I
Синтаксис
художественной!
прозы
ДОСТОЕВСКОГО
ИздательствЪ »Наука

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ РУССКОГО ЯЗЫКА
Е. А. ИВАНЧИКОВА
Синтаксис
художественной
прозы
ДОСТОЕВСКОГО
о
Издательство «Наука»
Москва 1979

В книге представлен опыт изучения «индивидуального»
синтаксиса Ф. М. Достоевского, который исследуется на двух
уровнях своего обнаружения: на уровне компонентов
художественного текста и на уровне фразы. В связи с первым из
указанных аспектов вводится понятие синтаксической
композиции художественного текста и дается соответственный
анализ целого произведения. В работе затрагиваются также
некоторые вопросы синтаксической теории, связанные с
функционально-семантическим подходом к синтаксису.
Ответственный редактор
доктор филологических наук
Г. А. ЗОЛОТОВА
ττ 70101—002
042(02)—79 5в7~79 © Издательство «Наука», 1979 г.

Введение
Поучение синтаксиса писателя как творческой личности —
проблема, в которой лингвистический аспект тесно смыка-
пса с аспектом эстетическим. Синтаксис является
необходимой организующей частью структуры художественного
шкота, в нем писательский почерк отражается наиболее
непосредственно я «зримо» — как бы изображаемое ни
ныло удалено от автора его художественной волей1. Опи-
ф Л «тор приносит свою искреннюю благодарность рецензентам
доктору филологических наук И. И. Ковтуновой и доктору
филологических наук Л. М. Розенблюм, а также кандидату
филологических наук Н. А. Кожевниковой за ценные критические
иамочания и полезные советы.
1 «Существуют явления стиля,— писал Ю. Н. Тынянов,— которые
приводят к лицу автора; в зачатке это можно наблюсти в
обычном рассказе: особенности лексики, синтаксиса, а главное,
интонационный фразовой рисунок — все это более или менее
подсказывает какие-то неуловимые и вместе конкретные черты
рассказчика (...>» (Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы.
Кино. М., «Наука», 1977, с. 268. Курсив в тексте,— /?. И.). Ср.:
«Именно через структуру предложения, его объем, способы его
распространения и» членения, а также через характер и способы
сочетания предложений друг с другом, через своеобразие
переходов от одного предложения к другому, от одного абзаца к
другому, осуществляется единое движение мысли художника,
находит свое выражение присущий именно ему характер этого
движения [Сильман Т. И. Проблемы синтаксической стилистики
(на материале немецкой прозы). Л., «Просвещение», 1967, с. 5].
<>б этой естественной зависимости манеры письма от личности
писателя читаем еще у Белинского: «<...> Слог —это сам талант,
сама мысль. Слог — это рельефность, осязаемость мысли; в сло-
го весь человек; слог всегда оригинален, как личность, как
характер. Поэтому у великого писателя свой слог <...> слог Делится
un столько родов, сколько есть на свете великих или, по крайней
море, сильно даровитых писателей» (Белинский В. Г. Русская
литература в 1843 году.— Полн. собр. соч., т. VIII. М., Изд-во АН
СССР, 1955, с. 79).
3

сани о особенностей синтаксиса того или иного писателя
и ходит » число задач науки о языке художественной
литературы; вместе с тем такое описание наряду с
характеристикой других сторон художественного мастерства
писателя относится к компетенции науки об индивидуальном
стило писателя2.
Как известно, возникновение в нашей стране таких
jioiiMx областей языкознания, как история литературного
языка и наука о языке художественной литературы
обязано идеям и трудам академика В. В. Виноградова.
Концепция развития общенационального
литературного языка, разрабатывавшаяся В. В. Виноградовым в
процессе исследования языка и стиля отдельных писателей,
была изложена в его ставшем классическим труде
«Очерки по истории русского литературного языка XVII—
XIX вв.» (1934, 1938), который долгое время был
единственным вузовским пособием по этой дисциплине.
Позднее — в докладе на IV Международном съезде славистов
в 1958 г. и в книге «О языке художественной литературы»
(1959) В. В. Виноградов выступил с критикой своих
«Очерков»: «Именно по такому смешанному принципу,—
писал он,— в котором история русского языка
переплетается с историческими эскизами индивидуальных стилей
разных писателей, были построены «Очерки по истории
русского литературного языка» В. В. Виноградова. Тут
применялись разные критерии выделения «стилей языка»,
и понятие стиля литературного языка не было четко и
резко отграничено от понятия
индивидуально-художественного стиля писателя. Между тем вставленные в общее
повествование о развитии русского литературного языка
очерки стилей отдельных выдающихся писателей
относятся в большей своей части скорее к истории русского
литературного искусства, чем к истории русского литератур-
2 Идею такой двоякой направленности изучения «слога»
писателя (т. е., по существу, свойственного ему синтаксиса) отчетливо
сформулировал Ф. И. Буслаев: «Стилистика необходимо должна
основываться на грамматике, ибо она есть не что иное, как та
же грамматика, только в непрестанном применении к чтению
писателя и к собственному сочинению <...> Только понятие
о слоге индивидуальном или личном выступает из области
филологии: ибо слог известного писателя определяется характером
самого писателя» (Буслаев Ф. И. О преподавании
отечественного языка. Л., Учпедгиз, 1941, с. 168).
4

ного языка. Таковы, например, в книге В. В. Виноградова
глава «Язык Лермонтова», а также значительная часть
разделов главы «Язык Гоголя и его значение в истории
русской литературной речи XIX в.», краткий очерк,
посвященный языку Л. Толстого» 3. Уже эта негативная
самооценка дает представление о позитивной идее ученого:
о необходимости размежевания объектов, задач и методов
изучения истории литературного языка и — языка
художественной литературы; языка художественной
литературы и — индивидуального стиля писателя в их отношении,
с одной стороны, к системе литературного языка и его
истории и, с другой стороны, к системе стилей
художественной литературы. В книге «О языке художественной
литературы» обосновывается тезис, согласно которому
область языка художественной литературы должна быть
выделена из лингвистики и из литературоведения в
самостоятельную дисциплину — «науку о стилях
художественной литературы в их историческом развитии и
современном состоянии» \ граничащую с. этими науками, но не
сливающуюся с ними5. Исходным и основным понятием
в этой новой науке является понятие индивидуального
стиля писателя как «системы индивидуально-эстетическо-
10 использования свойственных данному периоду
развития художественной литературы средств словесного
выражения» 6.
Изучение языка писателя ведет, по мысли В. В.
Виноградова, к пониманию «духа народа»; творчество
писателя, его личность, герои, идеи и образы воплощены в языке
3 Виноградов В. В. О языке художественной литературы. М., «Худ.
лит.», 1959, с. 78—79.
4 Виноградов В. В. Указ. соч., с. 637.
5 Характерно такое признание литературоведа: «Наше
литературоведение ныне признает неотложную важность глубокого и
всестороннего изучения художественной стилистики, но
достижения в этой области пока еще остаются более чем скромными.
В этих условиях совершенно очевидна актуальность и
плодотворность проектируемого В. В. Виноградовым нового
филологического ответвления, берущего под особое наблюдение ту
область, которая пока служила пунктом размежевания лингвистов
и литературоведов, а должна стать пунктом их тесного
взаимодействия» (Бушмин А. С. О значении трудов академика В. В.
Виноградова по литературоведению.— В кн.: Поэтика и стилистика
русской литературы. Л., «Наука», 1971, с. 7).
6 Виноградов В. В. Указ. соч., с. 85. См. также: Он oice. О теории
художественной речи. М., «Высшая школа »> 1971 г с. 105,
S

и только в нем могут быть постигнуты. Центральной
идеей книги является идея о целостности структуры
художественного произведения как особого типа эстетического,
стилевого и словесного единства и об «образе автора» как
о композиционно-стилевом стержне, организующем это
единство, как о словесно-речевой структуре,
пронизывающей собою весь строй художественного произведения:
«Художественная действительность по приемам своей
организации узнается как форма творчества того или иного
писателя. Принципы группировки, отбора „предметов",
способы, изображения лиц, носят на себе знаки
определенной авторской индивидуальности» 7. Понятие «образа
автора», научная плодотворность которого впоследствии
неоднократно подтвердилась (хотя единообразие в трактовке
этого понятия отсутствует), углубляется и
конкретизируется в книге В. В. Виноградова «О теории художественной
речи», вышедшей в свет посмертно. «Образ автора,—
пишет В. В. Виноградов,— это образ, складьгвающийся или
созданный из основных черт творчества поэта» 8. «В
„образе автора", в его речевой структуре объединяются все
качества и особенности стиля художественного
произведения: распределение света и тени при помощи
выразительных речевых средств, переходы от одного стиля
изложения к другому, переливы и сочетания словесных красок,
характер оценок, выражаемых посредством подбора и
смены слов и фраз, своеобразия синтаксического
движения. Так открывается самый глубокий пласт в
стилистическом исследовании художественной литературы» 9.
«Индивидуальные качества „образа автора" рельефно и
наглядно выступают при сопоставлении родственных или
однородных словесно-художественных структур. Само
собой разумеется, что это — один из тех исследовательских
7 Виноградов В. В. О языке художественной литературы, с. 140.—
Идея «образа автора» имеет свои истоки в научном творчестве
В. В. Виноградова 20-х годов, ср. «<...> часто (особенно в
письменно-монологических или „чисто-условных" конструкциях)
образ авторского „я", все же являющийся фокусом притяжения
языковой экспрессии, не появляется. Лишь в общей системе
словесной организации и в приемах „изображения"
художественно-индивидуального мира проступает внешне скрытый лик
„писателя"» (Он же. К построению теории поэтического
языка.— Поэтика, вып. 3. Л., 1927, с. 17).
8 Виноградов В. В. О теории художественной речи, с. 113.
9 Там же, с. 181—182.
6

путей, которые могут привести к постановке важной и
богатой общетеоретическими перспективами проблемы
типологии образа автора в художественной литературе» 10.
Проблемой типологии «образа автора» в русской
художественной литературе В. В. Виноградов предполагал
заняться специально. По словам академика Д. С. Лихачева,
«В. В. Виноградов был накануне создания целостной
историко-литературной концепции исторического
развития образа автора в русской литературе» ".
Изучение синтаксиса художественной прозы
Достоевского предстает, в свете теории В. В. Виноградова, как один
из путей проникновения в структуру «образа автора» —
образа, являющегося, по словам ученого, «конструктивным
элементом одного произведения, цикла произведений и
творчества писателя в целом» 12. Подобный аспект
изучения синтаксиса писателя (в том числе и синтаксиса
Достоевского) не был еще предметом исследовательского
внимания.
Последующий краткий обзор имеет своей целью
проследить историю и охарактеризовать современное состояние
изучения языка Достоевского в отечественной филологии, а
также в современной Достоевскому литературной критике.
В соответствии с характером литературной критики
XIX в. почти на всем его протяжении «язык писателя»
подвергался лишь самой общей оценке — обычно в конце
журнальных рецензий, после «разборов» других сторон
соответствующих произведений. Язык повестей и романов
Достоевского получал по мере их выхода в свет лишь
отрицательные, иногда иронические отзывы и характеристики,
либо не рассматривался совсем. Авторы рецензий делились
с публикой самыми первыми, непосредственными своими
впечатлениями о «слоге» писателя, часто мимолетными и
случайными.
Примечательно, что уже Белинский, первый
пророчески назвавший автора «Бедных людей» «талантом
необыкновенным и самобытным», писателем, которому «суждено
играть значительную роль в нашей литературе»,
обнаружил в первых произведениях Достоевского — «Бедных
людях» и «Двойнике» — «сильное влияние Гоголя, даже в обо-
10 Там же, с. 160.
11 Там же, с. 224 (Послесловие),
12 Там же, с. 155.
7

роте фразы». К недостаткам писательской манеры автора в
повести «Двойник» Белинский отнес ее многословие и
«растянутость», выражающуюся в повторении одних и тех
же фраз, а также то, что ее герои «говорят почти
одинаковым языком». Правда, критик с замечательной
проницательностью определил одну из характернейших
особенностей повествовательной формы Достоевского, состоящую
в том, что «автор рассказывает приключения своего героя
от себя, но совершенно его языком и понятиями», в чем
обнаруживается «бесконечно могущественная способность
объективного созерцания явлений жизни, способность, так
сказать, переселяться в кожу другого, совершенно
чуждого ему существа» 13.
Критики журналов «Иллюстрация» и «Библиотека для
чтения» (1846), например, высмеивали «однообразиеи
слащавость» языка первых произведений Достоевского,
пристрастие их автора к формам уменьшительности
(«Неизвестно, почему вообразили себе наши сатирики, что мелкие
чиновники говорят только уменьшительными»), а также
к «парадным» или «театральным» эпитетам14. Аполлон
Григорьев, одним из первых высоко оценивший талант
молодого Достоевского и предсказавший ему большое
будущее, в то же время резко критиковал стиль ранних
произведений Достоевского, обнаруживая в манере автора
«подражание языку канцелярских отношений», обилие
повторенных «множество раз слов и присловий» 15, употребление
«делового слога» (в повести «Господин Прохарчин») 16;
К. С. Аксаков в своей рецензии на «Бедных людей» и
«Двойника», признав Достоевского «талантом»,
решительно отказал его произведениям в художественности.
«Важной в художественном отношении ошибкой» первой
повести Достоевского он считал разговорную форму писем
Макара Девушкина: так мог говорить чиновник, но он не
мог так писать. Особенно резкому осуждению
подверглась в рецензии К. С. Аксакова повествовательная манера
и Белинский В. Г. Петербургский сборник, изданный Н.
Некрасовым.— Отеч. зап., 1846, № 3. Цит. по: Ф. М. Достоевский в
русской критике. М., Гослитиздат, 1956, с. 28—29.
14 Замотин И. И. Достоевский в русской критике, ч. 1. Изд-во
Варшавского ун-та, 1913, с. 7—9.
15 Московский городской листок, 1847, № 131, с. 524.
16 Там же, № 116, с. 465.
8

«Двойника»: Достоевский был обвинен в прямом
подражании художественным приемам Гоголя, повесть была
названа «жалкой пародией». Рецензия заканчивалась, в свою
очередь, пародией на стиль «Двойника»: «А этово-то, дру-
гово-то и не имеется; именно этово-то и не имеется;
таланта-то, господа, поэтического-то, господа, таланта, этак
художественного-то и не имеется» 17. Д. В. Григорович
находил «долю правды» в этих нападках на молодого
писателя за «подражание» Гоголю: «Лицо старика Девуш-
кина в ,,Бедных людях" невольно приводит на память
чиновника Поприщина в „Записках сумасшедшего" (...)
Не только в приеме частого повторения одного и того же
слова, но и в постройке самых фраз, в их духе заметно
проглядывает влияние Гоголя», — писал он в своих
«Литературных воспоминаниях» 18. Одинокими были голоса
критиков, положительно отзывашихся о слоге автора
«Бедных людей»: «<...> У г. Достоевского <...> слог весьма
оригинальный, ему одному только свойственный», — писал
рецензент газеты «Русский инвалид» i9.
Сам Достоевский, остро переживавший свой первый
литературный успех и первую неудачу, сразу же понял,
что критическое отношение к слогу «Бедных людей» было
вызвано непониманием осуществленного в этой повести
языкового эксперимента — соответствовавшего «новой»
художественной идее начинающего литератора. Он писал
M. M. Достоевскому: «В публике нашей есть инстинкт, как
во всякой толпе, но нет образованности. Не понимают как
можно писать таким слогом. Во всем они привыкли видеть
рожу сочинителя; я же моей не показывал. А им и не в
догад что говорит Девушкин а не я, и что Девушкин иначе
и говорить не может. Роман находят растянутым, а в нем
слова лишнего нет. Во мне находят новую оригинальную
струю (Белинский и прочие), состоящую в том, что я
действую Анализом а не Синтезисом, т. е. иду в глубину а
разбирая по атомам отыскиваю целое, Гоголь же берет прямо
целое и оттого не так глубок как я». «А у меня будущ-
17 Три критические статьи г-на Имрек.— Московский
литературный и ученый сборник на 1847 год. М., 1847. Отдел критики,
с. 35.
18 Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., Гослитиздат,
1961, с. 92.
19 Русский инвалид, 1846, № 35, с. 137—138.
9

ность преблиртательная, брат!» — заканчивал эту часть
письма Достоевский 20.
Позже в своей известной статье «Забитые люди»
Н. А. Добролюбов объявил роман «Униженные и
оскорбленные» стоящим «ниже эстетической критики». Этот
роман, по словам автора статьи, «даже в изложении своем
обнаруживает отсутствие претензий на художественное
значение». «Во всем романе действующие лица говорят, как
автор; они употребляют его любимые слова, его обороты;
у них такой же склад фразы <.. .> Исключения
чрезвычайно редки. Начиная с того, что все лица называют друг
друга непременно голубчиком (исключая, может быть, князя),
и оканчивая тем, что они все любят вертеться на одном и
том же слове и тянуть фразу, как сам автор,— во всем
виден сам сочинитель, а не лицо, которое говорило бы от
себя»21.
Оценки языка более поздних произведений
Достоевского в современной писателю критической литературе
становятся постепенно более лаконичными. Общим местом
этих оценок является мнение, что произведения
Достоевского страдают многословием, неотделанностью,
нестройностью слога, однотипностью и однообразием речей героев.
Лишь после смерти Достоевского, по мере все более
укреплявшегося признания его одним из величайших
художников мира и возрастания интереса к нему как к
писателю и мыслителю, появляются монографии,
посвященные его творчеству. Собственно же язык
Достоевского стал объектом специального внимания лишь в
советское время, начиная с 20-х годов.
Однако и в работах литературоведческого характера
можно встретить много весьма верных и ценных для
лингвиста наблюдений над стилем и языком произведений
Достоевского. Наблюдения эти либо носят форму общих
характеристик, либо выделяют конкретные, специфические
черты поэтики Достоевского. Так, в языке Достоевского
обнаруживают за «намеренно прозаическим и
протокольным слогом» «великолепную выразительность», «освобо-
Здесь и в дальнейшем письма Ф. М. Достоевского цитируются
по изданию: Достоевский Ф. М. Письма. Т. I—IV. М.—Л., ГИЗ —
Гослитиздат, 1928—1959 [при цитатах; Письма, том (римская
цифра), страница (арабская) ]. Письма, I, 86—87.
Добролюбов Н. А. Забитые люди.—Современник, 1861, № 9.
Цит. по: Ф. М. Достоевский в русской критике, с. 51.
10

дительную энергию», «мятеж против условной
литературной фальши, чопорной гладкости и аффектации» 22. Одной
из ведущих особенностей стиля Достоевского
исследователь его творчества В. Ф. Переверзев считал «преобладание
движения» в его произведениях, которое «чувствуется
даже в течении речи, в построении фраз и сочетании слов».
«Речь Достоевского, — пишет В. Ф. Переверзев, —
точно торопится и задыхается. Слова то громоздятся
беспорядочной толпой, как будто мысль торопливо ищет себе
выражения и не может схватить его, то обрываются коротко,
резко, падают отрывистыми фразами, иногда одним
словом, там, где грамматически необходимо было бы целое
преддожение» 23.
Постепенно подвергалось пересмотру ставшее
стереотипным положение об «одинаковости» языка героев
Достоевского. О том, что персонажи романов Достоевского
«звучат» по-разному, что, например, язык Дмитрия
Карамазова — это язык его чувств, в котором слова отражают
каждый новый оттенок настроения героя, находим беглые,
эмоционально-импрессионистские замечания в работах
разных интерпретаторов творчества и мировоззрения
Достоевского — Д. С. Мережковского, А. Л. Волынского, в
критических этюдах поэта И. Ф. Анненского. «Удивительна
канцелярщина Лужина, такая серьезная еще в „Бедных
людях", — писал И. Ф. Анненский. — Но еще
выразительнее ироническая небрежность Свидригайлова и
восторженная фигуральность Разумихина» 24. Об
индивидуализированное™ речей персонажей Достоевского с
убежденностью писал и В. Ф. Переверзев, отмечая, вместе с тем,
что «бывают моменты, когда герои Достоевского теряют
свой индивидуальный склад фразы»25. Мысль о том, что
специфические черты характера героев Достоевского
раскрываются «в тоне их речи», «в манере говорить»,
проводится, например, в работе И. И. Лапшина «Комическое в
произведениях Достоевского» (1933).
В получившей широкую известность книге M. M.
Бахтина «Проблемы творчества Достоевского», вышедшей в
22 Иванов Вяч. Ив. Достоевский и роман-трагедия,—Русская
мысль, 1911, кн. V, с. 59.
23 Перевертев В. Ф. Достоевский. 2-е изд. М,— Л., ГИЗ, 1925, с. 36.
24 Анненский И. Ф. Вторая книга отражений. СПб., изд. Башмако-
вых, 1909, с. ИЗ.
25 Переверзев В. Ф. Указ. соч., с. 28.
11

свет в 1929 г. и переиздававшейся в 1963 и 1972 гг. под
заглавием «Проблемы поэтики Достоевского», специальная
глава посвящена «слову» у Достоевского. Необходимо
подчеркнуть, что поставленная в этой главе проблема «слова
героя» решается M. M. Бахтиным не в лингвистическом
плане, а в аспекте поэтики, теории художественной
формы. Ml M. Бахтин и в этой и в других своих работах
решительно отвергал лингвистический подход к исследованию
стиля писателя, признавая лингвистически
рассматриваемое слово «абстрактным», «объектным», лишенным
«живой идеологической значимости», «диалогического
проникновения в познаваемый смысл»: «Язык в своей
лингвистической определенности в эстетический объект словесного
искусства не входит» 26; «<...> Диалогические отношения,—
писал M. M. Бахтин,— хотя и относятся к области слова,
но не к области чисто лингвистического его изучения» 27.
Достоевский, согласно развиваемой M. M. Бахтиным
концепции, создавал свои романы по принципу полифонии —
неслияния «голосов». Слово, голос героя в свете этой
концепции — это его идеологическая, жизненная позиция.
В полифоническом, многоголосом романе Достоевского
голоса героев представлены в виде автономных «сознаний»,
как бы не зависимых от самого автора. Собственно
языковая дифференциация речей героев в полифоническом
романе уже не несет, по мнению M. M. Бахтина, той
художественной функции, которую она выполняет в
«монологическом» романе, где автор прямо, непосредственно выра-
Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М., «Худ. лит.»,
1975, с. 164, 46; ср.: с. 77—78. См.: Он же. Проблемы поэтики
Достоевского. М., «Сов. писатель», 1963, с. 242—243; Он же.
Проблема текста. Опыт философского анализа.— Вопросы
литературы, 1976, № 10, с. 138—139, 141, 146.— Мысль о принципиальной
противопоставленности лингвистического слова и слова
художественного характерна для взглядов последователя M. M.
Бахтина—В. В. Кожинова. Он пишет, например: «<...> Когда мы
говорим о том или ином „слове" романа, необходимо отчетливо
сознавать, что речь идет не о слове в лингвистическом смысле,
не о явлении языка <...> Перед нами не обычное слово, а
художественное слово великого писателя — элемент искусства, а не
просто речи» (Кожинов В. «Преступление и наказание»
Ф. М. Достоевского.— В кн.: Три шедевра русской классики. М.,
«Худ. лит.», 1971, с. 122).
Бахтин M. M. Проблемы поэтики Достоевского, с. 243 (Разрядка
в тексте.— Е. И.).
12

жает свое отношение к героям28. Несмотря, однако, на
непринятие автором этой концепции взглядов
представителей «формально-лингвистической стилистики» (к числу
которых он относил и В. В. Виноградова), идеи M. M.
Бахтина, направленные на раскрытие «диалогической»
структуры художественного текста, его замечательные анализы
отдельных фрагментов высказываний героев Достоевского,
Л. Толстого, Тургенева открывают новые
исследовательские перспективы и литературоведам и лингвистам.
В относящихся к 20—30-м годам исследованиях,
авторы которых, стремясь проникнуть в «творческую
лабораторию» Достоевского, обращались непосредственно к
анализу текстов его произведений — печатных и
рукописных,— содержатся конкретные собственно языковые
данные . (не сопровождаемые, однако, лингвистическим
анализом). Так, Р. И. Аванесов в статье «Достоевский в
работе над „Двойником"» (1927) обобщил свои
наблюдения над текстом двух редакций «Двойника»: 1846 г. и
1866 г. Текст второй редакции, по данным Р. И. Аванесова,
Достоевский подверг значительной языковой правке — в
сторону сокращения длиннот, тавтологий, повторений —
ради большей компактности построения фраз, большей
сжатости изложения. По наблюдениям Ы. Л. Степанова
(«Как работал Достоевский над романами», 1932),
Достоевский создавал «языковые заготовки» для своих
персонажей в виде «фразеологических пунктиров», состоящих из
отдельных «ударных» и характерных фраз и выражений.
Г. И. Чулков в книге «Как работал Достоевский» (М.,
1939) горячо и аргументированно опровергал мнение, «до~
вольно в публике распространенное», о «художественном
бессилии Достоевского, не умевшего будто бы
индивидуализировать живую речь действующих лиц», об его
торопливо-небрежном отношении к стилистической обработке
языка своих произведений. Исследователь говорит о
звуковом, диалогическом, даже театрально-сценическом
характере художественной прозы Достоевского,
воспроизводившей интонации живой речи. К работам этого типа
примыкает исследование Г. Н. Поспелова, сопоставившего
текст первого опубликованного произведения
Достоевского — его перевода романа Бальзака «Евгения Гранде» с
французским оригиналом («„Eugénie Grandet" Бальзака
28 Там же.
13

в переводе Φ. Μ. Достоевского», 1928). Тщательный
анализ текста перевода привел автора к заключению, что
Достоевский в процессе перевода видоизменял оригинал
по своему вкусу: сквозь стиль переводимого автора легко
обнаруживаются собственные приемы «переводчика». Для
перевода Достоевского характерны, например, расширение
текста оригинала путем вставки добавочных эмоциональ.-
но-оценочных эпитетов, гиперболизация обрисовки психит
ческих состояний героев, употребление отсутствовавших
в оригинале тавтологий, усилительных оборотов, инверсий
и т. п. Достоевский, по словам исследователя, не столько
учился «творческим тайнам» у Бальзака, сколько «-снаб-
жалкими оригинал».
Еще более непосредственный «выход» в язык
Достоевского имеют стилистические исследования 20-х годов,
выполнявшиеся в русле теории поэтического языка. К ним
относится работа Ю. Н. Тынянова «Достоевский и Гоголь
(К теории пародии)» (Пг., 1921). В ней на основе
непосредственных сопоставлений текстов подвергается
теоретическому осмыслению и уточнению проблема
стилистического влияния Гоголя на Достоевского. Ю. Н. Тынянов
наглядно демонстрирует, как Достоевский в своих ранних
произведениях пробует различные языковые приемы
Гоголя (гиперболы, контрасты, использование в
стилистических целях иностранных слов и церковнославянизмов,
интонационно-синтаксические фигуры и др.), комбинирует
их, даже «играет гоголевским стилем» в своих письмах
40-х годов. Зато повесть Достоевского 1859 г. «Село Сте-
панчиково и его обитатели» представляет собой, как
доказывает Ю. Н. Тынянов, идейную, стилистическую, а также
словесную пародию на «Переписку с друзьями» Гоголя:
пародируются, в частности, синтаксические приемы и
«словарь» Гоголя.
С другой уже стороны — со стороны обусловленности
стилевой манеры Достоевского идейно-художественным
содержанием его произведений подходил к языку
Достоевского Л. П. Гроссман. Язык Достоевского рассматривается
в ранних опусах исследователя — таких как «Заметки о
языке Достоевского» (1922), «Стилистика Ставрогина»
(1924), «Живопись Достоевского» (1925). Образно и
проникновенно Л. П. Гроссман набрасывает выразительную
общую характеристику стилевой манеры Достоевского:
«Его нервный, взбудораженный, богатый оттенками, бли-
14

ками in пятнами язык свидетельствует о его постоянной
озабоченности усилить и повысить изобразительность
своих словесных средств. Отсюда обычный лихорадочный и
взвинченный тон его рассказа, сочетающий непривычные
слова, раскидывающий новые словообразования и
постепенно осложняющий естественное течение речи
отступлениями, оговорками, повторениями и подчеркиваниями» 29.
Л. П. Гроссман намечает также эволюцию в стиле
описаний у Достоевского, в результате которой основной чертой
описательной техники зрелого художника становится «мо-
ментальность впечатления и беглость зарисовки», когда
описание сводится «к быстрой смене резких контуров и
красочных пятен» 30. Рассматривая в более поздней своей
работе основные черты поэтики Достоевского, Л. П.
Гроссман выделяет и такие особенности строения
художественных текстов писателя, как способы ведения авторского
повествования, формы организации внутренней речи
героев, индивидуализация их речи31.
«Колорит» у Достоевского, цветовые тона и краски в
его описаниях были объектом специального
исследовательского интереса в работе Л. Погожевой «Мастерствю
колорита у Достоевского» (1939): в пейзажах и сценах
произведений Достоевского, по наблюдениям .автора, устойчиво
преобладает «мрачный колорит» и «контрастное
освещение». (Это утверждение согласуется с таким же
впечатлением писателя В. В. Вересаева: свой «поразительно
богатый лексикон» Достоевский использовал при изображении
«мрака, туманов и дождей», но он как бы «терял слова»
при описании «радующейся природы» — см. очерк
Вересаева «Живая жизнь», 1910). С мнением о пристрастии
Достоевского к темным и мрачным краскам в пейзажных
зарисовках не согласился H. M. Чирков: колорит у
Достоевского не исчерпывается «серыми, темно-серыми, темно-
коричневыми и черными тонами». Писателю свойственно
было и «влечение к ярким красочным тонам, прежде
всего, к тонам, рождаемым вечерним предзакатным солнцем,
к тонам огненно-красным, пурпуровым»; например, в
29 Гроссман Л. Семинарий по Достоевскому. М., ГИЗ, 1922, с. 71.
30 Гроссман Л. Поэтика Достоевского. М., Гос. акад. худож. наук,
1925, с. 134.
31 См.: Гроссман Л. П. Достоевский-художник.— В кн.:
Творчество Ф. М. Достоевского. М., Изд-во АН СССР, 1959, с. 353—355,
379-380, 389, 391.
15

«Преступлении ги наказании» имеются пейзажи «своим
ярким колоритом расходящиеся с общей грязно-пыльной
окраской летнего Петербурга» 32.
Обострившийся с 20-х годов исследовательский
интерес к разным сторонам стиля Достоевского обусловливает,
соответственно, все большее внимание и к языковым
проявлениям его стиля. Так, в работе А. Слонимского «,,Вдруг'1
у Достоевского» основным, по мнению автора,
художественным приемом Достоевского является прием
неожиданности. Среди разновидностей этого приема — «вдруг»
сюжетного, композиционного, идейного, эмоционального,
мистического — отмечается «вдруг» стилистическое,
характеризующее свойственную Достоевскому манеру
изложения: «„вдруг", „совершенно неожиданно", „внезапно" и
т. п. выражения бросаются в глаза при чтении
Достоевского». «Повествование Достоевского не идет ровно,
последовательно, как, напр., у Тургенева, по состоит из целого
ряда толчков, из цепи неожиданных событий, поступков,
жестов, слов, ощущений. Судорожное изложение,
судорожный ход событий, судорожные люди» 33. Сравнению как
одному из стилистических приемов, используемых
Достоевским, его функциям в художественном контексте, его
разнообразным языковым формам посвящена работа
В. С. Нечаевой «Сравнения в ранних повестях
Достоевского» (1928). Исследование проводилось посредством
описательно-статистического метода. Автор стремился
проследить эволюцию этого приема в творчестве
Достоевского и определить его место в стилевой системе писателя.
Одной из первых работ, посвященных собственно
языку Достоевского, была статья А. И. Белецкого
«Достоевский и натуральная школа в 1846 году». Обращаясь непос-
32 Чирков Н. И. О стиле Достоевского. М., Изд-во АН СССР, 1963,
с. 111 (Работа H. M. Чиркова, как сказано в послесловии к
книге, была завершена в 40-е годы). Специально колоритом
Достоевского позднее занимался С. М. Соловьев. См.: Соловьев С. М.
Колорит произведений Достоевского.—В кн.: Достоевский и
русские писатели. М., «Сов. писатель», 1971.
33 Слонимский А. Л. «Вдруг» у Достоевского.— Книга и
революция, 1922 № 8 (20), с. И. О стилевой функции слова вдруг в
романе «Преступление и наказание» см. также: Топоров В. Н.
Поэтика Достоевского и архаичные схемы мифологического
мышления.— В кн.: Проблемы поэтики и истории литературы
(Сборник статей). Саранск, Изд. Мордов. гос. ун-та им. Н. П.
Огарева, 1973, с. 95—96.
16

редственно к «речевому строю» повести «Бедные люди»,
к анализу преобладающих в письмах героев типов
организации фраз, автор стремится опровергнуть
сложившееся мнение о приверженности молодого Достоевского к
языковым приемам Гоголя: ритм и темп речи писем
Макара Девушкина, обусловленный расположением слов,
композицией фраз, — совсем не тот, который характерен для
речи героев Гоголя: это, во многих случаях, «ритм
причитания, темп плача» 34.
Конкретно-описательный характер носит работа
Л. П. Лобова «Из наблюдений над словесными приемами
Достоевского». В ней собраны и расклассифицированы
примеры из текстов произведений Достоевского,
иллюстрирующие, с одной стороны, «гоголевские» приемы, и, с
другой стороны, приемы «индивидуальные», т. е.
свойственные Достоевскому. Правда, не все квалификации
автора могли бы удовлетворить современного лингвиста (ср.,
например: «Выражение самоутешения повторением
выражения: стало быть») «Выражение смирения повторением
выражений: а оттого, что и потому что»), но отдельные его
наблюдения над спецификой синтаксиса Достоевского
были новы и любопытны (ср., например: «прием насыщения»,
«прием нанизывания», «приемы передачи русской речи
иностранцами») 35.
Вторая после 20—30-х годов «волна» подъема
исследовательского интереса к творчеству Достоевского в
советской филологической науке началась со второй половины
50-х годов. Более конкретно и дифференцированно, чем
прежде, изучаются стилевые и языковые особенности
произведений Достоевского в литературоведческих трудах;
появляются также статьи о языке Достоевского собственно
лингвистического характера.
С позиций литературоведческой стилистики
освещаются особенности языка Достоевского в работе А. В. Чичери-
34 Белецкий А. И. Достоевский и натуральная школа в 1846 году. -
Наука на Украине, 1922, № 4, с. 332—342. В ином плане вопрос
о форме писем героев «Бедных людей» — в ее соотношении с
повествовательными формами Пушкина и Гоголя — решается
в работе: Бочаров С. Г. Переход от Гоголя к Достоевскому.—
В кн.: Смена литературных стилей. М., «Наука», 1974.
35 Лобов Л. П. Из наблюдений над словесными приемами
Достоевского.— Сборник Общ-ва ист., филолог., филос. и соц. наук при
Пермском ун-те. Вып. 2, 1927, с. 6—13.

на «Поэтический строй языка в романах Достоевского» м.
Исходной для изысканий и выводов А. В. Чичерина
является мысль, что изучение языка литературного
произведения оказывается плодотворным лишь «тогда, когда от
любого фонетического или грамматического явления, от
запятой или точки исследователь проникает в глубь идеи
или образа» зт. Характерной чертой языка романов
Достоевского является, как полагает автор, повторение слов,
наделенных «особой ударностью, смысловой и
интонационной». Таковы, например, в романе «Подросток» слова
проба, отец, сын, местоимения я, он, она, они (В
противопоставленности «индивидуальных» местоимений он, она —
«массовому» они проявляются даже, по мнению автора,
«реакционные тенденции» романа). В романах
Достоевского господствуют, пишет А. В. Чичерин, «превосходная
степень» и «через край вырывающийся гиперболизм».
«Превосходная степень не только прилагательных, но и
местоимений и существительных и глаголов в
убыстренном темпе романов, в страстности чувств и в горячке идей
составляет главную отличительную особенность стиля
романов Достоевского38. Все характерные для произведении
Достоевского элементы стиля: эпитеты, неологизмы,
слова и выражения французского языка, интонация —
непосредственно выполняют художественную функцию.
«Своеобразие интонации в языке романов Достоевского — в ее
философской многозначительности, в прямой связи с
идеей романа» 3Θ. В своей работе о «Бесах» Ф. И. Евнин
дает лаконичные, но меткие характеристики речей некото-
36 Первоначально работа А. В. Чичерина была опубликована в
юбилейном сб.: Творчество Достоевского. М., Изд-во АН СССР,
1959; впоследствии она вошла в кн.: Чичерин А. В. Идеи и
стиль. (1965, 1968) в качестве одной из ее глав.
37 Чичерин Л. В. Идеи и стиль. 2-е изд. М., «Сов. писатель», 1968,
с. 66.
38 См.: Творчество Достоевского, с. 441.—Близкую к этой мысль
о том, что основпой тенденцией, «внутренней формой» всего
творчества Достоевского, в том числе и его языка, была
реализация optinmm'a, предела,—проводил П. Бицилли (Бицилли П.
К вопросу о внутренней форме романа Достоевского.— Годиш-
ник на Софийский университет. Историко-филологически фа-
култет. T. XLII, 1945/46. София, 1946). Ср. также аналогичные
наблюдения норвежского ученого Эрика Крага в его статье
«Несколько замечаний по поводу стиля Достоевского».— Scan-
do — Slavica. Copenhagen, 1963. T. IX, с. 34—35.
39 Творчество Достоевского, с. 428.
18

рых персонажей этого романа, показывая роль языковых
(синтаксических, лексических) средств в создании
индивидуального «речевого стиля» данного героя40. В
литературоведческих исследованиях других ученых находим
интересные наблюдения над теми или иными отдельными
стилевыми чертами творчества Достоевского,
проявляющимися в особенностях его языка. Так, в статье
М. С. Альтмана «Использование многозначности слов и
выражений в произведениях Достоевского» убедительно
интерпретируются такие «мелкие» стилистические приемы
Достоевского, как использование каламбуров, паронимов,
омонимов, собственных имен. «Постоянное тяготение к
остротам, двузначным и многозначным словам и
выражениям — характерное свойство не только языка героев
Достоевского, но и стиля его самого» 4\— заключает свои
наблюдения автор. Языковые «формы вмешательства
автора в повествование» в романе «Преступление и наказание»
(несобственно-прямая речь, выделение слов и выражений
курсивом, кавычками, вставные замечания, оговорки,
ремарки и т. п.) анализируются в книге Я. О. Зунделевича
«Романы Достоевского» (Ташкент, 1963). В статье
академика Д. С. Лихачева «„Небрежение словом" у
Достоевского» (Сб. «Достоевский. Материалы и исследования. 2».
Л., Ï976) убедительно показывается, как в текстах
Достоевского — в описаниях и характеристиках — сознательно и
целенаправленно используются «неточности» языка (Ср.
также наблюдения Д. С. Лихачева над формой
повествования, характерной для Достоевского, и отражением ее в
особенностях его языка —в главе «„Летописное время41 у
Достоевского» его книги «Поэтика древнерусской
литературы». Л., 1967).
В конце 50-х и особенно в 60-е годы появляются
исследования, посвященные отдельным произведениям (или
группам произведений) Достоевского, среди них —
несколько кандидатских диссертаций. Авторы этих работ в
большинстве случаев пишут о стиле и языке
соответствующих произведений. Таковы, например, диссертации
И. Т. Мишина —о романе «Записки из Мертвого дома»,
40 Евнин Ф. И. Роман «Бесы».—В кн.: Творчество Достоевского,
с. 262—263.
41 Альтман М. С. Использование многозначности слов и
выражений в произведениях Достоевского.— Уч. зап. Тульск. гос. пед.
ин-та им. Л. Н. Толстого, 1959, т. XI, с. 43.
19

Ε. Β. Тюховой —о романе «Идиот», В. А, Туниманова —
о художественных произведениях в «Дневнике писателя»,
О. Ф. Силютиной, Е. П. Порошенкова, а также венгерского
филолога Д. Кирая — о раннем творчестве Достоевского,
В. Е. Ветловской — о романе «Братья Карамазовы»,
О. Н. Осмоловского, В. И. Этова — о романе
«Преступление и наказание». В них содержится много новых и
примечательных наблюдений над разными средствами
образности, «речевой выразительности» у Достоевского.
Рассматриваются, например, средства «убеждения» читателя,
средства выражения иронии, сатиры, сарказма, а также
некоторые особенности лексики и синтаксиса.
Малочисленны, по сравнению с исследованиями
стилистического характера, но примечательны сами по себе
попытки собственно лингвистического подхода к текстам
произведений Достоевского. К ним относится, например,
статья Г. Я. Симиной «Из наблюдений над языком и
стилем романа Φ. Μ. Достоевского „Преступление и
наказание4'» (в сб: Изучение языка писателя. Л., 1957). Автор
рассматривает лексические, морфологические и
стилистические средства, с помощью которых в романе
«Преступление и наказание» выражается, с одпой стороны,
усилительность и, с другой стороны, «пепостижимое, таинственное,
роковое». Признаками стиля Достоевствого автор считает
«обилие форм превосходной степени» (с суф. -ейш, -айш,
с преф. пре-, паи-), использование приема градации
семантических синонимов, приемов умолчания, намеков;
обилие конструкций с неопределенным или устраненным
субъектом и т. п.42 Одна из глав кандидатской
диссертации К. И. Мегаевой «Изображение характера в романах
Достоевского 60-х годов» (М., 1964) посвящена
детальному и конкретному рассмотрению вопроса о принципах
индивидуализации речи героев в романах
«Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы». Автор приходит к
выводу, что Достоевский индивидуализировал, снабжал
характерными языковыми приметами речи второстепенных,
в основном, героев; речь же главных —
«интеллектуальных» — героев, относящихся к одной социальной группе,
изображается Достоевским не со стороны ее
характерности, а со стороны тона, темпа, манеры говорить. Можно
Ср. критические замечания в адрес этой работы в кн.:
Шмелев Д. Я. Слово и образ. М., «Наука», 1964, с. 98.
20

указать также на такие работы по языку Достоевского,
как статья К. А. Утехиной — о языке повести «Село Сте-
панчиково и его обитатели» (в сб: Исследования по
эстетике слова и стилистике художественной литературы.
Изд-во ЛГУ, 1964) ; статья О. И. Меншутиной — об
употреблении конструкций с однородными членами
предложения в романе «Преступление и наказание» («Труды ун-та
дружбы народов им. Патриса Лумумбы», вып. 7. М.,
1970) ; статья А. А. Илюшина о «глаголах жеста» у
Достоевского («Русская речь», 1969, № 6), статья А. М.
Иорданского об «индивидуально-авторском» употреблении в
произведениях Достоевского сочетаний качественных
наречий с именами прилагательными, о художественных
функциях этих сочетаний; статья С. Г. Капраловой и
И. А. Кудрявцевой об употреблении в романе «Игрок»
разных форм сочетаний существительного с двумя
определениями (последние две статьи опубликованы в сб МГПИ
им. В. И. Ленина «Русский язык». М., 1975).
Таким разноаспектным, многообразным и
разнонаправленным было обращение к языку Достоевского в русской
филологии.
Особое место в изучении стиля и языка Достоевского
занимают труды В. В. Виноградова. Во многих из
названных выше исследований в той или иной мере
использовались или косвенно отразились общие положения и
конкретные выводы, а также приемы анализа текста,
содержащиеся в трудах этого ученого, посвященных Достоевскому. По
словам акад. Д. С. Лихачева, Достоевский был, вместе с
Пушкиным и Гоголем, «любимым героем» В. В.
Виноградова, постоянно привлекавшим к себе его внимание
(первая работа В. В. Виноградова о Достоевском датирована
1922 г., последняя — 1969 г.). Работы В. В. Виноградова о
стиле и языке Достоевского образуют, в своей
совокупности, фрагменты двух цельных по замыслу (к сожалению,
не завершенных) циклов изысканий: лингвостилистичес-
кого и — эвристического, текстологического.
Исследования В. В. Виноградова о стиле и языке
Достоевского, как и его труды об индивидуальных стилях
других писателей, освещены идеей о целостности структуры
художественного произведения. Своим методом ученый
избрал широкий, филологический и в то же время
непосредственный, планомерный анализ цельных текстов в их
конкретной жанрово-стилистической и исторической при-
г\

крепленное™. Исследования В. В. Виноградова носят
поэтому синкретический характер: в них лингвистический
аспект не является самодовлеющим, иногда он тесно
сплетается с аспектами стилистики и поэтики (такими как
«архитектоника», композиция, сюжетосложение, образная
система и т. п.). Лингвостилистический анализ
произведений Достоевского осуществлялся В. В. Виноградовым в
русле интересовавших его общих проблем стилистики и
языка художественной литературы. Наиболее полными
были относящиеся к началу 20-х годов его анализы ранних
произведений Достоевского — «Двойника» и «Бедных
людей». Большие статьи В. В. Виноградова: «К морфологии
натурального стиля (Опыт лингвистического анализа
Петербургской поэмы «Двойник») »и «Школа
сентиментального натурализма (Роман Достоевского «Бедные люди» на
фоне литературной эволюции 40-х годов) » были включены
позднее, в переработанном виде, в состав его книги
«Эволюция русского натурализма. Гоголь и Достоевский»
(Л., 1929). Оба произведения Достоевского, как
показывает и само название книги, изучались в контексте
литературной жизни времени их создания — 40-х годов
XIX в. В работе, посвященной «Двойнику», раскрывается
вся необычайная сложность речевой формы этого
произведения, в котором образ автора оказывается глубоко
скрытым за меняющимися ликами повествователя. «Основной
слой повести,— по словам В. В. Виноградова,— образует
построенный под непосредственным влиянием
гоголевского сказа деловой повествовательный стиль комического
оттенка, живописующий как малейшие движения и эмоции
героя, так и детали окружающей обстановки, иногда
выливающийся в форму подробного перечисления» 43. В
процессе анализа определяются новые, внесенные Достоевским в
поэтику натуральной школы, стилистические тенденции.
Детально описывается лексико-стилистический состав и
своеобразие синтаксического строения повести, а также
речь героя повести — Голядкина. В. В. Виноградов
показывает близость этой стилизованной речи «бедного
человека» к стилю «дружеских писем» Макара Девушкина —
героя «Бедных людей». Во второй из названных работ,
посвященной повести «Бедные люди», рисуется сложность
Виноградов В. В, Эволюция русского натурализма. Гоголь и
Достоевский. Л., «Academia», 1929, с. 218.
22

ее архитектурного рисунка, рассматриваемого в
комплексе с ее сюжетным, композиционным и стилистическим
своеобразием. Одной из художественных заслуг Достоевского,
как показывает В. В. Виноградов, явилась, в этой повести,
выработка слога «очеловеченного чиновника»: «Мелкий
чиновник впервые у Достоевского говорит так много и с
такими тональными вибрациями»44. Уже с другой
стороны — в качестве образца реалистического изображения
определенного социального характера с помощью
«речевого самораскрытия» героя — анализируется речь Макара
Девушкина в книге В. В. Виноградова «О языке
художественной литературы». В. В. Виноградов показывает, как по
экспрессивной «характерности» этой речи узнается
индивидуальный образ Девушкина: «<...> в каждом атоме его
речи запечатлена структура его личности. Все письма вместе
и клочок любого из них говорят об одном образе, светятся
его стилем и экспресией» *\ В этой же книге В. В.
Виноградов обращается к характерным чертам стиля и языка
«Бедных людей» по другому поводу — в связи с обнаруженным
им фактом творческого соприкосновения двух писателей —
Достоевского и Тургенева. Сопоставляя тексты «Бедных
людей» и рассказа Тургенева «Уездный лекарь», В. В.
Виноградов показывает, как в стиле этого раннего рассказа
Тургенева явственно проступают черты сказовой манеры
Достоевского,— со свойственной ей внутренней
драматизацией повествования и тонким психологизмом в
изображении чувств. Определенные стилистические и языковые
параллели с манерой раннего Достоевского В. В.
Виноградов обнаруживает и в других произведениях Тургенева —
в рассказе «Петушков», в комедиях «Нахлебник» и
«Холостяк» [См.: В. В. Виноградов. Тургенев и школа молодого
Достоевского (конец 40-х годов XIX века).— Русская
литература, 1959, № 2]. К творчеству Достоевского В. В.
Виноградов обращался и для характеристики обратного
процесса — идейно-стилевого отталкивания двух писателей —
Достоевского и Лескова [См. его работу «Достоевский и
Лесков в 70-е годы XIX века».— В кн: Проблема
авторства и теория стилей].
Менее компактны, но столь же проникновенны
принадлежащие В. В. Виноградову лингвостилистические харак-
44 Там же, с. 344—345.
45 Виноградов В. В. О языке художественной литературы, с. 484.
23

теристики других художественных, а также
публицистических текстов Достоевского. Они охватывают такие
произведения, как «Дядюшкин сон», «Село Степанчиково и
его обитатели», «Вечный муж», «Преступление и
наказание», «Бесы», «Дневник писателя». Примечательны,
например, следующие обобщающие оценки: «Прием
изображения чувств и настроений в их колебаниях и
противоречиях —характерная особенность стиля Достоевского» 46.
«Стиль портрета в творчестве Достоевского выразителен,
сжат и стремителен» 47. «Повествовательный стиль
Достоевского, вопреки широко распространенным ложным
представлениям, нередко протокольно деловит и сжат (там, где
это требуется художественным замыслом автора).- Он
фактичен, он фиксирует поступки, переживания и
размышления героя, но не истолковывает подробно их
„смысла"»48. «„Дневник писателя" Достоевского менее всего
похож на „внутренний монолог", на „разговор с самим
собой" <...> Он только стилизован иногда под „внутренний
монолог", как бы следуя ему в разговорно-фамильярной
манере речи, в ассоциативном ходе стремительно
набегающих и сменяющих одна другую мыслей»49.
Глубокое и разностороннее филологическое изучение
стилевого и языкового своеобразия творчества
Достоевского позволило В. В. Виноградову сделать замечательные
текстологические открытия: доказать авторство
Достоевского в отношении следующих анонимных произведений:
рецензии на роман Лескова «Соборяне», рассказа
«Попрошайка», очерка-фельетона о Родиоше, а также нескольких
других очерков и фельетонов, опубликованных в журнале
«Гражданин» в 1873—1874 гг. Большая часть
эвристических исследований В. В. Виноградова вошла в состав его
книги «Проблема авторства и теория стилей». Позже, в
журнале «Русская литература» (1969, № 3) была
опубликована еще одна работа В. В. Виноградова,
устанавливающая авторство Достоевского,— «Об авторе сатиры на
А. А. Краевского и его газету „Голос"». Эвристический
характер носит также его исследование, раскрывающее сти-
46 Виноградов В. В. Проблема авторства и теория стилей. М., «Худ.
лит.», 4961, с. 575.
47 Там же, с. 579.
48 Там же, с. 536.
49 Там же, с. 568.
24

левые и языковые тайны редакторской работы
Достоевского: «И. С. Генслер ιΦ. Μ. Достоевский — редактор
„Гаванских сцен"» (Русская литература, 1964, № 2). Текст
повести второстепенного писателя И. Генслера
Достоевский, как редактор журнала «Гражданин» (где были
напечатаны эти повести), подверг значительному «сжатию» и
«стилистической конденсации»; почерк Достоевского
обнаруживается, по предположению В. В. Виноградова, и в
синтаксисе: в использовании приема «присоединительного
сочетания слов и выражений разных семантических рядов»,
а также форм «моторной и мимической экспрессии»; но в
особенности «рука» Достоевского чувствуется в
построении диалогов, насыщенных «прерывистым, противоречивым
драматическим движением»50.
Исследования В. В. Виноградова в области поэтики и
языка Достоевского остаются непревзойденными по
изысканности и глубине конкретного текстового анализа, по
силе и перспективности теоретических обобщений.
* * *
Поставленной перед настоящим исследованием задачей —
выделить и описать приметы «синтаксического почерка»
Достоевского — определяется осуществляемый в работе
подход к изучаемому материалу, а также ее композиция.
Индивидуальным синтаксисом данного писателя можно
назвать совокупность часто употребляющихся в разных его
произведениях, привычных, «излюбленных», иногда
специфичных по форме синтаксических построений,
выполняющих в стилистической системе писателя определенные
функции, и в этом смысле необходимых, обязательных для
той или иной разновидности художественного контекста
его произведений. Выявление особенностей
индивидуального синтаксиса писателя дает возможность, в принципе,
отнести к числу его произведений текст с неустановленным
автором. Или, с другой стороны, условной целью такого
выявления может считаться определение «главных черт
того не написанного-автором произведения, которое как бы
подготовлялось другими его вещами»51 (Особо должен
50 Виноградов В. В. И. G. Генслер и Φ. Μ. Достоевский — редактор
«Гаванских ч^цен».—Русская литература, 1964, № 2, с. 90—91.
51 Иванов Вяч. В с. О применении точных методов в
литературоведении.—Вопросы литературы, 4967, № 10, с. 120.
25

