»
Разглядывая свое временное убежище, я заметил, что
половицы в нем гнилые. Тут же их выломал и выкинул.
На месте пола была земля. Я уперся в нее ногой и сдви-
нул будку с места. Это мне понравилось, и я отодвигал
собачье жилище все дальше и дальше от стен школы...
Это непонятное движение, очевидно, заметил Коро-
нат Александрович и вышел в палисадник:
— Эй, кто там озорует?
Я замер и не отозвался.
— Кто в будке? Она не черепаха, чтобы двигаться!
И тут же в лаз будки просунулась собачья морда и
зарычала и загавкал на меня: р-р-р-р-р! гав-гав-гав!
Я чувствовал себя в безопасности и ответил лаем:
— Гав! гав! гав! Р-р-р-р-р!
Заведующий спросил собаку:
— Ну, Ральф, выяснил свои отношения с непроше-
ным квартирантом?
173
Собака прорычала.
Вдруг вместо собачьей морды в лазе появилось лицо
заведующего школой, от неожиданности я зарычал и за-
гавкал и на него:
— Р-р-р-р-р! Гав! гав! гав!
Лицо отпрянуло:
— Ух, какой злой! То ли дурак, то ли озорник?
Я отозвался:
— Нет, я не дурак и не озорник: это я так!
— Раз не дурак, то вылезай!
— А тебе жалко, что ли, собачьей избушки? Я в ней
только до вечера поживу.
— Почему же надо до вечера в будке сидеть?
Тут я заколебался: сказать или не говорить о том, что
убегаю в Питер?
— Ты меня в школу не впустил, и я в Питер убегу.
Там живет муж крестной — дядя Андрей Столбов: он на
фабрике делает макароны, и я их буду делать, и еще
в школу пойду. В Питере меня примут: я читать умею,
писать... Хочешь, я тебе книжку почитаю? Не всю, а не-
множко?
Заведующий помедлил и ответил:
— Почитай!..
Я торопливо достал из сумки «Любовный письмов-
ник» и начал читать: «Дорогая, любимая, бесценная, яс-
ноокая, луноподобная и самая нежная моя Катенька!
В Нижний Новгород я приехал благополучно и здесь тор-
гую мехами. Но что мне золото, серебро и драгоценные
камни, когда сердце тоскует, рвется к тебе, моя милая,
бесценная, несравненная и сладкая Катерина? Через
неделю-две, бог даст, я распродам товар и к тебе, род-
ненькая, приеду. А пока прощай, моя желанная, несрав-
ненная, услада души моей и сердца. ЕФИМ СЕВАСТЬЯ-
НОВИЧ ЧЕРНОГУЗОВ - купец из Тобольска»
Заведующий слушал очень внимательно. А я, кончив
читать, с торжеством взглянул на учителя.
Он спросил:
- Все?
Я захлопнул книжку:
— Нет, не все! Тут барышня кавалеру пишет: у нее
будет наследник, а кавалер на барышню из обоих нозд-
рей чихается. Только я это письмо читать не стану, а то
ты заплачешься!
Заведующий покачал головой:
174
— Д-д-а, оказывается, ты человек уже просвещенный!
Кто же тебя так бойко читать научил, и где такую жа-
лостливую книжку взял?
— Тятька научил. Иван Ильич Суетное. Может, зна-
ешь его? Он кадушки делает, и его урядник по морде
бил... А книжку я взял у тетки Натальи: она за Бориску
взамуж вышла и теперь про любовь не читает!
Заведующий решительно сказал:
— Пойдем-ка, просвещенный мальчик, в школу! По-
прошу Елизавету Александровну посадить тебя в первый
класс!
У меня от радости сердце захолонуло, но я все-таки
не очень заведующему поверил и потребовал:
— Побожись, что посадишь!
— Честное слово посажу. Тебе нужно учиться. Ты
не такой дурак, каким мне с первого взгляда показался!
Я выглянул из будки:
— Нынче все честное слово дают и обманывают. Нет,
побожись вот как: «Пусть меня (это не меня, а тебя!)
гром в щепки расщепает!..»
— Ну хорошо: пусть гром расщепает...
— В щепки...
— В щепки, в лучинки, в стружку... Вылезай и пой-
дем!
Я вылез и побрел за Коронатом Александровичем.
Шел и боялся: вдруг он обманет? Поэтому у самой две-
ри остановил его:
— Постой-ка!
— Что еще?
— Вперед пойду, а то опять перед носом дверь за-
хлопнешь!
Оглавление
Сдано в набор 4/XI1 1974 г. Подписано к печати 26/11 1975 г. МЦ 00528.
Бумага гипогр. 2, ф. 84Х 108’/« —9,24 усл.-печ. л.; 9,32 уч.-иад. л.
Тираж 55 000 эк*. Заказ. № 5285 Цена 36 коп.
Волге*Вятское книжное издательство,
г. Горький. Кремль. 2-Й корпус.
Типография издательства «Горьковская правда»,
г. Горький, ул. Фигнер. 32.
36 кои.
ГОРЬКИЙ
Волго-Вятское книжное издательство
1975