ИВАН УХАНОВ ®	НЕБО ДЕТСТВА
ИВАН УХАНОВ
НЕБО
ДЕТСТВА

ИВАН УХАНОВ

У 89
Иван У ханов родился в 1938 году в Горьновсной области
в большой нрестьянсной семье. Он служил в Советской
Армии, работал на стройне, на заводе, окончил филологи¬
ческий факультет Оренбургского пединститута. Ныне —
спецкор областной газеты ,,Южный Урал“. Произведения
молодого оренбургского прозаика публиковались в журналах
„Наш современник", „Работница", „Урал", в еженедель¬
нике „Литературная Россия", а также в центральных и
областных газетах.
„Небо детства" — первая книга Ивана Уханова.
ПЕРВАЯ
КНИГА
7—3—2
Лишь писателю известно, что первая книга
западает в память сердца сильнее, чем пер¬
вая любовь. Но случается в литературе, что
писатель стыдится своей первой книги, жа¬
леет, что поддался соблазну печатания, да¬
же пытается скупить ее и уничтожить. Так,
Гоголь сжигал экземпляры своей первой
юношеской поэмы «Ганс Кюхельгартен». Но
все же — это явление довольно редкое, обыч¬
но первую книгу вспоминают как большой
и важный шаг в жизни.
Думаю, что Ивану Уханову, молодому орен¬
бургскому писателю, не придется сожалеть
о выходе этой книги, хотя нет сомнения, что
в будущем он напишет произведения более
зрелые, мастерские и значительные. Читате¬
ли, несомненно, по-доброму примут первый
его труд, ибо в труде этом есть талант, прав¬
да жизни, взволнованность сердца и досто¬
инства литературного навыка. Иван У ханов
пишет уже не первый год и предлагает на
суд читателей отнюдь не скороспелку. Он
пишет о том, что хорошо знает, он долго вы¬
нашивает свои произведения, бережно рабо¬
тает над словом. Журналист по профессии,
он постоянно живет в сфере словесного вы¬
ражения и прекрасно понимает, что в лите¬
ратуре даже самые благородные чувства,
самые возвышенные мысли не говорят сами
за себя, а обретают жизнь лишь в слове.
Ивану Уханову есть что сказать. У него хо¬
рошая и суровая жизненная школа: трудное
деревенское детство, служба в армии, нелег¬
кий поиск своего пути — увлечение музы-
1*
з

кой и живописью, работа на дорожном стро¬
ительстве и одновременно заочная учеба в
институте и, наконец, газета «Южный
Урал» — все это дало Уханову и жизненный
опыт, и материал для творчества. Ему не
нужно придумывать, мучительно трудить
фантазию, за его молодыми плечами кру¬
тая, сложная жизнь.
Некоторым образом он напоминает своего
героя из рассказа «Сено-солома», душа его
также разрывается между городом и дерев¬
ней, но то, что является мукой для человека
бытового, художника лишь обогащает.
Дарование Ивана Уханова из года в год му¬
жает и крепнет, он пробует свои силы не
только в рассказе, но и в крупном жанре —
повести, он старается глубже проникать в
действительность, в человеческую психоло¬
гию. Пример тому — его повесть «Фролов».
Когда-то Анатоля Франса спросили, что от¬
личает настоящего писателя от человека,
умеющего писать беллетристику. Перебрав
такие разные категории, как стиль, чистота
и красота речи, владение формой, компози¬
ционный дар, увлекательность фабулы, и
убедившись, что все это не выражает глав¬
ной сути, Анатоль Франс ответил — любовь
к людям. Настоящий писатель тот, кто по-
настоящему любит людей. Иван У ханов лю¬
бит людей, это и дает ему право на данную
книгу и на те, что он еще напишет. Читатель
вправе ждать от него многого.
ЮРИЙ
НАГИБИН
Дорогой матери,
Анастасии Васильевне,
вырастившей нас, девятерых,
посвящаю
Автор

МАМА, НЕ УМИРАИ...
РАССКАЗЫ
Автобус тащился по бесконечной хляби. То и дело его
заносило, он становился поперек дороги и походил на ра¬
неного зверя, что устало огрызается от погони.
— Угораздило же меня в такую грязюку...— Сидя¬
щий рядом с Дымовым мужчина, стряхивая с фуражки
воду, чертыхнулся. Автобус только что застрял в колдо¬
бине, и все ходили толкать его. Вывозились в глине, вы¬
мокли и каждый удивлялся — почему люди едут именно
сейчас, в эту беспросветную непогодь.
А дождь все лил и лил, густо и тяжело стуча по же¬
лезной спине автобуса. От оконного стекла несло холо¬
дом, обдавало из щелей водяной пылью. Дымов дрожал
всем телом и жалел, что в спешке забыл дома плащ.
Неудачником, горемыкой видел он себя в эти часы-мину¬
ты: все складывалось плохо, против него.
Автобус ударился обо что-то, осел и яростно, но бес¬
сильно задергался на месте. Дымов отвернулся к окну и
неожиданно для себя заплакал. Слезы нежным теплом
окатили щеки, посолили губы; Дымов не вытирал слезы,
остро ощущая их забытый вкус; все вокруг — окна,
одежда, лица — было мокро от дождя, и, наверно, никто
не замечал, что он плачет. И кому было знать, что впе¬
реди, за толщей этих трудных километров, в осенней де¬
ревушке умирает мать Дымова, и он торопится застать
ее в живых. Ему надо сказать ей, как бесповоротно ви¬
новат он перед ней, как всегда хотел он любить ее, де¬
лать ей что-то доброе, хорошее, и все недосуг было, ру¬
ки не доходили — и вот уж поздно. С острой запоздалой
болью и лаской он в мыслях обнимал ее, сухонькую,
7

старчески кроткую, целовал маленькое родное лицо —
ничего такого не будет теперь в жизни... И раньше он ни¬
когда не баловал мать вниманием, а она рядом была,
суетливая, добрая, беззаветно любящая их, детей...
Память выхватила из тумана прошлого какие-то да¬
лекие бедные времена: сидят они — Коля, Витя, Нина,
он, Павлик, и самый старший из детей тринадцатилетний
Борис — за столом, а мать ходит с кастрюлей по кругу
и разливает жидкую лапшу. С половничек оставит себе.
Но все, кроме Бориса, бессовестно просят добавки. И
мать делит все, что оставила себе.
Мысли Дымова тянулись дальше, возвращая его в
грустное детство. Он глядел в окно, на мокрое, слезящее¬
ся стекло, испорченное пучком трещин. «Камнем удари¬
ли и не пробили».
...И вдруг увидел такую же паучью сетку под ногами,
услышал хрустко, коленцами расходящийся треск, дико¬
радостные крики мальчишек. Вот они ватагой, тесно, бе¬
гут по зеркалу пруда. Молодой тонкий лед, искрясь тре¬
щинками, гнется зыбко, опасно, и они визжат от страха
и отваги. Шарахаются по льду в жуткой удали, в сла¬
достном риске — выдержит, не выдержит... Ледяная во¬
да оглушила, ожгла, и он отчаянно заорал. Рядом тоже
кричали и барахтались, цеплялись друг за друга. Хорошо
помнит Дымов, как от крайних домов, с кручи метнулась
к пруду женщина в одном платье, с непокрытой головой,
протянула руки тонущим. А под ней обломилось, она уш¬
ла по плечи в воду, и он, Дымов, и остальные ребята
бросились к ней, хватаясь за ее голову и шею, чуть не
задушили ее, мать Дымова. Потом ему тепло, очень теп¬
ло было. Метался в жару, а мать горьким отваром да ки¬
пяченым молоком его поила. Не спала две ночи, а глаза
ее не были сонными, потому что как же ей спать, если
ему плохо. И, глядя в ее блестящие от слез и бессонницы
8

глаза, он клялся себе, что, выздоровев, ответит матери
настоящей заботой, станет слушаться ее во всем, совер¬
шит ради нее любой подвиг.
Но после болезни все пошло по-старому: с ленцой
шел он на зов матери, отлынивал, когда его просили сбе¬
гать в магазин за солью, натеребить корове сена, прине¬
сти с погребка дров. Занятия эти были скучны и мелки.
Желал он какого-то особого дела, случая, когда можно
будет по-настоящему доказать матери свою любовь.
Однако такого случая так и не 'подвернулось... Город,
учеба в институте, женитьба вовсе отдалили его от мате¬
ри. Навещал он ее, вспоминал о ней все реже, в часы
одиночества или когда бывало особо туго в жизни.
— Сволочь я, ну и сволочь же,—шептал Дымов, слу¬
шая надрывный визг буксующих колес. С глухой смут¬
ной ненавистью вспоминал братьев. Махнули в город
братья. Только Нинка в селе придержалась, но с ма¬
терью не живет — вышла замуж за механика сосед¬
него совхоза. И у всех дети. Нарожать нарожали, а нян¬
чить, растить — кто-нибудь бы. На лето к матери везут:
займись, дескать, внучатами, не скучай. Как будто и
вправду есть у нее время на скуку, хотя и пенсионерка.
Тут и коровенка, и овцы, куры, огород. И все это опять
же для них, деток своих: то ли в праздник, то ли к при¬
езду угостить, поддержать их, в городе за все деньги по¬
давай, а тут — бери, ешь, вези — дармовое, свое... Хло¬
почет, крутится целыми днями, без отпусков и выходных.
Трудится споро, любовно, без устали, робко мечтая пе¬
ределать когда-нибудь все свои материнские дела и на
недельку съездить в родные места, откуда прогнала вой¬
на. Встретиться перед смертью с единственно уцелев¬
шим старшим братом Григорием. И все никак не выкроит
время: дети росли — куда от них поедешь! Выросли —
хлопот и тревог прибавилось. А тут — внучат орава...
Автобус вырвался из лужи и поплыл вперед, остав¬
ляя позади затихающий дождь. «Давай, родной, давай,—
молил Дымов, чувствуя, как мотор набирает разгонную
силу.— Только успеть... Увидеть ее глаза. Мама! Подожди,
не умирай! Я сделаю все... Ты будешь жить. Я подниму
на ноги всех врачей, всю область».
Дымов звал кого-то сжалиться над ним, помочь. К
черту работу, городскую текучку! Он возьмет отпуск, по¬
будет с женой в деревне. Поживут, за хозяйством при¬
глядят, пока мать съездит на родину, под Смоленск. Он
купит ей билет в купе экспресса, проводит: «Поезжай,
мама, вечная наша труженица и нянька, поезжай, ми¬
лая!»
Представил и горько пожалел: такого не было, не по¬
лучалось. Какой год уговариваются уважить мать. Но...
зиму заняты, а нахлынет лето с отпусками, Дымовы —
кто куда. Однако успеют малышей к матери свезти, что¬
бы руки себе развязать. И нынче Дымов все предусмот¬
рел: загодя куплены путевки на сочинскую турбазу, от-
везен в деревню Владик. «Мама, прости... Теперь ты не
будешь нянчить, не будешь! Хочешь, вдвоем поедем в
родную Смоленщину?»
Гул движения дробил мысли, они путались, их было
много, трогательных и тревожных.
Дождь умаялся, стих. Небо посветлело, однако все
вокруг оставалось угрюмым, неуютным. Слышалось, как
жидко, киселем раздавливалась под колесами грязь. Тем¬
ная сырая пашня, тянувшаяся за окном, наткнулась на
жарко-рыжую рощицу старых берез, за которой толпи¬
лись нахохлившиеся от дождя домики с тесовыми и ши¬
ферными крышами.
Дымов взбежал на качнувшееся от ветхости крыль¬
цо, увидел, как оно грязно и густо услежено. С упавшим
сердцем приткнулся к двери, страшась открыть ее. «Mo¬
ю
ll

жет, все кончено...» — подумал он и рванул скобу. Тепло
и сухо пахнуло в лицо натопленной избой, подовым ду¬
хом русской печи и свежеиспеченного хлеба.
— Папа! — окликнул Дымова свесившийся с печки
Владик.
За приоткрытой занавеской круглился еще один дет¬
ский затылок. Дымов не задержался, шагнул в горницу,
увидел мать и сестру Нинку.
Мать лежала на кровати, лицом к двери, глаза были
закрыты. Одеяло на ее груди то чуть приподымалось, то
опадало. Дышит!
— Тиш-ш-ш,— зашипела Нинка, оглядывая Дымо¬
ва.— Сними ботинки-то, грязь какая за тобой...
Дымов вернулся в сенцы, трясущимися руками развя¬
зал скользкие шнурки, стащил ботинки и, радуясь и
злясь будничности Нинкиного голоса, прошлепал по полу
босиком и сел на сундук, напротив сестры. Нинка плавно
крутила ручку швейной машинки. Рядом лежало ском¬
канное шитье из какого-то старья. Сердце Дымова стис¬
нули острый стыд и жалость. С ненавистью к себе, к се¬
стре и братьям глядел он сейчас на ворох этих обносков,
на раздобревшее в замужестве тело Нинки, на ее круг¬
лые руки, ловко стригущие ножницами старое платье —
ушивает для матери. Носи, мама, радуйся подаркам! И
так из года в год. Слиняла скатерть, поветшала кофта,
поизносилось платье — все матери, в деревне сойдет, лю¬
бому тряпью будет рада. С каким-то возмущенным изум¬
лением глядел он сейчас на сестру: мыслимо ли вот так
спокойно сидеть, уютно чиркать ножницами, быть глу¬
хо-беспечной, когда срочно надо что-то делать, как-то из¬
менять жизнь!
• Брось ты это барахло! — едким шепотом крикнул
вдруг Дымов.— Как мама, что с мамой? Говори же...
Нинка со страхом взглянула на бледное лицо Дымо¬
ва, на мокрый, в грязных брызгах костюм, заговорила
сбивчиво, виновато:
— Приступ. Позавчера еще скрутил... а теперь вро¬
де— ничего. Вставать пробовала, но я не разрешила. Уб¬
ралась тут, хлебы спекла, ребятишек накормила...
— Каких ребятишек?
— Наших. Чьих же? Владик, Мишутка мой...
—• Наших! Детсад устроили. Почему твой Мишутка
здесь? Что, дома места нет? Спровадила на шею матери.
Ну? Или заработалась, заучилась? Разбедрилась вон,
как пышка...
— Господи, да что это? Как с цепи сорвался... Погля¬
дите-ка,— глухо запричитала Нинка, готовая запла¬
кать.— Видели: я спровадила... А ты? Твой-то где? И еще
скажу, братик, коли так. Нашего тут и не слыхать, смир¬
ный... А с вашим Владиком сладу нет, что ни шаг, то па¬
кость: в колодец лезет, в розетку электрическую пальцы
тычет... Какие нервы надо! Сто рублей давай, не пошла
бы к вам в няньки. Измучилась мать с ним, а тут хозяй¬
ство еще, скотина, огород ...и кругом одна разрывается.
А вам плевать! Избаловались в городе... Но нас уж из¬
вините, мы пока в совхозе не обзавелись яслями, это в
городе их не счесть... А сюда везете.
— У меня же работа, диссертация, отпуск,— слабея
голосом, сказал Дымов и уставился на свои босые ноги.
— У всех работа,— примирительно буркнула Нинка,
встала со стула, вышла в переднюю. Вернулась, подала
Дымову кружку, ломтик огурца.— Выпей с дороги. По-
синел-то, сляжешь еще.
Дымов выпил, захрупал огурцом.
— Па-па!—донесся из прихожей голос Владика. Ды¬
мов не шелохнулся.
Он не заметил, как мать открыла глаза, и вздрогнул,
услышав ее голос.
13
12

— Павлуша... Как же... Озяб, Павлуша. Ах, батюш¬
ки,— тихо и радостно заволновалась она и задвигалась
на постели, оглядывая и ощупывая себя.
Дымов метнулся к кровати, присел на корточки, не
зная, что сказать, и заговорил горячо и нежно:
— Не тревожься, мама, лежи, мама, мы все сделаем,
мама.
Ему захотелось говорить матери что-то утешительное,
до сладкой боли хотелось произносить и произносить са¬
мо слово «мама». Он глядел на ее жалкое своей худоща¬
востью и бледностью лицо, легонько сжимал ее руку,
чувствовал слабость ее тела, видел себя виновником ее
слабости, болезни, и, как тогда, в детстве, душу его ох¬
ватили жалость и любовь.
А мать уже приподнялась с подушки, обеспокоенно
оглядывала избу и двор в окне, горевала, что кругом не
прибрано, что три дня лежания отлучили ее от домашних
дел и она не смогла встретить гостей как надо, как всег¬
да. Она извинялась даже за то, что больна, что на улице
дождь: весной речкой 'прольет — капли не видно, осенью
ситцем просеет — хоть ведром черпай. Потом вспомнила
соседскую дочку Клавдию-почтальоншу, которая с испу¬
гу разослала всем Дымовым телеграммы: мать плоха,
при смерти.
— Ну, егоза, людей-то как взбулгачила,— не то сожа¬
лея, не то радуясь, сказала мать и попросила у Нины
платье.—Легче мне, ей-богу, вот взглянула на вас... Да¬
вай, доченька. Ну сама суди: стыд какой — гости в доме,
а хозяйка на печи.
Нинка пробовала уговорить мать, потом достала ей
теплое зимнее платье, подошла к кровати, велела Дымо¬
ву на время выйти из комнаты.
В сенях Дымов надел на босу ногу тесные сухие кало¬
ши и шагнул во двор. Под навесом серыми валунами
грудились овцы,'а дальше, в приткнутом к избе сарай¬
чике, стояла корова. Дверь сарая была открыта, и несло
оттуда теплым запахом навоза, мокрого сена. Бродили
по-вечернему тихие и осторожные куры, задумчиво вытя¬
гивая шеи, ступали в темноту сарая и искали нашест.
Калоши тонули в клейкой грязи, и некуда было шагнуть.
По короткой мокрой лесенке Дымов взобрался на
низкий чердак. Здесь было сумрачно и сыро, горько пах¬
ло березовыми вениками, развешанными над головой, из
всех углов веяло шорохами и страхами, сказками и дет¬
ством. Дымов увидел лыжу, когда-то обитую им жестью
от консервной банки. Рядом висело ржавое, без спиц, ко¬
лесо от велосипеда и крутой, словно коровьи рога, руль.
Дымов подумал, что совсем недавно здесь текла его
жизнь. Что-то он мастерил, переделывал, и эти, теперь
никому не нужные железки тогда ему очень годились. И
оттого, что они лежат так, как он оставил их, что можно
посмотреть их, потрогать, в душе у него с новой силой
вспыхнуло горячее, светлое чувство к дому, к матери.
Он представил, как выглядит эта щелястая, прогнив¬
шая крыша под ударами осенних дождей и ветров, как
длинны своим одиночеством зимние вечера и ночи мате¬
ри, как тяжко это одиночество, разбавленное заботами
об овцах, курах, корове...
Слезая с чердака, Дымов глянул на стожок сена, об¬
ложенный со всех сторон горбылями. «Накосили, привез¬
ли... Неужели сама? И навес кто-то починил»,—подумал
он и вспомнил прошлое лето, как они — Николай, Виктор
и он, Павел,— с женами нагрянули сюда из города на
два выходных дня. Отдохнуть и заодно помочь матери:
навес, ворота, крышу починить. Как обычно, с момента
их приезда жизнь в доме понеслась галопом... Мать, точно
заводная, не отходила от течки, пекла пироги с калиной,
оладьи, ватрушки, радостно гремела заслонкой, ухватом.
14
15

Нина не вылазила из баньки, что дымила без продыха
в огороде, и возвращалась красная, в поту, с фляж^
кой крепчайшего самогона. Два дня пролетели не видя
как: в сытных обедах, застольных шумных разговорах,
плясках. Вдруг кто-то вспомнил про заборчик и крышу, и
все азартно кинулись в чулан и сарай, искали гвозди, то¬
поры, доски и шли во двор, хмельные, улыбчивые, уми¬
ленные всем происходящим. Жены покрикивали вслед:
«Переоденьтесь!» Но переодеваться никто почему-то не
хотел. Наслаждаясь белизной своих рубашек и город¬
ским видом, нежно и даже как-то жеманно брали они в
руки топор или пилу, садясь на доски, расстилали плато¬
чек, поминутно стряхивали с колен опилки, и работа
превратилась в какую-то игру, которая на время отвлек¬
ла их от стола, дав возможность размяться, повеселить¬
ся в свое удовольствие. Не прошло и четверть часа, как
из дома выбежала мать и, чуть не плача, призвала всех
бросить работу, не позорить ее перед людьми: раз в го¬
ду собрались вместе — и не посидеть, не поговорить, ра¬
ботой, скажут, задавила. Да провались она, работа! До
самой смерти будет работа! Все легко и охотно согласи¬
лись с ней, потому что и вправду очень уж неловко было
им, праздничным и нарядным, возиться с гнилыми дос¬
ками, ковырять старую крышу. Их ждал по-крестьянски
незатейливый, но богатый стол.
И теперь починенный кем-то навес кольнул Дымова
укором. Он вышел на крыльцо, присел на перила, вынул
волглую пачку сигарет, спички, стал чиркать.
— Ай засырели, Павел Никитич? Что там... Накось
мои,—услышал Дымов за спиной знакомый голос и ог¬
лянулся.
Перед ним стоял дед Влас, извечный их сосед — вы¬
сокий, прямой старик без бороды и усов, в фуфайке и
шапке-ушаике.
16
— Здравствуй, дедушка! — оживился Дымов, прини¬
мая из мосластых, иссиня-красноватых пальцев теплый
коробок.— Проходи, садись.
Тяжело и осторожно Влас поднялся по ступенькам,
присел рядом.
— Ты, дедушка, послаб, гляжу, побледнел. А?
— Что так, то так,— согласно мотнул головой Влас.—
Куда же деваться? Выветрился. Это, поглядь, только
земля всегда вон темная да небо голубое. А человек, он
линяет, тускнет...
Помолчали. Дымов мельком взглянул в серые, сле¬
зящиеся от старости глаза Власа, увидел в них крестики
оконных рам и подумал, что когда-то в этих живых зер¬
кальцах отражался и он, Дымов, сначала голозадым ма¬
лышом, затем подростком, после — юношей-студентом,
что глаза эти ежедневно видят жизнь матери, дома, и по¬
этому им много известно. Дымову хотелось спросить о
чем-то важном, о матери, но с языка машинально сорва¬
лось привычное:
— Ну, как тут живете?
— А все так же... Помаленьку. Хлебушек ныне вво¬
лю,— сказал Влас и запнулся, припоминая новости.—
Прошлой осенью Степан Дубнов помер, председатель
наш. Да ты знал его. Одногодок твоему батьке. Они с
Никитой и на войну вместе уходили. Вашего подбили, а
Степан вывернулся. И вон еще до коих председательст¬
вовал! При нем и матери вашей все полегче было. А те¬
перича новый, молодой у нас председатель, чужая как
бы для него наша деревня. И Анастасия ему — что пу¬
стое место. У него первый интерес — рабочая сила, а
мать — что? Отдала она свое, было время. А тут серд¬
це... Вон как приступ гвозданул, индык я напужался,
внучку послал вас оповестить... Как там она сейчас
мать-то?
17

— Ничего, лучше,—тихо сказал Дымов.
— Авось полегчает... Так оно кругом. Обсмотришься:
жизнь дает один только бог, а отымает всякая гадина.
Жуть... Дружнее нам, людишкам, надоть друг за дружку
цепляться... А мать у вас одна. Вы бы жалели ее,— в раз¬
думье, с легкой укоризной говорил Влас.— Ведь одна-а!
Ну? А на свете, поглядь, все купишь-достанешь, окромя
отца-матери... Я вот и рад бы иной раз подмогнуть ей,
да где тут... выветрился. Недели две, чай, навес налажи¬
вал. Скажи — куры нахохочутся, а в молодости иль, ска¬
жем, тебе вот сейчас это дело трех часов не займет. Вер¬
но?
— Понимаю. Спасибо,— сказал Дымов, бросил оку¬
рок и поник головой.
— Да оно бы еще туда-сюда, будь матерьял -под ру¬
кой,— продолжал Влас.— Сарайчик хотел Анастасии на¬
медни починить, крыша-то — видел? — из камыша, зат-
рухлявилась, дождь начисто прошивает. И всего-то лис¬
тиков двадцать шиферу надо, а поди ж, найди. В колхозе
есть матерьял, и вроде бы равноправие общее, а все
одно скорее прошибает тот, что побойчее да к начальству
ближе.
— Шифер будет. Завтра же пойду к председателю.
Все сделаем,— твердо сказал Дымов.
Из проулка выскочил зеленый, ушлепанный грязью,
вездеход, подрулил к Дымову. Открылась дверца. На до¬
рогу спрыгнул Виктор: высокий, длиннорукий, взглянул
на дом и как-то слепо, неуверенно шагнул к крыльцу.
Следом вышла жена Виктора Сашенька, толстая, глаза¬
стая брюнетка, и младший Дымов — Николай, рослый,
большеголовый, с лицом цвета бетона. Они подошли к
ступенькам и замерли, уставились на Дымова.
— Ничего, матери-то вашей легче,— кашлянув, буд¬
нично сказал дед Влас.— Сердце у нее...
— Мамочка! — воскликнула Сашенька, колыхнулась
своим мощным телом и неуклюже зашлепала по ступень¬
кам. Топая и поскальзываясь на грязных половицах, все
шумно повалили в сени.
— Вот и говорю: сердце,— оставшись один, договари¬
вал Влас.—Материно-то сердце в детках, а детское — в
камне.
Он встал, сделался прямым и высоким, сошел с
крыльца и зашагал к своему дому.
Часа через два Дымов потащил старика на семейный
ужин.
— Нет, Павел Никитич, не пойду,—упрямился
Влас.— Люди вы молодые... Чего мне там? Буду торчать
средь вас, как пугало в горохе.
— Не обижай, дедунь... Ждут все. И мать погляди.
Встала, ходит мама! Она за тобой и послала.
— Коли так... К Анастасии я пойду, от ее зова греш¬
но отказаться.
Дымов усадил Власа рядом с матерью, сам он за стол
не сел. В клеенчатом фартуке вертелся с Нинкой на кух¬
не, с готовностью исполняя каждое ее поручение: резал
лук, мыл рюмки, лазил в погреб за солениями, подкиды¬
вал в печь дровишки. Ему нравилась эта веселая суета
на виду у матери и родных, нравился их смех над его не¬
опытностью в кухонных делах, он и сам улыбался всему,
что видел и слышал. Пили с радости, что мама жива-не-
вредима, пили с дороги, чтобы согреться, пили с устат¬
ку. Дымов ел мало, на бегу, чувствовал оглушающий жар
в жилах и с наслаждением отмечал, как скоро и хорошо
пьянеет. Лишь дед Влас и мать не замечали спиртного,
сидели, как святые, и лица их дышали счастьем. Дымов
глядел на мать и все выискивал, какие сказать ей слова,
чтобы она и все сидящие поняли, как он любит ее. Из
какого-то трезвого кусочка его мозга прорывалась сквозь
18
19

толкотню весело-пьяных мыслей нужная и верная, и Ды¬
мов норовил дать ей ход, развить, запомнить. Эта мысль
несла в себе все высшее, светлое, чем полнилось растро¬
ганное сердце Дымова. Но хмель тупо тяжелил голову,
не давал сделать эту мысль ясной, готовой для высказы¬
вания, и он же без удержу торопил высказаться. Дымов
оглянул стол, лица, высоко поднял рюмку и громко,
очень торжественно воскликнул:
— Товарищи!
Все повернулись к нему, притихли.
— Товарищи, я счастлив видеть вас и нашу дорогую
маму за этим семейным столом... Вот она, мама наша!
Вспомните, как она в войну осталась с нами одна. На ру¬
ках пятеро, мал мала меньше. Всех она вырастила, вос¬
питала, не растеряла ни одного... И все хорошее, что есть
в нас теперь, за что нас, Дымовых, в обществе призна¬
ют,— это все от нее, от нашей мамы...
Голос Дымова становился тише, четче. Слушая его,
все, вдруг протрезвев, задумчиво смотрели перед собой,
и перед каждым забился холст памяти, мелькали карти¬
ны прожитого. Мать глядела в лицо сыну, губы ее мелко,
нервно дрожали, тянулись скривиться, и она прикрывала
их уголком косынки.
— Всю жизнь она для нас, а мы? — продолжал Ды¬
мов.— Увлеклись работой, рыбалками, женами. Да, да!
А мама, единственная наша мама,— на задворках...
Стыдно? Да, очень. Мама, прости нас! Береги себя, ма¬
ма. Мы поможем, всегда будем... Сто лет счастья тебе,
мама!
Дымов опрокинул рюмку, со стуком поставил ее на
стол. Кто-то захлопал в ладоши, загалдели. Тинькнули
стаканы.
— Да, сынки, да! Мать — оно... Жена, поглядь, для
совета, теща для привета, а уж нет милей родимой ма¬
20
тушки,— прослезившись, забормотал дед Влас и, при¬
тянув к себе голову Павла Дымова, шепнул: — А ты ши-
ферок-то, смотри...
Дымов радостно сграбастал старика, куда-то поцело¬
вал его, затем поднялся для новой речи. Хотелось ска¬
зать что-то приятное, объединяющее всех, кто сидел за
столом. Говорил он о том, что чаще надо вот так встре¬
чаться,t видеть родных веселыми и добрыми, «дружнее
цепляться друг за дружку», заботиться, помогать, потому
что все в жизни сложно, взаимоблагодарно: вот он, ин¬
женер, делает машины, на которых ездит Виктор и еще
тысячи других Викторов, а Николай строит дома, и в
них живут тоже тысячи. Борис возит грузы в самолетах.
На первый взгляд, у каждого свое дело, каждый работа¬
ет себе, ради зарплаты или еще чего, и не печется о том,
кому станет лучше, кто когда-нибудь получит пользу от
вынутого кубометра земли, уложенного в стену кирпича.
А это вовсе не так. Каждый взмах руки кузнеца, каждое
движение рабочего превращаются когда-нибудь в добро,
в общее добро для всех. И если каждый из них, Дымо¬
вых, будет делать по чуть-чуть для матери, то ничего не
потеряет, и всем станет хорошо.
И еще он что-то говорил и видел, как его вежливо хо¬
тят остановить, потому что уж очень длинна и замысло¬
вата показалась его речь. Всем хотелось сиюминутной
простоты, ясности, веселья. Дымов чувствовал, как на¬
мечающаяся ценная мысль о доброте, о матери, идущая
из самых его глубин, ускользает все дальше, плавится в
жарком тумане тела, в разговорном гуле сидящих за. сто¬
лом. Он слышал, как они ублажают мать, зовут ее жить
в город. Звал мать и Николай. «А этот врет. Нажрался
совсем,— подумал Дымов, слушая младшего брата.— У
самого комната — на троих. Куда же мать тянет? Ах,
длинногач!»
21

— ...Газ, вода разная: один кран вертанул — кипя¬
ток, другой — ключевая. Хотишь, ванну напустил и пла¬
вай, челюпахайся... Все под рукой: и баня, и колодец, и
печка. Вот жизнь, мам! Ни дров, ни угля — ничего, а
только знай вентили включай,— продолжал Николай, и
цвета бетона лицо его потно и густо краснело.
— Нет, Колька, ты сиди,— возражал Виктор, более
трезвый на вид, по-шоферски осмотрительный.— Жи¬
вешь, черт знает где. Словом, Черемушки. А я—в цент¬
ре, пуп города. Кинотеатры, базар, цирк — все тут. И
уж если решать...
Долго еще спорили, советовались, как устроить все
лучшим образом, и только мать сидела совсем онемелая
и улыбалась незнамо чему. За нее, при надобности, выс¬
казывался дед Влас, потому как «все у них с Настасьей
заодно, всю дыханию ее он знает».
— Эт-то лучше б не затевать,— бурчал Влас, за¬
слышав о переезде матери в город.— Тут у ней хозяйст¬
во, свой угол. А там чего она? Птичкой в клетке будет.
Ешшо на какую сношку наскочит... Э-эх, сладко ли нах
цыпочках да вприглядку в чужом углу-то жить? Наслу-
хались мы.
Дымов поддержал Власа и даже привел какую-то
удачную пословицу насчет родного уголка, куда они
соколиками слетаться будут. Стали говорить о помощи:
чем и как облегчить одинокую старость матери. Дымов
веско и деловито напомнил о шифере, который он доста¬
нет завтра же; еще он намерен потолковать с новым
председателем, с этим гнусным верхоглядом, чтобы
впредь тот знал, какие люди окружают его, кого он за¬
бывает и не ценит. А чтобы у мамы больше оставалось
времени для покоя и отдыха, Дымов увезет своего хули¬
ганистого Владика. Конечно, все это аванс, в будущем он
устроит матери что-то более значительное...
Потом выпили. Сашенька, разомлевшая и румяная,
откинулась к стенке стула, прищурила черные лупастые
глаза и робко запела о бирюсинке. Все спохватились,
что не пели еще, разом оборвали разговор и подхвати¬
ли песню.
А Дымов засыпал, глаза его совсем ничего не видели,
в носу горчили слезы, и, забываясь, он свалился на диван.
Падая в легкую, затягивающую пустоту, он чувствовал
па шее горячие, мягкие, точно блинчики, ладошки Влади¬
ка и все рвался проснуться и сказать ему что-нибудь лас¬
ковое...
Легли поздно и проспали до полудня. Дымов открыл
глаза и испугался, что в окне дневное солнце и надо что-
то наверстывать. Он встал, вышел на кухню и попал в
объятия Федора, рыжеватого, низкорослого крепыша.
Нинкин муж был уже под хмельком, так как Нинка с ут¬
ра раздобыла где-то четверть самогона. Бутыль стояла
посередь кухонного стола, грозная и величавая, и твердо
обещала веселый день. Федор приехал на тарантасе из
соседнего села за Нинкой: без нее он, как без рук.
Один за другим из горницы вышли Виктор, Николай,
чуть погодя Сашенька. Словно что-то припоминая, все
конфузливо потряхивали головами, заспанно улыбались.
— Вот уж и повскакали. В городе бегом да бегом, а
тут куда спешить,— суетилась мать, подавая каждому
свежие рушники.
— А Борис, авиатор наш, что ж не приехал? Высоко
летает, кучерявый. Его и телеграммой, видно, не сразу
достанешь,— гоготал Федор, кружа по кухне и мешая
всем.— Но молодцы... Дружно, по-военному. Тревога! —
и вот вы...
На загнетке сгрудились в два этажа сковородки, про¬
тивни, чугунки. Пахло нежным варом молодой картош¬
ки, тушеной капустой, укропной мятой. Как только тор¬
22
23

ница освободилась, мать и Нинка мигом перетащили все
паренья-жаренья из кухни на раздвинутый поперек избы
стол.
— Когда же успели настряпать это, мам?! — искрен¬
не подивился Дымов, вместе со всеми садясь за стол.
Мать совсем похорошела за ночь, худенькое лицо ее
налилось тонким румянцем, держалась она молодцевато.
И тяжелым сном вспомнился Дымову вчерашний день —
дождь, автобус, дорога, острая тревога за мать. Теперь
он тешился мыслью, что беда отступила, позади, что все
пройдет, образуется, как вообще проходят и забываются
в жизни всякие передряги. На душе была такая легкая
радость, что хотелось бесконечно благодарить кого-то,
любить. И уж очень к месту, к мыслям пришлись первая
рюмка самогона и красный, ядрено растаявший во рту
соленый помидор. После второй стало совсем хорошо, за¬
хотелось курева, разговору. Тараща голубые и уже бе¬
столково-пьяные глаза, через стол к Дымову тянулся Фе¬
дор.
— С шурином-то ай не хошь? Городским заделался,
да?
Дымов, сопротивляясь, взял из чьих-то рук граненый
стакан и с напускной брезгливостью уставился на него.
— По третьей, по третьей! — поддерживая мужа, при¬
зывала Нинка.— Закон: по третьей, а там кто как может...
насиловать не станем.
Двумя емкими глотками Дымов осушил стакан и уви¬
дел перед собой частокол вилок с закусками, добродуш¬
ную улыбку Федора, услышал его сочувствующий голос:
— Н-да, никак не идет, зараза: ты ее туда, а она еще
дальше...
Засмеялись, и Дымов подумал, что с этим веселым
крепышом Нинка никогда не пропадет, она и толстеет-то,
верно, от его шуток и доброты. И вообще, куда бы ни гля¬
дел Дымов, чего бы ни слушал, все кругом казалось понят¬
ным, устроенным, ласкало слух и глаз. Мило и безобидно
выглядел на коленях матери Владик, было что-то уютное,
умиротворяющее в его приятно-картавом лопотанье, в дет¬
ском толковании окружающего, во всем этом извечном,
святом содружестве ребенка и старого человека. Без внуч¬
ка на руках мать представлялась обедневшей, лишенной
чего-то: так шел к ее морщинам, кротости и доброте вну¬
чек. И Дымова опять потянуло произнести тост, выплес¬
нуть во всеуслышание радостный настрой души. Но
вдруг его словно холодком окатило: он вспомнил, что на¬
до идти к председателю. Но идти за делом к незнакомому
человеку пьяным — значит наверняка все испортить. Ды¬
мову стало скверно. Он враждебно посмотрел на стол, на
краснощекого Федора, ругнул себя: дурак, если бы не
тот, последний стакан... Но кругом клубилось веселье, и
Дымов принялся уговаривать себя: больше ни капли, ох¬
ладею еще до вечера, сбегаю к председателю. И опять с
упоением стал он глядеть на родных, ловить в голове но¬
вые мысли о матери, которая, может, занемогла в тоске
по ним, детям, и сразу налилась жизнью, расцвела при
виде их.
Короток октябрьский день. С востока вместе с ветром
надвинулся вечер, постриг солнце, слизал и растворил в
бордовом сумраке его лучи, и оно холодным малиновым
шаром затонуло в синих, точно застывшие волны, дале¬
ких холмах. ,
Федор глянул в окно, встал из-за стола и пошел за¬
прягать лошадь, велел Нинке поспешать собираться:
ночью по такой грязюке несладко ползти. Заторопились
и Дымовы: дотемна надо успеть выехать на большак. Пу¬
ще всех хлопотала мать. Она уговаривала заночевать,
надеялась, что так и будет, но все были непреклонны,
всех где-то ждала работа, строгий порядок. Тогда рину¬
24
25

лась она в чулан, оттуда — к погребку, тащила отовсюду
яйца, помидоры, капустные вилки, стеклянные банки с
желтым коровьим маслом и сметаной, белые пласты сви¬
ного сала, запорошенного солью и чесночной крошкой.
Все это она торопливо совала в мешочки, в какие-то ста¬
рые сумки, в газетные кульки.
— Ну зачем же, мама? Ну что вы...— виновато и бла¬
годарно ворковали сыновья.
Перед выходом из дома столпились вокруг стола, мах¬
нули еще по одной, допив остатки,— не пропадать же доб¬
ру. Под ноги к Дымову подкатился откуда-то Владик,
уцепился за штанину, захныкал.
— А ну, собирайся... Где пальтишко? — заботливо и
строго сказал Дымов.— Вот разбойник, чуть без тебя не
уехали.
— Как хотите, а детей не дам,— вдруг с несвойствен¬
ной ей твердостью сказала мать.— Куда их тащить на
ночь глядя. Сами, помоги господи, доехали бы... Нет и
нет!
— Не бойтесь, мама. Не такие мы пьяные. Вот я, на¬
пример,.. и за рулем опять же я буду,— размахивал длин¬
ными руками Виктор, но его никто не слушал, и он пото¬
пал во двор заводить машину.
— Покрой голову, Витенька! Надует у окна-то... Не
лето тебе.— Мать выбежала следом.
Басисто зафыркал мотор, нетерпеливо и резко прозву¬
чали гудки, подстегнули, ускорили сборы. В последний
раз оглянула мать сыновей и разом сникла, как-то умень¬
шилась вся, и вдруг беззвучно закашляла в платочек.
Все тянулись к ней, обнимали, утешали и пятились к вез¬
деходу, залезали в его темное нутро.
И вот она, маленькая, плачущая, осталась на 'крыль¬
це совсем одна. А за ее спиной, расплющив носы о стекло,
глазели из окна на отъезжающих Мишутка и Владик. И
Дымова пронзила вдруг жестокая отрезвляющая жалость,
хотел он что-то сделать в этот последний миг, но тут его
мягко качнуло, понесло.
— Слезь с сумки, медведь! Там же помидоры,— сер¬
дилась на кого-то впотьмах Сашенька.
Не набрав скорости, машина вдруг тупо и резко ста¬
ла, словно наткнулась на что-то. Дымов высунулся в око¬
шечко и увидел Власа. Старик стоял без шапки, на его
розовом черепе ветер трепал пучочки седых паутинок,
забрасывал на лицо концы старого шарфа, которым бы¬
ла укутана его шея. Перемогая ветер и шум мотора, он
кричал хрипло и слабо, давясь одышкой и кашлем:
— Шиферок, Павел Никитич! Шиферок-то как?
— Будет, дедунь! Сделаем. Я из города председате¬
лю напишу... Я ему!.. Он у меня...— с грозной улыбкой
прощально потряс кулаком Дымов.
НЕБО ДЕТСТВА
В новой квартире Натальин прожил больше года, но
ему казалось — несколько дней. Будто вчера плясали, ря¬
били острыми каблучками податливый, не твердо еще про¬
сохший пол... Натальин помнит, как заполночь распрово-
дил он гостей, вернулся домой пьяным от радости и вина,
от какой-то посвежелой любви к жене, сынишке, к жизни.
Эти часы и остались в памяти: веселые лица, щедрый
шум новоселья. А потом стало тихо в доме. Время бежа¬
ло споро и бесследно. Как столбы на степной дороге, по¬
ходили друг на друга дни.
По утрам Натальин выходил на балкон второго эта¬
жа, закуривал и, ежась от рассветной сырости, скучно
оглядывал пустынный двор, сжатый с четырех сторон пя¬
26
27

тиэтажными коробками. Сотнями распахнутых форточек
и окон, словно открыв сонные рты, дома пили тихую, ус¬
тоявшуюся за ночь свежесть. Там и сям резко вскрикива¬
ли будильники — городские петухи. На балконах и в ок¬
нах появлялись заспанные люди. Гулко хлопали двери в
подъездах. Осипло, картаво перекашливались у гаражей
озябшие мотоциклы... Все двигалось, торопилось, разъ¬
езжалось.
«Людно-то, людно, да человека нет»,— вздыхал иног¬
да Натальин, словно упрекал кого-то, хотя чувствовал
собственную вину: столько прожить в доме и не найти
среди соседей близкого по складу человека. Другим, по¬
глядишь, пустяк — завязать знакомство. Схлестнулись в
домино или в картишки — и готово: приятели. Натальин
даже шахматы считал никчемной игрой среди прочих дво¬
ровых забав. Когда чемпион двора Лев Наумович, ласко¬
вый прихрамывающий бодрячок, попытался однажды
доказать ему, что шахматы развивают маневренность
мысли, смекалку и прочие тактические достоинства, На¬
тальин раздраженно отмахнулся:
— Верни мне взвод разведчиков... и я угроблю ба¬
тальон, если потребуется. А в теплой комнатке, за удоб¬
ным столиком меня одолеют, согласен, обхитрят и в плен
возьмут. Шах, мат — и руки вверх. Но если там... где
кровь, люди гибнут... когда пули, а не часики тикают!..
А1альчишество все это — короли, пешки...
Лев Наумович не стал тогда спорить, с улыбкой ото¬
шел в сторонку, а Натальин, глядя на его малиновую шею,
мрачно задумался: почему всегда улыбается этот ласко¬
вый толстячок? Пошли его к черту, а он в ответ — улыб¬
ку. Натальину казалось, что, поднявшись к себе домой,
Лев Наумович, хихикая, потащит жену к окну и скажет:
«Погляди на этого шизофреника». Он чувствовал на спи¬
не груз воображаемых насмешек и что-то мучительно-не¬
разрешимое давило душу. Но обиды не было: ведь ни
Лев Наумович и никто из соседей не знал о том, что На¬
тальин в свои горячие девятнадцать лет действительно
командовал взводом разведчиков. Где-то в старых доку¬
ментах лежат его боевые ордена. Но кому это нужно?.. II
вообще, откуда он, Натальин, взял,-что Лев Наумович
смеется над ним? Может быть, этот дворовый чемпион
по шахматам хороший человек и жена его милая женщи¬
на. Кто знает...
После работы и легкого ужина Натальин, если не бы¬
ло домашних дел, выходил во двор с газетой. Иногда к
нему подсаживался усатый, бритоголовый Корчанов, со¬
сед, что жил напротив, дверь в дверь, кивал на столик в
беседке:
— Пойдем, забьем.
Натальин мотал головой, а когда Корчанов подыски¬
вал компаньонов и начиналась азартная игра, он откла¬
дывал газету, и, видя, как четыре мужика дубасят по сто¬
лу, хохочут, болтают о всякой ерунде, завидовал им,
завидовал тому, как у них все просто и весело, и одновре¬
менно осуждал это: и бестолковую лихость ударов по сто¬
лу («костяшки можно положить в рядок и без ошалелого
стука»), и пустой разговор («сели за стол чужими, таки¬
ми же и встали»).
В подъезде он часто сталкивался с высоким, по-стари¬
ковски сутуловатым парнем в роговых очках. У парня
было красивое и какое-то стабильно-недоступное лицо.
При встрече он нагибал голову, смотрел поверх очков, в
упор, и был похож на быка, готового пырнуть. «Вот и по¬
говори с этим очкариком...» — скучно улыбался Натальин
и ругал себя: «Зачем я так о людях? Отдыхают люди. Ну
и пусть отдыхают, кто как умеет».
Эти встречи, разговоры наводили Натальина на гру¬
стную мысль о том, что городские люди сближаются лег¬
28
29