быть поставлен при этом вопрос о синтаксисе данного
писателя как художника и — как «пишущего человека»).
Выполнение этой задачи необходимо предполагает,
следовательно, обнаружение в художественных текстах
писателя устойчиво повторяющихся однотипных синтаксических
образовании, их группировку и описание.
На первом этапе классификации в синтаксисе
художественных текстов Достоевского естественно выделяются две
группы особенностей, разных с точки зрения объема и
качества обслуживаемых ими синтаксических единств:
1) особенности синтаксиса компонентов
художественного текста и 2) особенности
синтаксиса фразы.
Под компонентом художественного текста имеется в
виду отрезок текста относительно синтаксически
завершенный и семантически замкнутый, характеризующийся
единством субъектной принадлежности, коммуникативной
направленности и эмоционально-модальной окраски52.
Предпочитая в настоящей работе термин «фраза»
термину «предложение», мы присоединяемся к
соответствующей аргументации Д. Н. Шмелева, в определении
которого термин «фраза» служит «для обозначения „конкретных
предложений" (с их собственным индивидуальным
порядком слов, лексикой и интонацией), выделяемых в тех или
иных текстах» 53.
Понимание художественного произведения как
целостного единства, определяемого «образом автора», приводит
52 Проблема текста вообще — активно обсуждается в современной
лингвистике; само понятие «текст» не имеет, как известно,
устоявшегося определения. Вот одно из них: «Текст это
сообщение, объективированное в виде письменного документа,
состоящего из ряда высказываний, объединенных разными тинами
лексической, грамматической и логической связи, имеющий
определенный модальный характер, прагматическую установку
и соответственно литературно обработанный» (Гальперин И. Р.
О понятии «текст».— ВЯ, 1974, № 6, с. 72). Ср. уточнение этого
понятия И. Р. Гальпериным в его статье «Грамматические
категории текста» (Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1977, вып. 6,
с. 524). Ср. также определения понятия «компонент
художественного текста»: Фигуровский И. А. Синтаксис целого текста и
ученические письменные работы. М., Учпедгиз, 1961, с. 30—33;
Иоаннисян Д. В. Характер лиризма Чехова и средства его
выражения. Канд. дис. М., 1964, с. 117.
53 Шмелев Д. Н. Синтаксическая членимость высказывания в
современном русском языке. М., «Наука», 1976, с. 16.
26

к признанию целесообразности начать изучение
индивидуального своеобразия синтаксического почерка
Достоевского со сплошного, без изъятий, анализа синтаксиса
целого художественного текста — отдельного произведения.
Такой — по необходимости единичный — анализ тем более
желателен, что в сущности только на данные, полученные
путем обследования всего текста художественного
произведения, можно опираться при определении
художественной значимости элементов его языковой структуры, в
данном случае — синтаксических построений. Результаты
сплошного синтаксического анализа одного произведения
должны послужить необходимой основой для выявления
однородных синтаксических форм, как примет
индивидуального синтаксиса, в других произведениях данного
писателя. Нуждаются в разработке практической
методики приемы вычленения из цельного художественного
текста его компонентов. В процессе изучения синтаксиса
всего произведения должен определиться характер самих
единиц синтаксического анализа: очевидно, что такие
единицы в принципе не могут быть теми же самыми, что и
синтаксические единицы, которые описываются в
грамматиках. Изучение синтаксиса цельного художественного
текста в аспекте сформулированных выше, задач
настоящей работы предстает в виде анализа его
синтаксической композиции.
В соответствии с названными здесь и кратко
охарактеризованными объектами, подлежащими описанию,
строится предлагаемая работа: в первой главе представлен опыт
анализа синтаксической композиции одного
произведения— рассказа «Кроткая»; вторая и третья главы
посвящены, соответственно, рассмотрению особенностей
синтаксиса компонентов художественного текста и особенностей
фразового синтаксиса в разных произведениях
Достоевского.
Поскольку при описании явлений синтаксиса
художественной речи во многих случаях представляется
необходимой хотя бы самая общая и приблизительная
характеристика «звучания» соответствующих фраз или более крупных
синтаксических единств54, кратко разъясним принимаемую
54 Несомненно, что «звучит» не только произносимая вслух, но и
читаемая глазами речь. «Я читаю молча,— писал о себе К. Фе-
дин,— но мысленно произношу каждое слово точно так, как
27

в работе точку зрения на соотношение синтаксиса с
ритмом и интонацией (Сама эта проблема находится еще в
стадии разработки).
В последующем анализе синтаксиса Достоевского мы
в основном опираемся на следующие положения,
извлекаемые из работ Б. В. Томашевского, В. М. Жирмунского,
Б. М. Эйхенбаума, В. Н. Всеволодского-Гернгросса, Н. Эн-
гельгардта, А. М. Пешковского, Л. В. Щербы, А. 3. Леж^
нева, М. М. Гиршмана,— посвященные вопросам ритма
прозы специально или касающихся их попутно:
1. Ритм и интонация прозаического текста подлинно
художественного произведения самым тесным и
непосредственным образом связаны со смыслом того, что
изображается писателем. «Ритмическая форма срастается с
содержанием»,— писал А. М. Пешковский, анализируя
характер ритмических колебаний в «Стихотворениях в прозе»
Тургенева 55. А. 3. Лежнев убедительно показывает, на
отрывках из «Путешествия в Арзрум» Пушкина, как
«внутренний смысл» воздействует на характер ритма5в. О
ритме, соотнесенном с содержанием, как об основном
цементирующем средстве, объединяющем все элементы
прозаического повествования, пишет М. Гиршман57. Но
проникнуть в существо всего сложного и тонкого многообразия
связей ритмических движений со смысловыми переливами
художественного текста — вряд лп до конца достижимая
задача. «Как строится фраза за фразой в творческом
процессе вдохновения? Почему она облекается в такие или
иные стопы? Как это соответствует тому или иному чувст-
произносил бы его, читая вслух. При этом я отчетливо слышу
малейшую интонацию непроизносимой речи, как если бы
слушал чтеца. То же самое происходит со мною во время письма:
я прежде всего слышу, что пишу» («Как мы пишем». Изд-во
писателей в Ленинграде, 1930, с. 173).
55 Пешковский А. М. Ритмика «Стихотворений в прозе»
Тургенева.— Русская речь. Новая серия. II. Л., «Academia», 1928, с. 78.
56 Лежнев А. Проза Пушкина. 2-е изд. М., «Худ. лит.», 1966, с. 133.
57 Гиршман М. Содержательность ритма прозы.— Вопросы
литературы, 1968, № 2, с. 169—183; См. также: Гиршман М. Ритм и
целостность прозаического художественного произведения.—
Вопросы литературы, 1974, № 11.— Примером убедительного и
глубокого исследования взаимоотношения стихотворного ритма
и поэтического содержания является работа К. Тараповского
«О взаимоотношении стихотворного ритма и тематики»,
построенная на широко привлеченном материале русского
пятистопного хорея. См.: American contributions to the fifth
international congress of slavists. Sofia, Mouton and Co. The Hague, 1963.
28

ву, ритмам сердца, ритмам образотворчества и мыслераз-
вития? Кто может это разгадать?»58.
2. Ритм и интонация реализуются в синтаксисе
художественного произведения, т. е. синтаксис, вобравший
в себя «звук»—вторичен: «интонация вытекает из логико-
психологических оснований, но не из синтаксических»59.
«Ритмический импульс, ритмическая установка движения
существует в сознании еще до всякой ее
материализации» 60. О том же предшествовании тона, звука его
языковому — синтаксическому — воплощению говорят сами
писатели. Андрей Белый: «<..,>Интонация, звук темы,
рожденный тенденцией собирания материала и рождающий
первый образ, зерно внешнего сюжета,— и есть для меня
момент начала оформления в узком смысле; и этот звук
предшествует, иногда задолго, работе моей за письменным
столом»61. «Бунин говорил,— вспоминает К.
Паустовский,— что, начиная писать о чем бы то ни было, прежде
всего он должен «найти звук» <...> «Найти звук» — это
найти ритм прозы и найти основное ее звучание. Ибо проза
обладает такой же внутренней мелодией, как стихи и
музыка» 62.
3. Реализуя ритмико-мелодические импульсы
писателя, синтаксические построения художественного текста
являются наиболее объективными выразителями этих
импульсов. «Независимо от индивидуальных оттенков
чтения,— писал Б. М. Эйхенбаум,— синтаксическое
строение есть вещь совершенно объективная, а
синтаксическая интонация, в тех пределах, в которых она нам
нужна, общеобязательна. Интерпретация в музыке тоже
субъективна, но лишь до известных пределов. <...> Факты к
изучаю синтаксические, но они из фактов грамматических
становятся фактами художественно-значимыми именно
потому, что я рассматриваю их с точки зрения их
мелодического значения»63. В пользу объективности
58 Энгелъгардт Н. Мелодика тургеневской прозы (Опыт анализа и
обобщения).—В кн.: Творческий путь Тургенева. Пг., «Сеятель»,
1923, с. 52.
59 Всееолодский-Гернгросс В. Н. Теория русской речевой
интонации. Пг., ГИЗ, 1922, с. 65.
60 Брик О. М. Ритм и синтаксис— Новый леф, 1927, № 3, с. 18.
31 «Как мы пишем», с. 16.
62 Паустовский К. Иван Бунин.— Тарусские страницы. Калужск.
книжн. изд-во, 1961, с. 32.
63 Эйхенбаум Б. Мелодика русского лирического стиха. Пг., Опояз,
1922, с. 16, 17 (Разрядка в тексте.—Я. И.).
29

синтаксических показателей интонации и ритма говорит,
в частности, и упоминаемый А. М. Пешковским случай,
когда он и Л. П. Гроссман, анализируя ритмику
«Стихотворений в прозе» Тургенева и исходя при этом из
«диаметрально противоположных» точек зрения по отношению
к истолкованию ритмической стороны текста, фактически
членили этот текст совершенно тождественно 6\
4. Из всего сказанного выше естественно вытекает
весьма важный для нас вывод о том, что в ритмико-син-
таксической организации художественного текста
непосредственно проявляется творческая индивидуальность
писателя-художника. Мариэтта Шагиняп в своих «Беседах с
начинающими авторами» так сказала об этом: «<...> В
языке построение, ритм построения решает все, до такой
степени решает все, что даже типичный словарь художника
перестает звучать, если дать его в чуждом для этого
художника ритмическом построении. Но ритмическое
построение слов — это уже не голая языковая стихия, не
голые элементы речи, а передача движений мысли
художника, отражение его двигательной способности видеть и
познавать вещь. Поэтому именно в ритмическом
построении слов в первую очередь сказывается индивидуальность
художника, его умение увидеть и отразить натуру,
реальный объект, одновременно с отражением и своего
личного отношения к этому объекту»85.
В своем понимании категорий и единиц, относящихся
к ритму прозы, мы учитываем следующие точки зрения и
определения:
Ритм вообще, «словесный ритм» — «есть
закономерное упорядочение звучания во времени» 66.
«Элементами, образующими ритм
прозы, являются: протяженность фраз, взаимоотношение их
структуры (например, параллелизм), связь их между
собой, характер их окончаний, реже — начал. То есть ритм
64 См.: Пешковский А. И. Указ. соч., с. 73.
в5 Шагиняп М. Об искусстве и литературе. М., Советский писатель,
1958, с. 44 (Курсив в тексте.—#. Л.). Ритмико-мелодическая
конструкция произведения «прямыми нитями связана с
творческой индивидуальностью, с психическим складом личности
и самым непосредственным образом выражает ее
неповторимость, индивидуальность ее видения, а значит, и авторского
стиля»,— читаем также, например: Леонова Н. Скрытый
симфонизм прозы.—Вопросы литературы, 1963, № 3, с. 169.
ββ Томашевский Б, В. О стихе. Л., «Прибой», 1929, с. 258.
30

здесь создается не столько «молекулярными» колебаниями
внутри фразы, как в стихе (чередование ударений),
сколько движением сравнительно крупных масс, смысловых
единиц, тем, как они сцепляются друг с другом.
Протяженность фразы — это то, что сказывается на ритме самым
непосредственным образом» б7.
Материал художественных текстов Достоевского
представлен в работе не полностью: более подробно
обследованы тексты произведений последнего периода творчества
писателя —60—70-х годов (в том числе романы:
«Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток»,
«Братья Карамазовы»); тексты более ранних
произведений привлекаются эпизодически68. Частично
используются также тексты «Дневника писателя», статей 1861—
1874 гг.69 и писем Достоевского70. Работа носит
синхронный характер, т. е. не прослеживаются те или иные
изменения в стилистическом почерке писателя. Специфический
67 Лежнев А. Указ. соч., с. 130—131.
68 Ссылки на произведения Достоевского, за исключением
произведений, вошедших в состав «Дневника писателя», даются по:
Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч., в 30-ти т. Т. I—XV. Л.,
«Наука», 1972—1976.— При цитатах указываются страницы
соответствующего тома; при цитатах из романа «Братья Карамазовы»
указывается том (римскими цифрами) и страницы (арабскими).
Принимаются следующие условные сокращения: «Бедные люди»
(т. I) — Б. л.; «Бесы» (т. X) — Б.; не включенная в этот роман
глава «У Тихона» (т. XI) — У Т.; «Братья Карамазовы» (т. XIV,
XV) — Б. К.; «Вечный муж» (т. IX) — В. м.; «Господин Прохар-
чин» (т. I) — Г. П.; «Двойник» (т. I) — Д.; «Дядюшкин соя»
(т. II) — Д. с; «Записки из Мертвого дома» (т. IV) — 3. из М. д.;
«Записки из подполья» (т. V) — 3. из п,; «Зимние заметки о
летних впечатлениях» (т. V) — 3. з.;, «Игрок» (т. V) — Игр.;
«Идиот» (т. VIII)—И.; «Крокодил» (т. V)—Кр.; «Неточка
Незванова» (т. II) — H. H.; «Подросток» (т. XIII) — П.;
«Преступление и наказание» (т. VI) — П. и н.; «Село Степанчиково и его
обитатели» (т. III) — С. С; «Скверный анекдот» (т. V) — С. а.;
«Слабое сердце» (т. II) — С. с; «Униженные и оскорбленные»
(т. III) - У. и о.
89 Достоевский Ф. М. Полн. собр. худож. произв. Т. XI—XII
(Дневник писателя), XIII (Статьи). М.—Л., ГИЗ, 1929—1930.—По
этому же изданию цитируются рассказы: «Кроткая» (К.),
«Бобок» (Брб.) (т. XI) и «Сон смешного человека» (С. с. ч.) (т. XII).
При цитатах из статей указываются римскими цифрами том,
арабскими — страницы; при цитатах из художественных
произведений после сокращенного названия произведения арабскими
цифрами указываются страницы соответствующего тома.
70 См. сноску 20 на с. 10.
31

синтаксис Достоевского обследуется в работе замкнуто —
без сопоставительных экскурсов в материалы других
писателей — современников Достоевского, что объясняется
почти полным отсутствием соответствующих исследований.
Предлагаемая работа может лишь представить материал
для подобных сопоставлений в будущем71.
71 «Задача всестороннего изображения
индивидуально-художественного стиля писателя в его развитии, в его отношении к
другим стилям современной этому автору литературы — задача
сложная и трудная,— писал В. В. Виноградов.— В плане
лингвистически обоснованной стилистики художественной литературы
она не разрешена полностью ни в нашей, ни в зарубежной
филологии <...> У нас нет полного и всестороннего описания
системы индивидуального стиля в его движении по отношению ни к
одному из величайших художников русского слова XIX
столетия — Пушкину, Гоголю, Тургеневу, Л. Толстому, Салтыкову-
Щедрину, Достоевскому, Чехову и др.» (Виноградов В. В.
Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика. М., Изд-во АН СССР,
1963, с. 78—79). «(...> Необходимо широкое
сравнительно-типологическое исследование словесно-художественных систем
Достоевского, Тургенева, Писемского, Гончарова, Л. Толстого,
Герцена, Салтыкова-Щедрина и других русских классиков», читаем
в другой его книге (Он же. Проблема авторства и теория стилей,
с. 504).

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Синтаксическая композиция
целого текста
(«Кроткая»)
*
Изучение синтаксической композицииi художественного
текста предполагает характеристику разных сторон
синтаксиса вычленяемых в данном тексте композиционно-тема^
тических отрезков как частей структурного целого —
с точки зрения отраженное™ в синтаксисе художественно-
образного «содержания». Синтаксическую композицию
художественного текста составляют его
композиционно-синтаксические формы: характеризующиеся определенными
синтаксическими признаками тематические отрезки текста
(им, в терминологии В. В. Виноградова, не выделявшего,
как известно, синтаксиса в качестве специального,
единственного объекта стилистического анализа,
соответствуют: «композиционно-речевые категории литературы»,
«композиционные типы речи», «типы языковой
композиции», «системы речи», «системы речевых форм», «струк-
1 В своем понимании композиции мы опираемся на
трактовку этого термина В. В. Кодеиновым (обобщившим, в свою
очередь, взгляды И. А. Виноградова, JI. И. Тимофеева и некоторых
других специалистов по теории литературы). Компонентом
композиции, согласно этой трактовке, является такой отрезок
произведения, в границах которого сохраняется один способ или
ракурс литературного изображения. В произведениях могут
быть выделены, соответственно, элементы динамического
повествования, статического описания, характеристики, диалога,
монолога, письмо персонажа, авторская ремарка, лирическое
отступление и т. п. Произведение состоит, таким образом, из
последовательного ряда относительно самостоятельных
компонентов, принадлежащих к одной из этих форм литературного
изображения. Все эти компоненты «образуют единую и
целостную взаимосвязь, которая и называется композицией
произведения» (Кожинов #. В, Сюжет, фабула, композиция.—В кн.:
Теория литературы. Кн. 2-я. Основные проблемы в
историческом освещении. Роды и жанры литературы. М., «Наука», 1964,
с. 433-434).
2 Е. А. Иванчцкова
33

турные формы речи»). Общим итогом рассмотрения
синтаксической композиции одного произведения писателя
должно яввггься установление типологии композиционно-
синтаксических форм в этом произведении. Сигналами
проявления индивидуального синтаксического почерка
писателя оказываются обнаруженные при этом однородные
ряды композиционно-синтаксических форм, т. е. случаи
устойчивого соответствия синтаксических форм
воплощенному в них художественному «содержанию».
Необходимым предварительным условием анализа
синтаксической композиции художественного текста является
учет жанровой принадлежности данного произведения и
принятой в нем позиции автора. Так, объективное, «от
автора», в форме третьего лица, повествование в романе или
повести,^- субъективная — «от себя» (т. е. от первого
лица *— от лица персонажа, от лица рассказчика,
«заменяющего» автора, или от лица самого автора) форма речи в
мемуарах, в «дневнике», в «исповеди», в сказе или
«адресованная» речь «романа в письмах» определяют собой
многие черты синтаксиса этих произведений и его общий
характер, а также соответственно синтаксическую
композицию произведения: иерархическое соотношение ее
компонентов и их синтаксическую характеристику.
Самый процесс изучения синтаксической композиции
художественного текста состоит из этапов постепенного и
последовательного «снятия покровов со структуры», если
применить здесь метафору В. В. Виноградова. Весь текст
подвергается предварительно расчленению на
композиционно-тематические отрезки — «композиционные типы
речи», соответствующие каждый какому-либо одному
способу или ракурсу художественного изображения.
Последующий затем анализ синтаксиса групп
отрезков текста, относящихся к одному и тому же
композиционному типу речи, позволит в принципе представить
достаточно объективную картину синтаксического строения
данного текста как художественного целого.
Синтаксический анализ при этом оказывается, с одной стороны,
подчиненным «литературоведческому» расчленению текста на
композиционно-тематические отрезки; с другой стороны, он
имеет самостоятельное, собственно лингвистическое
значение, для наших целей основное.
В качестве объекта сплошного синтаксического анализа
нами избран рассказ «Кроткая», (1876). Это произведение
34

создано в последний, зрелый период творчества
Достоевского, когда его художественная манера определилась во
всех своих основных признаках. По справедливым словам
Л. М. Розенблюм, «в этом небольшом рассказе самые
сильные стороны Достоевского отразились выпукло,
концентрированно, в совершенной форме» 2. «Одним из самых
цельных, самых завершенных» произведений Достоевского
назвал «Кроткую» А. С. Долинин3. «Это едва ли не
наилучший образец внутреннего монолога во всем творчестве
Достоевского»,—писал о «Кроткой» Л. П. Гроссман4.
Другим нашим соображением при выборе для целостного
анализа именно «Кроткой» является практическая
«обозримость» текста этого произведения — сравнительно
небольшого по объему5.
Достоевский icäM раскрыл в предисловии «От автора»
суть предпринятого им в «Кроткой» художественного
эксперимента: «Представьте себе мужа, у которого ле'Якит на
столе жена, самоубийца, несколько часов перед тем
выбросившаяся из окошка. Он в смятении и еще не успел собрать
своих мыслей. Он ходит по своим комнатам и старается
2 Розенблюм Л. М. Творческие дневники Достоевского.—Лит.
наследство. Т. 83. М., «Наука», 1971, с. 86.
3 См. предисловие А. С. Долинина к публикации им текстов
рукописных редакций «Кроткой».—В кн.: Ф. М. Достоевский. Статьи
и материалы. Сб. 2. Л., «Мысль», 1924, с. 428.
4 Гроссман Л. П. Достоевский — художник.— В кн.: Творчество
Достоевского. М., Изд-во АН СССР, 1959, с. 398.— M. E.
Салтыкову-Щедрину, по воспоминаниям его друга Н. А. Белоголового,
принадлежат слова о «Кроткой» как о «жемчужине», каких
«немного во всей европейской литературе». (См.: M. E.
Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников. М., Гослитиздат,
1957, с. 606). Ср. также высказанное в 1882 г. в «Отечественных
записках» мнение Н. К. Михайловского, назвавшего «Кроткую»
в числе немногих произведений Достоевского, «вполне
законченных в смысле гармонии и пропорциональности»
(Михайловский Я. К. Литературно-критические статьи. М., Гослитиздат,
1957, с. 249).
5 Анализ текста «Кроткой» как художественного единства со
стороны особенностей его ритмической организации см.: Гирш-
ман M. M. Ритм и целостность прозаического художественного
произведения.— Вопросы литературы, 1974, № 11, с. 140—148.—
Рассмотрению лишь некоторых «приемов повествования» в
«Кроткой» — таких как употребление скобок, наличие
обращений рассказчика к слушателям, цитат, курсивных выделений,
диалогов — посвящена статья: Туниманов В. А. Приемы
повествования в «Кроткой» Ф. М. Достоевского.— Вестн. ЛГУ, 1965,
№ 2. Сер. ист. яз. и лит., вып. 1, с. 106—115.
2* 35

осмыслить случившееся, «собрать свои мысли в точку»
<...> Вот он и говорит сам с собой, рассказывает дело,
уясняет себе его <...> Конечно, процесс рассказа
продолжается несколько часов, с урывками и перемежками, и в форме
сбивчивой: то он говорит сам себе, то обращается как бы к
невидимому слушателю, к какому-то судье (...) Если б мог
подслушать его и все записать за ним стенограф, то вышло
бы несколько шаршавее, необделаннее, чем представлено у
меня, но, сколько мне кажется, психологический порядок,
может быть, и остался бы тот же самый» (443—444).
Перед нами, таким образом, непосредственное авторское
«предваряющее» определение жанровой формы этого
произведения во всей ее специфичности — как сказа,
представляющего собой синхронный
устный адресованный расска з-и споведь
потрясенного трагедией человека. Предварительно
заданной оказывается также и сюжетная интрига
произведения: острая трагическая ситуация — самоубийство
героини — является не концом сюжетного движения, а его
исходным пунктом. Внимание читателя освобождается,
благодаря этому, для восприятия самого движения событий,
приведших к трагическому результату, взаимоотношений
героев рассказа и того «психологического порядка», в
каком происходит самораскрытие произносящего свой
монолог Закладчика 6.
Адекватность жанра этого произведения авторской
художественной установке нашла свое отражение, прежде
всего, в композиционной структуре «Кроткой».
Архитектонику рассказа составляет перемежающееся сцепление
двух композиционных типов речи: 1) отрезков текста,
изображающих течение мыслей и душевное состояние
рассказчика в «сиюминутный момент», «сейчас», во время
произнесения монолога # 2) отрезков повествовательных,
рассказывающих, «как это было». В пределах повествования
выделяется его композиционная разновидность — отдель-
β Ср. истолкование Л. С. Выготским художественного смысла
подобной же композиционной схемы, воплощенной в рассказе
И. Бунина «Легкое дыхание», в котором, как пишет Л. С.
Выготский, «мы все время узнаем историю уже мертвой жизни» и в
композиционной организации которого, по мнению
исследователя, проявляется закон «уничтожения формой содержания»
(Выготский Л. С. Психология искусства. 2-е изд. М., «Искусство»»
1968, с. 202).
36,

ные сцены, когда повествование как бы замедляет свой ход,
останавливается, сменяется картинной зарисовкой. Само·:
убийство героини — тематическая и, вместе с тем,
композиционная граница, разделяющая эти два основных типа
речи. Тип речи, который можно назвать для краткости
типом «сейчас», служит композиционным фундаментом, на
котором построен весь монолог героя — Закладчика:
«сейчас» является и исходной позицией, с которой начинается
и ведется затем повествование, и тем конечным пунктом,
где оно заканчивается. (Начальная фраза монолога
Закладчика: «... Вот пока она здесь,— еще все хорошо:
подхожу и смотрю поминутно; а унесут завтра и — как же я
останусь один?», 444; заключительная фраза: «Нет,
серьезно, когда ее завтра унесут, что ж я буду?», 475).
«Кольцевым» принципом композиционной организации текста
обусловливается «синхронность» этого произведения
Достоевского 7. Но вместе с тем большую часть текста
«Кроткой» составляет повествование героя о прошлом, что
обеспечивает, в конечном счете, данному произведению
жанровый статус сказа — «устного монолога
повествующего типа»8. Эта простая и прозрачная схема
композиционного членения сравнительно небольшого по объему
текста не охватывает еще, однако, всей его структуры.
Каждый из названных композиционных типов имеет свои
внутренние деления, представляющие собой разные
ступени или уровни композиционной иерархии. В отрезках
текста типа «сейчас» звучат слова героя о том, как он
здесь, у гроба своей жены, оценивает то, что произошло,
что в этот, данный момент, в момент произнесения
7 «Синхронность» позиции героя-рассказчика позволяет в этом
отношении сравнить «Кроткую» с лирическим
стихотворением—ср. характеристику Т. И. Сильман жанровой
специфичности лирического стихотворения: «Анализируя самые различные
стихотворения, мы увидим, что поэт <...> изображая различные
события, предметы, различных людей в настоящем, прошедшем
и будущем со своей формально несдвигаемой, фиксированной
точки зрения, проявляет постоянное стремление каждый раз
после изображения тех или иных фактов или явлений
возвращаться к „себе", т. е. к „теперь", к „здесь", к своему
собственному „я", к однажды намеченной им для данного стихотворения
точке отсчета» (Сильман Г. Заметки о лирике. Л., Советский
писатель, 1977, с. 9).
8 Виноградов В. В. Проблема сказа в стилистике.— В кн.: Поэтика.
1. Временник отдела словесных искусств. Л., «Academia», 1926,
с. 33.
37

им монолога, όη делает, что он видит, что происходит
рядом, около него. Соответственно можно говорить о
двух группах отрезков текста типа «сейчас»: 1)
содержащих рассуждения героя и 2)
описательно-повествовательных. Основу второго композиционного типа речи —
повествования составляет, естественно,
повествовательная канва — рассказ о прошлом.
Композиционно-речевая структура повествования оказывается еще более
сложной,чем структура частей текста типа «сейчас». Уже
было отмечено, что повествование в монологе героя,
замедляя свой темп, переходит иногда в ту или иную сцену;
в пределах же собственно повествования обнаруживаются
две его разновидности: 1) основная нить повествования
(знакомство героя с Кроткой — женитьба — семейная
жизнь — самоубийство Кроткой) и 2) отступления в более
отдаленное прошлое (рассказ о «подноготной» героини и
рассказ о случае в полку) ; внутри основного
повествовательного слоя должен быть выделен рассказ о самоубийстве
Кроткой, «передоверенный» рассказчиком служанке
Лукерье; этот рассказ в свою очередь имеет две формы: форму
косвенной речи Лукерьи и форму прямой ее речи. В
композиционном отношении повествование, включая сцены,
осложняется наслоениями в виде комментирующих
рассуждений, несущих «исповедальную» функцию,
а также описаний, характеристик, портретных
зарисовок. Все названные речевые типы и подтипы
очень часто перерезаются вставными замечания-
м и разного характера — внедряющимися внутрь фразы
или оформленными в виде самостоятельных высказываний.
Вставные замечания иногда являются особой формой
рассуждений героя. Рассуждепия принимают нередко форму
сентенций, а также цитации и самоцитаций.
В свою очередь «просто» цитаты (не как форма
рассуждений) , реплики чужой речи, отрывки диалога —
осложняют собою контексты
повествовательно-описательные, рассуждения, вставные замечания, сентенции.
Таким образом, каждый из выделяемых в тексте
«Кроткой» основных композиционных типов речи представляет
собой структуру, состоящую из «сочленений» (слово
В. В. Виноградова), которые в свою очередь могут
члениться. Приводим схему внешней композиции рассказа
«Кроткая»;
П

Глава первая
I. Кто был я и кто была она
1. «Сейчас» («.. .Вот пока она здесь...» — «Дело в том,
что я все хожу, хожу, хожу...». 444)9.
2. Повествование («Это вот как было» — «Это вторая
мысль об ней тогда была, это я помню». 444—445): начало
знакомства Закладчика с Кроткой10.
3. Сцена («В этот раз, т. е. от Мозера...» — «Это была
третья особенная мысль об ней». 445—446): Закладчик
принимает от Кроткой в заклад янтарный мундштук.
4. Повествование («...Ну, вот с тех пор все и
началось» — «Нет, не нашла места!». 446): Закладчик узнает,
что Кроткая безуспешно публикуется в поисках места.
5. Сцена («Я решился ее тогда в последний раз
испытать...» — «А у ней и мундштуки уже вышли». 446):
Закладчик «испытывает» Кроткую.
6. Сцена («Так и есть, на третий день приходит...» —
«А в ней как было прелестно!». 446—448): Кроткая
приносит в заклад образ богородицы.
7. Повествование («Помню, ничего не забыл!» —
«...дело совсем не в том, о боже!». 448): Закладчик
принимает окончательное решение и узнает «зсю
подноготную» о Кроткой.
II. Брачное предложение
8. Повествование («„Подноготную", которую я узнал об
ней...»—«Сами не знаем что жрать и без лишнего рта».
448—449) : история Кроткой.
9. Сцена («Я уж это все знал...» — «Как вы думаете,
могла быть такая мысль?». 449—451): Закладчик делает
предложение Кроткой.
10. «Сейчас» («Да и теперь не понимаю...»— «Голова
болит...». 451).
III. Благороднейший из людей, но сам же и не верю
И. «Сейчас» («Не заснул» — «Хочется все это усвоить,
всю эту грязь». 451).
9 В скобках приводятся начальные и заключительные слова
соответствующих отрезков текста — отделяемые друг от друга
знаком тире.
10 Кратко раскрываем, для прояснения композиционного рисунка
текста, фабульное содержание повествовательных отрезков
текста» а также «сцен».
39

12. Повествование («О, грязь!» — «Правда и то, что ей
уж некуда было итти...». 451—453): Закладчик вводит
Кроткую в свой дом.
IV. Всё планы и планы
13. Повествование «Кто у пас тогда первый начал?» —
«Но довольно, довольно». 453—455): начало семейной
жизни.
14. «Сейчас» («И у кого теперь прощения просить?» —
«.. .она виновата, она виновата!..». 455—456).
V. Кроткая бунтует
15. Повествование («Ссоры начались с того, что
она...» — «...и та обменяла ей медальон». 456): эпизод с
капитаншей.
16. Сцена («Узнав в тот же день...» — «К вечеру она
воротилась; я ни слова». 456) : «бунт» Кроткой.
17. Повествование («На завтра тоже с утра ушла...» —
«к ней-то дескать ваша супруга и ходит теперь». 456—
457): Закладчик узнает о предстоящем свидании Кроткой
с Ефимовичем.
18. Повествование («Эту картину я сокращу» —
«...но слишком знаменательная для меня сцена». 457):
Закладчик добивается возможности подслушать свидание
Кроткой с Ефимовичем.
19. Сцена («В ожидании же, накануне...» —«Я не
ответил, и она ушла». 457—458): Кроткая допрашивает
Закладчика о случае в полку.
20. Сцена («И так, на завтра, я стоял...» —
«...остановил я ее на секунду на пороге». 458—459): Закладчик
подслушивает свидание Кроткой с Ефимовичем.
21. Повествование («Затем всю дорогу до дома ни
слова» — «...она была ужасно поражена, но только до
дома». 459): возвращение домой.
22. Сцена («Придя домой, она села на стул и уперлась
в меня взглядом» — «...это тоже заметьте». 459—460):
вечером.
VI. Страшное воспоминание
23. Сцена («Теперь это страшное воспоминание...» —
«...и она была на веки побеждена!». 460—461): Закладчик
«выдержал револьвер».
40

24. Сцена («Я вышел к самовару» — «Я равнодушно
отвел глаза». 461): на утро после «револьвера».
25. Повествование («После чая запер кассу...» — «Она
пролежала шесть недель». 461—462): «расторжение
брака».
Глава вторая
I. Сон гордости
26. «Сейчас» («Лукерья сейчас объявила...» — «Я лег
на диван, но не заснул...». 462).
27. Повествование («...Шесть недедь болезни...» — «Это
случилось перед вечером, часов в пять после обеда...».
462—466) : болезнь и выздоровление Кроткой; предыстория
Закладчика: случай в полку.
П. Пелена вдруг упала
28. Повествование («Два слова прежде того» —
«...отправился просить ко мне Шредера, ей ничего не
сказавши». 466): «странная задумчивость» Кроткой.
29. Сцена [«Шредер прибыл на другой день» — «Но я
тогда не понял и краску приписал смирению (Пелена!)».
466]: приход врача,
30. Сцена («И вот, месяц после того...» — «Нет, без
вас иногда поет,—ответила Лукерья». 466-467): Кроткая
запела в присутствии Закладчика.
31. Повествование («Я помню всё» — «...я как бы плыл
по реке». 467): внезапное прозрение Закладчика.
32. Сцена («Я вошел в комнату...» — «Я испугал ее».
467—468) : «восторг» Закладчика и испуг Кроткой.
33. Сцена («Я перенес ее на постель» —
«...беспрерывно думал, что все сейчас же переделаю». 468—469):
Закладчик рисует перед Кроткой счастливую перспективу
их «новой» жизни; Кроткая произносит «роковое слово».
34. Повествование («Наконец, к ночи, она совсем
обессилела...» — «Я с безумием ждал утра». 469): ночью.
III. Слишком понимаю
35. «Сейчас» («А ведь это было всего только
несколько дней назад...» — «...и я бы развеял мрак!». 469).
36. Повествование («Да разве она не успокоилась?» —
«Безумец, да ведь это утро было сегодня, еще давеча, толь-
41

ко давеча»! 469—471): «исповедь» Закладчика перед
Кроткой.
37. Сцена («Слушайте и вникните» — «...в первый раз
после долгой разлуки». 471): «давеча утром».
38. Повествование («И зачем только я давеча
ушел...» — «эти взгляды на меня... о господи!». 472);
роковая отлучка Закладчика.
39. Повествование («Лукерья говорит...» — «...образ
прижала к груди и — бросилась из окошка!». 472):
рассказ Лукерьи о самоубийстве Кроткой.
40. Сцена («Я только помню...» — «...Невозможность!».
472): толпа в воротах.
IV. Всего только пять минут опоздал
41. «Сейчас» («А разве нет?» — «Нет, серьезно, когда
ее завтра унесут, что ж я буду?». 473^475).
Настоящая схема композиционного членения текста
рассказа «Кроткая» не может, естественно, быть признана
единственно возможной и окончательной:
воспроизведенное великим мастером цельное и живое течение речи
произносящего моножог героя местами с трудом поддается
аналитическому разъятию на куски. Жанровая
принадлежность «Кроткой» определила собой, как покажет
дальнейший анализ, и характер собственно синтаксических
форм основных композиционных типов речи и их
композиционных наслоений.
На первом этапе изучения синтаксиса этого
произведения обнаруживается естественное, очевидно, для каждого
художественного текста наличие в нем черт синтаксиса,
с одной стороны, коммуникативно-обязательного и, с
другой стороны, синтаксиса «художественного»,
обусловленного образной установкой автора и индивидуальной
стилевой специфичностью его «почерка». Свое полное
оправдание находят здесь, таким образом, слова В. В.
Виноградова: «Поэтическая функция языка опирается на
коммуникативную, исходит из нее, но воздвигает над ней
подчиненный эстетическим, а также
социально-историческим закономерностям искусства новый мир речевых
смыслов и соотношений» и. Та же в сущности мысль об иерар-
11 Виноградов В. В. Стилистика. Теория поэтической речи.
Поэтика. М., Изд-во АН СССР, 1963, с. 155. Ср. также: «...Поэтическое
слово двупланно: соотносясь со словесной системой общего язы-
42

хическом подчинении одних функций языка другим —
при рассмотрении вопроса о дифференциации аспектов
предложения — была высказана В. Г. Адмони, когда он
писал, что «индивидуально-коммуникативная
предикативность наслаивается на грамматическую
предикативность <...>, а не наоборот, именно потому, что
логико-грамматические типы предложения являются более
устойчивыми и отправными для всей грамматической системы
языка, в меньшей мере зависят от бесконечно меняющихся
условий ситуации и контекста»12.
Коммуникативно-обязательный синтаксис
композиционных частей текста — это синтаксис, соответствующий
функциональному назначению данного типа речи в плане
«социально-общего»13 употребления языка. Очевидно,
разумеется, что основной задачей рассмотрения
коммуникативно-обязательных синтаксических форм
художественного текста является установление
каждый раз того предела, за которым эти формы выполняют
не только свои общеязыковые функции, но и функции
художественно-изобразительные.
Само наличие типа речи «сейчас» в композиционной
структуре «Кроткой» (в тексте рассказа 7 отрезков,
принадлежащих к этому типу речи) обусловлено, как выше
отмечено, задачей изображения синхронной позиции
«рассуждающего повествователя».
ка, материально как бы совпадая с ее элементами, оно в то же
время по своим внутренним поэтическим формам, по своему
поэтическому смыслу и содержанию направлено к символической
структуре литературно-художественного произведения в целом»
{Он же. О теории художественной речи. М., «Высшая школа»,
1971, с. 6). Ср. раннюю, относящуюся к 20-м годам,
формулировку В. В. Виноградовым той же мысли: «Она (художественная
проза.— Е. И.) может ориентироваться на те виды монолога —
письменного и устного, которые известны из социальной
практики речевых взаимодействий или из уставов быта, но всегда
подвергает их деформации, подчиненной разным художественным
тенденциям литературных жанров и школ» {Он же. О
художественной прозе. М.—Л., ГИЗ, 1930, с. 37). Художественное
произведение, по словам Л. С. Выготского, «претворяет воду в вино»:
«слова рассказа или стиха несут его простой смысл, его воду,
а композиция, создавая над этими словами, поверх * их, новый
смысл, располагает все это в совершенно другом плане и
претворяет это в вино» {Выготский Л. С. Указ. соч., с. 200—201).
12 Адмони В. Г. Типология предложения.— В кн.: Исследования по
общей теории грамматики. М., «Наука», 1968, с. 288—289.
13 Виноградов В. В. О художественной прозе, с. 68.
43

Рассуждения героя аайймают s пределах этого
типа речи первое место.как по своей художественной
функции, так и по своему объему, что также предопределено
изобразительной установкой данного сказа Достоевского:
его герой «старается осмыслить случившееся, „собрать
свои мысли в точку"». Его воображение временами рисует
картину иного, счастливого, исхода. К концу монолога
мысль героя, достигая предела обобщенности, обращается
в протест против «мрачной косности», разбившей «то, что
всего дороже», в крик о бездушии вселенной, об
одиночестве людей на земле.
«Время» — временное значение актуального
настоящего, выполняющее, как показано будет ниже,
конституирующую роль в описательных и повествовательных
отрезках текста, не является непременным признаком
предикативных форм отрезков, содержащих рассуждения героя.
(Исключение составляют сентенции, умозаключения
афористического характера — с обязательным для их
предикативных форм значением настоящего постоянного: о
сентенциях в «Кроткой» см. ниже, с, 62.) Но сама
принадлежность этих отрезков к типу «сейчас» определяется
каждый раз по исходной — синхронной — позиции
«говорения» героя: либо употреблением предикативных форм
со значением настоящего времени в их сочетании с
наречиями теперь, сейчас, здесь («Да и теперь не понимаю,
и теперь ничего не понимаю!». 11. 451) 14; «Вот пока она
здесь,— еще все хорошо». 1. 444), либо чисто
лексически («А ведь это было всего только несколько дней назад,
пять дней, всего только пять дней, в прошлый вторник!».
35, 469), либо самим содержанием текста (указанием
на факт смерти героини, являющийся внешней
композиционной границей между двумя речевыми типами
рассказа: «Для чего, зачем умерла эта женщина?». 41,
473). Начинающиеся же с этой «синхронной» позиции
рассуждения героя, подчиняясь логике движения его
мысли, свободно развертываются далее в разных
временных планах, допускают их смену. Чаще, понятно,
фигурируют формы настоящего времени: знаю, знаю...]
...решить не могу, вопрос стоит...; я вру...; не думаю...;
Указываем номера отрезков текста и страницу — в соответствии
со схемой композиционного членения текста «Кроткой» на
с. 39—42.
44

...она презирает меня; мертвая, не бльжиТ; ужасно
любопытно,..; странно ужасно...; ...обидно то, что...; вам
смешно...; все это случай...; все это—мгновение...; тут
явное недоразумение...; странная мысль... Но вот и
формы прошедшего времени — в разных его значениях:
...могла иметь эту мысль...; ...была слишком
целомудренна...; уважала ли она меня...; ...был уверен в
противном...; ...все мгновение продолжалось...; испугалась
любви моей...; обещаний слишком мпого надавала...; ...не
захотела меня обманывать...; ...сразу и понял...; влетела в
голову мысль... Формы будущего времени: «... а унесут
завтра и — как же я останусь один?» (i, 444). Свои
размышления о том, что «могло бы быть», герой, естественно,
облекает во фразы с формами гипотетически-желательного
наклонения: Я бы и оставил ее только гак*15, если б ей
захотелось, чтоб осталось так* (41, 473); Почему, почему
мы бы не могли сойтиться и начать опять новую жизнь?
(41, 473) ; Приди я за пять минут — и мгновение
пронеслось бы мимо как облако и ей бы никогда потом не
пришло в голову. И кончилось бы тем, что она бы все поняла
(41, 473—474); Ты бы шла с ним и смеялась, а я
высмотрел с другой стороны улицы... О пусть все, только пусть
бы она открыла хоть раз глаза! На одно мгновение, только
на одно! взглянула бы на меня, вот как давеча, когда
стояла передо мной и давала клятву, что будет верной женой!
О, в одном бы взгляде все поняла! (41, 475).
Синтаксический «костяк» контекстов, содержащих
рассуждения героя, образуют «обязательные» формулы
логизированного языка. По своей семантико-синтаксиче-
ской структуре — это фразы утверждающе-констатиру-
щего типа, конструкции изъяснительные, условные,
фразы со значением причины или обоснования, фразы
уступительно-противительные, временные. Решительно
преобладают фразы констатирующего типа, в которых
фиксируется тот или иной факт, в минуту речи героя
представляющийся ему очевидным, истинным, например: Не
захотела обманывать полулюбовью поД видом любви, или
четверть любовью (41, 473); Влетела в голову мысль,
Здесь и дальше звездочкой отмечаем слово, выделенное
курсивом в соответствующем тексте Достоевского; если курсивом
выделена группа слов, звездочкой отмечаем последнее слово этой
группы.
45

закружилась и — и не могла устоять перед нею (41, 474).;
Измучил я ее — вот что! (41, 474); Пять минут, всего,
всего только пять минут опоздал! (41, 473); Тут есть
несколько обстоятельств совершенно ужасщлх (41, 473);
Тут явное недоразумение, как хотите (41, 474) ; Нет, все
это — мгновение, одно лишь безотчетное мгновение.
Внезапность и фантазия! (41, 474). Иногда
«констатирующие» высказывания героя приобретают характер
обобщений, сентенций: Все мертво и всюду мертвецы. Одни
только люди, а кругом них молчание — вот земля! (41,
475).
Почти в такой же степени, как фразы утверждающе-
констатирующего типа, характерны для рассуждений
героя фразы изъяснительного типа — раскрывающие
содержание речи или мыслительной деятельности, а также
конструкции условно-гипотетические: Я сейчас только что
сказал, что она могла иметь эту мысль: что из двух
несчастий выбрать худшее, т. е. купца? (10, 451); Ужасно
любопытно: уважала ли она меня? Я не знаю, презирала ли
она меня или нет? Не думаю, чтоб презирала. Странно
ужасно: почему мне ни разу не пришло в голову, во всю
зиму, что она меня презирает? (41, 473) ; Тут-то я сразу
и понял, что она презирает меня (4J, 473); Совсем не
понимаю, как она бросилась из окошка! (41, 473); По
крайней мере, затаскали бы без вины, если бы только на
дворе четверо человек не видали из окошек из флигеля и со
двора, как стояла с. образом в руках и сама кинулась
(41, 474) ; Еще бы несколько слов, два дня не больше,
и она бы все поняла (41, 473); Нет, нет, еще бы только
немного времени, только бы капельку подождала и —
и я бы развеял мрак! (35, 469). Вот примеры других фраз
логизированного типа, образующих контексты синхронных
рассуждений героя: ...Вот пока она здесь — еще все
хорошо: подхожу и смотрю поминутно; а унесут завтра и — как
же я останусь один? (1, 444); Неужто она не могла
рассудить, что могут потревожить даже Лукерью: «одна дескать
с ней была, так ты и толкнула ее» (41, 474) ; И этого не
понимаешь: ответ на столе лежит, а ты говоришь, вопрос!
(10, 451); Мы только страшно отвыкли в зиму друг
от друга, но разве нельзя было опять приучиться? (41,
473).
Если рассмотреть приведенные здесь фразы в аспекте
общелитературного синтаксиса, то очевидным станет, что
46

далеко не все они являются образцами нормативных
построений соответствующих типов конструкций: многие* из
этих фраз (в том числе и не процитированные здесь)
представляют собой разговорные или экспрессивные,
стилистически окрашенные, варианты условных, причинных,
уступительных и т. п. конструкций литературного языка,
ср.: <...> только бы капельку подождала и — и я бы
развеял мрак!; «<...> а унесут завтра и —как же я останусь
один?». «Правильные», нейтрально-литературные
построения типа: «А так как она была слишком целомудренна,
слишком чиста, чтоб согласиться на такую любовь, какой
надо купцу, то и не захотела меня обманывать» (41,
473) — составляют в рассматриваемых отрезках текста
«Кроткой» чуть ли не исключение. Такие «спокойные»
построения только вкрапливаются в контексты
эмоционально окрашенные. (За приведенной фразой, например, сразу
же следует саркастический возглас: «Честны уж очень, вот
что-с!».)
Таким образом, сами синтаксические формы
«логизированных» синтаксических построений, несущие в
рассматриваемых отрезках текста необходимую
коммуникативную службу, оказываются во многих случаях
преобразованными в соответствии с требованиями художественной
изобразительности.
Описанию «художественно значимых» синтаксических
форм в разных типах и подтипах речи текста «Кроткой»
посвящен особый раздел настоящей главы (см. с. 67—104).
Сентенции, вставные замечания, цитации,
осложняющие собой как рассуждения героя в типе «сейчас», так и
повествовательную часть его монолога и ее
композиционные наслоения — целесообразнее расмотреть в разделе,
посвященном синтаксису повествования (см. с. 62—67).
Описательные и повествовательные
отрезки текста, относящиеся к композиционному типу речи
«сейчас», не составляют сколько-нибудь развернутых, цельных,
автономных частей текста: они в виде одной-двух фраз
вмещены отдельными штрихами и зарисовками в основную
ткань речи героя — в его рассуждения. В этой группе
выделяются отрезки текста, включающие описание
интерьера, описание внешнего облика героини, регистрацию
действий и психического состояния героя, сообщение
о приходе Лукерьи. Приведем эти отрезки текста
полностью.
47

Вот — отрезки, содержащие описание интерье-
р а: 1) Она теперь в зале на столе, составили два
ломберных, а гроб будет завтра, белый, белый гроденапль,
а впрочем не про то... (1, 444); 2) А теперь опять пустые
комнаты, опять я один. Вон маятник стучит, ему дела
нет, ему ничего не жаль (41, 474); 3) Стучит маятник
бесчувственно, противно. Два часа ночи. Ботиночки ее
стоят у кроватки, точно ждут ее.... (41, 475).
Как видим, перед нами типичные для синхронных
описаний построения — номинативные и глагольные, со
значением настоящего времени момента речи: «Она теперь в
зале на столе», «теперь опять пустые комнаты», «вон
маятник стучит», «стучит маятник», «два часа ночи»,
«ботиночки ее стоят у кроватки». Один раз — в первом отрезке —
«чистота» синхронного описания как бы нарушается
вмещением элементов повествования о непосредственно
предшествовавшем прошлом и ближайшем будущем:
«составили два ломберных, а гроб будет завтра»; но эта часть
фразы очень хорошо иллюстрирует положение о том, что
опорой высказывания — в речевом плане коммуникации —
является не момент речи в узком его понимании, а
«целостная ситуация настоящего как содержательного
временного синтеза, в котором завершается прошлое субъекта
речи и который обращен к его будущему» 16. Легко
заметить, что описательные структуры не наличествуют в
приведенных контекстах только ради самих описаний: они
заключают в себе субъективную оценку, отражают
душевное состояние набрасывающего эти картины героя.
Здесь так же, как и при описании интерьера, находим
«повествовательное отклонение» о «горстке крови»: оно
несет комментирующую, объяснительную функцию.
Собственно же портрет героини обрисовывается в
изобразительно-определительных построениях — с формами
настоящего времени момента речи (включая и перфективную
форму заострился).
Приводим отрезки текста, в которых герой
повествует о своих внешних действиях и
психических движениях — «сейчас», в момент его речи:
-1) Я все хожу и хочу себе уяснить это. Вот уже шесть
16 Поспелов Н. С. О двух рядах грамматических значений
глагольных форм времени в современном русском языке,—ВЯ, 1966,
№ 2, с. 18.
48

часов как я хочу уяснить и все не соберу в точку
мыслей. Дело в том, что я все хожу, хожу, хожу... (1, 444);
2) Лучше бы спать лечь. Голова болит... (10, 451);
3) Не заснул. Да и где ж, стучит какой-то пульс в
голове. Хочется все это усвоить, всю эту грязь (11, 451) ; 4)
Молился на коленях пять минут, а хотел молиться час, но все
думаю — думаю, и всё больные мысли, и больная голова,—
чего ж тут молиться — один грех! Странно тоже, что мне
спать не хочется: в большом, в слишком большом горе,
после первых сильнейших взрывов, всегда спать хочется.
Приговоренные к смертной казни чрезвычайно, говорят, крепко
спят в последнюю ночь. Да так и надо, это по природе, а то
силы бы не вынесли... Я лег на диван, но не заснул... (26,
462) ; 5) Я позвал Лукерью (41, 473) ; Я хожу, я все хожу
(41,474).
Эти отрезки текста воспроизводят стиль синхронного
«протокола-дневника». В них преобладают лаконичные,
отрывистые фразы, сцепляемые друг с другом
«свободными» — соединительными или присоединительными —
связями. В основных синхронно-повествовательных
фрагментах рассматриваемых текстов изображается
внутреннее состояние героя, передаваемое преимущественно через
«действия» (хочу уяснить; голова болит; стучит какой-то
пульс в голове; «качественные характеристики»: больные
мысли, больная голова — производны в данном
контексте от действия: думаю) и сопровождаемое, аккомпаниру-
емое внешцими механическими движениями героя — его
обессмысленным хождением («Я все хожу...»; «...я все
хожу, хожу, хожу...»; «Я хожу, я все хожу»); герой
повествует также о своих, так сказать, чисто бытовых
поступках: молился, лег на диван, позвал Лукерью.
Преобладают, соответственно, фразы глагольного типа, с тем
же значением настоящего времени момента речи, что и
в рассмотренных выше двух разновидностях
описательных контекстов. В данных контекстах в общий план
этого временного значения, выражаемого формами глаголов
настоящего времени несовершенного вида, включаются
также перфектные формы не заснул, позвал, форма
желательного наклонения лучше бы спать лечь и форма с
«потенциальным значением» совершенного вида17 не со-
17 См. Вондарко А. Z?. Вид и время русского глагола (Значение
и употребление). М.„ «Просвещение», 1971, с. 23.
49

беру. В двух случаях: «Я лег на диван...» и «Молился на
коленях пять минут, а хотел молиться час...» —
повествование о настоящем сменяется рассказом о
«предшествующем прошлом»; но это прошлое находится в
хронологической зоне «сейчас», т. е. актуального настоящего, что
сигнализируется в тех же контекстах: в первом случае —
формой перфекта («Я лег на диван, но не заснул...»; ср.
с «Не заснул» 3-го отрезка), во втором случае — формой
настоящего времени («Молился на коленях пять минут,
а хотел молиться час, но все думаю — думаю...»). Полное
выключение из временного плана актуального
настоящего и — одновременно — из всего, по существу, данного
композиционного типа речи имеет место в 4-м отрезке,
когда слова: «Странно тоже, что мне спать не хочется...»
вызывают, по ассоциации, сентенцию о «крепком сне»
приговоренных к смерти в их последнюю ночь: перед
нами типичные случаи так называемого настоящего
постоянного.
Последним отрезком текста из относимых нами к
группе описательно-повествовательных отрезков типа
«сейчас» является сообщение о Лукерье, заключенное в
одной фразе: Лукерья сейчас объявила, что жить у меня
не станет и, как похоронят барыню,—сойдет (5). Эта
фраза — единственный случай в рассматриваемом типе
речи «неокрашенного» контекста: она выдержана в тоне
«бытовой» информации.
Таким образом, основу как ведущего в данном типе
речи синтаксического слоя — рассуждений героя, так и
фрагментарных вкраплений в него — текстов
описательного и повествовательного характера — составляют
привычные для этих коммуникативных разновидностей речи
соответственные построения. Но творческой волей
автора «фантастического рассказа» эти обязательные,
«социально-общие» языковые отрезки оказались
облеченными в форму монолога взволнованного, возбужденного.
Эта художественная иллюзия создается в большинстве
случаев специфическими «изобразительными»
средствами синтаксиса (см. ниже, с. 67—104).
Повествовательная часть рассказа «Кроткая»,
как было сказано выше, в композиционном отношении
подчинена его «синхронной» части (типа «сейчас»).
Синтаксис чистого повествования —
повествовательной канвы, т. е. с исключением сцеп (в тексте
50

«Кроткой» 18 собственно повествовательных отрезков) и
боз учета композиционных наслоений — это, прежде
всего, в соответствии с коммуникативной
предназначенностью данного типа речи, синтаксис видо-временных
контекстов: последовательность сцеплений, разные
комбинации видо-временных форм глагольных сказуемых:
прошедшего совершенного, прошедшего несовершенного,
настоящего исторического и — участие в оформлении
этих контекстов «временных» лексических или союзных
средств.
Рассказ героя начинается с экспозиции: «Это вот как
было» (2, 444). Рисуется — последовательностью форм
прошедшего несовершенного — круговорот обычных, не
раз повторявшихся действий: <...> она, просто- запросто,
приходила ко мне тогда закладывать вещи <...>; Только
что получала деньги, тотчас же повертывалась и
уходила (2,444).
Но далее, начиная с сюжетной завязки, повествование
развивается в основном прогрессивно, вплоть до траги-
гической развязки всего рассказа: Она услышала,
двинулась было повернуться ко мне, да не повернулась, а
шагнула, образ прижала к груди и — бросилась из окошка! (39,
472). «Ведут» повествование, естественно, глаголы
прошедшего совершенного18, а также эквивалентные им
причастные образования или безглагольные конструкции,
эллиптические построения.
В случаях близкого следования друг за другом форм
прошедшего совершенного, повествование как
бы сгущается, образуются контексты лаконичных,
чередующихся конкретных действий — своего рода
миниатюрные новеллы со своей фабулой: К вечеру она воротилась;
я ни слова. На завтра тоже с утра ушла, на после завтра
опять. Я запер кассу и направился к теткам <..♦> Теперь
оказалось, что она у них не была. Выслушали меня с
любопытством и мне же насмеялись в глаза: «Так вам,
говорят, и надо» <...> Тут же, младшую тетку, девицу, за сто
Ср.: «В повествовательном стиле движение форм прошедшего
времени совергдерного вида создает смену вытесняющих друг
друга действий и их результатов в хронологической
последовательности. Оно толкает — по разным линиям или по прямому
направлению — сюжет к развязке, к заключительному финалу»
(Виноградов В. В. Русский язык. Грамматическое учение о
слове. М.—Л., Учпедгиз, 1947, с. 563).
51

рублей Подкупил и двадца1ъ шггь дал вперед (15, 456);
После чая запер кассу, пошел на рынок и купил
железную кровать и ширмы. Возвратись домой, я велел
поставить кровать в зале, а ширмами огородить ее. Это была
кровать для нее, но я ей не сказал ни слова. И без слов
поняла, через эту кровать, что я «все видел и все знаю»,
и что сомнений уже более нет. На ночь я оставил
револьвер как всегда на столе. Ночью она молча легла в эту
новую свою постель: брак был расторгнут, «побеждена, но
не прощена». Ночью с нею сделался бред, а на утро
горячка. Она пролежала шесть недель (25, 461—462); Я
запер кассу, дела передал Добронравову. Я предложил ей
вдруг раздать все бедным, кроме основных трех тысяч
<...> (36,470).
В других случаях употребления форм прошедшего
совершенного отдельные действия, факты представлены
коммуникативно самостоятельными — относительно
изолированными от других фактов, единичными,
«разовыми», внезапными, ср.: Раз только я позволил себе
усмехнуться на ее вещи (2, 445) ; И... и кроме того, я вдруг
увидал улыбку, недоверчивую, молчаливую, нехорошую (12,
453); Но тут подвернулась эта капитанша (15, 456); Еще
за месяц я заметил в ней странную задумчивость, не то
что молчание, а уже задумчивость. Это тоже я заметил
вдруг (28, 466); И вдруг меня тут же поразило, что она
такая стала тоненькая, худенькая, лицо бледненькое, губы
побелели,— меня все это, в целом, вместе с задумчивостью,
чрезвычайно и разом фраппировало (28, 466); Я и как
проснулись на другой день, еще с утра (это в среду было)
тотчас вдруг сделал ошибку: я вдруг сделал ее моим
другом (36,470).
Или — фиксируется начальная стадия, зарождение
каких-либо действий, состояний: <...> Я тотчас же налег
на деньги; я напер на деньги. И так налег, что она все
больше и больше начала умолкать (12, 452); Сначала
спорила, ух как, а потом начала примолкать <...> (12,
453); Да, это правда, мы совершенно молчали; то есть мы
начали даже потом говорить, но — все обычное (27, 462) ;
Стало быть уже вполне начала успокоиваться, вполне
начала уже верить, что я оставлю ее так* (36, 471).
Или, напротив, изображенное в форме прошедшего
совершенного действие несет в некоторых контекстах
функцию итогового завершения предшествующих фактов: Ког-
52

да же она ьышла из опасности и здоровье стало ооараЩать-
ся, я, помню это, быстро и очень успокоился. Мало того, я
решил отложить наше будущее * как можно на долгое
время, а оставить пока все в настоящем виде. Да, тогда
случилось со мной нечто странное и особенное, иначе не
умею назвать: я восторжествовал, и одного сознания о
том оказалось совершенно для меня довольно. Вот так и
прошла вся зима (27, 463).
С участием форм прошедшего несовершен-
го в повествовательных отрезках монолога Закладчика
создаются также весьма разнообразные по значениям ви-
до-временные контексты.
Повествовательное течение рассказа героя
пересекается иногда картинами привычных, длительных,
регулярно повторявшихся конкретных фактов или, наоборот,
обобщенно-нерасчлененных, цельных действий,
состояний, охватывающих обширный и неопределенный отрезок
времени или же происходивших в некий
зафиксированный, памятный рассказчику момент: Я любил глядеть на
нее украдкой, когда она сидит бывало за своим столиком.
Она занималась работой, бельем, а по вечерам иногда
читала книги, которые брала из моего шкафа <...> Не
выходила она почти никуда. Перед сумерками, после обеда,
я выводил ее каждый день гулять, и мы, делали моцион,
но не совершенно молча, как прежде (27, 464—465);
Таким образом мы и молчали, но я каждую минуту
приготовлялся про себя к будущему (27, 462); Наконец,
к ночи, она совсем обессилела, я уговорил ее заснуть,
и она заснула тотчас, крепко. Я ждал бреда, бред был,
но самый легкий. Я вставал ночью почти поминутно,
тихонько в туфлях приходил смотреть на нее. Я ломал руки
над ней, смотря на это больное существо на этой бедной
коечке <...> Я становился на колени, но не смел целовать
ее ног у спящей <...>'Я становился молиться богу, но
вскакивал опять. Лукерья присматривалась ко мне и все
выходила из кухни (34, 469)
Особый вид последовательности действий в развитии
повествования: результативное осуществление факта и
«на фоне» этого результата наступление длительного
действия или состояния — создается определенным
соотношением форм несовершенного и совершенного вида:
глагол-сказуемое прошедшего несовершенного следует, в
близком контексте, за глаголом-сказуемым прошедшего
53

совершенного — приобретающим в этом случае
перфектное (или, точнее, плюсквамперфектное) значение:
Доктора я позвал Шредера и платил ему по десяти рублей за
ви^ит (27, 462); Но ведь и скрепился же я, я не целовал
уже более ее ног (36, 471).
Местами повествование несколько замедляется,
рассказчик набрасывает как бы статические картинки,
приуроченные к определенным временпым отрезкам, быстро
затем поглощаемые дальнейшим движением событий.
Возникают в тесном окружении «повествовательных»
форм прошедшего совершенного своего рода микросцены.
В их создании главную роль играют формы настоящего
исторического и формы прошедшего несовершенного
«конкретного», а также лексические ы контекстные указатели
времени и вмещение прямых высказываний героев, ср.:
Ну, одним словом, вдруг через пять дней приходит (ка-
питанша.— Е. И.) обменять на браслет, который не стоил
и восьми рублей; я разумеется отказал (15, 456); Тут
же, младшую тетку, девицу, за сто рублей подкупил и
двадцать пять дал вперед. Через два дня она приходит
ко мне: «Тут, говорит, офицер, Ефимович, поручик,
бывший ваш прежний товарищ по полку замешан». Я был
очень изумлен (17, 456); Еще за месяц я заметил в ней
странную задумчивость, не то что молчание, а уже
задумчивость. Это тоже я заметил вдруг. Она тогда сидела за
работой, наклонив голову к шитью, и не видала, что я
гляжу на нее. И вдруг меня тут же поразило, что она
такая стала тоненькая, худенькая, лицо бледненькое, губы
побелели <...> (28, 466).
В двух отступлениях в более далекое прошлое,
выделяемых в повествовательной речи героя: описании
«подноготной» героини и рассказе о случае в полку —
обнаруживаем заметные различия в организации
повествовательного движения. Рассказ о случае в полку выдержан
в духе лаконичного сообщения о следовавших друг за
другом событиях; соответственно, предикативный
«костяк» рассказа составляют цепи глагольных форм
прошедшего совершенного: В антракте, в театре, я вышел в
буфет. Гусар А-в <...> заговорил об том, что <...> Разговор
не завязался <...> Гусары заговорили о другом, тем и
кончилось, но на завтра анекдот проник в наш полк, и тотчас
же у нас заговорили, что <..♦> (27, 463). Предыстория
Кроткой включает в себя наряду с перечнями последова-
54

тельных двигающих фабулу действий обрисовку обычных,
повторявшихся фактов «прошлой» жизни героини —
посредством глагольных форм прошедшего несовершенного:
Детей теткиных учила, белье шила и подконец не только
белье, а, с ее грудью, и полы мыла. Попросту они даже ее
били, попрекали куском (8, 449).
Точно так же и в рассказе о самоубийстве героини,
переданном от лица Лукерьи вначале в виде косвенной,
а затем в виде прямой ее речи представлены, по
существу, две разновидности видо-временных контекстов.
Повествование в косвенной речи Лукерьи организовано
формами прошедшего совершенного: <...> она говорит, что
когда я вышел из дому, и всего-то минут за двадцать
каких-нибудь до моего прихода,— она вдруг вошла к
барыне <...> и увидала, что <...> Подошла к ней и поцеловала
ее <...> и улыбнулась этак <...> (39, 472). Повествование
же, непосредственно исходящее от Лукерьи, почти сплошь
картинно-изобразительно — благодаря насыщенности ее
речи формами настоящего времени (перемежающимися
с формами прошедшего совершенного в аористическом
и перфектном значениях): Стоит она у стены, у самого
окна, руку приложила к стене, а к руке прижала голову,
стоит этак и думает. И так глубоко задумавшись стоит,
что и не слыхала, как я стою и смотрю на нее из той
комнаты. Вижу я, как будто она улыбается, стоит, думает и
улыбается. Посмотрела я на нее, повернулась тихонько,
вышла, а сама про себя думаю, только вдруг слышу
отворили окошко. Я тотчас пошла сказать, что «свежо,
барыня, не простудились бы вы», и вдруг вижу, она стала на
окно и уже вся стоит, во весь рост, в отворенном окне, ко
мне спиной, в руках образ держит (39, 472). Исключение
составляет лишь аккордная, состоящая из цепи чисто
повествовательных форм прошедшего совершенного
фраза, завершающая собою рассказ Лукерьи и вместе с тем
всю повествовательную нить «Кроткой»—уже
приведенная нами выше: Она услышала, двинулась было
повернуться ко мне, да не повернулась, а шагнула, образ
прижала к груди и — бросилась из окошка! (39, 472).
Естественно, что включаемые иногда в
повествовательную ткань именные фразы, попадая в зону действия
закономерностей видо-временных соотношений,
создаваемых глагольными формами, приобретают
соответствующие контекстные видо-временные значения, ср.: От
55

театра вдруг сама отказалась. И все пуще и пуще
насмешливая складка... а я усиливаю молчание, а я усиливаю
молчание (13, 454); И так—-стыд так стыд, позор так
позор, падение так падение и чем хуже тем лучше,— вот
что я выбрал. Тут три года мрачных воспоминаний и да-
dice дом Вяземского (27, 464).
Сцены в тексте «Кроткой» (таких отрезков в нашем
членении 16) возникают, как было отмечено, в
результате более или менее длительной «остановки»
повествовательного движения. При этом сохраняется общий
повествовательный временной план: план прошлого. Формы
прошедшего совершенного, обеспечивающие динамику
повествования, и обрамляют и пронизывают собою сцены.
Функцию же замедлителей движения выполняют:
показания контекста, лексические ограничители времени и
места, видо-временные формы сказуемых (их
специфические соотношения), включение прямой или косвенной
речи героев. Чаще всего эти средства взаимодействуют и
комбинируются друг с другом.
Своего рода подготовку внимания к восприятию
движения событий в их сценическом, «картинном»,
пространственно-временном развертывании создают в
некоторых случаях непосредственно контекстные указания,
предваряющие сцену: Теперь это страшное
воспоминание^, (23, 460); В ожидании же, накануне, произошла у
меня с ней краткая, но слишком знаменательная для
меня сцена (19, 457).
В большинстве случаев начало той или иной сцены
обозначается лексическим указателем времени, когда
происходил соответствующий эпизод: В этот раз, т. е. от
Мозера она принесла сигарный янтарный
мундштук <...> (3, 445); Я решился ее тогда в последний раз
испытать <...> (5, 446); Тогда вечером приехал купец
<...> (9, 449); Так и есть, на третий день приходит <...>
(6, 446); Шредер прибыл на другой день (29, 466);
И вот, месяц после того, в пятом часу, в апреле, в яркий
солнечный день я сидел у кассы и вел расчет (30, 466) ;
И так, назавтра, я стоял в этой комнате за дверями <...>
(20, 458). В двух случаях сцена начинается фиксацией
места действия: Я вышел к самовару (24, 461); Я
перенес ее на постель (33, 468). Ср. одновременное указание
времени и места — посредством деепричастного оборота:
Придя домой, она села на стул <...> (22, 459). Начало
56

сцены — в трех отрезках — определено только
грамматически, видо-временными формами сказуемых: Я вошел
в комнату, она сидела на прежнем месте, шила, наклонив
голову, но уже не пела (32, 467); Я только помню, что,
когда я в ворота вошел, она была еще теплая (40, 472) ;
<...> Ведь когда мы сошлись давеча у самовара <...>, то
она даже сама поразила меня своим спокойствием <...>
А я-то всю ночь трепетал от страху за вчерашнее. Но
вдруг она подходит ко мне, становится сама передо мной
и сложив руки <...> начала говорить мне, что она —
преступница <·..> (37, 471). В первых двух случаях
«остановка» повествовательного движения создается благодаря
сочетанию форм прошедшего совершенного с формами
прошедшего несовершенного, при этом формы прошедшего
совершенного в таком видо-временном контексте
приобретают перфектное значение, а формы пртэшедшего
несовершенного — значение конкретно-единичного, т. е. не
повторяющегося действия 19 и — во втором случае —
такого же, конкретно-единичного состояния: результат
только что осуществившегося действия как бы упирается в
начавшийся ранее процесс и далее сосуществует с ним,
выполняя роль временного ориентира. В последнем
примере грамматическим сигналом перехода к «сцене»
служит настоящее историческое.
В изображении самого «остановленного»
повествовательного действия, когда сцена уже началась,
конституирующую, решающую роль играют в большинстве
отрезков специфические соотношения видо-временных форм
сказуемых.
Обычно это — сочетания, чередования форм
прошедшего совершенного и форм прошедшего
несовершенного — первые движут действие, вторые задерживают его:
В этот раз, т. е. от Мозера она принесла сигарный
янтарный мундштук <...> Так как она приходила уже после
вчерашнего бунта*, то я встретил ее строго (3, 445);
Узнав в тот же день, я заговорил кротко, но твердо и
резонно. Она сидела на постели, смотрела в землю <...>;
дурная улыбка стояла на ее губах (16, 456); Но я молча
вынул револьвер и положил на стол. Она смотрела на меня
и на револьвер (22, 459); Я проснулся утром, я думаю в
19 Бондарко Л. В. Указ, соч., с. 80—82.
57

восьмом часу, и в комнате было уже почти совсем
светло. Я проснулся разом с полным сознанием и вдруг
открыл глаза. Она стояла у стола и держала в руках
револьвер. Она не видела, что я проснулся и гляжу (23, 460);
Я быстро открыл глаза. Ее уже не было в комнате (23,461) ;
Минут через пять я на нее взглящл. Она была страшно
бледна, еще бледнее вчерашнего, и смотрела на меня (24,
461); Шредер прибыл на другой день. Она была очень
удивлена и смотрела то на Шредера, то на меня (29, 466) ;
Я прямо подошел и сел подле на стул, вплоть, как
помешанный. Она быстро на меня посмотрела, как бы
испугавшись: я взял ее за руку и не помню, что сказал ей, т. е.
хотел сказать, потому что я даже и не мог говорить
правильно. Голос мой срывайся и не слушался. Да я и не знал,
что сказать, а только задыхался (32, 467—468); Когда
прошел припадок, то, присев на постели, она, с страшно-
убитым видом, схватила мои руки и просила меня
успокоиться <...> и опять начинала плакать. Весь этот вечер я не
отходил от нее. Я все ей говорил, что повезу ее в
Булонь купаться в море <...> Она слушала и все боялась (33,
468).
Часто внутри сцен «Кроткой» сказуемые в формах
прошедшего времени — несовершенного или совершенного
вида — объединяются с формами настоящего
исторического, которые синонимически заменяют собою,
соответственно, формы прошедшего совершенного и формы
прошедшего несовершенного и вносят в то же время в данное
сочетание свойственный им элемент оживления,
наглядности. Возникают разные по типам видо-временной
соотносительности контексты. То при участии настоящего
исторического изображается, как на фоне «картины»,
процесса внезапно возникает единичное действие (настоящее
историческое — синоним прошедшего совершенного) :
<...> Я сидел у кассы и вел расчет. Вдруг слышу, что она,
в нашей комнате, за своим столом, за работой,
тихо-тихо... запела (30, 466). То, наоборот, настоящее
историческое само оказывается «картинным», ' выражающим
длящийся процесс (настоящее историческое — синоним
прошедшего несовершенного) : Воротилась она перед
вечером, села на постель, смотрит на меня насмешливо и
ножкой бьет о коврик (19, 457). Ср. оба эти случая
употребления настоящего исторического в одном контексте:
«Сначала кричали, а тут вдруг замолчали и вдруг все йе-
58

редо мною расступаются и ... и она лежит с образом
(40,472).
Статический, «сценический» характер повествования
создается, естественно, и в случае преобладания в данном
контексте форм прошедшего несовершенного: И так,
назавтра, я стоял в этой комнате за дверями и &лущал9 как
решалась судьба моя, а в кармане моем был револьвер.
Она была приодета, сидела за столом, а Ефимович перед
нею ломался <...> Я слушал целый час и целый час при-
сутствовал при поединке <...> Она смеялась ему в глаза
<...> (20,458).
Приведение высказываний героев в виде
развернутых диалогов или отдельных реплик или в форме
косвенной речи также задерживает, останавливает, как
упомянуто было выше, повествовательное движение: ведь
именно речи героев и служат непременной принадлежностью
«собственно» сцен — в пьесах. Ср., например, диалоги
между Закладчиком и Кроткой в 6, 19 отрезках (с. 447—
448 и 457—458), обмен репликами между
Закладчиком и Лукерьей в 30 отрезке (с. 467), отдельные
самостоятельные реплики в отрезках 3 (с. 445), 5 (с. 446), 20
(с. 459), 29 (с. 466), 32 (с. 468), 40 (с. 472),
высказывания героев в форме косвенной речи или цитат — в
отрезках 9 (с. 449-450), 16 (с. 456), 33 (с, 468-469), 37
(с. 471). Только в трех случаях — в отрезках 22, 23 и 24 —
перед нами «немые» сцены (22: дома, после свидания
Кроткой с Ефимовичем, с. 459—460; 23: Закладчик
«выдерживает» револьвер, с. 460—461; 24: «после
револьвера», на утро за самоваром, с. 461).
Рассмотренные здесь видо-временные контексты,
составляющие в своей совокупности повествовательную
канву монолога героя «Кроткой», непосредственно
отражают ход событий, они передают, каждый в отдельности и
все вместе, «объективно-временные оттенки во
взаимоотношении и последовательности действий» 20. Можно
было убедиться, вместе с тем, имея в виду лишь
разновидности видо-временных контекстов, насколько неровен,
«неплавен» рассказ героя: его характеризует
неоднородность повествовательного темпа, выражающаяся в чере-
20 Виноградов В. В. Стиль «Пиковой Дамы».— В кн.: Пушкин.
Временник пушкинской комиссии Академии наук СССР. II. М.— Л.,
1936, с. 139t
59

довании типов видо-временных контекстов, в большом их
разнообразии. Повествовательное движение в целом
оказывается, в устах рассказчика-героя, аритмичным — то
стремительным, с быстрой сменой следующих одно за
другим действий, то картинно-замедленным, то
«кружащимся». Эта «неровность» в протекании рассказа
потрясенного горем человека сама по себе символически
изображает его душевную взволнованность. «Объективность»
преломленной в рассказе действительности слита в
монологе Закладчика с его субъективным, психическим
состоянием. Настроение героя во время его рассказа
передается Достоевским, помимо собственно изобразительных
средств (оних см. ниже, с. 67—104), также, следовательно,
и «организацией» его говорения — сцеплением
повествовательных отрезков, основу которых составляют
разнообразные по своим формам и значениям видо-временные
контексты.
Особо следует выделить отрезки повествования героя,
в которых сочетания видо-временных форм глаголов,
«двигая рассказ», участвуют в то же время в обрисовке
взаимоотношений его героев. Так, в нескольких местах
рассказа однотипно передается конфликтное
соотношение или контрастное столкновение действий, исходящих
от героя и от героини: за глаголами-сказуемыми (или
одним глаголом) в форме прошедшего несовершенного,
изображающими неоднократно повторявшиеся действия,
или обобщенно-длительное действие, или неопределенно-
длительное состояние, следует глагол-сказуемое в форме
прошедшего совершенного, контекстное значение которого
заключает в себе отрицательную реакцию на все
предшествующее: «субъектом» одной из частей этих
своеобразных периодов является «он» («я»), субъектом другой —
«она», ср.: Главное, она с самого начала, как ни
крепилась, а бросилась ко мне с любовью, встречала, когда я
приезжал по вечерам, с восторгом рассказывала своим
лепетом <...> все свое детство, младенчество <...> Но я все
это упоение тут же обдал сразу холодной водой (12,
451—452); На восторги я отвечал молчанием,
благосклонным конечно... но все же она быстро увидала, что мы
разница и что я — загадка (12, 452) ; С ее стороны
раз или два были порывы, бросалась обнимать меня; но
так как порывы были болезненные, истерические, а мне
надо было твердого счастья, с уважением от нее, то я при-
во

нял холодно (13, 454); Я, например, хотел сделать свадьбу
à l'anglaise, т. е. решительно вдвоем, при двух разве
свидетелях <...> Она воспротивилась, она не позволила <..·>
(12,451).
В этих примерах усматривается большая степень
сближения «психологического» письма Достоевского со
стилевыми достижениями Пушкина, открытыми нам в
анализах В. В, Виноградова, показавшего, в частности,
как в «Пиковой Даме» смена форм прошедшего времени
выражает «субъектные соотношения в структуре речи» 21.
Наши наблюдения над небольшим сравнительно
участком художественного текста подкрепляют ч новыми .
данными мысль о широких возможностях изобразительности,
таящихся в недрах одного из глубинных пластов
синтаксической системы нашего языка — в многообразных
сцеплениях видо-временных форм глагольных
сказуемых 22.
Вместе с тем изобразительность повествовательных
фрагментов усилена тем, что они, подобно отрезкам
текста, представляющим собой синхронные рассуждения
героя, облечены во многих случаях в
разговорно-экспрессивные синтаксические формы, несущие уже собственно
художественную функцию (см. ниже, 70—104).
Предпринятый нами детальный анализ
коммуникативно-обязательных синтаксических форм, образующих два
основных композиционных типа речи рассказа «Кроткая»:
рассуждений в типе «сейчас» и повествования (включая
сцены), а также описательно-повествовательных
фрагментов в типе «сейчас»— освобождает нас от
специального рассмотрения таких композиционных наслоений,
ослояшяющих повествование (и сцены), как
комментирующие рассуждения, описания, портретные характеристики.
Их синтаксическое строение «на общеязыковом уровне»
диктуется, как и строение рассмотренных выше аналогич-
21 Виноградов В. В. Стиль «Пиковой Дамы», с. 135—140.— Как
известно, прием сочетания разных видо-временных планов в его
изобразительной функции стал достоянием русской
классической прозы.
22 О разделении всех временных форм на обозначающие сюжетное
время и на обозначающие внесюжетное время и о
композиционной закрепленности временных форм за определенными типами
речи в художественном тексте см.: Золотова Г. А. Аспекты
изучения категории глагольного времени.— Изв. АН СССР. Сер,
лит. и яз. Т. XXXIV, 1975, вып. 3).
61

ных типов речи, их коммуникативной
предназначенностью. Особого внимания заслуживают, однако,
сентенции — как форма рассуждений героя в речевом типе
«сейчас» и как форма комментирующих рассуждений,
сопровождающих его повествование о прошлом, а также
вставные замечания и цитации, осложняющие разные
речевые типы текста «Кроткой».
Основу сентенций, как отмечено было выше,
составляют фразы утверждающе-констатирующего
характера. Для них типичны предикаты со значением
«настоящего неактуального» — абстрактного, постоянного,
потенциального. В тексте «Кроткой» это — а) именные
(бессвязочные) формы сказуемых: Молодость всегда хоть капельку
и хоть в кривую сторону да великодушна (7. Пов., 448) 23;
<...> Странность не порок, напротив иногда завлекает
женский характер (27, Пов., 464); б) сказуемые —
глаголы настоящего времени: Добрые и кроткие не долго
сопротивляются и хоть вовсе не очень открываются, но
от разговора увернуться никак не умеют: отвечают
скупо, но отвечают, и чем дальше, тем больше <...> (4,
Пов., 446) ; Говорят, что стоящие на высоте как бы
тянутся сами к низу, в бездну (23, Сц., 460) ; в) сказуемые —
глаголы будущего времени совершенного вида: <...>
Когда эта молодежь, эта милая молодежь, захочет
сказать что-нибудь такое умное и проникнутое, то вдруг
слишком искренно и наивно покажет лицом, что <...>
(6. Сц., 448) ; Привычная же к разврату душа напротив
всегда смягчит, сделает гаже, но в виде порядка и
приличия <...> (19. Сц., 457).
Вставные замечания (или вставки)
размыкают собою нить повествования, ход рассуждений героя,
«чужую речь» ради сообщения каких-либо
дополнительных сведений, пояснения только что сказанного; часто их
возникновение вызывается ассоциацией с каким-либо уже
произнесенным словом. Сигналом вставок не всегда, как
увидим, служат авторские скобки: критерием выделения
данного типа композиционного осложнения текста
«Кроткой» является его охарактеризованная выше текстовая
функция. (К вставкам мы не относим поэтому, например,
В скобках, кроме номера отрезка и страницы, указываем также
композиционную разновидность речи: повествование (поп.),
сцены (сц.).
63

заключенных в скобки речевых фрагментов, в которых
рассказчик корректирует или комментирует свою речь —
см. с. 69—70). Среди разновидностей вставных замечаний
обнаруживаются, несмотря на их принципиально
свободный характер, некоторые повторяющиеся, устойчивые
типы.
Так, иногда вставные замечания, выключаясь из
основного повествования тематически, по существу
сопутствуют ему; в них мы находим те же
«повествовательные» глагольно-временные формы: Она смотрела на меня
и на револьвер. (Заметьте: револьвер этот был ей уже
знаком. Заведен он был у меня и заряжен с самого
открытия кассы. Открывая кассу, я порешил не держать ни
огромных собак, ни сильного лакея, как, например, держит
Мозер. У меня посетителям отворяет кухарка. Но
занимающимся нашим ремеслом невозможно лишить себя, на
всякий случай, самозащиты, и я завел заряженный
револьвер. Она, в первые дни, как вошла ко мне в дом, очень
интересовалась этим револьвером, расспрашивала, и я
объяснил даже ей устройство и систему/ кроме того, убедил
раз выстрелить в цель. Заметьте все это.) (22. Сц., 459);
Я вышел к самовару. Самовар подавался у нас всегда в
первой комнате, и чай разливала всегда она. Я сел к
столу молча и принял от нее стакан чая (24. "Сц., 461) ; —
Знаете, что, я не буду снимать, а поставлю вон туда в
киот,— сказал я подумав,— с другими образами, под
лампадкой (у меня всегда, как открыл кассу, лампадка
горела), и просто-запросто возьмите десять рублей (6, Сц.,
447) ; Я, например, хотел сделать свадьбу à l'anglaise, т. е.
решительно вдвоем, при двух разве свидетелях, из коих
одна Лукерья, и потом тотчас в вагон, например, хоть в
Москву (там у меня кстати же случилось дело), в
гостиницу, недели на две (12. Пов., 451).
В других, довольно многочисленных в тексте
«Кроткой» случаях вставные замечания как бы лишь
примыкают к тому или иному типу речи, выполняя роль попутных
качественно-психологических характеристик. Для этих
вставок типично значение прошедшего расширенного, им-
перфектного: <...> А главное тут — касса Ссуд и —баста (а
разве я был злодей в кассе ссуд, разве не видела она, пак
я поступал и брал ли я лишнееТ)\ (13. Пов., 455); Я
хотел, чтоб она стояла предо мной в мольбе за мои
страдания — и я стоил того. О, я всегда был горд, я всегда хотел
63

или всего или ничего! (12. Пов., 452); Бидите-с: была не
бедность, а была экономия, а в чем надо — так и роскошь,
в белье, например, в чистоте. Я всегда и прежде мечтал,
что чистота в муже прельщает жену (13. Пов., 454);
Была она такая тоненькая, белокуренькая, средне-высокого
роста, со мной всегда мешковата, как будто конфузилась
(я думаю и со всеми чужими была такая же, а я
разумеется ей был все равно что тот, что другой, т. е., если брать
как не закладчика, а как человека) (2. Пов., 444).
Со вставками этого типа сближаются
вставки-самохарактеристики героя — в формах настоящего постоянного
(именных и глагольных): Одним словом, я нарочно
отдалил развязку: того, что произошло, было слишком, пока
довольпо для моего спокойствия и заключало слишком
много картин и матерьяла для мечтаний моих. В том-то и
скверность, что я мечтатель: с меня хватило матерьяла, а
об ней я думал, что подождет * (27. Пов., 464) ; Так как
она приходила уже после вчерашнего бунта *, то я
встретил ее строго. Строгость у меня — это сухость (3. Сц.,
445) ; Раз только я позволил себе усмехнуться на ее вещи.
То есть, видите ли, я этого себе никогда не позволяю, у меня
с публикой тон джентльменский: мало слов, вежливо и
строго (2. Пов., 445); Когда пришла, я вступил в
любезный разговор с необычайною вежливостью. Я ведь
недурно воспитан и имею манеры (4. Пов., 446).
Ср. объединение в одной вставке-самохарактеристике
(возникшей ассоциативно) временного плана настоящего
постоянного и плана прошедшего постоянного
(расширенного) : <...> А я так сказать действовал гордостью, говорил
почти молча. А я мастер молча говорить, я всю жизнь мою
проговорил молча, и прожил сам с собою целые трагедии
молча (12. Пов., 452).
Ср. также — во вставке «не о себе» — близость
вставного замечания — по форме и по функции — к сентенции:
Шредер ее не очень осматривал {эти медики бывают
иногда свысока небрежны), а только сказал мне в другой
комнате, что это осталось после болезни <...> (29. Сц., 466).
Особая разновидность ассоциативно возникшей
вставки представлена одним случаем: Лукерья говорит (о, я
теперь Лукерью ни за что не отпущу, она все знает, она
всю зиму была, она мне все рассказывать будет), она
говорит, что когда я вышел из дому <...> (39. Пов., 472).
Здесь перед нами, по существу, отрезок рассуждений ге-
64

роя из типа речи «сейчас». Ведущее временное значение
этой вставки определяется с позиции сиюминутного
настоящего: это «перфектное» значение будущего времени.
Цитации, отрезки прямой речи, внедряющиеся в
монолог рассказчика, несут две функции: они либо
непосредственно подключаются к рассуждениям,
размышлениям героя, как бы оснащая, обосновывая, документируя
их, либо имеют самодовлеющее, чисто информативное
значение — собственно цитат, слов чужой речи (в том числе и
«своей», — т. е. речи Закладчика) и участвуют, таким
образом, в развитии сюжета, осложняя повествовательные
отрезки монолога рассказчика. Цитаты первой группы — это
цитаты-мысли, иногда лишь предполагаемые, цитаты
второй группы — это цитаты-реплики. К цитатам второй
группы относятся и диалоги, немногочисленные в тексте
«Кроткой».
В цитатах «рассуждающего» типа Закладчик приводит
как «чужие» чаще всего свои собственные мысли, но
иногда он «рассуждает» с позиции Кроткой или кого-либо из
других героев рассказа, «цитируя» их мысли, ср.: А я-то
обижался: «неужели, думаю, она между мной и купцом
выбирает?» О, тогда я еще не понимал! (9. Сц., 450);
Вот именно потому что я не половинщик в счастьи, а
всего захотел — именно потому я и вынужден был так
постудить тогда: «дескать, сама догадайся и оцени]» (12
Пов., 452) ; Сначала я бы мог подумать, что тут у ней просто
кокетство — «кокетство хоть и развратного, но
остроумного существа, чтоб дороже себя выставить». Но нет, правда
засияла как солнце, и сомневаться было нельзя (20. Сц.,
458) ; <...> Ведь она тогда была еще жива, ведь она была тут
же передо мной, а я перед ней: «Она завтра проснется, и
я ей все это скажу, и она все увидит». Вот мое тогдашнее
рассуждение, просто и ясно, потому и восторг! (34. Пов.,
469) ; Знаете, ведь у ней, когда она тогда у ворот стояла,
задумавшись, чтоб сказать мне да, а я удивлялся, знаете
ли, что у ней могла быть даже такая мысль: «Если уж
несчастье и там и тут, так не лучше ли ппямо самое
худшее выбрать, т. е. толстого лавочника, пусть поскорей
убьет пьяный до смерти]» А? Как вы думаете, могла быть
такая мысль? (9. Сц., 451); Все это наблюдал целый год
соседний толстый лавочник, но не простой лавочник, а с
двумя бакалейными. Он уж двух жен усахарил и искал
3 Е. А. Иванчикова
65

третью, вот и наглядел ее: «тихая, дескать, росла в
бедности, а я для сирот женюсь» (8. Пов., 449).
Ср. также «отчуждение» героем себя в самоцитации —
когда он говорит о себе во 2-м или в 3-м лице: <...> Я стоял,
а в голове шевелилось: ты высок, строен, воспитан и —
и наконец, говоря без фанфаронства, ты не дурен собой.
Вот что играло в моем уме (9. Сц., 450); Все было ясно,
план мой был ясен как небо: «Суров, горд и в
нравственных утешениях ни в чьих не нуждается, страдает молча».
Так оно и было, не лгал, не лгал! (13. Пов., 455).
Иногда цитаты, включаемые в рассуждения героя, в
виде их фрагментов, носят отвлеченный, афористический
характер, в них лаконично называется — с позиции героя
или героини — определенная психологическая ситуация:
Ночью она молча легла в эту новую свою постель: брак
был расторгнут, «побеждена, но не прощена» (25. Пов.,
462) ; «Бунт и независимость» — вот что было, только она
не умела (13. Пов., 454).
По своим синтаксическим формам цитаты
рассматриваемой группы, как видно из примеров, представляют
собой разновидности собственно рассуждений как
синтаксического типа речи.
Цитаты-реплики, как это очевидно, в принципе
свободны от какой-либо композиционно-речевой
закрепленности в тексте монолога как такового и должны изучаться
только как инородные вкрапления в монологический текст
(другое дело, что их формы могут сближаться с формами
монологической речи). Вот несколько примеров цитат-
реплик: Помню, Лукерья выбежала за мною вслед,
когда я уже уходил, остановила на дороге и сказала
впопыхах: «Бог вам заплатит, сударь, что нашу барышню
милую берете, только вы ей это не говорите, она гордая»
(9. Сц., 450) ; Выслушали меня с любопытством и мне же
насмеялись в глаза: «Так вам, говорят, и надо» (17. Пов.,
456) ; Теперь же вдруг тетка сообщает, что с ним у ней
уже назначено свидание и что всем делом орудует одна
прежняя знакомая теток, Юлия Самсоновна, вдова, да еще
полковница, — «к ней-то дескать ваша супруга и ходит
теперь» (17. Пов., 457) ; Я подозвал извозчика и нанял
было его к Полицейскому мосту, не знаю зачем. Но потом
вдруг бросил и дал ему двугривенный: — Это за то, что
тебя потревожил,— сказал я, бессмысленно смеясь ему
<...> (31, Пов., 467); Когда прошел припадок, то, присев
66

на постели, она, с страшно-убитым видом, схватила мои
руки и просила меня успокоиться: «Полноте, не мучьте
себя, успокойтесь!)) и опять начинала плакать (33. Сц., 468).
Таким образом, как видим, рассмотренные нами
композиционные осложнения текста «Кроткой»: сентенции,
вставные замечания, цитаты-мысли — по своим функциям
и формам относятся к одному из охарактеризованных
выше речевых типов: к рассуждениям, повествованию,
описанию. Принадлежностью их к тому или иному из
этих типов речи определяется характер их
коммуникативно-обязательных синтаксических форм.
Приступаем к анализу синтаксических фюрм монолога
рассказчика в «Кроткой», наделенных собственно
изобразительной функцией.
«Вообще, чем ярче взволнованность рассказчика,
аффективнее отношение его к предмету речи,— писал В. В.
Виноградов,— тем дальше его монолог от логической
скованности письменного синтаксиса и лексики книжного
языка» 2\ «Художественный» синтаксис «Кроткой» —
убедительное подтверждение этих слов.
Устность, адресованность речи рассказчика и
взволнованность, напряженность его душевного состояния во
время произнесения монолога отразились, однако, не
только в синтаксических формах его речи, но получили и
своеобразное композиционное проявление.
Именно непосредственностью и
«неподготовленностью» самого акта произнесения героем своей исповеди
перед «каким-то судьей» вызвано наличие в его речи, с
одной стороны, обращений, и, с другой стороны, разного
рода замечаний, корректирующих или прерывающих
повествование, течение мысли рассказчика.
«Обращенностью», ориентацией на слушателей
пронизан весь монолог Закладчика. В его речи есть
собственно обращения, со словом «господа» и глаголами 2-го
л. мн. ч.: Господа, я далеко не литератор, и вы это видите
<...> (2. Пов., 444); Постойте, господа, я всю жизнь
ненавидел эту кассу ссуд первый <...> (9. Сц., 450). Но чаще
это — адресующиеся к слушателям глаголы 2-го л. мн. ч.
с местоимением «вы» или без него: Как вы думаете,
могла быть такая мысль? (9. Сц., 451); И что ж, повторяю,
и Виноградов #. В. Проблема сказа в стилистике, с. 32.
3* 67

что вы мне указываете там на столе? (13. Пов., 454); Вы
думаете, я ее не любил? (13. Пов., 455); Постойте, если
всю эту грязь припоминать, то припомню и последнее
свинство <...> (9. Сц., 450); Верите ли, я ей становился
поган <...> (13. Пов., 454); Видите-с: была не бедность, а
была экономия <...> (13. Пов., 454); Позеольте-с: я знал,
что женщина, да еще шестнадцати лет, не может не
подчиниться мужчине вполне (13. Пов., 454); Слушайте: в
любви ее я был тогда уверен (13. Пов., 454); Заметьте:
револьвер этот был ей уже знаком (22. Сц., 459) ; Я видел
ведь, что я ей в тягость, не думайте, что я был так глуп и
такой эгоист, что этого не видел (36. Пов., 470) ;
Широкость сердца-то хотел тогда привить, помните^ (41,
«Сейчас», 473); Знаю, знаю, не подсказывайте: вам смешно,
что я жалуюсь на случай и на пять минут? <...> Рассудите
одно: она даже записки не оставила <...) (41, «Сейчас»,
474). Элемент обращенности содержится также и в
рассыпанных по тексту «Кроткой» вводных оборотах с
глаголами 2-го л. мн. ч.— типа: «видите ли», «знаете ли»,
«согласитесь», «как хотите», «если хотите знать», «что бы вы
думали». Ср.: <...> А я удивлялся, знаете ли, что у ней
могла быть даже такая мысль <...> (9. Сц., 451) ; Она вдруг
вскочила, вдруг вся затряслась и — что бы вы думали —
вдруг затопала на меня ногами <...> (16. Сц., 456); Тут
явное недоразумение, как хотите (41, «Сейчас», 474).
Закладчик, предаваясь в процессе «говорения» стихии
своих мыслей и чувств, обращается не только к
«невидимым слушателям», но временами и к самому себе, а
также к «ней»: «Смелей, человек, и будь горд! Не ты
виноват!» (14, «Сейчас», 455); Безумец, да ведь это утро было
сегодня, еще давеча, только давеча! (36. Пов., 471) ;
Слепая, слепая! Мертвая, не слышит! Не знаешь ты, каким
бы раем я оградил тебя (41. «Сейчас», 474). В последнем
примере примечателен аффективный переход от слов «о
ней» к словам «к ней» 2\ В другом месте монолога Зак-
25 Близкий по форме, но отличный по изобразительному эффекту
стилистический прием отмечен В. В. Виноградовым в лирике
А. Ахматовой. «Таким образом,— обобщает В. В. Виноградов
свои наблюдения,—во всех этих случаях монологическая речь
героини в начале воспринимается как обращенная к „публике",
но затем неожиданно оказывается направленной к любовнику.
Вследствие этого представление об «эмоциональном тоне»,
сопровождающем течение слов, резко меняется, и создается
волнующая смена эмоциональных впечатлений от преобразован-
68

ладчика подобный переход связан с резким изменением
тональности его отношения к Кроткой: от горячего ее
оправдания— к саркастическому осуждению: А так как она
была слишком целомудренна, слишком чиста, чтоб
согласиться на такую любовь, какой надо купцу, то и не
захотела меня обманывать. Не захотела обманывать
полулюбовью под видом любви, или четверть любовью. Честны уж
очень, вот что-с! (41. «Сейчас», 473) 26.
Иллюзию непосредственности речи Закладчика>
складывающейся как бы на глазах слушателей, создают
разного рода оценки самим повествователем
содержания, последовательности или
формы своего рассказа. Герой то и дело вмешивается в
свою речь, прерывает ее, забегает вперед, комментирует
сказанное. Элементы «организации рассказа» в речи Зак-
кладчика не имеют каких-либо фиксированных языковых
форм, но они легко вычленяются из текста как
функционально-смысловые единицы. Вот характерные примеры:
Господа, я далеко не литератор, и вы это видите, да и
пусть, ά расскажу как сам понимаю (2. Пов.,444); Как бы
это начать, потому что это очень трудно (12. Пов., 452);
Постойте, если всю эту грязь припоминать, то припомню
ной так символики». Виноградов В. В. Избранные труды.
Поэтика русской литературы. М., «Наука», 1976, с. 438.
26 Весьма примечательно, что в первоначальной редакции текста
«Кроткой» на месте этой экспрессивно «обращенной» формы —
«честны»,— была «объектная» форма — «честна». Форма
«честны» появилась во 2-й редакции, непосредственно
предшествовавшей, очевидно, печатному тексту. См. опубликованную А. С.
Долининым рукопись текста рассказа «Кроткая», в которой
исследователь обнаруживает две первоначальные его редакции,—
в кн.: Φ. Μ. Достоевский. Статьи и материалы, с. 494.— В
дальнейшем мы будем фиксировать в отношении сопоставимых
частей текста «Кроткой» все «синтаксические» расхождения
между окончательным текстом и предшествовавшими ему двумя
редакциями, полностью опираясь при этом на текстологические
изыскания А. С. Долинина. Следует отметить, что в
опубликованной А. С. Долининым рукописи отсутствуют две первые
главки второй главы: «Сон гордости» и «Пелена вдруг упала».
Будут отмечаться также «синтаксические» расхождения
между печатным текстом «Кроткой» и первоначальными
набросками к нему (более ранними, чем рукопись,
опубликованная А. С. Долининым), содержащимися в Записной тетради
Достоевского за 1876—1877 гг., опубликованной в 83 томе
«Литературного наследства» (М., «Наука», 1971).
Принимаем следующие сокращения: Долинин, с. ...; «Лит.
наследство», с. ...
69

и последнее свинство <...> (9. Сц., 450); Сейчас объясню,
что вышло, но теперь хочу лишь припомнить, как я вдруг
ей тогда шику задал и вырос в ее глазах (6. Сц., 446);
Разумеется, хорошо что я это сам теперь про себя говорю,
а то что могло быть глупее, если б я тогда ей это вслух
расписал? (13. Пов., 455); Я прямо и безжалостно (и я
напираю на то, что безжалостно) объяснил ей тогда, что
<...> (12. Пов., 453); И что ж: вышло то (я к чести моей
говорю это), вышло точь-в-точь то, что я предчувствовал
и предполагал (20. Сц., 458); Тьфу! опускаю грязь
подробностей (8. Пов., 449); Мне кажется, я все путаюсь.,. Да;
меня прежде всего поразили ее вещи <...> (2. Пов., 445);
Не сумел я что-то тут сделать. Но довольно, довольно. И
у кого теперь прощения просить? (13. Пов., 455) ; Она
тому не поверила, вот что! Нет-нет, я вру, вовсе не это (41,
«Сейчас», 473); Она теперь в зале на столе, составили два
ломберных, а гроб будет завтра, белый, белый гроденапль,
а впрочем не про то... (1. «Сейчас», 444); А впрочем я не
то хотел сказать, вовсе не в том был синтез (2. Пов., 445) ;
А впрочем, что ж я описываю (27. Пов., 462); А
впрочем... а впрочем что ж я об этом говорю! (12. Пов., 453);
А впрочем обо мне наплевать, это потом... И в этом ли
дело? (8. Пов., 449); Ходили вместе, были три раза,
смотрели «Погоню за счастьем» и «Птицы певчие», кажется (О,
наплевать, наплевать!) (13. Пов., 454) ; Ну, да наплевать
обо мне (12. Пов., 451).
Ср. совмещение в одном контексте случаев,
обращенности и самокорректирования: Дело в том, что она
принесла этот образ (решилась принести) ...Ах, слушайте!
слушайте! Вот теперь уже началось, а то я все путался...
'6. Сц., 446).
Приведенные иллюстрации показывают, что
«обращенность» речи Закладчика и самокорректирование им
своих слов характеризуют как контексты
повествовательные, так и контексты, содержащие рассуждения27.
Столь же универсальны по своей распространенности в
тексте «Кроткой» и специфичные для устной речи
синтаксические построения, а также построения экспрессив-
27 Естественно, что рассмотрение синтаксических форм,
в которые выливаются обращения героя и его замечания,
корректирующие его речь, будут включены в дальнейшем в общую
схему анализа художественно значимых элементов синтаксиса
текста «Кроткой»,
7С

ные — призванные передавать своей формой проявление
взволнованности, острого психического напряжения
произносящего свою речь героя. Естественно, что и сама по
себе «только» разговорность синтаксиса монологической
речи, создающая большие, по сравнению с
литературными формами речи, возможности самораскрытия, таит в
себе заряд экспрессии. «Разговорность» и
«экспрессивность» подчас бывают слиты в одной синтаксической
форме—в одной фразе. В целях объективности
лингвистического описания представляется, однако, целесообразной
попытка раздельного рассмотрения того и другого.
Приходится, опираясь на следующие справедливые и сейчас
слова В. В. Виноградова, подчеркнуть пробный характер
последующего описания: «<...> исторического очерка
развития „систем выражения", систем экспрессивных форм в
русском языке нет. Экспрессивные оттенки слов и
выражений у нас являются предметом больше ощущения и
показа (демонстрации), чем изучения и анализа»28.
Иллюзия разговорности высказываний героя
создается, прежде всего, такими лежащими «на
поверхности» приметами разговорной речи, как частицы,
синтаксически вмещаемые в разные участки текста,—
усилительные, выделительные, определительные, частицы со
значением предположения, подтверждения, заключения,
результата, а также местоименные образования
разговорного характера и междометия: Потому что, согласитесь,
ведь если б я сам начал ей объяснять и подсказывать,
вилять и уважения просить,— так ведь я все равно, что
просил бы милостыни... (12. Пов., 453); Но ведь это тоже
случай, что люди стояли и видели (41. «Сейчас», 474); Я ведь
предчувствовал, что она скоро придет (4. Пов., 446) ; Я
ведь недурно воспитан и имею манеры. Гм. Тут-то я
догадался, что она добра и кротка (4. Пов., 446) ; Тут-то я
сразу и понял, что она презирает меня (41. «Сейчас», 473);
Сначала ведь ссор не было, а тоже молчание (13. Пов.,
454) ; Я видел ведь, что я ей в тягость <...> (36. Пов., 470) ;
Понимал же ведь я это (9. Сц., 450); <...> Ведь нашла же
она стало быть столько спокойствия духа и счастья, чтобы
смеяться шедевру, когда сидела зимой (36. Пов., 471);
Знаете, пресладострастная это мысль, когда уж не сомне-
28 Виноградов В. В. Итоги обсуждения вопросов стилистики.— ВЯ,
1955, № 1, с. 70.
71

ваешься-ro (7. Пов., 448) ; То есть ссор не было,
опять-таки, но было молчание <...> (13. Пов., 454) ; Сначала
спорила, ух как, а потом начала примолкать <...> (12.
Пов., 453) ; А что если малокровие? Просто от малокровия,
от истощения жизненной энергии? (41. «Сейчас», 474);
<...> Стоит —ну, рублей шесть стоит (6. Сц., 446); Любила
значит, вернее — желала любить. Да, вот так это и было:
желала любить, искала любить (13. Пов., 454); Все во мне
сотряслось, и я так и рухнул к ногам ее. Да, я свалился ей
в ноги (32. Сц., 468) ; Я целовал ее ноги в упоении и в
счастьи. Да, в счастьи, безмерном и бесконечном (32. Сц.,
468); Ну, вот с тех пор все и началось (4. Пов., 446); <...>
И я конечно не различал ее от других: приходит как все,
ну и прочее (2. Пов., 444) ; Пришла старуха капитанша с
медальоном — покойного мужа подарок, ну, известно,
сувенир (15. Пов., 456); Когда начнешь оправдываться —
вот и трудно (12. Пов., 452) ; Ведь бросалась же она ко мне
и тогда на шею. Любила значит, вернее — желала любить
(13. Пов., 454) ; А главное ведь в том, что тут и злодейств
никаких таких не было <..*> (13. Пов., 454 — 455); Одним
словом, ничего не сказал, кроме того, что есть слабость
или там что-то (29. Сц., 466).
Находим также в тексте «Кроткой» построения,
основу которых составляют устойчивые разговорные обороты
местоименно-союзного характера: Так и есть, на третий
день приходит, такая бледненькая, взволнованная <...>
(6. Сц., 446); Но ведь это тоже случай, что люди стояли и
видели (41. «Сейчас», 474); Но что со мной. Если я так
буду, то когда я соберу все в точку? (7. Пов., 448) ; <...>
Чего ж тут молиться — один грех! (26. «Сейчас», 462).
Но вот — случаи собственно строевого проявления
разговорности.
Разговорное употребление форм
условно-гипотетического, желательно-побудительного наклонения,
конструирующих фразу: Еще бы несколько слов, два дня не больше,
и она бы все поняла (41. «Сейчас», 473); Т. е. видите ли,
скажи я ей прямо словами: «Да, я мщу обществу», и она бы
расхохоталась <...) (9. Сц., 450); Приди я за пять минут —
и мгновение пронеслось бы мимо как облако <...> (41.
«Сейчас», 473—474) ; Ну, ты бы меня не любила, — и пусть <...>
(41. «Сейчас», 474).
Разнообразные по формам эллиптичные построения,
чаще — без сказуемого: К вечеру она воротилась; я ни
72