ко, наспех, думают друг о друге не то, что есть на самом
деле, и поэтому все у них получается как-то не так.
И часто вспоминалась Натальину недавняя жизнь в
маленьком степном поселке, где он до перевода в област¬
ное геологическое управление работал буровым масте¬
ром. Домики поселка просторно и весело рассыпались по
склону холма, загораживаясь друг от друга зеленью. Од¬
нако каждая семья была там на виду, верно и строго оце¬
нена сельским людом... А тут в одном подъезде с полсот¬
ни человек. Рядом живут, а на деле же словно за триде¬
вять земель.
«Людно-то людно, да человека нет»,— вздыхал На¬
тальин и от душевного одиночества спасался в семье. С
Борькой, сынишкой, раздобыли и установили в комнате
аквариум, смастерили самокат, журнальный столик из по¬
листирола. Возились, хлопотали по вечерам. Однажды
Борька сказал отцу:
— Сделай мне, папа, змея, чтоб летал...
— Можно,— ответил Натальин. Он нашел в кладовке
кусок старой фанеры, настругал реечек, взял газеты,
ножницы, клей и стал вспоминать. Как, из чего делал он
змеев тогда, тридцать лет назад?
Мысли его поплыли в далекое, хорошее время — на¬
рядное, солнечное, без длинных ночей, осенней грязи и
хмури, без ледяной стужи и пыльных бурь,— туда, где,
конечно же, все это было: и мороз, и грязь, и ветер, но
было другим — мороз жгуче-горячим и радостным, грязь
и лужи—теплыми, веселыми, хотелось не обходить их,
а топать напропалую и немножко захлебнуть ботинками
воды. А ночи... Ночей, кажется, совсем не было. Была
какая-то счастливая усталость после беготни и смеха, и
чтобы скорее пришло утро, требовалось лишь закрыть
глаза...
К склеенной из бумаги и реечек плоскости полагалось
привязать хвост, из ниток уздечку сделать и учесть еще
много точных мелочей, без которых змей не станет змеем
и не полетит.
Натальин вспоминал. И эти воспоминания, и эта твор¬
ческая возня в содружестве с весело-конопатым, смека¬
листым Борькой—все вдруг оказалось такой нечаянной
радостью, что даже не верилось — вот так ни с чего, от
какой-то пустяковины.
Когда змей был готов, за окном уже чернела ночь.
— Скорее бы утро,— вздохнул Борька.
— Да,— согласился Натальин и почувствовал в себе
такое же детское нетерпение и мучительное любопытство:
«Полетит — не полетит». Эта мысль вытеснила из головы
все заботы на завтрашний день. И Натальин улыбнулся
этой мысли, ее наивности, упрямству, доброте.
Воскресное утро началось солнцем, ясным небом. На¬
тальин и Борька вышли во двор. Ветерок рвал из рук
змея.
— Держи,— приказал Натальин сынишке, разматы¬
вая нитку со шпульки.
Борька прижал к груди трепещущий бумажный квад¬
рат. Натальин отошел шагов на тридцать, натянул нитку
и крикнул:
— Пускай!
Змей рванулся в небо. Борька взвизгнул и захлопал
в ладоши. А змей вдруг занырял и стукнулся оземь. За¬
пуск повторили. И опять ничего не вышло. Сверху отку¬
да-то послышались мужские голоса:
— Хвост длинноват!
—’Угол наклона крутой, поотложе бы — и полетит.-
Натальин увидел, что чуть ли не на каждом балконе
стоят люди и смотрят вниз, на него и на Борьку, и ему
стало неловко. «Скажут: нашел занятие!»
— Точно, точно: хвост тяжеловат! — крикнул с балко¬
зо
31

на парень в роговых очках и исчез. Спустя минуту он вы¬
скочил во двор.
— Давайте укоротим,— предложил он.
— Пожалуйста, пожалуйста,— закивал Натальин.—
Забыл я, понимаете... Столько лет!
Поодаль, на скамеечке, сердито курил Корчанов, груз¬
ный, заспанный, с помятыми кустиками усов, словно его
прямо из постели вытряхнули на улицу. Под стать ясно¬
му утру, опрятно и ярко сиял его бритый румяный череп.
Каждый раз, когда падал змей, Корчанов торопливо за¬
тягивался, норовя скорее докурить самокрутку и встать,
но не вставал и, лениво попыхивая дымком, ждал следую¬
щего запуска. Потом чертыхнулся, кинул окурок.
— Уздечку надо уменьшить, угол взлета срежется,—
авторитетно заключил он, подходя и присаживаясь на
корточки возле змея.
С ним согласились. При запуске змей плавно оторвал¬
ся от земли, достиг высоты верхнего пятого этажа, но
вдруг закружился по спирали и безнадежно стал падать.
Раздался женский смех.
— Эй, космонавты, идемте, с моего балкона пустите.
Тут ветра хватит.
— Умно говорит.— К. мужчинам подошел Лев Наумо¬
вич, как всегда розовощекий, умиленно-ласковый. Под
мышкой — шахматная доска.— Ведь что, милые друзья,
получается? Над крышами постоянная ветровая волна,
там все для полета. А тут, меж домами, воздух, как в
ловушке, мечется...
— Ничего. Полетит и здесь,— сказал Корчанов, пере¬
делывая уздечку.— Не при таких оказиях летали... Пом¬
ню, с разведки возвращался. Все ладно, чинно. Осталось
речку перемахнуть, за ней свои. А он, подлец, весь берег
залапал. Сунулись. Не пройти ни в какую... А на той сто¬
роне наши артбатарейцы координаты с часу на час жда¬
ли. Трое нас. Прищипились в прибрежных кустах, совету¬
емся, как и что. На словах и туда и сюда, а на деле ни¬
куда. А донесение оно, знаете... хоть роди, да 'передай!
Тут и намекни кто-то о змее. А чего? Рискнем... Взяли га¬
зету, сухие камышинки, склеили хлебным мякишем. На¬
шлись и нитки. Так переправили втихаря донесение. Об
этом в нашей дивизионке печатали,— закончил Корчанов.
— Где воевал, на каком?—спросил Натальин.
— Третий Украинский...
— Я тоже там... Разведчиком тоже.
Корчанов цепко и сердито взглянул на Натальина,
сплюнул:
— Лоб об лоб целый год стукаемся в коридоре, а
чтобы в праздник рюмку выпить, ребят вспомнить... Ка¬
кой, черт, мы разведчики!
Корчанов резко перекусил зубами нитку, поднял змея
с земли.
— Теперь полетит,— твердо сказал он.—Только раз-
гончик бы ему для начала...
— Взлетную скорость,— подсказал парень в очках и
повернулся к Натальину:—Давайте шпульку, я сейчас
разбегусь, а вы... Извините, как вас?..
— Иван Тихоныч,—растерянно кивнул Натальин.—
А вас?
— Эдуард Кревцун, инженер-конструктор,— нарочи¬
то громко представился парень и шутливо улыбнулся.
— А я по телевизору недавно вас видел,— сказал На¬
тальин и смутился: при чем тут телевизор, когда каждый
день на лестничном марше встречаемся?
Но сейчас Эдуард был совсем иным. Смеялись в при¬
щуре густых длинных ресниц его карие глаза, легки,
энергичны были движения, не замечалось стариковской
сутулости в худощавой спине, стерлась с бледного лица
величавая мрачность. Натальину приятно было стоять
32
2 И. Уханов
33

близко с этим парнем, по-домашнему простым и доступ¬
ным, смотреть на его припухшие со сна губы, взъерошен¬
ный жесткий чуб.
— Главное, чтобы угол наклона несущей поверхно¬
сти соответствовал силе тяги. Согласно принципу аэро¬
динамической теории, мы должны...
— Ну, понес наш конструктор,— с доброй насмешкой
заворчал Корчанов.— Несущая поверхность... Кончайте,
Эдуард. Давай разбег.
— Да нет, вы послушайте! По закону аэродинамики...
Натальин встретил упрямо-пытливый взгляд Эдуарда
и представил молодого конструктора в работе; вот так,
наверно, он, горячий и убежденный, дерется за свое мне¬
ние там, на заводе, и ему, упрямому, юношески-долговя-
зому, нелегко небось толкаться среди солидных автори¬
тетов. Часами, наверно, курит над чертежами, оттого
бледен и худ.
— Убедил. Ну, хорошо, перетяни,— согласился Кор¬
чанов.
Продолжая бубнить с кренах, лобовом сопротивле¬
нии, углах встречи, Эдуард соединил ниткой концы ре¬
ечек — «ушки», бумажный лист чуть прогнулся.
— Готово,— Эдуард отбежал, натянул нитку.
— На, сосед, пробуй,— сказал Корчанов и подал На¬
тальину змея.
— Пап, дайте мне,— жалобно захныкал Борька.
— Погоди, Боря, тут не до тебя,— строго пробасил
Корчанов, и мужчины рассмеялись.
Борька поднял змея над головой. Со всех сторон сы¬
пались последние советы. Каждому нашлось, что вспом¬
нить и сказать. Все с ласковым одобрением и светлой
завистью смотрели на Борьку.
— Пош-ел! Вира! — крикнул Корчанов.
Змей вымахнул из Борькиных рук, нырнул к земле, а
затем, легко и ровно, стал набирать высоту. На уровне
крыш он вдруг засуетился, заметался, придавленный
сверху какой-то неведомой силой.
— Беги! — панически-радостно крикнули Эдуарду
мужчины.
Мелко семеня длинными ногами, Эдуард припустился
по двору. Его скорость передавалась по нитке змею, тот
рывком взмыл над крышами и, быстро уменьшаясь, по¬
несся в солнечную синь.
Эдуард приостановился, тихонько зашагал, увлекае¬
мый ниткой. Следом потянулись остальные. От угла
крайнего дома стлался зеленый пустырь с траншеями и
котлованами новостройки. Пахло теплой глиной, бето¬
ном, смолой, сухую свежесть нес с далекого степного го¬
ризонта ветерок. Здесь он дул ровно и мягко. Змей делал
плавные, размашистые росчерки на огромном, внезапно
обнажившемся до самой земли небосводе. Тут ему было
хорошо, свободно, словно прежний, домами стиснутый
квадрат неба был мал и неудобен для этих вольных вира¬
жей.
Запрокинув головы, все молча и торжественно смот¬
рели в небо. Сейчас для каждого оно было необычным —
это обычное июльское небо, большое, нарядное, празднич¬
ное, с высоко летающим змеем.
Натальин глядел в высь, и какая-то теплая грусть
сладко сжала его сердце. В теле ощущалась такая лег¬
кость и свежесть, будто тела не было совсем, а было
лишь тихое головокружение, полет памяти. Словно вре¬
мя, года простояли на месте, словно и его и этих людей,
как прежде, по-матерински обнимает чистое небо дет¬
ства...
— Сине-то, сине как! —воскликнул Лев Наумович и
по-парикмахерски ловко щелкнул пальцами.— А я, ми¬
лые друзья, лет двадцать не видел неба. На усики и
34
2
35

бритвы, на улицы и заборы, на газеты, на эту городскую,
понимаешь ли, шумную окрошку каждый день смотрю.
А в небо зыркаешь насчет погодки—тучки или солнце?
Но чтобы вот так... Не было. Некогда. Только в детстве
да еще под Орлом, когда шлепнуло меня. Насмотрелся
на небо, пока с оторванной ногой в овраге валялся.
— У вас ноги нет? — насторожился Натальин.
— Протез на левой,— сказал Лев Наумович, извини¬
тельно улыбаясь.
— Вон как,— вздохнул Натальин, и смутный укор
толкнул его в грудь.
— «Мальчики играют на горе, сотни тысяч лет они
играют!»—звонко, дурашливо кричал в небо Эдуард и
казался мальчишкой на школьной сцене. Шпулька кру¬
тилась в его руках, змей бойко и тяжеловесно тащил
нить, просил ходу.— «Умирают царства на земле, дет¬
ство никогда не умирает!» — Эдуард передал шпульку
Борьке.— Крепче держи. Хорошо?
— Ага,— улыбнулся Борька, и в его глазах улыбну¬
лось небо.
Корчанов шагнул к беседке, сел на скамейку, закурил.
Рядом присели еще. Помолчали. Расходиться не хоте¬
лось.
Из-за угла вышла смуглая женщина в халате.
— Левочка, домой. Что это за сборище у вас? — с
ехидной ласковостью сказала опа, мельком, с нахмуром
вскинула глаза к небу и ушла.
Как показалось Натальину, Лев Наумович вроде бы
даже вздрогнул, когда увидел жену, засуетился и, улы¬
баясь, неловко попятился из беседки, зачем-то кланяясь
и извиняясь. И понятно стало, как хочет он побыть здесь
еще.
— Вот и живем. Колготимся... По мелочам затаска¬
ны,— со вздохом сказал Корчанов вслед Льву Наумовп-
чу, задумался, но резко вдруг тряхнул головой и, отыс¬
кав в далекой синеве змея, крикнул:— Боря! А ты не
бойсь! Пускай на всю! Дай ему неба! Не жалей ниток! Я
тебе сейчас с балкона еще пару шпуль подкину! Крути,
сынок, на всю! Нитки будут!..
Когда Корчанов и Натальин поднялись на второй
этаж и остановились на площадке, Корчанов буркнул:
— Ну, давай.
— Что? — не понял Натальин.
— Лапу твою.
Неловко сунули они друг другу руки.
— Заходь ко мне на пельмени,— предложил Корча¬
нов.
— Спасибо. Дома завтрак ждет...— улыбнулся Ната¬
льин и почувствовал вдруг горячую любовь к Корчанову,
радостно ощутил близкую возможность того, как они ся¬
дут за стол с дымящимися тарелками пельменей, могут
и выпить для аппетита, как наладится у них разговор о
нынешнем и далеком, и они, бывшие разведчики, поймут
друг друга с полуслова.
СЕНО-СОЛОМА
К вечеру Егор Никитич совсем приуныл и, намаяв¬
шись, решил лечь пораньше, уснуть, чтобы не думать о
завтрашнем дне. Завтра надо вести на рынок корову.
Решили продать.
Сон так и не пришел настоящий. Егор Никитич z слы¬
шал, как после третьих петухов зашаркала на кухне
Фрося, жена, как по-утреннему густо промычала во дво¬
ре Белянка.
Он оделся и вышел на крыльцо.
36
37

Было воскресенье, город неохотно просыпался. По
шоссейному кольцу, невидимые в тумане, жужжали ред¬
кие машины и мотоциклы. Дом Егора Никитича стоял
на окраине, где смешались частные домишки и много¬
этажные корпуса. По утрам, прежде чем ехать на завод,
он кормил корову, кур, успевал кой-чего попилить, по¬
строгать. Выходя к автобусу, с усмешкой смотрел на го¬
рожан, спешащих к остановке, заспанных, только что от
подушек: опаздывают начинать день, а потом до само¬
го вечера суетятся...
Егор Никитич умылся, причесал белесый чубчик,
заглянул в зеркальце, вмазанное в стенку около умы¬
вальника, и ухмыльнулся:
— Во, мать. Раньше, бывало, утром сполоснешься, ли¬
цо кровью горит. А теперь черт-те чего. Серый, глянь-
кось. как утопленник.
Перед тем. как вести корову со двора, Егор Никитич
жесткой щеткой огладил ей бока, шею. Белянка была
крупной, породистой, красивой: белая, с желтыми под¬
палинами, темные лакированные рога, изогнутые, как ух¬
ват. Она еще не стара, и молоко у нее бежит, как из род¬
ничка,— восемнадцать литров при средних кормах. В
июле огулялась, значит, к весне жди приплода. Эх, да
чего там... Только дурак может расстаться с таким кла¬
дом.
— Сколько же запросишь, отец? — Фрося насторо¬
женно заглянула в лицо мужа.
— Базар цену скажет. На что спрос, на то и цена,—
ответил Егор Никитич, все сильнее досадуя на себя.
Вчера, после шумного разговора о продаже коровы, он
махнул рукой: пусть будет по-вашему. Очередь на «За¬
порожца» у Анатолия подошла, а денег не хватает. Как
не помочь сыну? Парень толковый, непьющий. Работает
на стройке мастером, в институте вечерами занимается.
— Отец, прихватил бы сенца. Кто скажет, сколько
там простоите,— напомнила Фрося.
— А то не прихвачу,— буркнул Егор Никитич, взял
мешок и по лестнице влез на сарай. «Опять же и сенцо
заготовлено на зиму. Да каким трудом! Все лето из
осинника возил. А куда его теперь?..»
Мешок с сеном он вскинул на плечо и потащил корову
за собой. В воротах Фрося перекрестила ее, и долго по¬
том стояла у калитки. Егор Никитич изредка оглядывал¬
ся, видел одиноко стоявшую жену. А дети даже прос¬
титься не вышли. Дрыхнут...
Из головы не шел вчерашний разговор.
— Пап, и не надоело? Как на привязи около коро¬
вы... На старости отдохнули бы, по-людски пожили, без
хозяйства обойдемся, заработка нашего хватит,— уве¬
рял Анатолий.
Меньшой, Федя, тот был откровеннее:
— Копаются, как жуки в навозе...
— Ну, ты поговори у меня!—прикрикнул на него
Егор Никитич.— Молоко пить любишь, а навоза, значит,
стыдишься!
— В магазине молока сколько хочешь.
— Понимал бы. Там знаешь, оно какое? А в нашем —
жирности пять процентов. Это ж сливки, дурак.
— В магазине и сливки есть.
— В магазине много чего есть, а денег-то сколько за¬
рабатываешь? Все в магазин целят...
— Не упрекайте. Кончу школу, наработаюсь,— оби¬
женно огрызнулся Федя.
— А меня в классе пастушкой прозвали. Летом все
в пионерский лагерь едут, а я Белянку па задворках па¬
су,— затараторила тринадцатилетняя Мотя.— И вообще
мы несовременные, и имя мое некрасивое — Мотя, Мот-
ря. Ребята поют: «Эй. Матрена, подои Бурену...»
38
39

— Имя у - тебя, дочка, хорошее,— остановил ее
отец.— И наплевать, что поют. А помогать родителям на¬
до. Мы с матерью для вас же стараемся, чтоб молоко
свеженькое, мясо...
— Пусть лучше воздух во дворе свежим будет,—
наступал Федя.— Стыдно ребят пригласить: корова мы¬
чит, порцсята хрюкают, навозом несет...
Ну это уж зря, напраслина. Двор Егор Никитич дер¬
жал в чистоте, навоз аккуратно возил на окраину, в овра¬
жек. Осенью там его растаскивали дачники, а то прямо
на двор к Рыбаковым заезжали. Выходит, и тут Белянка
не провинилась.
...До рынка было километра три. Сперва Егор Ники¬
тич шел по шоссе, потом свел Белянку с высокого полот¬
на на грунтовую: шагать по асфальту ей было непри¬
вычно.
Когда завиднелся желтый забор рынка, Егор Ники¬
тич остановился и обернулся к корове.
—- Ну что, Белянка? — вздохнув, сказал он. Вдруг
вспомнилось время, когда она была теленочком—лопо¬
ухим, беленьким, с черными блестящими глазами...
С родных мест Егора Никитича столкнули письма
Анатолия. Сын отслужил в армии, уехал в город, на ок¬
раине взял участок земли для дома, ссуду. Но строить¬
ся было некогда: работал, учился. Уговорил отца.
Дом поставили в одно лето. Целодневно Егор Ники¬
тич плотничал, столярничал, к вечеру валился с ног от
сладкой усталости. Мог ли он мечтать о такой хоромине,
живя в глухой деревне, в саманной хатенке?! На Михай¬
лов день, когда выпал первый снег, Рыбаковы перебра¬
лись из дощатой времянки в теплый дом. После новосе¬
лья, оказавшись без дела, Егор Никитич поскучнел, за¬
просился на завод. Надо было покрывать расходы. Дом
многое вытянул: каждый гвоздь, шпингалет покупные.
К новой работе привык, старался, премиями его не
обделяли. Но — странное дело — дома Егор Никитич
почти никогда не думал о заводе. Когда, ^примеру, он
узнал, что плавильщикам дают новое помещение, где
паркетный пол и лампы дневного света, он обрадовался
новости, но, выйдя за ворота зарода, тут же забыл о ней.
Особенно томился он по веснам. От теплых мартов¬
ских туманов и дождей чернел далекий лес, из оседав¬
шего снега выпячивались темные тропинки и дороги,
набухали овраги, на взлобышках дымились рыжие прота¬
лины. Затем дружно наваливались солнечные дни, всю¬
ду весело таяло и подсыхало... В такое время Егор Ни¬
китич частенько, привалясь спиной к потоньшавшему за
зиму стожку сена, долго глядел в сторону нарядной чер¬
ной пашни, где, попыхивая голубоватым дымком, стре¬
котали, кружились игрушечные издали трактора. Отту¬
да набегал мягкий свежий ветерок, знакомые запахи...
Тогда что-то смутное теснило грудь Егора Никитича. Он
слезал с сарая, как неприкаянный бродил по двору, ти¬
хонько бурчал под нос старую деревенскую прибаутку:
«Эй-ка, выверни оглобли, закинь сани на поветь! Эй-ка,
выверни...»
Тихими апрельскими ночами он нередко просыпался
безо всякой причины и, заслышав глухое бормотание ру¬
чья под окнами, слабый стук капели с крыши, радовался:
какая на дворе благодатная сырая ночь! Лежал с откры¬
тыми глазами, соображал, прикидывал... Сырой ап¬
рель— к урожаю овса. Так, кажись? Легонько толкал
Фросю. Та отворачивалась к стенке, но уже не могла
уснуть, слыша, как он вздыхает, ворочается. И начинали
шептаться, вспоминать... Овес? Сей его, когда босая нога
на пашне не зябнет. Ерунда. Овес воду, грязь любит...
Воды нынче много? Это еще полдела. В ту зиму снегу
вон как привалило, а весь пригородный район засуха
40
41

спалила. Отчего бы? Тут яснее ясного. Вспомни-ка, вес¬
ной овражки заиграли, потом замерзли. К тому же всю
зиму теплынь вон какая держалась, земля не промерз¬
ла, так с чего же она соку даст?
Вёснами Егор Никитич был замкнут, в разговоре и на
работе рассеянным.
Так и прожил в городе шесть лет в ожидании неиз¬
вестно каких перемен. Думалось: а и впрямь не плюнуть
ли на домашнее хозяйство? Зажить повольнее, в теат¬
рах, в цирке с Фросей потолкаться, на рыбалку с ребята¬
ми поездить — машина своя будет скоро. Такие мысли
наседали на Егора Никитича особенно в дни поздней
осени: моросили тусклые затяжные дожди, дул ледяной
северяк, в закутке нудно повизгивал поросенок, требуя
теплого пойла и сухой подстилки. Томясь по воле и ста¬
ду, тревожно мычала в сарае Белянка. И какая бы ни
была погода—лезь на сарай, тереби сено, убирай навоз...
Но вот наступали весна, лето. Выцыганив у лесника
зеленую полянку или влажную лощинку молодого раз¬
нотравья, Егор Никитич в выходные дни вел туда всю
семью. Как радостно было видеть у себя за плечами рос¬
лых сыновей, их раскрасневшиеся лица, дышать июнь¬
скими запахами! После полудня Анатолий и Федя, нама-
хавшись литовками, с непривычки оглушенные устало¬
стью, валились в зеленую прохладу и мигом засыпали в
духовитой дремотной тиши просечки. В такие часы-мину¬
ты Егор Никитич сильнее, чем обычно, любил своих де¬
тей.
Теперь покосов не будет. Кому оно теперь, сено-то?
У ворот Егор Никитич остановился и, подняв голову,
прочитал: «Рынок для продажи поношенных вещей с
рук». В народе же это место называлось «толкучкой». В
субботние и воскресные дни сюда съезжались не только
из города, но и из дальних сел.
Когда строили дом, Егор Никитич тут бывал, по воль¬
ной цене доставал всяческую утварь, какую—хоть рас¬
шибись— ни в одном магазине не сыщешь. Почти любой
хозяйский интерес здесь удовлетворишь, имей только в
кармане рубли. Но никогда не входил он в эти ворота
как продавец, был лишь покупателем. А покупать всег¬
да весело и приятно — будь то хоть горсть гвоздей или
подковки для сапог. Сейчас Егор Никитич стоял в нере¬
шительности, пропуская мимо себя в ворота рынка напо¬
ристый поток людей —с кошелками, узлами, тележками.
Стоял и робел шагнуть в этот поток, боялся— потеряется
в нем, Белянку потеряет...
— Гражданин с коровой, вход в другие ворота. Уйди¬
те с дороги! — крикнула ему тучная женщина в белом ха¬
лате, с красной повязкой на рукаве.
Через узкие ворота Егор Никитич вышел на пыльную
площадь, где торговали скотом. Он привязал Белянку к
деревянному буму и огляделся. Рядом стояла худенькая
коровенка неопределенной масти. Дальше по ряду пест¬
рели еще несколько буренок, бычков. Полуприкрыв гла¬
за, они жевали серку и на взволнованное, приветственно-
испуганное мычание Белянки не отозвались. Вскоре и
Белянка утихла. Среди всех коров она выделялась: была
крупнее, красивее, и покупатели азартно загомонили вок¬
руг нее. Но Егор Никитич ломил такую цену, что люди,
долго не торгуясь, проходили дальше. Кто-то сказал ему:
— Ты, дядя, в своем уме?
— В своем,— твердо ответил он и озлился на покупа¬
телей.
По рядам, среди коров, блеющих овец и коз, повизги¬
вающих поросят, кружились два татарина. Один моло¬
дой, в кожаном плаще, хромовых сапогах, румяный.
Другой — старик в чикмене, подвязанный веревкой, в
пыльных ичигах и потертой фетровой шляпе, сухой, ко¬
42
43

стистый, с аккуратной серой бородкой, сонными щелка¬
ми хитрых глаз. Он шагнул к Белянке и пошлепал по ее
спине ладонью.
— Караша, караша.
Потом залопотали с парнем на своем языке. Старик
присел, схватил Белянку за упругое вымя, нацедил в ла¬
донь молока и усердно растер пальцами.
— Молоко неплохой. Кароший молоко...— заскрипел
он и, легонько надавливая, повел кулаком по спине ко¬
ровы, по самой хребтине. Если яловая — прогнется, а ко¬
ли стельная — сколько не дави —не шелохнется. Ста¬
рик-татарин улыбнулся и опять забормотал что-то на¬
парнику. Егор Никитич радостно смекнул: этот старик на
редкость опытный покупатель, Белянка ему насквозь
видна, он-то уж оценит ее! Меж тем татарин озабоченно
мял подгрудник коровы, потом запустил руку в ее рот.
Он сделал это так ловко, что от природы гордая и недо¬
ступная для чужих Белянка даже не шевельнулась, спо¬
койно дала пересчитать свои зубы. Егор Никитич тоже
был спокоен: у Белянки девять зубов, нечетное число, а
нечет — верная примета щедрого молока. Старик с зави¬
стью взглянул на Егора Никитича и задумался. Потом
еще раз обшарил корову хитрыми глазами и все еще че¬
му-то не веря, нежно, снизу вверх провел ладонями по ее
лакированным темным рогам. Ну и дотошный, упрямый
старикашка! Ничего не спрашивает, до всего сам дохо¬
дит. Есть на рогах у коровы с виду незаметные кольца.
Сколько колец — столько телят. Ну и мудрец, борода. Но
мудри, не мудри, а худого в Белянке не отыскать, корова
что надо: не стара и не чересчур молода, самый сок.
— Караша, караша,— лопотал старик.— И молоко
караша, и мясо караша.
Когда хвалили Белянку за молоко, Егор Никитич гор¬
дился и в то же время брала его острая зависть к поку¬
пателю. Он представлял, как в марте Белянка отелится,
как одарит нового хозяина богатым молоком, как, окреп-
нув малость, зарезвится на весенней лужайке теле¬
ночек...
Когда хвалили за мясо, его охватывала тревога. В
скрипучем, едком голосе старика «мясо караша, мясо ка¬
раша...» улавливал он что-то зловещее. В голову лезли
страхи: бойня, рев перепуганных коров, запах свежей
крови... Совсем уж надо быть бессердечным, чтобы от¬
дать Белянку каким-то живодерам, угробить такую ве-
дерницу.
Выходило, что хоть так, хоть эдак, а продавать Бе¬
лянку нельзя. Но коли он стоял в торговом ряду, то надо
было вести и кончать дело. Когда же он назвал старику
цену, тот замахал руками:
— Ай-я-яй. Плохой хозяин, плохой...
Но если б старик согласился с этой ценой, Егор Ники¬
тич тут же увеличил бы ее.
Татары, чертыхаясь, ушли. Как пить дать, вернутся:
зачем бестолку по базару колесить, лучше Белянки им не
найти, они сами это знают. Однако в Егоре Никитиче
прояснились и другие мысли. Такой хитрюга, покупая, не
станет хвалить товар при хозяине. Купит тот, кто хает.
Татары вышли, верно, на разведку, а на следующий ба¬
зар свою скотинку приволокут. Егор Никитич глянул им
вслед и ругнул себя: каждому, кому не лень, дозволяет
тискать, лапать Белянку.
А время шло. Подходили еще покупатели, он для по¬
рядка перекидывался с ними какими-нибудь словами, из¬
немогая от безделья, от бесцельного стояния здесь в тор¬
говом ряду.
— Дорого берешь, хозяин. А дешевле?..
— То и дешево, чего не надо, а что нужно, то доро¬
го,— ответил он бойкому рыжему мужичку. Тот егозливо
44
45

хлопотал около коровы, заглянул в ее лилово-черные гла¬
за, поочередно дунул в них зачем-то, потом озабоченно
стал дергать ее за хвост, будто проверяя, настоящий он
или приклеенный.
— Стельная? — спросил он, не выпуская из рук хво¬
ста.
Егор Никитич мрачно кивнул и ухмыльнулся: при чем
тут хвост?
— А не врешь? — рябоватое лицо мужика по-петуши-
ному навострилось. Егор Никитич промолчал. Тогда му¬
жичок, норовя до всего дознаться самолично, кулаком
ткнул Белянку в бок. Егор Никитич не стерпел.
— Эдакому дураку я и за тыщу ее не отдам. Прова¬
ливай,— сказал он и оттолкнул мужичка.
Понемногу отшив покупателей, Егор Никитич дал Бе¬
лянке охапку сена, сел рядом на мешок, вынул из карма¬
на узелок со своим припасом. Белянка обдавала его
шею теплым дыханием. Живое, понятливое существо. И
вот надо обменять его на деньги, а деньги завтра же вы¬
текут из рук, как вода, и ничего не останется, будто и не
было Белянки, не растил он ее, не выхолил из худенькой
телушки.
Мысль о продаже коровы все больше казалась глупой.
А когда она была умной? Нынче утром, когда сквозь по¬
лусон Егор Никитич услыхал, как Фрося звякнула по¬
дойником, он хотел остановить ее: неужто не знает, что
выдоенную корову никто на базар не ведет,— товар пода¬
чу любит. Но он не остановил Фросю, в нем еще была
упрямая вера: эти сборы на рынок — пустая затея. И са¬
ма Белянка как будто подкрепляла веру. Говорят, живот¬
ные предчувствуют недоброе, но Белянка с самого утра
вела себя спокойно,— спокойнее, чем в тот раз, когда ее
на прививку водили. А сейчас похрупывает свежее сено
и не знает, милая, что в любую минуту у нее может объ¬
явиться новый хозяин и решить, куда ее — на молоко иль
на мясо.
...Все так же бестолково толпились по рядам поку¬
патели. Мимо Егора Никитича два парня волокли круп¬
ного барана с гордо завитыми рогами. Налив кровью гла¬
за, баран упирался ногами, бороздя копытами землю. Но
парни были сильные, похохатывая, ломали его сопротив¬
ление. Егор Никитич прикрикнул на парней, но те не ус¬
лышали, и он отвел взгляд, чтобы не видеть озорников и
насмерть перепуганного барана. Ясно вспомнилось вдруг
отцовский двор, курчавые — чистый каракуль! — ягнята,
играющие на сухой мякине гумна.	,
Напротив торговали две тетки: одна — курами, дру¬
гая — поросятами. И кур, и поросят разбирали споро.
Поросята пронзительно визжали, когда их хватали за
задние ноги и опускали в мешок. Но тревожились они на¬
прасно. Их, ясно же, берут в зиму, впереди у них долгое
лето, теплые лужи, потом осенний обильный корм перед
заколом. Целый год им еще хрюкать. Иное дело — куры.
Почти всех ждала одна участь. И, может, предчувствуя
близкий конец, они, когда их брали за лапки, беспомощно
и обреченно замирали, мертво распускали крылья и лишь
немного кривили шею, норовя задрать голову и посмот¬
реть, куда их несут...
— Что, сосед, плохи дела? — к Егору Никитичу подо¬
шел хозяин тощей коровенки.— Я-то думал, только мою
старушку обходят, а гляжу, и на твою охотников мало. С
моей-то морока одна: молока нету, а на мясо кому такая
нужна? Разве что на комбинат, хотя и там не шибко да¬
дут. Коза козой. Корм коня дороже. А твоя, брат, если и
молоко присохнет, мясом возьмет. Четыре центнера не¬
бось чистого...
— Это почему же молоко присохнет? — насторожил¬
ся Егор Никитич.
46
47

— Да я к примеру...
— Ну, примеряться иди вон к кому-нибудь...
Обескураженный мужик отошел. Был он высокий, ка¬
дыкастый, длинношеий, костлявый; взгляд его казался
недобрым. Коровенка его рядом с ним, дылдой, и впрямь
выглядела козой. И Егору Никитичу подумалось о том,
как она лет десять небось тянулась изо всех сил, но так и
не могла насытить этого жадноглота, и стала ему не в
милость, и вот он поносит ее на людях.
Мужик не нравился ему еще и тем, что свою жидкую
коровенку норовил равнять с Белянкой: вот-де, сосед, ка¬
кие мы неудачливые — не берет нашу, скотинушку поку¬
патель.
Но обида тут же ушла: рассудить — ничего плохого
мужик ему не сказал. И хлопочет, толчется он здесь с
ясной целью: подвернись сговорчивый покупатель — ми¬
гом сплавит коровенку. Не то что он, Рыбаков. Пришел
продавать, а сам на покупателей как на лютых врагов ко¬
сится. И что он думает делать дальше?..
А думал Егор Никитич о многом, обо всем сразу — о
толкучке, о доме, о Белянке, об Анатолии и о его еще
не купленном «Запорожце», о сенокосах, о заводе. Мысли
разбредались в голове, как телята по луговине, а решить
он толком так ничего и не мог.
К полудню ветерок разогнал на небе редкие облака,
оно чисто и горячо засинело. Не поверишь, что сентябрь...
Откуда-то налетела мошкара. Коровы, распуская изо рта
стеклянные нити, задергали головами.
Шагах в пяти от Егора Никитича на поломанном фа¬
нерном ящике обедал кадыкастый мужик. Чуя запах хле¬
ба, тощая коровенка его изворачивалась на привязи, вы¬
гибала шею, норовя языком лизнуть хозяина в спину, на¬
помнить о себе, о своем голоде. Мужик наконец обернулся,
ладонью ударил ее по морде, затем отломил кусок мяки¬
ша и положил ей на язык. Коровенка сжевала хлеб и,
проглотив, стала голоднее, еще длиннее потекли слюни.
Егор Никитич подошел к ней и вытряхнул из мешка ос¬
татки сена.
— Хоть и не велика твоя коровенка, а булкой ее не
накормишь,— сказал он.
— Спасибо, сосед,— затрубил кадыкастый.— Только
зря... Мы, пожалуй, скоро домой отчалим. Сколько мож¬
но на солнце калиться?
— Слушай-ка,— сказал Егор Никитич.— Ты не при¬
смотришь тут, а? Мне бы минутку потолкаться, фуга¬
нок купить.	'
— Давай, давай. А чего? Постерегу,— охотно отоз¬
вался тот.
Егор Никитич перешагнул низкий заборчик, отгора¬
живающий скотный рынок от толкучки, и попал в пест¬
рую шумную тесноту людских спин, лиц, голосов. Где-то
репел баян, его крикливо забивала гармошка. От несмет¬
ных запахов, звуков и горячего солнца воздух густел, в
глазах рябило. Легонько, как от стопки вина, кружилась
голова, в ней не задерживались никакие мысли, уходили
вместе с проплывающими лицами и вещами, по которым
Егор Никитич успевал скользнуть взглядом. Он протал¬
кивался в тот угол, где обычно продают столярный и
плотницкий инструмент. И от того, что он шел покупать,
ему стало легче, свободнее. Он изредка поглядывал в сто¬
рону скотного рынка, отыскивал Белянку и шел дальше.
Фуганок он нашел у старухи. Она сидела на земле, на
мешковине, и дремала. Перед ней был разложен целый
набор инструмента. Егор Никитич взял фуганок, и тот
словно влип в его ладони — такая ловкая удобная вещи¬
ца. Фуганок был сделан из граба. Вековой инструмент!
рубанок, рукоять ножовки, отборник —все из той же ред¬
костной древесины. Какая нужда погнала сюда старуху?
48
49

— Зачем вы их продаете? — присев на корточки,
спросил он.
Старуха открыла мутные, голубовато-оловянные гла¬
за, выставила из-под шали левое ухо. Егор Никитич
крикнул погромче:
— Дед, говорю, не заругает вас?
Она не сразу нашлась, что сказать: с таким вопросом к
ней еще не подходили. Потом зашепелявила. Верно, ее
старик не дозволил бы нести на рынок такой инстру¬
мент— заветного не продают. Да совсем плох старый, а
детей в доме нет. Разъехались. Бледное лицо ее опять
как бы застыло, глаза начали слипаться. Ничего ей боль¬
ше не надо, кроме солнца, теплой шали и покойной дре¬
моты...
Егор Никитич отдал деньги и зашагал, на ходу погла¬
живая фуганок: сколько рук небось утешалось им в рабо¬
те! А перед глазами все мельтешила старуха и не давала
всласть порадоваться новой покупке.
Подходя к заборчику, он столкнулся с высоким пар¬
нем, в цветном свитере, в светлой фуражке козырьком
назад. На лбу пылезащитные очки.
— Митька? Томин? — Егор Никитич не верил своим
глазам.
— Чего... А, дядя Егор! — парень грубовато обнял его
за плечи.
Растерявшись поначалу, они молча смотрели друг на
друга.
— Тебя не узнать. Какой вымахал!.. Ну, давай отой¬
дем, что ли,— Рыбаков взял парня за локоть и потащил
из толпы к заборчику.— Ты шибко торопишься?
— Тороплюсь, дядь Егор. Я тут на мотоцикле с това¬
рищем. Он у ворот меня ждет. Камеры купили и пок¬
рышки, а сейчас домой.
— Вы как же, прямо из Николаевки своим ходом?
БО
— А чего? Три часа езды...
— Ну, молодцы. Далеко все ж. И кого только на тол¬
кучке не встретишь!
Они уселись на скудную траву у заборчика напротив
Белянки. Егор Никитич глядел на парня и дивился: лет
семь-восемь назад Митька с рогаткой бегал за воробь¬
ями, в огород к ним, Рыбаковым, лазил за морковкой.
Егор Никитич однажды поймал его прямо на грядке и,
как шкодливого козленка, секанул хворостиной... А те¬
перь, ишь ты, каков! В отца, Павла Романовича, а
светлые глаза и веснушки — от матери, Дарьи Томи-
нихи...
— Ну, как вы там, Мить?.. Николаевка как?
— А мы, дядь Егор, теперь по-другому называемся:
Каменкой. Верблюжью гору знаете? Там строительный
камень нашли, рвут гору, камнетесные машины постави¬
ли. Целый карьер. Сейчас к нам со всего района за кам¬
нем едут. Сперва шутя прозвали: «Каменка, Каменка»,
а потом прилипло... И на карте так написали.
— А себе-то колхоз строит чего?
— Как же... Камень свой.— Митька замолчал и вы¬
тер потное лицо рукавом свитера.
— А отец? Павел Романович все на комбайне?
Митька кивнул и, улыбаясь, спросил:
— Ну, а тут как... городская житуха?
— Как?.. Вот корову продавать привел. Видишь, сто¬
ит белая.
— Кормить нечем?
— Корм-то есть.— Егор Никитич вздохнул и вкратце
рассказал о доме, хозяйстве, об Анатолии...
— Вот и надо «Запорожца» брать,— забасил Митька.
— Зачем вам в городе корова?
— Да дело не в корове...— Егор Никитич нахмурился.
Митьке трудно растолковать. Самого бы Павла Романы-
51

ча встретить.— Выходит, хозяйство надо разогнать, двор,
сарай вымести, чтобы живой травинкой не пахло, и поси¬
живать у телевизора после работы?..
Рыбаков с досадой махнул рукой. Помолчали.
— У вас веселей,— заговорил Митька, окинув солнеч¬
ные ряды многоэтажных домов.— А у нас там... до перво¬
го дождя. Как польет, грязь по колено, ноги не выта¬
щишь. Вся надежда на трактора.
— Что же это вы? Камень нашли, а дорогу забутить
ленитесь.
Митька смолчал, его круглое веснушчатое лицо сов¬
сем разомлело от жары, сидеть на солнцепеке в толстом
свитере было невмоготу, он нетерпеливо поглядывал на
часы, вертел головой, поправлял очки на красном лбу, в
его сивых выгоревших бровях застряли капли пота. Егор
Никитич понял, что Митька торопится. Сейчас уйдет, а
порасспросить хотелось бы о многом.
— Говоришь, Верблюжью гору рвут? А куда же клад¬
бище? Оно ведь как раз по нижнему склону.— Егор Ни¬
китич вспомнил отца, мать, их могилки у старых низко¬
рослых вязов. По веснам, в пасхальное воскресенье, он
приходил туда с лопатой и подравнивал, рыхлил затвер¬
делые бугорки, покрытые прошлогодней травой и желты¬
ми листьями. Бугорки становились свежими, как в день
похорон,— казалось, и похороны-то были совсем недавно.
Егор Никитич все собирался подкрасить кресты или за¬
менить железными. Тогда кладбище было не огоро¬
жено, на него забредали коровы, чесались о кресты,
валили их, особо старые и подгнившие, могилы без кре¬
стов незаметно сравнивались с землей, позарастали
травами...
— Кладбище на месте. Машины его стороной объ¬
езжают,— сказал Митька и встал. Решил небось, что
спрашивать Егору Никитичу уже не о чем, вот и загово¬
рил о кладбище,—Извини, дядь Егор, я поеду. Пока
светло.
— Да, да, поезжай.— Егор Никитич тоже поднялся.—
Отцу передай от нас... Скажи, что живем неплохо. В гос¬
ти пусть заезжает.
— Хорошо,— Митька заторопился, подал руку и, ра¬
дуясь концу разговора, громко и весело добавил: —
Тебе Фросе, Анатолию от меня привет! А «Запорожца»
берите.
Митька втиснулся в толпу, его спина в нарядном сви¬
тере и светлая фуражка мелькнули разок, другой... Егор
Никитич бросился за ним, догнал.
— Адресок-то, Мить, записал бы. В гости зову, а где
живу не назвал. Отец, может, когда заедет, да- и ты не
стесняйся...
Но бумаги не нашлось.
— А вы, дядь Егор, письмо ему напишите,— предло¬
жил Митька.— Заодно расспросите обо всем. Отец вам
лучше меня расскажет...
На прощанье хотелось еще что-нибудь сказать.
— Провожу тебя до ворот.— Он уцепил Митьку за
руку, чтобы толпа не разъединила их.
— А товарищ твой откуда, нашенский?
— Нет. Из райцентра парень.
— Ну, все одно оттуда, нашенский, значит... Где же
он работает?
— Электриком в мехмастерской. А вы на заводе кем?
— Заливщиком.
— Чё это?
— А ни чё... Тебя месяц поучи и — начнешь подшип¬
ники заливать. Дело нехитрое, всякий сумеет.
Митька попробовал посочувствовать:
—• Ничего, дядь Егор, привыкнете... А не то езжайте
в деревню.
52
53