слова (16 Сц., 456); <...> Разумеется, я ей о благодеянии
тогда ни полслова <...> (9. Сц., 450); <...> А он мне всё:
«с горстку, с горстку!» (40. Сц.. 472); <...> Я с умыслом,
с намерением; я ее испытать хотел <...> (3. Сц., 445); Я к
тому это, что нет ничего обиднее и несноснее как
погибнуть от случая <...> (27. Пов., 463) ; Впрочем она не на
бедность, а на мое, будто бы, скаредство в экономии <...>
(13. Пов., 454); Во-вторых: чтоб не удивлялась моей
манере и что у ворот <...> (9. Сц., 449); И ведь верила,
верила, что и в самом деле все останется так *: она за своим
столом, а я за своим, и так мы оба, до шестидесяти лет
(36. Пов., 471); Затем всю дорогу до дома ни слова (21.
Пов., 459) ; Дело в том, что выходить из квартиры она не
имела права. Без меня никуда, таков был уговор еще в
невестах (16. Сц., 456); С ними я с самой свадьбы
прервал— ни их к себе, ни сами к ним (17. Пов., 456); Мне
однако же удалось доказать ей, что совсем ничего —
нельзя, и приданое сделал я <...> (12. Пов., 451); У меня с
публикой тон джентльменский: мало слов, веоюливо и
строго (2. Пов., 445) ; Вещица так себе, любительская, но
у нас опять-таки ничего не стоющая, потому что мы
только золото (3. Сц., 445) ; Другие так спорят, просят,
торгуются чтоб больше дали; эта нет, что дадут... (2. Пов.,
444—445); Я, например, хотел сделать свадьбу a
l'anglaise, т. е. решительно вдвоем, при двух разве свидетелях,
из коих одна Лукерья, и потом тотчас в вагон, например,
хоть в Москву <...> (12. Пов., 451); И все пуще и пуще
насмешливая складка ... а я усиливаю молчание, а я
усиливаю молчание (13. Пов., 454); <...> Но было молчание
и — и все больше и больше дерзкий вид с ее стороны (13.
Пов., 454). Ср. также случаи эллипсиса зависимого
инфинитива, определяемого слова, управляемого слова,
подлежащего: Но что со мной. Если я так буду, то когда я
соберу все в точку? (7. Пов., 448) ; Просто потому, что со мной
надо было честно, любить так всецело любить <...> (41.
«Сейчас», 473) ; Она теперь в зале на столе, составили два
ломберных, а гроб будет завтра <...> (1. «Сейчас», 444);
Все это наблюдал целый год соседний толстый лавочник,
но не простой лавочник, а с двумя бакалейными (8. Пов.,
449); <...> Но так как порывы были болезненные,
истерические, а мне надо было твердого счастья, с уважением
от нее, то я принял холодно (13. Пов., 454) ; Одним
словом, тогда, ходя и будучи доволен, я создал целую систе-
73

му. О, без всякой натуги сама собой вылилась (12. Пов.,
452).
Иллюзия «произносимой» речи создается также
благодаря тому, что рассказчик в ходе своей речи часто
«вдогонку» к уже сказанному добавляет что-то новое, как бы
только что пришедшее ему на мысль. Добавляемыми,
присоединяемыми могут быть целые фразы: Не заснул.
Да и где ж, стучит какой-то пульс в голове (11. «Сейчас»,
451); Голос мой срывался и не слушался. Да я и не знал,
что сказать, а только задыхался (32. Сц., 468). А вот —
цепь последовательно присоединяемых фраз: Но
ненависть моя никогда не могла созреть и укрепиться в душе
моей. Да и сам я чувствовал, что как будто это только
игра. Да и тогда, хоть и разорвал я брак <...>, но никогда,
никогда не мог я видеть в ней преступницу. И не потому,
что судил о преступлении ее легкомысленно, а потому,
что имел смысл совершенно простить ее <...) (27. Пов.,
465). Очень часто к уже сказанному на ходу
подключаются, в виде фрагментов фраз, и разного рода
«детализирующие» добавления обстоятельственного, предметного,
определительного значения: Я сказал невесте, что не
будет театра, и однако же положил раз в месяц театру быть,
и прилично, в креслах (13. Пов., 454); Я прибавил, и
тоже как можно вскользь, что если я и взял такое занятие
<...>, то имею одну лишь цель <...> (9. Сц., 450); <...> Она
говорит, что когда я вышел из дому, и всего-то минут за
двадцать каких-нибудь до моег.о прихода,— она вдруг
вошла к барыне <...> (39. Пов., 472); <...> Но женщина
сама пришла благодарить и чуть не на коленях (27. Пов.,
465) ; О, я был доволен, как никогда не бывал, и это всю
зиму (27. Пов., 463) ; <...> Тотчас же повертывалась и
уходила. И все молча (2. Пов., 444); <...> У меня же в
комнате мой шкаф и в нем несколько книг, и укладка, ключи
у меня <...> (13. Пов, 453); Отец ее был чиновник, но из
писарей, и всего лишь личный дворянин <...> (8. Пов..
448); <...> Я, помню это, быстро и очень успокоился (27.
Пов., 463); <...> Ведь рассказывала же она и смеялась,
когда припоминала эту сцену Жиль-Блаза с
архиепископом Гренадским. И каким детским смехом, милым, точно
как прежде в невестах <...> (36. Пов., 471); Я ей все про
меня и про нее рассказывал. И про Лукерью (36. Пов.,
470); <...> Я уговорил ее заснуть, и она заснула тотчас,
крепко (34, Пов., 469) ; Я поспешил, слишком, слитном,
и

но исповедь была нужна <...> (36. Пов., 470); Я прямо
подошел и сел подле на стул, вплоть, как помешанный (32.
Сц., 467) ; Но сказавши тут же вдруг покраснела, видимо
от стыда (29. Сц., 466) ; И даже ведь она оживилась, раз
или два, ведь я помню, помню! (36. Пов., 470); Странно
ужасно: почему мне ни разу не пришло в голову, во всю
зиму, что она меня презирает? (41. «Сейчас», 473); Я все
молчал, до самого вчерашнего дня <...> (12. Пов., 452); Я
подозвал извозчика и нанял было его к Полицейскому
мосту, не знаю зачем (31. Пов., 467) ; Весь потрясенный, я
остановился на месте, потом вдруг встал, взйл шляпу и
вышел, как бы не соображая. По крайней мере не знаю
зачем и куда (30. Сц., 467).
Чрезвычайно разнообразны по смысловым оттенкам
изобилующие в монологе рассказчика
добавления-уточнения, также способствующие созданию эффекта
непосредственности, «сиюминутности» его размышлений и
воспоминаний. Вот — уточнение-конкретизация:
Но она все-таки могла угадать и правду,— это-то и
блеснуло в уме моем вдруг, все в то же мгновение (23. Сц.,
460) ; Квартира — две комнаты; одна — большая зала, где
отгорожена и касса, а другая — тоже большая, наша
комната, общая, тут и спальня (13. Пов., 453); <...> Отец и
мать померли, давно уже, три года перед тем, а осталась
она у беспорядочных теток <...> Одна тетка вдова,
многосемейная, шесть человек детей, мал-мала меньше, другая
в девках, старая, скверная (8. Пов., 448) ; <...> Всем делом
орудует одна прежняя знакомая теток, Юлия Самсоновна,
вдова,'да еще полковница <...> (17. Пов., 457);
уточнение-вставка: Я, и как проснулись на другой день,
еще с утра (это в среду было) тотчас вдруг сделал
ошибку <...> ( 36. Пов., 470); <...> Ведь когда мы сошлись
давеча у самовара (это после вчерашнего-то припадка), то
она даже сама поразила меня своим спокойствием <...>
(37. Сц., 471); уточнение-пояснение: <...> Со
мной надо было честно, любить так всецело любить, а не
так, как любила бы купца (41, «Сейчас», 473); Тут-то я и
заметил ее в первый раз особенно * и подумал что-то о
ней в этом роде, г. е. именно что-то в особенном роде (2.
Пов., 445); Видите ли: молодежь великодушна, то есть
хорошая молодежь великодушна и порывиста <...> (12.
Пов., 452) ; Это если хотите знать, т. е., если с самого
начала брать, то она, просто-запросто, приходила ко мне
75

тогда закладывать вещи <...> (2. Пов., 444); <...> А я
разумеется ей был все равно что тот, что другой, т. е., если
брать как не закладчика, а как человека (2. Пов., 444);
Да: помню и еще впечатление, то есть, если хотите, самое
главное впечатление, синтез всего: именно что ужасно
молода <...) (2. Пов., 445); Раз только я позволил себе
усмехнуться на ее вещи. То есть, видите ли, я этого себе
никогда не позволяю <...> (2. Пов., 445); Молодость всегда хоть
капельку и хоть в кривую сторону да великодушна. То
есть я ведь про нее, про нее одну (7. Пов., 448); И ведь
как упала — ничего не размозжила, не сломала! Только
одна эта «горстка крови». Дессертная ложка то есть.
Внутреннее сотрясение (41. «Сейчас», 474);
«распространяющее» уточнение: Хочется все это
усвоить, всю эту грязь (11. «Сейчас», 451); <...> Я теперь все
это хочу припомнить, каждую эту мелочь, каждую
черточку (6. Сц., 446); Это меня пленяло, это ощущение
неравенства <...> (12. Пов., 451); <...> А ей только этого и
надо было, этого нового моего унижения (19. Сц., 458); Эта
строгость, это строгое удивление разом так и размозжили
меня <...> (32. Сц., 468); <...> Не захотела меня
обманывать. Не захотела, обманывать полулюбовью под видом
любви, или четверть любовью (41. «Сейчас», 473);
уточнен и е-подчеркивание: Но она вдруг позволила
себе принести остатки (т. е. буквально) старой заячьей куца-
вейки <...> (2. Пов., 445); <...> У ней ничего не было, почти
буквально, но она ничего и не хотела (12. Пов., 451);
уточнение в виде поиска другого
наименования сказанному: У теток три года была в рабстве,
но все-таки где-то экзамен выдержала,— успела
выдержать, урвалась выдержать <...> (8. Пов., 448); Что ж, я
скажу правду, я не побоюсь стать пред правдой лицом к
лицу: она* виновата, она* виновата! (14. «Сейчас», 456);
Но тут я что-то забыл или упустил из виду. Не сумел я
что-то тут сделать (13. Пов., 455); <...> Являлось существо
буйное, нападающее, не могу сказать бесстыдное, но
беспорядочное и само ищущее смятения. Напрашивающееся
на смятение (19. Сц., 457); <...> Хотя мне, при всем этом,
решительно нравилась иногда идея об ее унижении. Идея
этого неравенства нашего нравилась ... (27. Пов., 465) ;
Боялась тоже, очень боялась. Я не спорю, я не буду
противоречить, подобно безумному: страх был, но ведь как же
ей не бояться? (36. Пов., 470) ; уточнение-поправка:
76

Я не смотрел на просьбы, или мало смотрел: весна, Булонь!
(36. Пов., 470); Любила значит, вернее — желала любить
(13. Пов., 454); Теперь же песенка была такая
слабенькая,— о, не то, чтобы заунывная <...>, но как будто бы в
голосе было что-то надтреснутое, сломанное, как будто
голосок не мог справиться, как будто сама песенка была
больная (30. Сц., 466—467); <...> Я взял ее за руку и не
помню, что сказал ей, г. е. хотел сказать, потому что я даже
и не мог говорить правильно (32. Сц., 468) ; Да, это
правда, мы совершенно молчали; то есть мы начали даже
потом говорить <...> (27. Пов., 462); <...) А осталась она у
беспорядочных теток. То есть их мало назвать
беспорядочными (8. Пов., 448); <...> Каждый день после порывов
на другой день была ссора. То есть ссор не было, но было
молчание <...> (13. Пов., 454); Правда, несомненная
правда, что я сделал ошибку. И даже было может быть много
ошибок (36. Пов., 470).
Рядом с этими и подобными синтаксическими
построениями, организованными по принципу присоединитель-
ности, добавления к законченному высказыванию каких-
либо фрагментов речи, синтаксически самостоятельных
или несамостоятельных — в монологе Закладчика столь
же свободно употребляются и построения,
организованные противоположным образом — по принципу
актуализации — выдвижения чего-либо важного, для данного
высказывания в самое его начало; выделяемая часть
высказывания получает при этом синтаксически независимую
позицию и все высказывание, соответственно,
расчленяется на две части: «предметную» и «сообщающую».
Такие сегментированные построения, рожденные
потребностями непринужденного устного общения, благодаря
своей коммуникативной выразительности служат, как
известно, «моделью» для создания стилистически значимых
экспрессивных конструкций письменного литературного
языка29. В тексте же «Кроткой», как увидим,
сегментированные конструкции имеют облик «живых»,
естественно-разговорных построений. Приведем примеры.
Акту а лизируется какой-либо предмет — как
объект описания, повествования: Квартира — две комнаты
<...> (13. Пов., 453); Киот мой с лампадкой, это в зале,
29 См., например: Русский язык и советское общество. Морфология
и синтаксис современного русского литературного языка. М.,
«Наука», 1968, с. 302—321.
77

где касса <...> (13, Пов., 453) ; Тоже и театр. Я сказал
невесте, что не будет театра, и однако же положил раз в
месяц театру быть <...> (13. Пов«, 454); Во-первых,
строгость,— так под строгостью и в дом ее ввел (12. Пов., 452) ;
<...> А что касса ссуд, то тетки на это только с уважением
могли смотреть (8. Лов., 448). Актуализируется
к а к о е-л ибо умозаключение — как объект
обобщения, оценки: Я решился на кассу ссуд не прося у
людей прощения: деньги, затем угол и — новая жизнь вдали
от прежних воспоминаний, вот план (27. Пов., 464); Ус-
тала она в зиму, вот что ... (41. «Сейчас», 474); «Бунт и
независимость»— вот что было, только она не умела (13.
Пов., 454) 30; И так — стыд так стыд, позор так позор,
падение так падение и чем хуже тем лучше,— вот что я
выбрал (27. Пов., 464) ; Коль запела при мне, так про
меня позабыла,— вот что было ясно и страшно (31. Пов.,
467); <...> Обещаний слишком много надавала,
испугалась, что сдержать нельзя,— ясно (41. «Сейчас», 473).
Актуализируется объект мыслительной,
мнемонической деятельности, объект
ощущения, «узнавания», «выяснения»: Но она все-
таки могла угадать и правду,— это-то и блеснуло в уме
моем вдруг <...> (23. Сц., 461); Но — молодежь] Именно
это подумал тогда об ней <...> (7. Пов., 448) 3i; Это вторая
мысль об ней тогда была, это я помню (2. Пов., 445) ;
Верите ли, я ей становился поган, я ведь изучил это (13.
Пов., 454) 32; Наступала истерика, я это видел, руки ее
вздрагивали,—ε об этом не думал <...> (32. Сц., 468);
<...> Это все, что оставалось у ней от папаши и мамаши,
после узнал (2. Пов., 445) ; О поверьте, понимаю, но для
чего она умерла — все-таки вопрос (41. «Сейчас», 473);
Потому что для чего она умерла! все-таки вопрос стоит
(41. «Сейчас», 473).
Ср. также случай характерной для разговорной речи
«линейной» организации сложного предложения с
выдвижением в начало предложения, в главную его часть,
члена, фактически прикрепленного к придаточной части,
30 Эта сегментированная фраза появилась в тексте начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 469).
31 Эта сегментированная фраза в рукописных редакциях
отсутствует (Долинин, 446).
32 В рукописных редакциях эта фраза заканчивается словом
«поган», т. е. не является сегментированной (Долинин, 469).
78

что в коммуникативном плане мотивировано
отнесенностью данного члена к теме высказывания: «В том-то и
скверность, что я мечтатель: с меня хватило матерьяла, а
об ней я думал, что подождет (27. Пов., 464)33.
В монологической речи героя «Кроткой»
представлены также конструкции, отличные от описанных выше
присоединительных и сегментированных разговорных
построений, отражающих, так или иначе, его мыслительную
активность. Это — конструкции, характеризующиеся
медлительной однотонностью, имитирующие состояние
минутной заторможенности мыслей и чувств говорящего. Так,
некоторые части монолога рассказчика представляют
собой смысловые комплексы «параллельно» построенных
фраз, как бы нанизанных одна на другую:
воспроизводится процесс спонтанной, развертывающейся по
инерции речи, ср.: А потом уж не хотел сознаться и мучил всех,
и ее за то мучил, и на ней затем и женился, чтобы ее за то
мучить (36. Пов., 470); Молился на коленях пять минут,
а хотел молиться час, но всё думаю — думаю, и всё
больные мысли, и больная голова <...> (26. «Сейчас», 462);
<...> О, я теперь Лукерью ни за что не отпущу, она все
знает, она всю зиму была, она мне все рассказывать
будет <...> (39. Пов., 472); Ходили вместе, были три раза,
смотрели «Погоню за счастьем» и «Птицы певчие»,
кажется <...> (13. Пов., 454).
Определенные черты разговорности в монологе
Закладчика связаны со способами выражения косвенной и
прямой речи: границы между этими двумя формами
передачи рассказчиком «чужого слова» оказываются в
большинстве случаев «размытыми» (исключение составляют
самостоятельные реплики диалога).
Фразы, в своем «начале» оформленные как
конструкции косвенной речи (изъяснительные конструкции с
союзом что), затем в процессе «говорения» свободно
переходят в слова прямой речи — непосредственно и точно
воспроизводящие чужую речь, о чем сигнализируют
кавычки, а также, конечно, личные формы местоимений и
глаголов и черты «индивидуальной» речевой экспрессии.
Вот примеры: <...> Руки ее вздрагивали,— я об этом не
33 Построения этого типа подробно -описаны И. Н. Кручининой в
статье «Об одном способе линейной организации сложного
предложения».— В кн.; Синтаксис и дорма. Мм «Наука», 1974, с. 235—
248,
79

думал и все бормотал ей, что я ее люблю, что я не встану,
«дай мне целовать твое платье- ... так всю оюизнь на
тебя молиться»... (32. Сц., 468); <...> Начала говорить мне,
что она — преступница, что она это знает, что
преступление ее мучило всю зиму, мучает и теперь ... что она
слишком ценит мое великодушие ... «я буду вашей верной
женой, я вас буду уважать»... (37. Сц., 471). Ср.
подключение к конструкции косвенной речи цитатных фрагментов
прямой речи: Гусар А-в, вдруг войдя, громко при всех
бывших тут офицерах и публике, заговорил с двумя
своими же гусарами об том, что в коридоре капитан нашего
полка Безумцев сейчас только наделал скандалу «и
кажется пьяный» (27. Пов., 463); Я вышел к ней и сказал,
чтобы она ложилась, и что завтра начнется «совсем другое»
(34. Пов., 469). Ср. случаи непосредственного вмещения
слов прямой речи в синтаксические рамки изъяснительной
конструкции: Помню только того мещанина: он все кричал
мне, что «с горстку крови изо рта вышло, с горстку, с
горстку!» (...) (40. Сц,, 472); ср. тот же случай в рассказе
Лукерьи: Я тотчас пошла сказать, что «свежо, барыня, не
простудились бы вы» <...> (39. Пов., 472). Вот также
случаи, в которых косвенная речь сменяется речью
несобственно прямой: <...> Я прямо объявил тогда, без всякого
смущения, что, во-первых, не особенно талантлив, не
особенно умен, мооюет быть даже не особенно добр, довольно
дешевый эгоист <...) и что очень, очень может быть
заключаю в себе много неприятного и в других отношениях (9.
Сц, 449) ; Я все ей говорил, что повезу ее в Булонь
купаться в море, теперь, сейчас, через две недели, что у ней
такой надтреснутый голосок, я слышал давеча, что я закрою
кассу, продам Добронравову, что начнется всё новое, а
главное, в Булонь, в БулоНъ! (33. Оц«, 468).
Ср. также характерный случай, когда слова,
оформленные в виде реплики прямой речи (но не заключенные в
кавычки), вмещены в пределы «авторской» фразы:
Пришла старуха капитанша с медальоном — покойного мужа
подарок, ну, известно, сувенир. Я выдал тридцать рублей.
Принялась жалобно ныть, просить, чтоб сохранили вещь,—
разумеется сохраним (15. Пов., 456) 34.
34 Такой вид эта фраза приняла начиная со 2-й рукописной
редакции. В 1-й редакции было: «Разумеется не пропадет»
(Долинин, 470).
80

Своеобразным «мостиком» между косвенной и
прямой речью, соединяющим эти две формы чужой речи в
одно высказывание, служит в монологе героя «Кроткой»
разговорная частица дескать, исходящая от субъекта
речи и подчеркивающая принадлежность приводимых слов
«другому лицу» (в том числе и рассказчику — но уже
как «цитируемому лицу») и как бы непричастность
говорящего к этим словам, ср.: И еще хочу прибавить, что
когда эта молодежь, эта милая молодежь, захочет сказать
что-нибудь умное и проникнутое^ то вдруг слишком
искренно и наивно покажет лицом, что: «вот дескать я
говорю тебе теперь умное и проникнутое» <...> (6. Сц., 448);
Рассудите одно: она даже записки не оставила, что вот
дескать «не вините никого в моей смерти», как все
оставляют (41. «Сейчас», 474).
Очень часто, особенно в контекстах «рассуждающего»
типа, частица дескать, принадлежащая «голосу»
рассказчика, внедряется непосредственно в слова чужой речи,
перебивая их. Обычно это цитаты-мысли или
предполагаемые реплики: Неужто она не могла рассудить, что
могут потревожить даже Лукерью: «одна дескать с ней была,
так ты и толкнула ее» (41. «Сейчас», 474); Он уж двух
жен усахарил и искал третью, вот и наглядел ее: «тихая,
дескать, росла в бедности, а я для сирот женюсь» (8.
Пов., 449) 35; Впрочем она не на бедность, а на мое,
будто бы, скаредство в экономии: «цели дескать имеет,
твердый характер показывает» (13. Пов., 454). Ср. также
«пересказываемые», т. е. не претендующие на
буквальность реплики: Конечно я имел настолько вкуса, что,
объявив благородно мои недостатки, не пустился
объявлять о достоинствах: «но дескать взамен того имею то-то,
то-то и это-то» (9. Сц., 449); Постойте: разумеется, я ей
о благодеянии тогда ни полслова; напротив, о напротив:
«это я* дескать остаюсь облагодетельствован, а не вы*».
Так что я это даже словами выразил, не удержался <...>
(9. Сц., 450)36.
В рассуждениях героя усматривается иногда и более
сложный контекстный смысл, вносимый частицей де-
35 Частица «дескать» включена в эту фразу начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 447).
36 Частица «дескать» включена в эту фразу начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 450),
81

спать: она усиливает, выраженное самой данной
конструкцией (бессоюзным включением слов прямой речи в
«авторский» текст рассказчика) значение обоснования
только что высказанных соображений, как бы
предупреждая об этом значении: Тут же у ворот, ей,
изумленной уже тем, что я ее вызвал, при Лукерье, я объяснил,
что сочту за счастье и за честь... Во-вторых: чтоб не
удивлялась моей манере и что у ворот: «человек дескать
прямой и изучил обстоятельства дела» (9. Сц.7 449)37; Еще
невесте сказал, что на наше содержание, то есть на пищу,
мне, ей и Лукерье <...> определяется в день рубль и не
больше: «Мне дескать нужно тридцать тысяч в три года,
а иначе денег не наживешь» (13. Пов., 453—454) 38; Вот
именно потому что я не половинщик в счастьи, а всего
захотел — именно потому я и вынужден был так
поступить тогда: «дескать, сама догадайся и оцени!» (12. Пов.,
452).
Частица дескать вмещается также в «обыкновенную»
реплику в повествовательном контексте: Теперь же вдруг
тетка сообщает, что с ним у ней уже назначено свидание
и что всем делом орудует одна прежняя· знакомая теток,
Юлия Самсоновна, вдова, да еще полковница,— «к ней-
то дескать ваша супруга и ходит теперь» (17. Пов., 457).
Частица дескать внутри несобственно прямой речи:
Но — молодежь! Именно это подумал тогда об ней с
гордостью и с радостью, потому что тут ведь и великодушие:
дескать хоть и на краю гибели, а великие слова Гете
сияют (7. Пов., 448) ; Я прибавил, и тоже как можно
вскользь, что если я и взял такое занятие, т. е. держу эту
кассу, то имею одну лишь цель, есть дескать такое одно
обстоятельство... (9. Сц., 450)39.
А вот пример, где частица дескать как бы
неоправданно включена в обращенные к «слушателям» слова героя
о самом себе, не представляющие собой прямой речи:
Помню, Лукерья выбежала за мною вслед, когда я уже
уходил, остановила на дороге и сказала впопыхах: «Бог
вам заплатит, сударь, что нашу барышню милую берете,
Частица «дескать» включена в эту фразу начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 448).
В рукописных редакциях частица «дескать» в этой фразе
отсутствует (Долинин, 469).
Частица «дескать» включена в эту фразу начиная со 2-й редак*
ции (Долинин, 449),
82'

только вы ей это не говорите, она гордая». Ну, гордая! Я,
дескать, сам люблю горденьких (9. Сц., 450) 40. Но
слова Закладчика являются здесь ассоциативно возникшей
реакцией на реплику Лукерьи, и дескать оказывается
сигналом внутреннего диалога.
В тексте «Кроткой», как показывают наши
наблюдения, весьма активно проявляется семантическая и
модальная емкость и синтаксическая подвижность
разговорной частицы дескать. Эта частица широко и свободно
функционирует в контекстах разных по степени
самостоятельности и «подлинности» звучания в них «прямого ело-
ва», возбуждая и диалогизгаруя монолог рассказчика,
насыщая его «чужими голосами», придавая ему характер
живой непосредственности и устности. Такая «свобода»
частицы дескать несомненно связана с принципиальной
незамкнутостью форм авторской ж неавторской речи в
тексте «Кроткой».
Наш анализ показывает, вместе с тем, что
впечатление «устности» монолога Закладчика создается не
только конструктивными формами разговорного синтаксиса,
типизированно передающими психологию
непосредственного говорения. «Психология» говорящего адекватно
отражена также в тексте «Кроткой» и в менее «синтак-
сичных» контекстных формах, передающих, с одной
стороны, интонационное движение его речи, самое ее
«дыхание», и, с другой стороны, логическое, «содержательное»
ее развертывание.
В первом случае графически — знаком многоточия
или тире — обозначается неровность, пересеченность
ритмического рельефа течения речи героя, передающие ее
стихийность, хаотичность, импульсивность. Вот —
изображение замешательства, растерянности: Так
и положили, потому что она ничего не сказала ... она
только улыбнулась (36. Пов., 470); И зачем только я давеча
ушел, всего только на два часа... наши заграничные пас-
порты... (38. Пов., 472). Изображение
неожиданности, удивления: Вдруг слышу, что она, в нашей
комнате, за своим столом, за работой, тихо-тихо ...запела (30.
40 Примечательно, что частица «дескать» в этой фразе появилась
только в печатном тексте. В 1-й рукописной редакции эта фраза
вообще отсутствует, во 2-й редакции было: «Я люблю гордых»
(Долинин, 451).
83

Сц., 466); Сначала кричали, а тут вдруг замолчали и
вдруг все передо мной расступаются я ... и она лежит с
образом (40. Сц., 472). Изображение заминки,
задержки: Богородица с младенцем, домашний,
семейный, старинный, риза серебряная золоченая — стоит —
ну, рублей шесть стоит (6. Сц., 446) ; Гордые особенно
хороши, когда ... ну когда уж не сомневаешься в своем
над ними могуществе, а? (9. Сц., 450) ; Я ни разу не
показал виду, что ... ну что я муж <...> (36. Пов., 471).
Изображение резкого самоперебив а: Это было вчера
вечером, а на утро... На утро? Безумец, да ведь это утро
было сегодня <...> (36. Пов., 471); Потому что если ее
унесут, то ... о, нет, унести почти невозможно! (41. «Сейчас»,
474) 41. Изображение недоговоренности: Ведь мы
так давно стали друг другу чужды, так отучились один от
другого, и вдруг все это... (36. Пов., 470) ; Я все хочу в
точку мысли собрать и — не могу, а вот эти черточки,
черточки ... (6. Сц., 446).
Ко второму случаю относятся многочисленные
примеры, демонстрирующие ассоциативный характер
развития мысли рассказчика, когда она внезапно меняет свою
направленность, «зацепившись» за какое-либо
произнесенное им слово. При этом обычно один тип речи
заменяется другим. Вот примеры подобных ассоциативно
возникших переходов: Хочется все это усвоить, всю эту грязь.
О, грязь! О, из какой грязи я тогда ее вытащил! (451;
переход от рассуждений в типе «сейчас» к основному
повествованию) ; <...> Я ведь знал, что толстый лавочник во
всяком случае ей гаже меня и что я, стоя у ворот,
являюсь освободителем. Понимал же ведь я это. О, подлости
человек особенно хорошо понимает. Но подлости ли? Как
ведь тут судить человека? Разве не любил я ее даже
тогда уже? (450; переход от рассуждений в сцене к
сентенции и от сентенции снова к рассуждениям) ; Тут-то я
догадался, что она добра и кротка. Добрые и кроткие не
долго сопротивляются и хоть вовсе не очень открываются,
но от разговора увернуться никак не умеют <...> (446;
переход от рассуждений в основном повествовании к
сентенции) ; <...> Я так сказать действовал гордостью,
говорил почти молча. А я мастер молча говорить, я всю жизнь
41 «Перебой» в этой фразе находим только в печатном тексте
(Долинин, 496).
84

мою проговорил молча, и прожил сам с собою целые
трагедии молча (452; переход от рассуждений в основном
повествовании к самохарактеристике).
Как видим, репертуар примет разговорного
синтаксиса, обнаруженных в тексте «Кроткой», обширен и
разнообразен. Можно сказать, что разговорность пронизывает
собою речевую ткань этого произведения42, хотя речьЗа-
42 Черты непринужденного, неподготовленного устного рассказа
легко усматриваются также и в словоупотреблении героя.
Например, часто он употребляет местоимения этот, тот при
существительных для обозначения чего-то определенного, уже
известного — но из контекста очевидно, что его слушатели еще
ничего о соответствующих лицах или предметах не знают: они
«известны» только самому рассказчику, ср.: <...> Потеря
репутации и тот выход из полка (463); Помню только того
мещанина <...> (472); А тут эта толпа в наших воротах, эти взгляды па
меня... (472). Иногда рассказчик «спохватывается» и начинает
объяснять «сначала»: Дело в том, что она принесла этот образ
(решилась принести)... Ах, слушайте! слушайте! Вот теперь уже
началось, а то я все путался... Дело в том, что я теперь все это
хочу припомнить, каждую эту мелочь, каждую черточку <...>.
Образ богородицы. Богородица с младенцем, домашний,
семейный, старинный <...> (446); Но тут подвернулась эта капи-
танша.
Пришла старуха капитанша с медальоном <...> (456).
С уст Закладчика то и дело срываются просторечные,
«грубые» слова, выражения, междометия: <...> Припомню и
последнее свинство (...) 4450); Ну как, например, <...) начать вдруг
фыркать на нашу бедность! (454); <...> Я напер на деньги (452);
Нет — нет, я вру, вовсе не это (473); <...> Хочу лишь
припомнить, как я вдруг ей тогда шику задал <...> (446); Если он имел
зуб на Безумцева, то дело это было их личное и мпе чего ж
ввязываться? (463); Тут я, с дуру-то, не сдержавшись,
рассказал, в, каком я был восторге <...> (471); Тьфу! опускаю грязь
подробностей (8. Пов., 449)). Ср. неоднократные «наплевать»,
«обо мне наплевать» в корректирующих свою речь замечаниях
рассказчика (примеры см. на с. 70).
Характерны также поспешно образованные, сокращенные,
окказиональные объединения слов с элиминацией
«промежуточных»» легко подразумеваемых лексем: <...> Я решил отложить
наше будущее <...> (463); <...> Решившись на такую грязь <...>
(459); Я решился на кассу ссуд <...> (464); <...> Как бы я,
например, объяснил мою кассу ссуд такому характеру? (452); <...>
Иначе вышло бы, что я прошу прощения за кассу ссуд <·.·>
(452); Выдержав револьвер, я отмстил всему моему мрачному
прошедшему (464); <...> На что мне была жизнь после
револьвера, поднятого на меня обожаемым мною существом? (461) ; И без
слов поняла, через эту кровать, что я «все видел и все знаю»
<...> (461—462); <...> Таков был уговор еще в невестах (456).
«Разговорны» также внутренние заголовки в «Кроткой»: это,
кроме трех собственно «заголовочных» номинативных построе-
85

кладчика и не строится вся целиком, как это очевидно, по
законам разговорного синтаксиса43. Наблюдается в то же
время и преимущественная закрепленность отдельных
видов разговорных построений за определенными
композиционными типамм речи, что обусловливается взаимной
функциональной соответственностью тех и других. Так,
фразы со структурно значимым объединением форм
условно-гипотетического или желательно-побудительного,
наклонения встречаем только в контекстах, содержащих
рассуждения; эллиптичные построения употребительнее в
повествовательных отрезках текста; присоединения в
виде целых фраз — в отрезках, содержащих рассуждения;
уточнения-конкретизации — в повествовании;
сегментированные конструкции с актуализацией умозаключения — в
контекстах «рассуждающего» типа. Другие приметы
непринужденно устной речи, рассмотренные выше,
характеризуют собою разные части монолога Закладчика. Пласт
разговорности глубоко проникает, таким образом, в
структурную основу композиционных типов речи текста
«Кроткой». В то же время разговорность — это первый и
основной ярус изобразительности в художественной
системе этого «фантастического рассказа». И композиционные
приемы, сигнализирующие устное говорение —
«обращенность» речи героя, а также разного рода корректирующие
и направляющие рассказ его замечания; и собственно
ний («Брачное предложение», «Страшное воспоминание», «Сон
гордости»),—фразы, как бы выхваченные из потока живой речи
и застывшие в таком виде, ср.: «Благороднейший из людей, по
сам же и не верю», «Всё планы и планы», «Пелена вдруг
упала», «Слишком понимаю», «Всего только пять минут опоздал».
3 Ср. основанные на магнитофонных записях современной устной
разговорной речи исследования последнего десятилетия:
Русская разговорная речь. М., «Наука», 1973; Инфантова Г. Г.
Очерки по синтаксису современной русской разговорной речи. Изд.
Ростовского-на-Дону гос. пед. ин-та, 1973; Сиротинина О. В.
Современная разговорная речь и ее особенности. М.,
«Просвещение», 1974. Анализу типизированных предикативных
конструкций устно-разговорной литературной речи посвящена
монография: Лаптева О. А. Русский разговорный синтаксис. М., «Наука»,
- 1976. Вопрос об отражении разговорной речи в
художественной литературе специально освещается в кн.:
Кожевникова К. Спонтанная устная речь в эпической прозе (на материале
современной русской художественной литературы) (Acta uni-
versitatis Carolinae. Philologica — Monographia, N XXXII. Praha,
1971).
86

структурные формы разговорной речи — обороты с
частицами, союзами, местоимениями, разговорные построения,
образованные формами наклонений, эллиптичные
конструкции, конструкции с присоединениями,
сегментированные конструкции, построения с нанизыванием фраз; и
разнообразные случаи свободного объединения и
взаимодействия форм «авторской» и «чужой» речи; и способы
изображения неровностей в течении рассказа,
ассоциативности в движении мысли рассказчика — символизируют
происходящий непосредственно «при нас», осложненный
психологическими изгибами, процесс самораскрытия
героя.
Если разговорные синтаксические формы служат
средством имитации непосредственности процесса
самовыражения героя, то приемами экспрессивного
синтаксиса передается высокая степень
интенсивности чувств героя, сопровождающих его
исповедальное повествование. Эти приемы в тексте «Кроткой»
соответствуют в основном своем составе стилю устной речи —
аффективному его проявлению.
Первое место среди них занимают разнообразные
формы восклицательности.
Вот — фразы с интонационно
выраженным восклицанием: Помню, ничего не забыл\ (7.
Пов., 448) 44; <...> Но все же она быстро увидала, что мы
разница и что я—- загадка. А я главное и бил на загадку]
(12. Пов., 452); <...> О, это было самое главное, самое
роковое ее слово и самое понятное для меня в тот вечер, и
как будто меня полоснуло от него ножом по сердцу\ (33.
Сц., 469); Но я не смотрел на ее страх, сияло новое\ (36.
Пов., 470)45; Я все видел, все до последней черты, видел
и знал лучше всех; все мое отчаяние стояло на виду\ (36.
Пов., 470) ; Тут я вскочил и как безумный обнял ее\ (37.
Сц., 471); Рай был у меня в душе, я бы насадил его
кругом те бя\ (41. «Сейчас», 474).
Фразы, в которых восклицательность
возбуждается междометиями,
восклицательными местоимениями, частицами и с о-
44 В рукописных редакциях эта восклицательная фраза
отсутствует (Долинин, 446).
45 Восклицательный фрагмент этой фразы — «сияло новое!» —
появился начиная со 3-й рукописной редакции (Долинин, 482).
87

четанием этих элементов восклицательное
с τ и: Скорей, скорей— дело совсем не в том, о боже\ (7.
Пов., 448); И зачем только я давеча ушел, всего только
на два часа ... наши заграничные наспорты... О боже\
<.♦.) А тут эта толпа в наших воротах, эти взгляды на
меня ... о господи\ (38. Пов., 472); <...> Так неужели же это
торжество над ней стоит двух рублей? Хе, хе, хе\ (3. Сц.,
445) 46; Да разве это оригинально, что там на столе? О — о\
(13. Пов., 454); О, подлости человек особенно хорошо
понимает! (9. Сц., 450) 47; О, мне все равно! (41. «Сейчас»,
474) 48; О, из какой грязи я тогда ее вытащил! (12. Пов.,
451); <...> Как я был рад! (36. Пов., 471); Батюшки, как
вспыхнула! (2. Пов., 445); Какая она тоненькая в гробу,
как заострился носик! (41. «Сейчас», 474); О, как
ужасна правда на земле! (13. Пов., 455); О как я был доволен!
(9. Сц., 451); О, какой вихрь мыслей, ощущений пронесся
менее чем в мгновение в уме моем, и да здравствует
электричество человеческой мысли! (23. Сц., 460) 49; Ведь для
того, чтобы загадать загадку, я может быть и всю
эту глупость, сделал! (12 Пов., 452); Ведь я наклевещу на
себя, если этого не скажу! (13. Пов., 455); Я ведь
понимаю же теперь, что я в чем-то тут ошибся! (13. Пов., 455) ;
Ведь должна же она была это понимать, оценить мой
поступок! (12. Пов., 451); О, ведь ия же был несчастлив! (12.
Пов., 452); <...> Но исповедь была нужна, необходима —
куда, более чем исповедь! (36. Пов., 470) ; Конечно
странно, что мне ни разу, почти до конца зимы, не пришло в
голову, что * я вот исподтишка люблю смотреть на нее, а
ни одного-го ее взгляда за всю зиму не поймал на себе!
(27. Пов., 465) ; В том-го и весь ужас мой, что я все
понимаю! (2. Пов., 444)50.
46 Это восклицание отсутствует в рукописных редакциях
(Долинин, 441).
47 Эта восклицательная фраза появилась в тексте начиная со 2-й
: рукописной редакции (Долинин, 450).
48 Эта восклицательная фраза появилась в тексте начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 497).
49 Первая часть восклицательной фразы («О, какой <...>»)
отсутствует в рукописных редакциях, вторая часть («и да
здравствует (...)») появилась начиная со 2-й редакции (Долинин, 479).
50 Нередки случаи, когда фразы, оформленные междометиями или
восклицательными словами, не имеют восклицательного знака:J
И сколько было блеска в ее словах и маленьких словечках;
кокал острота в быстрых ответах, какая правда в ее осуждении
S8

Фразы, в которых восклицательность
обусловлена формой наклонения
глагольного сказуемого: Моим волненьям засмеются, но
никогда никто не поймет, почему я заволновался! (30.
Сц.,467); <...> Истина есть истина, и тут сам Милль ничего
не поделает\ (13. Пов., 454); О пусть рее, только пусть бы
она открыла хоть раз глаза1 (41. «Сейчас», 475).
Л а к о и и ч ные фразы-возгласы: Смелей,
человек, и будь горд! Не ты виноват! (14. «Сейчас», 455) ;
Слепая, слепая! Мертвая, не слышит! (41. «Сейчас», 474);
Устала она в зиму, вот что...
Опоздал!!! (41. «Сейчас», 474)м.
Возгласы-номинативы в предикативной
функции: Нет, все это — мгновение, одно Лишь
безотчетное мгновение. Внезапность и фантазия! (41. «Сейчас»,
474); <...> Но как же так опять никого в доме, опять две
комнаты, ж опять я один с закладами. Вред, бред, вот где
бред! (41. «Сейчас», 474); О дико, дико! Недоразумение^
Неправдоподобие! Невозможность! (40. Сц., 472); <...> Но
смолчала, не бросила денег, приняла,— то-то бедность! (3.
Сц., 445); Косность! О, природа! (41. «Сейчас», 475); О
ирония судьбы! (31. Пов., 467); О, десятилетней девочки
мысль! (36. Пов., 471); О низкий, неловкий человек\ (9.
Сц., 450); О недоразумение, о слепота моя! (36. Пов. 471).
Возгласы-вставки: Я просто расскажу по порядку
{Порядок!) (2. Пов,, 444) 5\ Но тогда я не понял и краску
приписал смирению {Пелена!) (29. Сц., 466); И каким
детским смехом, милым, точно как прежде в невестах {миг\
миг!) <...> (36. Пов., 471) 53; Мы прокляты, жизнь людей
проклята вообще {моя в частности!)! (13. Пов., 455); Я
становился на колени, но не смел целовать ее ног у спящей
{без ее-то воли!) (34. Пов., 469); Но вдруг она подходит ко
(20. Сц., 458) ; О, нам еще можно было сговориться (41. «Сейчас»,
473) ; О, я ведь знаю, что ее должны унести, я не безумный, и не
брежу вовсе, напротив никогда еще так ум не сиял,— но как же
так опять никого в доме, опять две комнаты, и опять я один с
закладами (41. «Сейчас», 474).
31 Возглас «Опоздал!» — с одним восклицательным знаком и без
выделения в абзац — появился во 2-й рукописной редакции
(Долинин, 496).
52 Этот возглас находим в тексте начиная со 2-й рукописной
редакции (Долинин, 439).
53 Этот возглас находим в тексте начиная со 2-й рукописной
редакции (Долинин, 485).
89

мне, становится сама передо мной и сложив руки (давеча,
давеча!) начала говорить мне, что она преступница <...>
(37.Сц, 471).
Возбужденность душевного состояния героя выражается
также фразами вопросительно-восклицатель-
ными: А впрочем обо мне наплевать, это потом... И в этом
ли дело\ (8. Пов., 449); Да и нельзя было иначе, я должен
был создать эту систему по неотразимому
обстоятельству,— что ж я в самом деле клевещу-то на себя] (12. Пов.,
452); Ну как, например, выйдя из такой грязи и нищеты^
после мытья-то полов, начать вдруг фыркать на нашу
бедность] (13. Пов., 454).
Формой эмоционально подчеркнутого самоуяснения
служат рассыпанные в монологе героя многочисленные
вопросы: А когда она уже вышла, вдруг спросил себя:
так неужели же это торжество над ней стоит двух рублей?
(3. Сц., 445); Ужасно любопытно: уважала ли она меня?
Я не знаю, презирала ли она меня или нет? Не думаю, чтоб
презирала. Странно ужасно: почему мне ни разу не
пришло в голову, во всю зиму, что она меня презирает? (41.
«Сейчас», 473); Гордые особенно хороши, когда... ну когда
уж не сомневаешься в своем над ними могуществе, а?
(9.Сц.,450).
Посредством вопросов, обращенных к себе или к
«публике», герой объясняет и оценивает поступки, поведение —
свое и героини, «мечтает», направляет движение своего
рассказа: Й зачем только я давеча ушел, всего только на
два часа <...> (38. Пов., 472); <...> Приданое сделал я,
потому что кто же бы ей что сделал? (12. Пов., 451); Я не
спорю, я не буду противоречить, подобно безумному: страх
был, но ведь как же было ей не бояться? (36. Пов., 470) ;
Просто металось существо, чтобы оскорбить меня чем бы то
ни было, но, решившись на такую грязь, не вынесло
беспорядка. И ее ли, безгрешную и чистую, имеющую идеал,
мог прельстить Ефимович или кто хотите иг этих
великосветских тварей? (20. Сц., 459) ; Странная мысль: если бы
можно было не хоронить? (41. «Сейчас», 474); Но что со
мной. Если я так буду, то когда я соберу все в точку?
(7. Пов, 448).
Вопросительные фразы служат также формой
выражения убежденности, утверждения (риторические вопросы) :
Вы думаете, я ее не любил? Кто может сказать, что я ее не
любил? (13. Пов, 455); Что ж, разве в этом грешно приз-
90

наваться! (9. Сц., 449) 54; И мог разве я вообразить ее
другою! (20. Сц., 459); И у кого теперь прощения просить!
Кончено, так кончено (14. «Сейчас», 455); И что ж,
повторяю, что вы мне указываете там на столе? Да разве это
оригинально, что там на столе! [13. Пов., 454) 55; Да
разве она не успокоилась! Она на другой же день слушала
меня уже с улыбкою <...> (36. Пов., 469) 56.
Местами рассуждения героя приобретают форму
диалога— разговора героя с самим собой или с невидимыми
слушателями.
Собственно диалог—смена вопросов и ответов:
Я сейчас только что сказал, что она могла иметь эту мысль:
что из двух несчастий выбрать худшее, т. е. купца? А кто
был для нее тогда хуже — я, аль купец? Купец или
закладчик, цитующий Гете? Это еще вопрос! Какой вопрос? И
этого не понимаешь: ответ на столе лежит, а ты говоришь,
вопрос! (10. «Сейчас», 451),; Кто у нас тогда первый начал?
Никто. Само началось с первого шага (13. Пов., 453); Как
это случилось, что все это вдруг упало с глаз и я вдруг
прозрел и все понял. Случай ли это был, день ли пришел
такой срочный, солнечный ли луч зажег в отупевшем уме
моем мысль и догадку? Нет, не мысль и не догадка были
тут, а тут вдруг заиграла одна жилка <...> (27. Пов., 465);
Вы говорите: закладчик, и все говорят. А-что ж что
закладчик? Значит есть же причины, коли великодушнейший из
людей стал закладчиком. Видите, господа, есть идеи... т. е.
видите, если иную идею произнести, выговорить словами,
то выйдет ужасно глупо. Выйдет стыдно самому. А почему?
Ни почему. Потому, что мы все дрянь и правды не
выносим, или уж я не знаю (13. Пов., 455); Я прямо и
безжалостно <...> объяснил ей тогда, в двух словах, что
великодушие молодежи прелестно, но — гроша не стоит. Почему не
стоит? Потому, что дешево ей достается <...> (12. Пов., 453) ;
Вы спросите: твердо ли я надеялся, что спасусь? Отвечу
вам как перед богом: не имел никакой надежды, кроме
разве одного шанса из ста. Для чего же принимал смерть? А
я спрошу: на что мне была жизнь после револьвера, подня-
54 Эта вопросительная фраза появилась в тексте начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 448).
55 Эта вопросительная фраза появилась в тексте начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 462).
5в Эта вопросительная фраза появилась в тексте начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 482),
91

того на меня обожаемым мною существом? (23. Сц., 461).
Скрытый диалог — разговор со своим внутренним
голосом или с мнимым собеседником: Что ж такое, что
перед образом молилась? Это не значит, что перед смертью
(41. «Сейчас», 474) ; <...> Й тотчас же у нас заговорили, что
в буфете из нашего полка был только я один, и когда гусар
А-в дерзко отнесся о капитане Безумцеве, то я не подошел
к А-ву и не остановил его замечанием. Но с какою же бы
стати? Если он имел зуб на Безумцева, то дело это было их
личное и мне чего ж ввязываться? (27, Пов., 463) ; Когда
она встала совсем, то тихо и молча села в моей комнате за
особым столом, который я тоже купил для нее в это время...
Да, это правда, мы совершенно молчали <...> (27. Пов,, 462) ;
Моим волненьям засмеются, но никогда никто не поймет,
почему я заволновался! Нет, мне еще не было ее жаль, а
это было что-то совсем еще другое (30. Сц., 467) 57.
Речь Закладчика богато и многообразно акцентируется,
оказывается семантически и эмоционально насыщенной
благодаря обилию в ней различных по формам повторов
и градационных сочетаний (часто включающих в
себя в свою очередь повторяемые элементы).
Повтор с последующим
распространением — определительным, объектным —
повторяемого слова: Нет, все это — мгновение, одно лишь
безотчетное мгновение (41. «Сейчас», 474) 58; Главное,
обидно то, что все это случай,— простой, варварский,
косный случай (41. «Сейчас», 473); <...> Пусть приведут меня
в суд, в ваш гласный суд <...> (41. «Сейчас», 474) 59; Прав-
'7 М. М. Бахтин так определяет явление «скрытой диалогичности»,
занимающее, как показал исследователь, исключительно важное
место в поэтике Достоевского: «Представим себе диалог двух,
в котором реплики второго собеседника пропущены, но так, что
общий смысл нисколько не нарушается. Второй собеседник
присутствует незримо, его слов нет, но глубокий след этих слов
определяет все наличные слова первого собеседника. Мы чувству-
. ем, что это беседа, хотя говорит только один, и беседа
напряженнейшая, ибо каждое наличное слово всеми своими фибрами
отзывается и реагирует на невидимого собеседника, указывает
вне себя, за свои пределы, на несказанное чужое слово»
{Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., «Сов. писатель»,
1963, с. 264).
58 Фраза с повтором в рукописных редакциях отсутствует
(Долинин, 495).
59 Фраза с повтором появилась в тексте начиная со 2-й рукописной
редакции (Долинин, 496).
92

да, несомненная правда, что я сделал ошибку (36. Пов^,
470) ; <...> слушал ее поединок, поединок невинности с той
тварью <...> (36. Пов., 471); Там солнце, там новое наше
солнце <...> (36. Пов. 470) 60; <...> В большом, в слишком
большом горе, после первых сильнейших взрывов, всегда
спать хочется (26. «Сейчас», 462).
Повтор определяющего слова при
разных определяемых: А так как она была слишком
целомудренна, слишком чиста, чтоб согласиться на такую
любовь, какой над<з купцу, то и не захотела меня
обманывать (41. «Сейчас», 473), <...> Я прямо объявил тогда без
всякого смущения, что во-первых, не особенно талантлив,
не особенно умен, может быть даже не особенно добр <...>
(9. Сц., 449) ; <...> О, это было самое главное, самое
роковое ее слово и самое понятное для меня в тот вечер <...>
(33. Сц.,469).
Контактный повтор отдельных слов: Знаю,
знаю, нечего голову ломать <...> (41. «Сейчас», 473);
Знаю, знаю, не подсказывайте <...> (41. «Сейчас», 474); И
ведь верила, верила, что в самом деле все останется так *
<...> (36. Пов., 471); <...> но никогда, никогда не мог я
видеть в ней преступницу (27. Пов., 465); Не сумел я что-
то тут сделать. Но довольно, довольно (13. Пов., 455);
Дело в том, что я все хожу, хожу, хожу.., (1. «Сейчас», 444).
Повтор, сопровождающийся .изоляцией
акцентируе м о го слова: Я в высшей степени был
уверен в противном до самой той минуты, когда она
поглядела на меня тогда с строгим удивлением. С строгим,
именно (41. «Сейчас», 473); <...> Она решительно могла
предположить, что я в самом деле сплю и что ничего не
видал, тем более, что совсем невероятно, увидав то, что я
увидел, закрыть в такое * мгновение опять глаза. Да,
невероятно (23. Сц,, 460); «Так тебе еще любви? любви?»
— как будто спросилось вдруг в этом удивлении, хоть она
и молчала. Но я всё прочел, всё (32. Сц., 468).
Фразовый повтор —с тенденцией к
«подражательному», параллельному
построению фраз и к соответствующей их
ритмизации: И все пуще и пуще( насмешливая складка... а я
усиливаю молчание, а я усиливаю молчание (13, Пов., 454) ;
Фраза с повтором появилась в тексте начиная со 2-й рукописной
редакции (Долинин, 483).
93

Это меня пленяло, это ощущение неравенства, очень
сладостно это, очень сладостно (12. Пов., 451); Вот почему и
гордое молчание, вот почему и сидели молча (13. Пов.,
455) ; Все и было бы так, * все бы и оставалось так * (41.
«Сейчас», 474); Я хочу себя судить и сужу. Я должен
говорить pro и contra и говорю (9. Сц., 449) ; А теперь опять
пустые комнаты, опять я один. Вон маятник стучит, ему
дела нет, ему ничего не жаль (41. «Сейчас», 474); Теперь
же песенка была такая слабенькая,— о, не то, чтобы
заунывная <...> но как будто бы в голосе было что-то
надтреснутое, сломанное, как будто голосок не мог справиться,
как будто сама песенка была больная (30. Сц., 466—467) ;
Все мертво и всюду мертвецы (41. «Сейчас», 475).
Ср. комбинированные формы повторов:
Пусть судит меня ваш судья, пусть приведут меня в суд,
в ваш гласный суд <...> (41. «Сейчас», 474); <...> Мне все
более и неудержимее хотелось опять лежать у ее ног и
опять целовать, целовать землю, на которой стоят ее
ноги <...> (33. Сц., 468) 61.
Прием повтора «действует» в «Кроткой» и на более широком
пространстве всего рассказа — оказываясь при этом уже
не приемом непосредственно речевой изобразительности, а
одним из способов сюжетно-смысловой акцентуации. Вот примеры
подобных внутритекстовых рефренов: 1) Лукерья говорит (о,
я теперь Лукерью ни за что не отпущу, она все знает, она всю
зиму была, она мне все рассказывать будет), она говорит, что
<...> (39. Пов., 472) —Я позвал Лукерью. Я теперь Лукерью ни
за что не отпущу, ни за что! (41. «Сейчас», 473); 2) <...> Нет
ничего обиднее и несноснее как погибнуть от случая, который мог
быть и не быть, от несчастного скопления обстоятельств,
которые могли пройти мимо как облака (27. Пов., 463) —Приди я за
пять минут — и мгновение пронеслось бы мимо, как облако <...)
(41. «Сейчас», 473—474) (Заметим: выражение «как облако»
включено в эту фразу начиная со 2-й рукописной редакции
текста. Долинин, 495); 3) А я хотел широкости, я хотел
привить широкость прямо к сердцу, привить к сердечному взгляду,
не так ли? (12. Пов., 452) — Широкость сердца-то хотел тогда
привить, помните? (41. «Сейчас», 473); 4) <...> Но
вдруг,—строгое удивление* выразилось в глазах ее. Да, удивление и
строгое * (32. Сц., 468) — Я в высшей степени был уверен в
противном до самой той минуты, когда она поглядела на меня тогда с
строгим удивлением*. С строгим*, именно (41. «Сейчас», 473).
Особая роль в изображении трагической безысходности
состояния героя принадлежит троекратному повтору: <...> А унесут
завтра и — как же я останусь один? (1. («Сейчас», 444).— Потому
что если ее унесут, то ... о, нет, унести почти невозможно! (41.
«Сейчас», 474).—Нет, серьезно, когда ее завтра унесут, что ж я
94

Градационные ряды—слов, частей фраз,
целых фраз: К женщина любящая, о, женщина
любящая,— даже пороки, даже злодейства любимого существа
обоготворит (13. Пов., 454); И я в это слепо, безумно,
ужасно верил (34. Пов., 469); Напротив, в моих глазах
она была так побеждена, была так унижена, так
раздавлена, что я мучительно жалел ее иногда <...> (27.
Пов., 465) ; Тем не менее, мрачное прошлое и на веки
испорченная репутация моей чести томили меня каждый час,
каждую минуту (27. Пов., 464); Она вдруг вскочила, вдруг
вся затряслась и — что бы вы думали — вдруг затопала
на меня ногами; это был зверь, это был припадок, это был
зверь в припадке (16. Сц., 456).
Экспрессивно-смысловое подчеркивание тех или иных
речевых фрагментов в рассказе героя, в его
умозаключениях создается также посредством интонационного
расчленения фразы (или ее части) и «значимой»
паузы на месте разрыва, что сигнализируется знаком
тире. Процесс подобного экспрессивного расчленения
рассказчиком своей речи характеризуется большой степенью
синтаксической свободы и подвижности. Возникает
иллюзия звучания живого голоса с его осмысленным и гибким
интонированием. Интонацией выделены главные
члены φ ρ а з ы: Но сознание, что я все видел, все знаю и
жду от нее смерти молча — могло удержать ее на
покатости (23. Сц., 461). Интонацией акцентируется еле дст-
вие, результат: Рассказывала бы только мне как
другу,— вот бы и радовались и смеялись, радостно глядя друг
другу в глаза (41. «Сейчас», 475). Акцентируется
добавляемый член фразы: <...> Мы начали даже потом
говорить, но — все обычное (27. Пов., 462). Расчленение
фразы способствует изображению экспрессии
неожиданности: Она опять вздрогнула и отшатнулась в
сильном испуге, глядя на мое лицо, но вдруг,— строгое
удивление * выразилось в глазах ее (32. Сц., 468).
буду? (41. «Сейчас», 475). Первая и третья из приведенных фраз,
как отмечено было выше, обрамляют собою весь монолог
Закладчика. Достоевскому, очевидно, очень важна была именно
последняя фраза монолога его героя. В Записной тетради 1876—
1877 гг. отражен начальный этап поисков такой концовки; ср.:
«Мелькающие фразы непременно в конце: „Я хотел
перевоспитать характер". Последняя фраза *: ,Дет, однако же, как же
теперь быть * ». Лит. наследство, 597.
95

Часто экспрессивное расчленение фразы — при
выражении неожиданности, контраста, результата или
следствия — осуществляется с участием союза и, который либо
вводит паузу, либо следует за ней, либо «обрамляет» ее:
Но ни слова не выронила, взяла свои «остатки» и — вышла
(2. Пов., 445) 62; Я все хочу в точку мысли собрать и —не
могу <...> (6. Сц., 446) 63; Я видел, что она жаждет
унизительных для меня объяснений и — не дал их (19. Сц.,
458) ; Я рейгился на кассу ссуд, не прося у людей
прощения: деньги, затем угол и — новая жизнь вдали от прежних
воспоминаний, вот план (27. Пов., 464) ; Тут произошло
одно судорожное движение — и я вдруг, неудержимо,
открыл глаза против воли (23. Сц., 460); Приди я за-пять
минут — и мгновение пронеслось бы мимо как облако <...>
(41. «Сейчас», 473—474) в4; Влетела в голову мысль,
закружилась, и — и не могла устоять перед нею (41.
«Сейчас», 474) 65, ср. тот же случай при включении цитаты-
Тире после и появилось во 2-й рукописной редакции (Долинин,
440). M. M. Гиршман, приводя этот пример, так трактует
подобные случаи у Достоевского: в них «<...> раздел оказывается
внутри того, что нормально является цельным ритмическим
единством. Союз «и» указывает на какое-то несомненно
существующее единство развертывающейся мысли, имеющей
продолжение и завершение. А тире фиксирует содержащийся в этом
же месте разрыв. Разрыв и связь оказываются совмещенными
в одном месте, в одном мгновении. И в результате не столько
выделяется какой-то момент речи как элемент
развертывающегося в слове сюжета, не столько подчеркивается какое-то слово
или действие, сколько фиксируется определенное состояние
человека и человеческого вознания, высказывающегося в слове».
«Это,— пишет исследователь,— одна из характернейших для
ритмико-речевого строя „точек", в которой совмещаются
контрастирующие друг с другом ритмические планы и тем самым
концентрируется речевая напряженность» (Гиршмац M. M.
Совмещение противоположностей.— В кн.: Типология стилевого
развития XIX века. М., «Наука», 1977, с. 210—211). Характеристике
случаев постановки тире после союза и в текстах Достоевского
как явления индивидуально-авторской пунктуации посвящена
моя статья «Об одном приёме аффективной пунктуации
Достоевского» в кн.: Современная русская пунктуация (рукопись).
Тире после и в рукописных редакциях отсутствует (Долинин,
444).
Тире перед и в рукописных редакциях отсутствует (Долинин,
495).
В 1-й рукописной редакции эта фраза отсутствует; во 2-й
редакции было: «влетела в голову мысль, зажглась и она не могла
96

МЫсли: Мет, лучше вьгЖдй й — ш она вдруг сама подойдет
к тебе...» (27. Пов., 465) 6Б.
Рассмотренные выше порознь по возможности наиболее
«чистые» синтаксические приметы собственно
разговорности и собственно экспрессивности в монологе
Закладчика очень часто, естественно, совмещаются друг с другом в
одной и той же фразе; объединяются, сплетаются между
устоять перед нею» — т. е. фраза без интонационного
расчленения (Долинин, 496).
Функцию акцентуации, выделения смысла определенных слов,
фрагментов фраз и целых фраз, аналогичную функции,
выполняемой рассмотренными выше синтаксическими средствами,
такими, как повторы, градационные усиления, экспрессивное
расчленение фразы — выполняет также прием графического
выделения: курсив (курсив печатного текста соответствует обычно
подчеркнутому слову в рукописи Достоевского). Курсивы в
тексте «Кроткой» выполняют иногда и чисто лексическую
функцию: например «курсивится» слово или выражение, когда
внимание рассказчика направляется на его внутренний смысл,
актуализируемый в данном конкретном контексте, или,
например, когда намеренно употреблено необычное, но понятное в
контексте выражение — ср.: Так как она приходила уже поело
вчерашнего бунта, то я встретил ее строго (3. Сц., 445) ; И ведь
верила, верила, что и в самом деле все останется так: она за
своим столом, а я за своим, и так мы оба, до шестидесяти лет
(36. Пов., 471) (Это оброненное Кроткой «так», несущее в себе
трагический для Закладчика смысл, затем повторяется в его
устах дважды: Я бы и оставил ее только так, если б ей
захотелось, чтоб осталось так; Все и было бы так, все бы и оставалось
так (41. «Сейчас» 473, 475); Мало того, я решил отложить наше
будущее как можно на долгое время <...> (27. Пов., 463).
Более многочисленны, однако, случаи применения курсивов
ради экспрессивного выделения слов, выражений, фраз — в их
обычном, общем, а не контекстно-сдвинутом значении: Тогда я,
вовсе не возвышая голоса, объявил спокойно, что деньги мои,
что я имею право смотреть на жизнь моими глазами <...> (16.
Сц., 456); И хоть никто про то не узнал, но узнала она, а это
было всё для меня, потому что она сама была все для меня <...>
(27. Пов., 464) ; Да, я имел право захотеть себя тогда обеспечить
и открыть эту кассу <...) (13. Нов., 455); (...) Поет и при мне!
Забыла она про меня, что ли? (3(Х Сц., 467). Ср. соединение
приёма графического выделения с приёмом повтора: (...) Но
вдруг,— строгое удивление выразилось в глазах ее. Да,
удивление и строгое (32. Сц., 468). Ср. в другом месте монолога: Я в
высшей степени был уверен в противном до самой той минуты,
когда она поглядела на меня тогда с строгим удивлением.
С строгим, именно (41. «Сейчас», 473); два последних отрезка
приведены нами также в сноске 61 на с. 94 как примеры
внутритекстового рефрена.
4 Е. А. Иванчикова
97

собой также и разйые экбпресбивйые средства, в силу чего
еще более повышается эффект эмоциональной
напряженности и горячей искренности слов рассказчика.
Экспрессивные разговорные построения
Разговорные построения с восклицания-
м и: Вот мое тогдашнее рассуждение, просто и ясно,
потому и восторг] (34. Пов., 469; эллиптичная конструкция);
<...> Но исповедь была нужна, необходима — куда, более
чем исповедь\ (построение с уточнением-поправкой) ;
Видите ли: тут ирония, тут вышла злая ирония судьбы и
природы] Мы прокляты, жизнь людей проклята вообще (моя
в частности!)! (13. Пов., 455) (построения с
распространяющим уточнением) ; Я шел, ничему не веря, никакому
обвинению, хотя и взял револьвер в карман,— вот правда!
(20. Сц., 459) ; Одни только люди, а кругом них
молчание — вот земля* (41. «Сейчас», 475); Я великодушен, она
тоже — вот и точка соединения] (41. «Сейчас», 473); Она
тому не поверила, вот что\ (41. «Сейчас», 473); Измучил я
ее — вот что! (41. «Сейчас», 474) 67; Слушайте и
вникните: ведь когда мы сошлись давеча у самовара (это после
вчерашнего-то припадка), то она даже сама поразила меня
своим спокойствием,— вот ведь что было] (37. Сц., 471) 68;
«Я думала, что вы меня оставите так*» — вот ведь что она
произнесла тогда во вторник\ (37. Пов., 471); Нет
никого— вот беда] (41. «Сейчас», 474); Люди на земле одни —
вот беда\ (41. «Сейчас», 475) 69; Главное, обидно то, что
все это случай,— простой, варварский, косный случай.
Вот обида\ (41. «Сейчас», 473) 70; Там солнце, там новое
наше солнце, я только это и говорил] (36. Пов., 471) п
(сегментированные построения).
67 Эта фраза, но без тире и восклицательного знака, появилась в
тексте начиная со 2-й рукописной редакции (Долинин, 496),
с восклицательным знаком — в набросках на листах почтовой
бумаги (Долинин, 507).
68 Постпозитивная «рема» включена в эту фразу начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 488).
69 Эта сегментированная фраза включена в текст начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 497).
70 Рема («Вот*обида!») включена во фразу начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 495).
71 Эта сегментированная фраза появилась в тексте начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 483).
98

Разговорное построение с повтором: То
есть я ведь про нее, про нее одну (7. Пов., 448) (фраза с
уточняющим пояснением).
Разговорные построения с повторами и
восклицаниями: Смысл еще не возвращался весь,
несмотря на упавшую пелену, и долго, долго не
возвращался,—о, до сегодня, до самого сегодня]] (34. Пов., 469);
А ведь это было всего только несколько дней назад, пять
дней, всего только пять дней, в прошлый вторник] (35.
«Сейчас», 469); О пусть всё, только пусть бы она
открыла хоть раз глаза! На одно мгновение, только на одно\
(41. «Сейчас», 475) (построения с добавляемыми
фрагментами фраз) ; В женщинах нет оригинальности, это —
это аксиома, даже и теперь, даже и теперь для меня
аксиома] (13. Пов., 454); Эта прелесть, эта кроткая, это
небо — она была тиран, нестерпимый тиран души моей и
мучитель] (13.. Пов., 455) ; И даже ведь она оживилась,
раз или два, ведь я помню, помню] (36. Пов., 470) 72
(сегментированные построения).
Разговорные построения с вопросами:
А что если малокровие! Просто от малокровия, от
истощения жизненной энергии? (41. «Сейчас», 474); Нет,
серьезно, когда ее завтра унесут, что ж я буду? (41. «Сейчас», 475)
(эллиптичные построения); Ведь ничего другого не было
и быть не могло в моей душе, всю зиму, кроме этого же
восторга, но я сам-то где был всю зиму? был ли я-tq при
моей душе? (31. Пов., 467); Мы только страшно отвыкли
в зиму друг от друга, но разве нельзя было опять
приучиться? (41. «Сейчас», 473); Совсем не понимаю, как
она бросилась из окошка! И как бы мог я предположить
даже за пять минут? (41. «Сейчас», 473) (конструкции с
добавленными, присоединенными фразами) ;
Шестнадцать-то лет, первая-то молодость,— да что могла она
понять из моих оправданий, из моих страданий? (13. Пов.,
455) ; Широкость сердца-то хотел тогда привить, помните?
(41. «Сейчас», 473); «Люди, любите друг друга»— кто
это сказал? чей это завет? (41. «Сейчас», 475)
(сегментированные построения).
72 Эта сегментированная фраза появилась в тексте начиная со 2-й
рукописной редакции (Долинин, 484),
4* яр

Построения с совмещением экспрессивных средств
Восклицательные фразы с повторами:
Глупо, глупо и глупо] (12. Пов., 453); О восторг, восторг
заливал меня\ (34. Пов., 469) ; Я был выброшен всеми,
выброшен и забыт, и никто-то, никто-то этого не знает\ (12. Пов.
452) ; Безумец, да ведь это утро было сегодня, еще давеча,
только давеча\ (36. Пов., 471); <...> Рассказывала своим
лепетом {очаровательным лепетом невинности!) все свое
детство, младенчество <...> (12. Пов., 452); Тут-то я сразу
и понял, что она презирает меня. Понял безвозвратно, на
веки! (41. «Сейчас», 473); Я теперь Лукерью ни за что не
отпущу, ни за что\ (41. «Сейчас», 473); Пять минут,
всего, всего только пять минут опоздал! (41. «Сейчас», 473);
И даже ведь она оживилась, раз или два, ведь я помню,
помню! (36. Пов., 470); Но ведь нельзя же было совсем
молчать, ведь нельзя же было не говорить вовсе] (36. Пов.,
471) ; О, тогда я еще не понимал! Я ничего, ничего еще
тогда не понимал! До сегодня не понимал! (9. Сц., 450)73; Да
и теперь не понимаю, и теперь ничего не понимаю! (10.
«Сейчас», 451) ; О, я всегда был горд, я всегда хотел или
всего или ничего! (12. Пов., 452).
Вопросительные фразы с повторами:
Почему, почему мы бы не могли сойтиться и начать опять
новую жизнь? (41. «Сейчас», 473); Почему, почему мы с
самого начала принялись молчать? (13. Пов., 454); <...>
А разве я был злодей в кассе ссуд, разве не видела она, как
я поступал и брал ли я лишнее? (13. Пов., 455); А разве
нет? Разве это правдоподобно? Разве можно сказать, что
это возможно? (41. «Сейчас», 473); Зачем мрачная
косность разбила то, что всего дороже? Зачем же мне теперь
ваши законы? (41. «Сейчас», 474); <...> Но как же так
опять никого в доме, опять две комнаты, и опять я один
с закладами (41. «Сейчас», 474) ; Из-за чего ж я любил, из-
за чего ж я ценил ее, из-за чего ж женился на ней? (20.
Сц.,459).
Интонационное расчленение фразы в
соединении с восклицанием: И ведь как упала —
ничего не размозжила, не сломала! (41. «Сейчас», 474);
73 Две последние фразы этого комплекса в рукописных редакциях
отсутствуют (Долинин, 451),
WO

Я великодушен, она тоже — вот и точка соединения! (41.
«Сейчас», 473) ; Глаза у ней голубые, большие, задумчивые,
но — как загорелись] (2. Пов., 445) ; Она услышала,
двинулась было довернуться ко мне, да не повернулась, а
шагнула, образ прижала к груди и — бросилась из окошка!
(39. Пов., 472); <...> Она все стояла надо мной,— и вдруг
я вздрогнул от надежды! (23. Сц., 461); <...> Я победил, —
и она была навеки побеждена] (23. Сц., 461) 74; Нет, нет,
еще бы только немного времени, только бы капельку
подождала и — и я бы развеял мрак] (35. «Сейчас», 469).
Интонационное расчленение фразы (или
ее части) в соединении с повтором: Она пела в
полголоса, и вдруг, поднявшись, голос оборвался, — такой
бедненький голосок, так он оборвался жалко <...> (30. Сц.,
467); А я думала, что вы меня оставите так,* <...> вдруг
вырвалось у ней невольно,— так невольно, что может быть
она совсем и не заметила, как сказала <...> (33. Сц., 469) ;
Главное, обидно то, что все это случай,— простой,
варварский, косный случай (41. «Сейчас», 473) ; И вдруг — и вдруг,
видя, что я смотрю на нее, она бледно усмехнулась
бледными губами <...> (24. Сц., 461); Молился на коленях пять
минут, а хотел молиться час, но всё думаю — думаю, и всё
больные мысли, и больная голова <...> (26. «Сейчас», 462) ;
Нет — нет, я вру, еовсе не это (41. «Сейчас», 473) 75. Ср. во
фразе, подвергшейся интонационному расчленению, —
соединение повтора с градационным усилением: Ä
женщина любящая, о женщина любящая,— даже пороки, даже
злодейства любимого существа обоготворит (13. Пов., 454).
Интонационное расчленение фразы в
соединении с повтором и восклицанием: Ах
пусть, пусть презирала бы, хоть всю жизнь, но — пусть бы
она жила, жила] (41. «Сейчас», 473)7в: И если б и другого
полюбила,— ну и пусть, пусть] (41. «Сейчас», 474).
В рукописных редакциях в этой фразе отсутствует тире — знак
интонационного расчленения (Долинин, 481).
В рукописных редакциях еще не было этого экспрессивного
расчленения; было: «Нет, нет <...>» (Долинин, 493).
Окончательный свой вид эта фраза приняла лишь в печатном
тексте. Ср. поиски Достоевским формы для этой фразы. В
Записной тетради: «Ах пусть, пусть! Пусть презирала, только-
только как же она в гробу, а я один!» (Лит. наследство, 595).
В 1-й рукописной редакции: «Ах пусть, пусть! Пусть бы
презирала всю жизнь, но— [как же она в гробу?] [Как же я один?].
101

Интонационное расчленение фразы в
соединении с вопросом: Я все молчал, до самого
вчерашнего дня, — почему молчал? (12. Пов., 452) ; <...> А
унесут завтра и — как же я останусь один? (1. «Сейчас», 444) ;
Да и нельзя было иначе, я должен был создать эту
систему по неотразимому обстоятельству,— что ж я в самом
деле клевещу-то на себя! (12. Пов., 452).
Обнаруженные нами в тексте «Кроткой» приемы
аффективного синтаксиса — восклицания, возгласы, вопросы,
диалогизация монологической речи, повторы,
градационные усиления, интонационное расчленение фразы, а
также разнообразные комбинации этих приемов — густым
слоем, как легко было убедиться, налагаются на
разговорную основу монолога героя, и очень часто перед нами
не просто «разговорная» или не просто «экспрессивная»,
а экспрессивно-разговорная форма речи, которую с
трудом можно «расщепить» на эти ее элементы. Таким
образом, экспрессивность в тексте «Кроткой» носит
разговорный характер. Стихия разговорности захватывает и такой
«книжный» тип речи, как сентенции, умозаключения —
ср. из приводившихся уже примеров: Видите ли:
молодежь великодушна, то есть хорошая молодежь
великодушна и порывиста <...> (12. Пов., 452); Гордые особенно
хороши, когда., ну когда уж не сомневаешься в своем над
ними могуществе, а? (9. Сц., 450). Ср. также пример
экспрессивно-разговорной формы сентенции: В женщинах нет
оригинальности, это — это аксиома, даже и теперь, даже и
теперь для меня аксиома] (13. Пов., 454).
На фоне этой последовательной соответственности
синтаксических форм текста «Кроткой» художественно
«заданному» писателем стилю синхронного устного говорения
крайне примечательным оказывается единственный в
монологе Закладчика случай «несоблюдения» этого стиля.
Во 2-й редакции над зачеркнутым: «пусть бы только б» и
дальше: «жила», и на левом поле: «жила!» (Долинин, 494).
Сопоставления фраз окончательного текста «Кроткой» с
предшествующими ему рукописными редакциями и
первоначальными набросками показывают, насколько
целенаправленными были проводившиеся Достоевским «синтаксические»
изменения: они последовательно устремлялись в сторону
экспрессивной разговорности и аффективной изобразительности — хотя
разговорно-экспрессивная основа монолога героя отчетливо
проступает уже в ранних черновых вариантах текста,
m

Это — рассказ героя об его внезапном прозрении
(«Пелена вдруг упала»): Но надвигалась весна, был уже апрель
в половине, вынули двойные рамы, и солнце стало яркими
пучками освещать наши молчаливые комнаты. Но пелена
висела передо мною и слепила мой ум. Роковая, страшная
пелена! Как это случилось, что все это вдруг упало с глаз
и я вдруг прозрел и все понял. Случай ли это был, день ли
пришел такой срочный, солнечный ли луч аажег в
отупевшем уме моем мысль и догадку? Нет, не мысль и не
догадка были тут, а тут вдруг заиграла одна жилка, замерт-
вевшая было жилка, затряслась и ожила, и озарила всю
отупевшую мою душу и бесовскую гордость мою (27. Пов.>
465—466). И дальше, после рассказа об услышанном
Закладчиком «пении» Кроткой, вызвавшем смятение и
«восторг» в его душе: Я поворотил домой, учащая шаг.
Надтреснутая, бедненькая, порвавшаяся нотка вдруг опять
зазвенела в душе моей. Мне дух захватывало. Падала,
падала с глаз пелена! Коль запела при мне, так про меня
позабыла,— вот что было ясно и страшно. Это сердце
чувствовало. Но восторг сиял в душе моей и пересиливал
страх. О ирония судьбы! Ведь ничего другого не было и
быть не могло в моей душе, всю зиму, кроме этого же
восторга, но я сам-то где был всю зиму? был ли я-то при
моей душе? (31. Пов., 467).
Речь героя в приведенных двух отрывках звучит
приподнято-патетически, отнюдь не «разговорно». Она
отчетливо ритмизована, включает синтаксические
параллелизмы (см. особенно первый отрывок), в ней находим
инверсированные построения с субъективным порядком слов
(«Надтреснутая, бедненькая, порвавшаяся нотка вдруг
опять зазвенела в душе моей <...> Падала, падала с глаз
пелена! <.,.> Но восторг сиял в душе моей и пересиливал
страх»). Перед нами, таким образом, характерные черты
литературно-изобразительного синтаксиса, свойственные
письменной авторской речи77: символический смысл,
заложенный в этих «отработанных» субъектно-экспрессив-
ных приёмах словорасположения, выполняющих
эстетические функции, оказался наиболее созвучным
«высокости» испытываемого героем чувства внутреннего подъёма
и духовного возрождения. [
77 См. об этом: Виноградов В. В. Стиль «Пиковой Дамы», с. 125—
130.
103

В целом же, как было показано, взволнованность
рассказчика передается синтаксическими формами
экспрессии, соответствующими устно-разговорному стилю речи.
Напряженность чувств героя, сопровождающая его речь,
проявляется прежде всего в его рассуждениях — в
«собственно» рассуждениях (в типе «Сейчас») и в
рассуждениях, комментирующих его рассказ о прошлом. Наш
материал показывает также, что конструкции экспрессивного
синтаксиса проникают и в контексты повествовательно-
описательные.
Предпринятый нами анализ синтаксической
композиции целого художественного текста — рассказа «Кроткая»
как первый этап изучения индивидуального синтаксиса
Достоевского привел нас к следующим результатам.
Текст «Кроткой» представляет собою достаточно
сложную иерархию сменяющих друг друга композиционно-
синтаксических форм, соответствующих внешней
архитектонике произведения, обусловленной в свою очередь
его жанровой спецификой. На первом уровне членения
композиционно-синтаксической структуры текста этого
произведения оказываются противопоставленными друг
ДРУГУ Два типа речи: синхронные рассуждения героя и
его повествование о прошлом, принимающее иногда
форму сцен. Каждый из этих основных типов речи имеет
свои композиционно-речевые осложнения:
описательно-повествовательные вкрапления в синхронных рассуждениях;
комментирующие рассуждения, описания, портретные
зарисовки, характеристики — в основном повествовании;
вставные замечания, сопровождающие как рассуждения
героя, так и повествовательно-описательные отрезки его
речи; цитаты-мысли в контекстах «рассуждающего»
типа.
Описания, которые в том или ином художественном
тексте составляют иногда особый композиционный тип
речи, в «Кроткой» лишены контекстной
самостоятельности: они в виде небольших фрагментов включаются в
контексты «рассуждающего» или повествовательного типа.
Анализ речевых структур, наслаивающихся на основные
типы речи текста «Кроткой», при дифференцированном
рассмотрении композиционной и —
функционально-речевой их роли, показал, что эти наслоения по своим функ-
104

ционально-речевым характеристикам относятся либо к
типу рассуждений, либо к типу повествовательному
(точнее, повествовательно-описательному). Мы возвратились,
следовательно, к исходному противопоставлению двух
композиционно-синтаксических форм: «рассуждающего»
и повествовательного типов. Основу каждого из них
составляют свойственные им в «общем» языке коммуникативно-
обязательные формы: для контекстов
«рассуждающего» типа это «логизированные» формы синтаксиса
(фразы утверждающе-констатирующего типа, конструкции
временные, условные, причинные, уступительные,
противительные, изъяснительные) ; для повествовательных
контекстов это построения, организованные сцеплениями
видо-временных форм глагольных сказуемых,
изображающими развивающееся действие в его разнообразных
модификациях; для описаний это фразы именные, построенные
по формуле «кто — какой (был) » или глагольные,
изображающие «статическое состояние».
Наш анализ показал, далее, насколько высокой
оказывается в тексте «Кроткой» степень «проницаемости»
коммуникативно-обязательных синтаксических форм для
«воздвигаемых над ними» синтаксических форм
художественно значимых. Уже сами формы
коммуникативно-обязательного синтадсиса направлены на выражение
заданной в «Кроткой» художественной ситуации — ср.
разговорно-экспрессивные варианты построений
логизированного синтаксиса в рассуждениях героя, изобразительные
функции видо-временных контекстов в
повествовательных частях его монолога. Приемами композиционными и
собственно синтаксическими, имитирующими процесс
неподготовленного устного говорения, и приемами
экспрессивного синтаксиса, изображающими напряженность
чувств рассказчика, создается иллюзия живой,
взволнованной речи, возникающей и произносимой непосредственно
при нас. Все эти рассмотренные нами порознь
«обязательные» синтаксические средства, закрепленные за
определенными композиционными типами речи, и приемы
синтаксической изобразительности, свободно проникающие
в разные композиционные типы речи и находящиеся в
определенных фукционально-структурных соотношениях с
«обязательными» формами, в тексте рассказа сливаются
в едином и целостном звучании, составляя как бы один
«композиционный тип речи»: исповедальный сказ
105

или сказ-исповедь78 — единственное у Достоевского
произведение этого жанра7?. В свою очередь так
организованная итак построенная речь рассказчика служит
важнейшим средством создания художественного
образа — образа трагического героя. Образ героя «Кроткой»,
рисуемый формой его речи, и есть в данном случае одно из
воплощений «образа автора» 80.
Здесь уместными будут также необходимые, как
кажется, пояснения к известному высказыванию В. В.
Виноградова о «Кроткой»: это произведение, по его словам,
принадлежит к такому типу сказа, в котором «писателю
нужна бывает не языковая структура сказа, а лишь его
атмосфера». «Возникают особые формы сказовых
фикций,— писал В. В. Виноградов,— которые могут иметь
разные стилистические функции, хотя они и приспособ·
лены к служению композиционным факторам
вне-лингвистического, т. е. чисто литературного порядка. Об этом—
яркое свидетельство Ф. Достоевского в примечании от
автора к „Кроткой44, где он, указывая на литературную „ис-
правленность" „шаршавой и необделанной"
монологической речи мужа около мертвой жены, заявляет, что автору
требовался лишь „психологический" порядок речи»81.
По-видимому, В. В. Виноградова занимал в данном
пункте его рассуждений вопрос о типологии сказовых форм и
в этом плане его внимание привлекло определение с а-
мим Достоевским формы своего произведения,
названного им «фантастическим рассказом» («Но
фантастическое тут есть действительно, и именно в самой форме
рассказа С.)»). Та же мысль — о проявлении в «Кроткой»
78 «Конфессиональное повествование», «внутренний монолог
исповедального характера» — в определениях В. А. Туниманова (Ту-
ниманов В. А. Приемы повествования в «Кроткой» Ф. М.
Достоевского, с. 107, 108).
79 Более или менее близкие соответствия этой форме
сказа-исповеди находим лишь внутри произведений — в монологах героев.
Таков, например, рассказ Мити Карамазова, обращенный к
брату Алеше, о посещении его «в сумерки» Катериной Ивановной
(Б. К, XIV, с. 101—106); ср. также рассказ каторжника Баклу-
шина о своем преступлении (3. из М. д., с. 100—104).
80 «Сказ строит рассказчика, но сам — построение „писателя". Или
вернее: в сказе дан образ не только рассказчика, но и автора»
(Виноградов В. В. Стилистика. Теория поэтической речи.
Поэтика, с. 18).
81 Виноградов В. В. Проблема сказа в стилистике, с. 36, Ср.: Он же.
О теории художественной речи, с. 124,
106

композиционно-стилистических приципов
искусства Достоевского, вне связи с жанром сказа, была
выражена В. В. Виноградовым раньше в его статье
«Последний день приговоренного к смерти (Конец
Кириллова)»82. Наш анализ, направленный на синтаксис
«Кроткой», показал, как «психологический реализм»
Достоевского проявился также и в «языковой структуре»
«Кроткой». Тип этого произведения Достоевского, таким
образом, во всех своих элементах соответствует тому
определению, которое дал сказу В. В. Виноградов: «Сказ — это
своеобразная литературно-художественная ориентация на
устный монолог повествующего типа, это —
художественная имитация монологической речи, которая,
воплощая в себе повествовательную фабулу, как будто
строится в порядке ее непосредственного говорения»83. В
синтаксисе «Кроткой» с предельной непосредственностью
отражено речевое состояние произносящего свой монолог
героя, хотя сами его чувства остаются не названными.
Общий вывод, к которому мы пока пришли — о
направленности употребленных в «Кроткой» синтаксических
средств к изображению рисуемой в этом сказе
художественной ситуации и внутреннего состояния рассказчика —
можно считать первым и исходным для последующего
изучения примет индивидуального синтаксиса Достоевского.
Представленная выше развернутая синтаксическая
характеристика текста «Кроткой» имеет в известной мере са-
82 См.: «Достоевский». Однодневная газета. Пг., 30 октября (12
ноября) 1921 г. См. также: Виноградов В. В. Избранные труды.
Поэтика русской литературы, с. 68.
83 Виноградов В. В. Проблема сказа в стилистике, с. 33.— В этой
же своей работе В. В. Виноградов отмечает случаи, когда «речь,
заявленная художником, как создаваемая в порядке говорения,
т. е., как сказ, напр., рассказ князя Мышкина в „Идиоте"
Достоевского о Мари и детях или новелла Тургенева „Жид" — вовсе
не содержат специфических форм устной речи» (Там же, с. 28).
Н. А. Кожевникова в своем исследовании, посвященном типам
повествования в советской прозе, касаясь, в частности,
известной полемики о сказе между, с одной стороны, В. В.
Виноградовым и Б. М. Эйхенбаумом и, с другой стороны, между M. M.
Бахтиным и Б. М. Эйхенбаумом, обосновывает мысль о том, что
именно устность определяет собою сказ как особый тин
повествования в его отличии от других повествовательных форм,
например, от письменного повествования от первого лица
(Кожевникова Н. А. О типах повествования в советской прозе.— В кн.:
Вопросы языка современной русской литературы. M.f «Наука»,
1971, с. 100).
107

модовлеющее для наших целей значение как
синтаксическое описание именно данного художественного
произведения Достоевского. Уже в пределах одного этого
сравнительно небольшого по объему рассказа обнаруживаются
определенные черты синтаксического почерка
Достоевского, Вот извлеченные из приведенного выше материала
некоторые наиболее явные случаи структурно
однотипных и одинаковых по изобразительной функции
синтаксических образований, встреченных в разных местах
«исповедального» монолога рассказчика, но в сходных
контекстных условиях: формулы обращений к
слушателям: «заметьте <...)», «это заметьте <...>», «видите ли
<...>», «знаете ли <...>»; формулы самокорректирования
рассказчиком своей речи: «а впрочем что ж я описываю
<...>», «<...> а впрочем что ж я об этом говорю!»;
сегментированные построения: «„Бунт и независимость" — вот что
было <...>», «И так — стыд так стыд, позор так позор,
падение так падение и чем хуже тем лучше, — вот что я
выбрал», «Она тому не поверила, вот что!», «Измучил я ее —
вот что!», «Нет никого — вот беда!», «Люди на земле
одни — вот беда!»; экспрессивные повторы разных видов:
«<...> все это — мгновение, одно лишь безотчетное
мгновение», «<...> все это случай, — простой, варварский, косный
случай», «Там солнце, там новое наше солнце <...>», «Знаю,
знаю, не подсказывайте <...>», «Знаю, знаю, нечего голову
ломать <...>», «Почему, почему мы бы не могли сойтиться
<...>», «Почему, почему мыс самого начала принялись
молчать?»; экспрессивное расчленение фразы: «Я все хочу в
точку мысли собрать и — не могу <...>», «Я видел, что она
жаждет унизительных для меня объяснений и — не дал
их». .^
Текст «Кроткой» дает также возможность выделить и
некоторые особенности фразового синтаксиса
Достоевского — такие, например, как частое употребление
усилительно-выделительной частицы -то («Широкость сердца-
го хотел тогда привить, помните?» 473; «<.♦.> это после
вчерашнего-ro припадка <...>» 471; «<...> и это при
понимании-го всего безвыходного моего отчаяния!» 468;
«Шестнадцать-го лет, первая-го молодость <...>» 455;
«<...> после мытья-го полов, начать вдруг фыркать на
нашу бедность!» 454); размыкание связанных тесной
синтаксической связью слов вмещением
полузнаменательных словечек («<...> столько девического почти простоду-
108

шия» 458; «<...> при двух разве свидетелях» 451);
употребление частицы тоже в специфической функции —
введения «дополняющего» высказывания «Странно тоже, что
мне спать не хочется <...>» 462); употребление
конструкции с потому что в значении не причины, а обоснования
(«Странная мысль: если бы можно было не хоронить?
Потому что если ее унесут, то ... о, нет, унести
почти невозможно!» 474; «<...> и приданое сделал я, потому
что кто же бы ей что сделал?» 451).
Однако анализ синтаксической композиции всего
текста одного из произведений Достоевского важен для нас
также и своим целостным результатом: демонстрацией
того, каковы именно общие черты и конкретные
особенности «художественного» с и_н таксиса
произведения, в котором выразилась данная χyj^ôжествен-
н а я идея. О синтаксисе «Кроткой» в целом можно сказать,
что он максимально разговорен и максимально
экспрессивен и что экспрессивность его разговорна в своей основе.
На данные, полученные в процессе изучения
синтаксической композиции «Кроткой»,- мы будем опираться в
дальнейшем нашем анализе синтаксиса
Достоевского-художника, имея при этом в виду, что «все творения поэта,
несмотря на внутреннюю композиционную слитность и,
следовательно, обособленность каждого из них, — проявления
одной поэтической личности в ее эстетическом развитии,
хотя бы эта личность обнаружила себя в разных,
„несогласных" ликах художественной индивидуации» 84.
Настоящая глава является исходной в нашей работе
и в чисто методологическом отношении: в ней воплощен
не имеющий традиции, нуждающийся в проверке'и
обосновании опыт вычленения из цельного текста
композиционно-синтаксических форм и их
функционально-синтаксического описания. Изучение синтаксической композиции
одного какого-либо художественного произведения — лишь
первый и необходимый этап в исследовании
индивидуального синтаксиса данного писателя. Система устойчиво
повторяющихся, ожидаемых в определенных отрезках текста
синтаксических построений, характеризующих стиль
этого писателя, может быть выявлена лишь на более широком
пространстве текста — при внимательном учете всего
многообразия влияющих на синтаксис художественно-образ-
ных факторов.
84 Виноградов В. В. О художественной прозе, с. 64—65.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Опыт типологии
композиционно-синтаксических
форм в текстах Достоевского
*
Предпринятый в предыдущей главе анализ синтаксиса
текста «Кроткой» показал, как синтаксически построен у
Достоевского устный монолог-исповедь героя, охваченного
чувством безысходного отча*яния. Была обнаружена
максимальная степень адекватности синтаксических форм
изображаемому в этом произведении психическому
состоянию героя. Выявились также черты сходства в построении
сближаемых по коммуникативной заданности и модально-
эмоциональной окрашенности фрагментов его речи.
В настоящей главе тот же метод синтаксического
анализа художественного текста, при котором одновременно
учитывается субъектная прикрелленность высказывания,
его функциональная направленность и его эмоциональный
тон, применяется, в соответствии с общей задачей
настоящей работы, к синтаксическому анализу разных
компонентов художественных текстов — в пределах одного или
в разных произведениях Достоевского. Сближаемые между
собой по синтаксическим признакам компоненты
художественных текстов образуют группы однородных
композиционно-синтаксических форм.
При неполноте охвата материала (а также — при
ограниченности объема настоящей работы) может идти речь
лишь о попытке наметить путь к построению типологии
композиционно-синтаксических форм в художественных
текстах Достоевского — как примет его индивидуального
синтаксиса.
О типологическом сродстве сюжетных ситуаций,
образов, идей, свойственном разным произведениям
Достоевского, писали многие исследователи творчества
писателя. Эта особенность его художественной манеры в
отношении ранних его произведений была отмечена еще Доб-
110

ролюбовым в статье «Забитые люди» f. «Достоевский —
чрезвычайно лейтмотивный художник, и в каждом его
произведении можно услышать мотивы прежних его
произведений и рождение сходных мотивов произведений
будущих»,— читаем в одной из последних работ о
Достоевском 2. Л. П. Гроссман придавал этой стороне творчества
писателя исключительно важное значение:
«Возвращающиеся образы и повторяющиеся
ситуации — вот основа его повествовательного искусства» 3.
Примечателен для нас тот вывод, к которому приходит
исследователь после рассмотрения разных случаев
проявления в творчестве Достоевского этой особенности его
поэтической системы: «Все эти повторные мотивы,
композиционные рефрены, отраженные ситуации,
углубленные варианты к излюбленным темам Достоевского
свидетельствуют об органической цельности его творческого
мира, неразрывно скрепленного единым восприятием
художника, которое не переставало расти и развиваться на
протяжении четырех десятилетий, неизменно сохраняя
устойчивое представление великого мастера слова и образа
о внутренних законах той человеческой трагедии,
которую он с такой мощью воссоздавал в своих романах» \
Вот лишь несколько случаев «смысловых» (словесных,
не синтаксических) контекстных совпадений между
разными произведениями Достоевского:
У меня были тогда деньги, я в полку мотал, жил
открыто; но офицеры-товарищи меня не любили, хотя я
старался не оскорблять. И признаюсь вам, что меня никто
1 Достоевский в русской критике. М., Гослитиздат, 1956, с. 54—55.
2 Карякин Ю. Самообман Раскольникова. Роман Ф. М.
Достоевского «Преступление и наказание». М., «Худ. лит.», 1976, с. 14.
3 Гроссман Л. П. Достоевский — художник.— В кн.: Творчество
Достоевского. М., Изд-во АН СССР, 1959, с. 399 (Разрядка в
тексте.— Е. И.), См. также указанную в этой статье Л. П.
Гроссмана работу голландского ученого И. М. Мейера «Рифма ситуаций
в романе Достоевского»: Meijer J. M. Situation rhyfme in a novel
of Dostoevslùj. Amsterdam, 1958.
4 Гроссман Л. П, Указ. соч., с. 414.— Сходную с этим обобщением
Л. П. Гроссмана мысль о сюжетных и других повторах у
Достоевского как способе достижения художественного единства
высказывает также, например, Н. К. Савченко (см.:
Савченко Н. К. Проблемы художественного метода и стиля-
Достоевского. МГУ, 1975, с. 46 и др.).
Ш

никогда не любил (Слова князя Сережи; П., 245) ; В двух
словах: была тираническая несправедливость против
меня. Правда, меня не любили товарищи за тяжелый
характер, и может быть за смешной характер. <...> О, меня
не любили никогда даже в школе. Меня всегда и везде
не любили (К., 463).
Но тут я вдруг опять спросил себя: могу ли остановить?
и тотчас же ответил себе, что могу (У Т., 16); А когда
она уже вышла, вдруг спросил себя: так неужели же это
торжество над ней стоит двух рублей? Хе, хе, хе! Помню,
что задал именно этот вопрос два раза: «стоит ли? стоит
ли?» И смеясь разрешил его про себя в утвердительном
смысле (К., 445) ; Я сел у стола тихо, вынул револьвер и
положил перед собою. Когда я его положил, то, помню,
спросил себя: «так ли?», и совершенно утвердительно
ответил себе: «так». То есть застрелюсь (С. с. ч., 110).
Ведь для пяти-то старших девиц надо женихов
приискать, что по возможности заблаговременнее делать
следует, отцу-с надо, стало быть, вывозить-с,— чего же
это стоит, я вас спрошу-с? И вдруг я появляюсь, еще
первый жених, у них в доме-с, и им известен заведомо, то
есть в том смысле, что при действительном состоянии-с
(Слова Трусоцкого; В. м., 67); «Я думала, что вы меня
оставите так* — вот ведь что она произнесла тогда во
вторник! О, десятилетней девочки мысль! И ведь верила,
верила, что и в самом деле все останется так*: она за
своим столом, а я за своим, и так мы оба, до шестидесяти
лет. И вдруг — я тут подхожу, муж, и мужу надо любви!
О недоразумение, о слепота моя! (К., 471).
Иногда Достоевский переносил почти без изменений
отдельные фрагменты своих текстов из одного
произведения в другое, а также из художественного произведения
в публицистическую статью и обратно — что
неоднократно отмечалось в литературе о Достоевском. Так,
например, следующее место из рассказа «Слабое сердце» (1848):
Становился мороз в двадцать градусов. Мерзлый пар валил
с загнанных насмерть лошадей, с бегущих людей. Сжатый
воздух дрожал от малейшего звука, и, словно великаны,
со всех кровель обеих набережных подымались и неслись
вверх по холодному небу столпы дыма, сплетаясь и
расплетаясь в дороге, так что, казалось, повыс здания
вставали над старыми, новый город складывался в воздухе...
Ш

Казалось, наконец, что весь этот мир, со всеми жильцами
его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их,
приютами нищих или раззолоченными палатами — отрадой
сильных мира сего, в этот сумеречный час походит на
фантастическую, волшебную грезу, на сон, который в свою
очередь тотчас исчезнет и искурится паром к
темно-синему небу. Какая-то странная дума посетила осиротелого
товарища бедного Васи (48) — встречаем в статье
писателя «Петербургские сновидения в стихах и прозе» (1861),
при этом последняя фраза этого отрезка, измененная по
смыслу, полностью сохраняет свой мелодический рисунок:
Какая-то странная мысль вдруг зашевелилась во мне
(XIII, 156); отзвук мотива внезапно исчезающего во мгле
города находим в романе «Подросток» (1875): Мне сто
раз, среди этого тумана, задавалась странная, навязчивая
греза: «А что, как разлетится этот туман и уйдет кверху,
не уйдет ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизлый
город, подымете^ с туманом и исчезнет как дым, и
останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для
красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном
коне?» (ИЗ). Ср. также следующие два отрезка: Скажи
мне сам прямо, я зову тебя — отвечай: представь, что это
ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в
финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой,
ео для этого необходимо и неминуемо предстояло бы
замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот
того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь,
и на неотомщенных слезках его основать здание,
согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях,
скажи и не лги! [Слова Ивана; Б. К. (1879-1880), XIV,
223—224] и: <...> Представьте, что вы сами возводите
здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить
людей, дать им, наконец, мир и покой. И вот, представьте
себе тоже, что для этого необходимо и неминуемо надо
замучить всего только лишь одно человеческое существо,
мало того — пусть даже не столь достойное, смешное даже
на иной взгляд существо, не Шекспира какого-нибудь,
а просто честного старика, мужа молодой жены, в любовь
которой он верит слепо, хотя сердца ее не знает вовсе,
уважает ее, гордится ею, счастлив ею и покоен. И вот
только его надо опозорить, обесчестить и замучить, и на
слезах этого обесчещенного старика возвести ваше здание!
Согласитесь ли вы быть архитектором такого здания на
113

этом условии? (Речь о Пушкине, произнесенная 8 июня
1880 г.; XII, 383)Л
Многочисленны также случаи употребления при
изображении сходных ситуаций — одних и тех же выражений,
стереотипных оборотов речи, например: Что ему за дело
до этих Камелий, Минн и Арманс?.. Нет, ничего ему
не надо, у него всё это есть,— там, под его подушкой, на
которой наволочка еще с прошлого года. Пусть с прошлого
года: он свистнет, и к нему послушно приползет все, что
ему надо. Он захочет, и многие лица осчастливят его
внимательной улыбкой (XIII, 161); А здесь я ведь знаю,
что я только свистни, и ты, хочешь не хочешь, иди за
мной, и уж не я с твоей волей спрашиваюсь, а ты с моей
(Слова героя рассказа — Лизе; 3. из п., 159) ; Я, может
быть, и не ничтожество, но я, например, знаю, по зеркалу,
что моя наружность мне вредит, потому что лицо мое
ординарно. Но будь я богат, как Ротшильд,— кто будет
справляться с лицом моим и не тысячи ли женщин,
только свистни, налетят ко мне с своими красотами? (П., 74).
Наши наблюдения над приемами построения разных
по функциям и по объему синтаксических единств,
свойственных обследованным текстам Достоевского,
подкрепляют и с этой стороны общее заключение об устойчивости
и цельности стилевой манеры Достоевского — легко
«выдающей^ автора.
Отправным пунктом предлагаемо! о ниже описания
некоторых специфичных для текстов Достоевского компо-
Ср. также текстуально близкие друг другу описания «золотого
века» в «снах» героев: Ставрогина (У Т., 21—22), Версилова
(П., 375), «Смешного человека» (С. с. ч., 115—116). Ср.
замечание Достоевского в «Дневнике писателя» о том, что
высказываемые им в данной статье мысли были уже «мельком» им
выражены в его романе «Идиот» (XI, 233); ср. там же прямое
цитирование Достоевским слов героя «Подростка» Версилова,
солидаризирующихся с развиваемой самим Достоевским идеей
о «будущем человечестве» (XI, 240—241). Примеров подобных
«смысловых перекличек» можно было бы привести много, и их до
сих пор извлекают из текстов Достоевского обращающиеся к его
творчеству исследователи. В. Н. Топоров, например, после
приведения соответствующих ссылок, заключает: «Следует!
подчеркнуть, что в описаниях болезни у Достоевского наблюдается
поразительное единообразие — вплоть до перенесения из текста
в текст целых блоков» [Топоров В. Н. Поэтика Достоевского.—
В кн.: Проблемы поэтики и истории литературы (Сборник
статей). Саранск, Мордовск. гос. ун-т им. Н. П. Огарева, 1973, с, 95].
114

зиционно-синтаксических форм является для нас
непосредственный предмет художественного изображения —
то, на что направлен писательский «объектив»: движение
событий, действия героев, окружающая их обстановка, их
внешность, их мысли, их речь. Соответственно,
рассмотрение нашего материала распределяется в первую очередь
по традиционно выделяемым в отношении монологической
речи рубрикам: повествование, описание, рассуждение
(с последующей внутренней детализацией этих типов
речи) с. Что касается прямых высказываний героев (а также
их внутренних монологов), то они или — в соответствии
с выполняемыми ими функциями — рассматриваются в
одной из указанных рубрик, или оказываются
выделенными особо — когда прямая речь героев представляет
интерес как самостоятельный объект художественного
изображения. Названные основные функциональные типы
речи с точки зрения их субъектной прикрепленности
естественно распределяются следующим образом:
повествовательные и описательные контексты относятся к типам
авторской речи, они отражают объективную позицию
повествования (самого автора или его «заместителя» —
повествующего героя) ; рассуждения, а также прямые
высказывания героев, рассматриваемые как таковые,
относятся к типам прямой речи, в них отражается
субъективная позиция говорящего.
Необходимо, подчеркнуть, что внешне объективный
характер авторского повествования или описания в
текстах Достоевского очень часто «нарушается» более или
менее отчетливо выраженным сближением авторской позиции
с позицией изображаемого персонажа, при этом сами
способы такой субъективизации авторской речи у
Достоевского чрезвычайно многообразны. Вот, например,
повествование о действиях Раскольникова, непосредственно
отражающее, в то же время, субъективное восприятие
самим героем повествуемых фактов: Раскольников вышел
<...> На улице он совсем очнулся <...> ||7 «А что, если уж и
6 См., например: Нечаева О. А. Функционально-смысловые типы
речи (описание, повествование, рассуждение). Улан-Удэ, Бурят.
книжн. изд-во, 1974. См. также: Лапотько А. Г.
Полипредикативные комплексы в современном русском языке (на материале
художественной прозы). Автореф. канд. дис. Воронеж, 1977.
7 Здесь и в дальнейшем двумя вертикальными чертами
обозначаем начало нового абзаца.
115

был обыск? Что, если их как раз у себяй застану?» || Но вот
его комната. Ничего и никого; никто не заглядывал. Даже
Настасья не притрогиваласъ. Но, господи] Как мог он
оставить давеча все эти вещи в этой дыре? II Он бросился в
угол, запустил руку под обои и стал вытаскивать вещи и
нагружать ими карманы. Всего оказалось восемь штук: две
маленькие коробки с серьгами или с чем-то в этом роде —
он хорошенько не посмотрел, потом четыре небольшие
сафьянные футляра. Одна цепочка была просто завернута
в газетную бумагу. Еще что-то в газетной бумаге, кажется
орден... (П. и н., 84). В следующих двух отрезках субъек-
тивизация повествования создается употреблением в
пределах повествовательных фраз экспрессивного приема
градационной усилительности: Раскольников тут уже прошел
и не слыхал больше. Он проходил тихо, незаметно, стараясь
не проронить ни единого слова. Первоначальное изумление
его мало-помалу сменилось ужасом, как будто мороз
прошел по спине его. Он узнал, он вдруг, внезапно и
совершенно неожиданно узнал, что завтра, ровно в семь часов
вечера, Лизаветы, старухиной сестры и единственной ее
сожительницы, дома не будет и что, стало быть, старуха,
ровно в семь часов вечера, останется дома одна (П. и
н., 52); —О, чтобы черт!., —взревел вдруг Митя и
изо всех сил ударил кулаком по столу. II — А-ай! —
закричала Хохлакова в испуге и отлетела в другой
конец гостиной. II Митя плюнул и быстрыми шагами
вышел из комнаты, из дому, на улицу, в темноту!
(Б. К., XIV, 351). Вот — описательный фрагмент из
помещенного в «Дневнике писателя» рассказа
«Мальчик у Христа на елке», где объективное повествование о
мальчике перемежается с элементами его несобственно-
прямой речи: Но собаки уже не было, и он вдруг вышел
на улицу. II Господи, какой город] Никогда еще он не видал
ничего такого. Там, откудова он приехал, по ночам такой
черный мрак, один фонарь на всю улицу. Деревянные
низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть
смеркнется — никого, все затворяются по домам, и только
завывают целые стаи собак, сотни и тысячи их, воют и
лают всю ночь. Но там было зато так тепло, и ему
давали кушать, а здесь — господи, кабы покушать! И какой
здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и
мороз, мороз] Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из
жарко-дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об
116