— Ишь ты.— Егор Никитич улыбнулся. Они остано¬
вились у ворот.— Легко сказать, Мить... У меня тут дом
новый, дети к месту пристроены, огород, хозяйство...
— Тогда чем недовольны? Не пойму вас, дядь Егор.—
Митька сощурил рыжеватые глаза и стал совсем похож
на отца. На миг Егору Никитичу даже показалось, что
перед ним Томин-старший.
* — У меня, Мить, как в том анекдоте,— сказал он с
грустной усмешкой.— Знаешь анекдот «Сено-солома»?
Как один мужик зеленые очки корове надевал? Пусть,
мол, ест солому, а думает, что сено. Вот и я. Живу в го¬
роде, а вразумляю себя, будто бы в деревне,— порядочек
старый завел: хата, скотинка, навоз, куры... Вроде бы
«сено», а разберись — «солома», едри ее корень... Полу¬
чается, сам себя норовлю обхитрить. А?
Митька захохотал, сграбастал на прощанье Рыбако¬
ва. «Силен, стервец, не ровня моим городским модни¬
кам»,— одобрительно подумал Егор Никитич и крикнул
затрусившему к мотоциклу Митьке:
— Легкой дороги!
Когда он вернулся к Белянке, та встретила его тихим
нежным мычанием. Застоялась на привязи. Да и молоко
подошло, вымя набрякло.
— Я пошел, сосед,— сказал кадыкастый, уводя свою
коровенку.— Сколько можно...
— Извини, задержался я. Земляка встретил... Спаси¬
бо,— спохватился Егор Никитич. В мыслях он был все
еще с Митькой.
Он сел на пустой мешок и стал думать о том, что на¬
пишет в деревню и как примерно ответит ему старый дру¬
жок Павел Романович Томин.
Еще не написав письма, он уже ждал этого ответа,
который, казалось ему, поможет что-то окончательно
разрешить в его жизни.
ЗАВТРА ВСЕ БУДЕТ ИНАЧЕ
В ту весну я крепко простудился и попал в больницу.
Б палате нас было двое. Третья койка пустовала.
В больнице люди сближаются скоро, как в поезде
дальнего следования. В течение дня мы как-то легко наш¬
ли общий язык, а вечером, приткнувшись лбами к холод¬
ному стеклу окна, смотрели на огни нашего районного го¬
родка и простуженными голосами тихо напевали лири¬
ческие мелодии.	1
Утром к нам из хирургического отделения перевели
мрачно-молчаливого, широкой кости мужика. Он поздо¬
ровался, разделся, лег спиной к нам, завздыхал... В па¬
лату вошла Людмила Сергеевна. Улыбнулась, в прищу¬
ре густых ресниц вспыхнула горячая синева, и мы поче¬
му-то разом опустили глаза. Она подсела к Фомичу, так
назывался новенький, ладонью стала ощупывать его жи¬
вот.
— Нет уж, не поможете. Помирать меня сюда привез¬
ли,— обреченно вздохнул Фомич, как в пустое место
взглянул на врача, задумался на минуту и спокойно, с ка¬
кой-то хозяйской расчетливостью добавил: —Оно ведь...
умереть сегодня — страшно, а когда-нибудь — ничего.
Э-эх, что там, вволю наешься, да вволю не наживешься...
Людмила Сергеевна помолчала, послушала наши спи¬
ны и груди. Уходя, посоветовала закрыть форточку: сы¬
рость, ветер.
На дворе и вправду было невесело. С тяжелого, на¬
бухшего дождем неба косо по ветру падал мокрый снег
и таял в холодных лужах. Мимо тащились прохожие,
скучно шлепая по грязному тротуару. При одном взгля¬
де на улицу прохватывал озноб. Выпадают же весной
такие тошные дни!
54
Б5

После ужина мы легли, норовя забыться, уснуть. Оже¬
сточенно ворочались с боку на бок. Сон не давался.
— Томитесь, хлопцы? — осторожно заговорил Фо¬
мич.—Терпеть надо. Сразу душу не выплюнешь. Это я о
себе... вам что! Жизнь впереди. А мне вот подошло вре¬
мя отпрягать...
— Куда там! Вы еще нас переживете, дядя. Для та¬
кой комплекции и сто лет —шутка,—с незлой завистью
сказал Володя Ланеев, донельзя сухой и высокий парень
с просторными залысинами на загорелом лбу, киномеха¬
ник районной кинолетучки.
— И пожил бы когда-нибудь, а теперь нет,— квело
мотнул лохматой головой Фомич.— Нету, хлопцы... аппе¬
тита нету. Пища, еда для меня нынче вроде бы тяжкой
работы. А не евши, кто ж не помрет? Но, бывало, скажу
вам, охоч я до жратвы был...
В молодости, как рассказал Фомич, а теперь ему за
полета, обладал он недюжинной силой. В войну, случа¬
лось, впрягался вместо убитой лошади, один волок «соро¬
копятку» на огневую точку. О нем говорят: руками подко¬
вы гнет. А хвать, согнула болезнь его самого в подкову.
По правде сказать, виною всему не болезнь, а другое. По¬
могал Фомич перестилать пол в конюшне, там жеребец
и лягни его под печенку. В районную больницу привезли
в беспамятстве и с колес — в операционную. Второй ме¬
сяц Фомич в больнице, а сколько еще пробудет, никому
не знать. Не зарастает шов в боку. Заморенный лежани¬
ем, бездельем, уколами, всяческими микстурами и не ве¬
дая конца этому, он, ранее не имевший дело с больница¬
ми, горько, смертельно затосковал, кусок ему не лез в
горло. И теперь не один бок, «все нутро залилось бо¬
лестью и такая-то слабость в теле, что дальше и не¬
куда».
— Ну, какой я работничек с эдакой прорехой? — не¬
бе
ловко и жалко ухмыльнулся Фомич, бледными дрожа¬
щими пальцами ощупывая рану, заклеенную марлей.— И
зачем жить тогда?..
Фомич «поглядел на нас и, о чем-то спохватившись, за¬
басил:
— Извиняйте, хлопцы. Вы спать, а я с болячками сво¬
ими... Оно так. Вы, вам... молодым, как и здоровым, все
здорово. Эх, что уж там... Спать будем, братцы.
В мягких тапочках по коридору прошлепала еще од¬
на больничная ночь. С утра, подсушенное морозцем, небо
опять размокло, продырявилось и снова вяло посыпал
дождь, заплакали окна.
До обхода к Фомичу пришли. Через оконное стекло
он долго и громко разговаривал с огромным, круглоли¬
цым, под стать себе, мужиком в плаще и помятой мокрой
фуражке. Тот кричал ему что-то и, ежась от дождя, без¬
звучно хохотал. Казалось, он просто издевается над Фо¬
мином: нельзя же так скалить зубы, разговаривая с боль¬
ным человеком. Фомич с радостной хлопотливостью кри¬
чал в стекло:
— Ты зайди к Насте, понял? Возьми заклепки, в чу¬
лане они у меня. Скажи — я велел. Отдаст. На складе
их сейчас — шиш. А разводной ключ у Гришки Валуева...
Человек в фуражке по-ротфронтовски потряс кулачи¬
щем и пропал. Фомич отошел от окна, сказал:
— Вот бугаина, видали? Ржет... Шуточки ему. Куда
ты, дурень, помирать собрался, говорит. А для кого же
мы твой посевной агрегат отремонтировали? В другой
раз, дескать, перевода на тот свет попросишь — перечить
не станем. А нынче нетушки. Весна вон какая! Тушуется
мой помощничек. Да и бригада, знаю, ждет.
— На перевязку,— в палату вошла Людмила Серге¬
евна, взглянула на Фомича.— Живо к сестре, в процедур¬
ную.
67

Фомич обвел нас в миг 'погрустневшими глазами и по¬
слушно, как цирковой медведь, потопал за врачом к вы¬
ходу. Вскоре вернулся, тяжело, с мрачной торжествен¬
ностью прошел к постели, лег. Обеими руками он при-
кованно держался за живот, словно за гранату со снятой
чекой: отпусти руки — взорвется.
— Наклеечки все мажут. Сколько же стряпать так-
то? Н-да. Брюхо — не овчина, его не выворотишь... не за¬
штопаешь.
В глазах Фомича — тоска, раздражение. Вдоль коек
туда-сюда бесцельно, с какой-то упрямой ритмичностью
болтался на неуклюже-длинных ногах Володя.
— Тебе не скучно там одному? —хмуро буркнул Фо¬
мич.
— Где? — не понял Володя.
— Наверху. Вон какой! Потолок задеваешь...
— Не твое дело. Какой есть,— огрызнулся Володя.
Стихли. И стало тяжко от больной тишины.
Перед вечером из коридора крикнули:
—- Фомич, на выход! Жена пришла.
Минут пять он продолжал лежать с каменно-задум¬
чивым лицом. Затем встал, грустно взглянул на нас:
— Ну, скажите, чего она ходит? Компотик, кефирчик
таскает... пополам со слезами. И охи-ахи. К черту! Лучше
бы Егор снова пришел да отматерил еще разок... не ко
времени расхрулился я, завалялся, как помет в опилках...
Вернулся Фомич еще более расстроенный, угрюмо
хмыкнул:
— Вот выделывают, а? Путевку совхоз на меня затре¬
бовал. Сбагрить с глаз долой... Чтоб не мешался, значит.
В санаторий засадить хотят. Не нужен стал, списывают..
Пришла, обрадовала.
— Зря ты вопишь, Фомич,— сказал Володя, не отры¬
ваясь от книги. Он лежал поверх одеяла, в пижаме, удоб¬
58
но задрав длинные ноги на спинку кровати.— Тебя здесь
лечат, ешь, пьешь задаром. И совхоз, видишь, не забыва¬
ет. Путевочка — дело стоящее. И опять же задарма... Вот
и лежал бы...
— Лежа не работают. Хорошо на печи пахать, да?!
— Не всегда же пахать, и поглядеть можно...
— Гляденьем сыт не будешь.
— Накормят, не беспокойся.
— Это ты приучен не беспокоиться о хлебе, кинош¬
ник. Знай — кинцо прокручивай. А что там — земля, как?
Сеют ли жнут — для тебя это мертвый интерес. А мы...
я, может, для того и живу на свете, чтобы эти два дела
хорошо сделать...
— Сделают, посеют,— с беспощадным равнодушием
буркнул Володя, словно речь шла о форточке, которую
надо закрыть. Вдруг он приподнялся на локтях, отложил
книгу, затараторил:
— Не выношу рыцарей. Загинается, а туда же — трак¬
тор, комбайн подавай ему, бригада ждет. Гер-рой. Толь¬
ко в кино да в книжках так выпендриваются. И вообще
зачем это: то о смерти хнычет, тоску нагоняет, то в поле
рвется, будто не обойдутся без него.
— Обойдутся, кто ж спорит. Обойдутся,— тихо, упав¬
шим голосом пробасил Фомич и надуто и как-то бессмыс¬
ленно уставился в лежащие на коленях свои крупные, не¬
узнаваемо бледные ладони. Потом снял пижаму и лег
лицом к стенке.
Проснулись мы от яркого света. В окно напирали сол¬
нечные волны, глаза щурились от чего-то ослепительно
голубого и желтого. На стенах колыхались радужные
кружки. Фомич, одетый, гладко причесанный, сидел на
стуле и смотрел в небо. Ласковое ожидание выражали
его чуть запавшие, красноватые от бессонницы глаза. Пос¬
ле завтрака он сказал мне:
59

— Пошли землю смотреть.
По лестнице мы поднялись на второй этаж, встали у
окна, что выходило на запад. В глаза нам глянул моло¬
дой, начинающий зеленеть, прибольничный садик. Голые
ветви деревцев были усыпаны крохотными листочками,
похожими на зеленых бабочек со сложенными крылья¬
ми. Фомич тихонько толкнул в плечо:
—• Смотри. Да не туда. Подыми глаза-то.
За садиком, от асфальтовой дороги и до волнистого
далекого горизонта, размахнулось огромное иссиня-чер-
ное море пашни. Лишь кое-где островками белел на ней
снег. Солнце славно припекало землю, и, напоенная дож¬
дем и водополицей, она искрилась и дышала голубоватым
паром. Низом, сливаясь с пашней и поблескивая черным
глянцем крыльев, с праздничным кагаканьем носились
грачи.
— Вон оно как! — гордо тряхнул головой Фомич. И
снова нахмурился. Я сказал ему, что работаю учителем
в этом райцентре, а раньше, до учебы в институте, жил
в колхозе, пахал, сеял и что поэтому понимаю его, хле¬
бороба, сочувствую.
— Ладно,— нервно махнул рукой Фомич.— Та прихо¬
дит с жалостью и' ты... А меня бить надо. На фронте,
помню, шалопаем считали того, кто перед крупным на¬
ступлением в госпиталь угождал...
В палате выставляли вторые, зимние, рамы. Плотно
пригнанные к косяку, отсыревшие, они не поддавались
усилиям двух нянечек. Фомич взял у одной из них топо¬
рик и ловко, легко вынул рамы из обоих окон. Осыпае¬
мый «спасибами» женщин, напросился в помощники.
Ушел с ними в соседнюю палату, но скоро вернулся, так
как попался на глаза Людмиле Сергеевне.
— Ну, не тюрьма, а? Хуже. В тюрьме, слышь, работы
не лишают,— возмущенно басил Фомич, а сам был весе¬
ло взбудоражен, глазки его сверкали, нетерпеливо ладо¬
нями шмыгал по коленкам, никак, чесались они. За
обедом он был шумливо разговорчив и на удивление го¬
лоден. Выйдя из столовой, полез на второй этаж землю
смотреть.
Следующий день опять пришел веселым, солнечным.
Ходячим больным разрешили погулять в садике. Мы
бродили по теплому ковру из прошлогодних листьев,
лежавшему на иглах молодой зелени. Освежающе-горь-
кий запах издавали волглая земля, юные деревца, кур¬
чавый житняк, и кружилась тихонько голова от этой "
дивной свежести.
Около старой цветочной клумбы с лопатами и граб¬
лями хлопотали женщины в белых халатах. Фомич по¬
дошел к ним, громко и деловито поздоровался, шутливо
отнял у одной лопату. В его руках лопата сделалась
игрушечной и, словно играючи, стал он копать сочный
чернозем. Туда-сюда по грядке прошелся, присел, взял
комочек земли, раскрошил на ладони, понюхал, улыб¬
нулся:
— Самый раз... Горошком рассыпается. Нынче-завт¬
ра наши в поле попрут.
Кое-кто из больных белил деревья.
— Если вам так хочется, возьмите кисть или грабли,
а лопату бросьте,— к Фомичу подошла Людмила Сер¬
геевна, строго сдвинула по-мальчишески ровные брови,
сгустилась синева в глазах. Как ребенка, прижал Фомич
лопату к груди, хмуро сощурил веки, отшагнул назад,
постоял и молча, осторожно копнул разок, другой...
— Дело ваше,— уходя, сказала Людмила Сергеев¬
на.— Как же вы вылечитесь...
— А так! На живом все заживает. Засохнет как на
собаке! — вызывающе-уверенно и весело крикнул ей
вслед Фомич и с какой-то радостной яростью накинулся
60
61

на землю. Я шел следом, граблями рыхлил грядку. Хо¬
рошо было вдыхать свежесть земли и воздуха, чувство¬
вать забытую упругость мускулов, слизывать с губ соле¬
ную сухость пота. Блаженствовали и те, кто группками
сидели за столиками, на припеке, играя в шахматы и
домино.
— Без хозяина земля круглая сиротинушка,— как
прибаутку, повторял Фомич и все подравнивал, лелеял
вскопанную грядку, бурчал ласково: — Вот так, милая,
так, голубушка...
Широкое доброе лицо его порозовело, на лбу и верх¬
ней губе сверкала росистая высыпь.
После обеда он лег на койку, снял с себя мокрую ру¬
баху, прикрыл ею лицо, завздыхал сладко, удовлетво¬
ренно.
— Пахнет-то! Надо же...
— Повесь на солнышко — высохнет. Распыхтелся
тут,— сказал Володя.
— Киношник,— насмешливо и устало хмыкнул Фо¬
мич и затих.
Глубокое, шумное, на полную мощь легких, дыхание
заполнило палату. И от этого дыхания и терпкого запаха
здорового пота ожили в памяти и заструились живые
картины: зеленый, веселый сенокос, жарко-текучее маре¬
во, серебристые фонтаны кузнечиков из-под ног, косцы в
уютной тени берез, их глубокий мирный сон, в котором
и богатырская ширь, и детская святость труженика. И
временной нелепостью показалось мне наше пребывание
в больнице.
Верилось: завтра все изменится к лучшему, все станет
иначе.
— Распыхтелся-то... Скажи, а? — сердито улыбнулся
Володя и осторожно, чтоб не шумнули пружины, улегся
в постель.
62
ОЖИДАНИЕ
I. Нам жить и жить...
Я жду и мучаюсь радостью ожидания. Наташа задер¬
живается. Знаю — выйдет, но волнуюсь, курю. И даже
в этом волнении своя отрада: ждать Наташу так же хо¬
рошо, как и гулять с ней по распотевшей, сверкающей
лужицами и ручьями улице, нарочно тянуть время, пока
не притемнеет, потом стоять у ее крыльца, целоваться и
всей грудью, до радостного холодка, вдыхать волную¬
щую весеннюю сырость.
Мягко скрипит калитка. Вместо Наташи выходит
Матвей, ее дед. Он садится на скамейку под окнами и
сквозь голые ветки клена, щурясь, смотрит на солнце.
Лицо его бело-рыхлое, с жидким румянцем на впалых
щеках.
— Садись, погреемся,— хриплым застоявшимся го¬
лосом приглашает Матвей. Он знает о моей дружбе с
Наташей.— Не карауль ее, как милиционер... Выйдет
Наташка,— буднично успокаивает он и сонно смотрит
на кур.
Хохлатки ковыряют у заборчика теплую сырую зем¬
лю и ничего не находят склевать. Но как азартно скре¬
бут они желтыми лапками по взъерошенному чернозему.
Тут же, с покровительственным кокотом, прохаживается
грудастый стройный петух. Он то и дело останавливает¬
ся, гордо вскидывает голову и, тряхнув огненными се¬
режками, горланит на всю улицу. И сколько удали, ди¬
кой радости в его ошалелом крике!
— Видал, как...— кивает на петуха Матвей и слабо
улыбается. А мне кажется, что любуется он не петухом,
а всем окружающим нас весенним миром. Любуется ти¬
63

хо, по-своему, сквозь вялую дрему. И все-таки мне жаль
его: разве он чувствует весну так, как я? И мне даже
как-то неловко перед ним за свою молодость и легкое
счастье, за невозможность им поделиться.
— Ранние ласточки — к хлебному году,— говорит
Матвей, уютно и глубоко посапывая, глаза его закрыты,
а ласточек он ловит слухом, игривый их щебет сыплет¬
ся с неба. Матвей снимает с головы старую шапку, при¬
глаживает редкие волосы. Сверху льется живое солнеч¬
ное тепло.
—Хорошо,— благодарно вздыхает он и тут же забо¬
тится обо мне.— Наташка выйдет. Она с тобой и себя
не помнит... Иной раз пойдет за водой, да мимо колон¬
ки, глядь, с пустыми-то ведрами и протопает. Оклик¬
нешь ее, словно разбудишь. Закружилась головушка...
Весна. У нас с Ильиничной, помню, тоже бывало...—
Матвей открывает глаза, долго и вдумчиво смотрит в
никуда, потому веки его слипаются, и, кажется, он засы¬
пает.
— Ку-ка-ре-ку-у! — победно орет у наших ног петух.
Никитич на секунду открывает левый глаз и снова тонет
в забытьи. Мне хочется уйти, остаться наедине со своим
ожиданием, любовью и мечтой. Встаю со скамеечки и
тут же слышу кашель и голос Матвея:
— Куда?..-Сиди. Авось не мешаешь...
— Спать? — беззлобно язвлю я.
— Чего? — Матвей встряхивается.— Нет. Где там...
Я и ночи-то иные без сна одолеваю. Не токмо дни.
Он поворачивается, неожиданно молодо и остро
блестят его глаза.
— Весна для вас 'с Наташкой к месту, хорошая вес¬
на. А я не сплю. Ушел бы в избу. А куда от такой кра-
соты-то? Тормошит сердце... Подумаю: много всякого-
превсякого позади... Сам командующий мне разок орден
прицеплял. А на пенсию как провожали? Оркестром
оглушили. Подарки. Медаль. Начальники по-свойски за
руку трясут. На телевизоре показали... Вот и тешиться
бы старому, вспоминать да радоваться. Ан нет. Совсем
о пустяках мыслишки, плюнуть бы и забыть. Однакось,
не смочь. Уйдут, уйдут да снова вертаются. А я вроде бы
теленка на приколе возле них. И чую от весны они, веш¬
ние мыслишки-то. Ты, вижу, не поймешь...
Да, я не понимаю, чего хочет Матвей. Может быть,
он в десятый раз желает мне рассказать о том, как вы¬
возил раненых, прорывался на передний край обороны,
ловко маневрировал на обратном пути, когда эшелон
накрывали немецкие самолеты? Или вспомнилось ему,
как его подкараулили обозленные кулаки и сбросили
вместе с колхозной- лошадью и телегой под мост, в гро¬
хочущую полой водой и льдинами ночную Самарку?
Как, чем «тормошит» его старое сердце весна?
— ...И вот иду разок мимо их двора,— продолжает
Матвей.— Вижу: Ильинична лед колет. А льду-то у них
во дворе и у ворот — уйма. У соседей же сухо. А у Бо-
гаткиных, думаю, до самой пасхи грязюка продержится,
лед если во дворе не убрать. Руки Клавушки, это я
Ильиничну так называл, тонкие, красные, как гусиные
лапки. Сама-то худенькая. Бедствовали, голодали они.
Семья большая да без головы. Отца на первой мировой
ухлопали... Взял я у нее заступ и давай лед колотить.
Такие глыбины ворочал. Ох и ярился в работе. И весна
тогда жаркая, нахрапистая была... Будто вчера. Закрой
глаза и — вот оно...
Матвей умолкает, на лице грустная озабоченность.
Потом оно освещается легкой улыбкой. .
— Еще держится в голове такое... как мы на другую
весну после женитьбы поехали на лошади за хворостом.
А жили-то в тесноте, двенадцать человек в избе. Быва¬
64
3 И. Уханов
65

ло, лежим на полатях, шепчемся с Клавушкой, а чтоб,
скажем, поцеловаться, так, грешным делом, во двор бе¬
гали... И вот в лесу, слышь, остались мы совсем одни.
Кругом деревья, ершистый снежок, теплынь, лошадка
дремлет.... И мы с Клавушкой одни-одинешеньки. Хм...
Вот какая морока в голове.
Матвей вынимает из-за пазухи кисет с махоркой,
сворачивает самокрутку. Дымя и- покашливая, он дол¬
го сидит в оцепенении от каких-то далеких мыслей, по¬
том снова потихоньку впадает в чуткий полусон. И я
представляю, как память тихо несет его в далекое-близ-
кое, туда, где жаркая и дружная весна, ершистый мар¬
товский снег, солнечная лесная капель, горьковатый за¬
пах мокрой коры и оттаивающих веток, юная Клавушка
и- он, Матвей. Молодой, сильный, любимый! Как вот я
сейчас.
«Вешние мыслишки о пустяках...» С непонятной ра¬
достной грустью смотрю я на Матвея: как нерастрачен¬
но хранит он впечатления юности и первой любви! Ни¬
какие громкие события, судьбы не заглушили, не стер¬
ли их в памяти — они и теперь дорогие, жданные гости
его сердца, поддержка, свет и добро его нынешней за¬
тихающей жизни.
Выходит Наташа. Я шагаю ей навстречу, вижу, как
она щурится от тысячи солнечных зайчиков, прыгнувших
ей в глаза из ручьев и лужиц, вижу свое пылающее ли¬
цо и вмиг забываю Матвея, светлую тоску его слов. Но
где-то в глубине закипает чувство, похожее на откры¬
тие. Я иду рядом с Наташей и думаю о том, что может
быть, вот эти наши беспечные прогулки, воровски-то-
ропливые поцелуи на стылом апрельском ветру, запахи
ранней и дружной весны — все эти ощущения явятся к
нам когда-нибудь в серые дни старости и осветят, согре¬
ют наши сердца. И какими же они должны быть сейчас,
в своем изначале, чтобы вечно жить и молодеть в па¬
мяти!?
— Наташа...
Она обращает ко мне юное лицо, и я уже ни о чем
не думаю, нет никаких сложных мыслей. Все просто и
ясно. Мы молоды, мы любим — так будет вечно!
II. Единственный апрель
В апреле, в субботний вечер, тяжело быть одному.
Остро и свежо пахнет талой землей, сырым деревом,
печным теплом нагретых за день кирпичных домов.
Вечерняя прохлада уже не переходит в морозец, не
стеклит лужицы, а только сгущает,' подсиняет воздух,
насыщая его жаждой встреч, любви, какой-то вокзаль¬
но-острой грустью. И хочется чего-то такого, что никак
не выразить словами, о чем даже думать не получает¬
ся... Торопятся такси, снуют парочки — все спешат и,
конечно, знают куда. И в этом движении людей и ма¬
шин видится тайный сговор скорее разойтись, разъ¬
ехаться по заветным местам, оставить улицы пустыми.
И как плохо в такой вечер тому, кто не спешит, не зна¬
ет, куда и к кому опешить, кто со стороны чутко и обре¬
ченно наблюдает, как проносятся мимо тысячи чужих
радостей!
Он стоял и с сухой грустью смотрел на прохожих,
на кокетливых в своей весенней раскованности девушек,
на ласково-задумчивых, отдыхающим шагом идущих
женщин. Корил себя, почему нет среди них единствен¬
ной, друга. Какая-то мирная ревность охватывала его.
И такое находило даже в те минуты, когда рядом с
ним была премиленькая девушка. Находясь с ней, он
испытывал легкое, приятное чувство, какое бывает, ког¬
да идешь по людной улице, в удобном красивом кос-
66
3*
67

тюме, с букетом свежих цветов. А хотелось еще что-то
чувствовать. Хотелось искать и разгадывать в ней,
празднично-веселой и умиленной, что-то будничное, яс¬
ное, принадлежащее только ей и так нужное ему.
И это было до поры, пока он, жалея, любя и злясь,
не оставлял девушку. А после, случайно встретив ее с
другим, переживал и гордость, и боль утраты, и одно¬
временно какую-то смутную радость за нее: вот и на¬
шелся ей ровня по вкусам и духу! Но тут же скучнел и
почему-то завидовал им, ненавидел в себе то, что дела¬
ло его одиноким, а значит — независимым, свободным.
Потом вновь гордился этим, и ни о чем не жалел.
Над перекрестком улиц, как испорченный светофор,
нависла зеленоватая луна. Она ничего не запрещала,
люди и машины растекались по всем направлениям, ку¬
да хотели. И только на миг делалось зябко и как-то бес¬
покойно на душе от полноты известности всего будуще¬
го. Он знал, что апрель сменится маем, а дальше — ле¬
то, осень, зима, потом снова нахлынет весна с такими
же ранящими душу вечерами. И опять он, пожалуй,
один будет стоять на этом перекрестке и жадно ловить
летучие, самой весной запланированные радости. Ну и
пусть. Пусть!
Он верил, был убежден: это только в природе каж¬
дый год приходит апрель, у человека же настоящий
единственный апрель лишь один раз в жизни бывает, а
все остальные апрели (сколько бы их потом ни насчи¬
талось!) просто весенние месяцы.
И хорошо было думать и чувствовать, что такой
апрель еще не прошел, что он приближается, может
быть, совсем рядом, в этом’грустном ожидании, в неж¬
ной синеве вечера, в улыбках и взглядах прохожих.
И еще было чувство вины. Человек очень виноват,
,если -он один. Особенно в апреле.
ХОЗЯИН
От города до Ильинки Алеша трясся в кузове попут¬
ного «газика». Слез на безлюдной окраине села, около
старухи-мельницы, и сразу же свернул к лесу.
Узкая, стиснутая с боков и прикрытая сверху лапа¬
ми деревьев тропинка, словно прохладный тоннель, вы¬
вела его на лесную поляну, залитую солнцем. Радостно
сверкнула радиоантенна на избе лесника.
— Эй! Ты куда? — раздался крепкий бас.
Алеша оглянулся. На обочине под кустом черемухи
стоял приземистый широкогрудый человек в сатиновой
рубахе, в шароварах, заправленных в пыльные сапоги.
На крупном бровастом лице чернели зоркие глаза.
— К дедушке я,— сказал Алеша и зашагал к избе.
— Погоди-ка... Никаких дедушек здесь нет.
Алеша остановился.
— А ты никак внучек Степана Захдрыча? Да?.. Вон
как! Ленька, значит. Слыхал...
Человек протянул руку. Алеша пожал твердую, точ¬
но морской голыш, ладонь...
— Про Захарыча спрашиваешь? В село укатил он.
Тут историца приключилась...— Человек зевнул, смач¬
но потянулся.— Да ладно, обо этом успеем. Сначала
обед заварим. Надолго к нам?
— Не... перед экзаменами.
— Куда наметил?
— В лесной техникум попробую.
— Зря. Выбрал бы уж покрепче что-нибудь.
— А мне лес нравится, люблю,— сказал Алеша.
— Ну, люби, поколе не разлюбишь,— снова зевнул
человек и хлопнул Алешу по плечу.— Пошли!
Серая бревенчатая изба лесника притулилась на
68
69

самом краю речного- обрыва между двух берез. Ветхая
тесовая крыша, устланная буро-зеленым мхом, слива¬
лась с листвой деревьев. Только голубые распахнутые
ставни окон молодили избу.
— Звать меня Гришей. Григорий Дудик,— как бы
между прочим буркнул человек.— Чем же угощать те¬
бя? Устал небось? Нет? Тогда газанем на затон. Там
есть у меня... Возле доброго гостя и хозяин поживится.
Дудик шагнул в сени, вывел мотоцикл, ногой пнул
' рычаг.. Мотор захлопал, трубы задрожали, ритмично
отплевывая сизый дым.
— Садись.
«Ковровец» запружинил по мягкой лесной дороге.
То и дело нужно было пригибаться: ветки хлестали по
лицу. На кочках Алеша подскакивал и тыкался в широ¬
кую, забрызганную кляксами веснушек шею Дудика.
Впереди открылось озеро, окруженное гущей кув¬
шинок. Дудик остановил мотоцикл и прислонил его к
стволу тонкой осинки. Алеша подошел к берегу, присел.
В зеленой глубине, на дне озера, лежали истлевшие
красноватые листья. Пахло ивовой корой, груздями и
горьковатой свежестью хмеля. В зеркале воды, словно
дым, кружились облака, дрожало загорелое лицо и
светлый чубик Алеши.
Зеркало качнулось, лопнуло: Дудик, ловко переби¬
рая руками, потянул сеть. Пузатые карасики, величи¬
ною с ладонь, зашлепались на травянистый берег.
— Этих, покрупнее которые, в сумку отдельно,—
хлопотал Дудик.—Для Захарыча приберегу, завтра он,
может, заявится. Боюсь и люблю старика, честняга че¬
ловек. Пригрел он меня здесь, пятый месяц ржавею у
дела. Не работа — благодать, курорт вдали от людско¬
го моря.
Дудик шутливо улыбнулся, показав ровные белые
70

зубы. Он сноровисто подхватывал пляшущих на траве
карасей и бросал в плетенку. Смотав сеть, он подошел
к вод'е, вымыл руки, сел, достал из кармана потертую
пачку сигарет и закурил.
Тем временем Алеша сдернул с себя рубашку и шта¬
ны, кинул их в кусты, разбежался, красиво оттолкнул¬
ся и почти без брызг ножом вошел в озеро. Вода мягко
и упруго сжала его тело. Алеша саженками напористо
и легко прошелся до середины озера.
— Левее держи, не то коряги!—'крикнул Дудик.
На теплой неподвижной воде, ярко раскрыв лепе¬
стки, лежали белые лилии. Алеша озорно окунал их и
плыл дальше, весело плескаясь, щурясь от сверкающих
брызг и едко-ослепительного солнца. Он стал нырять,
с радостной робостью ощущая жуткую бездонность под
собою. Набрав воздуха, уходил далеко в воду, раскры¬
вал там глаза и в матово-зеленом сказочном окруже¬
нии видел космы диковинных водорослей, свои рукй и
ноги, похожие на извивающиеся желтоватые ленты.
Почти к самому лицу подплывали мелкие рыбешки и,
чуть заметно шевеля плавничками, затихали на месте,
настороженные и удивленные. Он протягивал к ним ла¬
донь, они лениво отвиливали, но тут же возвращались
и, словно обнюхивая, нежно тыкались в руку.
Из воды Алеша выныривал восторженный и счаст¬
ливый и, чуть отдышавшись, вновь опускался смотреть
чудо. Незаметно он подплыл к берегу. Тут пахло тиной
и рыбой, и вода была совсем теплой.
— Кончай, поехали,— сказал Дудик.
Он несколько раз, с затяжкой, поцеловал сигарету
и щелчком стрельнул окурок в озеро. Окурок шлепнул¬
ся перед Алешей на воду. Алеше показалось, что на
озеро набежала какая-то тень. Он зябко вертнул ло¬
патками и пошел к берегу.
— Ты молодцом, а я, дубина, по-топорному пла¬
ваю,—улыбнулся Дудик,—Но озеро-то, пожалуй, пере-
нырну... .	■	'
На кордон вернулись под вечер. Начистили картош¬
ки. Алеша пошел за хворостом для костра. Дудик ос¬
тановил его:—Лишнее.
Он вынес паяльную лампу, подкачал воздух, чирк¬
нул спичкой. Из сопла метнулся желтый язык пламени.
Огонь загудел, сделался голубым. Дудик повесил над
ним законченное ведро. В ноздри ударил едкий запах
керосиновой гари и каленого железа. Среди легкого
дыхания леса и разнотравья запах этот 'был вероломен,
неуместен. v
— А Захарыч сам в беду влез,—начал Дудик. Он
согнулся на корточках и кленовой палочкой помеши¬
вал в ведре.— Позавчера проверял он седьмой квартал.
Шел с Джульбарсом. Вдруг: ба-бых! Захарыч — туда.
Глядит: на поляне два мужика с двустволками. Ло¬
сенка шмякнули, веревкой вяжут, чтобы удобнее та¬
щить. Захарыч им, значит: «Стой!» Они драпать.
Он за ними. Пес догнал одного, расхватил штанину. Тот
его 'прикладом, а шотом гахнул в упор картечью.
Дудик покрутил палочкой в ведре, нанизал большую
картофелину, поднес к губам и стал дуть.
— Упрела, можно рыбу пускать,— катая во рту го¬
рячий ком, картаво произнес он.
Алеша поднял плетенку и высыпал скользких кара¬
сей в кипяток.
— Пока Захарыч с собакой возился,— продолжил
Дудик,— охотнички скрылись. Джульбарса зарыл, а
лосенка на себе приволок. Вылечу, говорит, на ноги
подниму. Послал меня в Ильинку за лекарством. Вер¬
нулся я от фельдшера, гляжу: Захарыч по стеллажу
катается. Он всегда жаловался на поясницу. А тут на¬
72
73

дорвал небось. Лосенок-то майский, но пудиков шесть
в нем точно было... И вот захандрил старина. В боль¬
ницу решил показаться. Вчера заезжал к нему: жив,
здоров. Спину ему там электричеством прогревают.
На днях придет. А пока остался за него.
— Где сейчас лосенок? — встрепенулся Алеша.
— Там, в кладовке... Видишь ли, загинаться он
стал, чиркнул ему горло...
Дудик умолк, заглянул в ведро, затем растянулся
на траве.
Алеша шагнул к земляной кладовке, нырнул в за¬
росший крапивой проем. В холодных подвальных су¬
мерках, на глыбах серого льда лежала бело-розовая
тушка, небрежно прикрытая лопухами... Алеша вернулся
к чагу, молча сел. Голубой огонь с яростным гулом сту¬
чал в днище ведра, уха булькала и .пенилась.
— Ну, что надулся, как мышь на крупу,— 'покосил¬
ся Дудик.— Знал бы, не говорил.
Он встал, снял с перекладины ведро, поставил на
траву и потушил лампу. Затем пошел в избу и в подо¬
ле рубахи принес хлеб, миски, соль и деревянный по¬
ловник. Приложив круглую буханку к груди и ловко пово¬
рачивая ее, он отхватил ножом ломоть хлеба и протя¬
нул Алеше. Обняв колени руками, Алеша сидел непод¬
вижно. Голубоватые глаза его повлажнели. Дудик за¬
глянул в лицо.
— Э-эх, сам с воробья, а сердце с кошку. А еще
лесным мужиком метишь стать. Что расслезился? На,
держи!
Алеша отвернулся, встал и побрел вдоль избы.
— Слушай-ка, брось ты эти нежные штучки! —
вспылил Дудик.— Понимаю: жалко. Но не с умыслом
же я его. Концы отдавал лосенок-то. Об этом я Заха-
рыча оповестил, а что сделаешь? Бывает, человек гиб¬
нет и помочь нельзя. Вертайся, ну? Погоди, еще так
подружимся, Ленька, уезжать не захочешь...
Уха была вкусной.
— Во-во, разок-другой досыта поешь такой ушицы,
подобреешь. А то, ишь, какой сердитый,— бормотал
Дудик, подливая Алеше варева.— Ты поживи, остынь
от города, позагорай. Белей березки, и вид у тебя за-
нужденный. А тут красота, воздух... Я тоже из города,
но возращаться не тороплюсь. Живи, Ленька, где хо¬
рошо живется...
Утром Дудик собрался в контору лесничества, по¬
обещав возвратиться к обеду. Приказал с кордона не от¬
лучаться, встретить машины, что «придут за лесом.
— В столе колбаса, хлеб, огурцы... Будь как дома,
мужчиной будь. Нюни-то незачем распускать!—уже
с порога ободряюще крикнул он.
Приглушенно взвизгнув, на берегу затарахтела мо¬
торка. Шум стал удаляться, слабеть. За дровами не прие¬
хали. Алеша вымыл в избе пол, размел двор, настроил
хрипевший до того радиоприемник. С удочкой сходил к
реке, но возвратился без рыбы, глянцевый от воды, и за¬
гара, с мелкими шелушинками на носу.
Остаток дня он провел в ожидании Дудика. А ког¬
да над лесом погасла заря и небо прожгли звезды, он
почему-то решил, что ждать бесполезно. И, решив это,
испугался и обрадовался: ночь на кордоне он встретит
один как взаправдашний лесничий. Он отворил дверь
избы, впотьмах пробрался в переднюю и, не зажигая
лампы, прилег на жесткие нары. Было тихо, жарко,
душно. За печкой убаюкивающе туркал сверчок. За¬
сыпая, Алеша слышал глухие, словно из подушки иду¬
щие далекие гудки тепловозов, вспоминал город, по¬
следний вечер в школе, ребят-восьмиклашек и чувство¬
вал себя удачливее их. Они завтра проснутся и увидят
74
75

все те же улицы, асфальт, киоски, редкие пыльные де¬
ревца на тротуарах. У него совсем другое. С рассветом
он снова, как ныне, вступит в лесное царство цветов,
ягод, кузнечиков, жучков, птиц... Пропасть зелени, за¬
пахов и солнца!
Хлопнула дверь. Спотыкаясь в темноте, кто-то подо¬
шел к Алеше и толкнул в плечо.
— Спишь? Нет? — раздался голос Дудика.
— Нет,— ответил Алеша.
— Задержался я, мотор барахлит. Вставай. Слышь?
Спать, что ли, сюда приехал?
Дудик попятился в прихожую, вернулся с керосин¬
кой. Под стеклом трепыхал красноватый листок огня.
Медное лицо Дудика кривилось в хмельной улыбке.
Он сел за стол, спиной к нарам, положив тяжелые руки,
загородил свет. С пьяным добродушием засопел:
— Жидкой кости ты, Ленька. Вырос на асфальте,
окромя мороженого и кино ничего-то не видел. Не мо¬
жешь понимать людей. А я? Эх-ма! Сколько прошел
за свою горемычную тридцатку лет. В землю б лег да
укрылся, только б этого снова не видать.
«Скрывает Дудик что-то, непонятный он... Но кто
знает, может, и вправду больно, тяжело ему; не повез¬
ло на людях, вот и запрятался в лес, приласкался к
дедушке»,— сочувственно подумал Алеша и спросил:
— Дядь Гриш, вы очень любите свою работу, лес?
— Заладил: лес, лес! А я, к примеру, Захарыча
люблю, да погляжу: и ты мне понравился... А зачем
здесь я? Так уж оно, Ленька. Прет меня жизнь по без¬
дорожью... А у тебя, она, чую, ровненькая: детсадик,
пионерия, мамынька, тепленькие беляши... Да, да, так и
было, по мордочке твоей вижу. А у меня другое, у ме¬
ня и сейчас отцовские кулаки перед глазами...
Дудик повернулся к Алеше:
— Ты вот не разобрался, что к чему, а уж нос от
меня воротишь. Небось лосенком попрекаешь, что во¬
ронам не дал склевать. А ведь и Захарыч на моем ме¬
сте поступил бы не иначе, если он толковый хозяин.
Для тебя лес —это цветочки, кудрявые березки, слез¬
ки-росинки, ручейки. Для меня — это дрова, сено, пи¬
ща. Еще Мичурин — помнишь? — говорил... Нет, ты не
улыбайся. Лучше почитай грамоту, вон над окном ви¬
сит. Приказ обо мне по всему лесничеству прогремел.
Пожар тушил, обгорел малость, но от целого квартала
огонь отвел... Э, брат, я за лес любому душу выверну.
А что сам поералашу когда — не беда: на то мы здесь
и хозяева...
— Так уж и хозяева? — Алеша свесил с нар голо¬
ву.— Часовые леса вы.
— Пусть так,— согласился Дудик.— Но напрямик
скажу: сторожи ты фруктовый сад — и что ж, яблочко
не сорвешь? Не для продажи и спекуляции, а в свой рот.
Ну, скажи, не сорвешь?.. Э-эх, дуралей, весь в деда.
Дудик покачал головой, вздохнул:
— И то сказать, один-то я если чего и возьму, то
много ли убудет в общей-то природе, которую я овчар¬
кой стерегу.
Он короткими упругими шагами подошел к окну:
— Эх, ночка! Да-а.„ Ленька-а, вот как жалко чего-
то и не пойму чего. А ты вставай. Ну-ну, у себя, как
хочешь, а в гостях, как велят. Чо?.. Меня проводи. Я
тут к одной птахе смотаюсь. Через Аксанино меня пере¬
везешь, а шлюпочку назад пригонишь. А то утром ее
живо к рукам приберут, возвращаться-то я сушью бу¬
ду, через Ильинку, к Захарычу забегу.
— А я когда к дедушке?
— Завтра. Вдвоем нельзя: кордон на кого оставить?
Шли по каменистому скосу берега, под ногами шур¬
76
77

шала мелкая галька, осыпалась вниз, в черную воду.
Над головой ломтиком дыни висела луна. По небу то
и дело словно кресалом чиркали.
— Смотри, старый месяц бог на звезды крошит,—
сказал Дудик и полез в кусты. „
Вытянув руки вперед, как слепой, Алеша тронулся
следом. По лицу, будто пружины, стегали оттянутые
Дудиком ветки. Ноги путались в петлях ежевики, пах¬
ло сырой древесиной, мхом и теплой прелью.
■ — Стой,— сказал Дудик,— кажется, тут.
Он присел, исчез в огромных лопухах. Там захлю¬
пала вода, звякнула железная цепь. Дудик встал и,
шлепая по невидимой жиже, потащил за собой что-то
темное, длинное. Шагов через десять густой кустарник,
где они шли, уперся в озеро.
— Валяй греби,— Дудик подал Алеше короткое
весло-лопату.
— Сможешь?
Они сели в крошечную лодку. Алеша оттолкнулся вес¬
лом от рыхлого'берега и старательно, но неумело зарабо¬
тал руками. По воде ударила невидимая рыба.
— Ах! — азартно вскрикнул Дудик.— Пудовая. Да-а.
Так оно: рыбам — вода, птицам — воздух, а человеку —
вся земля. Вот и будь хозяином...
Плотной немой темью надвигался берег.
— Не части, шлепаешь, небось в Ильинке слышат.
— А кому мешаем? Одни тут,— сказал Алеша, раз¬
горяченный греблей.
— Дай-ка весло.
Лодка пошла мягко, неслышно, словно крадучись.
Дудик плавно погружал весло в воду. Иногда он на
секунду замирал, настороженно вслушиваясь в ночь, в
сонное всхлипывание озера, в робкие вздохи ветра, и
Алеше казалось, что в звуках природы Дудик ищет,
ловит еще какой-то звук, ждет его и боится. Лодка
клюнулась в берег. Дудик шагнул в темноту, повер¬
нулся и сказал:
— Шлюпочку на место, припрячь и шуруй спать.
На середине озера Алеша перестал грести, осмот¬
релся. Все вокруг замерло в крепком предзоревом сне.
Спала вода, и в ее нежной прохладе опали рыбы, ля¬
гушки, камыши; спал, издавая неведомые, едва улови¬
мые звуки, темный лес; и эта полнота тишины возбуж¬
дала в Алеше особую чуткость и любопытство идти на
кордон, и спать не хотелось. Перед глазами плыла луна.
Алеша решил наехать на нее. Он изо всех сил треб, лодка
неслась быстро и так же быстро уплывала серебристая
луна. Внезапно она стерлась с воды: лодка вошла под
темные разлапистые ветви. Алеша опустил весло и заме¬
тил, что он опять у того берега, где высадился Дудик. На
востоке исподволь розовело, светлел край неба, воздух
стал прохладнее, легче.
Вдруг в лесу послышались топот, треск. Шум нара¬
стал. Алеша съежился, схватил весло. В зарослях по¬
казались большие, точно лошади, животные, проплыла
голова с зубчатыми раскидистыми рогами. «Лоси,—
догадался Алеша,— идут на водопой». Через минуту они
скрылись за поворотом, оттуда послышались всплеск во¬
ды, пофыркивание.
Алеша вытолкнул лодку на берег и, подгоняемый
любопытством, засеменил вслед за лосями. Вскоре он
увидел их. Стоя по колено в воде и. чуть оттопырив верх¬
ние губы, они пили. Вдруг лось вскинул голову, замер.
С его бороды закапала вода. Он торопливо вышел на бе¬
рег и тяжело, напряженно затрусил в глубь леса. Лосихи
последовали за ним. Алеша выскочил из-за куста и, спо¬
тыкаясь о корни деревьев, получая хлесткие пощечины
от веток, пронесся вдогонку. Лоси остановились, слов¬
п
78

но прислушиваясь, а затем мощным вихрем рванулись
вперед и через мгновение их не было слышно.
Постояв немного. Алеша стал пробираться к озеру.
Впереди, на пологом склоне, из жидкой темноты
выступили домишки. Между ними ходил сгорбленный
великан, стаскивал крыши, махал руками. Навстречу
тяжелым дымом низко полз туман. Алеша приостано¬
вился и увидел, что домики — это ульи, а великан —
Дудик. Дудик подошел к улыо, сорвал крышу.
— Ш-шух!—туча пчел, словно ком пуха, взлетела в
воздух, рассыпалась, воинственно загудела. Дудик
ойкнул и, вертя головой, стал вытаскивать рамки с со¬
тами. Одну, вторую, третью...
— Старый козел! Подчистую выкачал,— ругнул ко¬
го-то Дудик. Он отвалил крышку соседнего улья и су¬
нул руку в темный гудящий квадрат. С озлоблением
разбросал рамки, шагнул к следующему.
— Ага, вот они тяжелехоньки-полнехоньки!—тор¬
жествуя, прошипел Дудик, выхватил из-за пазухи ме¬
шок и кинул в него рамки, густо облепленные пчелами.
Распотрошил еще два улья, взвалил мешок на спину и,
шагнув в кусты, лицом к лицу столкнулся с Алешей.
В тот же миг он метнулся в сторону, но резко остано¬
вился, глухо, растерянно забормотал:
— Ты? Ленька? Фу, черт, напугал. Куда тебя уго¬
раздило. Зачем тут?
— На лосей наткнулся...—начал Алеша.
— Э, брат, с ними рот не разевай,— тревожно ози¬
раясь, оборвал его Дудик.— Разозленный лось хуже
волка, затоптать человека ему нипочем... а я понима¬
ешь... И понесло же сюда. Медку у Корнеича хотел
спросить. Гостинчик для своей... А Корнеича-то на па¬
секе нет. Безобразие. Бросит пост — и айда. Тоже
мне — пчеловод. А ты говоришь — часовые! — возму¬
щенно тараторил Дудик, шагая рядом с Алешей.—
Пришлось самому в один ульишко заглянуть. Злюки!
Искусали. Теперь не жених я. Домой едем.
Не пройдя и ста метров, Дудик остановился, сел,
задышал утробно.
— Не могу. Ровно кирпичом сердце придавило.
Совсем рядом, за кустом шиповника, крякнула утка.
— Давай тушить,— сказал Дудик.— Рамки в озеро.
Алеша не понял, что делать.
— Тащи мешок к воде. Да разворачивайся же!
Как верблюд...—кричал Дудик.
Алеша опустил мешок на зыбкий травянистый берег.
Из-под ног, ошалело хлопая крыльями, вымахнули два
чирка, свечками взмыли вверх.
Дудик подошел к мешку, выхватил рамку, похожую
на тяжелый пласт мармелада. Тысячи- пчел суетились,
жужжали на нем. Густо пахнуло медом. Дудик окунул
рамку в воду, поднял и снова надолго утопил, выжи¬
дая. Поверхность воды усеяли крохотные живые ко¬
мочки. Некоторые пчелки выплывали совершенно сухи¬
ми, словно капельки ртути, и тут же взлетали.
Дудик вытянул из воды рамку, стряхнул остатки
■пчел и отложил в сторону. Извлек из мешка другую пла¬
стинку меда и погрузил в помутневшую воду.
— Дядь Гриш, ведь.они живые!—закричал Алеша.
— Зажмурь кадык! Вместо подмоги, одна морока
с тобой, соплевоз чертов,— огрызнулся Дудик.
Вдруг он дико заорал. Несколько пчел вонзились
ему, в шею и щеки. Он плашмя ударил рамку о берег
и стал яростно сапогами топтать, смешивая воедино
вязкий сотовый мед, пчел и землю. Что-то прорвалось в
душе Алеши. Он прыгнул на широкую опину Дудика и
повис, захлестнув руками его шею. Попятившись, Дудик
подломился, упал навзничь, придавив Алешу.
4 И. Уханов	8|
80

>— Пусти. Говорят тебе... Убью! — хрипел, выгибая
спину и стуча затылком о землю. Наконец вывернулся,
встал на колени и, крякнув, швырнул Алешу через го¬
лову в темную жижу.
— Ишь ты...— с утухающим гневом рыкнул Дудик
и, не вставая, болезненно откинулся на спину.
Алеша вылез на берег и стал выжимать намокшие
штанины, отмахиваясь от пчел. Однако они сумели
дважды ужалить в руку.
Дудик лежал не шевелясь. На его ненормально бе¬
лом с синюшным отливом лице и шее ярко проступили
коричневые кляксы веснушек, тело начинало бугрить¬
ся розовыми шишками. Алеша слышал где-то, что уку¬
сы пчел, если их много, могут убить человека.
— Воды,— попросил Дудик,— на грудь воды:..
Алеша не двигался.
— Воды,— облизывая губы, повторил Дудик.— По¬
мру ведь... Прости дурака... Поиграли — и точка...
«Неужели так вот просто можно умереть?» — легко
и безотчетно подумал Алеша и вдруг, словно очнув¬
шись, бросился к воде, зачерпнул полные пригоршни,
плеснул Дудику на подбородок. Раза три принес в ла¬
донях, потом сдернул с Дудика сапог, наполнил его и
как из ведра окатил лежачего. Дудик попросил пить.
Пил из сапога жадно, взахлеб. Его зазнобило. Зубы
выклацковывали дрожь, тело лихорадочно сотрясалось.
— Надо ух-ход-дить...—словно в бреду бормотал
Дудик, умоляюще-беспомощным взглядом ловил Алешу.
Лес уже проснулся, шептал, дышал легкой прохла¬
дой; сверху, из голубых прорех кроны дымились моло¬
дые молочные столбы света. На воде играли розовые
зайчики. Конечно, медлить было нельзя.
— Говоришь, бежать надо? — отчего-то переходя на
«ты», сказал Алеша.— А рамки теперь куда? На пасеку?
— Что?! Ты сдурел.
Дудик рванулся, встал на четвереньки.
— Слышь, не доводи до греха. Брось мешок. Помо¬
ги встать...
На кордон притащились в полдень. От сотни пчели¬
ных укусов Дудика не на шутку развезло. Он обливал¬
ся холодным потом, рывками с хрипотой захватывал
воздух. Лицо заплыло, превратилось в уродливую мас¬
ку. Едва перешагнув порог избы, повалился на топчан.
Алеша сел на порог, откинулся спиной к прохлад¬
ному косяку и долго полулежал так, пока не угомонил¬
ся бег сердца, пока не схлынул влажный жар с лица.
— Я пойду,— сказал Алеша,— к дедушке.
— Как? А я? На кого оставишь... Одного, не жал¬
ко? При смерти человека 'бросить... не жалко? — Дудик
заелозил на топчане.
— Пойду ведь через Ильинку, к фельдшеру забегу.
Тут недалеко. Срочно, мол, человек в лесу гибнет.
— Дурак!—рявкнул Дудик, но тут же осекся и
завопил: — С таким-то рылом да к фельдшеру?! Ты с
ума сошел. Это тюрьма, глупо, из-за пустяка... Против
себя затеваешь. Пятно на весь кордон. Ты что ж, дума¬
ешь только меня спихнуть в яму-то? Не-эт. Коль зава¬
ришь дело, оба с дедом прославитесь. Уж я-то устрою
расчет. Вон она тушка-то, лосеночек. Кто его хлопнул?
Приволок сюда кто? Ага! Екнуло сердечко?
Дудик схватил Алешу за штанину, потянул к себе.
— Ленька, погоди денек-другой, уладится, утихнет..-.
Я тебя на мотоцикле до города...
— Как-нибудь без тебя...— шагнув к двери, отмах¬
нулся Алеша.
Он шел, не замечая дороги. Перед глазами в черной
жиже барахтались тысячи крохотных комочков. Уми¬
рали пчелы...
82
4
83

ФРОЛОВ
ПОВЕСТЬ
I
В мастерской было холодно и пыльно, как в старом
запустелом чулане. Вдоль стен, на стеллаже, стояли
гипсовые барельефы, глиняные головы, статуэтки. В уг¬
лу сидел однорукий старик с трубкой. Рука лежала
около его босых ног. Старик, сощурив глаза, не спеша
покуривал, словно обдумывая, что с ней делать. На
подоконнике желтел человеческий череп, зловеще скаля
зубы...
От всего веяло удручающим унынием неудач, и Фро¬
лов ощущал в себе усталость целого дня. В мастерскую
он не заглядывал всю неделю: с комиссией выезжал в
районы отбирать на областную выставку работы само¬
деятельных художников. Вчера вернулся, замесил гли¬
ну и вновь занялся «Сталеваром». Этот бюст он готовил
на очередную зональную выставку.
Работа подвигалась мучительно вяло. Фролов добил¬
ся предельного сходства с натурой. Но не хватало ка¬
кого-то главного, единственного прикосновения пальцев,
чтоб глина ожила, задышала...
Со двора в окно глядел осенний багряный вечер.
Мастерскую заливала бордовая сумеречная мгла. На
каркасе—'проволочном скелете будущей статуи — Фролов
увидел белого петуха. Он был живой этот петух, пере¬
ступая желтыми лапками, удобнее устраивался на не
привычном для него нашесте. Что за наваждение? Фро¬
лов встал со стула, шагнул к петуху. В углу на стелла¬
же и за фанерной перегородкой приютились пестрые
хохлатки. «Этого еще не хватало. За время отъезда ку¬
рятник устроила!»
85

Фролов шугнул петуха к приоткрытой двери. Оша¬
лело хлопая крыльями, тот побежал по стеллажу, сши¬
бая статуэтки, флаконы с лаком, банки, кисти. Фролов
запустил в петуха осколок гипса и под испуганное ку¬
дахтанье всполошенных кур вышел из мастерской.
В передней мельком взглянул на себя в зеркало. Ка¬
кое злое и утомленное лицо! И эти жалкие остатки
всклоченных волос на темени...
— Ирина! — позвал он, входя в комнату.
Жена одевала Катеньку на вечернюю прогулку.
Кроткий взгляд больного ребенка остановил Фролова.
Он достал сигарету и, не закуривая, заходил по комнате.
Поверх голубого трико, тесно обтянувшего хилую стать
девочки, Ирина надела фланелевую кофточку, затем
красный свитер и зеленое осеннее пальто. «Остов вылеп¬
лен,— услышал Фролов чьи-то слова из дали прошло¬
го.— Теперь берите пластилин другого цвета и покры¬
вайте этот остов сначала мускулами третьего слоя, потом
мускулами второго слоя и, наконец, первого. Постепенно
наращивайте объем. Идите от общего к частному...»
— Может, погуляешь с Катенькой?
Фролов промолчал. Когда девочка вышла, он сказал:
— Кто пустил в мастерскую кур?
— Куда ж теперь? По утрам иней, холод. А в их са¬
райчике Боря гараж устроил для мотоцикла. Теснота,
шагу не ступить.
— Ав мастерской, выходит, просторно? —Фролов
громко, как-то горько засмеялся и еще яростнее захо¬
дил по комнате —Да ни один уважающий себя худож¬
ник не допустил бы... этот курятник!
— Тебе они не помешают. Я им на ночь отгородила
уголочек. Только на время откорма... К снегу порежем.
— Я просто не узнаю тебя! — Фролов резко остано¬
вился возле жены.
— Федь, ты отдохнул бы. Вид у тебя... Прошу.—
Ирина спокойно встретила его тяжелый взгляд.
— Мне надо подготовиться к весенней выставке.
Должен я... Когда ты станешь меня понимать?..
— Я устала понимать,— тихим твердым голосом ска¬
зала Ирина, отошла и села на диван. Ее повлажневшие
глаза смотрели прямо на него, лицо бледнело от внут¬
реннего гнева.
Да, она устала! Семнадцать лет назад он был доб¬
рым, внимательным. Теперь вместо нежности — нерви¬
ческая рассеянность, и эта бесконечная изнуряющая
возня с глиной. Она терпеливо ждала все эти годы доб¬
рых перемен, верила в них. Ей казалось, что когда при¬
дет успех, то совершится такое, после чего ему не надо
будет так напрягаться, вся жизнь их семьи станет сов¬
сем иной — яркой и легкой. Она помогала ему, создава¬
ла условия. Сама провожала в школу и детсад ребяти¬
шек— Борю и Катеньку, бегала по магазинам и база¬
рам, водила по врачам дочку-ревматика, хлопотала о
путевках, сама стирала, штопала, поздними вечерами
отстукивала на машинке чужие диссертации и статьи,
экономила на чем могла. И всюду сама, сама... «В од¬
ном доме не может быть двух творцов!» — сказал он
как-то в шутку. И она восприняла это как должное, хо¬
тя знала, что это не шутка. Пусть, пусть пока будет так.
Как-нибудь перебьемся, зато потом... Потом! И это дол¬
гожданное «потом» наконец пришло, влетело в дом на
крыльях его большого успеха. И покинуло их, когда на¬
чались неудачи.
Все пошло по-старому: унылая вереница неуютных
суматошных дней и вечеров, почти сутками пропадал он
в мастерской... И она все яснее понимала, что слава —
это не высокая должность с твердым окладом, а всего
только тень, только призрак, что он и впредь будет
87
86

гнуть свое, гоняться за этим призраком, что и дальше у
него та же всепоглощающая работа, бессонница, зыб¬
кий успех, взлет и снова — падения, безденежье, пусто¬
та, и ей надо сопровождать его на этом нелегком 'пути,
на что она уже не годится. Она устала. Она обыкновен¬
ная женщина, просто мать и желает ясной нормальной
жизни. Если он хочет увековечить свое имя в мраморных
статуях, то ей нужно совсем немного,— то, что помогло
бы без лишней нервотрепки исполнить долг матери и же¬
ны. Чуточку той пре?кней любви и постоянный заработок,
какой имеет каждый порядочный мужчина...
Однажды она высказала ему это. Хлопнув дверью,
он ушел. Вернулся ночью. От него пахло1 водкой.
— Я тебе сочувствую, Федя, но почему ты не хочешь
подумать обо мне? — в ее голосе слышались упрек и
мольба.— Почему ты живешь в доме как квартирант.
Ничто тебя не интересует, кроме глины.
— Не смейся! — Фролов шагнул к окну, повернулся
к ней спиной.
— Я не смеюсь, мне легче заплакать,— она чуть по¬
высила голос.— В октябре Катеньке нужна путевка в
санаторий. А на что купить? Стыдно третий раз просить
в профсоюзе. Телевизор не работает. Всюду задолжа¬
ли... Хоть бы раз побеспокоился о чем-нибудь, посовето¬
вал, помог. Для тебя милее нас эти глиняные головы.
— Прекрати! — Фролов толкнул форточку, подста¬
вил горячее лицо сквозняку.
Она по-своему права: прежде всего он должен обес¬
печить хлеб насущный, а потом уж выяснять, что у не¬
го там за душой — талант или пустота. Но и его надо
понять: он трудится в поте лица! И разве только ради
себя? Придут успех, слава — их разделит вся семья. А
пока, что ж... И стоит ли возмущаться тем, что он из¬
дерган, рассеян, зол?
Он изголодался по успеху.
Лет пять назад имя Фролова частенько мелькало в газе¬
тах и журналах. Его гипсовый портрет «Мать-крестьянка»
был признан лучшей работой на зональной выставке,
попал затем на Всесоюзную. Чуть погодя он выставил
еще одну работу — «Русская гармонь». О Фролове в
те дни говорили охотно. О себе он слышал то, что при¬
вык слышать только в адрес именитых художников.
Своему успеху он радовался, но с какой-то примесью
удивления и даже растерянности. Взята трудная высота.
Но чего стоит удержать ее. И не только удержать. Надо
идти выше, развивая успех.
Однако новые удачи не давались. Фролов торопился.
Между тем разговоры около его имени помаленьку
стали стихать, полученные за скульптуры деньги утекли,
и теперь он жил, так сказать, на «проценты былого ве¬
личия». Фролов бросался от одной темы к другой, от
барельефов к многофигурным композициям, суетился.
Наконец вернулся к излюбленным темам деревни. На
очередную выставку представил «Доярку» и «Солда¬
ток». Он верил в успех и в пылу оптимизма видел ве¬
щи такими, какими желал их видеть, критик в нем уми¬
рал...
В обзоре ему уделили скромное место. «Две выстав¬
ленные Фроловым работы,— писала газета,— заставля¬
ют задуматься о дальнейшем пути скульптора. Похоже,
что Фролов перестал по-настоящему творчески искать
сюжеты в жизни и начинает перепевать себя, повторяя
одну и ту же «Мать-крестьянку» в разных ситуациях.
Композиции выполнены вяло. А ведь недавние вещи Фе¬
дора Фролова, свежие и своеобычные, заставили зри¬
телей полюбить ваятеля и ждать от него многое...»
На газету Фролов махнул рукой. Но и вторая, и
третья выставки не принесли желаемого. Фролов замк¬
88
89

нулся, а когда его спрашивали, говорил, что работает
над большой вещью. Он лгал.
Ему не хватало тишины и времени, чтобы сосредото¬
читься. Впрочем, он и сам не знал толком, чего ему не
хватает. Семья, дом, суетные заботы, тусклая работа в
мастерской, где он по заказу лепил и отливал для пар¬
ков и садов незатейливые статуи крутоплечих спорт¬
сменов— все это пожирало время, угнетало однообрази¬
ем серой будничности. Он тешил себя тем, что безли¬
кость его жизни временна, не сегодня-завтра он цепко
засядет за работу над главной вещью. «Он еще пока¬
жет себя».
— Конечно, для тебя я бытовой человек, мещанка...
Но почему? Почему мы так живем, Федя? Ведь когда-то
было все иначе.
Он не мог, не знал, что ответить. Багрянец на небе
угасал, над крышами холодела густая синь. Они вслу¬
шивались в молчанье, в нем была тяжесть невысказан¬
ного, обида и усталость.
— Почему ты отказался от хорошего заказа? — за¬
говорила она таким тоном, словно он больной и не же¬
лает пить таблетки, от которых ему станет легче...
Да, он мог бы сбросить «ошейник нужды». Что же в
том плохого — своим трудом добывать хлеб? Даже ве¬
ликие мастера в трудные дни шли на временные уступ¬
ки, не отмахивались от частных заказов. Репин, Брюл¬
лов... Почти треть жизни они работали для рынка.
— Тебе нужно отдохнуть, заняться чем-то полегче.
В твое отсутствие приходил Юрий Сергеевич. Дважды
звонил. Почему не хочешь уважить старого человека?
Она говорила о профессоре, у которого умерла же¬
на,— артистка городского драмтеатра. Он желает зака¬
зать надгробье. Он хорошо заплатит.
— Раньше, до трескотни вокруг твоей «Крестьянки»
ты не избегал подобных заказов. А сейчас считаешь их
оскорбительными. Печешься о своем имени. Да нет у
тебя пока никакого имени, ничего у нас нет...
Фролов сорвался с места, шагнул в кухню. Там он
смыл с рук глину и, накинув плащ, вышел на улицу.
11
Он шагал и с чувством беспомощности и тоски
всматривался в лица прохожих.
Мимо простучали торопливыми каблучками девушки;
по-утиному враскачку, важно и сытно, прошагал висло¬
плечий лысый мужчина. Серые лица. И асфальт, и до¬
ма, и небо — один цвет.
— Я совсем превращаюсь в идиота, в слепца,— про¬
изнес Фролов, стараясь стряхнуть хмурь, и поймал се¬
бя на нехорошей мысли о том, что в последнее время не¬
редко стал разговаривать с самим собой. Идет ли по
улице, сидит ли в мастерской — бубнит под нос, спорит,
сражается с ¥еми, кто его не видит и не слышит.
На углу возле кинотеатра скопилась толпа. Оттуда
донесся мягкий раскатистый хохот. Фролов остановился
и, точно голодный, сглотнул слюну: когда он смеялся
вот так — громко, свежо и счастливо?! Трудно вспом¬
нить... Из прошлого вдруг выплыл лекционный зал инс¬
титута, седобородый, сутулый Герман Анисимович —
преподаватель живописи.
— Без радости, ребята, нет художника. Стремитесь
вызвать, возбудить и продлить радостные стимулы. Они
дадут толчок уму, приведут его в состояние высшей
творческой мощи. Работайте весело, с песней...
Радостные стимулы... Вызвать, возбудить. Как стать
иным, чем ты есть?
Фролов свернул в парк, присел на скамейку. Взад-
90
91

вперед прогуливались парочки. Вспыхнули фонари, за¬
метались тени, поприбавилось смеху, голосов.
Упреком кольнула мысль: стоит пройти к стадиону,
там, у входных ворот, стоят его цементные крутоплечие
спортсмены. Они лишены индивидуальности. Просто
мощные, стройные ребята: у одного в мускулистых ру¬
ках мяч, у другого — хоккейная клюшка... Ведь то был
обычный рабочий заказ. Но здесь, в скверах и на ста¬
дионах, ежедневно перебывает людей в сотни раз боль¬
ше, чем в самых богатых музеях, где хранятся шедевры.
Казалось бы, скульптор должен весь выложиться в та¬
кой рядовой работе, зная, что она всегда будет на гла¬
зах тысяч и тысяч зрителей. Художнику только бы и
мечтать об этом. Однако подобные заказы для стадио¬
нов и парков считаются почему-то не главными — и так
сойдет,— хотя лень, ремесленничество и снисхождение к
собственным промахам «вылезут» потом и в главной.
Это уж как пить дать...
Фролов поднялся со скамейки и, чувствуя себя брюз¬
гой, усталым и изношенным человеком, зашагал из пар¬
ка.
— Федор Васильевич! — услышал он и оглянулся.
Перед ним стоял Роман Валуев, местный художник, мо¬
лодой, невысокий, с резкими движениями худощавый
брюнет. Он взглянул Фролову в лицо, подал руку, за¬
смеялся:
— О, милый Гамлет,, сними свой черный цвет!
— Да, брат, бывают дни, когда хочется все послать
к черту,— с откровенной грустью вздохнул Фролов.—
Ну а как ты, какие новости?
Они свернули ю главной, заполненной машинами и
людьми улицы в тихий проулок и, закурив, прохажива¬
лись по усыпанному желтыми, мягко шуршащими
листьями тротуару. Как всегда, при встречах Роман
говорил много и торопливо, потом замолкал и, притих¬
ший, угрюмый, будто из него вместе со словами утекла вся
сила, рассеянно слушал собеседника, или совал руку и
поспешно уходил прочь. Главное то, что родилось и на¬
копилось в нем, главное, чтобы выслушали его, а ему
слушать незачем: все известно, примитивно, скучно... С
Фроловым он был внимателен и подобострастен: Фролов
все-таки не единожды гремел на больших выставках...
— Новости спрашиваете? Какие у меня новости...—
Роман нервно завертел головой, глубоко затянулся ды¬
мом.— Эти хмурые дяди из выставкома... стариканы с
катаром вкуса «зажали» мою новую работу. Да вы ви¬
дели тот весенний триптих. Помните? «Каков колорит,
какие смелые тона!» — это Ширшов на комиссии выкри¬
кивал. А потом хлоп — амба, крест... Зато оценены его
прилизанные пейзажи. Не понимаю! Традиционная ста¬
рательность в отделке каждой детали, «лобовые» сен¬
тенции реализма: трава зеленая, тени синие, розы розо¬
вые... Эдакое живописное крем-брюле. Не понимаю.
Фролову не раз доводилось- наблюдать, как Роман,
точно молодой бычок, бросается на красный плащ тра¬
диции, порой нравилось по-тореадорски дразнить и
усмирять его.
— Я слыхал, ты на зональной выставке побывал.
Ну и что там? — Фролов взял Романа под руку.
— Вековые принципы и там соблюдены строго: в
центральном отсеке — признанные мастера. Слева и
справа—теснота, в несколько рядов живопись. Моло¬
дым художникам очень уютно, как в переполненном
троллейбусе в часы «пик». Попробуйте сосредоточиться
на чем-то. Тут сельская свадьба, рядом в белой рам¬
ке — похороны героя-моряка, чуть ниже — портрет гор¬
нового, выше — русская масленица, слева — о киберне¬
тике, справа — о святом материнстве.
92
93

— Говорят, в мире теперь за один год создается про¬
изведений искусств больше, чем раньше за сто лет. Вы-
ставкомы умучены. Бедняги. Им бы электронно-счетную
машину, чтобы все разместить удачно и не перессорить¬
ся с авторами.— Фролов разделял настроение Романа,
оно было сродни и ему.
— Вы сказали «произведений искусства». По-ваше¬
му, и подмалевки Ширшова—тоже искусство?! Все его
пахари, монтажники, доярки — цветные фотографии. Ис¬
кусственность, а не искусство. Вся эта безликая масса
героев-штампов только и запоминается своей незапоми-
наемостью.— Роман прибавил шаг, высвободил локоть
из руки Фролова.
«Ну, понесло сивку»,— подумал Фролов и тут же
вспомнил Ширшова. Сидит небось в кругу своей боль¬
шой семьи, ужинает. Детей у него пятеро, мал мала
меньше. «В одно десятилетие высыпали, прямо как из
лукошка... Одного только хлеба сколько надо!» — не то
в шутку, не то всерьез сказал ему как-то Ширшов о
своей семье, и нельзя было не посочувствовать ему. И
теперь все силы Ширшова уходили только на то, чтобы
быть покладистым волом, старательно везти нелегкий
воз. О полотнах его можно было сказать только то, что
написаны они трудолюбивым человеком. В местной не¬
многочисленной среде художников его недолюбливали,
но он будто не замечал этого. Его толстое, всегда блес¬
тящее от пота лицо было покорно добрым.- Все знали
усердие Ширшова в любом деле и загружали его пору¬
чениями. Одно время он даже исполнял обязанности
председателя правления местного отделения Союза, но
по-прежнему оставался для всех незаметным и безвласт¬
ным. Однако, когда шло распределение творческих за¬
казов, все молча, с какой-то жалостью и снисхождением
уступали ему самый выгодный.
95

Сейчас, слушая, как Роман «песочит» Ширшова, ле¬
жачего бьет, Фролов с тихим злорадством поддакивал
ему, помогал бить, все более ненавидя себя за это: они
обрушились на самого слабого.
— Им бы, этим Ширшовым, расписывать коврики да
стеклянные витрины гастрономов...— продолжал изли¬
ваться Роман. Фролов нахмурился: как утомителен этот
скулеж!
— Наладил: Ширшов, Ширшов! — едко заговорил
он.— Ширшов ценен хотя бы тем, что... растит пятерых
сыновей. Это трудно. Ширшов... Мы не знаем друг друга.
У него два ранения, болят глаза. Сейчас он вообще не
может писать на солнце.
Роман приостановился, недоуменно взглянул на Фро¬
лова.
— Причем тут семья, Федор Васильевич. Мы гово¬
рим о художнике, о его стиле.
— Стиль — это человек. И Ширшов лучше нас с то¬
бой. Он честен хотя бы перед фактом жизни — ему надо
кормить детей. И он исполняет это блестяще. Он уже
сделал печальный, но честный выбор: сошел с дороги,
ведущей в некий храм искусства, а мы вот топчемся на
ней, лжем, скулим, изощряемся, толкаем друг друга.
— Какая чушь! С дороги он не сошел и не думает
ее уступать кому-то.
— Все гораздо сложнее, Роман... Ты женат? — ска¬
зал Фролов, чувствуя несуразность своего вопроса. Но
ему хотелось уйти;от спора, который ничего не даст, не
родит никакую истину.
— К счастью, Вет. Я придерживаюсь совета того че¬
ловека, который сказал: остерегайтесь двух трудных в
жизни положений: первое — это женитьба, второе — это
приход славы. У меня нет ни того, ни другого.
— Верно, у тебя ничего нет: ни семьи, ни стиля, ни
опыта... И, как погляжу, ты не особо стремишься что-то
иметь,— сказал Фролов, зная, что этим обидит Романа.
Хотелось прервать ненужный разговор.
— А я не желаю этого добиваться, чтобы потом не
презирать себя.
— Позволь, за что же?
— За творческое ожирение. Меня тошнит, когда
слышу: он нашел свой стиль, пишет в своей уверенной
манере... Дудки! Он загнал себя в тупик и радуется,
что ослеп и не может увидеть ничего нового. Достигну¬
тая цель — смерть поиска, исполнение мечты есть ее ги¬
бель.
— И поэтому ты предпочел находиться в эдаком
творческом вакууме?
— Художнику — свобода. Я живу задачей: схватить
и точно передать прекрасное мгновение жизни. Мгнове¬
ние!— выкрикнул Роман.— А среди нас немало идио¬
тов, которые планируют творчество, чувства. «В этом
году я напишу, создам...» Глупо. Каждое наше предна¬
меренное осмысленное вмешательство в жизнь — могила
искусства.
— А всякое бессмысленное вторжение — его рас¬
цвет?
— Быть художником — не профессия, а состояние.—
Роман остановился, и по тому, как зазвучал- его голос,
как блеснули глаза, Фролов понял, что Роман скажет
сейчас что-то очень важное, заветное.— Я начинаю пи¬
сать, чтобы поделиться тем, что меня волнует, но чего
я и сам вока не знаю и что ищу для всех- людей, а не
для самого себя... По-моему, написать, значит, что-то
познать, а именно то, чего ни я и никто еще не знает.
Роман умолк.
— Слушаю тебя,— вдохнув, сказал Фролов,— и
вспоминаю небезызвестный случай... Однажды амери¬
96
97

канский художник Чейз просматривал в студии работы
молодых. Внимание его привлекли картины одной де¬
вушки. Чейз долго смотрел на них, но так ничего и не
понял. Попросил объяснить смысл картин. «Я изобрази¬
ла то, что чувствовала»,— сказала художница. Чейз
снял пенсне и посмотрел на нее. «Мадам,— сказал он
очень серьезно,— когда в следующий раз вы почувст¬
вуете нечто подобное, —не пишите картин».
— Мне не до шуток, Федор Васильевич... Хотите по¬
смотреть мои новые работы?
Фролов взглянул на часы, поднял воротник плаща.
На город опускалась стылая осенняя тишина, улицы
пустели. Дома его ждала такая же холодная пустота.
С Романом было легче: их роднили неудачи.
Шли быстро. В душе Фролов улыбался, предвку¬
шая, как пылко Роман будет защищаться в стенах сво¬
ей мастерской. Интересно взглянуть на его новые по¬
лотна. Что они? Выражение того, «чего и сам не знаю»,
или бунт талантливого новатора, вечно стремящегося
превзойти себя?
Роман был из тех молодых художников, которые
после окончания института еще не нашли себя, не прояви¬
ли в деле, но успели приобрести поклонников. Он вы¬
ступал на студенческих вечерах, иногда по радио и те¬
левидению. Ему аплодировали, его рекламировали —
не за то, что он создал, а лишь за то, что он намерен,
готовится и, конечно же, скоро создаст. Разговоры о
его творчестве были интереснее самого творчества. •
Как-то Фролов смотрел телерепортаж из мастерской
молодого художника. Ловкие и изобретательные опе¬
раторы подавали Романа в различных ракурсах, дик¬
тор восторгался сочностью цвета, грубоватой силой ри¬
сунка, романтической приподнятостью сюжетов, талант¬
ливых, но еще не законченных полотен.
И Фролову, сидящему у телевизора, вспомнилось
вдруг деревенское детство, как ребятня с криками, сви¬
стом и улюлюканьем подбрасывала в небо коршуненка,
но тот, распластав слабые • в редких перьях крылья,
падал на землю. Еще бросали, и он снова — улюлюкай
не улюлюкай — планировал вниз...
Двухкомнатная холостяцкая квартира на втором
этаже была загромождена чистыми и начатыми холста¬
ми, на полу валялись банки, флаконы, тюбики с крас¬
кой.
— Извините за кавардак. Нов любом беспорядке —
антисистема, антипроизвол. А это уже настраивает...
Хотя за этот хаос мне намылят шею. Через год вернутся
из Ташкента родители. Отец у меня инженер-строитель.
А пока все это мое.
Роман включил свет.
— Сядьте сюда и смотрите, что я покажу. И, пожа¬
луйста, забудьте, что перед вами я, Роман Валуев,—
бездарь, салага, донкихот. Вы на всесоюзной художе¬
ственной...
...Прямоугольный холст наполовину залит оранже¬
вой мглой, верхняя часть его строго черная, от нее ча¬
стоколом свисают вниз, почти растворяясь в оранже¬
вом, желтые конусы...
На лице Романа — гордое ожидание.
Фролов, прищурившись, долго и сосредоточенно рас¬
сматривал полотно.
— Цветовое ощущение передано неплохо,— начал
он неуверенно.— Найден колорит...
— В этом все! Спасибо, старик. Я думал, вы, чер¬
тов реалист, не поймете.—т Роман, резко жестикулируя,
засуетился, шагнул к холодильнику, вынул бутылку.—
По одной,— сказал он, разливая по рюмкам коньяк.—
За цветовой эффект!.. Видите эту оранжевую плавность
98
99

тона? Чувствуется толща раскаленного песка, континен¬
тальная сухость знойного дня. Вы окутываетесь впечат¬
лением...
— Постой-ка, Роман. А чем докажешь, что это день?
Небо у тебя черное.
— Небо? Это трусики! Группа девочек сидит на
пляжной скамейке. Их ноги сочно напитаны солнцем.
Подобно песку, они излучают тепло и, как бы взаимо¬
действуя, растворяются друг в друге... Трусики при
первом впечатлении сливаются в одну черную ли¬
нию.
Фролов взглянул в строгое лицо Романа и постарал¬
ся сдержать улыбку.
— Хорошо,— сказал он,— но как узнать по этим но¬
гам, кому они принадлежат—мальчикам, девочкам или
женщинам? Почему фигуры изображены по пояс?
— Важно было избежать два цветовых центра в
картине: желтые ноги и желтое туловище. Впечатление
раздвоилось бы: субъект исчез, остался бы объект. А его
точное отражение — это фото. Но я не фотограф.
— Когда ты наблюдал натуру — эти ноги, они тебе
нравились?
— Очень красивые юные ножки.
— Жаль,— вздохнул Фролов.— Жаль, что субъек¬
тивного образа объективно красивых ножек не получи¬
лось.— Извини, Роман, но... это и есть мутная, без ка¬
кой-либо резкости и сюжета фотография,— кадр, рожден¬
ный случайным, самопроизвольным щелчком затвора
аппарата.
— Вот именно произвольным! — воскликнул Роман.—
Ибо всякое деспотическое намерение, предвзятость, вы¬
бор-ловушка для художника. Сюжет, идея —это кано¬
ны плоскоумных. Главное — форма, цвет. Художник мыс¬
лит красками...
О, звонкий аккорд голубого с зеленым,
Братанье белил и несхожих цветов!
Из тюбика огненный лезет змееныш...
Роман опрокинул рюмку в рот, ладонью рубанул воздух:
Удар по холсту — и татарник готов!
Он унес картину в другую комнату. Появился с но¬
вым холстом в руках.
— Один ноль не в вашу пользу,— строго сказал он
Фролову.— Первую мою вещь вы восприняли не совсем
четко. Вы игнорируете диктатуру глаза, но ведь имен¬
но глаз видит в вещах то, чего он ищет, а ищет он
красоту.
— Бесцельный поиск... Зачем? — Фролов почувство¬
вал, как им снова овладевает тоска и раздражение.—
Глаз ищет лишь то, что ему подсказывает разум. А ты
исключаешь контроль ума. «На что тебе голова?» «Я
ей ем»... Да?
— А! Контроль, контроль.— Лицо Романа болезнен¬
но скривилось.— Глаз художника — вот главное в ис¬
кусстве.
— Хорошо. Но, а как же образ? Ведь он не созда¬
ется путем прямого списывания с натуры.
— Да. Но вы зачем-то ходите на завод, тащите в
мастерскую сталевара и лепите с него портрет. Гипсо¬
вая репродукция. Глиняная фотография объекта. Про¬
стите, кому это надо? Дублировать жизнь, загромож¬
дать зрительный мир копиями того, что люди ежеднев¬
но видят и без помощи художника, отчего устает глаз...
Я не покладистый ишак для перевозки «здравого смыс¬
ла сюжета», а художник. Я хочу озвучить мир радост¬
ной симфонией красок, и они заглушат смертный рев
атомных ракет!.. Вот смотрите.
Роман поставил к стене картину. Она являла собой
юо
101

подобие географической карты, походила на полотна
ранних кубистов: зеленые и желтые остроугольные ло¬
скуты, пересеченные узкими цветными лентами, возле
которых кое-где пестрели россыпи игрушечных доми¬
шек. Все это проступало сквозь жидкие облака, усти¬
лавшие почти треть картины.
— Земля с высоты семь тысяч метров.— Роман ши¬
роко развел руками.—Здесь, думаю, без пояснений по¬
нятно.
— Но ведь это та же фотография объекта, только
с более дальнего расстояния.— Фролов поднялся из
кресла и закурил. Упоминание Романа о «Сталеваре»
еще ощутимее всколыхнуло в нем смутную тоску, гло¬
жущее недовольство всем окружающим и самим со¬
бой.— Хоть ты и взвился за облака, но от деталей не
ушел, без них нельзя.
— О нет!—с яростным весельем крикнул Роман.—
Моя мысль крупна. Я мыслю чистыми образами: реч¬
ка— синяя, дорога — красная, поля — желтые. Три чи¬
стых вечных цвета. Я не дроблю впечатление. Целое,
утонув в деталях, гибнет. Бабочки, листочки, ручейки...
Эта мелочь для ботаников. Художник выше этого. Он
глядит на мир с орлиной высоты.
Роман устало плюхнулся в кресло: он весь истек
словами.
— Спуститься бы тебе к земле пониже,— сухо ска¬
зал Фролов, мрачно расхаживающий по комнате.—
Мысли твои, Роман, так высоки и неземны, что боюсь,
ты уже никогда не сможешь что-либо увидеть и от¬
крыть, даже если угодишь на луну. К земле, братец,
пониже...
— На земле сейчас не осталось ничего, что могло
бы питать фантазию художника,— хрипловато и обес¬
силенно произнес Роман и потянулся за коньяком.—
Художник — открыватель, но открывать сейчас нечего.
Достижения современных точных наук сузили прост¬
ранства, приблизили таинственные дали. Люди устре¬
мились в космос, на луну, ибо на земле, как заметил
известный спортсмен и эстет, в конце каждого исследо¬
вательского маршрута их ожидает туристский кемпинг.
Верно! Надо дерзать. Не топтаться на планете-старухе,
а открывать новые миры, куда влекут нас фантасты и
поэты.
— Да-а, здорово,— только и сказал Фролов. Он шаг¬
нул к столику, выпил дожидавшуюся его рюмку конья¬
ка. Острое тепло хлынуло в грудь, в голову. И опять
навалилась горячая смутная обида. Вот он стоит перед
Романом, выслушивает его эпигонское пустозвонство —
нарядный вихрь слов, и как старший по возрасту и
опыту, не__может противопоставить ему что-то крепкое,
убеждающее, свою нынешнюю правду. А какова она,
эта правда? Есть ли она?
«Да, есть! — Фролов, привыкший думать вслух, чуть
не выкрикнул эти слова.— Есть правда! Она в том, что
я не могу, вернее, не хочу спорить с тобой, Роман. Нова¬
торство без цели, поиск ради поиска, как пахота ради
самого процесса пахоты — дорога в никуда... Тебя вот
уж и в космос дотянуло... У художника была и будет
одна лишь единственная возможность — мир человече¬
ских отношений. Пока есть человек, пока он жаждет пе¬
ремен жизни, борется за них — художнику обеспечено
великое пространство для открытий».
Фролов подошел к окну и уставился в изрешечен¬
ную огоньками темноту.
«Вас, молодых, не словами, а примером убеди. А я
сейчас не готов для этого. Но я не буду наставлять те¬
бя, не имею права: у меня сейчас та же вина, что и. у
тебя... Что говорить о каких-то замыслах, когда у нас
103
102

во всем только умысел, не душа, а тщеславие движет
нами в работе».
Эти мысли несли Фролову облегчение. «Кто осо¬
знал пораженье, того не разбили!»
— За открытиями не надо лететь и ехать. Они ря¬
дом, они — в нас. Не беги от самого себя,— заговорил
Фролов, чеканя каждое слово, будто желая раз и на¬
всегда вдолбить эту истину не Роману, а себе.
— Мы растеряли чувство впервые увиденного,—
продолжал Фролов. Вдруг глаза его влажно, горячо за¬
блестели, голос стал тише: — Порой я вспоминаю фронт.
Первый раз меня ранило под Львовом. В госпитале мно¬
го рисовал. Для армейских газет, листовок и для себя.
Рисунки заменяли дневник... Сколько людей прошло
перед глазами. И каких! А теперь как-то один остался...
Так вот, в госпитале мне встретился чудесный чело¬
век— старенькая няня, тетя Даша. С нами она, как
наседка с цыплятами... Столько доброты, какое сердце!
Главный хирург о ней сказал точно: «Дарья Семенов¬
на несколько батальонов на ноги поставила...» Да! Я
нарисовал ее, потом бюст слепил. Всем понравилась
моя тетя Даша. И почти каждый раненый находил в
ней сходство то ли со своей матерью, то ли с женой
или с сестрой. В тете Даше было понемногу ото всех
добрых женщин. Помню, как благодарно глядели на
меня солдаты! И я чувствовал себя скульптором!
Фролов сел в кресло, покачал головой:—Давно я
не ощущал на себе подобных взглядов. Я не несу сейчас
людям счастье. И ты, Роман, не несешь. Вот в чем гвоздь.
— Благодарные взгляды... За что нас благода¬
рить? — Роман развел руками.
— Во. Это ты верно.— Фролов пристально взглянул
на Романа: — Хотя я так и не пойму тебя до конца. Ты
где родился, вырос?
— На полустанке.— Роман неловко улыбнулся.—
Крошечный такой — из семи домов. Потом уехали в го¬
род. Дальше — учеба, институт... А к бабушке я изред¬
ка срываюсь, на полустанок. Добрая, вечная старуха,
какие жили, наверно, еще в Суздальской Руси... Легкие
у меня в детстве барахлили. Она все медом меня накачи¬
вала. Пчельник у нее. Медом, говорит, от всего выле¬
чишься, кроме смерти.
Роман откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза.
Лицо его стало задумчивым.
— Я мучился дипломной работой и одновременно
готовился к выставке, вкалывал с утра до вечера... А
она меня жалела. Муравей, говорит, не по себе ношу
тащит, да никто спасибо ему не скажет, а пчела по
искорке носит, да богу и людям угождает. Помню, в
ответ я кричал ей: «Да здравствует бескорыстный тру¬
дяга-муравей, художник, взваливший на плечи бре¬
мя забот о судьбах вселенной! И позор пчеле-угодни¬
це...»
— Полустанок, пчельц бабушка, сельский пейзаж...
Прекрасно. Вот где надо тебе пописать. В стране дет¬
ства...
— Хо. Далекий розовый сон... Человечество не долж¬
но умиляться, разглядывая свои пеленки и ползунки.
— Но ты-то еще и из пеленок, погляжу, не вырос,—
сухо сказал Фролов и почти враждебно посмотрел на
Романа. Что-то оборвалось в нем, и те мысли, что нес¬
ли облегчение, которые только начали разгораться,
скомкались, потухли. И снова нависла глухая тоска.
— А! Кончим это.— Роман вскочил с кресла.— Да¬
вайте еще по одной, Федор Васильевич. Вы все-таки
гость. И поговорим лучше о деле... Поручено оформить
фасад новой центральной гостиницы. Я уже набросал
проект: мозаичный рисунок, с элементами скульптуры.
105
104