камйи подковы, и бее тан толкаются, и господи, так хочег-
ся поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно
стало вдруг пальчикам (XI, 155).
Мы, однако, в дальнейшем нашем описании будем
иметь в виду лишь наиболее «чистые» случаи
объективного повествования и объективного описания.
Повествование
Среди повествовательных контекстов выделяются две про-
тивопоставлейные друг другу группы: 1) контексты
информативного типа, в которых кратко сообщается о тех
или иных событиях, действиях, фактах; 2) контексты
«психологического» типа, в которых говорится о внешних
проявлениях внутренних, психических состояний героев.
О том, что краткое и протокольно-сухое изложение
событий и фактов было не ' стихийным свойством
писательской манеры Достоевского, а вполне осознанным
художественным приемом, говорят как соответствующие
записи в его черновиках («Короче писать; одни факты;
без рассуждений и без описания ощущений?») 8, так и
прямые предупреждения читателям на страницах его
произведений, например: Всего лучше иногда
рассказчику ограничиваться простым изложением событий. Так и
поступим мы при дальнейшем разъяснении теперешней
катастрофы с генералом <...> (И., 402) ; И однако мы
чувствуем, что должны ограничиться простым изложением
фактов, по возможности без особых объяснений <...>
(И., 475); Я записываю лишь события, уклоняясь всеми
силами от всего постороннего, а главное — от
литературных красот О (П., 5) ; Жаль, что надо вести рассказ
быстрее и некогда описывать; но нельзя и совсем без
отметок (В., 223).
8 Идиот. Подготовительные материалы.— Достоевский Ф. Л/. Поли,
собр. соч., цитируемое издание, т. IX, с. 235. Ср. общую
характеристику этого типа повествования у Достоевского
исследователями его творчества: Гроссман Л. П. Указ. соч., с. 353; Розен-
блюм Л. М. Творческая лаборатория Достоевского-романиста.—
Лит. наследство. Т. 77. 3VL, «Наука», 1965, с. 42; Евнин Ф. И.
Мышкин и другие (К столетию романа «Идиот»).— Русская
литература, 1968, № 3, с. 43; Он же. Реализм Достоевского.— В кн.:
Проблемы типологии русского реализма. М., «Наука», 1969,
с. 442-443.
117

Повествовательные контексты информативного типа,
встречаемые в произведениях Достоевского, строятся по
нормам обычного повествования: их основу составляет
цепь предикатов в форме прошедшего времени
совершенного вида с аористическим значением; для них типичен
прямой, стилистически нейтральный порядок слов,
ровная, повествовательная интонация и несколько
убыстренный темп речи, возникающий благодаря преобладанию в
тексте глаголов, а также благодаря лаконизму
составляющих эти контексты фраз. В построении этих контекстов
участвуют, таким образом, преимущественно
коммуникативно-обязательные синтаксические формы, для них
нехарактерны формы изобразительного синтаксиса. Вот
примеры:
Коля Иволгин, обещавшийся быть к четырем часам в
«Весах» и поехавший вместо того в Павловск, по одному
внезапному соображению отказался «откушать» у
генеральши Епанчиной, а приехал обратно в Петербург и
поспешил в «Весы», куда и явился около семи часов вечера.
Узнав, по оставленной ему записке, что князь в городе,
он устремился к нему по сообщенному в записке адресу.
Известившись в гостинице, что князь вышел., он
спустился вниз, в буфетные комнаты, и стал дожидаться, кушая
чай и слушая орган. Случайно услышав разговор о
приключившемся с кем-то припадке, он бросился на место,
по верному предчувствию, и узнал киязя. Тотчас же
были приняты надлежащие меры. Князя перенесли в его
номер; он хоть и очнулся, но в полное сознание довольно
долго не приходил (И., 196); Учительша, прискакав в
Павловск, явилась прямо к расстроенной со вчерашнего дня
Дарье Алексеевне и, рассказав ей все, что знала,
напугала ее окончательно. Обе дамы решились войти в
сношения с Лебедевым, тоже бывшим в волнении в качестве
друга своего жильца и в качестве хозяина квартиры.
Вера Лебедева сообщила всё, что знала. По совету Лебедева
решили отправиться в Петербург всем троим для
скорейшего предупреждения того, «что очень могло случиться».
Таким образом вышло, что на другое уже утро, часов
около одиннадцати, квартира Рогожина была отперта при
полиции, при Лебедеве, при дамах и при братце Рогожина,
Семене Семеновиче Рогожине, квартировавшем во
флигеле. Успеху дела способствовало всего более показание
дворника, что он видел вчера ввечеру Парфена Семенови-
118

ча с гостем, вошедших с крыльца и как бы потихоньку.
После этого показания уже не усомнились сломать двери,
не отворявшиеся по звонку (И., 507); Рано утром, еще,
может быть, в восемь часов, Татьяна Павловна прилетела
в мою квартиру, то есть к Петру Ипполитовичу, всё еще
надеясь застать там князя, и вдруг узнала обо всех
вчерашних ужасах, а главное, о том, что я был арестован.
Мигом бросилась она к Катерине Николаевне (которая
еще вчера, возвратясь из театра, свиделась с привезенным
к ней отцом ее), разбудила ее, напугала и потребовала,
чтоб меня немедленно освободили. С запиской от нее она
тотчас же полетела к Бьорингу и немедленно
вытребовала от него другую записку, к «кому следует» с
убедительнейшею просьбою самого Бьоринга немедленно
освободить меня, «арестованного по недоразумению». С этой
запиской она и прибыла в участок, и просьба ее была
уважена (П., 438—439); Петр Ильич Перхотин, которого
мы оставили стучащимся изо всей силы в крепкие
запертые ворота дома купчихи Морозовой, кончил, разумеется
тем, что наконец достучался. Заслышав такой неистовый
стук в ворота, Феня, столь напуганная часа два назад и
все еще от волнения и «думы» не решившаяся лечь спать,
была испугана теперь вновь почти до истерики: ей
вообразилось, что стучится опять Дмитрий Федорович
(несмотря на то, что сама же видела, как он уехал), потому
что стучаться так «дерзко» никто не мог, кроме его. Она
бросилась к проснувшемуся дворнику, уже шедшему на
стук к воротам, и стала было молить его, чтобы не
впускал. Но дворник опросил стучавшегося и, узнав, кто он
и что дочет он видеть Федосью Марковну по весьма
важному делу, отпереть ему наконец решился (Б. К., XIV,
401).
Другие способы синтаксической организации типичны
для повествовательных текстов авторской речи, в которых
говорится о психических состояниях, настроениях,
чувствах героев, испытываемых ими в разных сюжетных
ситуациях. Эти «психологические» отрезки текста у
Достоевского эмоционально-динамичны. Они в своей основе
повествовательны, так как чувства героев передаются через
сменяющие друг друга действия их, сознательные или
«машинальные», непроизвольные. Но эмоциональный,
неспокойный характер этих действий создается не столько
собственно значениями слов, сколько экспрессивными по
119

своим функциям и музыкальными по своему характеру
построениями. В этих отрезках текста передаются —
открыто называемые лексически или символизируемые
только средствами синтаксиса — самые разнообразные
психические движения и состояния, которые охватывают героя
под влиянием происходящего вокруг него или под
воздействием его собственных воспоминаний, мыслей,
воображения: испуг, страх, боязнь, тоска, душевная тревога,
мучительное беспокойство, удивление, укор, отчаяние,
упадок сил, растерянность, изнеможение, отвращение,
злость, гнев, ужас и т. п. Анализ этих частей
художественных текстов Достоевского убеждает нас в том,
насколько тесной и органичной оказывается здесь зависимость
интонационно-синтаксических форм от характера
передаваемых эмоций. Усматривается в то же время
определенная регулярность таких соответствий. Вот, например, два
близких по изображаемой ситуации (Раскольников перед
совершением преступления) и эмоциональной
настроенности компонента текста:
Вдруг он ясно услышал, что Вдруг он вздрогнул. Из каморки
бьют часы. Он вздрогнул, оч- дворника, бывшей от него в двух
нулся, приподнял голову, пос- шагах, из-под лавки направо
мотрел в окно, сообразил время что-то блеснуло ему в глаза...
и вдруг вскочил, совершенно Он осмотрелся кругом — нико-
опомнившись, как будто кто его го. На цыпочках подошел он к
сорвал с дивана. На цыпочках дворницкой, сошел вниз по
подошел он к двери, приотворил двум ступенькам и слабым го-
ее тихонько и стал прислуши- л о сом окликнул дворника (П.
ваться вниз на лестницу (П. и и н., 59).
н., 56).
Несомненно ритмико-интонационное и
синтаксическое сходство этих двух отрезков. В каждом цепь
коротких, обрывистых, ударных синтагм, несколько
«оттянутая» к концу. Но особенно созвучны друг другу конечные
фразы, хотя по своему синтаксическому строению они и не
полностью идентичны. Это триады из тесно связанных
одним движением тона синтагм, первая из которых
начинается крутым повышением тона и заканчивается
плавным спадом, вторая, как бы противоположная первой,
представляет собой прямую линию повышения тона,
третья — спокойное повышение тона в начале синтагмы
и плавное понижение к ее концу. .
В текстах произведений Достоевского мы найдем
много других законченных психологических миниатюр,
120

объединяемых в тематико-сйнтаксические группы
однотипностью фраз, рисующих определенные
эмоциональные состояния, и общностью и цельностью
интонационного рисунка, ср.:
Раздались восклицания со всех сторон. Князь
побледнел. Странным и укоряющим взглядом поглядел он
Гане прямо в глаза; губы его дрожали и силились что-то
проговорить; какая-то странная и совершенно
неподходящая улыбка кривила их (И., 99); Прошло мгновение
ужасной, немой борьбы в душе Свидригайлова.
Невыразимым взглядом глядел он на нее. Вдруг он отнял руку,
отвернулся, быстро отошел к окну и стал пред ним
(П. и н., 382); Она как была, сидя на супдуке, когда он
вбежал, так и осталась теперь, вся трепещущая и,
выставив перед собою руки, как бы желая защититься, так и
замерла в этом положении. Испуганными расширенными
от страха зрачками глаз впилась она в него неподвижно
(Б. К., XIV, 357); Несмотря на все утешения и
обнадеживания, совершенное отчаяние овладело душой князя.
В невыразимой тоске дошел он пешком до своего
трактира. Летний, пыльный, душный Петербург давил его как
в тисках; он толкался между суровым или пьяным
народом, всматривался без цели в лица, может быть, прошел
гораздо больше, чем следовало; был уже совсем почти
вечер, когда он вошел в свой нумер. Он решил отдохнуть
немного и потом идти опять к Рогожину, как советовали,
сел на диван, облокотился обоими локтями на стол и
задумался (И., 499); В изнеможении сел он на диван, и
тотчас же нестерпимый озноб снова затряс его.
Машинально, потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее
его студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти в
лохмотьях, накрылся им, и сон, и бред опять разом
охватили его. Он забылся (П. и н., 71) ; Он лег и натянул на
себя одеяло. Мысли его, и без того больные и бессвязные,
стали мешаться всё больше и больше, и вскоре сон,
легкий и приятный, обхватил его. С наслаждением отыскал
он головой место на подушке, плотнее закутался мягким
ватным одеялом, которое было теперь на нем вместо
разорванной прежней шинели, тихо вздохнул и заснул
глубоким, крепким, целебным сном (П. и н., 100); Было
часов восемь, солнце заходило. Духота стояла прежняя;
но с жадностью дохнул он этого вонючего, пыльного,
зараженного городом воздуха. Голова его слегка было на-
121

чала кружиться; какай-ίο дикая энергия заблистала
вдруг в его воспаленных глазах и в его исхудалом
бледно-желтом лице (П. и н., 120); Тихим, ослабевшим
шагом, с дрожащими коленами и как бы ужасно озябший
воротился Раскольников назад и поднялся в свою
каморку. Он снял и положил фуражку на стол и минут десять
стоял подле, неподвижно. Затем в бессилии лег на диван
и болезненно, с слабым стоном, протянулся на нем;
глаза его были закрыты. Так пролежал он с полчаса (П. и н.,
210).
Вот группа близких между собой «эмоциональных»
отрезков текста, в которых заключительная фраза,
отделяемая от предшествующего контекста глубокой паузой,
сообщает о психологическом результате названных ранее
действий, фактов, впечатлений, мыслей:
— А ведь вот вы не скрываете же! Вы именно
упираете на то, что с вашиго наущения! II Раскольников никогда
не упирал на это. Холод прошел по спине его (П. и н.,
267) ; Он вдруг поцеловал у него руку. Холод прошел по
спиие Ставрогина, и он в испуге вырвал свою руку
(В., 324); Митя выступил из-за занавески и стал
неподвижно. Вся комната была полна людьми, но не давешни»
ми, а совсем новыми. Мгновенный озноб пробежал по
спине его, и он вздрогнул (Б.К., XIV, 400) ; Сердце ее стучало
и замирало. Стало невыносимо: он обернул к ней
мертво-бледное лицо свое; губы его бессильно кривились,
усиливаясь что-то выговорить. Ужас прошел по сердцу
Сони (П. и н., 314); Иван Федорович раскланялся очень
важно и вежливо, но тоже держа руки по швам, а
Калганов до того сконфузился, что и совсем не поклонился.
Старец опустил поднявшуюся было для благословения
руку и; поклонившись им в другой раз, попросил всех
садиться. Кровь залила щеки Алеши; ему стало стыдно
(Б. К., XIV, 36); — Ни единой минуты не верил, что ты
убийца,—вдруг вырвалось дрожащим голосом из груди
Алеши, и он поднял правую руку вверх, как бы призывая
бога в свидетели своих слов. Блаженство озарило
мгновенно всё лицо Мити (Б. К., XV, 36) ;— Может быть, и поняла;
но скажите сами,— тихо ответила Настасья Филипповна.
НГнев загорелся в лице Аглаи (И., 472); —Что, Соня? —
сказал он и вдруг почувствовал, что голос его дрожит,—
ведь всё дело-то упиралось на «общественное положение
и сопричастные тому привычки». Поняли вы давеча это?
122

НСтрадание выразилось в лице ее (П. и н., 312); Тут
вспомнилась ему его шляпа. «Боже мой! И деньги были
третьего дня, и не мог переменить на фуражку!»
Проклятие вырвалось из души его (П. и. н., 60); <...> Опоздал,
Рогожин! Убирай свою пачку, я за князя замуж выхожу
и сама богаче тебя! IIНо Рогожин постиг, в чем дело.
Невыразимое страдание отпечатлелось в лице его. Он
всплеснул руками, и стон вырвался из его груди
(И., 141); <...> Проснувшись, он нечаянно подошел к
окну и вдруг увидел вдали, у госпитальных ворот, Соню.
Она стояла и как бы чего-то ждала. Что-то как бы
пронзило в ту минуту его сердце; он вздрогнул и поскорее
отошел от окна (П. и н., 420); Тут на дворе, недалеко от
выхода, стояла бледная, вся помертвевшая, Соня и дико,
дико на него посмотрела. Он остановился перед нею.
Что-то больное и измученное выразилось в лице ее, что-то
отчаянное. Она всплеснула руками. Безобразная,
потерянная улыбка выдавилась на его устах. Он постоял,
усмехнулся и поворотил наверх, опять в контору (П. и
н., 409) ; С минуту они смотрели друг на друга молча. Ра-
зумихин всю жизнь помнил эту минуту. Горевший и
пристальный взгляд Раскольникова как будто усиливался с
каждым мгновением, проницал в его душу, в сознание.
Вдруг Разумихин вздрогнул. Что-то странное как будто
прошло между ними... Какая-то идея проскользнула,
как будто намек; что-то ужасное, безобразное и вдруг
понятое с обеих сторон... Разумихин побледнел как
мертвец (П. ин., 240).
В приводимых' ниже примерах однотипно рисуется
«приход внезапной мысли»: Подали ему суп, он взял
ложку, но вдруг, не успев зачерпнуть, бросил ложку на
стол и чуть не вскочил со стула. Одна неожиданная
мысль внезапно осенила его <...> (В. м., 11); Варвара
Петровна под впечатлением перемены в судьбе своей
говорила больше обыкновенного. Она как бы льнула к сердцу
своего друга, и так продолжалось несколько вечеров. Одна
странная мысль вдруг осенила Степана Трофимовича <...>
(В., 17) ; Он вздрогнул: давешняя напрашивавшаяся
мысль вдруг вошла ему теперь в голову (И., 499) ; Вдруг
он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять
пронеслась в его голове (П. и н., 39) ; Вдруг он остановился;
новый, совершенно неожиданный и чрезвычайно простой
допрос разом с0ил его ç толку и горько его изумил <...>
m

(П. и н., 86); Итак, если он шел теперь, то, уж конечно,
не за тем, чтоб ее видеть. Другое, мрачное, мучительное
любопытство соблазняло его. Одна новая, внезапная идея
пришла ему в голову... (И., 189); Раскольников отдал
перо, но вместо того, чтоб встать и уйти, положил оба
локтя на стол и стиснул руками голову. Точно гвоздь ему
вбивали в темя. Странная мысль пришла ему вдруг (...У (П.
и н„ 82) 9.
Большую роль в организации отрезков текста, гд*?
описываются разные по своему характеру эмоции,
охватывающие героев, играют, как видим, инверсивные
конструкции с «субъективным» порядком слов — с
выдвижением коммуникативного центра высказывания — ремы —
на первое место во фразе и с обратным порядком
расположения слов в остальной части фразы10, такие как:
Странным и укоряющим взглядом поглядел он Гане
прямо в глаза; Невыразимым взглядом глядел он
на нее; Испуганными расширенными от страха зрачками
глаз впилась она в него неподвижно; В невыразимой
тоске дошел он пешком до своего трактира; В изнеможении
сел он на диван; Холод прошел по спине его; Ужас
прошел по сердцу Сони; Невыразимое страдание
отпечатлелось в лице его; Одна странная мысль вдруг осенила
Степана Трофимовича. Фразы с таким строением
характеризуются общим для них интонационным рисунком:
быстрый в начале подъем интонации и «пологий»
интонационный спад к концу фразы.
9 О том, что для многих внутренних монологов героев
Достоевского «характерна исключительная быстрота возникновения
мысли», пишет, в частности. И. В. Страхов. См.: Страхов И. В.
Психологический анализ в литературном творчестве. Ч. II,
Изд-во Сарат. ун-та, 1974, с. 79.
10 «Объективный» и «субъективный» порядок слов — термины
В. Матезиуса, установившего, в основном применительно к
славянским языкам, связь между порядком слов и актуальным
членением высказывания (см.: Матезиус В. О так называемом
актуальном членении предложения,—В кн.: ί Пражский
лингвистический кружок. Сборник статей. М., «Прогресс», 1967, с. 244—
245). Ср. развитие и конкретизацию на материале русского
языка теории актуального членения в работах: Распопов И. П.
Актуальное членение предложения. Уфа, Изд-во Башк. гос.
ун-та, 1961; Адамец П. Порядок слов в современном русском
языке. Praha, «Academia», 1966; Ковтунова Й. И. Современный
русский язык. Порядок слов и актуальное членение
предложения. М., «Просвещение», 1976,
124

Природу экспрессивной интонации, характеризующей
конструкции с инверсией ремы, так — на наш взгляд,
просто и убедительно — объясняет И. И. Ковтунова:
«В любых высказываниях, расчлененных на тему и рему,
более сильное ударение несет на себе рема, независимо
от того, каким синтаксическим членом она выражена С>
Если члены конструкции подвергаются инверсии, т. е.
меняются местами, то член, несущий на себе более
сильное ударение, уносит его с собой. Тогда более сильное
ударение оказывается в начале конструкции, а более
слабое — в конце. <...> Интонационный рисунок фразы
приобретает экспрессивную окраску, выделяющуюся на
общем нейтральном фоне»11. Важен также для нас вывод
И. И. Ковтуновой о том, что в экспрессивных
высказываниях чаще всего выносятся в начальную позицию при
инверсии слова с качественно-характеризующим
значением 12. В соответствующих примерах из произведений
Достоевского выдвинутые в акцентируемую позицию
члены фразы лексически оказываются выраженными словами,
обозначающими психическое движение, настроение,
внешнее проявление того или иного душевного состояния.
Несомненен изобразительный характер подобных
построений: они своей синтаксической формой и соответствующей
мелодикой символизируют эмоциональный, неспокойный
характер действий, поступков, душевных состояний героев.
И именно «психологические» контексты произведений
Достоевского свободно включают в себя эти конструкции
изобразительного синтаксиса1*. Наблюдается большая сте-
11 Ковтунова И. И. Указ. соч., с. 101 (Разрядка в тексте.— Е. И.).
12 Там же, с. 129.
13 Термин «синтаксическая изобразительность» принадлежит
В. В. Виноградову (см.: Виноградов В. В. Стиль «Пиковой
Дамы»,— Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. 2. М.— Л.,
Изд-во АН СССР, 1936, с. 129). Формами синтаксических
построений, их сочетаниями могут быть, как показал В. В.
Виноградов, изображены — в стихах, в прозе — разнообразные
объекты художественной действительности: события, действия, их
характер, последовательность; герой, его личность, его внешний
и внутренний облик, образ его жизни, существования; душевное
состояние героя; отношение его к другим объектам
изображения; развитие его переживаний, мыслей. Средствами
синтаксиса может быть выражено также отношение автора
художественного произведения к своим героям, к описываемым событиям.
Синтаксические формы, по словам В. В. Виноградова, обычно
находятся при этом «в структурном сочленении со значениями
ггь

пень их употребительности в этих типах контекстов.
Выделяются две наиболее часто встречаемые у Достоевского
разновидности инверсивных построений — если исходить из
формы препозитивного члена фразы — ремы. Это фразы, в
которых функцию ремы выполняют:
1. Подлежащее — имя существительное (или его
заместители) с возможными определениями: Озноб
проходил по всему телу его <...> (И., 467); Озноб, минутами,
проходил по спине его (П. и п., 127); <...·> Страдание
выразилось в лице его (И., 473) ; Удовольствие блеснуло в его
глазах <...> (П., 254) ; Удивление вдруг выразилось в ее
лице, почти испуг (Б. К., XIV, ЗСГ9); Как будто испуг
прошел по его лицу (П., 236) ; Точно конвульсии пробе-
самих слов» (Там: же, с. 128). На многих страницах своих работ
В. В. Виноградов проникновенно вскрывает внутреннюю,
«символическую» обусловленность приемов «изобразительного
синтаксиса» смыслом изображаемого. Так, обнаруживается, в
анализах В. В. Виноградова, богатство и многообразие
экспрессивных возможностей, заключенных в приеме присоединения:
посредством «разорванных, сдвинутых, открытых»
присоединительных сцеплений фраз создаются разного рода эмоциональные
и смысловые контрасты, рисуется конфликт чувств, совмещение
противоречивых идей, изображается нарастание эмоций,
чередование усилений и спадов, неожиданный перелом в
психическом движении, мыслях, действиях, противоречие и
несоответствие между действиями и их результатами, символизируется
недоговоренность, умолчание и т. п.; прием присоединения
служит также средством передачи изменения точки зрения,
позиции автора — смену «субъектных планов» (см.: Виноградов В. В.
Указ. соч., с. 140—143; Он же. Стиль Пушкина. М., Гослитиздат,
1941, с. 286-318, 325-366, 546, 556-557, 581-582, 601 и др.).
В трудах В. В. Виноградова по языку и стилю писателей щедро
рассыпаны наблюдения, раскрывающие экспрессивные
«секреты» других разнообразных приемов изобразительного
синтаксиса. Мы узнаем, как в особенностях внутреннего строения фраз,
в словорасположении, в формах и последовательности
сцепления фраз, в их семантическом взаимодействии, в развертывании
периодов — художник как бы имитирует и самый характер,
динамику изображаемого «объектного» мира и смену
настроений лирического героя, и состояние внутреннего мира
персонажей, и — их живую речь, в ее адресованной, диалогической,
форме и в форме рассуждения, размышления, «интимного
монолога», «речи для себя» [См., например: Виноградов В. В. О языке
Толстого (50—60-е годы).—Лит. наследство, т. 35—36. Л. Н.
Толстой. I. M., Изд-во АН СССР, 1939. См. также наблюдения
В. В. Виноградова над формами экспрессивного синтаксиса во
2-й редакции повести Гоголя «Вечер накануне Ивана Купала»:
Виноградов В. В. О языке ранней прозы Гоголя.— Материалы и
исследования по истории русского литературного языка, Т, II«
М.-Л., Изд-во АН СССР, 1951, с. 120, 134-135],
126

жали üo всему ее телу (П. и н., 315) ; Отчаяние и
Страдание захватили всю его душу (И., 191); Чувство
глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах
молодого человека (П. и н., 6); Чувство необычайной,
огромной радости овладело им <..♦> (В. м., 100); Радостный
крик вырвался из ее груди (П. и н., 403); Искренняя
скорбь выразилась в лице князя (П., 155); Бесконечное
страдание изобразилось в лице его (П. и н., 145); Легкая
судорога прошла по лицу его (П., 110); <...> Холодная
дрожь прошла было по ее телу <...> (П. и н., 403);
Странный смех трепетал на губах ее (И., 131); Странная
усмешка кривила его губы (Б. К., XV, 40); Надменная
усмешка выдавливалась на губах его (П. и и., 323);
Безумная улыбка бродила на его бледном как платок лице
(И., 145) ; Слабая улыбка чуть-чуть блестела на его губах
(Б. К., XIV, 69) ; Тупая улыбка показалась на его губах <♦..>
(Б., 392); Свысока-снисходительная улыбка показалась
на его губах (Б. К., XIV, 62); <...> Мучительное
ощущение воскресло в его сердце (И., 301); Неистовая ярость
овладела Вельчаниновым <...> (В. м., 88); Бесконечная
ненависть кипела в его взгляде <...> (И., 94); <...>
Тяжелая загадка ложилась ему на душу <...> (И., 100); Мелкие
конвульсии вдруг прошли по всему ее лицу (П. и н., 349) ;
Необыкновенная раздражительность послышалась вдруг в
этом вопросе (И., 85); Чрезвычайная грусть, искренняя,
полнейшая, выразилась в чертах его (П., 305); <...>
Одно жгучее раскаяние до боли пронзило его сердце (И.,
230) ; Одно давно забытое воспоминание зашевелилось
в нем'и вдруг разом выяснилось (И., 351); Одно новое,
непреодолимое ощущение овладевало им все более
и более почти с каждой минутой <...> (П. и н., 87);
<...> Опять одно прежнее, знакомое ощущение оледенило
вдруг его душу <...> (П. и н., 315); Какая-то судорога
негодования прошла в душе Мити (Б. К., XIV, 426);
Какое-то совсем новое ощущение томило его сердце
бесконечною тоскою (И., 506—507); Какое-то зловещее
ощущение прошло наконец по лицу Настасьи
Филипповны <...> (И., 468); Неподвижная насмешливая
улыбка не сходила с губ его (П., ИЗ); Тупая, зверская
злоба закипела в нем (П. и н., 59); Страшная,
неистовая злоба закипела вдруг в сердце Мити <...> (Б. К.,
XIV, 354—355) ; Глубокое, бесконечное сострадание вдруг
охватило и измучило его мгновенно . (Б. К., XV, 36) ;
127

Давно уже Незнакомое ему чувство Волной хлынуло ß
его душу и разом размягчило ее (П. и н., 316);
Неотразимое и необъяснимое желание повлекло его (П. и н., 133) ;
Странный и ужасный демон привязался к нему
окончательно и уже не хотел оставлять его более (И., 193) ;
Злобная и насмешливая улыбка медленно выдавливалась на
дрожавших еще губах его (П. и н., 380); <.. .>
Насмешливая и даже задирающая улыбка скользнула по его губам
<.. .> (В. м., 19) ; <.. .> Насмешливая и до наглости
спокойная улыбка неторопливо появилась на его губах (В. м.,
43) ; Точно новая и особенная какая-то идея загорелась у
него в мозгу и нетерпеливо засверкала в глазах его (И.,
28); Новое, грустное и безотрадное чувство сдавило ему
сердце <...> (И., 506); Что-то победоносное и гордое
засветилось в лице Варвары Петровны (Б., 136); Что-то
злобное и желавшее непременно сейчас же высказаться
загорелось в лице его (И., 177) ; Что-то новое, еще более
спутавшее дело*, вдруг откудова-то появившееся, тревожило
его теперь <.. .> (В. м., 57).
2. Зависимый от глагола член фразы — имя
существительное (с возможными определениями), имя
прилагательное, наречие, деепричастие, сочетание наречного типа.
Каким-то холодом охватило вдруг Раскольникова при этом
безобразном ответе (П. и н., 221) ; Быстрыми шагами
подошел он к круглому столу пред диваном, за которым
разместилась компания <.. .> (В., 416) ; Робким, тоскливым
взглядом отыскивал он ее глазами <„.> (П. и н., 142);
<...> С беспокойством отыскивал он какой-то зловещий
для себя смысл в этом, казалось бы, самом обыкновенном
поступке (П. и н., 44) ; С мучением перенес он эту
минуту <...> (IL и н., 277); Почти с мучением смотрел он на
«несчастную помешанную» (П. и н., 249) ; С гневом и
отвращением глядел он на скопческую испитую физиономию
Смердякова с зачесанными гребешком височками и со
взбитым маленьким хохолком (Б. К., XIV, 213) ; С
тяжелым чувством дожидался он назначенного дня (Б. К., XIV,
31) ; С некоторым беспокойством повернул он голову
взглянуть на циферблат <...> (В., 182); С чрезвычайным
удивлением заметил князь, подходя к своей даче с Рогожиным,
что на его даче <...> собралось шумное и многочисленное
общество (И., 305) ; С безумным видом привстала она со
стула <...> (Б., 353); С горькою усмешкой прослушал Парфен
горячие слова князя (И., 179) ; С необыкновеиым любопы-
128

тством подходил он проверить свою догадку <..*> (И., 170);
С необыкновенным жаром возвестил on в свою очередь, что
никогда не простит себе <...> (И., 448) ; С нетерпеливым
жестом снимал он иногда с себя шляпу и вытирал себе лоб
платком (В. м., 84) ; Тем с большим изумлением почувствовал он
теперь при первом взгляде на выбежавшую к нему
Катерину Ивановну, что, может быть, тогда он очень ошибся
(Б. К. XIV, 134) ; — Да, может, и бога-то совсем нет, — с
каким-то даже злорадством ответил Раскольников,
засмеялся и посмотрел на нее (П. и н., 246) ; Со жгучим,
судорожным нетерпением ждал он, чтоб они поскорее ушли <.. ♦> (П.
и н., 99); С широкою, торжествующею улыбкой, полной
безмерной самоуверенности, осматривал он взволнованную
залу <...> (В., 374); С отвращением и ненавистью смотрел
он на бедность и на упадок своего семейства (И., 386) ;
С брезгливым и раздражительным ощущением хотел было
он пройти теперь молча и не глядя на Смердякова в
калитку <...> (Б. К., XIV, 213) ; С замиранием сердца и
нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому <...)
(П. и н., 7); С необыкновенным достоинством, вполне
соответствовавшим его осанистой наружности, тихим,
любезным голосом начал Афанасий Иванович один из
своих «милых рассказов» (И., 127) ; В досаде взял он
свечу, чтоб идти и отыскать во что бы то ни стало оборванца
и поскорее уйти отсюда (П. и н., 393); В раздумье
остановился он перед дверью с странным вопросом <.. .> (П.
и н., 312); В ужасе смотрел Раскольников на
прыгавший в петле крюк запора и с тупым страхом ждал,
что вот-вот и запор сейчас выскочит (П. и н., 67) ;
<.. .> Почти в бассилии опустился он на кресло в
гостиной (Б., 120); Почти в обмороке упала она на стул <.. .>
(П. и н., 379) ; В смертной тоске ожидал он ответа (И., 97) ;
В мрачной тоске смотрел он на нее (П. и н., 313) ;
В грустном раздумье давно уже поглядывал он в окно, не
подойдет ли кто из знакомых (Б., 60); В каком-то
бессилии дотащился он до конца рассказа и поник головой
(П. и н., 320); <...> В каком-то даже испуге озирался он
кругом <...> (И., 317); Не в полной памяти прошел он и
в ворота своего дома <...> (П. и. н., 70); В глубоком
изумлении, напряженно слушал он испуганного и дружески
ухаживавшего за ним Порфирия Петровича (П. и н., 265) ;
<...> В удивлении и страхе глядел он на Вельчанинова,
оторопев перед ним, как перед привидением (В. м., 109) ;
5 Б. А. Иванчикова
129

Изо всей силы прихлопнул он дверь <...> (В., 474); Изо
всей силы толкнул он ногой дверь <...> (В., 475) ;
Озабоченный и серьезный проснулся Разумихин на другой день в
восьмом часу (П. и н., 161) ; — Хорошо, скажите вашу
идейку,— серьезный и бледный стоял перед ним в ожидании
Раскольников (П. и н., 204) ; И странною показалась Разу-
михииу, рядом с этим тихим и грустным лицом,
нескрываемая, навязчивая, раздражительная и певежлшая*
язвительность Порфирия (П. и н., 202) ; Странен показался
ей этот тон О (П. и н., 403) ; Странно звучали для него
эти книжные слова <...> (П. м н., 249); Странно и дико
было смотреть на такое явление (П. и н., 40); Страшно
и жутко показалось ему в его квартире (В. м., 101) ; Да и
стьщно стало ему высказывать так властно мнение о
женщине (Б. К. XIV, 134); Гневно посмотрел он Смердякову
прямо в глаза (Б. К., XIV, 118) ; Тревожно взглянул он на
часы <...> (В., 474); Дерзко уставился он в Ивана
Федоровича <...> (Б. К., XV, 51); Озабоченно вступил он в ее
квартиру (Б. К., XV, 6); Осторожно отвел он рукою
салоп и увидал, что тут стоит стул, а на стуле в уголку
сидит старушонка <...> (IL и н., 213); Ощупью направился
он влево, к кухонной двери <...> (Б., 476); Машинально
подошел он к окну, чтоб отворить его и дохнуть ночным
воздухом <...> (В. м., 17); Машинально подвигался он в
гостиную <...> (И., 96) ; Машинально вступил он в сад
<;..> (Б. К, XIV, 355); Робко сошла она со «ступенек <...>
(Б. К., XIV, 409); Мельком успел он охватить взглядом
комнату (П. и н., 241); Тотчас же бросился он к свету
осматривать носок и бахрому <...> (П. и н., 73); Мигом
бросилась она к Катерине Николаевне <...> (П., 438);
Мигом сунул он все под шинель и пристально впился в нее
глазами (П. и н., 73); Мигом на лицах их обнаружилось
страшное любопытство (П., 392) ; Медленно вложил он
письмо в конвертик, перекрестился и лег (Б. К,, XIV,
147); Тихо подошел он к лавке, взял свое пальто, молча
надел его и вышел из избы (Б. К., XIV, 342);
Живописно (прислонился он к колонне <...> (Д. с, 398) ; Робко
постучалась она к Николаю Всеволодовичу <...> (В., 173);
Тихо, как и давеча, постучалась она в дверь <...> (Б., 182) ;
Важно и молча поклонился он гостю <...> (Б. К., XIV,
334); Осторожно и недоверчиво всматривался он в
неожиданного гостя (П. и н., 214); Беспокойно и с
отвращением смотрел он на гостя (В. м., 65) ; Дико и с напря-
130

жением продолжал приглядываться Раскольников (П. и
н., 95) ; <...> Не торопясь вышел он из комнаты (Б., 353) ;
Похолодев и чуть-чуть себя помня, отворил он дверь в
контору (П. и н., 406); Как вихрь бежал Шатов в
Муравьиную улицу <...> (Б., 445).
Столь же свободно, как и в текстах, где повествование
ведется от 3-го лица, инверсивные построения названных
разновидностей употребляются в субъективизированных
повествовательных формах — в отрезках текстов с
автором-рассказчиком, при этом не только в тех случаях,
когда этот рассказчик, как, например, в «Бесах», незаметно
или сознательно на время «удаляется» и форма
повествования в этом случае ничем не отличается от обычной
собственно авторской речи, но также и тогда, когда «я»
рассказчика откровенно присутствует и является объектом
повествования, например:
Холод (пробежал по всем моим членам (У. и о., 208) ;
Ненависть загорелась в моем сердце (П., 296);
Бешенство охватило меня <...> (Из исповеди Ипполита, И., 341);
Жар охватил меня, но я промолчал. Страшный прилив
гордости залил всю мою душу <...> (П., 296); Страшная
злоба против нее закипела вдруг в моем сердце <..;> (3. из
п., 172); <...> Одна тяжелая идея билась во.мне с самой
ночи и не выходила из ума (П., 162); Дикая, нелепейшая
идея мелькнула у меня в уме (Б., 330); Какая-то
смутная, но ужасная идея прошла через всю душу мою (IL,
394) ; К тому же какая-то, еще неясная мне самой, тоска
все более и более нарастала в моем маленьком сердце.
С недоумением останавливалась я перед какой-нибудь
картиной, зеркалом, камином <...> (H. EL, 182); Сладкое,
зовущее чувство зазвучало восторгом в душе моей <...> (С.
с. ч., 114); С отчаянием представлял я себе, как свысока
и холодно встретит меня этот «подлец» Зверков <...> (3.
из п., 141); <...> С беспокойством вглядывалась я в эту
неподвижную линию, которая угловато обрисовала на
одеяле члены ее тела... Как молния, пробежала страшная
мысль в уме моем (H. H., 183) ; С немалым изумлением
прочел я вслух следующее послание <...> (Б., 105);
В смертельной тоске возвращался я к себе домой поздно
вечером (У. и о., 385) ; Мигом одно темное, далекое
воспоминание детства моего воскресло в моей памяти (H. H.,
250) ; Бессознательно вышел я на крыльцо и пошел в
глубину сада <.„> (С. С, 111); Машинально сгребал я ла-
5* 131

донью мою кучку кредиток и золотых <...> (П., 232);
Медленно пошел я назад, црежней дорогой, к старикам (У. и
о., 206) 14.
Ср. также экспрессивные построения, в которых
подлежащее — тема, несущее слабое ударение, вмещается
между наделенными более сильными ударениями членами
предикативной группы — ремы:
В отчаянии я опустился на кровать <...> (П., 127);
В восхищении он схватил руку Алеши и крепко прижал ее
к своему сердцу (Б. К., XIV, 142); <...> В совершенном
смущении я наконец ухожу (Из рассказа генерала Епан-
чина; И., 126); В невыразимой тоске я подходил,к окну,
отворял форточку <...> (3. из п., 141); Машинально я
взглянул на вошедшую девушку <...> (3. из п., 151);
Машинально, инстинктивно я схватился за замок и уже не
дал затворить дверь (П., 365).
Таким образом, как видно из приведенных примеров,
в повествовательных контекстах, в которых предметом
изображения являются чувства и психические состояния
героев, Достоевский весьма активно пользуется
экспрессивными по своему характеру инверсивными
синтаксическими Построениями. В этой стойкой закрепленности
данных разновидностей синтаксических построений за
определенными тематическими видами контекстов, а также в
большой степени их количественной распространенности
усматривается одна из примет синтаксического почерка
Достоевского — хотя сами по себе подобные инверсивные
конструкции были для художественной прозы середины
XIX в. одним из привычных, отработанных приемов
синтаксической экспрессии15. Этим достаточно
стандартизованным приемом Достоевский пользовался как живым и
4 Примечательно, что экспрессивно построенные фразы были
свойственны также и тексту первоначальной редакции романа
«Преступление и наказание», где повествование велось от лица
главного героя, например: «<...> Необъяснимым холодом веяло
на меня от этой великолепной картины. Дух немой я глухой
разлит в этой панораме» («Преступление и наказание».
Рукописные редакции. Т. VII цитируемого издания сочинений
Достоевского, с. 125; ср. П. и н., 90) ; «Страх, как лед, обложил мою
душу» (Там же, с. 126; ср. П. и н., 91).
5 См.: Ковтунова И. И. Порядок слов в русском литературном
языке XVIII — первой трети XIX в. М., «Наука», 1969,
с. 201—202.
132

гибким способом изображения разнообразных
эмоциональных состояний, внезапно охватывающих героев, или
внезапно наступающих психологических ситуаций. Если
иметь в виду только отдельные — такие, например, как
приведенные выше,— фразы, то обнаруживается, в
пределах общей для них всех модели, широкий диапазон
вариативности их синтаксических форм, их
соответственных звучанийг их конкретных смыслов. Например,
такая йариативность создается благодаря наличию в
этих конструкциях перечислительных синтагм и
обособлений. В инверсивных построениях, содержащих в первой—
рематической или во второй — тематической части или в
обеих своих частях однородные смысловые группы или
обособленные компоненты,— их
коммуникативно-интонационная структура осложняется, поскольку выделение,
благодаря инверсии, ремы сопровождается выделением в
пределах той же конструкции еще и других
самостоятельных коммуникативных центров. Соответственно, как в
начальной части фразы, характеризующейся подъемом
интонации, так и в ее второй части, характеризующейся
интонационным спадом, часто создается, в свою очередь,
особый «внутренний» мелодический рисунок — когда
подъем или спад интонации происходит как бы ступенями:
Тихим, ослабевшим шагом, с дрожащими коленами
и как бы ужасно озябший, воротился Раскольников назад
и поднялся в свою каморку (П. и н., 210) ; Тихо,
раздельными неслышными шагами подошел он к окну и
поднялся на цыпочки (Б. К., XIV, 353); <...> Странная,
приниженная, полубессмысленная улыбка бродила на губах его
(П. и н., 208) ; <...> Прежняя, ненавистная и почти
надменная улыбка выдавилась на губах его (П. и н., 316);
Прежнее, мучительно-страшное, безобразное ощущение
начинало все ярче и живее припоминаться ему <...> (П. и н.,
134); Опять сильная, едва выносимая радость, как давеча
в конторе, овладела им на мгновение (П. и н., 86) ;
Чрезвычайное, неотразимое желание, почти соблазн, вдруг
оцепенили всю его волю (И., 189) ; Новый, нестерпимый
прилив стыда, почти отчаяния, приковал его на месте, при
самом входе в ворота (И., 194) (интонационный подъём
ступенями) ;
Духота стояла прежняя; но с жадностью дохнул он
этого вонючего, пыльного, зараженного городом воздуха
(П. и н., 120) (интонационный спад ступенями) ;
133

Спокойно и без лишних слов, без давешнего волнения,
рассказывал он, в виде отчета, как он отвез Лизу, как ее
мило там приняли, как это ей будет полезно <...> (В. м.,
42); Молча, но всё еще в задумчивости, пошел он, не
торопясь, к коляске, сел и велел в город (Б., 341); В
нестерпимой тоске, ежеминутно трепеща и удивляясь на самого
себя, стеная и замирая попеременно, дожил он кое-как,
запершись и лежа на диване, до одиннадцати часов утра
следующего дня <...> (Б., 430—431); С открытым видом,
с обворожительною улыбкой, быстро приблизилась она к
Степану Трофимовичу, протянула ему прелестно ганти-
рованную ручку и засыпала его самыми лестными
приветствиями <...> (Б., 347); С новым, странным, почти
болезненным, чувством всматривался он в это бледное, худое и
неправильное угловатое личико, в эти кроткие голубые
глаза, могущие сверкать таким огнем, таким суровым
энергическим чувством, в это маленькое тело, еще дрожавшее
от негодования и гнева, и все это казалось ему более
и более странным, почти невозможным (П. ин., 248)
(ступенчатый подъем и ступенчатый спад интонации).
Эти разнообразно звучащие инверсивные фразы иногда
занимают в тексте произведения особый абзац. Но очень
часто они, входя в более или менее обширный контекст,
вступают в нем в ритмическое взаимодействие с другими
инверсивными же фразами или с фразами, включающими
ряды перечислений, обособления, синтаксические
параллелизмы, повторы.
Вот несколько характерных для почерка Достоевского
примеров таких цельных эмоционально-психологических
контекстов, наделенных разнообразно звучащими
экспрессивными интонациями:
Только что приподнялась портьера и он увидал
Настасью Филипповну — все остальное перестало для него
существовать, как и давеча утром, даже могущественнее,
чем давеча утром. Он побледнел и на мгновение
остановился; угадать можно было, что сердце его билось ужасно.
Робко и потерянно смотрел он несколько секунд, не отводя
глаз, на Настасью Филипповну. Вдруг, как бы потеряв весь
рассудок и чуть не шатаясь, подошел он к столу <...>
(И., 135); Князь снял свой оловянный крест, Парфен
свой золотой, и поменялись. Парфен молчал. С тяжелым
удивлением заметил князь, что прежняя недоверчивость,
прежняя горькая и почти насмешливая улыбка все еще
m

как бы не оставляла лица его названного брата, по
крайней мере мгновениями сильно высказывалась. Молча
взял наконец Рогожин руку князя и некоторое время
стоял, как бы не решаясь на что-то <...> (И., 184); К
шести часам он очутился на дебаркадере Царскосельской
железной дороги. Уединение скоро стало ему невыносимо;
новый порыв горячо охватил его сердце, и на мгновение
ярким светом озарился мрак, в котором тосковала душа
его. Он взял билет в Павловск и с нетерпением спешил
уехать <...> (И., 186); С ним произошла, и как бы в одно
мгновение, необыкновенная перемена: он опять шел
бледный, слабый, страдающий, взволнованный; колена его
дрожали, и смутная, потерянная улыбка бродила на
посинелых губах его <.♦.> (И., 192); Склонившись над водою,
машинально смотрел он на последний, розовый отблеск
заката, на ряд домов, темневших в сгущавшихся сумерках,
на одно отдаленное окошко, где-то в мансарде, по левой
набережной, блиставшее, точно в пламени, от последнего
солнечного луча, ударившего в него на мгновение, на
темневшую воду канавы и, казалось, со вниманием
всматривался в эту воду. Наконец в глазах его завертелись
какие-то красные круги, дома заходили, прохожие,
набережные, экипажи — всё это завертелось и заплясало
кругом (П. и н., 131); Сказав это, он вдруг смутился и
побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение
мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало
совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас
ужасную* ложь, что не только никогда теперь не придется ему
успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда
и ни с кем, нельзя ему теперь говорить *. Впечатление
этой мучительной мысли было так сильно, что он, на
мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя
ни на кого, пошел вон из комнаты (П. и н., 176);
Бессильно упала она на постель, лицом в подушки. Но через
мгновение быстро приподнялась, быстро придвинулась к
нему, схватила его за обе руки и, крепко сжимая их, как
в тисках, тонкими своими пальцами, стала опять
неподвижно, точно приклеившись, смотреть в его лицо. Этим
последним, отчаянным взглядом она хотела высмотреть
и уловить хоть какую-нибудь последнюю себе надежду
(П. и н., 315—316); Но Коля уже стоял у постели Илюши
<.. .> он и вообразить не мог, что увидит такое
похудевшее и пожелтевшее личико, такие горящие в лихорадоч-
135

floM жару й как будто ужасно увеличившиеся глаза, такие
худенькие ручки. С горестным удивлением всматривался
он, что Илюша так глубоко и часто дышит и что у него
так ссохлись губы. Он шагнул к нему, подал руку и, почти
совсем потерявшись, проговорил <...> (Б. К, XIV, 488);
Потом вспомнился ему Ипполит <...> Потом вспомнился
сам Рогожин: недавно на отпевании, потом в парке,
потом — вдруг здесь в коридоре, когда он спрятался тогда
в углу и ждал его с ножом. Глаза его теперь ему
вспомнились, глаза, смотревшие тогда в темноте (И., 499);
Свидригайлов простоял еще у окна минуты три; наконец
медленно обернулся, осмотрелся кругом и тихо провел
ладонью по лбу. Странная улыбка искривила его лицо,
жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаяния
(П. и Н./383); Я прошел всю дорогу пешком, несмотря
на то, что мокрый снег всё еще валил хлопьями. Я был
измучен, раздавлен, в недоумении. Но истина уже
сверкала из-за недоумения. Гадкая истина! (3. из п., 163);
Глубокая тоска облегла, как тяжелый туман, его душу.
Глубокая, страшная тоска! Он сидел, думал, но обдумать
ничего не мог (Б. К., XIV, 340); Но надвигалась весна,
был уже апрель в половине, вынули двойные рамы, и
солнце стало яркими пучками освещать наши молчаливые
комнаты. Но пелена висела передо мною и слепила мой
ум. Роковая, страшная пелена! (К., 465); Я поднял руки
и воззвал к вечной истине; не воззвал, а заплакал;
восторг, неизмеримый восторг поднимал всё существо мое
(С. с. ч., 121); И я в это слепо, безумно, ужасно верил.
О восторг, восторг заливал меня! Я ждал только
завтрашнего дня (К., 469).
Общностью синтаксического строения и создаваемого
им эмоционального тона выделяются в повествовательных
частях произведений Достоевского отрезки, рисующие
охватившее героя состояние рассеянности, несобранности
чувств. В отличие от рассмотренных выше отрезков, в
которых говорится о быстро возникающем в герое каком-
либо чувстве, в этих местах текста говорится о
психическом состоянии, которое герой испытывает длительное
время. Этому состоянию как бы аккомпанируют
совершаемые им замедленные, внешне бесцельные, не осознаваемые,
сменяющие одно другое действия — например, ходьба,
блуждания по городу. Синтаксически такое состояние
передается последовательностью фраз с перечислительными
136

синтагмами, с предикатами — глаголами в формах
«изобразительного» прошедшего несовершенного,
сопровождаемыми наречиями иногда, чаще всего, раз, однажды
и т. п. Интонация этих отрывков —
замедленно-перечислительная, однотонная. Вот примеры, иллюстрирующие
сказанное: три разных героя разных романов —
Раскольников, князь Мышкин и Алеша Карамазов — испытывают
почти одно и то же состояние рассеянности и скрытой
тревоги:
. Как бы с усилием начал он, почти бессознательно,-по
какой-то внутренней необходимости, всматриваться во все
встречавшиеся предметы, как будто ища усиленно
развлечения, но это плохо удавалось ему, и он поминутно впадал
в задумчивость. Когда же опять, вздрагивая поднимал
голову и оглядывался кругом, то тотчас же забывал, о чем
сейчас думал и даже где проходил. Таким образом прошел
он весь Васильевский остров, вышел на Малую Неву,
перешел мост и поворотил на Острова. Зелень и свежесть
понравились сначала его усталым глазам, привыкшим к
городской пыли, к известке и к громадным, теснящим и давящим
.домам. Тут не было ни духоты, ни вони, ни распивочных.
Но скоро и эти новые, приятные ощущения перешли в
болезненные и раздражающие. Иногда он останавливался
перед какою-нибудь изукрашенною в зелени дачей,
смотрел в ограду, видел вдали, на балконах и на террасах,
разряженных женщин и бегающих в саду детей. Особенно
занимали его цветы; он на них всего дольше смотрел.
Встречались ему тоже пышные коляски, наездники и наездницы; он
провожал их с любопытством глазами и забывал о них
прежде, чем они скрывались из глаз (П. и н., 45) ; Случалось ему
уходить за город, выходить на большую дорогу, даже раз он
вышел в какую-то рощу; но чем уединеннее было место,
тем сильнее он сознавал как будто чье-то близкое и
тревожное присутствие, не то чтобы страшное, а как-то уж очень
досаждающее, так что поскорее возвращалсяъ город, сме-
шивался с толпой, входил в трактиры, в распивочные, шел
на Толкучий, на Сенную. Здесь было уж как будто бы легче
и даже уединеннее. В одной харчевне, перед вечером, пели
песни: он просидел целый час, слушая, и помнил, что ему
даже было очень приятно. Но под конец он вдруг стал опять
беспокоен; точно угрызение совести вдруг начало его
мучить <...> (П. и н., 337); Князь вышел и направился
машинально куда глаза глядят <.,.> Несколько времени князь
137

бродил без цели. Город ему был мало знаком. Он
останавливался иногда на перекрестках улиц перед иными домами,
на площадях, на мостах; однажды зашел отдохнуть в одну
кондитерскую. Иногда с большим любопытством начинал
всматриваться в прохожих; но чаще всего не замечал ни
прохожих, ни где именно он идет. Он был в мучительном
напряжении и беспокойстве и в то же самое время
чувствовал необыкновенную потребность уединения (И., 186); Он
тихо начал молиться, но вскоре сам почувствовал, что
молится почти машинально. Обрывки мыслей мелькали в
душе его, загорались как звездочки, и тут же гасли, сменяясь
другими, но зато царило в душе что-то целое, твердое,
утоляющее, и он сознавал это сам. Иногда он пламенно
начинал молитву, ему так хотелось благодарить и любить... Но,
начав молитву, переходил вдруг на что-нибудь другое,
задумывался, забывал и молитву и то, чем прервал ее. Стал
было слушать, что читал отец Паисий, но утомленный
очень, мало-помалу начал дремать <...> (Б. К., XIV,
325-326).
Если кратко обобщить наши наблюдения над
особенностями синтаксической организации разных типов
объективного авторского повествования в художественных
текстах Достоевского, то можно сказать, что в отрезках
текста, информирующих о событиях и действиях, не
затрагивающих внутренней, душевной жизни героев, перед
нами общеобязательный, обычный синтаксис,
свойственный вообще повествованию, предельно лаконичный и
лишенный элементов изобразительности; в отрезках же,
повествующих о действиях героев, отражающих то или иное
их душевное состояние, синтаксические построения
своими формами и мелодикой оказываются символически
созвучными переживаниям героев,
Описание
В литературе о Достоевском не раз отмечалась такая
черта его поэтики, как отсутствие в его произведениях
собственно описаний предметов внешнего мира —
самостоятельных, развернутых, законченных объектных «картин».
Характерны такие, например, оценки: «<...>
Основная черта описательной техники Достоевского — момен-
Щ