Вы мне очень бы помогли. Давайте на пару? Заказ бо¬
гатый. А главное — каков проект! Выполнен в духе кос¬
могонической теории — самой новейшей в нынешнем
искусстве...
Слова плыли мимо Фролова, .сливались в какое-то
надоедливое звучание. Ему казалось, что весь этот вечер
Роман прокручивает одну и ту же пластинку, слушать
которую нет уже никаких сил...
«На полустанок, Роман, дуй на полустанок»,— от¬
решенно глядя в черный квадрат окна, думал Фролов
и ловил себя на знакомом ощущении того, что вразум¬
ляет он не Романа, а самого себя напутствует...
Ill
Домой Фролов вернулся поздно. Выйдя от Романа,
он долго и бесцельно слонялся по затихшим улицам, а
когда подошел к калитке, почувствовал себя еще более
усталым и разбитым, чем когда выходил из нее. Ступив
на порог дома, он завершил как бы тягостный марш¬
рут по кольцу. Идти было уже некуда и не к кому. Хо¬
телось уехать куда-то...
Он вошел в мастерскую. Половина лица «Сталева¬
ра», освещенная верхним светом, подчеркивалась резко
и тонко.
— Ну что, Никодим Семеныч? — сказал Фролов,
глядя в мертвое лицо бюста. Он сел на диван, закурил,
не сводя глаз со «Сталевара». «Да, верно: бездыхан¬
ная глина. Копия жизни. Репродукция...»
Фролов бежал к изначальным истокам неудач. Нет,
не вдохновение, не желание сказать свое, выношенное
и выстраданное были толчком к работе над «Сталева¬
ром». Очень хотелось попасть на выставку «Урал инду¬
стриальный», взять реванш над самим собой.
О металлургах знал понаслышке, но это не остано¬
вило. На всех творческих симпозиумах шел разговор о
теме рабочего класса в искусстве — актуальной задаче
мастеров кисти, слова и резца. Он не желал быть в
стороне и отправился на свидание с современностью.
Решил окунуться в поток рабочей жизни. Благо, что
металлургический комбинат дымил совсем рядом. В
парткоме ему помогли выбрать объект — познакомили
с передовым сталеваром.
Фролов вскоре пригласил его в мастерскую. Нико¬
дим Семеныч, крутошеий, широкоплечий, добродушно-
молчаливый крепыш, пригладив ладонью серебристый
вихор на крупной голове, послушно усаживался на стул,
как велел Фролов. И все равно угодить не мог. Его фигу¬
ру сковывала та неуклюжая напряженность, какая охва¬
тывает редко фотографирующегося человека перед объек¬
тивом. Он и сам понимал это и, слушая хорошие советы
Фролова, старался расслабиться, принять непринуж¬
денную позу. Но это старание как раз и рождало не¬
естественность и фальшь. Отсидеть два-три часа в поло¬
жении «смирно» для него, не мыслящего себя и минуты
без какого-либо дела, было несказанной мукой. Иногда
он просто не выдерживал, поднимался со стула и, бурк¬
нув: «Однако, я пошел», вырывался из мастерской, как
лев из клетки. Случалось и наоборот: он начинал за¬
сыпать сидя. «После ночной еще не ложился...»
Состояние натуры, понятно, передавалось скульпто¬
ру. Фролов пробовал развлечь сталевара, заодно и се¬
бя разговорами, но беседы у них не клеились. Потом
сталевар совсем не пришел, прислал почтой две свои
фотокарточки. Какая-де разница, товарищ скульптор...
Фролов не мог оставить бюст незаконченным. Пись¬
мо сталевара он воспринял как укор собственной сове¬
сти. Да, конечно же, надо идти в цех, только там, у
106
107

огненных пеней, в работе и движении раскроется истин¬
ный характер сталевара. Не сказал ли великий Дидро,
что позирование и действие — вещи разные: всякая по¬
за фальшива и мелка, всякое действие прекрасно и
правдиво.
...В бытовке Фролов одел робу, войлочную шляпу,
прихватил блокнот и карандаш.
По цеху в полутьме гулял тугой жаркий ветер, как
в пустыне. В рабочих окнах мартенов из-под заслонок
с железным гудом рвался наружу огонь и дым, слыша¬
лись резкие звонки завалочной машины. Все было оше¬
ломляюще огромно: и пролеты, и печи, и разливочные
ковши, и каскады желтых брызг, и звуки... Фролов то
и дело оглядывался по сторонам и вздрагивал, чувст¬
вуя всю хрупкость и беспомощность своей плоти среди
шипения, грохота и рева разбушевавшейся в печах сти¬
хии. Он обрадовался, когда у четвертого мартена уви¬
дел Никодима Семеныча. В отблесках пламени, весь
ярко-оранжевый, сталевар сквозь очки через смотро¬
вой глазок заглядывал в нутро печи. Заметив Фролова,
нисколько не удивился и, словно подручному, крик¬
нул:
— Ну-ка, зыркни, как оно там...
Фролов надел синие очки, которыми его снабдили в
бытовке, и заглянул в печь. Жуткий ураган кипящего
металла, вулканический вихрь белого огня! Он слышал,
что опытные сталевары на глазок определяют качество
плавки, умеют различать десятки оттенков красного
цвета. Мыслимо ли?!.
Где-то вверху пронзительно зазвенело, в ту же се¬
кунду Никодим Семеныч схватил Фролова за плечо,
оттеснил в сторонку, затем шагнул в диспетчерскую,
склонился к доске приборов. Спустя мгновение, грозно
рыкнув, поднялась заслонка, обнажила огненный, едко¬
ослепительный зев печи. Подцепив мульду с сырьем, в
него вошел железный хобот завалочной машины. Фро¬
лова обдала алая волна сухого жара.
.— Погоди-ка, самое веселое впереди! — на ходу крик¬
нул ему Никодим Семеныч и улыбнулся большими бе¬
ловатыми губами. Его красное лицо блестело от по¬
та, и весь он, точно из меди. В голосе, в движениях —
спокойная мудрость опыта, неторопливая .легкость ма¬
стерства.
Фролов вынул блокнот, но карандаш в руке сделал¬
ся вдруг неподвижным, мертво застыл над бумагой. И
Фролов увидел себя со стороны: тщедушный музыкант,
беспомощно пытающийся объять и облечь в нотные зна¬
ки громовую бурю звуков... В репродукторе зазвенел
женский голос: «Углерод: ноль... пятьдесят два. Четвер¬
тая! Углерод...»
— Это нам. О первой пробе лаборантка шумит. Кис¬
лород, пожалуй, прикроем. Ишь, искры каковы: круп¬
ные, белые, а как падают — взрываются. Значит, еще и
углерода многовато. Со второй пробой трошки подо¬
ждем,— объяснял и заодно как бы советовался Нико¬
дим Семеныч.
«Человек двадцать лет простоял у печей, навык и
опыт сделали привычным и будничным его огненную
работу. У него, конечно же, свой стиль, своя уверенная
хватка. И разве это плохо, Роман? Разве это тупик,
мертвая точка? Творец достиг вершины мастерства, и
потому горд и спокоен».
— Что вы ощущаете сейчас?.. Вы волнуетесь? —
крикнул Фролов в ухо Никодиму Семенычу.— Когда
варите, волнуетесь?
Сталевар посмотрел на него снисходительно и как-то
настороженно: неужели этот наивный вопрос — продол¬
жение пыток, каких он предостаточно натерпелся всте-
108
109

нах мастерской скульптора. Помолчав, он кивнул с
добродушной улыбкой:
— Переживаю... Как же... Всякий раз переживаешь.
Фролов курил, всматриваясь в лицо «Сталевара»,
вспоминал живого Никодима Семеныча и невольно
продолжал спор с Романом. И именно живой сталевар
помогал ему в этом, нес в себе ясную правду — опору.
Прикрываясь ею, Фролов был уверен и смел. Но стои¬
ло ему, прогнав воспоминания, взглянуть на бюст, как
сразу же оказывался маленьким и беззащитным. И ес¬
ли Роман свою наивную категоричность суждений, то
есть свою правду с завидной убежденностью тащил и
укладывал на полотна, то ему это не удавалось. Правда
оставалась там, в горячем цехе, а здесь в бюсте ее не
было. Но почему? Ведь были и восторг, и удивление.
Он видел, как пробили летку, как по желобу, взмет¬
нув тучу искр и пара, в ковш рванулась огненная лава,
как пролет цеха озарила какая-то космическая вспыш¬
ка. Стоящие впереди его черные на оранжевом фоне
фигуры сталеваров выглядели сказочно огромными, ка¬
зались каменными волшебниками в кратере извергаю¬
щегося вулкана. Потом он видел их лица, удовлетворен¬
ные и счастливые...
Он вернулся в мастерскую, с жадностью схватил
глину. Лепил весь день, другой... Забывал обедать, брить¬
ся. Лепил. Но чувствовал, что не может отойти от на¬
туры, чтобы увидеть ее целиком, уловить в ней не толь¬
ко внешние детали, мелкие «фактики», но и индиви¬
дуально характерное и вместе с тем типическое.
Однако ежедневно продолжал лепить, но знал, что
делает это напрасно. И ему все явственнее слышалась
истина: кроме удивления, нужна любовь, и не только
к натуре — сталевару, но ко всему, что окружает Нико¬
дима Семеныча и его товарищей, надо знать, верно
чувствовать их жизнь', и не обманываться, ища в своем
волнении экскурсанта радостный трепет открывателя. Он
познал эту радость в честной работе над «Крестьянкой»
и теперь видел в себе раба конъюнктуры.
Но думать так было слишком больно, жестоко, и он
искал себе снисхождение... Какая польза от такого са¬
мобичевания? И вообще, много ли в мире истинно бес¬
корыстных творцов, самоотверженных гениев?! Десятки
передвижников превращались в декораторов, раскра¬
шивая внутренности храмов и дворцов; Бальзак, любой
ценой стремящийся выбиться из нищеты, не особо
тяготился игом тогдашней конъюнктуры, он бичевал
Гобсеков и Растиньяков, хотя сам во многом походил
на них — раздобревший господин, в модном фраке, с
тростью, усыпанной бриллиантами, мечтавший о трех¬
стах шестидесяти пяти жилетах и гербе на личной ка¬
рете... А нынешние генералы от резца и палитры?! Все
ли они свободны от цепей конъюнктуры, не используют
ли их как приводные ремни творчества? А Роман Ва¬
луев? Не он ли, ради признания, готов вверх ногами
скакать по улице или гордо умереть на чердаке?
Фролову было туго: он не находил воли отложить
«Сталевара», прекратить вялое и бесполезное упраж¬
нение, которое лишь утомляет. Его давила обида, и,
заглушая ее, он развивал подозрение ко всем, кого
знал: все они в плену корысти и честолюбия...
И лишь из самых глубин души прорывалась успо¬
коительная и одновременно жестокая, как приговор,
мысль: никто и ничто не избавит его от скуки и досады,
только одно — новая, удачно сработанная вещь.
Но в голове позванивала тупая пустота...
Такая же пустота была и во всем окружающем:
мертвый сон сковал статуи, бюсты, пыль спрятала их
блеск — целая дюжина неликвидов, хилые гомункулы,
но
1И

отстоявшие на выставках и снова возвратившиеся в ма¬
стерскую печалью и упреком своему создателю. Он не
сумел вдохнуть в них жизнь, и они, едва заявив о сво¬
ем существовании, гибли...
В углу завозились куры. Ослепленные светом, они
бессмысленно хлопали глазами, но были по-ночному
спокойны и сонны. Белый петух тоже проснулся, горде¬
ливо вытягивал шею, по-хозяйски осматриваясь по сто¬
ронам. В его непугливом взгляде и в самом уюте кури¬
ного ночлега Фролову виделась наглая насмешка, при¬
творство, и все это лишь увеличивало окружавшую его
пустоту.
Он не заметил, как подошла жена, и вздрогнул,
когда она села на диван, рядом с ним. В халатике, на
голове под косынкой бугорки от бигуди.
— Идем, поешь,— тихо сказала она и положила на
скрещенные кисти его рук теплую ладонь.
Эта теплота и женский полушепот вдруг как-то очень
остро ощутились им. Он заглянул в ее бледное лицо,
в печально блестящие глаза и ему неожиданно стало
легче от мысли, что вот сейчас за окном ночь, все дав¬
но спят и только он во всем мире сидит один на один
со своими неудачами и никто не знает об этом, не зна¬
ет, как ему плохо, никому это не нужно, и вот из тиши¬
ны вышла женщина и подала ему руку... И, если чест¬
но, есть ли у него в мире сейчас что-то столь же верное
и надежное, как эта теплая рука, эти глаза и тихий го¬
лос?!
— Может, сюда принести? — сказала она, заметив
на его лице усталую отрешенность.
Он сник и молча рассматривал голубые жилки на
ее крепенькой, слегка мозолистой, в мелких царапинах
руке, крапинки на ногтях — следы давнего маникюра,
и ему было неловко за себя.
Она ушла и вернулась с кастрюлькой, укутанной в
мохнатое полотенце, и по запаху Фролов догадался, что
в ней картофельное пюре со сливочным маслом и зеле¬
ным луком — его желанное вечернее блюдо. Иногда он
не выходил к завтраку и еду ему приносили прямо в ма¬
стерскую. Не снимая халата, он, чувствуя себя эдаким
бойцом на привале, присаживался на маленький столик,
и необыкновенно вкусна была любая пища, приправ¬
ленная рабочими запахами мастерской...
Расстелив на столик газету, она поставила на нее
тарелку, ломтики хлеба, ложку... Он смотрел на нее и
все думал о себе и о ней, как он ушел и она долго си¬
дела, наверно, в пустой сумеречной комнате и, может
быть, плакала, перебирая в памяти всю свою странную
жизнь с ним, как потом готовила ужин, накормила и
уложила спать детей, а сама не спала, ждала его и не
злилась на него, коль хотела встретить горячей кар¬
тошкой. И если бы он пришел намного позже, чем сей¬
час, она все равно бы его ждала и картошка была та¬
кой же теплой и духовитой.
— Ешь, Федя,— просто и грустно сказала она.
Он взял ложку, но тут же встал и заходил вдоль
стеллажа. Потом остановился около нее, маленькой,
притихшей, виновато ждущей его слов,— новых упреков
и обид.
— Ирина,— заговорил он глуховато, а затем звон¬
че и бодрее: — Ирина, мне хочется, нужно выпить с то¬
бой. У нас есть что-нибудь выпить?
— Чай... Очень хороший, свежий чай,— Она робко
улыбнулась, к глазам сбежались морщинки, у рта лег¬
ли сухие складки. И Фролов со щемящей грустью по¬
чувствовал смутную вину перед ней и собой, перед тем
чудесным, что некогда ярко и полно жило в них обоих,
а теперь придавлено, обесцвечено мелочами быта, его
112
5 И. Уханов
113

гордым сознанием своей необычности, особой миссии
человека-художника, постоянной жаждой доказывать
это, вызывать в людях восторг. И разве это то,
ради чего можно рисковать любовью человека, который
всегда рядом, нежен и заботлив, которого волей случая
можно потерять в любую минуту, и тогда тысячи безы¬
мянных почитателей не смогут заменить и частичку это¬
го дорогого существа.
Искусство?.. О, этот глобальный сосуд, вобравший
в себя гений древних эллинов и ваятелей Урарту,
Шекспира и Микеланджело, Толстого и Рембрандта!.. И
неужто он надеется сотворить что-то столь же значи¬
мое и пополнить этот сосуд! Неужто он живет этой
святой задачей, подчиняя ей свои земные слабости,
жертвуя уютом и радостями личной жизни? Если так,
тогда зачем «Сталевар» — этот нижайший поклон конъ¬
юнктуре?..
А, к черту! Сейчас он не ваятель, а просто человек.
Ирина предлагает чай, что ж... если по его вине в доме
нет ,и стопки вина, можно и чай.
— Давай,— сказал он и, обгоняя ее, шагнул к двери.
Они вернулись в мастерскую: она с чайным прибором,
он с двумя высокими фужерами. Наполнил их прохлад¬
ным чаем.
— Смотри, какая прелесть. Цвет армянского конья¬
ка. Но представим, что это шампанское.— Он растрав¬
лял в себе веселье, пусть она видит его таким и тоже
веселится. Ему хотелось ей счастья, именно сейчас, сию
минуту.
— За твои будущие успехи,— с неловкой шутливо¬
стью сказала она, поднимая фужер.
— За тебя, Ирина!
Он смотрел на нее: ровный теплый цвет шеи и лица,
полный живой блеск глаз, чистый лоб, а на нем такая
нежная и гладкая кожа, что даже глубокая старость
не сомнет ее в морщины. Он сказал ей об этом, она
растерянно и задумчиво улыбнулась, не совсем пони»
мая, что с ним..,
Он снова наполнил фужеры и с деланной торжест¬
венностью поднял свой. Готовая прыснуть от смеха,
она выпила и легким голосом, в котором он уловил
давно неслышимую им нежную звонкость, сказала:
— А у меня, Федь, уже что-то закружилась голова.
— Серьезно?! — Он привлек ее и поцеловал так го¬
рячо и благодарно, как не целовал уже несколько лет.
Она вдруг тихо и беззвучно заплакала. А он стал цело¬
вать ее в глаза и губы, и она ответила ему долгим по¬
целуем...
Они сидели и вспоминали, когда у них так было, и
радовались, что это было у них и навсегда принадле¬
жит им.
— А помнишь, как ты учил меня наблюдать, разви¬
вал художественный вкус? — сказала она, вытирая
слезы.
Они подходили к витрине фотоателье, он просил ее
отыскать среди визиток и портретов «духовную нату¬
ру». Она долго изучала профили и анфасы и, наконец,
тыкала пальцем в нахально-красивого брюнета, с над¬
менным взглядом орлиных глаз, припухлыми, как пос¬
ле хорошего долгого сна, губами. Но стоило ему поде¬
литься своим мнением, как она начинала смотреть на
брюнета «пронизывающим оком художника», открывая
в надменности взгляда торжественную глупость и пу¬
стое величие, а в припухлых губах холеную сытость и
самоуспокоение. Она показывала ему блондинку, с гла¬
зами в пол-лица, однако он не делил ее восторга, и,
слушая его, она видела заурядную позерку, мучившую¬
ся желанием понравиться. Но однажды он прямо-таки
114
5*
115

замер около портрета светлоглазого мальчугана, с
мелкими веснушками на носу, и потом несколько дней
вспоминал «обезоруживающую чистоту взгляда очень
русской мордашки». Особенно умилялся снимками де¬
тей, на которых правда и только правда. С молчаливой
недоверчивостью впивался глазами в карточки краси¬
вых женщин.
— Мой знакомый поэт сказал недавно, что он ни¬
когда не полюбил бы совершенную женщину. Она бы,
говорит, только убивала его воображение. Там, где
совершенство, поэту нечего делать... Совершенство он
должен создавать сам.
— Значит такие женщины лишь помеха поэту?
— Нет, Ирина. Именно они будят, пришпоривают
наше воображение. Может, я не прав, но... если б каж¬
дый поэт и художник создал правдивый портрет своей
жены, он высказал бы людям то, что знает лучше все¬
го на свете.— Фролов снова привлек ее.
— Ничего, Федя, к тебе еще вернутся удачи,— ти¬
хо, словно засыпая, шептала она.— Ты талантлив и это
доказал всем. Но ты устал. Отдохни, займись чем-то
попроще... Помоги мне. У меня столько забот.
— Это и мои заботы, они давят, вяжут руки... Да,
я устал и измучил вас. Мне жаль тебя, Катеньку... Да,
я увлекся, забыл...— покаянно говорил Фролов, налива¬
ясь силой и уверенностью. Завтра же он возьмет заказ
в худфонде. Хотя с заказами сейчас туго. Ничего. Есть
и побочные. У того же Юрия Сергеевича. Но профессор
подождет.
Меня давно приглашают в деревню, письмо еще ле¬
том получил. Вот и махну, проветрюсь...
И долго они еще говорили, были любящими и люби¬
мыми, и завтрашний день шел к ним крепким и свет¬
лым.
IV
За городом шофер взглянул на небо и прибавил
скорость, решив обогнать дождь. «Волга» ринулась по
синеющей ленте асфальта. Туго зашумел ветер, уперся
в лобовое стекло. Казалось, машина напролом протис¬
кивается сквозь спрессованную пустоту.
Фролов высунулся из окна. Ударила в лицо упругая
волна свежести, выжала слезы, прохладно обняла го¬
лову. И Фролов остро почувствовал знакомую радость
скорости, жажду перемен в жизни, новых встреч и удач.
По сторонам шоссе, кружась, плыли тихие, наголо
остриженные сентябрьские поля, с черными полотнами
свежей пахоты, рыхлыми ометами соломы.
— Хлеб-то, говорят, хорош был? — Фролов повер¬
нулся к шоферу. Парень не ответил, а лишь кивнул: он
жил дорогой, поворотами, встречными машинами, со¬
средоточенным молчанием отгораживаясь от праздных
вопросов. Однако Фролову он нравился: темный, с ры-
жинкой, чуб, на редкость чистые синие глаза, на носу
и щеках веснушки, золотисто проступающие сквозь
смуглую румяность загара... И в этом лице, в напря¬
женно-цепком взгляде, в ломком баске, который Фро¬
лов услышал полчаса тому назад в городе (Вы скульп¬
тор? Я послан за вами), в угловатых плечах парня
было что-то неуловимо знакомое, какой-то отголосок
давнишней яви или сна.
— Где-то я вас видел,— сказал Фролов, но шофер
опять почтительно промолчал. И когда Фролов утвер¬
дился в мысли, что дорожного разговора не получится,
парень воскликнул:
— Гляньте-ка, куда шагнули! Отсюда до Богданов-
ки всего три километра. Через месяц у нас в колхозе
газ будет.
117
пб

Шофер притормозил. Разрезая степь, тянулась тран¬
шея. Черно змеясь, она нырнула под шоссе, вынырнула
с другой стороны и оборвалась. По обеим ее сторонам
валялись длинные трубы. Невдалеке, у вагончика, ко¬
пошились люди. Отвесив челюсть, дремал экскаватор,
словно лошадь, ждущая седока...
Дождь обрушился по'-летнему внезапно. Дорога ста¬
ла живой и белесой, как бы задымилась вся от тысяч
стеклянных фонтанчиков и брызг.
Проскочили мимо фанерной будчонки, стоящей на
обочине, у перекрестка дорог. Шофер резко затормозил
и вопросительно взглянул на Фролова:
— Кажется, кто-то крикнул...
Боковое стекло загородила фигура, глухо донеслось:
— Коля, открой.
Шофер изогнулся и толкнул заднюю дверцу.
В машину села женщина. Выглядела она так, слов¬
но ее только что вытащили из воды.
— Откуда? — просто, по-свойски спросил ее Коля.
— Роды принимала. Тут, на втором отделении,—
ответила женщина. Голос у нее был теплый и счастли¬
вый. В зеркальце, что над рулем, мелькнули белозубая
улыбка, круглые колени: она поочередно приподняла
их, снимая туфли.— Приехали за мной на мотоцикле,
а отвезти забыли. Молодой папаша ошалел от радо¬
сти... А я хотела с попуткой или пешочком пройтись —
и на тебе!..
— Ничего. Сейчас дома будем,— кивнул парень.
Фролов снова посмотрел в зеркальце и встретил
взгляд женщины: светло-голубые глаза под вскинуты¬
ми бровями, темные волосы выбились из-под мокрой
косынки.
Она обняла свои плечи руками и сжалась, будто
загораживаясь от его взгляда.
— Вы замерзли. Простудитесь,— сказал Фролов, по¬
ворачиваясь к ней.— Возьмите мой плащ. Он теплый и
сухой.
— Не надо. Тут езды-то...
— Пожалуйста.— Фролов взял со своих колен плащ
и передал ей в руки.
— Ну, что вы...— Она как-то рассеянно-боязливо
взглянула на шофера. Парень хмуро, подчеркнуто вни¬
мательно следил за дорогой. Женщина держала плащ,
не зная, что делать.
— Да одень же,— оборачиваясь, сердито вдруг ска¬
зал Коля, и Фролов понял, что нерешительность и
взгляды женщины парень чувствует, ловит спиной.—
Это тебе не июньская гроза...
Женщина быстро сняла мокрую кофточку и послуш¬
но накинула на плечи плащ.
— Спасибо,— сказала онд тихо и отвернулась к
окну.
Дождины с силой лупили по стеклу, но удары их не
были различимы, все слилось в густое шипенье. Шел
обвальный, яростный и веселый дождь. В кабине же
копилась унылая тишина.
— Кто же родился?—угнетенный пустым молчани¬
ем, спросил Фролов.
— Мальчик. Черноглазый, толстенький такой.— В
голосе женщины снова послышались радость и теплота.
— Молодец,— сказал Фролов, сам не понимая, кого
это он хвалит, папашу или новорожденного. Он смутился
и забормотал: — Самое прекрасное, говорят поэты, не
то, что люди летают на луну, а то, что на земле рожда¬
ются дети... А вы здесь сельским фельдшером рабо¬
таете?
— Конечно,— сухо ответил за женщину Коля. Фро¬
лов взглянул ему в лицо и замолчал: навязываться в
118
119

собеседники он не станет. Хотя женщина, как видно,
проста и добра, не бежит разговора.
— Вот и Богдановка.— Шофер лихо осадил «Вол¬
гу», нехотя свернул на ухабистую, в мелких кипящих
лужицах грунтовую дорогу.— Я к правлению вас. Там
Егор Кузьмич ждет.
Около одного из домов он остановил машину. Жен¬
щина отдала плащ, улыбнулась, оглядывая забрызган¬
ные грязью ноги, смятое и мокрое платье.
— И на кого я похожа?! — виновато и как-то весе¬
ло воскликнула она.
— Да, такую и муж не признает,— заметил Фролов.
— Если б он был...
Женщина открыла дверцу, взяла чемоданчик, и,
подобрав подол платья, засеменила к ближайшему
крыльцу. Держа теплый и влажный плащ, Фролов гру¬
стно глядел ей вслед. В кабине стало холодно и пусто.
Гостиницы в колхозе не имелось. Приезжих вели
к Архиповне, жившей в большом, потемневшем от ста¬
рости бревенчатом доме. Дом стоял напротив нового,
нарядно побеленного здания клуба и, раскрыв выгорев¬
шие ставни, темными окнами устало смотрел на доро¬
гу, на клуб, на молодеющую жизнь села.
Архиповна, крепенькая, как речной камушек, ста¬
рушка встретила Фролова с такой откровенной радо¬
стью, будто только и поджидала его приезда. Она по¬
вела его в небольшую светлую комнату, отгороженную
от кухни и горницы фанерной стенкой и занавесками.
У окна стояла тумбочка и высокая кровать, искусно
заправленная узорчатым покрывалом, чуть ли не до
потолка вспухли ромбы подушек. Пахло сухим дере¬
вом. Фролов заглянул в просторную горницу, она пока¬
залась ему пустующей: диван-кровать, стол, трюмо, те¬
левизор — все это незаметно прижалось по углам и
стенам.
— Хорошо у вас... вольно. Какой домяка! — Фролов
шагнул в кухню.
— Своя избушка — свой простор,— ласково шепе¬
лявила Архиповна.— Вольно, уж куда вольней. Да
только скучновато...
— Вы что ж, мамаша, одна живете?
— Со внучком.
— А семья, остальные где?
— Мы и есть семья. Все тут. От Березовых что ос¬
талось, то и есть мы.
— Березовых? — Фролов на мгновение задумался.—
Хорошая фамилия, слышал, а где?
— Как не слыхать? С Коленькой-то, поди, познакоми¬
лись, со внучком моим? На председателевой машине
как раз он вас прокатнул. Вдвоем и поживаем.
Фролов вспомнил рыжеватый чуб, синие глаза шо¬
фера «Волги».
— Он что ж, холостует?
— То-то и оно. Под тридцать человеку, а бобыль.
— Безобразие! — с веселым возмущением сказал
Фролов.
— Безобразие. Намедни с председателем взяли его
в оборот. Ан, к нему и приступа нет, даже и слухать не
желает. «Чего я вам плохого сделал, что женить меня
хотите?»
Фролов захохотал.
— Ну, и фрукт. Ничего, мамаша, обженим. .
— Дай бог. Вразумили б его. Пошто, мол, бабке своей
не хотишь угодить, на старости потешить... Как бы
возрадовалась я невестке, а там правнучка ожидай.
Род Березовых сгублен, а кто поправит? Беда, бедная.
120
121

Ходит, гуляет. А кабы жениться-остепениться? Нету,—
Архиповна кружилась по кухне, ставила на стол тарел¬
ки.— А вообче живем дай бог: и поесть, и попить, и
одеть-обуть есть чего. А это Коленька плиту приладил.
Газом варить станем. Газ ведут. И как же без дров и
кизяку?.. Да вы садитесь, сядьте. Перекусите с дороги.
Сливочки свежие, яички из гнездышка. Вот, вот. А ме¬
ня болтливую меньше слухайте. Разговором сыт не бу¬
дешь. Сладка беседа, да голодна. Грех мой: насижусь
одна-то, наскучаюсь по человеку. Вот язык угомону и
не знает... Ешьте, ешьте, я помолчу.
— Говорите, пожалуйста. Я слушаю вас с удоволь¬
ствием.— Фролов сполоснул руки, сел за стол, выпил
бокал прохладных сливок.— Прелесть! В городе разве
такие купишь... Хорошо живете.
; — Родилась тут и, глянь, седьмой десяток донаши¬
ваю.— Архиповна присела на табуретку и через стол
прямо и спокойно' смотрела на Фролова. На ее ма¬
леньком костистом лице, в путанице морщин, жили
добрые светло-карие глаза.— При мне в колхоз со¬
шлись. Чуть поокрепли, а тут война у ворот. Двоих
проводила... Царство им небесное... И после войны бед¬
ствовали. Хозяина в колхозе не было. А там привезли
откуда-то. Грамотный попался человек, да только не
нашей дорожки... Это как бы сидит в застолье гость,
шутки шутит, песни поет, а сам все на часы да на дверь
поглядывает. Мы ему дверь эту вскорости и отворили:
ступай, милый, не томись. Не конь, так и не лезь в хо¬
мут. Толку-то?.. А вы яички, яички. Свежехоньки. Ешь¬
те, здоровьем-то, поглядь, не шибко богат. Худ, как наш
Егор Кузьмич.
— Это вы напрасно, мамаша.— Фролов улыбнул¬
ся.— У меня средняя упитанность. По-городскому, зна¬
чит в меру. И Егор Кузьмич видом хорош.
— Видом-то не знай, а дёлами— орел. Вывел нас
в люди. А легко ли?.. Бывало, много тут наезжало
командиров, покрикивали, куда Егору Кузьмичу пово¬
рачивать— направо аль налево. Подымет ногу предсе¬
датель, а куда ей ступнуть — это по телефону из райо¬
на ему сообчали. Так и шагал... Помню, я тогда брига¬
дой верховодила. Видела, как терзался Егор Кузьмич.
Выдюжил...
Архиповна совсем не заботилась о том, слушают ее,
нет ли. Ей охота поговорить, соскучилась. Норовила
чем:то порадовать свежего человека, открыться перед
ним, задружить.
— Колька на рыбалку с ним ездил. А после сказы¬
вал: на Егоре Кузьмиче и живого места нету. Все тело
в ожогах да ранениях. А спина-то, ровно старый зипун
в заплатках... из чужой, слышь, кожи... С фронту Его¬
ра весной привезли. Война на убыль шла. Вывели его
из саней: а на груди — медалев да ордянов! А сам ху¬
дущий, еле-еле на ногах-то... Смеется: «Здрасте, бабы.
Аль не признаете?» Года два квелился, а после — пошел
и пошел. Учетчиком, бригадиром.
С улицы донеслись резкие, точно выстрелы, хлопки
пастушьего кнута, глухой путаный топот. Архиповна
побежала на крыльцо. Фролов достал сигареты и вы¬
шел на воздух покурить.
По улице широко и густо валило стадо. В ворота,
тревожно и радостно мыча, вошла черная, в белых
звездочках, корова, следом прошмыгнули козы.
— Ночька, Ноченька.— Архиповна шагнула навстре¬
чу животным.
За ужином Фролов ел румяные ватрушки, запивал
парным молоком, нахваливал Архиповну, а та с горя¬
чей старательностью все более открывала себя — какая
она стряпунья и хлебосолка. Фролову было хорошо от
122
123

еды и мысли, что впереди у него легкая жизнь среди
добрых людей, таких, как Архиповна, Колька, Егор
Кузьмич. Казалось, он всегда знал их, но только не
видел никогда, а теперь встретил.
Лежа на высокой мягкой кровати, Фролов сонно
прислушивался к тишине большого безлюдного дома, к
шепоту квашни на печи, к редким неясным звукам
засыпающего села. Из форточки наплывали волны креп¬
кой свежести, и приятно было смотреть в белесую тем¬
ноту осенней ночи, дышать и не думать. Его не покидало
чувство беззаботности, легкое настроение курортни¬
ка. И только где-то в глубине неприятно посасы¬
вало.
Ему вспомнился сегодняшний разговор в правлении
колхоза. Егор Кузьмич, председатель, сухощавый, под¬
бористый, с крупными, жесткими чертами лица, пред¬
ставил его членам правления. Вот, дескать, тот самый
скульптор, которого мы просили сделать обелиск. По
условиям договора ему полагается за работу две тыся¬
чи рублей. И тут произошло нечто курьезное.
— Эй-ге! — воскликнул маленький человек в акку¬
ратном сером костюмчике. Фролов сидел позади и не
видел его лица, а только узкую спину, лысеющий заты¬
лок, чисто выбритую шею.— Я только из отпуска. Раз¬
говоров ваших, Егор Кузьмич, не слыхал. Как хотите, а
таковых денег мне сейчас не найти. И как бухгалтер я
не...
— Успокойся, Трофимыч.— Председатель мельком и
как-то виновато глянул на Фролова.— Товарищи, день¬
ги найдем. Впрочем, решайте сами. Давайте общекол¬
хозное собрание проведем. Как народ скажет...
Загудели голоса:
■— Да ну... Егор Кузьмич. .Неужто кто против эта¬
кого дела...;,
— Не будет таких.
— Значит, добро? — председатель легонько стукнул
ладонями по столу.
—- А почему две тыщи? — спросил бухгалтер, вста¬
вая со стула.— По каким-таким расценкам? А, может,
три тыщи надо. Как, товарищ скульптор?
Фролов встал, спокойно посмотрел в растерянное
лицо председателя.
— Мне не понятно, Егор Кузьмич, одно: обелиск
нужен или нет. Если нет, отвезите меня, пожалуйста,
домой. Я не напрашивался к вам, сами пригласили.
Можем и распрощаться.
В кабинете на миг стало тихо. Потом заговорили
наперебой.
— Ребятишкам оркестр вон какой отгрохали, а на
памятник средств нет. Гроши считаем. Стыд-голо-
вушка!
— Верно. На балалайки деньги нашли, а тут, ишь,
обедняли.
— Да разве я против? Я — за! — опускаясь на стул,
сказал бухгалтер.— Но хочу по всей законности...
Фролов раскрыл лежавшую на коленях кожаную
папку, вынул из нее проект, крупные фотоснимки.
— Вот смотрите. Эти обелиски установлены в По¬
кровке и Озерном, то есть у ваших соседей. Моя рабо¬
та. Нравится, или нет — судите сами.
Снимки пошли по рукам и нескоро вернулись к Фро¬
лову. Это были хорошие снимки, четырехметровые обе¬
лиски выглядели гигантски стройно и красиво устрем¬
лялись в небо, казались выше деревьев и горизонта.
— Повторяю, я ничего вам не навязываю. Просто
для вас лучше заказ сделать по трудовому соглаше-
125
124

нию, ибо перечислением через наш худфонд обойдется
гораздо дороже, да и волокиты больше. Ваше право,
как пожелаете,— улыбаясь, сказал Фролов, ощущая тя¬
гостную неловкость, стыдясь своих слов и улыбки. Этот
торг угнетал его.
По кабинету плыли мужские голоса:
— Да... Чисто, культурно сработано.
— Чего там. Пиши договор, Кузьмич.
— Районное начальство задумку нашу одобрило...
Дверь открылась, вошел высокий густобровый ста¬
рик, с короткой серой бородой и мочальными усами.
Стоя у порога, он снял шапку-ушанку, ладонью вытер
со лба пот.
— Жарынь какая после дождичка,— вздохнул он,
оглядывая сидящих, свои кирзовые сапоги и забрызган¬
ный известкой бушлат.
— Это хорошо, Кирилл Захарыч. Пусть подсохнет,
рано дождям, погодили бы,— сказал председатель,
взглянув в солнечное окно.— А ты проходи, садись. Что
у тебя?
Старик нерешительно переминался с ноги на ногу,
мял в руках шапку.
— Да я было опять насчет алебастру... А коли за¬
няты, посля зайду.
Старик ушел. Все молча посмотрели ему вслед.
— Вот кому бы памятник поставить,— тихо сказал
Егор Кузьмич.— Четырех сыновей на фронт проводил...
Трофимыч, а почему до сих пор Кириллу Захарычу не
достроили дом?
— Это вы у райкомбината спросите. Деньги бригаде
я выплатил сполна,— ответил бухгалтер.
— Хорошо, разберусь.— Председатель посмотрел на
часы.— Ну что? Кажется, все ясно. Давайте, хлопцы,
по работам. Время — золото.
Когда люди вышли, председатель, улыбнувшись, ска¬
зал Фролову:
— Вы извините. Трофимыч у нас горяч, но не злой
он.	।
На столе зазвенел телефон... Трубка приказывала.
Фролов понял, что районное начальство требует от
председателя в двухдневный срок сдать триста тонн
пшеницы, иначе «сгорит» какой-то план. Егор Кузьмич
пытался объяснить, что колхоз годовое задание пере¬
выполнил, но если надо выручить район, он сможет еще
отправить тонн сто добавки. Сделает это денька через
три, когда освободятся машины, занятые на вывозке
свеклы и кукурузы. Трубка зазвенела громче. Лицо
Егора Кузьмича оставалось спокойным.
— Послушайте, Василь Андреич... Нет, вы послу¬
шайте,— не торопясь говорил он.— Видите, какая пого¬
да? Не могу я оставить свеклу в поле... Понимаете? А
пшеница у нас в сухом месте, всегда сможем подвезти,
коль у вас нехватка в плане. Как только машины... Но
почему к двадцатому?
— Значит завтра не повезешь пшеницу? — напря¬
женно спросила трубка.
— Нет, везти не на чем,— ответил председатель.
— Завтра к десяти — в райком! — воскликнула труб¬
ка и смолкла.
Егор Кузьмич приложил ладони к вискам. Но тут
же снял трубку с другого телефона.
— Савелий Семеныч? Продолжайте возить свеклу и
кукурузу. Да. Я знаю, звонили. Ничего, ничего... Все
машины сосредоточить. Ясно? Ну и добро.
Несколько минут председатель сидел молча, тихонько
постукивая по столу ладонью, потом вспомнил о Фро¬
лове.
— Нет-нет да проглянет старинка,— кивнув на те¬
126
127

лефон, сказал он.— Умри, а подай к такому-то часу.
Брось часть урожая в грязь, под снег, а все внимание —
им... чтобы рапорт в область послали скорей.
— Кто звонил? — спросил Фролов.
— Инструктор... Василь Андреич. Давненько он там,
почти с самой войны... Былой гонорок нет-нет да пока¬
жет...
...Фролов лежал и отгонял эти воспоминания, ему
хотелось забыть и разговор в правлении, и самого пред¬
седателя: от всего этого веяло хлопотами. Можно, на¬
конец, полежать вот так — без мыслей и забот?! Надо¬
ело копаться в себе. Устал. Фролов засыпал, а сам
невольно думал о том, почему он здесь, в крестьянской
избе, а не в городе, вспоминал свою недавнюю поезд¬
ку в село.
Было это года два назад. Его пригласили в район¬
ную школу. В пришкольном садике решили установить
памятник в честь тех, кто ушел на фронт со школьной
скамьи и не вернулся. Фролова это взволновало. Сна¬
чала он замахнулся слепить монументальную скульпту¬
ру, сделал десятки рисунков, моделей-эскизов из пла¬
стилина. Однако в те дни он готовился к зональной
выставке и для исполнения побочных заказов времени
почти не оставалось. Монумента не получилось, а лишь
обелиск с гипсовым барельефом. Свою работу Фролов
увидел вскоре в областной газете. Под снимком обели¬
ска прочел о себе. Его хвалили. Вскоре он получил
письмо из далекого села. Просили сделать обелиск «та¬
кой, как в газете». И вот еще одно письмо — нынешний
заказ.
...Динамик на столе неожиданно и громко взорвал¬
ся аплодисментами, Фролов подумал, что в колхозном
клубе забыли вовремя включить радиоузел. После за¬
тишья женский голос ликующе объявил очередной но¬
мер программы. И по тому, как несобранно заиграл
оркестр, Фролов догадался, что передается концерт
местной самодеятельности.
Тот не забудет, не забудет
Атаки яростные те ... —
вел по-петушиному бойкий тенор, и было ясно, что
поет какой-то паренек, ему очень нравится эта песня,
но никогда не видел он и даже не представляет ярост¬
ные атаки на безымянной высоте и, верно, поэтому так
лихо терзает строгую, мужественно-печальную мело¬
дию. Ему, веселому, глупо-юному, одинаково о чем петь:
о ребятах, что остались лежать в темноте, или о летке-
еньке. Важно — петь, стоять на яркой сцене у микро¬
фона и видеть, как в ближнем ряду притихшего зала
млеет единственная Галя или Маша.
С легким беззлобным возмущением слушал Фролов
песню и, засыпая, видел себя то в людном зале, где гре¬
мит концерт, то бегущим сквозь черные кусты немых
взрывов.
V
Проснулся Фролов от знакомых с детства утренних
звуков: во дворе кудахтали куры, в склоненных к окну
ветках, клена кишели звонкие воробьи. В форточку ды¬
шало тихое ясное небо. Оно все более солнечно голубе¬
ло, обещая ведреный день. Из прихожей доносились
мйгкие, суетливые шаги Архиповны, шум сепаратора,
какие-то родные кухонные запахи... Фролов сладко по¬
тянулся, на миг увидел себя мальчишкой, дома у ма¬
тери...
Сейчас ему не хотелось думать о работе, что впе¬
реди. Эти мысли как-то не вязались со светлым наст¬
128
129

роением утра. С Архиповной картошку на ее огороде сей¬
час покопать бы, или среди народа потолкаться, деревню
хорошенько рассмотреть. Каковы они, сегодняшние
«Солдатки» и «Доярки», образы которых он натужно
создает в своей мастерской? Вспомнились газетные
строчки: «Композиции выполнены вяло...» Не оттого ли,
что в деревне он теперь бывает раз в пять лет наскоком
или проездом, что последние годы талант его живет
лишь эксплуатацией памяти. А разве память неисчер¬
паема?!.
— Не спите? Тогда позавтракали бы, пока не осты¬
ло.— В комнату заглянула Архиповна.
— Спасибо, я сейчас.— Фролов стал одеваться, вы¬
нул из чемоданчика мыло, зубную щетку, полотенце.
Вид, запахи этих домашних вещиц напомнили ему о
семье, всплыло бледное личико Катеньки, усталые гла¬
за жены. Продолжая прерванные Архиповной мысли,
он оправдывался: «Ничего, пусть пока будет так... А
уж в следующий раз в деревню на полгода закачу. По-
настоящему осяду, поработаю. А пока... до осенней рас¬
путицы надо закончить обелиск и поскорее проводить
в санаторий Катеньку».
Завтракали с Колькой за кухонным столом. Колька
ел вяло, казалось, он еще не совсем проснулся.
— И до коих ты, голубчик, гулял? — буднично спро¬
сила его Архиповна.
-- Не помню,— заспанно буркнул Колька.
— Вот, полюбуйтесь.— Архиповна вздохнула.— И
кажный раз так... до петухов. А кабы обжениться...
— А! — Колька нервно махнул рукой.— Кабы да
бы... Выкай не быкай, а быка не будет. Бабушка, дай
хоть поесть спокойно.
— А я как раз за покой и ратую. Чтоб по-людски
жил... Укорота нет никакого. Безотцовщина. Будь Ваня
с Леной живы, не стал бы так выкаблучиваться перед
родителями. А на меня наплевать.
Колька вдруг встал и обнял Архиповну.
— Женюсь, бабушка, ей-богу. Дай-ка только срок,
будет тебе свадьба, будет и внучек.
— Дождусь ли.— Архиповна безнадежно покачала
головой.
Фролов поднялся из-за стола разрумяненный: вку¬
сен и горяч был завтрак.
— Когда вас ждать к обеду? — обратилась к нему
Архиповна.— Где и чего ныне работать будете? Сказы¬
вали, памятник у нас состроите.
— Да,— кивнул Фролов.— Обелиск.
— Какой же на вид-то будет?—спросила она.
— Обыкновенный обелиск погибшим воинам.— Фро¬
лов взглянул в засветившееся любопытством лицо ста¬
рушки, прошел в комнату и принес оттуда фотогра¬
фии.— Вот посмотрите.
Архиповна, прищурив глаза, долго разглядывала
снимки, держа их на расстоянии вытянутой руки.
— Этот в Покровке установлен, а тот — в Озер¬
ном,— пояснил Фролов.
— Оба, гляжу, на один мотив... И у нас эдакий же
хотите? — тихо и как-то бесцветно сказала она.
— Да. А что?
Архиповна поджала губы и молча вернула фотогра¬
фии. Чуть погодя вздохнула:
— Пусть хоть такой. А то никакого нету.
И отошла от Фролова к печке. А он какое-то время
стоял растерянный. Кольнула досада: «Какое дело этой
бабуле?!. Знай пекла бы ватрушки».
...С Егором Кузьмичом выбирали видное место для
обелиска. Наконец облюбовали площадку перед здани¬
ем клуба.
130
131

— Лучше не сыскать, пожалуй,— сказал Егор Кузь¬
мич.— Смотрите сами.
— Что смотреть, чудесное место для обелиска, толь¬
ко от дороги надо отступить подальше, к садику,— всем
довольный, заключил Фролов.
— Делайте, как лучше. Стеснять вас не будем...
— Не беспокойтесь, Егор Кузьмич. Все будет про¬
сто и хорошо. Обелиск — не только память о погибших,
это славная страница села...
— Вы бывали на фронте? — остановил его предсе¬
датель.
— Два года. От Днепра.до Эльбы протопал. Поца¬
рапало, но вот живу. Как это...
Нас танки не смяли и смерть не скосила,
Тоска не загрызла в окопной глуши.
Фролов взглянул в лицо председателя и почувство¬
вал неловкость: о войне с этим человеком надо гово¬
рить как-то иначе.
— Вы тоже были?—спросил он, заранее зная ответ.
Егор Кузьмич молча кивнул, достал из кармана ли¬
сток бумаги и бережно подал Фролову:
— Тут имена погибших. Сорок семь...
Чуть прихрамывая, председатель ходко зашагал к
правлению. Фролов смотрел ему вслед, мысленно ощу¬
пывая под темным плащом обожженную, в заплатах
из чужой кожи спину.
Весь день Фролов и выделенный ему в помощь плот¬
ник готовили площадку под обелиск. Сколотили опа¬
лубку, залили бетоном. А теперь осталось сложить из
кирпича высокий четырехгранник, оштукатурить, осно¬
вание украсить барельефами военных мотивов, на ме¬
мориальной доске написать имена павших, а сверху
прикрепить беленькую звездочку. Все ясно и просто.
Плотник был невысокий, крупной кости мужик, с
седыми вихрами на большелобой голове. Работал он не
торопясь, с какой-то угрюмой молчаливостью.
Когда размечали площадку, он сказал:
— Давайте шагов на пятнадцать отступим вот сю¬
да, на возвышенку...
— Зачем? И здесь ровно, хорошо,— возразил Фро¬
лов.
— Сейчас ровно и сухо, а весной тут ручей, а посля
лужица долго стоит.
Для опалубки доски можно бы и не строгать, он
строгал.
— Антон Иванович, лишнее это. Все равно фунда¬
мент наполовину будет в земле,— заметил Фролов.
— Не знаю, чего вы наверху смастерите, а основу
надо ровную, крепкую. Памятник. Могилка, значит. Я
под свой дом и то... А это ж на века.
Во время перекура он сворачивал «козью ножку»,
глубоко затягивался дымом, сипло покашливал, взгляд
его задумчивых глаз упирался в одну точку. Вдавив
окурок в землю, он не спешил брать топор, сидел и
озабоченно оглядывал площадку.
— Что, начнем, Антон Иванович? Сегодня бы за¬
кончить фундамент,— поторапливал Фролов.
— Кончим. Куда спешить? Там всегда спешили...
— Где? .
—’ Бывало, завалишь мерзлыми комьями товарища.
Звездочку поставить некогда... А теперь чего ж спе¬
шить?
— Воевал, значит?.. Это хорошо.
— Ничего хорошего,— буркнул Антон Иванович и
молчал до самого обеда.
Мимо пошли ребятишки из школы. Запестрели ру¬
башки, красные галстуки. Окружили площадку. К Ан¬
132
133

тону Ивановичу подошел курносый мальчик лет десяти,
с темным хохолком волос.
— Чего строите, дедушка?
— Ты, Сережа, у дяди спроси. Он лучше расска¬
жет,— вытряхивая из рубанка белые стружки, сказал
плотник.
Фролов вкратце объяснил. Ребятишки загомонили:
— А нам Зоя Ильинична рассказывала... В нашей
деревне каждый третий погиб на войне.
— Дядь, мы сирень и цветы здесь посадим.
— А можно сюда газ подвести? Вечный огонь.
— Дяденька, а обелиск красивый будет?
— Скоро увидите,— оказал Фролов улыбаясь.
Этот горячий интерес ребятишек к тому, что он де¬
лает, тронул его. Ему стало неловко. Он сел на горку
кирпичей и закурил. Подъехал самосвал, вывалил бе¬
тон в опалубку. Плотник взял лопату и старательно раз¬
ровнял густую серую кашу.
Отъезжая, самосвал забуксовал в колдобине, выры¬
той вчерашним ливнем. Заднее колесо взвизгнуло, ма¬
шина рванулась вперед. Фролову что-то стукнуло в глаз.
Он закрыл его ладонью, полез в карман за платком.
Глаз нестерпимо жгло, словно в него сыпанули горяче¬
го песку.
— Что такое? — подошел Антон Иванович.— Ну-ка,
. отыми руки. Э-ге. Это вам небось камешком из-под ко¬
леса. А глаз цел.
— Но я ничего им не вижу.— Фролов тряхнул голо¬
вой.
— Засорен... Вам бы к фельдшеру. Недалече отсюда,
вон за третьей избой, жестяная крыша. Спросите Татья¬
ну Сергеевну...
Фролов шагал, спотыкался, ругал себя: «Разинул
хлопалки».
Он подошел к дому с табличкой «Медпункт» и услы¬
шал музыку. Взбежал на крыльцо, шагнул в сени.
— Здравствуйте! — громко сказал он с порога.
Где-то в передней смолк баян, оттуда вышел курно¬
сый темноволосый мальчик.
— Вы к нам? — растерянно спросил он.
— Мне фельдшера, Татьяну Сергеевну.
Мальчик выскочил на крыльцо и крикнул:
— Ма-ам!
В окно Фролов увидел женщину во дворе. Она разве¬
шивала стиранные полотенца на веревку, протянутую от
крыльца до крыши деревянного сарайчика. Около кры¬
ши веревка высоко уходила от земли, женщина встава¬
ла на скамеечку, ее пестрый халат оголял загорелые
ноги.
Он сел на стул, прикрыл платочком глаз.
— Здрасте,— раздался знакомый голос.
Фролов встал навстречу входящей женщине.
— Здравствуйте, Татьяна Сергеевна. Рад вас видеть
снова. Выручайте...
Медпункт и комната, где жила фельдшерица, были
под одной крышей, их соединяла веранда. Прошли в пе¬
ревязочную.
— Ну, показывайте.— Татьяна Сергеевна, только что
неловкая, суетящаяся, одев белый халат, стала строгой
и уверенной. Она быстро удалила из глаза соринку и
пипеткой стала закапывать.
— Не простудились после вчерашней дороги? — спро¬
сил Фролов.
— Как видите.
— Ничего как раз и не вижу.
Они засмеялись.
— Вот и все. Не больно?.. Будет беспокоить, прихо¬
дите,— сказала она.
134
135

Фролов встал, но уходить не хотелось. Мельком огля¬
дел маленькое хозяйство Татьяны Сергеевны: столик,
накрытый белой клеенкой, кушетку и две больничные
койки, светлый остекленный шкаф с медикаментами, к
полочкам приклеены пожелтевшие бумажные таблички
с корявыми надписями «Стерильно», «Для инъекций»,
«Витамины». Фролов поймал себя на мысли, что все ок¬
ружающее его здесь воспринимается им лишь в связи
с именем и обликом этой женщины, которая просто и
лаского улыбнулась ему вчера в машине. Вспомнился
запах влажного плаща с ее теплых плеч...
— Кто эти каракули написал? — показал он на бу¬
мажные таблички, приклеенные к шкафу.
— Сама.
— Все здесь у вас хорошо и красиво. И вдруг эти
загогулины. Извините за критику... А хотите я напишу?
— Пожалуйста. Но... когда?
— Хоть сейчас. Бумага и тушь есть?
— Сережа! — позвала Татьяна Сергеевна.
Они вернулись в комнату. У Сережи нашлись кисточ¬
ки, ватман, тушь. За полчаса Фролов написал все таб¬
лички.
— Какие красивые! — восторгался Сережа.
— У меня теперь, как в городской поликлинике бу¬
дет,— улыбалась Татьяна Сергеевна.
— Дяденька, а правда говорят, что в городе на бая¬
нах теперь не играют? — к Фролову подсел Сережа,—
На гитарах да на спидолах играют.
— Баяны везде в ходу. А ты баянист?
— Учусь, у меня самоучитель.
— Вот и готовься. Можешь в город приехать. У нас
там две музшколы.
— Разве меня примут...— Сережа опустил голову.—
Дяденька, а вы...
— Меня дядей Федей зовут.— Фролову почему-то
захотелось услышать свое имя от этого мальчика.
— Дядь Федь, а вы сможете послушать, как я иг¬
раю?— Сережа ушел в горницу за баяном.
В это время в дверях появилась Архиповна.
— Аспиринчику дай, Татьяна,— сказала она.— На
зиму в варенье положу, чтобы не закисало. Я через Ко¬
леньку передавала тебе...
— Да, он говорил. Сейчас.
Фролов заметил, что голос и лицо Татьяны Сергеев¬
ны сразу как-то изменились. Она пошла за аспирином,
а Архиповна, шагнув от порога, только сейчас увидела
Фролова и, как показалось ему, растерялась, заговори¬
ла сбивчиво:
— Обедать чего не приходили... Аль вы тут?..
— Нет, я в кафе перекусил.
Помолчали. И каким-то неловким было это мол¬
чание.
— Сюда-то вы зачем, к кому? — Архиповна вдруг
незнакомыми еще Фролову глазами посмотрела на него.
— К Татьяне Сергеевне. Она мне в глаз закапала.
Архиповна покачала головой и тихо, словно для се¬
бя, сказала:
— Это она может... мастерица глаза мужикам да
парням...
Не договорив, повернулась и пошла к двери.
Фролов сидел в полном недоумении. Вошла Татьяна
Сергеевна с коробочкой в руках. Увидев, как на уровне
подоконника проплыла белая в черный горошек косынка
Архиповны, она молча опустилась на стул.
— Я пойду,— взглянув ей в лицо, сказал Фролов.—
Спасибо.
— Дядь Федь, а когда игру послушаете? — Вошел
Сережа с баяном.
137
136

— В другой раз, Сережа. Хорошо?
В сенях его догнала Татьяна Сергеевна, отдала ко¬
робочку:
— Пожалуйста, передайте тете Анне.
— Чего это она ушла? — сказал Фролов.
— А, долго рассказывать, да и незачем.— Татьяна
Сергеевна вздохнула и отвернулась...
Фролов уходил от фельдшерицы с мыслью, что вер¬
нется сюда еще. Впрочем, думал он, зачем встречи с
этой женщиной? Развлечься? Отдохнуть от самого се¬
бя? А хотя бы и так... Просто он не станет избегать то¬
го, что здесь, в деревне, сулит ему отдых, забвение.
VI
Часа через два, подходя к дому Архиповны, Фролов
услышал пение. Старинный мотив, как былина, тянулся
тихо и печально:
Эх, да за Утвинскими гора-ами,
Там да распахана была легка пашенка.
Фролов узнал голос Архиповны и присел на крыль¬
цо. Звуки лились без малейшего напряжения, ровно,
чисто, далеко.
Чем да распахана? —
тоскуя, спрашивала Архиповна и, помолчав, словно да¬
вая отстояться тишине, вздыхала:
Эх, распахана не плугом, не сохою.
Чем да распахана эта легка пашенка?
Козачьими копьями.
Чем засеяна эта легка пашенка?
Не ржою, не пшеницею.
Чем да засеяна?..
Фролов чувствовал, как древний былинный напев
уносит его далеко-далеко в прошлое, в мир, населенный
героями из песен и сказок, страхами и радостями дет¬
ских снов и кино.
Эх, чем заборонена?
Конскими копытами...
Пела Архиповна легко, свободно, как пели, наверно,
когда-то русские косцы, пряхи, жницы, пела, сама не
замечая того. В печали напева не было и тени скорби,
безнадежности, он скорее говорил о беспредельности
прошлого земли и жизни, о светлой бесконечности бу¬
дущего...
Фролов встал, осторожно прошел в сени и в приот¬
крытую дверь заглянул в избу. Архиповна сидела на
табурете, посреди прихожей, на коленях какие-то кру¬
жева. Возле нее полукругом три девочки-подростка
склонились над пяльцами. На пяльцах — льняная ткань.
В руках иглы, движенья легкие, плавные, взгляды пор¬
хают, как ласточки. Взглянут друг к дружке на вышив¬
ку, как бы сравнивая, и снова уткнутся каждая в свою.
И уже видно, как в строчевых параллелях и перпенди¬
кулярах рождаются цветок, елочка, борзый конь... Фро¬
лов не раз бывал на выставках художников-приклад¬
ников, самодеятельных мастериц и умельцев в доме
народного творчества, искренне дивился их искусству,
простаивал возле русских кружев, на которых нежные
оттенки шелка в сочетании с льняной и золотистой нит¬
ками создавали поразительные по красоте и колоритно¬
сти гаммы. В каждом кружеве, вышивке свой геометри¬
ческий мотив, свой сюжет... Однако ему еще не прихо¬
дилось видеть этих творцов за их дивной работой.
За ночными речными туманами
Скачет удаль на вихре-коне...
Песня плыла цветной доброй сказкой, столько было
в ней простора, чистоты и первозданности, что все во¬
139
138

круг казалось волшебным и бессмертным, как тот конь,
что тысячелетия назад скакал «речными туманами», а
теперь алым вихрем мчится на вышивке девочки-под¬
ростка. Песня становилась здесь красками, линиями,
в ритмическом движении игл закреплялась в шелковых
рисунках и кружевах.
Фролов нечаянно скрипнул дверью, и, увидев, что
его заметили, шагнул через порог. Архиповна не торо¬
пясь отложила в сторону кружево, поднялась со стула,
спросила негромко:
— Ужинать сейчас будете?
— Не беспокойтесь, Анна Архиповна. Я успею...
— Нет, вы уж не срамите меня перед людьми, мил
человек. Дело ли: жить-ночевать тут, а харч на стороне
добывать?! По кафе да фельдшерицам шастать...
В голосе Архиповны слышалась строгая забота.
— Вот вам аспирин,— Фролов отдал ей коробочку,—
и, пожалуйста, делайте свою работу. А я погляжу.
Он поставил стул в угол и сел.
Девочки уткнулись в свои пяльца, не поднимая глаз.
Архиповна, посуетившись на кухне, снова взялась за
кружево, лежавшее на твердой подушечке, закреплен¬
ной в подставке, похожей на плотницкие козлы. Ловко,
как-то незаметно перебрасывая палочки-коклюшки из
одной руки в другую, стала вить и переплетать нити.
Но теперь она не пела, и как бы напряглось в нелов¬
кой тишине все — движенья, лица девчонок и Архипов¬
ны. Фролов пожалел, что вошел и спугнул песню, эта¬
кая работа без песни, видно, не мыслима, бескрыла.
— А вы пойте, Анна Архиповна,— робко попросил он.
— Спеть? Ай я пела? — с улыбкой оглянулась по
сторонам Архиповна, словно спрашивая, вправду ли
она пела и о чем...
Фролов не заметил, сколько времени провел среди
рукодельниц. Он глядел и слушал, слушал и глядел.
•Архиповна рассказывала да показывала. Полжизни вя¬
зала она пуховые ажурные платки, плетеньем занима¬
лась меньше, разве что в молодости, когда русские
кружева и вышивки были ее самым сладким досугом.
А ныне и той другое дается нелегко: глаза ослабли. Но
не забирать же в могилу то, чему научилась за долгий
век. Желает девчушек к ремеслу, красоте приохотить.
И самой все повеселей, и детям — радость.
— К пуховым платкам у девочек меньше желанья.
Пусть, дескать, бабушки платки вяжут... А как бабуш¬
ки помрут, тогда чего? — Архиповна заглянула в лица
смущенных учениц.
Одна из девочек осмелела, прозвенела колокольчи¬
ком:
— Сейчас, бабушка, платки машинами вяжут.
— Да неужто какая машина ажурный по-нашенски
свяжет? Не найти вовек эдакой машины..— Архиповна
стала вспоминать недавние времена, как, собравшись
у кого-либо на дому, ажурницы вязали платки-«паутин-
ки», белоснежные да теплые, тонкие да невесомые, раз¬
мером в добрую скатерть, а в обручальное колечко про¬
тянуть можно... Неторопливые песенные были те дни и
вечера. Слава богдановских мастериц всюду жила: их
ажурные платки на больших выставках и ярмарках
людей радовали, дипломы и медали собирали. Ныне в
деревне всего две-три пуховницы, а молодежь не вдруг
усадишь вязать. А каково будет лет через десять, два¬
дцать?
— Машинами — кто против? — споро. Да,— продол¬
жала Архиповна,— но как в нашем деле без живого
сердца?.. Летось приезжала сюда за платками прием¬
щица из комбината, посадила в автобус меня, Устинью
да тетку Груню и повезла в город на комбинат. Погля¬
140
141

дите, полюбуйтесь, мол, как тут шибко платки вяжуг.
Да-а... Смотрим, значит. Куда уж шибче. Сорок тыщ в
месяц. Батюшки-светы. Как тут не возрадоваться. Ста¬
ли считать, вышло: каждая работница на машине вя¬
жет десяток обычных платков, ажурница — два, а то и
три. А я, к примеру, едва один за такой срок осилю...
Ихний инженер начал нам эти машины показывать. Вот,
бабушка, ручной труд ваш, дескать, механизировали.
И вправду. Чешут, прядут, вяжут — куда ни глянь —
машины. А как повел нас по цехам, верите-нет, разгру¬
стились. Цех этот с полверсты, станки стучат, стреко¬
чут. Оглохли. Где уж там песне пролететь, разговору
не слышно... Ну ладно. Подходим к одной вязальщице,
интерес взял: неужто можно на машине кайму связать?
Она и говорит, я вяжу только серединку платка, а кай¬
му в другом цеху готовют. Это что ж такое? Выходит,
она не увидит, как он, платок, целиком выглядит. От¬
куда же у ней радости, интересу быть? Гонют и. гонют
конвейером тыщи платков, а узор каймы везде одина¬
ков и, скажу, никудышний. Там небось не до узоров.
С машины какой спрос?
— Вы, бабушка, платки только для выставок небось
вязали, а на комбинате серийный выпуск. Тыщам лю¬
дей платки нужны,— звонко затараторила опять та же,
видать, шустрая девчонка.
— Сярийный. Эх, господи,— вздохнула Архиповна.—
Да мне эдакие сярийные за так давай — не возьму.
Пух жалко, добро переводют... Правда, есть там, на
комбинате, одна комнатка — светлица. Ажурниц в ней
женщин десять-двенадцать. Любо глядеть на их «пау¬
тинки». Ох, ловки искусницы. Да-а... Но таких-то на
комбинате по пальцам считай. Еще вот нас, старух, в
округе десятка три соберешь. А ведь нам и помереть
недолго.
— Вы можете показать платок вашей работы? —
спросил Фролов, выслушав Архиповну.
Она молча, как-то гордо встала и пошла в горницу.
Конечно же, думал он, определенным лицам стоит
прислушаться к словам старой мастерицы, в них явная
тревога за судьбу славного промысла. Лично же его
трогало то, что Архиповна стихийно, как бы по наитию
утверждала высокую принципиальность творчества. Фро¬
лов вообразил комбинат механизированного изготовле¬
ния пуховых платков, где «даже ажурные хочут на
станках, как шарфики вязать» и мысленно еще раз под¬
держал Архиповну: стандарт хорош, но не в творче¬
стве...
Архиповна принесла два платка: темный и белый
ажурный.
— Это теплый, зимой одеваю,— сказала она, рас¬
правляя темный платок. Фролов взял его и ощутил в
руках пушистое, нежное, легкое. Кайма строга, спокой¬
на: узор в виде фестончатых звездочек, вписанных друг
в друга. Архиповна отложила темный, взяла ажурный
и ловким рывком распахнула его.
— А этот...— Она прильнула к Фролову, радостно
дыхнула ему в ухо: — Этот Коленькиной невесте берегу.
Фролов взглянул на платок и застыл в обворожи¬
тельной власти .феерического орнамента из елочек, ле¬
пестков, лучей, цветов и овалов. Тончайшая вязь, изу¬
мительная живость и симметрия рисунков, нежность
платка рассказывали о таланте рук и сердца его созда¬
теля.
— Анна Архиповна, так это...— Фролов растерянно
улыбался.— Это же здорово! Вы знаете, это невозмож¬
но...	'
— Ну чего там... У меня еще ловчее получалось,—
Архиповна сложила платок вдвое, лихо накинула его
142
143

на плечи и, подперев пальцем щечку, молодцевато про¬
шлась к печке и обратно.
Девчонки рассмеялись. Лицо Архиповны порозове¬
ло, в глазах потаенная радость. Она сняла платок и по¬
дала Фролову. Все более дивясь, он стал рассматривать
его, находя в нем новые и новые мотивы, сюжеты. Да,
платок связан так, что Архиповна может радоваться
на него всю жизнь, ликовать будет и тот, кому он до¬
станется.
Между тем Архиповна сходила в горницу и верну¬
лась с большим узлом в руках.
— Коли вам это в диковинку, еще кой-чего пока¬
жу,— сказала она и расстелила на столе кружевные
скатерти, занавески, вышитые полотенца, коврики.
Перед глазами Фролова вспыхнуло празднество яр¬
ких красок. Вот небольшая скатерка — мотив сложной
развернутой цветочной гирлянды из крупных, округлых
цветов, с бордовыми и оранжевыми лепестками, кайма
нарядная, с растительным узором и бахромой из золо¬
тистых ниток. Вьющиеся цветы даны в движении, но
оно успокоено строгой симметрией общего орнамента
и удачно найденным соотношением между плотным
узором и легкой бледно-зеленой решеткой фона.
— А почему середина скатерти яркая, а края бед¬
нее рисунком и цветом? — спросил Фролов, желая как-
то заглянуть в «творческую кухню» Архиповны: откуда
у нее такой вкус?
— Оно само так просится. Середочка плотна, гу¬
ста, а окаемочка полегче. «Павлинкой» ее прошла, а
тут «славянкой» и «бубенцами»,— Архиповна малень¬
кой сухой ладонью разглаживала узор.— Какой же
прок, коли кайма и серединочка соперничать начнут?
Кому-то надо во главе...
Фролов восторженно соглашался: да, конечно же,
орнаментальная нагрузка каймы и середины не должна
быть одинакова. Архиповна сознательно позаботилась
о композиции.
— А узоры вы откуда берете? У вас журналы, кни¬
ги специальные, образцы? — спросил Фролов, умиляясь
ковриком: кудрявый дуб в излучине синего моря, лег¬
кие, лебединогрудые кораблики на гребнях волн, крас¬
ные шлемы бородатых богатырей, выходящих из воды
на берег...
— Какие еще журналы, образцы? Как на ваших
фотокарточках, что ли?.. Наше дело некнижное.— Ар¬
хиповна аккуратно складывала свои шелкольняные
произведения.— В книжках рисуют готовое, кем-либо
связанное. Вот и пишут, какая эта кружевница моло¬
дец, глядите, как она красиво плетет-вяжет. Ну а мне-
то к чему по ее кружева плести. У меня свои глаза
да руки. Она так взглянет, а я по-иному. В том весь
интерес, кто как взглянет.
— Куда взглянет?
Архиповна присела на табуретку, помолчала.
— Бывало, в крещенские морозы сядешь у окна, а
на стекле — такое диво: тут и елочки, трилистники,
гребешки и веерочки. Росписи, перевити...— Архиповна
задумчиво улыбнулась.— Сидишь да жалеешь: солныш¬
ко взыграется и смоет эдакую красоту. Аж взгрустнешь,
и надолго в памяти те узоры застрянут... Иль снежинка.
Прилепится к одеже, шустренькая, мохнатенькая, вся
в тонких лучиках да узорах. А дыхни на нее — пропала.
Капля водички... Летом для глаза еще более всякого ди¬
ва. Выйди в лес ли, в поле — и запестрят под ногами голу¬
бые незабудки, заиграют в прятки меж колосьев василь¬
ки... Нынче в лес молодежь все больше на мотоциклах
ездют. Понятно: пешком лень. Но и там, в лесу-то, они
без понятия глазеют. Транзиторы по кустам развесют...
6 И. Уханов
145
144

Бывало, в лес-то оравой с лукошками ягоды, грибы, ко¬
ренья съедобные... К домашнему столу прибавка. Теперь
ребятишкам нет эдакой надобности — всего вдоволь.
Это хорошо. Жалко только: не знают они нынче ника¬
ких трав, ни кореньев...
Архиповна потянулась к одной девочке, склонилась
над ее пяльцами, что-то сказала полушепотом и снова
села лицом к Фролову.
— Спрашиваете, с чего я узоры сглядываю? Да они
везде, коль рассмотришься... Бывает, облака на зорьке
такой каемочкой позолотятся — замрешь, глядючи...
Иль, скажу, соловей начнет трели выделывать. У него
тоже свои узоры, своя радость. Сумей послушать — все
твое. А замечено да услышано бывает то, что сердце тро¬
нет... Еще из сказок, песен рисунки собираю. Девчушкам
своим, вот им, я так и наказываю: прочитали книжку,
услыхали песню, а ну-ка возьмите нитки. Поешь, а в
душе-то у тебя что? Вот это пробуй вышить, связать...
Засиделись. Архиповна спохватилась:
— Чегой-то я вас голодом морю...
Она захлопотала на кухне, собирая на стол. Девоч¬
ки бережно сложили свои вышивки в стопочку и отда¬
ли Архиповне.
— Завтра, бабушка, приходить?
— А чего же. Всегда вам рада.
Как-то по-новому воспринимал сейчас Фролов голос
и каждое движение Архиповны, ощущал прилив знако¬
мого волнения, какое испытывал в мартеновском цеху,
глядя на искусную работу Никодима Семеныча. Как он
тогда спешил из цеха в мастерскую, с каким нетерпени¬
ем схватил глину!.. И теперь, как и тогда, ему захоте¬
лось сделать что-то большое, доброе, одарить Архипов¬
ну такой же радостью, как и она его. Но тут же почув¬
ствовал себя бессильным. Скованным самой целью
приезда сюда. Как в «Сталеваре», так и в начатом обе¬
лиске неудачи закладывались как бы в самом намере¬
нии...
Эти мысли на миг вернули в мастерскую, где его под¬
жидали тамошняя городская тоска и досада, споры об
искусстве, покладистые Ширшовы, одержимые Романы
Валуевы, где он ощущал вокруг себя лишь сумму одино-
честв, а не творческое братство коллег...
В ожидании ужина Фролов вышел во двор и огоро¬
дом стал спускаться к пруду, где звонко гоготали гуси.
По тому берегу пруда, на зеленом фоне озими, оранже¬
во пламенели полуобнаженные березы и осинки, наряд¬
но отражаясь в воде. Под ноги попадались сухие огу¬
речные плети, капустные листья, картофельная ботва.
На соседнем огороде рыть картофель только начали,
несло оттуда тонким запахом свежевырытой земли, слы¬
шалось дробное постукивание клубней о дно и стенки
ведра, которое таскал подросток. Он едва успевал за
женщиной, что двигалась впереди его с лопатой в руках.
Она глубоко поддевала засохшие кусты, ловко вывора¬
чивала тяжелые гроздья розоватых клубней. На другом
краю огорода двое ребятишек стаскивали в кучу карто¬
фельную ботву, поджигали ее. Куча дымилась испод¬
воль, копя в себе тепло и силу, вот-вот готовая вспых¬
нуть костром.
Фролова, когда проходил мимо, обдало белесым об¬
лачком, он вдруг остановился и жадно, всей грудью,
вдохнул слабый простенький запах дыма. Голова слег¬
ка закружилась, поплыло перед глазами родное, близ¬
кое... Такие же дымные костры осени, запах сухой бот¬
вы. Почти физически он ощутил во рту хрустящий лом¬
тик печеной картошки, вынутой из жаркой горки золы и
146
6*
147

пепла, увидел измазанные сажей смеющиеся ребячьи
рты...
Ка-га, ке-га! — резко, возбужденно загоготали гуси,
захлопали по воде крыльями и, подгоняя себя криками,
всей стаей ринулись вдоль берега, силясь взлететь...
Свистя крыльями, они пронеслись над Фроловым так
низко, что их можно было схватить. Ребятишки пыта¬
лись это сделать, но успели только запустить в гусей
фуражки. Один гусь не сумел набрать высоту, задел из¬
городь-плетень, перевернулся и упал в пыльные лопухи.
Оглушенный, он встал на ноги, слепо, недоуменно огля¬
делся по сторонам и загагакал так пронзительно и пе¬
чально, что Фролов шагнул к нему, поднял и легонько
толкнул через плетень. Беги, догоняй своих, еще раз
опробуй молодые крылья!
От ладоней запахло гусиным пером, стоячей водой
пруда, и опять вспомнилось Фролову что-то дорогое,
личное, связанное с этими запахами, с криками гусей,
голосами ребятишек, с широкой неторопливой песней,
слабо доносившейся с колхозного тока... Воспоминания
наплывали из светлого далека, вызывались они всем
тем, па что он сейчас смотрел, что слышал, что дарило
ему радостное ощущение бытия. Прошлое в нем прибли¬
зилось, слилось с настоящим, сиюминутным, словно и не
было прожитого, не было деления времени па года и де¬
сятилетия, не было усталости, фальши, неудач; и вес,
что казалось безвозвратно ушедшим, вернулось, находи¬
лось теперь в нем, и можно все начинать сначала. В
чем-то главном он сохранился, не изменился с самого
детства. Да и разве можно стать иным?
Разве есть еще большее счастье — любить людей,
родную землю, искать и находить в них новую красоту?!
Он брел вдоль пруда, под ногами шуршало, он при¬
седал, набирал в ладони пунцовые листочки осины,
вдыхал их спиртовой горьковатый запах. Машинально
свернул к пологому холму, откуда брали начало и тяну¬
лись к горизонту зеленые косяки озими. Дорогу прегра¬
дила неширокая лента свежей пашни, Фролов приоста¬
новился на минуту и снова зашагал напрямик, провали¬
ваясь по щиколотки в черный пух борозд...
VII
За ужином он слушал веселые мелодии: клубная ра¬
диола зазывала людей. «Сходить, что ли, в кино, или...
к Татьяне Сергеевне. Послушать, как Сережа играет».
Он достал из чемодана электробритву, прошел в гор¬
ницу к зеркалу, пристально посмотрел себе в глаза. В
них не было того белесого пепла тоски и досады, глаза
потемнели, наполнились теплой грустью, в них стояла
тишина и вопрос. Фролов словно бы до этого спешил,
стремился, бежал куда-то, не замечая ничего вокруг, а
теперь здесь, в деревне, остановился и, оглядевшись, спро¬
сил: куда я бегу и зачем? Он почувствовал, что все, что
видит и слышит в Богдановке, ему необходимо было
увидеть и услышать, этого ему не доставало...
Фролов окинул стену, ища розетку. С портрета, что
висел в углу, недалеко от божницы, строго и прямо
глянул на него знакомый человек. Колька? Да, он.
Только почему на нем гимнастерка, погоны?
— Кто это? — позвав Архиповну, спросил Фролов.
— Ваня, сынок мой,— тихо сказала Архиповна и,
словно впервые, уставилась на фотопортрет.
— На Николая похож,— так же тихо обронил Фро¬
лов.
— Да,— кивнула Архиповна.— Тут Ваня старше,
сурьезней. А провожали на войну совсем теленочком.
Моложе Кольки...
148
149

— Он что ж... погиб?
— Погублен,— вздохнула Архиповна.— От Березо¬
вых только и осталось — я да Колька. Я же сказывала
вам... А портрет этот Лена, сноха, с боевой карточки
увеличила. Старик мой рамочку сколотил, покрасил.
Старались... А теперь нет ни Лены, ни Степушки, ни Ва¬
ни.
— Где... когда погиб ваш Ваня? — спросил Фролов.
— У Берлина. Война-то уж угомонилась. От Вани
письмецо веселое прилетело. Берлин мы, дескать, одо¬
лели, а сам я жив-здоров. До близкой встречи... Эх и
возрадовались мы с Леной! Мыть-белить избу кинулись,
двор разметать. Мучицы для блинков выхлопотала. Так-
то готовились, как к свадьбе... А после сидим, ждем-га-
даем, как да на чем Ваня из далекой Германии ехать
будет, скоко деньков... А тут —хлоп: похоронка. Ай ты,
господи... Пал, слышь, геройски.
Помолчали.
— Чего ж не броетесь? — напомнила Архиповна.—
Розеточка вон она, за зеркалом.
— Сейчас, сейчас,— заторопился Фролов, но какая-
то смутная тревога уже завладела им.— Слушайте, Ан¬
на Архиповна, а какие карточки он вам с фронта при¬
сылал?
— А вон оне.
В самодельной голубой рамке под стеклом пестрели
маленькие пожелтевшие снимки. Прогалины меж кар¬
точками были заложены серебристой бумагой.
— Вот глядите-ка, это мой старик, Степушка, царст¬
во ему небесное.— Архиповна сощурила глаза, повела
пальцем по стеклу.— А тут вот Лена, жена Вани. Кра¬
савицей была, а без Вани завяла, иссохла на корню. Го¬
ревала дюже, печалилась о Ване. А тоска ить, как ржа,
сердце ест. Слабла все, слабла, пока не кончилась... А
Вот Ваня. Средь товарищев военных сидит. Мелка кар¬
точка и не сыщешь, кой тут Ваня.
— Вот он, в центре,— показал Фролов, и сердце его
дрогнуло.
Карточку эту он заметил и узнал сразу, как только
взглянул на пестрый аляповатый фотомонтаж: у него
где-то в старом альбоме есть точно такая же.
Не совсем веря себе, своей памяти, он спросил:
— Письмо последнее, где Ваня писал о Берлине, вы
сохранили?
— Как же... целехонько. Тут оно.— Архиповна при¬
села возле старого, по углам обшитого медью, сундука,
открыла крышку, нырнула в аккуратно сложенное ба¬
рахлишко, в запахи лежалой одежды, нафталина. С са¬
мого низу достала беленький узелок, торопливо развя¬
зала его.
— Степушкины документы тута, ордена, медали. Он,
старый, тоже ить воевал... А это Ванины письма. Какое
из них последнее-то и не скажу. Вот оно, кажись, на до¬
рогой бумаге.
Архиповна протянула Фролову стопку пожелтевших
треугольничков. Он взял их и онемело уставился в ко¬
рявые карандашные строчки.
— А вы вслух почитайте... Я Коленьке докучила
прошениями. Пристану вечерком... Долгие они, зимние
вечера-то, завьюжит когда. Воет-наскуливает за окном,
и в сердце такая тягость, будто вся земля померла. Раз¬
вяжу узелок. Почитай, говорю, Коленька. А голос у не¬
го крепок да весел, ну вылитый Ваня. Так и слухал бы...
Поменьше был — читал без уговору, а теперь попро¬
сишь— отмахнется: чего, дескать, зря нервы трамиро-
вать... А вы почитайте. Давно уж я Ваню не слухала.
С этими словами Архиповна села на сундук, лицом к
окну, сузила глаза, словно вглядываясь во что-то дале¬
150
151

кое, ускользающее. Она приготовилась слушать, а Фро¬
лов молчал.
— Можа очки надобно? — напомнила о себе Архи¬
повна.— Почерк у Вани корявистый. Сам-то Ваня яс¬
ный, открытый был, а почерк, поди-ка... Можа, с очка¬
ми...
— Нет, нет. Я и так хорошо понимаю... его руку,—
словно очнувшись, сказал Фролов, опустился на крае¬
шек- стула и тихо зашевелил пересохшими губами:
«Дорогие мои отец, мать, супруга Лена и проказник
Николка! Пишу вам, пожалуй, последнее письмо, по¬
скольку войне конец пришел...»
Фролов успел для себя пробежать строчки коротень¬
кого письма, а теперь читал Архиповне, которая, конеч¬
но же, знала это письмо наизусть. Он напрягал память,
желая ясно увидеть этот солнечный день третьего мая,
когда его боевой товарищ, сержант Иван Березов, си¬
дел на лафете пушки и писал родным это последнее
письмо. Он писал его на листке «дорогой бумаги», вы¬
рванном из трофейного альбома. Батарея стояла на
опушке соснового бора, на расстоянии пушечного вы¬
стрела от Берлина. Поверженный город дымился, как
гигантская головешка. Лишь кое-где погромыхивало,
глухо татакали пулеметы: недобитые группы эсэсовцев
рвались к Эльбе, к американцам, наталкиваясь на со¬
ветские подразделения. Все было кончено...
«Можете поздравить меня: я живой, и мы встретим¬
ся. Рады тут сейчас. Ребята пляшут, поют, а я все руки
гармошкой оборвал. Она со мной, дышит еще старуш¬
ка...»
Слово «гармошка» заставило Фролова вспомнить,
как осенью сорок четвертого в их батарею вместе с но¬
вым пополнением прибыл синеглазый ефрейтор. В бре¬
зентовом футляре принес хромку. Играл-то! На прива¬
лах со всего дивизиона ребята валили в батарею. Ваня-
гармонист был зачислен номером орудийного расчета.
При форсировании Вислы Березов отличился, был по¬
вышен в звании и стал тоже командиром орудия.
...В красках и звуках всплывали живые картины того
майского дня. С утра чистили, мыли пушки, брились, пи¬
сали домой радостные, короткие письма. После обеда
соснули малость, а там собрались на полянку и до са¬
мой темноты услаждали себя пляской, песнями. Ваня
обливался потом, рвал хромку, и пальцы его, точно об¬
жигаясь, подскакивали на белых пуговках. Вдруг он вы¬
махивал с гармошкою на круг и отчаянной присядкой
облетал пятачек. Потом утихли, закурили, призадума¬
лись. Грустный покой повечерья, сонные звуки далеких
глухих взрывов, чужая, но теперь уже не страшная
земля — все это располагало солдат к тихим размышле¬
ниям об иной жизни, о том, что часто снилось и каза¬
лось несбыточным сном.
«На днях, коли пойдет все удачно, мы развернем
домой, потому как дальше воевать некого. Фашистов
приперли к стенке в ихней берлоге. Что от нас и пола¬
галось. До скорой встречи. Обнимаю, целую всех
крепко.
Ваня.	3 мая 1945 год.»
Фролов кончил читать, но не отрывал глаз от листка.
— Обнимаю, слышь, целую... Вот и обнял смертынь¬
ку наш Ваня,— вздохнула Архиповна, глядя на порт¬
рет.— И как же... где он сумел погибель найти, война-то
позади у него оставалась?
Фролов мельком, точно обжегшись, взглянул в скорб¬
но-задумчивое лицо Архиповны и с тупой сосредоточен¬
ностью уставился в пол. Боль, жалость — сам не мог
понять, какое же чувство он испытывал сейчас.
153
152

«Я знаю, как погиб ваш Ваня. Знаю! Видел!» —
рвался изнутри голос, а память услужливо высветлила
тот последний для него день войны. Он не видел, как
закончился бой, но, очнувшись в госпитале, узнал обо
всем из рассказов раненых и пришедших навестить его
однополчан. И потом, когда наваливались воспомина¬
ния, он мысленно поднимался на какую-то высоту и от¬
туда рассматривал весь тот роковой день: видел свою
батарею, четыре чистых, отмытых от войны, пушки, мир¬
но сидевших возле них солдат, себя с блокнотом и ка¬
рандашом, делающего наброски с натуры, Ваню с хром¬
кой, ощущал нежное тепло весеннего солнца, слушал
щебет незнакомых пичуг. Потом из леса вывалился от¬
ряд эсэсовцев, головой которого были танки, и голова
эта уперлась в батарею. Грохнули пушки. Он видел, как
горели фашистские танки, как взрывами разбрызгивало
толпы наступавших, как замолкли наши пушки, как Ва¬
ня бросился с гранатами навстречу тапку и пропал в
черно-красной туче взрыва, как он, Фролов, захлебы¬
ваясь кровью, съехал па дно траншеи, как перепрыгива¬
ли эту траншею эсэсовцы. Они бежали наугад, торопи¬
лись, чтобы уже через десяток минут нарваться на
советские танки, поднять руки и черным стадом прото¬
пать мимо опустевшей батареи в обратном направлении.
Санитары уносили раненых и убитых.
А над сосновым бором в майской синеве плыли лег¬
кие облака, слетались, радостно верещали распуганные
взрывами пичуги, и совсем недалеко, на берлинских ули¬
цах, наши солдатские кухни кормили немецких детей,
женщин и стариков борщом и кашей. И какой-то поч¬
товый вагон нес на восток, в далекую степную Богда¬
новну, треугольник солдатского письма Вани Березова,
в котором он всех крепко обнимал и целовал.
После войны Фролов хотел побывать у родственни¬
ков Березова, но точного адреса у него не имелось. Там,
за тысячью верст от родных мест, они, земляки, не до¬
гадались обменяться адресами...
— Дюже бойкий был Ваня, горячий,— складывая в
узелок письма и медали, приговаривала Архиповна.—
Бывало, с соседскими ребятами схватится и вот как
хлещутся, а чтоб плакать? Нетушки. Однажды наскочй-
ли на него трояком, не струхнул. Эк лупцевались, пока
Степушка не разогнал... А на браном поле — ни отца,
ни матери, заступиться некому. Да, не повезло, мил че¬
ловек, нашему Ване... Ушел воевать зимой, в сорок
третьем... Коленьке как раз второй годок завязался, ло¬
потать стал. Только бы жить...
VIII
В клуб Фролов не пошел. Спать было рано, да и не
уснул бы. Он вышел на улицу, закурил. Веяло теплом
деревенского вечера, запахом остывающей на дороге
пыли, кизячным дымом. Гасли звуки, деревня тихо плы¬
ла навстречу прохладной сентябрьской ночи. Он глядел
на улицу, прислушиваясь к вечерней тишине, и когда
подносил к губам сигарету, рука дрожала. Стоял, соби¬
рался с мыслями. Как и что сказать Архиповне?..
Жадно глотая дым, ощущая в себе какую-то жаркую
оглушающую пустоту, когда в мириаде искр мыслей нет
ни одной ясной, твердой, он машинально зашагал прочь.
С каждым шагом мозг работал четче.
Ваня... Сержант Иван Березов... Форсирование Вис¬
лы, бои под Мангушовым, Одерский плацдарм... Ваня...
Вот на этой улице небось водил он хороводы, звезд¬
ными вечерами собирал гармонью звонкоголосый девчат-
ник, и эти бревенчатые избы и березы-вековухи, что стол¬
пились на берегу пруда, слышали, видели Ваню...
154
155