тальность впечаМейий и беглобть зарисовки» 1б; «Вместо
определенных, ясно обозначенных рамок описания
внешнего мира мы находим у него вкрапление в
развертывающуюся ленту действия отдельных небольших пейзажных
фрагментов или зарисовок интерьера» 17: «Задача
„живописания словом", создания широких картин
действительности, составляющая характерную особенность эпичес-
кого рода литературы и занимавшая виднейшее место в
произведениях таких корифеев европейского романа, как
JÏ, Толстой, Гончаров, Бальзак, Диккенс, Флобер, Золя,—
сознательно отодвигается Достоевским далеко на задний
план, ограничивается рамками „неотлагательной
необходимости" » 1δ.
Обратимся к характеристике синтаксиса этих
описательных «вкраплений» в художественных текстах
Достоевского.
Описания зданий, дворов, садов, лестниц и т. п., а
также внутренней обстановки — квартир, комнат — с точки
зрения синтаксиса соответствующих отрезков текста
представляют собой чаще всего однотипно построенные
синтаксические единства с параллельной организацией
фраз, с объективным, прямым порядком слов,
воплощающие в себе формулы: «что — было — какое», «где —
было (находилось и т. п.)—что — какое», (или «какое —
что»). Заметен лаконизм строения этих отрезков: в них
как бы избегаются осложняющие обороты или
развернутые, разветвленные ряды однородных членов. Интонация
этих отрезков — однотонно-перечислительная. Вот
образцы таких описаний:
Сад был величиной с десятину или немногим более, но
обсажен деревьями лишь кругом, вдоль по всем четырем
заборам,—яблонями, кленом, липой, березой. Средина
сада была пустая, под лужайкой, на которой
накашивалось в лето несколько пудов сена <...> Были и гряды с
18 Гроссман Л. П. Поэтика Достоевского. М., Гос. Акад. худож.
наук, 1925, с. 134.
17 Чирков Я. М. О стиле Достоевского. М., Изд-во АН СССР, 1963,
с. 81.
18 Евнин Ф. И. Реализм Достоевского, с. 447 (В кавычки —во
втором случае — Ф. И. Евнин заключил процитированные им
выражения Достоевского из его записной тетради к «Бесам»;
курсивы, а также кавычки в первом случае — принадлежат Ф. И. Ев-
нину.— Е. И.).
139

МаЯйной, крыжовником, смородиной, тоже всё около за*
боров; грядки с овощами близ самого дома, заведенные,
впрочем, недавно (Б. К., XIV, 96); Грушенька жила в
самом бойком месте города, близ Соборной площади, в
доме купеческой вдовы Морозовой С> Дом же
Морозовой был большой, каменный, двухэтажный, старый и
очень неприглядный на вид <...> (Б. К., XIV, 310);
Виргинский жил в собственном доме, то есть в доме своей
жены, в Муравьиной улице. Дом был деревянный,
одноэтажный, и посторонних жильцов в нем не было (Б., 300);
Лестница была темная, каменная, грубого устройства,
а стены ее окрашены красною краской (И., 170) ;
Раскольников быстро отвернулся и сел на стул к столу. Мельком
успел он охватить взглядом комнату. || Это была большая
комната, но чрезвычайно низкая, единственная
отдававшаяся от Кадернаумовых, запертая дверь к которым
находилась в стене слева. На противоположной стороне,
в стене справа, была еще другая дверь, всегда запертая
наглухо. Там уже была другая, соседняя квартира, под
другим нумером. Сонина комната походила как будто на
сарай, имела вид весьма неправильного
четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое <...> Во всей
этой большой комнате почти совсем не было мебели.
В углу, направо, находилась кровать; подле нее, ближе к
двери, стул. По той же стене, где была кровать, у самых
дверей в чужую квартиру, стоял простой тесовый стол,
покрытый синенькою скатертью; около стола два
плетеных стула. Затем, у противоположной стены, поблизости
от острого угла, стоял небольшой, простого дерева
комод, как бы затерявшийся в пустоте. Вот все, что было в
комнате. Желтоватые, обшмыганные и истасканные обои
почернели по всем углам; должно быть, здесь бывало
сыро и угарно зимой. Бедность была видимая; даже у
кровати не было занавесок (П. и н., 241—242); Маленькая
закоптелая дверь в конце лестницы, на самом верху,
была отворена. Огарок освещал беднейшую комнату шагов-
в десять длиной; всю ее было видно из сеней. Все было
разбросано и в беспорядке, в особенности разное детское
тряпье. Через задний угол была протянута дырявая
простыня. За нею, вероятно, помещалась кровать. В самой же
комнате было всего только два стула и клеенчатый очень
ободранный диван, перед которым стоял старый кухонный
сосновый стол, некрашеный и ничем не покрытый. На
140

краю стола стоял Догоравший сальный огарок в железном
подсвечнике (IL и н., 22); Алеша отворил тогда дверь и
шагнул через порог. Он очутился в избе, хотя и довольно
просторной, но чрезвычайно загроможденной и людьми,
и всяким домашним скарбом. Налево была большая
русская печь. От печи к левому окну чрез всю комнату была
протянута веревка, на которой было развешено разное
тряпье. По обеим стенам налево и направо помещалось по
кровати, покрытых вязаными одеялами. На одной из них,
на левой, была воздвигнута горка из четырех ситцевых
подушек, одна другой меньше. На другой же кровати,
справа, виднелась лишь одна очень маленькая подушечка.
Далее в переднем углу было небольшое место,
отгороженное занавеской или простыней, тоже перекинутою чрез
веревку, протянутую поперек угла. За этою занавеской
тоже примечалась сбоку устроенная на лавке и на
приставленном к ней стуле постель. Простой деревянный
четырехугольный мужицкий стол был отодвинут из
переднего угла к серединному окошку. Все три окна, каждое
в четыре мелкие, зеленые, заплесневшие стекла, были
очень тусклы и наглухо заперты, так что в комнате было
довольно душно и не так светло <...> (Б. К., XIV, 180) ;
Достучавшись, Иван Федорович вступил в сени и, по
указанию Марьи Кондратьевны, прошел прямо налево в
«белую избу», занимаемую Смердяковым. В этой избе печь
стояла изразцовая и была сильно натоплена. По стенам
красовались голубые обои, правда все изодранные, а под
ними в трещинах копошились тараканы-прусаки в
страшном количестве, так что стоял неумолкаемый
шорох. Мебель была ничтожная: две скамьи по обеим
стенам и два стула подле стола. Стол же, хоть и просто
деревянный, был накрыт, однако, скатертью с розовыми
разводами. На двух маленьких окошках помещалось на
каждом по горшку с геранями. В углу киот с образами.
На столе стоял небольшой, сильно помятый медный
самоварчик и поднос с двумя чашками (Б. К., XV, 50).
Такой же, в принципе, характер описаний интерьеров
выдерживается в контекстах от 1-го лица:
Дом был небольшой, но каменный, старый,
двухэтажный, окрашенный грязно-желтою краской. В одном из
окон нижнего этажа, которых было всего три, торчал
маленький красный гробик,— вывеска незначительного
гробовщика. Окна верхнего этажа были чрезвычайно малые
141

й боверЬаенно квадратные, с тусклыми, зелеными и
надтреснувшими стеклами, сквозь которые просвечивали
розовые коленкоровые занавески. Я перешел через улицу,
подошел к дому и прочел на железном листе, над воротами
дома: дом мещанки Бубновой (У. и о., 257—258) ; Десять
часов утра. Мы в доме Марьи Александровны, на
Большой улице, в той самой комнате, которую хозяйка, в
торжественных случаях, называет своим салоном <...> У
задней стены — превосходный рояль, выписанный для Зины:
Зина — музыкантша. Около затопленного камина
расставлены кресла, по возможности в живописном
беспорядке; между ними маленький столик. На другом конце
комнаты другой стол, накрытый скатертью
ослепительной белизны; на нем кипит серебряный самовар и собран
хорошенький чайный прибор (Д. с, 303) ; Эта комната
была еще уже и теснее предыдущей, так что я не знал
даже где повернуться; узкая, односпальная кровать в
углу занимала ужасно много места; прочей мебели было
всего три простые стула, загроможденные всякими
лохмотьями, и самый простой кухонный деревянный стол
пред стареньким клеенчатым диваном, так что между
столом и кроватью почти уже нельзя было пройти. На
столе горел такой же железный ночник с сальною
свечкой, как и в той комнате, а на кровати пищал
крошечный ребенок, всего может быть, трехнедельный, судя по
крику <.,.> (Из «Исповеди» Ипполита Терентьева; И.,
330); Впрочем, всё-таки у вас сохранялись остатки
некоторого, когда-то бывшего комфорта; в гостиной,
например, имелась весьма недурная фарфоровая лампа, а на
стене висела превосходная большая гравюра дрезденской
Мадонны и тут же напротив, на другой стене, дорогая
фотография, в огромном размере, литых бронзовых
ворот флорентийского собора. В этой же комнате в углу
висел большой киот с старинными фамильными
образами, из которых на одном (всех святых) была большая
вызолоченная серебряная риза, та самая, которую хотели
закладывать, а на другом (на образе божьей матери) —
риза бархатная, вышитая жемчугом. Перед образами
висела лампадка, зажигавшаяся под каждый праздник
(П., 82).
Таким образом, ни субъектная форма речи, ни
присутствие воспринимающего описываемую обстановку
героя (в наших примерах — Раскольникова, Алеши Карама-
142

зова, Ивана Карамазова) не влияют на синтаксис данных
контекстов: в них устойчиво сохраняются черты
синтаксиса, «обязательного» для объектных, информативных описа-
саний, и отсутствуют, как правило, черты синтаксиса
изобразительного. «Точка зрения» воспринимающего
описываемую обстановку персонажа передается
модально-лексическими средствами (справа, слева; куда-то, как-то,
какой-то, как бы, как будто; вероятно, очевидно, должно
быть, стало быть и т. п.), самим содержанием контекста
(ср.: «Дача Лебедева была небольшая, но удобная и даже
красивая <...> Расслабленному, тоскующему и разбитому
телом князю дача очень понравилась». И., 196). Иногда
даже — сопровождающие описание пояснения, несмотря на
присутствие «осматривающего»* обстановку героя,
отражают одновременно также и позицию некоего построннего
наблюдателя — ср., например, описание каморки Рас-
кольникова с заранее объявленной позиции самого Рас-
кольникова («Проснулся он желчный, раздражительный,
злой и с ненавистью посмотрел на свою каморку»): <...)
Было три старых стула, не совсем исправных, крашеный
стол в углу, на котором лежало несколько тетрадей и
книг; уже по тому одному, как они были запылены,
видно было, что до них давно уже не касалась ничья рука
<...> (П.ин., 25). к
Нормативно-коммуникативный, сухо-осведомительный
характер синтаксиса, свойственный
предметно-описательным фрагментам текстов Достоевского, наглядно
иллюстрируется примером следующего отрывка из
романа «Идиот»:
Подходя к перекрестку Гороховой и Садовой, он сам
удивился своему необыкновенному волнению; он и не
ожидал, что у него с такою болью будет биться сердце.
Один дом, вероятно по своей особенной физиономии,
еще издали стал привлекать его внимание, и князь
помнил потом, что сказал себе: «Это, наверно, тот самый
дом». С необыкновенным любопытством подходил он
проверить свою догадку; он чувствовал, что ему почему-то
будет особенно неприятно, если он угадал. Дом этот был
большой, мрачный, в три этажа, без всякой архитектуры,
цвету грязно-зеленого. Некоторые, очень, впрочем,
немногие дома в этом роде, выстроенные в конце прошлого
столетия, уцелели именно в этих улицах Петербурга <...>
(170).
из

В этом отрывке, как видим, экспрессивные фразы с
инверсией ремы, символизирующие волнение князя
Мышкина («Один дом, вероятно по своей особенной
физиономии, еще издали стал привлекать его внимание <...>»;
«С необыкновенным любопытством подходил он
проверить свою догадку <...>»), сменяются «спокойными»
фразами с нормальным порядком слов — как только рассказ
о приближении князя к дому Рогожина переключается
на обрисовку самого дома.
Неизобразительность синтаксиса, отмеченная нами в
качестве характерной черты описательных контекстов
произведений Достоевского, не может, разумеется,
свидетельствовать о «нехудожественности» описаний
Достоевского. Глубоко эстетически значимы, в частности, сами
реалии, лаконично названные в описательном контексте
(ср., хотя бы, в приведенных выше примерах ^поминание
в общих перечнях предметов обстановки—«синенькой
скатерти» в комнате Сони, «скатерти с розовыми
разводами» в избе Смердякова, «скатерти ослепительной
белизны» в салоне Марьи Александровны). О вниманий.
Достоевского к подробностям обыденной жизни
свидетельствует такое известное его высказывание: «Всегда
говорят, что действительность скучна, однообразна; чтобы
развлечь себя, прибегают к искусству, к фантазии,
читают романы. Для меня, напротив: что может быть
фантастичнее и неожиданнее действительности? Что может
быть даже невероятнее иногда действительности?
Никогда романисту не представить таких невозможностей, как
те, которые действительность представляет нам каждый
день тысячами, в виде самых обыкновенных
вещей» («Дневник писателя», 1876 —Т. XI, 234).
Примечательны также, например, слова Версидова,
обращенные к Аркадию: «Не забывай мелочей, главное — не
забывай мелочей, чем мельче черта, тем иногда она
важнее» (П., 223). Признание той исключительной роли,
которую играют бытовые детали в художественном
воспроизведении действительности, было частью эстетической
концепции Достоевского. Необходимо поэтому иметь в
виду, что «сухость» внешней формы описания,
свойственная текстам Достоевского, часто таит в себе скрытую силу
экспрессии, контрастно взаимодействуя с другими
элементами поэтики данного произведения — что выявляется н^
ж

уровне содержания всего произведения и выходит,
естественно, за рамки задач настоящего исследования.
Еще более лаконичны и еще менее самостоятельны
в текстах Достоевского вкрапления пейзажных зарисовок.
«В пейзажных зарисовках у писателя совершенно
очевидна тенденция убрать излишние аксессуары внешней
обстановки и дать только необходимое в „декорации"»,—
пишет Н. М. Чирков19. Говоря о роли пейзажа в поэтической
системе Достоевского, исследователи его творчества
указывают на идейно-психологические и композиционные
функции пейзажа в произведениях писателя, а также на его
символическое значение20. Если иметь в виду собственно
описательные по своей синтаксической форме отрезки,
рисующие в произведениях Достоевского пейзаж, то такие
отрезки невелики по объему, немногочисленны и как бы
рассеяны по текстам его произведений, не занимая в них
обособленных компактных мест. Вот несколько типичных
для манеры Достоевского таких контекстов, втиснутых в
виде скупых вставок в повествовательную канву: в них
лишь беглыми штрихами обрисовывается тот пейзаж, на
фоне которого действуют персонажи:
Князь вышел и направился машинально куда глаза
глядят. В начале лета в Петербурге случаются иногда
прелестные дни — светлые, жаркие, тихие. Как нарочно, этот
день был одним из таких редких дней. Несколько времени
князь бродил без цели (И., 186) ; Вчерашний дождь
перестал совсем, но было мокро, сыро и ветрено. Низкие
мутные разорванные облака быстро неслись по холодному небу;
деревья густо и перекатно шумели вершинами и скрипели
на корнях своих; очень было грустное утро.II Гаганов с
Маврикием Николаевичем прибыли на место в щегольском
шарабане парой <.. .> Почти в ту же минуту явились и
Чиколай Всеволодович с Кирилловым <...> (В., 223);
Я припоминаю в то утро погоду: был холодный и ясный,
но ветреный сентябрьский день; пред зашедшим за
дорогу Андреем Антоновичем расстилался суровый пейзаж
обнаженного поля с давно уже убранным хлебом; завывав-
19 Чирков Я. M. Указ. соч., с. 92.
20 См., например: Гроссман Л. Л. Достоевский — художник, с. 411;
Чирков ff. M. Указ. соч., с. 83—144; Евнин Ф. И, «Живопись»
Достоевского.—Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1959, т. XVIII, вып. 2,
çf 131-14S.
145

ший ветер колыхал какие-нибудь жалкие остатки
умиравших желтых цветочков... (Б., 341); Это было очень
мрачное место в конце ставрогинского парка. Я потом
нарочно ходил туда посмотреть; как, должно быть, казалось
оно угрюмым в тот суровый осенний вечер. Тут начинался
старый заказной лес; огромные вековые сосны мрачными и
неясными пятнами обозначались во мраке. Мрак был
такой, что в двух шагах почти нельзя было рассмотреть друг
друга, но Петр Степанович, Липутин, а потом Эркель
принесли с собою фонари (Б., 456),
Наряду с подобными объектно-описательными
пейзажными миниатюрами встречаем в текстах Достоевского
пейзажные зарисовки, окрашенные субъектным
отношением воспринимающего их персонажа. В этих случаях
характерные черты описательного синтаксиса
(перечисления, именные синтагмы с определениями и др.)> лишенные
контекстной и, часто, коммуникативно-синтаксической
самостоятельности, оказываются включенными в
синтаксические построения, организованные по принципу
повествования или выражения мыслительно-эмоциональной
деятельности. Синтаксис таких смешанных контекстов
обычно — экспрессивно-изобразительный, его символический
смысл направлен на раскрытие переживаний, настроений
героев, их отношения к описываемому. Вот, например,
тематически близкие между собой контексты, содержащие
изображение берега Иртыша «глазами» каторжника.
В обоих приводимых ниже случаях испытываемому героем
состоянию тоски и уныния гармонируют медлительно
развертывающиеся повествовательные фразы с повторами,
с элементами параллелизма:
Раскольников вышел из сарая на самый берег, сел на
складенные у сарая бревна и стал глядеть на широкую и
пустынную реку. С высокого берега открывалась широкая
окрестность. С дальнего другого берега чуть слышно
доносилась песня. Там, в облитой солнцем необозримой степи,
чуть приметными точками чернелись кочевые юрты. Там
была свобода и жили другие люди, совсем не похожие на
здешних, там как бы самое время остановилось, точно не
прошли еще века Авраама и стад его. Раскольников сидел,
смотрел неподвижно, не отрываясь <...> (П. и н., 421); На
берегу же можно было забыться: смотришь, бывало, в этот
необъятный, пустынный простор, точно заключенный из
окна своей тюрьмы на свободу. Все для меня было тут до-
146

рого и мило: и яркое горячее солнце на бездонном синем
небе, и далекая песня киргиза, приносившаяся с
киргизского берега. Всматриваешься долго и разлядишь наконец
какую-нибудь бедную, обкуренную юрту какого-нибудь бай-
гуша; разглядишь дымок у юрты, киргизку, которая о
чем-то там хлопочет с своими двумя баранами. Всё это
бедно и дико, но свободно. Разглядишь какую-нибудь
птицу в синем, прозрачном воздухе и долго, упорно следишь
за ее полетом: вой она всполоснулась над водой, вон
исчезла в синеве, вон опять показалась чуть мелькающей
точкой... Даже бедный, чахлый цветок, который я нашел рано
весною в расселине каменистого берега, и тот как-то
болезненно остановил мое внимание (3. из М. д., 178).
В следующем отрывке, извлеченном из контекста
рассуждающего типа, обилие перечисляемых описательных
синтагм с навязчивым повтором местоимения
выразительно оформляет передаваемое содержанием текста
сатирически-негативное отношение самого Достоевского к
обуржуазившемуся Лондону:
В Лондоне хоть и так же, но зато какие широкие,
подавляющие картины! Даже наружно какая разница с
Парижем. Этот день и ночь суетящийся и необъятный, как
море, город, визг и вой машин, эти чугунки, проложенные
поверх домов (а вскоре и под домами), эта смелость
предприимчивости, этот кажущийся) беспорядок, который в
сущности есть буржуазный порядок в высочайшей степени,
эта отравленная Темза, этот] воздух^ пропитанный
каменным углем, эти великолепные скверы и парки, эти
страшные углы города, как Вайтчапель, с его полуголым, диким
и голодным населением. Сити с своими миллионами и
всемирной торговлей, кристальный дворец, всемирная
выставка... (3. з., 69).
Вот также — пейзажи, рисуемые мысленным
воображением героя — близкие по своей форме к рассуждениям; их
эмоциональная окрашенность создается ритмизующими
синтаксическими средствами — разными в каждом
отрывке:
<...) Я люблю, как поют под шарманку в холодный,
темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у
всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще
лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру,
знаете? а сквозь него фонари с газом блистают... (П. и н.,
121); Я люблю мартовское солнце в Петербурге, особенно
147

закат, разумеется* в ясный, морозный вечер. Вся улица
вдруг блеснет, облитая ярким светом. Все дома как будто
вдруг засверкают. Серые, желтые и грязно-зеленые цвета
их потеряют на миг всю свою угрюмость; как будто на
душе прояснеет, кад будто вздрогнешь или кто-то
подтолкнет тебя локтем. Новый взгляд, новые мысли...
Удивительно, что может сделать один луч солнца с душой человека!
(У. и о., 169).
Вот — повествовательно-описательные ■ 'контексты,, в
которых несомненное впечатление созвучия между
рисуемым пейзажем и душевным состоянием героя создается
сочетанием разных приемов экспрессивного синтаксиса —
таких как параллелизм строения фраз, повторы,
перечисления, обособления:
Склонившись над водою, машинально смотрел он на
последний, розовый отблеск заката, на ряд домов,
темневших в сгущавшихся сумерках, на одно отдаленное окошко,
где-то в мансарде, по левой набережной, блиставшее, точно
в пламени, от последнего солнечного луча, ударившего в
него на мгновение, на темневшую воду канавы и, казалось,
со вниманием всматривался в эту воду (П. и н., 131);
Молочный, густой туман лежал над городом. Свидригайлов
пошел по.скользкой, грязной деревянной мостовой, по
направлению к Малой Неве. Ему мерещились высоко
поднявшаяся за ночь вода Малой Невы, Петровский остров,
мокрые дорожки, мокрая трава, мокрые деревья и кусты и,
наконец, тот самый куст... С досадой стал он рассматривать
дома, чтобы думать о чем-нибудь другом. Ни прохожего,
ни извозчика не встречалось по проспекту. Уныло и грязно
смотрели ярко-желтые деревянные домики с закрытыми
ставнями. Холод и сырость прохватывали всё его тело, и
его стало знобить (П. и н., 394).
Исключителен, на наш взгляд,
эмоционально-изобразительный эффект следующего отрывка из «Братьев
Карамазовых», в котором динамичное описание ночного пейзажа
обрамлено фразами, повествующими о действиях героя,
что придает отрывку смысловую и композиционную
завершенность.
Он не остановился и на крылечке, но быстро сошел
вниз. Полная восторгом душа его жаждала свободы, места,
широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся
небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита до
горизонта двоился еще неясный Млечный Путь. Свежая и ти-
148

хая до неподвижности ночь облегла землю. Белые башни
и золотые главы собора сверкали на яхонтовом небе.
Осенние роскошные цветы в клумбах около дома заснули до
утра. Тишина земная как бы сливалась с небесною,
тайна земная соприкасалась со звездною... Алеша стоял,
смогрел и вдруг как подкошенный повергся на землю
(Б. К., XIV, 328).
Очевиден музыкальный характер отрывка. Все фразы,
составляющие эту словесную картину, охвачены одной
общей ©однообразной мелодией; средняя, описательная
часть отрывка отчетливо ритмизована благодаря
синтаксическому параллелизму соседствующих фраз. Картина
природы и «душа» персонажа представлены здесь в их
гармонической цельности21.
Синтаксис пейзажных фрагментов в текстах
Достоевского, следовательно,— либо описательно-коммуникативен
(описание направлено только на описываемый объект),
либо экспрессивно-изобразителен (экспрессивность
описания направлена на изображение психического состояния
«присутствующего» персонажа), при этом в последнем
случае обычно перец нами не чистые формулы
синтаксиса, свойственного описанию, а синтаксические
построения смешанных композиционно-синтаксических форм.
Такой, например, чисто описательный набросок (он
принадлежит самому Достоевскому—публицисту),
изобразительным центром которого является сам пейзаж,— мало
характерен для художественных текстов Достоевского:
«Вот, например, эти две березки в пейзаже г. Куинджи
(«Вид на Валааме»): на первом плане болото и болотная
поросль, на заднем — лес; оттуда — туча не туча, но мгла,
сырость; сыростью вас как будто проницает всего, вы
почти ее чувствуете, и на средине, между лесом и вами, две
белые березки, яркие, твердые — самая сильная точка в
картине. Ну, что тут особенного? Что тут характерного,
а между тем, как это хорошо!..» (XI, 72).
Gp. поэтическую характеристику «воздушности языка» этого
отрывка, принадлежащую Л. П. Гроссману: «Ритм коротких и
спокойно чередующихся фраз, не разросшихся в сложную
композицию периодов, какою-то легкой постулью, почти надземным
лётом проносит эти ночные впечатления взволнованного отрока,
как бы раскрывая в своем гармоническом ходе музыку
движущихся светил». Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому.
М.~ Пг., ГИЗ, 1922, с. 81.
149

Портретная «живопись» Достоевского имеет —- в
рассматриваемом нами аспекте — определенные черты
сходства с другими, рассмотренными выше, типами
описательных контекстов и в то же время определенным образом
отличается от них. Основу отрезков, содержащих
описание внешности персонажей, составляют описательные
синтаксические построения с именными или глагольными
(в формах описательного имперфекта) предикатами —
типа «Это был человек... лет, ...роста..., стгроседью...»,
«Лицо его было...», «Глаза его смотрели смело...», «Одет он
был...» и т. п. Так же как и описания предметов, портретные
зарисовки характеризуются, по сравнению с описаниями
пейзажа, относительно большей контекстной
самостоятельностью; вместе с тем контексты, описывающие портреты,
подобно контекстам-пейзажам и в отличие от контекстов,
описывающих «неодушевленные» предметы,— часто
включают в себя элементы изобразительно-аксдрессивного
синтаксиса.
Вот — лишенные форм изобразительного синтаксиса
объектные, «авторские» портреты — фиксирующие
внешность героя в данный момент или описывающие ее
постоянные черты, рисующие его облик «застывшим» или
подвижным:
Это был человек лет пятидесяти, росту повыше
среднего, дородный, с широкими и крутыми плечами, что
придавало ему несколько сутуловатый вид. Был он
щегольски и комфортно одет и смотрел осанистым барином. В
руках его была красивая трость, которок) он постукивал,
с каждым шагом, по тротуару, а руки были в свежих
перчатках. Широкое, скуластое лицо его было довольно
приятно, и цвет лица был свежий, не петербургский. Волосы
его, очень еще густые, были совсем белокурые и чуть-чуть
разве с проседью, а широкая, густая борода,
спускавшаяся лопатой, была еще светлее головных волос. Глаза его
были голубые и смотрели холодно, пристально и
вдумчиво; губы алые. Вообще это был отлично сохранившийся
человек и казавшийся гораздо моложе своих лет (П. и н.,
188); Зосимов был высокий и жирный человек, с
одутловатым и бесцветно-бледным, гладковыбритым лицом,
с белобрысыми прямыми волосами, в очках и с большим
золотым перстнем на припухшем от жиру пальце. Было
ему лет двадцать семь. Одет он был в широком
щегольском легком пальто, в светлых летних брюках, и вообще
150

все было на нем широко, щегольское и с иголочки; белье
безукоризненное, цепь к часам массивная (П. и н., 103);
Один из них был небольшого роста, лет двадцати семи,
курчавый и почти черноволосый, с серыми маленькими,
но огненными глазами. Нос его был широк и сплюснут,
лицо скуластое; тонкие губы беспрерывно складывались
в какую-то наглую, насмешливую и даже злую улыбку;
но лоб его был высок и хорошо сформирован и
скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица (И., 5);
Обладатель плаща с капюшоном был молодой человек,
тоже лет двадцати шести или двадцати семи, роста
немного повыше среднего, очень белокур, густоволос, со
впалыми щеками и с легонькою, востренькою, почти
совершенно белою бородкой. Глаза его были большие,
голубые и пристальные <...> (И., 6).
Портретным зарисовкам Достоевского, по сравнению с
его же описаниями неодушевленных вещей (домов,
интерьеров), свойственна большая полнокровность:
специальное подчеркивание индивидуальных черт лица,
детализация обрисовки костюма и т. п. — что, соответственно,
находит отражение в большей степени синтаксической
распространенности основных описательных портретных
формул. Например:
Варвара Ардалионовна была девица лет двадцати трех,
среднего роста, довольно худощавая, с лицом не то что бы
очень красивым, но заключавшим в себе тайну нравиться
без красоты и до страсти привлекать к себе. Она была
очень похожа на мать, даже одета была почти так же, как
мать, от полного нежелания наряжаться. Взгляд ее серых
глаз подчас мог быть очень весел и ласков, если бы не
бывал всего чаще серьезен и задумчив, иногда слитком даже,
особенно в последнее время (И., 77) ; На нем был довольно
широкий и толстый плащ без рукавов и с огромным
капюшоном, точь-в-точь как употребляют часто дорожные, по
зимам, где-нибудь далеко за границей, в Швейцарии или,
например, в Северной Италии, не рассчитывая, конечно,
при этом на такие концы по дороге, как от Эйдткунена до
Петербурга (И., 6) ; Одет был этот господин в темное,
весьма плохое, какое-то нанковое пальто, заштопанное· и в
пятнах. Панталоны на нем были чрезвычайно какие-то
светлые, такие, что никто давно и не носит, клетчатые и из
очень тоненькой какой-то материи, смятые снизу и сбив-
щиеся оттого наверх, точно оц из них, как маленький маль-
151

чик, вырос (Б. К., XIV, 181): Одет он был в какой-то
коричневый пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже
поношенный, сшитый примерно еще третьего года и совершен*
но уже вышедший из моды, так что из светских
достаточных людей таких уже два года никто не но-
сил. Белье, длинный галстук в виде шарфа, все было так,
как и у всех шиковатых джентльменов, но белье, если
вглядеться ближе, было грязновато, а широкий шарф очень
потерт. Клетчатые панталоны гостя сидели превосходно,
но были опять-таки слишком светлы и как-то слишком
узки, как теперь уже перестали носить, равно как и
мягкая белая пуховая шляпа, которую уже слишком не по
сезону притащил с собою гость (Б. К., XV, 70).
Иногда описание внешности персонажа
непосредственно переходит в повествование о нем: Это был человек
большого роста, белый, сытый <...> с белокурыми жидкими
волосами, лет тридцати трех и, пожалуй, даже с красивыми
чертами лица. Он вышел в отставку полковником <...)
(Б., 223),
Но чаще в текстах Достоевского продолжением
портретного описания персонажа оказывается его
характеристика — описание общих свойств его личности.
Синтаксически такой переход выражается обычно в смене именных
предикатов глагольными — в формах описательного
имперфекта, описательного настоящего, описательного
будущего, ср.:
Наружность его была выразительная — высокий,
худой, всегда худо выбритый, черноволосый. Иногда он
буянил и слыл за силача <...> Пить он мог до бесконечности,
по мог и совсем не пить; иногда проказил даже
непозволительно, но мог и совсем не проказить. Разумихин был еще
тем замечателен, что <...> (П. и н., 44); Это был еще
довольно молодой человек, лет под тридцать, скромно, но
изящно одетый, с приятными, но как-то слишком уж
солидными манерами. Темно-русая бородка обозначала в
нем человека не с служебными занятиями. Он умел
разговаривать умно и интересно, но чаще бывал молчалив.
Вообще он производил впечатление даже приятное (И.,
77); Манера его была медленная, как будто вялая,и в то
же время изученно-развязная; претензия, впрочем,
усиленно-скрываемая, проглядывала поминутно. Все, его
знавшие, находили его человеком тяжелым, но говорили,
что свое дело знает (Ц. и н.? 103) *
m

Вот также omtcaiejibHbîe контексты, в Которых
Портрет и характеристика героев перемежаются:
Лицо его было приятное, сложение крепкое, рост
довольно высокий. Во взгляде его случалась странная
неподвижность: подобно всем очень рассеянным людям, он
глядел на вас иногда в упор и подолгу, а между тем совсем
вас не видел. Был он молчалив и несколько неловок, но
бывало,— впрочем не иначе как с кем-нибудь один на
один,—что он вдруг станет ужасно разговорчив, порывист,
смешлив, смеясь бог знает иногда чему. Но' одушевление
его столь же быстро и вдруг погасало, как быстро и вдруг
нарождалось. Был он одет хорошо и даже изысканно <...>
(Б. К., XIV, 32) ; Нина Александровна казалась лет
пятидесяти, с худым, осунувшимся лицом и с сильною чернотой
под глазами. Вид ее был болезненный и несколько
скорбный, но лицо и взгляд ее были довольно приятны; с
первых слов заявлялся характер серьезный и полный
истинного достоинства. Несмотря на прискорбный вид, в ней
предчувствовалась твердость и даже решимость. Одета она
была чрезвычайно скромно, в чем-то темном, и совсем
по-старушечьи, но приемы ее, разговор, вся манера
изобличали женщину, видавшую и лучшее общество (И., 77).
Собственно характеристика героя, как самостоятельный
тиг^ контекста может, в принципе, в формах своего
синтаксического выражения выходить за рамки синтаксиса,
свойственного описанию, и строиться в более свободных
формах рассуждающей речи —ср., например: Даше сам
генерал Иван Федорович, человек происхождения темного,
был бесспорно и с уважением принят везде. Уважения он
и заслуживал, во-первых, как человек богатый и «не
последний» и, во-вторых, как человек вполне порядочный,
хотя и недалекий. Но некоторая тупость ума, кажется, есть
почти необходимое качество если не всякого деятеля, то
по крайней мере всякого серьезного наживателя денег.
Наконец, генерал имел манеры порядочные, был скромен,
умел молчать и в то же время не давать наступать себе на
ногу,— и не по одному своему генеральству, а и как чесг-
ный и благородный человек (И., 270—271); Мне двадцать
седьмой год, а ведь я знаю, что я как ребенок. Я не имею
права выражать мою мысль, я это давно говорил <...>
Я всегда боюсь моим смешным видом скомпрометировать
мысль и главную идею* < ... > Я знаю, что мне лучше
сидеть и молчать. Когда я упрусь и замолчу, f о даже очень
153

благоразумным кажусь <...> (Слова князя Мышкина; И.,
457-458).
Наше внимание будет в дальнейшем сосредоточено на
относительно чистых разновидностях словесных портретов
героев Достоевского. Если в текстах пейзажных зарисовок
средства синтаксической изобразительности играют
определенную роль в создании настроения, соответствующего
душевному состоянию «вписанного» в данный пейзаж
персонажа, то в текстах-портретах такими средствами
выражается то или иное отношение «зрителя» к персонажу,
чей портрет рисуется, и к отдельным деталям его
внешности.
Отношение к персонажу, та или иная оценка его
внешнего вида — могут быть, естественно, выражены и не
синтаксическими средствами, а чисто «содержательно» —
прямыми значениями слов, входящих в контекст
портретного описания и организованных синтаксически
любым образом, ср.: Это было худенькое, совсем худенькое
и бледное личико, довольно неправильное, какое-то
востренькое, с востреньким маленьким носом и подбородком,
Ее даже нельзя было назвать и хорошенькою, но зато
голубые глаза ее были такие ясные, и, когда оживлялись
они, выражение лица ее становилось такое доброе и
простодушное, что невольно привлекало к ней (П. и н., 183);
Щеки ее были очень худы, даже ввалились, а на лбу
сильно начинали скопляться морщинки, но около глаз их еще
не было, и глаза, довольно большие и открытые, сияли
всегда тихим и спокойным светом, который меня привлек
к ней с самого первого дня. Любил я тоже, что в лице ее
вовсе не было ничего такого грустного или ущемленного
(П., 83); <...> Человек он был собою видный, осанистый,
росту высокого, немного лыс <...> Одевался широко и
изящно <...> На его пухлые, белые руки хотелось заглядеться
(И., 127) ; Лицо его, весьма свежее и даже красивое, и
без того казалось моложе своих сорока пяти лет <...> Если
же и было что-нибудь в этой довольно красивой и
солидной физиономии действительно неприятное и
отталкивающее, то происходило уж от других причин (П. и н.,
114); Прекрасные темные глаза его смотрели несколько
сурово, даже и когда он был совсем спокоен. Но
решительный взгляд его именно отталкивал потому, что как-то
чувствовалось почему-то, что решимость эта ему слишком
недорого стоила (П., 154).
154

Ср. также, например, портретное описание Кармазино-
ва, в котором благодаря обилию уменьшительных слов
изображаемый персонаж предстает в резко-ироническом
освещении: Это был очень невысокий, чопорный старичок,
лет, впрочем, не более пятидесяти пяти, с довольно
румяным личиком, с густыми седенькими локончиками,
выбившимися из-под круглой цилиндрической шляпы и
завившимися около чистеньких, розовеньких, маленьких
ушков его. Чистенькое личико его было не совсем
красиво, с тонкими, длинными, хитро сложенными губами,
с несколько мясистым носом и с востренькими, умными,
маленькими глазками. Он был одет как-то ветхо <...) Но
по крайней мере все мелкие вещицы его костюма: запо-
ночки, воротнички, пуговки, черепаховый лорнет на
черной тоненькой ленточке, перстенек непременно были
такие же, как и у людей безукоризненно хорошего тона.
Я уверен, что летом он ходит непременно в каких-нибудь
цветных прюнелевых ботиночках с перламутровыми
пуговками сбоку (Б., 70—71).
Синтаксис портретных текстов Достоевского, несущий
ту или иную оценку изображаемой личности с позиции
«зрителя», экспрессивен.
Перед нами — два описания «фотографического
портрета» Настасьи Филипповны, который рассматривает в
обоих случаях один и тот же порсонаж — князь Мышкин:
— Так это Настасья Филип- це и поразившее его давеча (...)
повна? — промолвил он, внима- Это необыкновенное по своей
тельно и любопытно поглядев красоте и еще по чему-то лицо
на портрет.— Удивительно хо- сильнее еще поразило его те-
роша!— прибавил он тотчас же перь. Как будто необъятная гор-
с жаром. На портрете была дость и презрение, почти нена-
изображена действительно нео- висть, были в этом лице, и в то
быкновенной красоты женщина, же самое время что-то доверчи-
Она была сфотографирована в вое, что-то удивительно просто-
черном шелковом платье, чрез- душное; эти два контраста воз-
вычайно простого и изящного буждали как будто даже какое-
фасона; волосы, по-видимому то сострадание при взгляде на
темно-русые, были убраны про- эти черты. Эта ослепляющая
сто, по-домашнему; глаза тем- красота была даже невыносима,
ные, глубокие, лоб задумчивый; красота бледного лица, чуть не
выражение лица страстное и впалых щек и горевших глаз;
как бы высокомерное. Она была странная красота! Князь смот-
несколько худа лицом, может рел с минуту, потом вдруг спо-
быть, и бледна... (И., 27). хватился, огляделся кругом, пос-
Ему как бы хотелось разгадать пешно приблизил портрет к гу-»
что-то скрывавшееся в этом ли- бам и поцеловал его (И,, 68).
155

В первом случае описание внешности Настасьи
Филипповны, как видим, выдержано в строгих формах
объектно-описательного синтаксиса: во втором же —
инверсивная фраза («Как будто необъятная гордость и
презрение, почти ненависть были в этом лице <...>», повторы,
восклицание, соответственная эмоциональная интонация
отрывка передают волнение созерцающего портрет героя.
Попутно отметим такую примечательную черту многих,
отражающих позицию «зрителя», портретов Достоевского,
не имеющую прямого выражения в синтаксисе, но важную
в смысле трактовки этой позиции: содержащееся в
описывающем портрет контексте то или иное впечатление от
рисуемого персонажа чаще всего представлено нерасчле-
ненно исходящим и от того конкретного героя, который
«смотрит» на этого персонажа, и от некоего обобщенного
наблюдателя, который смотрит и оценивает «за героя»
(«Примысливание» зрителя, оценивающего
происходящее как бы со стороны, очевидно, является одной из
общих стилевых примет творчества Достоевского. Об этом
свидетельствует, в частности, следующая характерная
исходящая от «автора» оговорка: «Одно только можно было
бы заключить постороннему наблюдателю, если бы
таковой тут случился: что, судя по всем вышесказанным,
хотя и немногим данным, князь все-таки успел оставить в
доме Епанчиных особенное впечатление <...>». И., 150.
Курсив мой.— Е, #.). Специфическая позиция
невидимого наблюдателя ощущается и тогда, когда конкретный
«зритель» не назван. В следующих двух, например,
портретных описаниях — Мити Карамазова, на которого
никто «не смотрит», и Свидригайлова, на которого
«пристально уставился» Раскольников, выражено впечатление
некоего постороннего зрителя — впечатление
загадочности (оно создается благодаря неопределенным
местоимениям и наречиям, вводно-модальному слову по-видимому) :
Дмитрий Федорович, двадцативосьмилетний молодой
человек, среднего роста и приятного лица, казался, однако
же, гораздо старее своих лет. Был он мускулист, и в нем
можно было угадывать значительную физическую силу,
тем не менее в лице его выражалось как бы нечто
болезненное. Лицо его было худощаво, щеки ввалились, цвет же
их отливал какою-то нездоровою желтизной. Довольно
большие темные глаза навыкате смотрели хотя,
по-видимому, и с твердым упорством, но как-то неопределенно.
156

Даже когда он волновался и говорил с раздражением,
взгляд его как бы це повиновался его внутреннему
настроению и выражал что-то другое, иногда совсем не
соответствующее настоящей минуте (Б. К., XIV, 63) ;
Раскольников опустил правый локоть на стол, подпер пальцами
правой руки снизу свой подбородок и пристально
уставился на Свидригайлова. Он рассматривал с минуту его лицо,
которое всегда его поражало и прежде. Это было какое-
то странное лицо, похожее как бы на маску: белое,
румяное, с румяными, алыми губами, с светло-белокурою
бородой и с довольно еще густыми белокурыми волосами.
Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то
слишком тяжел и неподвижен. Что-то было ужасно
неприятное в этом красивом и чрезвычайно моложавом, судя
по летам, лице. Одежда Свидригайлова была щегольская,
летняя, легкая, в особенности щеголял он бельем. На
пальце был огромный перстень с дорогим камнем (П. и
н.., 357—358) (Такое же впечатление нераскрытое™
производит, например, портретное описание Порфирия
Петровича, см.: П. и н., 192),
Говоря о выраженной во многих портретных
контекстах Достоевского оценке, вряд ли можно считать,
следовательно, автором этой оценки лишь конкретного —
присутствующего — персонажа — субъекта: вместе с ним и
как бы «за» него смотрит и оценивает кто-то другой,
внешний.
Вот — фрагменты двух портретных описаний — Гру-
шеньки и Дуни Раскольниковой, содержащие
экспрессивно выраженное (посредством восклицательных фраз и
повторов, эмоциональной интонации) восхищение
красотой и обаянием каждой из героинь:
<...> Пред ним стояло, казалось бы, самое обыкновенное
и простое существо на взгляд, — добрая, милая женщина,
положим красивая, но так похожая на всех других
красивых, но «обыкновенных» окенщин! Правда, хороша она
была очень, очень даже,— русская красота, так многими
до страсти любимая. Это была довольно высокого роста
женщина, несколько пониже, однако, Катерины
Ивановны <...> полная, с мягкими, как бы неслышными даже
движениями тела, как бы тоже изнеженными до какой-то
особенной слащавой выделки, как и голос ее (В. К., XIV,
136); Авдотья Романовна была замечательно хороша
собою — высокая, удивительно стройная, сильная, самоуве-
157

ренная, что высказывалось во всяком жесте ее и что,
впрочем, нисколько не отнимало у ее движений мягкости и
грациозности. Лицом она была похожа на брата, но ее
даже можно было назвать красавицей. Волосы у нее были
темно-русые, немного светлей, чем у брата; глаза почти
черные, сверкающие, гордые и в то же время иногда, ми-
путами, необыкновенно добрые <...> Рот у ней был
немного мал, нижняя же губка, свежая и алая, чуть-чуть
выдавалась вперед, вместе с подбородком,— единственная
неправильность в этом прекрасном лице <...> Выражение
лица ее всегда было более серьезное, чем веселое,
вдумчивое; зато как же шла улыбка к этому лицу, как же шел
к ней смех, веселый, молодой, беззаветный! (IL и н., 157).
По-видимому, заключенная в этих контекстах
экспрессивная оценка не принадлежит, соответственно, только
Алеше Карамазову и Разумихину. Примечательно даже,
что в начале первого из приведенных контекстов,
рассказывающего о появлении Грушеньки формами
несобственно-прямой речи Алеши, эта субъектная форма речи
заменяется объектной, как только начинается описание
внешнего облика Грушеньки, ср.: Поднялась портьера, и...
сама Грушенька, смеясь и радуясь, подошла к столу.
В Алеше как будто что перевернулось. Он приковался к ней
взглядом, глаз отвести не мог. Вот она, эта ужасная
женщина — «зверь», как полчаса назад вырвалось про née y
брата Ивана. И однако же, пред ним стояло, казалось бы,
самое обыкновенное и простое существо <...>.
В следующей группе фрагментов портретных
контекстов нарочитым повтором слов и оборотов создаются
разные оттенки иронически-осуждающего отношения к
изображаемым персонажам, разоблачается их неискренность,
стремление скрыть свою сущность за «маской»:
Уто был очень красивый молодой человек, тоже лет
двадцати восьми, стройный блондин, средневысокого роста,
с маленькою, наполеоновскою бородкой, с умным и очень
красивым лицом. Только улыбка его, при всей ее
любезности, оыла что-то уж слишком тонка; зубы выставлялись
при этом что-то уж слишком жемчужно-ровно; взгляд,
несмотря на всю веселость и видимое простодушие его,
оыл что-то уж слишком пристален и испытующ (И., 21);
Все платье его было только что от портного, и все было
хорошо, кроме разве того только, что все было слишком
новое и слишком обличало известную цель. Даже щегольская,
158

новехонькая круглая шляпа об этой цели
свидетельствовала: Петр Петрович как-то уж слишком почтительно с
ней обращался и слишком осторожно держал ее в руках.
Даже прелестная пара сиреневых, настоящих жувенев-
ских, перчаток свидетельствовала то же самое, хотя бы тем
одним, что их не надевали, а только носили в руках для
параду (П. и н., 113—114); <,..> Волосы его были что-то уж
очень черны, светлые глаза его что-то уж очень спокойны
й ясны, цвет лица что-то уж очень нежен и бел, румянец
что-то уж слишком ярок и чист, зубы как Жемчужины,
губы как коралловые,— казалось бы, писаный красавец^ а в
то же время как будто и отвратителен <...> (В., 37).
Ср. также применение приема повтора противительных
конструкций при изображении дисгармоничности,
обманчивости внешнего облика Петра Верховенского: Никто не
скажет, что он дурен собой, но лицо его никому не
нравится. Голова его удлинена к затылку и как бы сплюснута с
боков, так что лицо его кажется вострым. Лоб его высок и
узок, но черты лица мелки; глаз вострый, носик
маленький и востренький, губы длинные и тонкие. Выражение
лица словно болезненное, но это только кажется. У него
какая-то сухая складка на щеках и около скул, что
придает ему вид как бы выздоравливающего после тяжелой
болезни. И, однако же, он совершенно здоров, силен и даже
никогда не был болен (В., 143).
Иной способ экспрессивной оценки описываемого в
портретном контексте персонажа находим в редком у
Достоевского «адресованном портрете», выразительным образцом
которого является речь Аркадия, обращенная к Ахмако-
вой. В этом импровизированном портрете-обращении
обязательные портретные формулы внедрены в живую
ткань «устной» речи взволнованного подростка. Фразы,
рисующие внешность героини, перемежаются с фразами-
характеристиками героини и фразами героя о себе;
«нарушенным» оказывается самый порядок обрисовки
внешности героини. Весь этот отрывок насыщен
элементами экспрессивно-разговорного синтаксиса, такими как
восклицания, возгласы, фразы с сегментацией, с
добавлениями, заминками, повторами. Темп речи — стремительно-
быстрый, прерывистый, интонация неровная, с резкими
взлетами. Вот этот портрет: Я как увидел вас, так и ослеп.
Ваш портрет совсем на вас не похож: у вас глаза не
темные, а светлые, и только от длинных ресниц кажутся тем-
159

ными. Вы полны, вы среднего роста, но у вас плотная
полнота, легкая, полнота здоровой деревенской молодки. Да и
лицо у вас совсем деревенское, лицо деревенской
красавицы,— не обижайтесь, ведь это хорошо, это лучше —
круглое, румяное, ясное, смелое, смеющееся и ... застенчивое
лицо\ Право, застенчивое. Застенчивое у Катерины
Николаевны Ахмаковой! Застенчивое и целомудренное, кля-
нусъ\ Больше, чем целомудренное — детское] — вот ваше
лицо! Я все время был поражен и все время спрашивал
себя: та ли это женщина? Я теперь знаю, что вы очень
умны, но ведь сначала я думал, что вы простоваты. У вас
ум веселый, но безо всяких прикрас... Еще я люблю, что с
вас не сходит улыбка: это — мой рай\ Еще люблю ваше
спокойствие, вашу тихость и то, что вы выговариваете
слова плавно, спокойно и почти лениво,— именно эту лени-
востъ люблю. Кажется, подломись под вами мост, вы и
тут что-нибудь плавно и мерно скажете... Я воображал вас
верхом гордости и страстей, а вы все два месяца
говорили со мной, как студент с студентом... Я никогда не
воображал, что у вас такой лоб: он немного низок, как у
статуй, но бел и нежен, как мрамор, под пышными волосами.
У вас грудь высокая, походка легкая, красоты вы
необычайной, а гордости нет никакой. Я ведь только теперь
поверил, все не верил! (П., 202—203).
В отличие от рассмотренных выше неадресованных
портретов, в этом портретном контексте открыто передается
влюбленно-восторженное отношение самого «смотрящего»
персонажа к предмету своего изображения и в то же
время со всей непосредственностью обнаруживается его
душевное состояние21.
Обобщая наши наблюдения, можно сказать, что
синтаксис свойственных Достоевскому портретных зарисовок,
строящийся по обычным нормам словесной портретной
живописи, в одних случаях выполняет только
информативную функцию и остается объектно-описательным;
в других случаях он несет также и оценочную функцию,
выполняемую включенными в данный контекст
элементами экспрессивно-синтаксической изобразительности,
направленной на передачу того или иного отношения к
«портретируемому» лицу.
22 См. интерпретацию этого портрета H. M. Чирковым:
Чирков Н. М. Указ. соч., с. 27—29.
160

Рассуждение
Значительно более многообразны и более свободны, по
сравнению с коммуникативно-обязательным синтаксисом
повествования и описания,— синтаксические формы
рассуждения как типа речи, организованного движением
мысли. Достаточно широка и разветвлена сама
«обязательная» база логизированного языка — не говоря уже о
практически беспредельных возможностях его модально-
экспрессивного варьирования в живом процессе
«рассуждающей» речи. В предлагаемом ниже рассмотрении
особенностей синтаксиса рассуждений в произведениях
Достоевского из соответствующих текстов извлекаются лишь
отдельные звенья рассуждающей речи, сходным образом
синтаксически оформленные. Наш материал охватывает
контексты, главным образом, прямых высказываний
героев, но также и контексты авторской речи (с
повествованием от 3-го лица и от лица рассказчика) ;
привлекаются, в плане сравнения, однотипные тексты из
публицистики Достоевского, которая, как известно, идейно и
стилистически была неразрывно связана с его
искусством22. Кроме контекстов «самостоятельных» рассуждений,
привлекаем к анализу также отрезки, комментирующие
повествование или описание.
В общем характере рассуждающей речи
художественных текстов Достоевского, в ее преимущественной
направленности на внушение, убеждение, воздействие
оказался в полной мере реализованным известный тезис
самого писателя: «В поэзии нужна страсть, нужна ваша
идея *, и непременно указующий перст, страстно
поднятый» 23.
См., например: Десницкий В. А. Публицистика и литература в
«Дневнике писателя» Ф. М. Достоевского (Цитируемое издание,
т. XI, с. XI); см. также: Виноградов В, В. Проблема авторства и
теория стилей. М., «Худ. лит.», 1961, с. 555.
Литературное наследство. Т. 83.,М., «Наука», 1971, с. 610.—О
сознательной установке Достоевского на «внушающую» речь
может свидетельствовать также, например, следующее место из
его статьи, излагающей программу журнала «Время» на
1863 год: «Мы признаемся: нам труднее издавать журнал, чем
кому-нибудь. Мы вносим новую мысль о полнейшей народной
нравственной самостоятельности, мы отстаиваем Русь, наш
корень, наши начала. Мы должны говорить патетически, уверять
и доказывать. Мы должны выказать идеал наш и выказать в
(у Е. А. Иванчикова
161

Формулы логизированной речи — фразы причинно-
следственные, условные, уступительные, изъяснительные
и т. п.— в их чистом, не осложненном экспрессивно
значимыми наслоениями виде, для художественных текстов
Достоевского не ларактерны. Обнаженный костяк
сцеплений таких формул иногда, впрочем, у Достоевского
используется для выполнения определенных
художественно-образных функций. Таково, например, построенное по
типу строго логического умозаключения «рассуждение»
Смердякова — с явной установкой на пародирование
этого типа речи:
Вы переждите, Григорий Васильевич, хотя бы самое
даже малое время-с, и послушайте дальше, потому что я
всего не окончил. Потому в самое то время, как я богом
стану немедленно проклят-с, в самый, тот самый высший
момент-с, я уже стал все равно как бы иноязычником.
и крещение мое с меня снимается и ни во что
вменяется,— так ли хоть это-с? <...> А коли я уж не христианин,
то, значит, я и не солгал мучителям, когда они
спрашивали: «Христианин я или не христианин», ибо я уже был
самим богом совлечен моего христианства, по причине
одного лишь замысла и прежде чем даже слово успел мое
молвить мучителям. А коли я уже разжалован, то каким
же манером и по какой справедливости станут
спрашивать с меня на том свете как с христианина за то, что я
отрекся Христа, тогда как я за помышление только одно,
еще до отречения, был уже крещения моего совлечен?
Коли я уж не христианин, значит, я и не могу от Христа
отрекнуться, ибо не от чего тогда мне и отрекаться будет,
С татарина поганого кто же станет спрашивать, Григорий
Васильевич, хотя бы и в небесах, за то, что он не
христианином родился, и кто же станет его за это наказывать,
рассуждая, что с одного вола двух шкур не дерут. Да и
сам бог вседержитель с татарина если и будет
спрашивать, когда тот помрет, то, полагаю, каким-нибудь самым
малым наказанием {так как нельзя же совсем не
наказать его), рассудив, что ведь неповинен же он в том,
если от поганых родителей поганым на свет произошел.
Не может же господь бог насильно взять татарина и
говорить про него, что и он был христианином? Ведь зна-
полной ясности» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. худож. произв.
Т. XIII. М.-Л., ГИЗ, 1930, с. 509. Курсив мой.— Е. #.)♦
162