Глубоко дыша полевой прохладой, ощущая на спине
теплую испарину, Фролов взошел на холм, расстегнул
ворот и огляделся окрест.
Деревня лежала под ним большой пестрой подковой.
Среди двухрядья домишек выделялось высокое здание
клуба. Возле него, на площадке, что-то темнело. Фролов
догадался, что это фундамент под обелиск. Но почему
он заложен здесь?
Слева от клуба, оцепляя площадку, выстроились
кирпичные амбары, с высокими шиферными крышами,
справа каланчой тянулась в небо незавершенная строи¬
телями водонапорная башня. В таком окружении обе¬
лиск затеряется, эти кирпичные громадины лишат воз¬
духа, задавят его.
Легкомысленно, Егор Кузьмич, очень легкомыслен¬
но у нас получилось. Вон у школы, смотрите, какой
простор! Там парк настоящий можно заложить у обе¬
лиска. Туда не обелиск, а памятник бы!..
Фролов достал из кармана список погибших. Фами¬
лия, имя, отчество. Одна, две, три... 47 коротких стро¬
чек.
Березов Иван Степанович
Фролов всматривался в печатные буковки. На преж¬
них обелисках имена павших он писал бронзой на же¬
лезных табличках, делал это со спокойной старатель¬
ностью, ощущая порой лишь легкий холодок кладби¬
щенской печали. А сейчас волновала каждая строчка.
Шукшанов Василий Антонович
Кто, кем был Шукшанов, как он жил и погиб? Фро¬
лову захотелось непременно сейчас же узнать о Шук-
шанове, о всех сорока семи...
Он встал, окинул взглядом улицу и шагнул к ближ¬
нему дому. На завалинке, в ожидании стада, дремал
старичок в очках. Фролов спросил:
156

— Не скажете, дедусь, где Шукшановы проживают?
Василий Антонович...
— Шукшанов, говоришь, Василий? — Старичок за¬
моргал мокрыми глазами, вспоминая.— Такого у нас,
кажись, нету. Есть Антон Шукшанов. А Василий... Васи¬
лий Антоныч?! Фу, ты. Сшибся с памяти. Знаю, помню...
Так он ить на войне остался. Где жа ему проживать.
Убит... А отец его и все Шукшановы... вон домик наряд¬
ный. Там они.
Сконфуженный от неумелого вопроса, Фролов заша¬
гал по улице.
Это был сказочный терем-теремок. Стены небесно-
голубые, фронтон красный, а в центре его полукруг из
золотых клиновидных реечек — лучи восходящего солн¬
ца. По карнизам, углам и наличникам сбегали затейли¬
вые деревянные кружева. На самом острие шиферной
крыши — резной конек.
Во дворе, за настежь распахнутыми воротами, Фро¬
лов увидел человека, строгающего доски на верстаке.
Рубанок мягко скользил по доске, путаясь в тонких
белых стружках.
— Добрый вечер,— подходя, сказал Фролов.
Человек обернулся. Это был Антон Иванович.
— Так это вы Шукшанов? — растерянно спросил
Фролов.
— Я. А что?
— Ничего. Просто... думаю, где Шукшановы живут.
Антон Иванович как-то подозрительно взглянул Фро¬
лову в глаза и отвернулся к доске. Дострогал ее, отло¬
жил рубанок, присел на чурбак, задубелыми, широко
растопыренными пальцами, точно граблями, поскреб го¬
лову, приглаживая седые вихры.
— Садитесь,— предложил он, вынул из-под верста¬
ка табуретку, сдул с нее стружку.— Садитесь. Отдох¬
нем. С меня на сегодня хватит.
— Да, после работы отдыхать надо. Антон Ивано¬
вич,— присаживаясь, поддакнул Фролов, не зная, о чем
говорить дальше.
— Надо, бы, но... Вот Григорию, сыну, сейчас помо¬
гаю, доски для сеней готовлю. Рядом они строются, ви¬
дали? Хороший дом. Торопимся до покрова дня кон¬
чить... женился Григорий, ребенка заимели... Хотят в
отдельности от родителев пожить. Ну, и дай бог. Чего им
тут тесниться? У нас, окромя Григория, еще двое...
— Сколько же у вас всего детей? — спросил Фролов.
— Пятеро. Было пятеро. Теперь трое... В колхозе
все работаем...
Из огорода в дом прошла высокая светловолосая де¬
вушка, в коротком сарафанчике, с коромыслом на ого¬
ленных загорелых плечах.
— Меньшая дочка, Варя,— кивнул на нее Шукша¬
нов.— Одни мы тут хозяйствуем. Старуху на Курорт
проводили...
Фролов заметил, что сейчас Антон Иванович вовсе
не такой уж угрюмый молчун, каким выглядел днем.
Может, оттого, что гость пожаловал к нему.
— Кто это ваш дом разукрасил? — поинтересовался
Фролов.
— Поболе тридцати лет стоит. Перед войной сру¬
бил.— Шукшанов достал мешочек с махоркой, клок га¬
зеты, стал сворачивать «козью ножку».— Крепкий дом,
из сосны. Только подкрашиваем его, да крышу замени¬
ли... А нарядил его Васек, сын. Охоч он был до этих
резных узоров. Целый год, кажись, строгал да выпили¬
вал. Вот, гляньте — по карнизу завивки какие. А веран¬
да? Поглядеть чего стоит, а сделать?.. Хотя бы инстру¬
158
159

мент у Васьки особый имелся. Нет. Пила, топор, ста¬
меска. Л вот какое сотворил!
Шукшанов прикурил и, сипло покашливая, задумчи¬
во уставился в одну точку. Сейчас замкнется, как днем,
и тогда не очень-то поговоришь с ним.
— Антон Иванович... вот здесь среди фамилий по¬
гибших Анастасия и Василий Шукшановы,— сбивчиво
начал Фролов и вынул список.— Это ваши дети... По¬
жалуйста, расскажите о них.
Шукшанов курил и долго молчал, словно не услы¬
шал вопроса.
— А чего рассказывать? — наконец вздохнул он,—
говори не говори, а их нет. Лучше б мне старому... Це¬
лым вернулся, а они...
Он нагнулся, вдавил окурок в землю, покачал голо¬
вой.
— Да, война ни на что не глядит. Сослепу лютует...
Так чего рассказать вам?..
Зашли в дом. И опять Фролов рассматривал пожел¬
тевшие фотокарточки, читал письма.
— Настя старшой у нас была. Следом за мной на
фронт пошла.— Антон Иванович сидел на диване, у сто¬
ла, за которым Фролов разглядывал снимки и письма.—
Прытка была. Не девка — парень в юбке. И дела зате¬
вала не девичьи. В школе радиоприемники мастерила.
На соревнования в город ее возили. Бывало, вот и кол¬
дует и колдует, наушниками уши прижмет, волны ло¬
вит... Война сразу ее со двора смахнула. Подалась в
военкомат. Молода, не берут. В городской комсомол
пошла за помощью. Уехала все ж на фронт. Борт-ра¬
дисткой воевала... Под Киевом сбили ихний самолет.
Антон Иванович докурил вторую самокрутку, понес
ее на кухню, вернулся, сел, помолчал с минуту и снова
полез в карман за кисетом.
— Ну, а Васек в сорок третьем осенью ушел,— про¬
должал он.— На фронте мы списались. Мать адреса
нам прислала. Хотелось мне съездить к нему. Недалече
друг от друга воевали. Волховский фронт...
Фролов тихо листал альбом.
— А это кто? — спросил он, увидев на одной фото¬
карточке рядом с Василием девушку. Ее лицо ему пока¬
залось знакомым.
Шукшанов привстал с дивана, взглянул на фотогра¬
фию.
— А... Это наша бывшая сноха. Васькова жена...
Поженились, а пожить не пришлось... Да вы ее нынче
видали. Фельдшерица, Татьяна Сергеевна.
На пожелтевшей карточке, прильнув к девушке, в
деланно-непринужденной позе сидел бровастый больше¬
лобый юноша. Фролову как-то даже не верилось, что
этот долговязый юнец, почти подросток, когда-то был
мужем Татьяны Сергеевны. А она красивая была. Да и
теперь еще хороша, и он, Фролов, сегодня собирался в
гости к ней...
— Хороший фельдшер,— сказал он,— и мальчик у
псе мне понравился. Баянист.
— Учится помаленьку. Не знай, как дальше пойдет...
Но слух у него цепкий, какой хошь мотив подберет.
— А Василий тоже любил музыку?
— Не скажу, не помню. Он ведь больше к рисова¬
нию тянулся,— сказал Шукшанов, помолчал, озабочен¬
ный, и добавил: — Сережа-то у Татьяны, сами понимае¬
те, не от него, не от Васька... Не успели они ребенка
заиметь.
Шукшанов посмотрел Фролову в глаза, увидел в них
вопрос.
— Ничего плохого я про Татьяну не скажу. Женщи¬
на как женщина. Аккуратная,— сказал он, и как-то
160
161

стыдливо замолчал, посасывая «козью ножку». Фролов
тоже молчал. Ожидаючи. Шукшанов продолжал: —
После войны Татьяна одна жила. Деревня поредела
мужиками. А вдов-солдаток — хоть забор городи. А тут
девки подросли — им тоже суженых подавай. Только
где взять-то? Некоторые мужички петухами ходили, из¬
баловались. Пробовали и к ней липнуть. Да попусту...
Так и жила. За кого-нибудь замуж не хотелось, а доб¬
рого негде взять. А может, просто не везло. Говорят
же, на вдове жениться, что старые штаны надевать.
Шукшанов горько, совестливо улыбнулся.
— А потом... Тут строители асфальтовую дорогу
прокладывали. Бригада в селе у нас стояла. Инженер
их — парень молодой... Будто бы с ним Татьяна любовь
затеяла... Они-то уехали потом... Вот. А так женщина
она чистая. И нас, стариков, не забывает. Одно жалко:
Сережа без отца. Липнет к каждому мужику, кто при¬
ветит. К Николаю Березову пристрял. Тот его то на ма¬
шине прокатнет, то на рыбалку утащит...
Фролова сперва удивила откровенность Антона Ива¬
новича,— теперь же он понял, что иным старик сей¬
час и не мог быть, что эта встреча всколыхнула в нем
память о сыне, и, защищая Татьяну Сергеевну, он как
бы оберегал эту память.
Фролов осторожно складывал письма, фотографии,
медали в старую холщовую сумку с большой пуговицей-
застежкой. Антон Иванович подсел к столу и машиналь¬
но помогал. В руки ему угодили погон с золотистой
лычкой старшины и наградная колодка в цветных по¬
лосках.
— Во, сколько меня награждали. Все тут нарисова¬
но.— Он с легкой усмешкой вертел в руках колодку.—
А вот у старухи моей никаких медалей. Да и к чему они
ей? ...Они, бабы-то наши, с пулеметами не бегали, а, на
мой сгад, начни их за труды и победы награждать, то
небось и медалей не хватит. И ранениев у них поболее на¬
ших найдется. Да-а... Старуха моя сейчас тут, рядом была
бы. Капусту рубить надо, картошку рыть... А ей курорт
приписан... В один месяц от Насти и Васька похоронки
пришли. Старуху в тот год зараз скрючило. Я свои
фронтовые ранения давно залечил, а она вон до коих
пор лечит...
Помолчали. Фролов посмотрел в окно: сквозь ветки
клена красными лоскутами проступал закат, в комнате
темнело.
— Я пойду.— Он встал.— Извините, Антон Ивано¬
вич.
Он мог бы еще посидеть, если бы нашел о чем гово¬
рить, но вопросы вылетели из головы. Лишь где-то в глу¬
бине назревали неясные, но строгие, как упрек, вопро¬
сы — не к Шукшанову, а к самому себе.
Антон Иванович легонько взял Фролова за локоть.
— Уходите?! Дак чо ж мы... Погодите, в магазин
Варю пошлю. По стопочке ради нашего дома... Сядьте,
она мигом...
Фролов решительно и благодарно отказался.
На крыльце ему встретился Сережа и завертелся,
ласкаясь, как котенок, зазвенел ломким голоском:
— Дядь Федь, меня на свадьбу приглашают с бая¬
ном, а учительница говорит: «Не ходи».
— Правильно она говорит.
— Дедушка, мама просила наточить,— Сережа по¬
дал Шукшанову железную лопаточку.— Завтра капус¬
ту рубить будем... А вы, дядь Федь, придете к нам?
— Постараюсь,— сказал Фролов и заметил переме¬
ну в лице Шукшанова: будто тень скользнула по нему.
— А я буду вам помогать обелиск строить? Дедуш¬
ка, скажите, ведь я умею доски строгать.
162
163

— Давай приходи, беру тебя в помощники,— улыб¬
нулся Фролов, пожал маленькую руку Сережи и увидел
в его жадном просящем взгляде истосковавшуюся по
отцовской ласке детскую душу.
IX
Уходя из дому, Фролов сказал Архиповне, что по¬
смотрит клуб, кино. И теперь она встретила его вопро¬
сом:
— Хорошее кинцо-то?
— Хорошее,— соврал Фролов.
— Молочка парного, вечерешник, выпейте на ночь.—
Она поднесла кружку.
— Спасибо, Анна Архиповна.— Фролов выпил.—А
Николай еще не пришел?
— Где там... Ходит, гуляет, а кабы по миру да по чес¬
ти... Никакого сочувствия. Приболей я завтра, вытянись
и некому возле постоять... И пошто упрямится?
— Ничего. Обженим,— бодро сказал Фролов и по¬
чувствовал фальшь своего голоса, вспомнил, как эти же
слова он говорил Архиповне вчера. Они были сказаны
иным тоном, вчера было все иным. Хотя в мире и в
этой комнате за сутки ровно ничего не произошло и
вместе с тем, во всем, что окружало Фролова, на что он
смотрел, о чем думал сейчас,— случилась какая-то пе¬
ремена.
Он вошел в спальню. На высокой кровати голубова¬
то белели ромбы подушек, тикал будильник, чернела
пепельница, от стен все так же пахло сухим деревом —
все это словно убеждало, что ничего не изменилось, и
поэтому казалось Фролову обманом. Он вдруг почувст¬
вовал себя чужим человеком в этом доме, недостойным
его гостеприимства и доброты.
Он сидел в темноте не раздеваясь. Мимо дома пова¬
лил народ из клуба. А когда на улице стихло, встал и
вышел на крыльцо. На верхней ступеньке, в полутьме,
неподвижно сидела Архиповна.
— Ай не спится? — спросила она.
— Да.— Фролов сел рядом.
Архиповна взглянула на него, помолчав, сказала:
— Бритву вашу я в тумбочку положила. Вы ее на
стуле оставили. Думаю, чегой-то забыли побриться.
Фролов прошуршал ладонью по подбородку и уди¬
вился: действительно, забыл.
— Степушка, бывало, зарастет в поле, а потом вор¬
чит: лучше-де раз в году родить, чем день-деньской бо¬
роду брить. Шутник был покойник, царство ему небес¬
ное.
— Давно умер ваш муж?
— В прошлом году.— Архиповна вздохнула.— Ми¬
гом кончился Степан Данилыч. Помер, как на льду об¬
ломился. И болезней особых не имел, не хворал. Пас¬
тух. Весь на солнце, на воле. Закаленный, а поди ж,
помер. Да... живем шутя, а помрем вправду. С богом
не поспоришь, его воля.
—' Не болел, говорите. От чего ж тогда?
— С фронту Степушка с ранением воротился. Оско¬
лок крохотный где-то у самого сердца застрял. А вы¬
нуть его сразу не вынули. Рану-то перевязали наспех,
зажила. Не мешала, коли не перетруждал себя Степуш¬
ка работой. А уж сверх натрудится,— зудела, покалы¬
вала. Хирург из района как-то присоветовал операцию,
в область направлял. Степушка отнекнулся: что-де ин¬
тересу ради резаться, рана не больно тревожит. Хирург
его рентгеном просветил, махнул: обождем резать. Ос¬
колок, мол, в надежной сумочке, и к сердцу ему нету
ходу. Да и возраст. И вот летось дюже жаркий день
165
164

был. Коровы взыкали. Степушка набегался, намаялся.
К вечеру раньше сроку стадо пригнал. И до дому чуть
дошел, на крылечке слег. Я к нему: чего, мол? А он ли-
цом-то, как известка, забелел. «Фашист» скребется,
мать»,— так он осколок называл. Я воды ему, а он и
рта не разомкнул, кончился в минутки.
Архиповна замолчала, прислушиваясь к глухим ша¬
гам вдалеке. Вокруг было тихо, светила ясная луна, до¬
рога казалась белой, а лампочка на уличном столбе —
желтым пятном.
— Отчего так, господи?—вздохнула Архиповна.—
Когда Ваню убили... Думала —на век отплакала свое.
А оно вон как... А теперь кругом одна. Вот и пристаю
к Коленьке. Может, зря я так к нему. Докончит инсти¬
тут, сам женится. Как же иначе? Но беда: не ищет он
средь тутошних невесту. Может, где особая есть... А по¬
ка замечаю — возле соседки, фельдшерицы, крутится.
Только какой прок? Небось на дюжину лет его старее.
Зачем же заманывать, заслонять ему глаза на невест?..
Что с Коленьки взять? Ей мужик для семейной жизни
нужен... Она тоже, не дай бог, натерпелась, наждалась...
Фролову вспомнилось лицо Татьяны Сергеевны —
свежее, ясноглазое. Но пройдет лет десять и... Фролов
год за годом прошелся по ее послевоенной жизни: дол¬
гие одинокие зимы, мокрые осени, томительные весны —
они повторялись, неся с собой обновы земле, людским
сердцам, судьбам. И только у Татьяны все как бы заст¬
ряло на месте, все у нее затормозилось с того момента,
с того далекого выстрела или взрыва, остановившего
жизнь Василия Шукшанова, ее Васи.
— Тйк уж оно... Беда к беде, и за всех переживай...
Говорила Архиповна спокойно, с тихой печалью в
голосе, в словах. Она не жаловалась, а словно бы доис¬
кивалась до чего-то, уразуметь хотела, почему жизнь
ее складывается так и не иначе. Ведь совсем иначе мог¬
ла бы она жить на белом свете.
— Вот вы памятник строите... Только это не прав¬
дашняя могилка-то будет. Где ж она правдашняя, Ва¬
нина?
Фролов полез в карман за сигаретами.
— Анна Архиповна, я должен... хотел вам еще ве¬
чером сказать,—заговорил он после долгой паузы, за¬
полненной тишиной и лунным светом. Он держал сига¬
рету, но не закуривал: — Я одно время служил в одной
части с вашим Ваней, знал его...
Архиповна словно не расслышала, сидела тихая,
молчаливая, потом стала медленно поворачиваться к
Фролову.
— Извините, Анна Архиповна, что сразу не ска¬
зал,— продолжал он.— Сам не верил, а как глянул на
письма, фотографию — он... Ваня.
Лицо Архиповны вдруг стало чужим, испуганным.
Она перекрестилась, встала, хотела куда-то идти, но
опять села и смятенно уставилась на Фролова. А он
молчал, не зная, о чем говорить.
— Как же это... Ванин товарищ, говорите? Ай ты,
господи.— Архиповна взяла Фролова за руку, и он ощу¬
тил тепло ее сухих ладоней.
— Неужто правда, сынок? Чего ж раньше-то...
Они потом говорили так, словно только что встрети¬
лись, словно до этого не видели и не знали друг друга.
По несколько раз Архиповна спрашивала об одном и
том же. Рассказывая, Фролов каждый раз вспоминал
какую-нибудь новую подробность. Архиповна же пробо¬
вала подсказать ему, как надо бы воевать им в том
последнем бою, чтобы Ваня мог уцелеть.
— Ничего нельзя было поделать,— уговаривал он.—
Мы стреляли в упор, два танка подожгли. В орудие, ко¬
166
167

торым Ваня командовал, угодил снаряд, наводчика и
заряжающего убилю. Ваня подскочил к нашему орудию.
Потом и наше подбили. Из автоматов стали отбиваться.
Глядим: танк. Пулями его не остановить. Ваня взял
гранаты... А тут нас землею накрыло. Очнулся, вижу:
на Ване гимнастерка горит. А танк вот он — шагов пят¬
надцать. Сейчас раздавит. Но Ваня раньше к нему бро¬
сился с гранатами... Дальше, Анна Архиповна, я ничего
не видел, меня в грудь ранило.
И о том, где Ваня похоронен, она тоже переспраши¬
вала несколько раз.
— Сосновый бор, говоришь?
— Да, Анна Архиповна. Очень красивое место.
«Штерн» называется.
— Штерн, Штерн,— зашептала Архиповна, словно
заучивала это трудное слово.
X
Ночью Фролова одолела бессонница. Потом ему по¬
мерещилось, что он стоит перед Колькой и Татьяной
Сергеевной. Колька хмурится и говорит ему: «Ты это
брось, понял? Знаю вас, городских...»
Из прихожей в горницу лился тусклый сонный свет.
На дворе стояла та глубокая тишина, какая бывает пе¬
ред началом рассвета. Фролов встал, накинул пиджак
и шагнул в прихожую.
На полу, склонившись над какой-то картой, сидел
Колька и чертил карандашом. Рядом лежали листки
бумаги, пепельница, утыканная окурками. У потолка
плавал, слоился папиросный дым. Колькин рыжеватый
чуб свис почти до пола, загородил лицо. Но вот он под¬
нял голову и взглянул на Фролова. Глаза Кольки при
неярком свете лампочки были не синими и веселыми,
как днем, а темными и строгими, лицо утомленное.
—- Ты почему не спишь, Николай? — нарушил нелов¬
кое молчание Фролов.— Как Чапаев перед боем...
— Да,— устало улыбнулся Колька.— Засиделся у
Егора Кузьмича, да и тут не сразу лег. Но —ша¬
баш...
Колька стал собирать карандаши, чертежные инстру¬
менты.
— Что это у тебя? — спросил Фролов, разглядывая
большой лист ватмана с географическим рисунком, на¬
поминающим картину Романа Валуева: зеленые и жел¬
тые квадраты полей, бордовые ленты дорог, россыпи до¬
мишек, голубая ниточка реки.
— Это земля нашего колхоза. Ну, а точнее: план —
карта ее орошения.— Колька замолчал, уставившись
воспаленными глазами на самодельную карту, исполнен¬
ную тушью и акварельными красками. Фролов присел к
нему, испытывая от этой близости смутное волнение, и
стал тоже смотреть на карту. Колька заметил его лю¬
бопытство и начал объяснять: — Вот центральная усадь¬
ба колхоза. А это речка Каргалка. Она только весной
бывает речкой и добегает до Урала, а летом высыхает.
Вешнюю воду нам не надо упускать. Вот тут ставим
запруду. От нее идет магистральный канал...
Фролов слушал и недоумевал: какое дело шоферу до
мелиорации?
— А кто поручил тебе это? — спросил он.
— Как вам сказать... Поручений особых не было.—
Колька замялся.— Я, конечно, советуюсь... Председа¬
тель, агроном помогают... Это как бы дипломная рабо¬
та. Сейчас я учусь на последнем курсе и, наверно, агро¬
номом в своем колхозе придется работать. Наш Панте¬
лей Михалыч зимой на пенсию уйдет. А меня они давно
сватают.
168
169

— Значит, ты сам изобретаешь эту систему ороше¬
ния?
— Почему это изобретаю? — Колька насторожил¬
ся.— Тут все дано в расчетах... Весной снеговые воды
будут собраны в водохранилище. Траншеи для каналов
готовы, если учесть, что оросительная норма в наших
условиях — три тысячи тонн на гектар, то воды с учетом
ее потерь в каналах нужно примерно восемьсот тысяч
кубов. Ожидаемая емкость водоема — не менее одного
миллиона... Хватит. Так что я ничего не фантазирую, не
изобретаю.
— Ты извини, Николай. Я не так выразился.
Колька встал с пола, закурил. Фролов взглянул ему
в лицо: запавшие глаза, две крупные морщины на заго¬
релом лбу, упрямо сжатые губы.
— Не вдруг протолкнешь,— вздохнув, сказал Коль¬
ка.— Дважды в город ездил в облводхоз, на кафедре
мелиорации нашего сельхозинститута советовался. При¬
ехали сотрудники, посмотрели мою схему. Вобщем, по¬
могли... Ну и, конечно, Егор Кузьмич с Трофимычем
поддерживают... В конторе вечером — никого. Засядем...
— И до петухов. Как Анна Архиповна говорит...
— Бывает,— кивнул Колька и развернул другой
лист ватмана.— Недалеко от нас — большое озеро. Оно
наполовину высохло. Его надо соединить с Уралом, тут
всего девять километров. Канал пройдет мимо Богда-
новки, Ратчино, Казанки, Хлебного — четыре колхоза
получат дешевую воду.
— Но канал стоит немалых денег.— Фролову хоте¬
лось выглядеть деловым собеседником.
— Целиком его рыть не придется. Нынешним летом
в трех километрах от села обнаружилось сухое русло.
Мы всегда считали его просто оврагом. Вот оно. По
старому руслу пустим бульдозер, углубим, почистим...
— Интересно,— подивился Фролов.— Жили и не зна¬
ли об этом русле.
— Да, мы еще так мало знаем о земле, о своей деревне,
где живем. Если послушать стариков и копнуть исто¬
рию... Так вот. Канал спасет засыхающее озеро, а глав¬
ное — напоит поля четырех колхозов. Строительство
обойдется дешево, если миром навалимся...
Колька внимательно посмотрел на задумчивого Фро¬
лова и вдруг резко мотнул головой, будто стряхивая
усталость. Заговорил торопливым, срывающимся голо¬
сом:
— Вы только представьте! Посмотрите... Вот здесь
заложим фруктовый сад на тридцать гектаров, тут на
месте старого кочкарника размахнутся поливные ого¬
роды и луга, здесь на берегу пляж. Жизнь!
Колька оторвался от карты и заходил, тень на стене
стремительно сопровождала его. Сейчас он чем-то на¬
поминал Фролову Романа Валуева. Наверное, резкостью
движения, одержимостью. Но это была совсем другая
одержимость, имеющая такой конкретный смысл и цен¬
ность, которые своими размерами как бы перерастали
самого Кольку — непреходящая людская одержимость
преобразования жизни, земли, вечная человеческая
жажда красоты.
— Приезжайте к нам лет эдак через пять, семь. Вы
не узнаете Богдановку!—убежденно сказал Колька и,
помолчав, добавил:—Да она и сейчас неплохая, если
на нее с умом посмотреть. А бывает, не глядят, а глазе¬
ют... К нам иногда приезжает летом художник из горо¬
да. Вообще-то он с наших мест, здешний...
— Я, Николай, тоже жил в селе. Люблю деревню,
знаю,— заговорил Фролов.
— Художник этот,— продолжал Колька,— тоже лю¬
бил деревню. Приедет, разахается: «Ах, какая красота,
170
171

какой воздух! Вот оно, вечное!.. » — и так далее. Поста¬
вит треногу и начинает рисовать это «вечное»: плетень,
старую мельницу на юру, что сто лет уж не мелет и от¬
дана под склад сельхозинвентаря, наш пруд, каких-то
древнерусских девчат в сарафанах до пят, с семечками
в подоле, отыщет саманушку какую-нибудь....Может, я
недопонимаю. Но его деревня не правдашняя. А зачем?
Однажды я сказал ему об этом. А он мне: «Надо ви¬
деть, чувствовать, воспевать красоту, Коля. Она сущест¬
вует независимо от нас, как воздух».
— Что ж, он прав,— сказал Фролов, с каким-то но¬
вым интересом слушая и рассматривая Кольку.
— Может быть, но по-моему... Красоту надо не толь¬
ко воспевать, ее надо делать. Нам давно бы надо рас¬
чистить и развалины старой мельницы, и наш прокис¬
ший от тины и гусиного хлама пруд.
— А мне ваш пруд понравился,— Фролов поднялся
и шагнул к Кольке, положил на плечо ладонь.— Нра¬
вится мне и твой рационализм, Николай. Но... вид вет¬
хой мельницы вызывает порой большее чувство к родно¬
му краю, чем яркое здание нового кафе или клуба.
— Не знаю. Только любви к Богдановке у нас ста¬
ло больше, когда новый клуб и кафе открыли. А рань¬
ше танцевали в коридоре старой школы, а то и на бере¬
гу пруда... Жалеть о старой и бедной деревне, наверное,
не будем. Кстати, эти «жалетели», как поглядишь, лю¬
ди городские. Умыкаются из деревни в город и оттуда
кричат, клянутся ей в своей любви. Не верю я им! —
Колька снял руку Фролова со своего плеча.
— Взять хотя бы этого художника,— продолжал
он.— На квартире он у нас недели три жил...
— Подожди, Николай. Что это за художник? Фами¬
лию не помнишь? А каков на вид? — спросил Фролов,
ловя в себе догадку: «Не Ширшов ли?»
— Плотный, круглолицый. Лет сорок с лишним бу¬
дет... Трудяга. С утра до вечера над красками сидел.
Здорово у него получалось. Смотришь: все как живое,
как на фотографии. Каждый листочек, каждую былинку
выпишет...
«Ширшов, непременно Ширшов»,— отмахнул сомне¬
ния Фролов.
— Однажды чуть не заплакал: иногда, говорит, уви¬
жу на асфальте оброненный клочок сена или лошадиный
шевяк — и вот как за сердце возьмет, такое вспомнит¬
ся! А моя бабушка ему: «Кто ж вас там держит? По
доброй воле попрятались от земли, по доброй воле и
пропадаете...»
«Архиповна скажет, за ней дело не встанет»,—в
мыслях удовлетворенно подтвердил Фролов.
— Не думайте, что я осуждаю...— говорил Колька.—
Мы любим город и поэтому... решили сделать его в сво¬
ем селе. Деревня сейчас не та, вот и смотреть, рисовать
ее надо бы иначе.
За стеной неожиданно и звонко прокукарекал петух.
Как эхо, ему глухо ответили петушиные голоса с раз¬
ных концов деревни. Фролов и Колька переглянулись и
понимающе засмеялись тихонько. В горнице скрипнула
кровать, послышался вздох Архиповны:
— Ох, Коленька. Ты и без невест все одно до пету¬
хов... А человека-то зачем поднял?
— Все, бабушка. Ложимся.— Колька собрал бумаги
и, махнув Фролову, ушел в горницу.
На протяжении всего разговора Фролов все поры¬
вался взять Кольку за плечи, усадить рядом и расска¬
зать об отце. Но располагающего к этому момента так
и не подвернулось.
Фролов опять лежал без сна. В каменно-тяжелой го¬
лове роились горячие шары, грудь теснило смутное
172
173

чувство упрека. В папиросном дыму мельтешили знако¬
мые лица, звучали молодые голоса:
— Надо дерзать. Не топтаться на планете-старухе, а
открывать новые миры, куда влекут нас поэты и фан¬
тасты...
—Мы еще так мало знаем о земле, о деревне, где
живем...
— На земле сейчас не осталось ничего, что могло бы
питать фантазию художника.
— Если послушать стариков и копнуть историю...
По деревне, тревожа зоревой сон людей, оглашенно
орали петухи.
X!
Наутро Фролов наспех позавтракал и пошел в прав¬
ление. У бухгалтера надо было взять накладную на по¬
лучение алебастра со склада. В правлении еще никого
не было. Фролов направился к площадке, где сооружал¬
ся обелиск. За ночь бетон в опалубке схватился, затвер¬
дел, кладку можно было начинать смело.
Фролов присел на ящик из-под раствора, окинул
свою мастерскую под открытым небом и не нашел ника¬
ких примет того, что здесь работает скульптор. На дне
ящика валялись лопаты, заступ, гвозди, обрезки досок,
проволока. Рядом высился ворох красного кирпича.
— Привет скульптору! — По тропинке, мелко семе¬
ня, катился маленький человечек в аккуратном серень¬
ком костюмчике. «Бухгалтер. Как его? Трофимыч, ка¬
жется»,— вспомнил Фролов и поднялся навстречу.
— Трофимыч! — как можно ласковее крикнул он,
догнал бухгалтера и пошел рядом.— Трофимыч, я к
вам. Накладную на алебастр выпишите, пожалуйста.
— Вам же вчера все привезли.— Бухгалтер чиркнул
по Фролову колким взглядом.
— То цемент. А еще алебастра бы немного...— каким-
то извинительным голосом сказал Фролов. «Трофимыч
все еще дуется на меня. Да и поделом...»
— Идемте,— кивнул бухгалтер.— Выпишу, хотя але-
бастра-то у нас крохи остались, а по новой заявке еще
не получили...
В кабинете Трофимыча было по-утреннему прохлад¬
но и свежо. На застекленных полках шкафа тесно стоя¬
ли книги квартальных отчетов, все было разложено по
полочкам. Но в этом виделась не аккуратность педанта,
а удобство, рабочий уют: все у Трофимыча под рукой.
Следом в кабинет вошли две колхозницы и, перегляды¬
ваясь, застряли у порога.
— Ну что у вас, бабоньки? — сказал Трофимыч. Он
подвинул стул Фролову, сам сел за стол.
— А все то же, Трофимыч. Стеклышка бы,— улы¬
баясь, заговорила та, что постарше — черноволосая, с
крутой грудью и заспанным лицом.
— Стекла нет, Петровна...
— Дык целую машину, слышь, привезли.— Улыбка
сошла с круглого лица женщины.
— Верно, привезли. И почти всю угрохали на школу.
Вот через недельку обещали нам...
— А краска? Давай хоть краску, Трофимыч.
— Не знаю... Белил осталось с полбочки... а надо
кафе к октябрьскому празднику освежить, а там еще
молодоженам помочь достроиться — Грулеву, Заниным...
— Делишь тут воробья на двенадцать блюд? —
вспыхнула женщина.— Вместо того, чтобы...
Смолкла, не зная, что же предложить.
— Ладно, бабоньки. Через недельку забегайте... И
ты, Даша, за стеклом? Хорошо. Давайте через недель¬
ку?.. А тебе, Петровна, надо бы еще за мясо доплату
внести.
174
175

— Какую?.. Это семьдесят три копейки-то? Господи!
Помнит.
Когда женщины вышли, Трофимыч повернулся к
Фролову.
— Видите, опять я плохой,— словно жалуясь, сказал
он. Однако в слове «опять» сквозило и возмущение, зна¬
комое Фролову по первой встрече его с Трофимычем.
Казалось, что бухгалтер умышленно сказал сейчас это
«опять», чтобы вернуться в разговоре к тому, что оправ¬
дывало его и обвиняло Фролова.— Я плохой. Крохобор,
копейки подсчитываю. Да! И других учу считать. Одна¬
ко о копейках... Видите, вон у пруда коровник строим.
Наемная «дикая» бригада десять тыщ слупила. Деньги
эти могли б в колхозе осесть, имей мы своих строителей.
Но где взять? Облмежколхозстрой — слабак, а у район¬
ной МСО — туча заказчиков. Вот пока и братаемся с
дикими... Пол из сырых досок настлали, к осени он рас¬
сохся, дырья, щели: кулак просунешь. У шабашника
петушиный норов: покричал, а там хоть и не рассветай...
К тому же корми их, обстирывай, постель давай, пова¬
риху держи. В какую копейку нам выходит...
— Извините, я... о питании хотел бы выяснить. Ска¬
жите, кому и сколько платить,— невольно вырвалось у
Фролова.
— А колхозная казна — не гармошка,— продолжал
свое Трофимыч,— не растянешь. К примеру, как сложи¬
лась нынешняя осень? Из крупных застроек одновремен¬
но школу и коровник вели. Август, детишкам в школу,
а она без крыши. Егор Кузьмич: взять часть шифера с
коровника, а туда после докупим. Тут инженер и зоотех¬
ник вздыбились: до холодов коровник надо сделать, а
потому транжирить шифер, даденный на коровник,—
преступление. Вот и схлестнулись, спорят и выходит:
все круглые преступники. И я в том числе, потому как
ору: на шифер денег нет, все деньги. Егор Кузьмич,
однако, перемог: детишки вовремя в новую школу во¬
шли, а шифер на коровник он недавно где-то достал.
Слова Трофимыча ложились на Фролова тяжелым
грузом. Он пытался стряхнуть его, освободиться, но груз
давил на него вопросами: «Ну зачем он рассказывает
об этом мне? Причем тут я?» А где-то в глубине его
звучал еще один голос Трофимыча: «Почему две тыщи?
По каким-таким расценкам? А может, три тыщи надо?
Как, товарищ скульптор?»
— И местным застройщикам надо помочь. Та же
суета. При вас в контору дед Ушаков, Кирилл Захарыч,
приходил. Цемент, алебастр просит. Дом ему достраи¬
вает бригада из райкомбината. Помочь надо. Тут надо,
там надо, вот и делим воробья на двенадцать блюд...
Фролов смотрел, как левая рука Трофимыча мелко
вздрагивает. А пальцы суетливо барабанят по столу.
— Кочережка хренова,— перехватив его взгляд,
усмехнулся Трофимыч.— Во, видали? Как малость по¬
нервничаю и пошло... Сейчас терпимо, а прежде, бывало,
так залихорадит... От контузии это... Ну, давайте заку¬
рим, что ли.
— Пожалуйста.— Фролов угодливо протянул сига¬
реты, зажег спичку, оживляясь, что голос Трофимыча
потеплел.
— О, какие! — вскинул сивые брови бухгалтер, раз¬
глядывая сигарету, затянулся разок, другой.— Богатые,
но пустые, вхолостую дым работает. А?
— Видите, у вас и дым обязан быть рентабель¬
ным,— несмело улыбнулся Фролов.
— Да,— кивнул Трофимыч, как безделушку вертя в
пальцах красивую сигарету.— Кстати, вы не помогли
бы мне поаккуратнее оформить наш договор. Хотя он и
подписан... Но там названы лишь заказчик, исполни¬
176
7 И. Уханов
177

тель, оплата и объект. А пот объем работы не ясен. Как
составить расходную ведомость — сколько и чего пона¬
добится для постройки обелиска? Надо знать этот объ¬
ем. Верно?
Фролов кивнул и отрешенно уставился в пол.
— Допускаю, что три кубометра (а в обелиске, судя
по фото и проекту, более не будет) сверхсложной кир¬
пичной кладки стоят 18 рублей. Если мы даже утроим
оплату за кладку и штукатурку, все одно до двух ты¬
сяч далеко... Нам бы как-то сбалансировать все это.
А? — Трофимыч заглянул Фролову в глаза.
— Это не кладка, а художественная, творческая рабо¬
та,— проваливаясь куда-то, глухо произнес Фролов и
не узнал своего голоса.— Я просил, Трофимыч, не гово¬
рить сейчас... о деньгах. Это потом, когда работа будет
закончена и утверждена.
— Как? А я уже аванс вам приготовил. Договор-то
подписан, работа начата...
— Выходит, поспешили,— Фролов выдавил улыбку.
— Вы же сами поторапливали... А как же объем ра¬
бот?
— Он и мне теперь тоже неясен. Он у меня вот
где,— Фролов ткнул пальцем себе в лоб.
— Но ведь у вас готовый проект.
— Я пойду, Трофимыч,— решительно и нетерпеливо
сказал Фролов и встал.
Он побрел к складу — каменному амбарчику, с те¬
совой, позеленевшей от старости и мха крышей. Склад
был закрыт. Фролов сел на теплый, согретый утренним
солнцем валун, закурил и стал ждать. Но если бы кла¬
довщик .не пришел до самого вечера, он не вспомнил бы
о нем. Начиная со вчерашнего вечера, он все делал по
какой-то инерции. Позавтракал и пошел в правление.
День начался и надо было что-то делать, потому что
все вокруг что-то делали. Однако, шагая с бухгалтером,
он, вопреки нормальному ходу, заботам начавшегося
рабочего дня, вдруг решил, что алебастр ему не нужен.
И все же шел, а теперь сидел и ждал кладовщика, как
бы убеждая себя, что занят определенным и нужным.
Перестать ждать и уйти он не мог, ибо не знал, что тог¬
да делать.
Над крышами домов, в синем безветрии, там и сям
вырастали бело-розовые метелки дыма. Из низины, от
пруда, тянулся жидкий туман. На току, среди ворохов
зерна, скучившись, стояли бабы в разноцветных кофтах
и косынках. По улице, словно челноки в ткацком стан¬
ке, сновали мотоциклы и машины.
Фролов курил и ждал, сам не зная чего.
Он смотрел, как к правлению сходились люди, под¬
рулила «Волга». У Егора Кузьмича начинался день,
колготнбй, напряженный,— драгоценный день бабьего
лета. Опять председатель будет носиться по полям и
фермам, хлопотать о свекле, силосе, машинах, рядиться
с шабашниками, снова будет отбиваться от районных
Василь Андреичей, доказывать им, чтоб не пороли го¬
рячку с дополнительным планом, не то скот зимой ся¬
дет на голодный паек...
Фролову открылась вдруг мысль: и Егор Кузьмич, и
Трофимыч, и он, Фролов,— бывшие фронтовики... И
там, в бою, он не бежал горячих мест, не прятался за
чужие спины, не жалел крови и пота... Это было там, а
сейчас?
Фролову стало жарко, на миг он пожалел себя: как
это, за что его так оглоушило, закружило, куда он по¬
пал и что теперь надо делать, чтобы то, что с ним и в
нем творилось сейчас, стало вчерашним, перешло в про¬
шлое, забылось... Но тут же прогнал жалость, как чув¬
ство постыдное и оскорбляющее его.
7
179
178

— Хватит скулить! — едко прошептал Фролов.
На место жалости запросились сомнения. Если не
можешь быть самим собой, то разве это твой удел —ис¬
кусство?! Может быть, ты рожден совсем для иной жиз¬
ни и работы. И не растратил ли ты безвозвратно луч¬
шие годы, занимаясь скульптурой, вместо того, чтобы
растить хлеб, строить новые дома, школы, плотины,
одаривать людей красотой и радостью, твоими руками и
потом преображенной земли — как это делают Егор
Кузьмич, Колька, Трофимыч, Шукшановы, Архипов¬
на?..
Подошел кладовщик, прочитал накладную, вынес из
амбарчика два мешка алебастра и ушел. Фролов сел
на мешки, снова цепенея от раздумий.
Рука скользнула в карман. Он вынул список погиб¬
ших и, не торопясь, стал перечитывать короткие строчки.
За Василием Шукшановым следовали фамилии Сер¬
гея и Алексея Колесниковых. Фролов разглядывал бук¬
вы, из которых слагались имена и фамилии, тщетно пы¬
таясь по осанке и строю стереотипно однообразных зна¬
ков определить характер, душевные свойства погибших,
представить их лица, фигуры, голос, их жизнь и смерть.
Все усилия его воображения вызывали лишь смутные
образы, об одном только в списке сообщалось точно и
понятно: семье Колесниковых война не вернула двух
мужчин — отца и сына. На этой сельской улице где-то
стоит дом и в нем живет женщина — вдова и мать. И
только она может рассказать обо всем, воссоздать об¬
разы дорогих, навечно ушедших... Список — белый лис¬
ток бумаги — вдруг показался Фролову мраморной пло¬
щадкой, на которой ровными рядками, как строчки,
лежат сорок семь; в разное время ушли они из села,
воевали и гибли на разных фронтах, а теперь волею и
силою памяти живых бережно уложены на белую пло¬
щадку для исполнения какого-то великого торжества
людской печали, любви и клятвенной грусти:
Ушаков Алексей Кириллович
Ушаков Прохор Кириллович
Ушаков Павел Кириллович
Ушаков Александр Кириллович
Прочитав эти строчки, Фролов испугался чего-то и
снова впился глазами в листок, задрожавший в его ру¬
ках. Что же это? Как же... Все сыновья?!. Ушаковы...
Дед Ушаков, Кирилл Захарович. Не о нем ли сегодня
рассказывал Трофимыч? Да, да. Дом им бригада до¬
страивает, старик за алебастром в правление прихо¬
дил... Точно, он и есть.
XII
Фролов встал, огляделся по сторонам. Из-за угла
вынырнул мотоцикл с коляской. Плохо соображая, что
делает, Фролов метнулся ему навстречу. Мешки поло¬
жили в люльку...
Ветер бил в лицо, и это движение против ветра вол¬
новало, Фролов не знал, что он будет делать через час...
— Вот здесь Ушаковы! — обернувшись, крикнул па¬
рень-мотоциклист и указал на низкий, под камышовой
крышей, старый дом.
Парень опростал люльку от мешков и уехал, оставив
Фролова у ворот. Фролов открыл калитку, шагнул во
двор и увидел лошадь, телегу, железную бочку, доверху
наполненную водой, рядом с ней ведро, лопаты, корыто
с сухой известью. Тут же, у огородного плетня, стояли,
похожие на снопы, пучки дранок, на тычинках плетня
сушились белые чашечки сепаратора, бидончики, каст¬
рюли — в бытовой обыкновенности этих вещей Фролов
видел что-то необычное. Даже куры, лениво купающие¬
181
180

ся в ворохе серого песка, казались ему особенными:
принадлежали они этому дому и являлись частицей то¬
го, из чего складывалась нынешняя жизнь Ушаковых.
Фролов осторожно прошел в глубь двора, нарочно
кашлянул. Из сеней выглянул мужчина, по-цыгански
смуглолицый и кудрявый.
— Что, заблудился? Давай сюда. Здесь мы,— он
махнул Фролову и скрылся.
В сенях Фролов никого не встретил, избяная дверь
была приперта доской. Впереди, в саманной стене, зи¬
ял широкий пролом, открывающий вид на задворки.
Он подошел к краю пролома и увидел новенький, из
белого силиката, домик с железной крышей. Саманушка
перед ним казалась убогой и ветхой. Фролов поднялся
по ступенькам крыльца.
— Во, еще к нам один помощничек! — растопырив
руки, встретил его на пороге кудрявый, улыбнулся ру¬
мяно-коричневым, твердым лицом, только глаза у него
были неожиданно светло-зеленые, совсем не цыганские.
«Прокоптел на солнце за долгое лето».
— Проходи. Знакомься. Закурить есть?
— Пожалуйста.— Фролов суетливо зашарил по кар¬
манам.— Вот...
Кудрявый взял сигарету.
— О, сразу видно — живет человек! — воскликнул
он, звонко ударил себя по ляжкам, достал спички, по¬
вертел сигарету перед глазами: — Булга-ари-шен. Бол¬
гарские, черт. А! Ну, скажи... Здорово. Спасибо, дру¬
жок, зашел, угостил.
Кудрявый закурил и, прикрыв глаза, блаженно за¬
тянулся. Выдыхая, сладко и умиротворенно замотал
красивой головой, положил руки на плечи Фролову:
— Ты извини, дружок... Я Гена, слышал? Генка Ру¬
мянцев. С райцентра, газнефтьразведка. Оператор глу¬
бокого бурения. Румянцев. Может, знаешь? Да про ме¬
ня каждый месяц в «Степной зорьке» пишут. На нашей
буровой их районный корреспондент, как теленок на
привязи, пасется. Бригада на всю область. Ну? А ты
тутошний, гляжу. Учителем небось. Вот и хорошо. А я
зятек Ушаковым. Заскочил на денек, а меня запрягли.
Вишь, стройка у нас тут ударная, только кадры все
удрали. Удральная стройка-то, ударить бы им по мор¬
де...
— Господи, к кому он там ешшо прилип,—за пере¬
городкой раздался горестный вздох, из горницы неслыш¬
но вынырнула согнутая пополам старуха, в бордовом
линючем платье, в черных валенках и с низу, из-под
безбрового лба, тускло взглянула на Фролова водянис¬
то-серыми глазами.
— Здравствуйтя,— тихо сказала она тонким голосом,
тряпкой вытирая с рук оконную замазку.— Чегой-то у
порога разговор затеяли. Проходьте, избы не жалко...
Гена! Ну, ералашный. Да отступись ты, ей-богу... Обра-
тал чужого человека.
— Кто чужой? Учитель он тутошний и учит крепко,
по глазам вижу,— громко и убежденно заверил зятек,
хотя Фролов не сказал ему пока ни единого слова о се¬
бе. Зятек вдруг нежно запел: «Кто ты такой, я не
зна-аю, но наша любовь впереди». Мамань, все в ажуре.
Это хороший человек, Генку-бурильщика не проведешь.
Я землю на четыре километра вглубь вижу. Я те напря¬
мик, по-русски скажу, без сейсмологов: сухая скважина
аль зафонтанирует. И не раз они дураками были, когда
неслухали Генку Румянцева. Они думают — это так себе.
А я пятнадцать лет в землю внюхиваюсь...
Зятек топтался около Фролова, пожимал ему руки,
старуха стояла рядом и дергала его сзади за рубаху,
вразумляла:
183
182

— Человек-то, можа, по делу. Слышь?.. Гена, отце¬
пись, ради христа. Дай человеку слово сказать.
Фролов улыбнулся ей: ничего, мол, пусть говорит
Генка. Вместе с тем он ощущал некую странность и
неправдоподобность обстановки, словно попал он не к
Ушаковым, а совсем к другим людям. Все, что он успел
увидеть и услышать в этом доме, никак не вязалось с
представлениями и ожиданием того, что он здесь увидит
и услышит. Он воображал, как войдет в строгую тиши¬
ну избы, как немо и сурово встанут ему навстречу супру¬
ги Ушаковы и поведут сказ о своих убитых сыновьях
и ни о чем другом, потому что ничего дороже и нужнее
в этом мире у них не было и не будет...
Однако ничего похожего. Красивый и хмельной зя¬
тек, в шароварах и белой рубахе, измазанных голубой
эмалью, был щедр на ласковые слова, улыбки, непод¬
дельно выворачивался наизнанку, и грешно было по¬
мыслить, что эта доброта, беспечность и веселье могли
родиться в несчастном доме. Казалось, что все здесь
устроено лучшим образом, и в скором времени ожидает¬
ся что-то более лучшее.
— Во, какой теремок стариканам отгрохали! — Зя¬
тек потащил Фролова в горницу.
От ровно оштукатуренных, свежевыбеленных, с брон¬
зовым накатом стен и подсиненного потолка тонко и су¬
хо пахло известкой и столярным клеем. В широкие окна
горячо лилось солнце, ослепительными квадратами и
полосками ложилось на пол, вытапливало на неокра¬
шенных досках янтарные струйки смолы. Яркой голу¬
бизной блестели подоконники и косяки дверей.
— Моя работенка,— гордо сказал зятек, тыча паль¬
цем в невысохшую краску.— И крышу я начал, но спекся
на солнце, чуток развезло меня там, по холодку закон¬
чу... А вот спальня, пожалуйста, окном на утро... фор¬
184
точка, трубы, батареи отопления. Грейтесь, предки!
В будущей спальне, лицом в угол, на коленях стоял
старик. Он коротко и сильно взмахивал молотком, в
три удара вгонял гвозди в плинтус. Под серой, места¬
ми потемневшей от пота рубахой угадывалась широкая
костистая спина. Фролов не видел его лица, а только
эту спину, вывернутые кверху истертые подошвы бре¬
зентовых сандалий, клетки грубых морщин на бледной
шее, седую голову, вздрагивающую от точных злых уда¬
ров молотка. Старик потянулся за новой планкой, пока¬
зал профиль: короткая борода, мочальные усы, грубо¬
волосатая щетка-бровь, прямой нос. Он взял новый
плинтус, плотно загнал его в угол, где встречались сте¬
на и доски пола, и метко застучал молотком, отрываясь
лишь за гвоздями. Гвозди он держал в зажатых губах,
но под усами губ не было видно, и казалось, что гвозди
старик вынимает из бороды.
— Видел, как папаня вкалывает,— зятек кивнул в
угол.— Старикан еще будь здоров... Но жалко. Взмок,
как лошадь. А тем кадрам я все ж морду набью. Я знаю
их. Шарамыжники с нашего райкомбината. Тоже мне
бригада! Но и ваши колхознички хороши: деньгу им
без мала сполна отвалили за работу, за этот домок. А
теперь их и не дозовись, выдохлись на конце, растяну¬
ли. Два-три дня покружатся тут и хлоп: смотались. То
рыбалка у них, то картошку рыть. Ничего, я им вырою,
я их заставлю рылом хрен копать. Как миленькие, завт¬
ра же будут здеся. Мамань, да погоди-ка, дай с чело¬
веком поговорить, я же ничего лишнего.
И старуха, беспокойно и стыдливо одергивающая зя¬
тя, отступила, смекнув и поверив небось, что Фролов
вправду лучший зятев дружок. И пусть ходят, смотрят.
Есть что посмотреть.
— А тут у нас малые недоделки,— виновато ска¬
185

зал зятек, когда они прошли из горницы в первую по¬
ловину дома, где кирпичные стены еще не были оштука¬
турены. Справа от входа весь угол занимала рус¬
ская печь. Она ровно и крепко была затерта глиной, из
оконца-печурки торчали рукавицы. На шестке стоял
закопченный чугун — печь казалась обжитой и словно
бы требовала уюта во всем окружающем ее.
— Залепить бы стены — и порядок,— продолжал зя¬
тек.— Но спотычка: алебастра малость не хватило. Па¬
пане посулили в правлении. Но я вперед достану. На
днях ребята с буровой за трубами едут, прицеплюсь с
ними до города. Там дружок у меня на цементном заво¬
де. Сумеем...
— Я привез вам алебастр,— само собой произнес-
лось у Фролова. До этого он только слушал, немножко
тяготясь суесловием зятька, и одновременно робел и
терялся от мысли, что когда тот кончит и настанет че¬
ред говорить ему, сказать будет нечего, во всяком слу¬
чае, он еще не решил, как и кем представиться.
— Врешь.— Зятек удивленно и весело вытаращил
мягкие зеленые глаза.
— Не вру. Мешки у ворот лежат.— Фролов улыб¬
нулся.
Зятек опрометью бросился в дверь и вскоре вернул¬
ся, таща в пригоршнях пепельно-белый порошок.
— Па-пань! —заорал он на всю горницу, и когда вы¬
шел старик, сунул ему под нос ладони: — Видал? Во,
каков мой дружок. От дает! Я ж говорил, хороший он
человек. Алебастр вам? Пожалуйста! Эх, отвяжись ху¬
дая жизнь, привяжись хорошая. Папань, с радости, мо¬
жет, по маленькой, а? Да не мне — человека уважить...
— Постой,— басисто остановил его старик, проница¬
тельно и сумрачно оглядывая Фролова.— Теперича ска¬
жите, чьи будете и откудова у вас алебастр?
— Фролов я... У школы, на площадке, обелиск мы
ставим. Алебастру лишку выписали, а вам, слышал, не
хватает. В правление вчера вы приходили? Вот и возь¬
мите.— Краснея, Фролов посмотрел на Ушакова.— А
потом в бухгалтерии оформите...
Глаза старика потеплели, но поверил, видать, не
всему, прищуривался на Фролова, и лицо его таило
немые вопросы.
— Как вас... Фролов, говорите? — помолчав, забасил
он.— Не слыхивал... Что-то не заметил я вас в правле¬
нии.
— Брось, папань. Да это ж свой человек. И звать
его... Как тебя звать?... Во. Федор. Точно. Молодец,
Федя! Я давно знал, что те Федей зовут,— тараторил,
ласкался зятек.— Новый учитель он, говорит же, со
школы, с площадки... Слухать надо.
Фролов мысленно благодарил зятька: его веселость,
сперва показавшаяся- в этом доме странной, неуместной,
теперь помогала ему. Под шумок и радостную панику,
которые сеял зятек, знакомство с Ушаковым произо¬
шло как-то самотеком, быстро и выгодно: никто не
узнал, что он скульптор. В их глазах Фролов был прос¬
тым человеком, и, по воле случая перестав быть скуль¬
птором, он почувствовал облегчение.
Он обрадовался, когда зятек схватил его за руку и
позвал притащить мешки сюда, «на глаза папани». Че¬
рез минуту мешки лежали посреди пола. Старик при¬
сел, погладил их красной шершавой ладонью и взялся
за бороду.
— Хватит ли на всю прихожую? — прикинул он.
— Натянем как-нибудь,— зятек надежно махнул ру¬
кой.
— Делать как-нибудь, так никак и не будет,— ска¬
зал Ушаков, раздумывая.— Раствор-то, его как... С де¬
186
187

ревом я могу ладить. А с затирками мало встречался.
Штукатурные работы для Фролова были не в но¬
винку. Точными шагами он по-хозяйски размерил ком¬
нату вдоль и поперек, с прищуром окинул стены, пото¬
лок и сухо, деловито заявил:
— Не больше сорока квадратных метров. Алебастра
вполне достаточно. Песок, известь у вас есть. Так, один
к трем... Вполне хватит. Вода тоже имеется?
— Бочку привез, ешшо могу. Лошадь на целый день
дана. Только вози,— заспешил с ответом старик.
— А инструмент найдется? — спросил Фролов.
— Как же... есть,— с готовностью ответил Уша¬
ков.— Хлопцы бригадные в район без инструмента ти¬
кают, с собой не возют. Сложат в уголок и подались...
Со вторника уехали, а ныне пятница. Как в воду. «Го¬
товь дед алябастру — приедем...» Теперича, чего ж, те¬
леграммой их вызывать аль как... Сколько тянуть? Зи¬
ма за дверью.
— Тут работы всего-то на день, если нажать...—
Фролов еще раз окинул комнату: — Стены ровные. Ес¬
ли не против, давайте помогу... К тому ж нынче я сов¬
сем свободен.
— Что! — торжествуя, воскликнул зятек.— Я же го¬
ворил... Молодец, Федя! Давай. Пошли. Мы им сейчас
живо сварганим.— Фроловым зятек гордился, как своей
ценной находкой, помогающей ему, Генке Румянцеву,—
в который небось раз в жизни! — показаться перед тес¬
тем и тещей удачливым и ловким.
Фролов осмотрел штукатурный инструмент: полу¬
терки, мастерок, сокол, шаблоны, планку с уровнем —
деревянные, до костяной твердости отшлифованные в
долгой работе.
— Хороши,— похвалил он.— Теперь раствор приго¬
товим.
Сознавая, что штукатурка прихожей — главная за¬
бота, все мигом отложили свои дела, сразу ставшими
пустяковыми, и вслед за Фроловым поспешили во двор.
Ушаков со старухой просеивали песок, зятек ведра¬
ми таскал из бочки воду, выливал в широкое жестяное
корыто. Фролов засыпал в корыто строгие порции але¬
бастра, песка и перемешивал раствор лопатой.
— Воды хватит,— остановил он зятька.— Садись, от¬
дохни или старикам помоги.
Как по команде, зятек бросился к куче песка, сов¬
ковой лопатой стал набрасывать его на железную сетку,
которая судорожно трепыхалась в неловких руках Уша¬
ковых.
— Да мы вам сейчас... Мы — не те кадры. Мы в два
счета,— радостно грозился зятек. Он все чаще говорил
«мы», наверняка зачисляя себя в соратники Фролова,
разделяя тем самым растущий с каждой минутой его
авторитет.
«Нет, зятек хорош,—отмечал Фролов, изредка по¬
глядывая на блестящее от пота коричневое лицо Ру¬
мянцева.— Каково ему, хмельному, на жаре? Кабы не
выдохся. Впереди рабочий день...»
Но зятек и не думал выдыхаться. Он отнял у ста¬
риков сетку:
— Что вы тут ворожите? Во, как надо.
Он широко расставил ноги и, напрягшись всем те¬
лом, затряс сетку. Накладывал песок и снова ошалело
тряс.
— Может, закурим? — пожалел его Фролов. Раст¬
вор был готов, песок теперь мог понадобиться лишь для
второго замеса.
Они присели на дощатый трап. Старик встал рядом,
заслонил их от солнца, рукавом рубахи вытер мокрый
бледный лоб.
189
188

— Кваску испить желаете? — предложил он.—Жа¬
рынь. Как и не сентябрь. Однако дождь просится... Вона
ласточки-то низохонько шныряют, а дым волоком по
крышам — к ненастью.
— Эх, и развезет тут грязюка,— заметил зятек.— На
бульдозере только подъедешь. Тротуарчик бы от по¬
рога до ворот...
— Норовлю, щебенку заготовил, цемент жду... Мно¬
го делов. Дом — яма: никогда не наполнишь,— вздох¬
нул Кирилл Захарович.
— Заполним, папань,— твердо и трезво заявил зя¬
тек. А старик, очевидно, не одиножды проверивший его
на деле, растроганно и сбивчиво забасил: — Вы уж о
себе... Нам-то много ль надо? Был бы свой угол. А у вас
семья. Маруся, слышь, третьим затяжелела, писала
нам...
— Ага. На днях родит.— Зятек гордо тряхнул кур¬
чавой головой.— Может, родила, пока я тут загораю.
Олегом назову. Олег Геннадьевич. Звучит, а?
— Вы уж знаете, что будет сын? — спросил Фролов.
— А кто же?.. Пусть даже и не думает... Первый раз
жду, томлюсь: дочь. Второй раз жду, гадаю: дочь! А
теперь я ей прямо сказал: как хошь, Маша, рожай, но
чтобы сына.
— Да-а, дочь — чужое сокровище. Холь да корми,
учи да стереги, а там людям отдай.— Тесть сочувство¬
вал зятю.
— Вы как хошь, папань, обо мне... Но я Маше на¬
прямик сказал: даже в роддом не приду, рубль на такси
почтой отошлю на дорогу... Будет сын — на руках домой
принесу. Сына давай! А девок хватит, живо их разве¬
зут, как цветочки посрывают, и останусь я на старость
лет сиротой. Рюмки не с кем выпить, на рыбалку ката-
нуть.
— Желаю вам сына,— улыбнулся Фролов.
— Все желают, только слушай.
— Чего слухать, ты приметы ищи,— тонким дрожа¬
щим голосом заговорила старуха. Согнутая пополам и
оттого длиннорукая и нескладная, она копошилась у
верстака, стояла боком к сидящим, и когда оглядыва¬
лась, то казалось, что смотрит она из-под локтя. Без¬
бровое бледное ее лицо было соучастливым и добрым.—
Ты получше приглядись к Марусе-то. Можа, чего и за¬
метишь. Приметы сами скажут.
— Это какие-такие приметы? — насторожился зятек.
— А всякие. Кой роженице, чего бог пошлет, то при¬
метами загодя оповестит. У нас в старину сказывали:
ежли мать сидя протягивает правую ногу и ест всякую
пищу — родится мальчик, а ежли выставляет левую но¬
гу да причуд имеет много — девочка.
Зятек на миг задумался, глаза его невидяще оста¬
новились на пустоте. Сейчас он был дома, наблюдатель¬
но разглядывал Машу, придирчиво копался в памяти.
— Ну и что? — угадав его мысли, спросил Фролов.
— А черт ее знает, Федя,— с веселой досадой отмах¬
нулся зятек.— Бывает, обе ноги вытянет, а то по одной.
Но точно знаю: ест она хорошо. Будь здоров. Баба
крепкая. Все ест.
— Добрая примета,— крякнул Ушаков.
Но Маша и раньше, когда Тоню и Катю рожала, на
аппетит не жаловалась,— зятька одолевали сомнения.
— Ничего, Гена, ничего,— успокаивала его старая
теща.— Сына принесет — хорошо, а дочку — тоже не
плохо. Все одно — родные детишки. А у кого детей мно¬
го, тот богом не забыт.
Слова эти зятьку, видно, не понравились, звучал в
них, как уловил Фролов, призыв к смирению, к капи¬
туляции.
190
191

— А что же вас бог не пожалел: кроме Маши, всех
под сруб? Четырех сыновей! Вот те, мамань, и бог,—
выпалил зятек. Его слова ранили Фролова. Он опять
почувствовал себя скульптором, нездешним, чужим че¬
ловеком, виноватым перед этими людьми. Он резко
встал, и движение это прервало разговор.
— Начнем? — сказал он, взглянув на зятька.
— Давай. Мы им сейчас...— зятек воинственно засу¬
чил рукава.
— Мать, ты не толкалась бы. Затей-ка лучше обед
хороший,— посоветовал старухе Кирилл Захарович.
...Фролов снизу вверх взмахивал штукатурной лопат¬
кой, с силой вшлепывал раствор в стену. Разлетались
серые брызги, тяжелыми мухами липли к лицу, рукам
и груди. Точно хирург, Фролов то и дело менял инст¬
румент: соколом ровнял грунт, квадратной теркой делал
по нему быстрые круговые движения, широкой, с рези¬
новым дном, гладилкой нежно, едва касаясь, ласкал
стену. Зятек едва успевал подтаскивать со двора раст¬
вор. Стены на глазах одевались в строгую прочную
одежду. Убедившись, что все идет как надо, Ушаков
давно ушел в горницу и стучал там молотком, настилая
плинтуса.
Когда сели обедать, Фролов ощутил острый аппетит.
Стол — дощатый временный — стоял на старом дворе,
у плетня, в тени и затишье. Душистые щи были разлиты
•по тарелкам. Пахло укропом, чесноком, свежим хлебом.
Стояла деревянная чашка со сметаной, на блюдце со¬
чились ломтики редьки, из стеклянной вазы круглился
ворох сырых яиц. На краю стола, куда сел зятек, при¬
жалась бутылка российской.
— Эх, здравствуйте мои рюмочки, стаканчики, како¬
во поживали, меня поджидали!? — Зятек раскинул над
столом руки, приветствуя вино и закуску. Потом напол¬
нил рюмки:—Маманя у нас непьющая, а папаню за¬
ставим... для аппетита.
— Не тратить бы сено козлу, Гена,— отмахнулся
старик.— Аппетит при мне... Работа—лучший приварок.
Поработаешь — поешь.
— Одну. За знакомство,— настаивал зятек.— Федь,
знакомься. Это, Кирилл Захарыч, тесть мой. А это Евдо¬
кия Власовна, теща. Мамань, да поди к столу-то...
— А вы не ждите угощения. Хлеб-соль на столе, а
руки свои.— Бросив какую-то работу, Власовна подошла
к мужчинам.— Чем богаты, тем и рады. А мне не к спе¬
ху. Я посля.
Власовна заботливо оглядела стол: все ли подала,
и опять засуетилась по двору. Согнутая в три погибе¬
ли, она была еще крепка и подвижна. Казалось, что
пригнулась она однажды, чтобы не задеть чего-то голо¬
вой, да позабыла потом распрямиться.
— Ну, ладно. Нам больше достанется,— шутнул зя¬
тек и поднял рюмку,— хотя я, сказать, не особый лю¬
битель... водочки. Для меня она хоть будь, хоть век не
выводись...
Ушаков выпил последним, не торопясь, деловито под¬
нес к ноздрям корку хлеба и обернулся к зятьку:
— Послушаешь тя, Гена,— гиблый пьяница. Болтать
здоров. А за пятнадцать лет я, почитай, ни разу те
сурьезно хмельным вроде б и не видывал. Бог миловал
пока.
— Какие наши года. Увидишь еще,— храбрился зя¬
тек, хотя в самом деле к водке он, как заметил Фролов,
не привык: опрокинув рюмку в рот, едко сморщился,
спасительно зафукал.
Ели не торопясь, но с аппетитом. Старик брал оче¬
редной ломоть хлеба, разламывал его над своей тарел¬
кой, и все до единой крошки шли в дело.
192
193

Пропустили еще по одной, но, выходя через полчаса
из-за стола, Фролов не ощутил опьянения: настолько
добр и сытен был обед. Присел на трап покурить. Зя¬
тек рядом вытянулся на теплых досках. Зеленые его
глаза были устремлены в прозрачное, с легкой синыо,
осеннее небо. Фролов подумал о жене Генки, как она
там тревожится, томится ожиданием, как небось хочет
угодить веселому, красивому, работящему мужу, как
горько разочаруется Генка, если и на этот раз родится
девочка. И еще с грустью подумалось о том, что к ве¬
черу они закончат штукатурить прихожую, и он расста¬
нется с Ушаковыми...
В доме застучал молоток. Фролов тронул плечо зятя.
Тот спал. Подошла Власовна.
— Гена, а ну-кось вставай. Ночь куды девать бу¬
дешь?— Она повернулась к Фролову.— А вы шибче
его... Спит, как коней продавши, хоть с ружей пали.
Фролов засмеялся: так скоро и крепко может за¬
снуть только беспечальный человек, беспечальному сон
сладок.
Наконец зятек открыл глаза, панически вскочил и
вытянулся перед Фроловым.
— Вот даю, Федь, а?.. Пошли. Мы им сейчас,— за¬
бормотал он, пытаясь улыбнуться.
— Человек ждет, а ты храпишь себе,— неругаючи
заметила Власовна.— А с крышей-то чего думаешь, как?..
— Насчет храпа ты брось, маманя. Чего нет, того
нет. А крышу утречком завтра домалюю. Сейчас где ж?
У меня не десять рук. Вот дают, а?! — озорно тряхнул
головой зятек.— Хоть разорвись, а на всех не угодишь.
Верно, Федь? Разорвись надвое — скажут: а что не на¬
четверо? Пошли.
— Раствор надо делать. На потолок. Воды б при¬
везти,— сказал Фролов.
— Бу сделано! — лихо козырнул зятек и через ста¬
рые сени выбежал во двор, к лошади.
Фролов насыпал в корыто известь, песок и в ожи¬
дании воды ходил по двору. Он хотел и не осмеливал¬
ся заглянуть в старую избу. Ему казалось, что там он
опять встретит войну, она предстанет перед ним фото¬
графиями и вещами убитых, тишиной пустынных ком¬
нат. Дверь была распахнута. С чугунами и кастрюлями
туда-сюда носилась Власовна.
— Чего же не заходите? — сказала она, заметив его
нерешительность.— Тута мы и поживали с дедом. Почи¬
тай, с самой свадебки нашей и пононе. Ничего избенка,
ешшо можно бы пожить, да сыра, углы просели...
Фролов переступил порог и осмотрелся: в прихо¬
жей— русская печь, высокие полати, за фанерной пере¬
городкой, в горнице — узкая голландка, пол из широких
некрашеных досок, пузато провис потолок. Из голых
стен кое-где сиротливо торчат гвозди, с обрывками мед¬
ной проволоки и шпагата — что-то висело на них.
— На тою неделю в новую избу норовим отсюдова...
Я тут загодя поснимала все, собрала. Дед-то уж в но¬
вой ночует, а я ешшо тута. Не могу покинуть этаю из¬
бенку, прости ты меня, господи. На сердце такая бо¬
лезнь, ровно корову на бойню свожу.— Власовна часто
заморгала тусклыми глазами.— Рушить избу пока не
будем, заместо кладовки послужит.
Она вышла, оставив дверь открытой. И этот пустой
зияющий проем двери, поглотивший ее, вдруг показался
Фролову темным экраном, с которого исчезла Власовна
и сейчас покажется вновь. Когда-то здесь мелькали вих¬
растые мальчишечьи головки, затем они подрастали, один
за другим уходили на фронт, и каждый из них, ступая на
порог, небось пригибался, не вмещаясь в этот темный
прямоугольник двери...
194
195

Фролов глядел на порог. Потемневшая, дубовая те¬
сина, посредине ее глубокая ложбинка, выструганная
временем, тысячами прикосновений подошв. Порог был
стерт и отполирован, как старое воловье ярмо. Многое
видел и знал этот порог. Он слышал ночной шепот и
любовь юных Власовны и Захарыча, тонкие крики но¬
ворожденных— Прохора, Алексея, Павла, Александра
и Маши, он ощущал на себе нежную тяжесть и тепло
голозадых малышей, затем легкую поступь их юноше¬
ского шага, которым они однажды прощально пере¬
ступили его. Вместо сыновей слетелись в дом похо¬
ронки.
На пустой стене висели старинные часы, с медными,
как пушечные гильзы, гирями на цепочках. Маятник
медленно и задумчиво отстукивал время.
— Тридцать годов без ремонту ходют,— Власовна
потянула за цепочку, гири поплыли вверх.— Ешшо до
войны старик возил в город остеклить. Павлуша, покой¬
ник, рогатку прятал за часы. Полез и столкнул ненаро¬
ком. Остеклили и вот тикают.
— Павлуша не вернулся?..— вылетел у Фролова не¬
нужный вопрос.
— Все там остались, полегли.— Власовна вздох¬
нула.— Прохор с Алексеем — под Москвой, Александр —
под Орлом, а Павлуша-то под самой Германией. Мень¬
шой был. Думали без него управятся, очередь не дой¬
дет. Дошла...
Во дворе раздался легкий голос зятька. Фролов шаг¬
нул к двери, как бы уходя от прошлого, от войны,
оставляя их в старой избе.
Над плетнем показалась голова Сережи.
— Дядь Федь, вас дедушка Антон давно ждет около
кирпичей. Еле нашел я вас.
Сережа пропал, а потом появился в дверях нового
дома. Разочарованно оглядел забрызганные алебастром
пол и стены.
— Штукатурите? А обелиск... не будете строить? —
спросил он.
Фролов погладил Сережу по голове и, помолчав,
произнес:
— Скажи дедушке Антону, пусть не ждет меня... И
кирпич нам не скоро понадобится.
Когда приготовили раствор и Фролов начал штука¬
турить, Сережа напросился в помощники. Фролов дал
ему мастерок и выделил уголочек. Сережа, подражая
ему, стал набрасывать на стену раствор, вскоре изма¬
зался весь, лоб и веснушчатый нос заблестели от
пота.
— Вот дает, а! — весело поощрял его зятек.— Федь,
может, нам уйти, а Сергей один тут сладит?
Неумелые, но старательные движения Сережи, его
звонкий голосок, вопросы и рассказы сразу обо всем
забавляли Фролова, роднили с жизнью этого смышле-н-
ного доброго мальчишки и всем окружающим эту
жизнь. Сережа как бы связывал мысли Фролова о Та¬
тьяне Сергеевне, Антоне Шукшанове, Архиповне, Коль¬
ке, о всех людях деревни, перед которыми он, Фролов,
со вчерашнего вечера почувствовал себя в долгу.
Сейчас он работал жадно. Штукатурил с такой на¬
пряженной тщательностью, словно каждое его движение
было новым, важным шагом к выполнению этого долга,
как будто каждой ровно и любовно оштукатуренной ча¬
стью стены он метр за метром добывал себе что-то
утраченное.
Работу кончили еще засветло, хотя вечер пришел
рано. В доме сразу как-то посерело, будто на всех ок¬
нах опустили шторы. Фролов вышел во двор. Рыхлые
тучи густо залепили синеву, кое-где она нарядно про¬
196
197

глядывала, но тут же замазывалась серым, скучным.
Посвежел, усилился ветер.
— Дождик просится.— К Фролову подошел Уша¬
ков.— Денька на два-три зарядит теперича. Слава богу,
с главным управились мы.
Фролов вымыл в ведре руки, стряхнул с брюк сухие
белые крошки раствора и подал Ушакову руку:
— Ну, я пошел. До свидания...
— Чего?! — испугался старик.— Нет и нет. Вы уж
не обижайте нас. Поужинаем, а там как желаете.
— Даже и не думай,— вскочил сидящий на крыльце
зятек.— Я те, Федь, напрямик скажу...
И посыпались ласковые слова, но Фролов был непре¬
клонен, он сказал, что его ждут, и какой же прок опаз¬
дывать, людей подводить. Заслышав это, Ушаков вино¬
вато смолк: задержали человека на день да еще норо¬
вим.
— Вот он где? А мы думали, куда наш скульптор
запропастился?
Во двор вошли Трофимыч и Егор Кузьмич.
— Ба, да у них здесь настоящая стройка! — все тем
же бодрым голосом произнес Трофимыч.— Ну, покажи,
покажи, Кирилл Захарыч, новую хату...
Ушаков повел председателя и бухгалтера в дом, зя¬
тек увязался следом. Фролов и Сережа остались во дво¬
ре. Мужчины вскоре вернулись.
— Молодцы! — сказал Егор Кузьмич, подходя к
Фролову, и как-то извинительно улыбнулся.— Только не
думайте... Об Ушаковых мы помним, не забываем. Вот
еще неделька, другая... с хлебом закончим, люди осво¬
бодятся. Что надо — поможем. А вам, Федор Василье¬
вич, спасибо.
Председатель повернулся к Кириллу Захаровичу,
тот встретил его взгляд и торопливо забасил:
198
— Уж такое спасибо... Где бы ту бригаду искать?
— Найдем... Рановато мы ей расчет выдали.— Тро¬
фимыч виновато покачал головой.
Разговаривая, они потихоньку вышли на улицу. Ста¬
рик и зятек незаметно отстали.
— Это хорошо, хорошо,— шагая рядом с Фроловым,
будто для себя повторял Трофимыч. В его взгляде и
голосе было что-то новое для Фролова — уважительное,
поощряющее.— Новый дом Ушаковых сто девяносто тре¬
тий по счету, а всего в деревне двести дворов.
Однако в глазах Трофимыча мелькал какой-то дале¬
кий от этого разговора вопрос. Особенно это было за¬
метно в паузе, когда бухгалтер и председатель, пере¬
глядываясь, напряженно и выжидательно замолкали,
словно готовясь следующую фразу начать именно этим
вопросом.
Около клуба, когда Фролову надо было свернуть к
дому Архиповны, Егор Кузьмич, больше молчавший в
разговоре, сказал:
— Тут слух прошел, Федор Васильевич, что вы сына
Архиповны знали, Ивана Березова, на фронте встреча¬
лись.... Что, правда?
— Да,— кивнул Фролов и смолк, не зная, что рас¬
сказать о Березове, чего ждут от него председатель и
бухгалтер.— При мне погиб Иван. Под Берлином это
было... Есть там сосновый бор «Штерн».
— Это, кажется, южнее Берлина. Да?.. Вот, вот,—
припоминал Трофимыч.— Наша седьмая танковая бри¬
гада как раз утюжила те курортные места...
— Ого, да вы никак оба в Берлине побывали,— рев¬
ниво заметил Егор Кузьмич.
— Нет, Берлин я видел только издали. Меня тяжело
ранило в том бою, когда погиб Березов,— сказал Фро¬
лов.
199

— И мне малость не повезло,— соучастливо подхва¬
тил Трофимыч.— Наш танк подорвали в полуверсте от
рейхстага. Конца войны я тоже не видел. Так шлепнуло,
что три месяца в госпитале в себя приходил, да и по¬
ныне еще не совсем очухался.
— Это и видно. Не мужик ты, Трофимыч, кипя¬
ток,— улыбнулся председатель, на его шее, вытянувшей¬
ся из воротника рубашки, закраснел рубец старого ожо¬
га. Фролову сейчас же вспомнились слова Архиповны:
«На Егоре Кузьмиче и живого места нету... А спина-то
ровно старый зипун в заплатах... из чужой, слышь,
кожи».
— Вот оно, значит, как,— в раздумье раза два про¬
изнес Трофимыч.
Потом разговор как-то оборвался. Шли и молчали:
фронтовики не любят рассказывать о войне друг другу.
Фролов шагал устало, лица Егора Кузьмича и Трофи-
мыча были тоже утомленными — с зари до зари на но¬
гах. Фролову подумалось, что вот идут они с работы,
как с поля боя, оставив позади многотрудный день, и
эта усталость роднит, объединяет их.
Навстречу вышел Антон Шукшанов.
— Тебя только за смертью посылать,— наперво руг¬
нул он Сережу, потом повернулся к Фролову:
— Вы чего ж... Велели приходить, а сами ушли. А
завтра как?
— Завтра...— Фролов замялся.— Завтра мне бы в го¬
род...
— Уезжаете?! — воскликнул Сережа и уцепился за
руку Фролова.
— А говорили, баян послушаете.
— Послушаю, Сережа. У нас еще будет время,—
Фролов легонько потрепал темный вихорок мальчика.
— Вот шпингалет, истинно репей. Уж и тут прист-
рял.— Шукшанов мирно буркнул на Сережу и шагнул к
председателю: — Тогда я завтра, Егор Кузьмич, на фер¬
му, стеклить.
Он повернулся и хотел было идти, но остановился,
глянул на Фролова:
— А обелиск как же теперь... отставить?
— Нет, Антон Иванович, но...— Ответить на этот во¬
прос Фролов не был готов даже себе.— Понимаете, вме¬
сто обелиска возможно будет что-то другое... А что
именно — не скажу, сам не знаю пока.
Шукшанов помолчал и пошел к дому. На его лице
Фролов успел прочесть недоумение: «Как это? Нанял¬
ся строить, а сам не знает чего. А кто ж тогда знает?..»
— Мне бы машину на завтра. Из города кое-что
привезти,— Фролов обратился к председателю.
— Можно,— кивнул Егор Кузьмич.
Молча стояли затем среди улицы, желая сказать
друг другу что-то важное, в тон мыслям и настроению.
— А что, друзья-однополчане, давай ко мне на <пиро-
ги с калиной,— неловко предложил Трофимыч.
Приглашение осталось без ответа.
— Вы Архиповне не особо... о сыне-то. Не береди¬
те,— пожимая руку Фролова, сказал Егор Кузьмич.—
Пободрее слова подыскивайте... Каково ей сейчас? Соль
на старую рану...
XIII
«Как я устал сегодня, как хорошо я устал!» — шеп¬
тал Фролов, засыпая на ходу. И все, что было дальше
в этот вечер, ощущалось им смутно, сквозь эту добрую
усталость. Когда он лег спать, впечатления дня и ве¬
чера вернулись к нему голосами, лицами людей, карти¬
нами памяти...
201
200

Некоторое время он лежал, уставившись взглядом в
темный потолок. Но стоило ему закрыть глаза, задре¬
мать, как сразу же он начинал что-то делать. Дела эти
были неуловимыми, бесплотными, как движения ветра,
как дым. Он спал и чувствовал свой сон, слышал свое
дыхание, голос дождя за окном, избяную тишину, глу¬
хое бормотание радиоприемника, и чтобы не обманы¬
вать себя, открывал глаза, находил в густом сумраке
потолок, стены, вещи, как бы удостоверяясь, что дейст¬
вительно вокруг ночь и надо спать; он снова закрывал
глаза, помогая дреме одолеть себя. Но это старание
вскоре же превращалось опять в какие-то дела, которые,
однако, все более прояснялись, обретали смысл. Руки его
делали что-то вещественно осязаемое, язык говорил
вполне понятные слова.
«Ничего, Ваня, ничего... Потерпи немножко, посиди
спокойно»,— Фролов по старой привычке упрашивал
Ваню Березова позировать. Ваня сидел с хромкой на
лафете пушки. Фролов вылепил грудь, плечи, голову, и
лишь то место, где должны выступить черты лица, он
оставлял нетронутым, готовясь завершить главное в фи¬
гуре. Из всех Ваниных движений, как взмах молнии,
выделилось одно — бросок к танку. Какое лицо было у
Березова в тот миг?..
Сон и явь сливались у Фролова воедино. Он спал,
не переставая чувствовать и действительность, и сон,
разговаривал с живым, веселым, далеким Березовым и
одновременно испытывал трезвое желание встать с кро¬
вати, пройти в горницу и посмотреть на его портрет.
Он увидел себя на зеленом солнечном холме, около
огромного памятника. В центре, на пьедестале — обна¬
женный до пояса солдат застыл в яростном рывке впе¬
ред. Ваня... Фролов берет его за руку и отводит в сто¬
ронку. А на граните вырастает цементная глыба. Фро¬
лов рубит ее зубилом. Серая глыба становится фигурой
старухи. Ссутулившись, она в скорбной растерянности
склонилась над четырьмя телами юношей — убитых сы¬
новей. Нечто заклинательное в жесте ее протянутых
старческих рук. Ушакова Евдокия Власовна?.. Фролов
оглядывает монумент и, неудовлетворенный, подходит
к матери-старухе, легонько обнимает ее худые вздраги¬
вающие плечи, тянет к себе, словно бы отрывая от горя,
и осторожно, как с кладбища, уводит с пьедестала.
И снова призывно вырастает каменная глыба, ждет
рук скульптора. Фролов бросается к ней.
А вокруг зеленый летний день, с тонкой синью не¬
бес, с запахами молодой травы и цветов... Вдруг раз¬
дался глухой рокот, небо опрокинулось, его место заня¬
ла черно-красная туча взрыва. Огненным веером брыз¬
нули осколки. Один из них трассирующей пулей понесся
прочь. Фролов отчетливо видел его зубчатое чугунное
тело, слышал, как с рокотом и шипеньем прорезает он
воздух. В нарастании скорости, в пронзительности звука
было какое-то зловещее намерение, предрешенность
чьей-то гибели. Знакомый вой падающей бомбы втис¬
нул Фролова в землю, полупроснувшись, он вжимался
в подушку, стонал, вырывался из сна. Осколок с косми¬
ческим гудом несся к цели. Фролов увидел солнечную
степь, стадо коров и пастуха — крепкого, грубо загоре¬
лого старика. С грустной отрешенностью старик смот¬
рел на осколок, казалось, он давно следит за его прице¬
ливающим полетом. Пастух рухнул на земь, а небо над
ним разразилось громом.
Фролов открыл глаза, обрадовался тишине, стенам,
потолку, мирной темноте, однако в ту же минуту над
головой грохнуло и покатилось, будто на крышу кинули
железную бочку. В форточку хлынула волна грозового
ветра...
202
203

Впотьмах Фролов нащупал на спинке стула пиджак,
достал из кармана список павших. Зажег свет, взял с
тумбочки карандаш и ниже сорок седьмой фамилии на¬
писал:
48. Березов Степан Данилович.
Он положил список в карман и устало откинулся на
подушку.
XIV
Проскочив несколько городских улиц, свернули в пе¬
реулок с одно-двухэтажными домами. Около особняка
остановились. Фролов нашел в тайнике ключ, открыл за¬
мок на дверях. Дети в школе, Ирина на работе. Это
даже к лучшему, что их нет дома: не надо ничего
объяснять. Сейчас его все равно не поняли бы.
В книжном шкафу он нашел и вытащил из-под груды
старых журналов толстую пожелтевшую папку с фрон¬
товыми рисунками. С нетерпением развязал шпагат и
стал раскладывать по полу разноформатные карандаш¬
ные и акварельные рисунки.
Как хорошо, что живы, не потеряны... А Ирина как-
то при уборке предлагала выкинуть их.. Ну-ка, милые
мои, расскажите, напомните этому хлюпику, каким он
был тогда, как чувствовал, мыслил, как много и жадно
работал — там, рядом со смертью, не имея порой вре¬
мени, нужных красок и бумаги! Смотри... Вот они стра¬
ницы той жизни, такой далекой и несказанно близкой.
...У свежего бугорка земли три человека в шинелях
вскинули, не целясь, винтовки. Их серые лица осуну¬
лись от горя, в глазах святая ненависть...
А вот еще кровь и смерть — русоголовый солдат за¬
стыл у колеса изуродованной пушки...
Смерть ради жизни, ради этой, нынешней, твоей...
Со всех рисунков, казалось, глядит на него изранен¬
ный и контуженный, ожесточившийся в боях, настра¬
давшийся от ран, но никогда не расстающийся с каран¬
дашом, блокнотом и красками юный художник и артил¬
лерист— Федя Фролов. Глядит и строго спрашивает.
...Колонны машин, разбитые дороги, грязь. Солдаты
тянут из колдобины «сорокопятку». Подпись: «На Киев.
Октябрь 1943 год». А это — огненные фонтаны, вздыблен¬
ные в ночное небо, горящий понтон...— форсирование
Днепра.
Вот еще акварель: старая женщина в белом халате.
Какие открытые, добрые глаза!.. Тетя Даша?.. Да, да.
Она. Львовский госпиталь. Тетя Даша! Милая наша
няня. Узнаю твои, слезами и потом проложенные, мор¬
щинки. Где ты сейчас, родная?..
А вот и Березов, с неразлучной хромкой: развел ме¬
ха и задумчиво смотрит поверх сидящих подле него
бойцов. Кое у кого в руках белые листки бумаги, в гла¬
зах— умиротворение. Внизу подпись: «Письма из до¬
ма»... А тут звенит, гогочет солдатский сабантуй. В
центре пляшущих, шально растянув гармонь, лихо от¬
бивает гопачок Ваня — яснолобый, чубатый, с широкой
белозубой улыбкой.
Фролов смотрел на рисунки. Память, озвучивая их,
несла его в прошлое, которое ринулось навстречу, сли¬
лось с настоящим, стало нынешними его чувствами и
мыслями. Он вбирал в себя того, прежнего Фролова,
любил его сейчас, гордился им и желал искупить перед
ним вину.
Он сложил рисунки в папку и вышел с ней к ма¬
шине.
Город отплывал, уменьшался, собирась на взгорке
тесной кучей пестрых домов, и вскоре растаял в серой
хмури пространства.
205
204

Фролов думал о бессрочной нынешней поездке в де¬
ревню, смотрел на светлое жнивье, на крутобокие ометы
соломы, на мокрую темноту пашни, а сам был уже в
Богдановке, жил встречами с ее людьми, живыми и
павшими, какой-то необъяснимой, но верной надеждой
на счастье.
Дома он оставил записку: «Ирина, в деревне задер¬
жусь надолго. Катеньку в санаторий, пожалуйста, про¬
води сама. И не сердись. У нас еще будет все! Я и
теперь уже богат тем, что есть во мне сейчас. И это —
.главное! Приеду — расскажу, и ты, надеюсь, все пой¬
мешь.
Целую, Федя».
СОДЕРЖАНИЕ
Первая книга 	 3
РАССКАЗЫ
Мама, не умирай 	 7
Небо детства 	28
Сено-солома	38
Завтра все будет иначе ....	56
Ожидание 	64
Хозяин .	  70
ПОВЕСТЬ
Фролов	87

УХАНОВ ИВАН СЕРГЕЕВИЧ
НЕБО ДЕТСТВА
Рассказы и повесть.
Челябинск,
Южно-Уральское
кн. изд., 1971.
207с. с нлл. Р2
Редактор Е. Н. Петрова
Художник Р. А. Павлов
Худож. редактор Э. И. Плебейская
Техн, редактор О. Я. Понятовская
Корректор С. М. Кадошникова
Сдано в набор 19/III-1971 г.
Подписано к печати 10/VI-1971 г.
ФБ06921.
Формат бумаги 70X108/32 — 6,5 физ.п.л.,
9,1 усл. п. л., 8,8 уч.-изд. л.
Бумага № 2.
Тираж 15000 экз.
Изд. № 2933.
Южно-Уральское книжное издательство,
г. Челябинск, пл. Революции, 2.
Областная типография
Челяб. обл. управления по печати,
г. Челябинск, ул. Творческая, 127.
Заказ № 1204.
Цена 26 коп. Переплет 10 коп.