чило бы тогда, что господь вседержитель скажет сущую
неправду. А разве мооюет господь вседержитель неба и
земли произнести ложь, хотя бы в одном только каком-
нибудь слове-с? (Б. К, XIV, 119).
Очевидно, что в данном случае именно
синтаксическая форма речи Смердякова играет важную роль в
обрисовке художественного образа этого героя. Ср. реакцию
Федора Павловича на эту речь Смердякова: «Алеша,
Алешка, каково! Ах ты, казуист! Это он был у иезуитов
где-нибудь, Иван. Ах ты, иезуит смердящий, да кто же
тебя научил?» (Там же).
Вот близкий по художественной направленности
контекст рассуждающей речи с концентрацией логизирован*
ных конструкций, в котором герой «Записок из подполья»,
пародийно имитируя ход мыслей своих противников,
показывает не только смыслом, но и самой формой этого
рассуждения абсурдность их позиции:
—Гм... — решаете вы, — наши хотенья большею частию
бывают ошибочны от ошибочного взгляда на наши
выгоды. Мы потому и хотим иногда чистого вздору, что в этом
вздоре видим, по глупости нашей, легчайшую дорогу к
достижению какой-нибудь заранее предположенной
выгоды. Ну, α когда всё это будет растолковано, расчислено на
бумажке {что очень возможно, потому что гнусно же и
бессмысленно заранее4 верить, что иных законов природы
человек никогда не узнает), то тогда, разумеется, не
будет так называемых желаний. Ведь если хотенье
стакнется когда-нибудь совершенно с рассудком, так ведь уж
мы будем тогда рассуждать, а не хотеть собственно
потому, что ведь нельзя же, например, сохраняя рассудок,
хотеть * бессмыслицы и таким образом зазнамо идти
против рассудка и желать себе вредного... А так как все
хотенья и рассуждения могут быть действительно
вычислены, потому что когда-нибудь откроют же законы так
называемой нашей свободной воли, то, стало быть, и, кроме
шуток, может устроиться что-нибудь вроде таблички, так
что мы и действительно хотеть будем по эгой табличке.
Ведь если мне, например, когда-нибудь расчислят и
докажут, что если я показал такому-то кукиш, так именно
потому, что не мог не показать и что непременно таким-то
пальцем должен был его показать, так что же тогда во мне
свободного-то * останется, особенно если я ученый и где-
нибудь курс наук кончил? Ведь я тогда вперед всю мою
б* 163

жизнь на тридцать лет рассчитать могу; одним словом,
если и устроится это так ведь нам уж нечего будет
делать; все равно надо будет принять <...> (3. из п., 114).
Исключение в функциональном использовании
Достоевским коммуникативно-обязательных форм
логизированной речи составляют рассуждения утверждающе-кон-
статируютцего типа, близкие к сентенциям и афоризмам:
они несут в текстах Достоевского свои собственные,
свойственные им функции — фиксации тех или иных
положений, истин, общих правил. Для этих контекстов
типичны фразы с предикатами в формах настоящего или
будущего постоянного, с предикатами — модальными словами
можно, нужно, необходимо, нельзя и т. п., с наречиями
всегда, никогда, иногда, редко, часто, непременно и т. п.,
с ограничительными частицами только, лишь и т. п. Вот
несколько примеров подобных контекстов:
Человек есть существо ко всему привыкающее, и, я
думаю, это самое лучшее его определение (3. из М. д., 10) ;
— Позвольте,— с жаром возражал Евгений Павлович,—
я ничего и не говорю против либерализма. Либерализм
не есть грех: это необходимая составная часть всего
целого, которое без него распадется или замертвеет;
либерализм имеет такое же право существовать, как и самый
благонравный консерватизм; но я на русский либерализм
нападаю, и опять-таки повторяю, что за то, собственно, и
нападаю на него, что русский либерал не есть русский *
либерал, а есть не русский* либерал (И., 275); Есть
люди, о которых трудно сказать что-нибудь такое, что
представило бы их разом и целиком, в их самом
типическом и характерном виде; это те люди, которых
обыкновенно называют людьми «обыкновенными»,
«большинством» и которые, действительно, составляют огромное
большинство всякого общества (И., 383); На свете силы
м,ногоразличныу силы воли и хотения особенно. Есть
температура кипения воды и есть температура красного
каления железа (П., 67) ; Есть больные воспоминания, мой
милый, причиняющие действительную боль; они есть
почти у каждого, но только люди их забывают; но случается,
что вдруг потом припоминают, даже только какую-нибудь
черту, и уж потом отвязаться не могут (Слова Веосилова;
П.. 381); Нет ничего в мире труднее прямодушия, и нет
ничего легче лести. Если в прямодушии только одна
сотая доля нотки фальшивая, то происходит тотчас диссо-
164

нанс, а за ним — скандал. Если же в лести даже всё до
последней нотки фальшивое, и тогда она приятна и
слушается не без удовольствия <...> И как бы ни груба была
лесть, в ней непременно, по крайней мере,
половина кажется правдою (Слова Свидригайлова; П. и
н., 366) ; Про науку я скажу только то, что, по
моему убеждению, наука создается и развивается только
в практической жизни, то есть рядом с практическими
интересами, а не среди отвлеченного дилетантизма и
отчуждения от народного начала (Т., XIII, с. 195); Ну так
знайте же, есть такая тайна природы, закон ее, по
которому только тем языком можно владеть в совершенстве,
с каким родился, т. е. каким говорит тот народ, которому
принадлежите вы (Т. XII, 145); Над такими людьми, как
Петров, рассудок властвует только до тех нор, покамест
они чего не захотят. Тут уж на всей земле нет
препятствия их желанию (3. из М. д., 85); Слишком сильные
духом и характером женщины, особенно если страстны,
иначе и не могут любить, как деспотически, и имеют даже
особенную наклонность к таким слабым, ребяческим
характерам, как у артиста-дьячка (Т. XI, 87); (...)
Фотографические снимки чрезвычайно редко выходят
похожими, и это понятно: сам оригинал, то есть каждый из
нас, чрезвычайно редко бывает похож на себя. В редкие
только мгновения человеческое лицо выражает главную
черту свою, свою самую характерную мысль (Слова Вер-
силова; П., 370) ; Искусство всегда современно и
действительно, никогда не существовало иначе и, главное, не
может иначе существовать* (Т. XIII, 90); Молчание всегда
красиво, а молчаливый всегда красивее говорящего
(Слова Версилова; П., 173); Страдание и боль всегда
обязательны для широкого сознания и глубокого сердца.
Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на
свете великую грусть <...) (Слова Раскольникова; П. и н.,
203).
Не будучи оснащены какими-либо специальными
средствами языковой экспрессии, рассуждающие контексты
этого типа, как видно из примеров,
экспрессивно-модально значимы по самой своей «обязательной» форме,
выражающей категорическое утверждение. Но контексты
этого типа часто наделяются у Достоевского дополнительной
экспрессивностью, например, восклицательной
интонацией;
165

— Такая красота — сила,—горячо сказала
Аделаида,— с этакою красотой можно мир перевернуть] (И., 69);
(...) Действительность и натура, сударь вы мой, есть
важная вещь, и ух как иногда самый прозорливейший расчет
подсекают! (Слова Порфирия Петровича; П. и н., 263);
Можно было даже удивляться, смотря на этих
импровизированных а'ктеров, и невольно подумать: сколько сил
и таланту погибает у нас на Руси иногда почти даром,
в неволе и в тяжкой доле! (3. из М. д., 128); О господа,
повторяю вам с кровью сердца: много я узнал в эту ночь!
Узнал я, что не только жить подлецом невозможно, но и
умирать подлецом невозможно... Нет, господа, умирать
надо честно!... (Слова Мити; Б. К., XIV, 445).
В дальнейшем нашем рассмотрении синтаксических
особенностей, свойственных разным смысловым звеньям
рассуждающей речи в текстах Достоевского, будут
отмечены некоторые устойчиво повторяющиеся,
характеризующиеся теми или иными сигналами, участки такой речи.
Одни из этих особенностей выделяются в пределах
коммуникативно-обязательных структур, организующих
тексты рассуждающего типа, другие относятся к числу средств
аффективного синтаксиса рассуждений. Устойчивый
характер особенностей синтаксиса рассуждающей речи
названных двух групп проявляется в широте диапазона их
употребительности: они обнаруживаются в речи самых
разных героев разных произведений Достоевского, в
рассуждающей речи автора и его «заместителей», а также в
личных высказываниях самого Достоевского.
В йределах коммуникативно-обязательных структур
контекстов рассуждающего типа будут отмечены специ-
фцчные для Достоевского особенности в оформлении
значения выделительности, отношений основания — следствия
и обусловленности, значений пояснения и уточнения,
противительных и сопоставительных отношений. Различен самый
характер специфичности синтаксического оформления со^
ответствующих отрезков рассуждающей речи у
Достоевского. Специфичность эта в одних случаях имеет
функционально-коммуникативную направленность, -в других она
связана со своеобразным использованием тех или иных
конституирующих элементов синтаксических построений,
в третьих — носит чисто «почерковый» характер —
только привычности, излюбленности употребления
определенных синтаксических форм.
166

Случаи функционально-коммуникативной
направленности специфичного для текстов Достоевского оформления
участков рассуждающей речи проиллюстрируем
примерами конструкций с выделительным значением, с
выражением отношения основания — следствия и со значением
обусловленности.
Значение выделительности устойчиво выражается у
Достоевского построениями с участием сочетаний со
словом один [по одному тому, что; {хоть) по тому (уж)
одному, что; не по тому одному, что; по этому одному; по
сему одному; одно то, что; уже одним тем, что; уже тем
одним, что; уже тем одним; уже этим одним; по тому
только {случаю) и т. п.] и со словом единственно [единственно
потому, что; единственно потому только, что; единственно
по той причине, что; единственно из-за того, что;
единственно из (уважения) ; единственно за то, что;
единственно за (ее прекрасные глаза) ; единственно от
(умиления); единственно с тою целью, чтобы;
единственно затем, чтобы; единственно для того, чтобы;
единственно чтобы; единственно с целью; для этой единственно
цели; единственно для (веселого анекдота); единственно
под тем условием, что (чтобы) ; единственно (лишь жажда
жертвы) и т. п.]
В построениях со Словом один (сопровождаемым
иногда выделительными частицами уже, хоть, хотя бы), в их
разнообразных вариациях, охватывающих модели
сложного и простого предложения, что-либо подчеркивается
как минимально достаточная причина, объясняющая те
или иные явления, факты, поступки, или какой-либо факт
выделяется как сам по себе минимально достаточный в
том или ином отношении:
Господа, положим, что человек не глуп
(Действительно, ведь никак нельзя этого сказать про него, хоть бы по
тому одному, что если уж он будет глуп, так ведь кто же
тогда будет умен?) (3. из п., 115—116); Да ведь я и не в
том смысле о русском помещике говорю, как вы
принимаете. Сословие почтенное, хоть по тому уж одному, что я
к нему принадлежу <...> (Слова Евгения Павловича; И.,
276); Но на первом плане все-таки стоял обморок Лиза-
веты Николаевны, и этим интересовался «весь свет», уже
по тому одному, что дело прямо касалось Юлии
Михайловны, как родственницы Лизаветы Николаевны <...>
(Б., 167); Говорить ничего не говорила, уже по тому од-
,167

ному, что не умела говорить (В. К., XIV, 89) ; Самым
ужаснейшим воспоминанием его было то, как он оказался
вчера «низок и гадок», не по тому одному, что был пьян, а
потому, что ругал перед девушкой, пользуясь ее
положением, из глупо-поспешной ревности, ее жениха <...> (П. и
н., 161); О Не по этому одному он не убежит от меня,
что некуда убежать: он у меня психологически * не
убежит, хе-хе! (Слова Порфирия; П. и н., 262); Но вообще
скажу, что считаю себя всех либеральнее, хотя бы по
тому одному, что совсем не желаю успокоиваться (Т. XI,
147) ; Теперь я, конечно, не могу об этом
распространиться, ну хоть по тому одному, что и без того статья длинна
вышла (Т. XII, 412); А знаете ли вы, г. Якоби, что,
гонясь до натянутости за правдой фотографической, вы уж
по этому одному написали ложь? (Т. XIII, 533); <...>
Знайте, батюшка, что хоть вам бы и следовало, уже по одному
сану вашему, немножко знать сердце человеческое, новы
его вовсе не знаете (Т. XI, 86).
Но уж одно то, что я принуждена была вас чернить
перед нею, может быть, даже клеветать на вас,— уж одно
это доказывает, как тяжело было мне исторгнуть из нее
согласие вас оставить! (Слова Марьи Александровны; Д.
с, 351) ; Помилуйте, да уж тем одним, что он так на вид
положил вам пропажу, под стул да в сюртук, уж этим
одним он вам прямо показывает, что не хочет с вами
хитрить, а простодушно у вас прощения просит (Слова князя
Мышкина; И., 408) ; Бесспорно, для него составляло уже
верх блаженства одно то, что он опять будет
беспрепятственно приходить к Аглае, что ему позволят с нею говорить,
с нею сидеть, с нею гулять, и, кто знает, может быть, этим
одним он остался бы доволен на всю свою жизнь! (И., 429) ;
<...> То, что вам кажется внутри себя скверным, уже одним
тем, что вы это заметили в себе, очищается (Слова старца
Зосимы; Б. К., Х1У, 54); Прощайте, Катерина Ивановна,
вам нельзя на меня сердиться, потому что я во сто раз
более вас наказан: наказан уже тем одним, что никоща вас
не увижу (Слова Ивана; Б. К., XIV, 175); Приветствуя
республику, все в Европе утверждали, что она уже тем
одним необходима для Франции и для Европы, что только
при ней невозможна будет «война возмездия» с Германией
<...> (Т. XI, 227).
Наречная частица единственно (одна или в
сопровождении частиц лишь, только) часто, в рассуждающих тек-
168

стах Достоевского, включается в разные по форме
построения с причинным, целевым, условным значениями, внося
в них уже другой оттенок выделительности,
соответствующий лексическому значению этого слова. Частица
единственно прикрепляется также к отдельному слову (или
группе слов), подчеркивая исключительность данного
факта, явления, лица, предмета и т. п. в том или ином
отношении. Вот примеры таких контекстов:
Итак, если Семен Иванович не умел уживаться с
людьми, то единственно потому, что был сам во всем виноват
(Г. П., 241); Сомнения быть не могло, что он считал меня
за самого последнего дурака на всем свете, и если «держал
меня при себе», то единственно потому только, что от меня
можно было получать каждый месяц жалованье (3. из п.,
168); <...) Это характер чистейший, а если она не Версило-
ва, то единственно потому, что до сих пор замужем
(Слова Версилова; П., 103) ; Знайте тоже, что я и отвечал вам
немного уже слишком развязно единственно потому, что
сейчас же узнал переряженного (Т. XI, 89) ; Ведь уж
случалось нам слышать, как адвокаты почти клянутся в суде,
вслух, обращаясь к присяжным, что они — единственно
потому только взялись защищать своих клиентов, что
вполне убедились в их невинности (Т. XI, 195) ; Нам приятнее
было бы, если б граф Шамборский не изменил gbohm
принципам и отказался бы от престола,— единственно потому,
что в мире стало бы одним великодушным человеком
больше <...> (Т. XIII, 383); Есть в литературе нашей до сих
пор несколько установившихся идей и мнений, не
имеющих ни малейшей самостоятельности, но существующих в
виде несомненных истин, единственно потому, что когда-
то так определили литературные предводители (Т. XIII,
500); Не смотрите на то, что я давеча сам хрустальное
здание отверг, единственно по той причине, что его нельзя
будет языком подразнить (3. из п., 120) ; Ведь деремся-то
мы главное и единственно из-за того, что теперь вдруг
настало время уже не теорий, не журнальных сшибок, а дела
и практического решения (Т. XI, 181); Я готов теперь
пощадить его, но единственно из уважения к вам, Варвара
Ардалионовна (Слова Ипполита; И., 398); Все, что прочел
теперь благосклонный читатель, было написано мною
месяцев пять тому назад, единственно от умиления (Д. с,
299) ; Теперь я полагаю, что плакал тогда единственно от
восторга <...> (П., 365); Можно ли умереть единственно от
169

благородства своей души? (Слова Лебядкина; Б., 140);
А так как природу я истребить не могу, то и истребляю себя
одного, единственно от скуки сносить тиранию, в которой
нет виноватого (Т. XI, 427) ; Ведь никогда-то не поверит
Австрия, что Германия ее столь возлюбила единственно за
ее прекрасные глаза (Т. XII, 457); Читая и прежде иные
ваши статьи, я, конечно, всегда удивлялся течению
мыслей. Итак, почему же я вам теперь отвечаю? Единственно
имея в виду других, которые нас рассудят, т. е. читателей
(Т. XII, 391); <...> А что, господа, не столкнуть ли нам все
это благоразумие с одного разу, ногой, прахом,
единственно с той целью, чтоб все эти логарифмы отправились к
черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить! (3. из
п., 113) ; Ламберт,— перебил я, задыхаясь и торопясь и
поневоле несколько декламируя,— если я остановился с
тобою, то единственно затем, чтобы навсегда с тобою
покончить» (П., 395); <...> Этот капитан, по всем видимостям,
уезжал от нас тогда не для фальшивых бумажек, а един-
ственно затем только, чтоб эту сестрицу свою разыскать
<...> (Слова Липутина; Б., 79) ; Наконец давно уж
шевелившаяся мысль о том, что тог не, придет нарочно, единственно
для того, чтобы выкинуть еще выходку по-вчерашнему,
раздражила его вконец <...> (В. м., 50); Я явился сюда,
единственно чтобы протестовать против замышляемого
предприятия <...> (Слова Шигалева; Б., 459); Веришь ли,
я ведь здесь обедал сегодня, единственно чтобы не обедать
со стариком <...> (Слова Ивана; Б. К., XIV, 212); Пусть
первые скажут, а мы пока постоим в сторонке, единственно
чтоб уму -разуму поучиться (Заголовок.—Т. XII, 438); Вся
статья эта, довольно длинная и многоречивая, написана
была единственно с целию выставить себя самого (Б., 70) ;
Искали приключений, даже нарочно подсочиняли и
составляли их сами, единственно для веселого анекдота (Б.,
249); И так выходит, что я прибегнул к неприличному
предмету единственно для оживления моего фельетона <...>
(Т. XI, 116); Заметь себе, друг мой, странность: всякий
француз может служить не только своей Франции, но
даже и человечеству, единственно под тем' лишь условием,
что останется наиболее французом <...> (Слова Версилова;
П., 377): <...> А западники соглашаются верить в народ
единственно под тем условием, чтобы у него не было
никаких своих собственных начал (Т. XI, 181).
<...> У меня в кармане, кроме других денег, было семь-
170

десят рублей, накопленных единственно из этого
сбережения (П., 68) ; А зачем бы мне такая игра-с, когда на вас
всё мое упование, единственно как на господа бога-с\ —
проговорил Смердяков <...> (Б. К., XV, 44); <...> Если
есть что-нибудь, что могло бы расхолодить мою
«деятельную» любовь к человечеству тотчас же, то это единствен-
но неблагодарность (Слова г-жи Хохлаковой; Б. К., XIV,
53); Самые лучшие чувства мои, как например
благодарность, мне формально запрещены единственно социальным
моим положением (Слова чёрта; Б. К., XV, 76); Всего
страннее казалось ему то, что брат его, Иван Федорович,
единственно на которого он надеялся и который один имел
такое влияние на отца, что мог бы его остановить, сидел
теперь неподвижно на своем стуле <...> (Б. К., XIV, 40);
Ведь она и прежде, и в остроге, и теперь считает себя
несомненной преступницей, а оправдание свое приписывает
единственно лишь великому милосердию суда (Т. XII,
341); Тут была единственно лишь жажда жертвы,
подвига, доброго дела <...> (Т, XI, 331); Другая мысль
Пушкина, это поворот его к народу и упование единственно
на силу его <...> (Т. XII, 208);,Тут уже надобно говорить
всю правду: не в нынешней нашей цивилизации, не в
«европейском» так называемом образовании <...>. не в
уродливостях внешне-усвоенных европейских идей и форм
указал Пушкин эту красоту, а единственно в
народном духе нашел ее и только в нем * (Т. XII, 370).
В рассуждающих текстах Достоевского наблюдается
характерное употребление «заимствованных» из контекстов
повествовательного типа специальных формул,
выражающих быстрое следование одного действия за другим —
типа: как только — так тотчас же, едва только — как, что
только — тотчас, стоит только — и {тотчас же), только
что — как тотчас, чуть только — вот вдруг, чуть лишь — то
тотчас, чуть— (то, так) тотчас же (сейчас), чуть-чуть —
то (как тотчас). В контекстах рассуждающей речи этими
формулами выражается немедленное и закономерное
наступление — в настоящем постоянном или в будущем
предположительном — вслед за каким-то действием его
результата, например:
Насчет бульонщика тоже повремените-с, а не ругаясь
рассудите сами, Григорий Васильевич. Ибо едва только
я скажу мучителям: «Нет, я не христианин и истинного
бога моего проклинаю», как тотчас же я самым высшим
171

божьим судом немедленно и специально становлюсь
анафема проклят и от церкви святой отлучен совершенно как
бы иноязычником, так даже, что в тот же миг-с — не то что
как только произнесу, а только что помыслю произнести,
так что даже самой четверти секунды тут не пройдет-с,
как я отлучен, — так или не так, Григорий Васильевич?
(Слова Смердякова; Б. К., XIV, 118); Стать русским
значит перестать презирать народ свой. И как только
европеец увидит, что мы начали уважать народ наш и
национальность нашу, так тотчас же начнет и он нас самих
уважать (Т. XII, 24); Жаль еще, тоже, что детям теперь
так всё облегчают,— не только всякое изучение, всякое
приобретение знаний, но даже игру и игрушки. Что
только ребенок станет лепетать первые слова, и уже тотчас
же начинают его облегчать (Т. XI, 149); Следственно,
эти законы природы стоит только открыть, и уж за
поступки свои человек отвечать не будет и жить ему будет
чрезвычайно легко (3. из п., 112—113); Только что бой
начнется, как тотчас же и обратится в всеевропейский.
Восточный вопрос и восточный бой, силою судеб, сольется
тоже с всеевропейским боем <...> Я уверен, что бой
окончится в пользу Востока, в пользу Восточного союза <...>
(Т. XII, 252); Чтобы полюбить человека, надо, чтобы тот
спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое — пропала
любовь (Слова Ивана; Б. К., XIV, 215); Но ты не знал, что
Чуть лить человек отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и
бога, ибо человек ищет не столько бога, сколько чудес
(Слова Великого инквизитора; Б. К., XIV, 233) ; — Не знаю,
много ли правды в том, что вы говорили,·— задумчиво
заметил генерал,— но знаю наверное, что вы нестерпимо
начинаете форсить, чуть лишь вам капельку позволят
забыться... (Игр., 226) ; Посмотрю, что будет,— рассуждал
я,—во всяком случае я связываюсь с ними только на
время, может быть, на самое малое. Но чуть увижу, что этот
шаг, хотя бы и условный и малый, все-таки отдалит меня
от главного*, то тотчас же с ними порву, брошу всей уйду
в свою скорлупу (П., 15); <...> Не трудно быть гуманным
и нравственным, когда самому жирно и весело, а чуть
«борьба за существование», гак и не подходи ко мне
близко (Т. XII, 81); Действительно, всякий из нас носит в
себе чуть ли не прирожденный стыд за себя и за свое
собственное лицо и, чуть в обществе, все русские люди
тотчас же стараются, поскорее и во что бы то ни стало,
172

каждый показаться непременно чем-то другим, но только
не тем, чем он есть в самом деле <...> (Т. XI, 123) ;
Главное, тут можно и надо взглянуть с иной уже точки зрения,
с точки общей, гуманной и согласить ее с русским
характером вообще и с современною текущею причинностью
появления у нас этого типа в особенности. В самом деле,
чуть-чуть вы начнете работать над этим характером, как
тотчас сознаетесь, что у нас без таких людей теперь и не
может быть, или еще ближе — что только подобного рода
людей мы, скорее всего, и ожидать должны в наше время
<...> (Т. XII, 135).
Весьма активно в текстах рассуждений
употребляются у Достоевского экспрессивные по своей форме
условно-гипотетические (иногда — с оттенком уступительного
значения) конструкции с глаголами повелительного
наклонения в их основе24; при этом формы повелительного
наклонения оказываются, в этих контекстах, свободно
образованными от самых разнообразных лексических групп
глаголов, а также от безличных глаголов. Вот образцы
таких форм, встречающихся в рассуждающих текстах
Достоевского: унеси он, вызови он, смотри она, объяви я,
зашали я, засади я, умри ты, умри я, не бери я, приди его
срок, оскорби меня этот князек, выскочи русский человек,
оставь я, уверь кто-нибудь, будь ты в другом месте, будь
вы преступны, будь они машинисты, будь я Ротшильд,
задумай я, подозревай я, выдумай вы, владей он собою, не
веруй я, решись он, очутись он, явись Белинский, не
встреться он, уничтожься это предположение, покаоюи вы,
имей они возможность, скрепись республиканцы, случись
умереть больному человеку. Вот отдельные примеры
рассуждающих контекстов, организованных формами
повелительного наклонения в условном и
условно-уступительном значениях:
Я сейчас здесь, сидел и знаешь что говорил себе: не
веруй я в жизнь, разуверься я в дорогой женщине,
разуверься в порядке вещей, убедись даже, что всё, напротив,
«Кроме особенностей морфологического строя,— писал В. В.
Виноградов,— повелительное наклонение отличается
экспрессивностью, аффективностью своих грамматических значений. В
категории повелительного наклонения экспрессивные смысловые
оттенки господствуют над отвлеченными, интеллектуальными
значениями форм» (Виноградов В. В. Русский язык.
Грамматическое учение о слове. М.—Л.э Учпедгиз, 1947, с. 596).
173

беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский
хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого
разочарования — а я все-таки захочу жить и уж как припал к
этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю!
(Слова Ивана; Б. К,, XIV, 209); Милая, я тебя мучаю и
замучаю, и мне не жалко, пока ты передо мной; а ведь
умри ты, и я знаю, что уморю себя казнью (Слова Верси-
лова; П., 171); Смотри теперь с другой стороны: умри я
сейчас,— хоть я и обеспечу его,— что с ним будет? А на
тебя-то уж я понадеюсь (Слова Варвары Петровны; В.,
56) ; Про Илюшу не говорю-с, всего девять лет-с, один как
перст, ибо умри я — и что со всеми этими недрами
станется, я только про это одно вас спрошу-с? (Слова
Снегирева; Б. К., XIV, 186) ; Ненавижу я эту Америку уж теперь!
И хоть будь они там все до единого машинисты
необъятные какие али что — черт с ними, не мои они люди, не
моей души! Россию люблю, Алексей, русского бога
люблю, хоть я сам и подлец! (Слова Мити; Б. К., XV, 186);
Будь хоть тень, хоть подозрение на кого другого, на
какое-нибудь шестое лицо, то я убежден, что даже сам
подсудимый постыдился бы показать тогда на Смердякова, а
показал бы на это шестое лицо <...> (Из речи прокурора;
Б. К., XV, 138); Ну будь это, например, Смердяков,
убивающий для грабежа,— да он бы просто унес весь пакет
с собой, вовсе не трудясь распечатывать над трупом
жертвы своей; так как знал наверно, что в пакете есть
деньги — ведь при нем же их вкладывали и запечатывали,—
а ведь унеси он пакет совсем, и тогда становится
неизвестным, существовало ли ограбление? (Из речи прокурора;
Б. К., XV, 142) ; И заметьте, ведь уничтожься только это
одно предположение, то есть что спрятано в Мокром,^- и все
обвинение в грабеже взлетает на воздух, ибо где же, куда
же девались тогда эти полторы тысячи? (Из речи
защитника; Б. К., XV, 158) ; Дмитрий Федорович голоштанник-с, а
вызови он на дуэль самого первейшего графского сына, и
тот с ним пойдет-с, а чем.он лучше меня-с? (Слова
Смердякова; Б. К., XIV, 205); Совсем, совсем, я тебе скажу, исчез
прежний доктор, который ото всех болезней лечил, теперь
только одни специалисты и всё в газетах публикуются.
Заболи у тебя нос, тебя шлют в Париж: там, дескать,
европейский специалист носы лечит (Слова чёрта; Б. К.,
XV, 76) ; <...> Всякий чуть-чуть лишь узнавший его
тотчас, при возникшем на этот счет вопросе, становился _уве-
174

рен, что Алексей непременно из таких юношей вроде как
бы юродивых, которому попади вдруг хотя бы дао/ce целый
капитал, то он не затруднится отдать его, по первому даже
спросу <...> (Б. К., XIV, 20); Уверь кто-нибудь тогда
честнейшего Степана Трофимовича неопровержимыми
доказательствами, что ему вовсе нечего опасаться, и он бы
непременно обиделся (Б, 8); Ведь случись завтра же
такое же искушение, ну сойдись, например, опять
обстоятельства так, что мне выгодно будет слух распустить,
будто бы учительша от меня подарки принимала,— и я ведь
наверное распущу, не дрогну <...> Ну оскорби меня опять,
сейчас, этот князек <...) — и я тотчас же его вызову и
посажу опять на деревяшку (Внутренняя речь Вельчани-
нова; В. м., 9) ; Завозись теперь как-нибудь обедавший с
ним рядом сосед или не пойми его с первого слова
прислуживавший ему мальчишка — и он, так умевший быть
вежливым и, когда надо, так свысока невозмутимым,
наверно бы расшумелся, как юнкер, и, пожалуй, сделал бы
историю (В. м., 11); Нынче безлесят Россию, истощают в
ней почву, обращают в степь и приготовляют ее для
калмыков. Явись человек с надеждой и посади дерево — все
засмеются: «Разве ты до него доживешь?» (Слова Краф-
та; П., 54) ; Владей он тогда собой более, именно так, как
до той минуты владел, .он не сделал бы мне этого
вопроса о документе (П., 224) ; Нас с вами постигла обоюдная
русская судьба, Аркадий Макарович: вы не знаете, что
делать, и я не знаю, что делать. Выскочи русский человек
чуть-чуть из казенной, узаконенной для него обычаем
колеи — и он сейчас же не знает, что делать (Слова князя
Сережи: П., 246); Все эти ласковые лица, которые меня
так любят,— вдруг стали неприступны: зашали я, и меня
тотчас же унесут (Слова Версилова; П., 86) ; Он
чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до того
страшно, что кажется, смотри она так, не говори ни слова еще
с полминуты, то он бы убежал от нее (П. и н., 62) ; И
заметьте, всю-то жизнь документ против меня, на чужое
имя, в этих тридцати тысячах держала, так что задумай
я в чем-нибудь взбунтоваться,— тотчас же в капкан!
(Слова Свидригайлова; П. и н., 218).
Ср. характерные примеры насыщенности рассуждения
подобными конструкциями в речах Порфирия Петровича,
обращенных к Раскольникову: Да оставь я иного-то
господина совсем одного: не бери я его и не беспокой, но
175

чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или по
крайней мере подозревал, что я всё знаю, всю подноготную, и
денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и
будь он у меня сознательно под вечным подозрением и
страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам
придет да, пожалуй^ еще и наделает чего-нибудь, что уже на
дважды два походить будет, так сказать, математический
вид будет иметь,— оно и приятно-с (261) ; Да
послушайте же, Родион Романович, благодетель вы мой,
ну вот хоть бы эго-то обстоятельство. Ведь вот будь
вы действительно, на самом-то деле преступны али
там как-нибудь замешаны в это проклятое дело, ну
стали бы вы, помилуйте, сами напирать, что не в бреду вы всё
это делали, а, напротив, в полной памяти? (266) ; Да
подозревай я вас хоть немножко, так ли следовало мне
поступить? Мне, напротив, следовало бы сначала усыпить
подозрения ваши, и виду не подать, что я об этом факте уже
известен (...) (267); Еще хорошо, что вы старушонку
только убили. А выдумай вы другую теорию, так,
пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразнее дело бы
сделали! (351); А засади я вас в тюремный-то замок —ну
месяц, ну два, ну три посидите, а там вдруг и, помяните
мое слово, сами и явитесь, да еще как, пожалуй, себе
самому неожиданно (352).
Вот примеры из публицистических статей
Достоевского:
Будь побеждена Германия, даже и не побеждена, а
только воротись она не совсем удачно с войны — и
единство Германии сильно и вдруг покачнется (Т. XII, 250) ;
А скрепись республиканцы, не слушай новых голосов и
криков, не объявляй войну — это значило бы идти против
стремления страны, и тогда страна опять-таки сместила
бы их и отдалась бы первому явившемуся ловкому
предводителю. Одним словом, и сзади Седан и впереди Седан!
(Т. XII, 236); Я уверен, что явись теперь опять
Белинский, и если им не скажут, указывая перстом, что вот это
сам Белинский, то они тотчас же бросятся ругать его
(Т. XIII, 450) ; Неужели не ясно, что, умри этот больной
человек, а главное, отстранись Россия хоть на половину
от окончательного и первенствующего влияния на
судьбы Востока, сделай она эту уступку Европе, и — более
чем вероятно, что на Балканском полуострове
пошатнется церковное единение стольких веков <...> (Т. XII, 74) ;
176

А тут вдруг кричат <...>'что случись умереть туркам как
государству, то Константинополь должен возродиться не
иначе, как городом «международным» <...> (Т. XII, 72);
В самом деле, случись так, что и впрямь что-нибудь
разыграется в Западной Европе неожиданное и роковое, то
никогда Англия не решится слишком всецело ввязаться
в такое хлопотливое дело <...> (Т. XII, 172—173).
Рассмотренные нами случаи обнаружения
специфичности синтаксического почерка Достоевского в построении
разновидностей рассуждающей речи показывают, что в
пределах грамматикализованных в «общем языке»
способов выражения определенных значений писатель,
очевидно интуитивно, избирал и щедро использовал такие из них,
которыми данные значения выражаются наиболее
концентрированно и ярко.
Специфичность синтаксиса контекстов рассуждающей
речи у Достоевского заключается также в излюбленности
использования какого-либо синтаксического сигнала в
определенном его значении. К таким случаям относится,
например, употребление союза потому что не только в
основном для него причинном, но и во «вторичном» —
разъяснительном значении: вторая часть фразы (или фраза после
точки, или фраза в скобках), начинающаяся этим союзом,
несет функцию разъяснения по отношению к чему-либо
высказанному в первой части фразы (или в
предшествующей фразе), и в этом разъяснении мотивируется в то же
время употребление данного слова, наименования,
оценочного выражения и т. п., ср.:
Вы должны объявить с негодованием, что вы были
жертвою сумасшедшего человека. Потому что ведь эго
сумасшедший, и больше ничего (Слова Петра Верховен-
ского; Б., 381); Не виновата ли скорее публика, ваши
старцы, ваши отцы семейств? Они должны были негодяев и ше-
лопаев сдержать,— потому что тут ведь одни шелопаи да
негодяи, и ничего серьезного (Слова Петра Верховенского;
Б., 382) ; Я приставал к нему раз-другой прошлого года,
когда можно было с ним разговаривать (потому что не
всегда можно было с ним разговаривать) <...> (П., 11);
Умирая (потому что я все-таки умру, хоть и потолстел, как
вы уверяете), умирая, я почувствовал, что уйду в рай
несравненно спокойнее, если успею одурачить хоть одного
представителя того бесчисленного сорта людей, который
преследовал меня всю мою жизнь <...> (Слова Ипполита;
177

И., 398—399); —И добро бы ты с голоду умирал, а ты
ведь жалованье, говорят, хорошее получаешь! Да ко
всему-то в придачу, кроме позора-то, ненавистную жену
ввести в дом! {Потому что ведь ты меня ненавидишь, я это
знаю!) (Слова Настасьи Филипповны; И., 137); <...> Зато
главный ум у вас лучше, чем у них у всех, такой даже,
какой им и не снился, потому что есть два ума: главный и не
главный (Слова Аглаи; И., 356): И все-таки из ваших
разговоров дела не выйдет, а одна болтовня. Потому что ведь
вы только болтаете и даже теперь не в состоянии научить,
как надо бы было сделать (Т. XIII, 290) ; Разумеется, мы
говорим только об избранных из «лишних» людей {потому
что и между «лишними» людьми есть избранные) С>
(Т. XIII, 520).
Когда — в нередких для текстов Достоевского
случаях— разъясняющая часть построений с союзом потому что
имеет форму вопроса, разъяснение приобретает
экспрессивную окраску категорического утверждения или
категорического отрицания: Говорили потом, что продолжение
исследования было поспешно запрещено и что даже
прогрессивный журнал пострадал за напечатанную первую
половину. Очень могло это быть, потому что чего тогда не
было? (Б., 9) ; Ну что за охота хотеть по табличке? Мало
того: тотчас же обратится он из человека в органный
штифтик или вроде того; потоми, что же такое человек без
желаний, без воли и без хотений, как не штифтик в
органном вале? (3. из п., 114); —Так на, бабушка, не
взыщи,— Она взяла. Видно, что не просит, не доведена до
того, но взяла она у меня так хорошо, совсем не как
милостыню, а так, как будто из вежливости или из доброты
своего сердца. А впрочем, может, ей и очень понравилось
это, потому что, кто-же с ней, с старушкой, заговорит, а
тут еще с ней не только говорят, да еще об ней с любовью
заботятся («Столетняя». Т. XI, 218). Ср. приведенный в
первой главе настоящей книги пример из «Кроткой»: <...>
Приданое сделал я, потому что кто же бы ей что
сделал? (451).
В синтаксисе рассуждающей речи Достоевского
тенденция к свободному использованию синтаксических форм в
их «периферийных», не основных для этих форм значениях
проявляется также при употреблении союза то есть не
только в функции пояснения, когда названное вначале
понятие обозначается потом другим словом [ср.: Вы, ка-
178

жется, изволите знать моего отца, г. е. я хочу сказать
Версилова? (П., 51)], но также и в функции уточнения —
сужения, ограничения, конкретизации данного понятия.
Представь себе, мне вообразилось, что он меня боится,
то есть моего крепостного права, и, помню, я всеми
силами старался его ободрить <...> (Слова Версилова;
П., 107) ; Личная свобода, т. е. моя собственная-с, на
первом плане, а дальше знать ничего не хочу (Слова
Аркадия; П., 48); <...> И пусть, кажется, глупейший случай,
то есть вся-то встреча наша, а, верите ли, я ведь к вам
потом, через полгода, от Тушара бежать хотел! (Слова
Аркадия; П., 96) ; Я у него тут и засел; ни ему, ни
хозяйкам секрет не известен, то есть что я здесь сторожу
(Слова Мити; Б. К., XIV, 111); Ведь в самом деле, ну, если
вправду найдут когда-нибудь формулу всех наших
хотений и капризов, то есть от чего они зависят, по каким
именно законам происходят, как именно
распространяются, куда стремятся в таком-то и в таком-то случае и
проч., и проч. <...> так ведь тогда человек тотчас же,
пожалуй, и перестанет хотеть <...> (3. из п., 114); Ведь
через минуту какую-нибудь я уже с злобою соображаю,
бывало, что всё это ложь, ложь, отвратительная
напускная ложь, то есть все эти раскаяния, все эти умиления,
все эти обеты возрождения (3. из п., 107) ; Ведь
признаете же вы за мною некоторую опытность, то есть в этих
делах;- ведь знаю же я кое-что <...> (Слова Петра Верхо-
венского; В., 277); Смердяков весьма часто и прежде
допускался стоять у стола, то есть под конец обеда (Б. К.,
XIV, 117) ; <...> Всё это сбило меня с толку, и я стал
соглашаться с нею во всем, то есть пока у нее сидел; по
крайней мере — не решился противоречить (П., 340) ; Это
правда, что появление этого человека в жизни моей, то
есть на миг, еще в первом детстве, было тем фатальным
толчком, с которого началось мое сознание (П., 62) ;
Замечу лишь, что это был человек даже совестливый (то
есть иногда), а потому часто грустил (В., 12);
Преимущественно мы говорили о двух отвлеченных предметах —
о боге и бытии его, то есть существует он или нет, и об
женщинах (П., 24) ; Действительно нас, г. е. всю Россию,
ожидают, может быть, чрезвычайные и огромные
события (Т. XII, 6); В этой выписке всего важнее вопрос
г. Гаммы: «Да откуда же стали известны эти идеалы?»
(г. е. народные). Положительно отказываюсь отвечать на
179

Такой вопрос <...> (Т. XI, 216); Буду отвечать именно как
бы обществу, т. е. той части его, которая, по предположению
моему, могла не согласиться с совершившимся
приговором <...> (Т. XII, 328); Известно, что все русские
интеллигентные люди чрезвычайно деликатны, т. е. в тех
случаях, когда они имеют дело с Европой или думают, что на
них смотрит Европа <...> (Т. XII, 300); Весной надо бы
воротиться,— да все денег нет, г. е. не на уплату долгов, а
только ыа то чтоб воротиться (Письма, II, 293).
Регулярный характер носит в текстах Достоевского
такое употребление союза то есть, когда в присоединяемой
им уточняющей части фразы (или в новой фразе)
по-иному формулируется сказанное в основной части фразы
(или в предшествующей фразе), вносится какая-либо
поправка: Я начинаю, то есть я хотел бы начать, мои
записки с девятнадцатого сентября прошлого года <...> (П., 6);
<...> Даже обыкновенное это чувство подлого
удовлетворения бесследно уступило во мне другому, чрезвычайно
цельному ощущению, именно горю, сожалению о Крафте,
то есть сожалению ли, не знаю, но какому-то весьма
сильному и доброму чувству (П., 130) ; Начинай, мой милый,
твою новую историю, то есть я так только говорю: новую;
не беспокойся, я знаю конец ее (Слова Версилова;
П., 96); <...> Мы с ним почти никогда и не говорили о
генеральше, то есть как бы избегали говорить <...>
(П., 23) ; Прокурор же, то есть товарищ прокурора, но
которого у нас все звали прокурором, Ипполит Кириллович,
был у нас человек особенный <...> (Б. К., XIV, 407);
— А Катерина Ивановна! — печально воскликнул
Алеша.— И ту вижу, всю насквозь и ту вижу, и так вижу, как
никогда! Тут целое открытие всех четырех стран света,
пяти то есть! (Слова Мити; Б. К., XIV, 143) ; Это — тип
простой и прямодушной женщины в высшей степени.
Я слышал, то есть я знаю наверно, что тем-то она и была
неотразима в свете, когда в нем появлялась <...> (П., 384);
Мне говорили, что дети очень любят читать, то есть
слушать, когда им читают <...> (Т. XI, 163); <...> Но одну из
причин, почему херувимчики наши, бесспорно, будут
дурачками—основательно знаю <...> Причина — русский
язык, т. е. недостаток русского, отечественного языка от
воспитания за границей, с гувернантками и боннами
иностранками (Т. XII, 144 — 145).
Ср. случаи, когда уточняющая поправка
сопровождало

ётся отрицанием сказанйого в первой части фразы или,
наоборот, заменой отрицания на утверждение, в силу чего
внимание на уточняемом понятии фиксируется особо:
— Лучше бы ты какой анекдот! — болезненно проговорил
Иван.— Анекдот есть и именно на нашу тему, то есть это
не анекдот, а так, легенда (Слова чёрта; Б. К., XV, 78);
Ведь глуп человек, глуп феноменально. То есть он хоть и
вовсе не глуп, но уж 31ато неблагодарен так, что поискать
другого, так не найти (3. из п., ИЗ); О, я ему был нужен,
то есть не я, а документ! (П., 326); <...> Я должен
признаться, что я уже давно пред тем хотел жениться — то
есть не хотел и этого бы никогда не случилось <...> но я
уже не раз и давно уже перед тем мечтал о том, как
хорошо бы жениться <...> (П., 362); Нет, она взаправду, она
взаправду влюбилась в Грушеньку, то есть не в Грушень-
ку, а в свою же мечту, в свой бред (...) (Слова Мити; Б. К.
XIV, 143) ; Рассматривая все парижские телеграммы, не-
вольно приходишь к одному неизбежному выводу:
именно, что республике во Франции, кажется, приходит
последний конец. То есть не то, что нынешней республике,
но самому ее «принципу» (Т. XIII, 376—377); И
впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а
будущие грядущие русские люди, поймут уже все до единого,
что стать настоящим русским и будет именнр значить:
стремиться внести примирение в европейские
противоречия уже окончательно <..«> («Пушкин». Т. XII,
389) ; Я понимаю, что можно смеяться над болезнию
какого-нибудь больного человека, т. е. я этого вовсе не
понимаю, но я знаю, что известного развития человек
может сделать это из мщения, в припадке уж очень
сильного гнева (Т. XIII, 344); Действительно, либерализм
обратился в последнее время повсеместно — или в ремесло
или в дурную привычку. То есть, сама по себе это была
бы вовсе не дурная привычка, но у нас всё это как-то так
устроилось (Т. XI, 147) ; Слишком мне грустно было
иногда самому, в чистые минуты мои, что я никак не могу
всего высказать даже близким людям, то есть и мог бы,
да не хочу, почему-то удерживаюсь <♦..> (П., 72);
Клянусь же вам, господа, что я ни одному, ни одному-таки
словечку не верю из того, что теперь настрочил! То есть
я и верю, пожалуй, но в то же самое время, неизвестно
почему, чувствую и подозреваю, что я вру как сапожник
(3. из п., 121); Но самая характернейшая, самая русская
181

черта этой «Злобы дня», указанной автором, состоит в
том, что его новый человек, его Левин, не умеет * решить
смутивший его вопрос. То есть он уже и решил его
почти *, в сердце своем, и не в свою пользу, подозревая *,
что он виноват*, но что-то твердое, прямое и реальное
восстает из всей его природы и удерживает его пока от
последнего приговора (Т. XII, 58—59).
Очевидно, что широко представленные в текстах
Достоевского построения с союзом то есть описанных
разновидностей, помимо специфичности их функционального
употребления, в известной мере отражают в себе
свойственную разговорной речи черту: корректирование
высказывания в самом ходе его осуществления — с целью
достижения необходимой ясности мысли.
К рассматриваемым нами случаям своеобразного
использования в рассуждающей речи Достоевского
«синтаксических сигналов» можно отнести также носящие весьма
устойчивый характер по регулярной воспроизводимости в
определенных контекстных условиях построения с
подчеркивающим уточнением объекта речи — типа «Я не
про,., говорю, а про...»; «Я не про... говорю»; «Я про...
говорю».
Вот несколько характерных примеров,
преимущественно из публицистики: И почему бы всё это мечта?
Я ведь не про всю обширность дела говорю. Я ведь говорю
лишь о мужике, о его собственных первоначальных делах,
лишь до него относящихся (Т. XII, 442) ; Нет, я не про
этих разумно-либеральных старичков говорю,
пережевывающих старые фразы, α про настоящую реакцию
народному движению, которая, по всем признакам, очень скоро
подымет голову (Т. XI, 421—422) ; Я не про религию
католическую одну говорю, а про всю идею католическую *,
про участь наций, сложившихся под этой идеей в
продолжение тысячелетия <...> (Т. XII, 6); [Ту же функцию
несет эта формула в вопросительной фразе: Что же, разве
я про экономическую славу говорю, про славу меча или
науки? Я говорю лишь о братстве людей <...> (Т. XII,
390)]; Я не про веру мою говорю: вера моя невелика,
я —деист, философский деист <...> (Слова Версилова; П.,
379); Меня, например, прежде всего удивляет, что не
обнаружилось никакого удивления. Я не про народ говорю:
там удивления и не надо, в нем удивления и не будет <...>
(Т. XII, 14); О, конечно, мы образованнее его, но чем^
182

мы однако научим его — вот беда! Я, разумеется, не про
ремесла говорю, не про технику, не про математические
знания,— этому и немцы заезжие по найму научат, если
мы не научим, нет, а мы-то чему? (Т. XII, 16); Насчет
Роди вы оба можете ошибиться,— подхватила несколько
пикированная Пульхерия Александровна.— Я не про
теперешнее говорю, Дунечка (П. и н., 166);
Национальность, если хотите, никогда и не являлась у нас иначе как
в виде клубной барской затеи, m вдобавок еще
московской. Я, разумеется, не про Игорево время говорю (Слова
Степана Трофимовича; В., 32); <...> Неужели в целые эти
двадцать лет вы не могли подействовать на предрассудки
моей матери <...> настолько, чтоб рассеять своим
цивилизующим влиянием первоначальный мрак окружавшей ее
среды? О, я не про чистоту ее говорю! Она и без того
всегда была бесконечно выше вас нравственно <...> (Слова
Аркадия; П., 104); Первый корень, первый самый
главный корень, который предстоит непременно и как можно
оздоровить — это, без сомнения, всё тот же русский народ,
всё тот же море-океан, о котором я сейчас мою речь завел.
Я про простой наш народ теперь говорю, про
простолюдина и мужика, про платежную силу, про мозольные
рабочие руки, про море-океан (Т. XII, 433).
В описанных особенностях оформления
«уточняющего» рассуждения усматривается проявление свойственной
речи Достоевского черты, проницательно открытой и
описанной М. М. Бахтиным,— «двуголосости» авторского
слова, внутренней диалогизации высказывания, когда
говорящий как бы «раздваивает свое авторство», его речь
«строится под непрерывным воздействием чужого слова»,
«предвосхищает его», вступает с ним «в напряженную
внутреннюю полемику» 25. В приведенных примерах
уточняющие оговорки имеют, несомненно, характер
обращенности к возможному собеседнику, они вызваны
стремлением предвосхитить его непонимание. «Двуголосый»
характер речи Достоевского еще более ярко обнаруживается
См.: Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., «Сов.
писатель», 1963 («Слово у Достоевского»). Вместе с тем, как
было отмечено выше, M. M. Бахтин решительно не допускал
возможности лингвистического подхода к анализу «двуголосого
слова»: «Лингвистика этого двуголосого слова не знает»;
«Диалогические отношения, таким образом, внелингвистичпьт» (Там
же, с. 247, 244).
183

б некоторых случаях смыслового (а не исключительно
эмоционального) использования в рассуждающем
контексте междометия о с общим
отрицательно-противительным значением. Отметим два таких случая, наиболее
«уловимых» но их синтаксической оформленности и
регулярности употребления в определенном значении в
текстах Достоевского. Одни из таких построений внешне
характеризуются тем, что фраза, начинающаяся с
междометия о, содержит отрицание при сказуемом или зависимом
от него слове. В такой фразе (а также иногда и в
следующем за ней тексте) содержится оговорка, в которой, как
бы в предвидении возражения, предупреждается
неправильное, с точки зрения автора, истолкование его слов и
делается соответствующее разъяснение, ср.: На этом
замечании я прерываю начатую характеристику, не
считая деликатным продолжать далее. О, я не хочу
выводить дальнейших заключений и, как ворон, каркать
молодой судьбе одну только гибель (Из речи прокурора;
Б. К., XV, 127); Тут происходит его встреча с молодою,
высокого характера и развития девушкой. О, я не смею
повторять подробностей, вы их только что слышали: тут
честь, тут самоотвержение, и я умолкаю (Из речи
прокурора; Б. К., XV, 128); Высказала она это именно как
русская женщина, в этом ее апофеоза. Она высказывает
правду поэмы. О, я ни слова не скажу про ее
религиозные убеждения, про взгляд на таинство брака — нет,
этого я не коснусь (Т. XII, 382) ; Статья Грановского,
повторяю, написана очень умно <...> Меня поразила лишь, в
этот раз, чрезвычайная раздражительность статьи. О, не
самолюбию его приписываю я ее раздражительность и не
на известную тенденциозность статьи нападаю* я <...>
нет, не на это я нападаю <...> (Т. XI, 347); Где вы
найдете теперь такие «Детства и Отрочества», которые бы
могли быть воссозданы в таком стройном и отчетливом
изложении, в каком представил, например, нам свою*
эпоху и свое семейство граф Лев Толстой, или как в
«Войне и Мире» его же? Все эти поэмы теперь не более лишь,
как исторические картины давно-прошедшего *. О, я
вовсе не желаю сказать, что это были такие прекрасные
картины, отнюдь я не желаю их повторения в наше время, и
совсем не про то говорю. Я говорю лишь об их
характере *, о законченности, точности и определенности их
характера <...> (Т. XII, 180); Они жали мне руку с таким
184

же горячим и искренним увлечением, как славянофилы,
и называли мою речь гениальною <...> Но боюсь, боюсь
искренно: не в первых ли «попыхах» увлечения
произнесено было это] О, не того боюсь я, что они откажутся
от мнения своего, что моя речь гениальна, я ведь и сам
знаю, что она не гениальна <...> (Т. XII, 374).
Построения с междометием о другой разновидности
также содержат в себе своеобразный сигнал скрытого
полемического , диалога. В этих построениях междометие о
сопровождается словом конечно и все данное контекстное
единство обычно (но не всегда) замыкается
противительной конструкцией. В первой части контекста как бы
заранее выражается согласие с «предвиденной» говорящим
контррепликой собеседника, во второй части
аргументируется основная, высказанная ранее мысль: А между тем
находила новая гроза, наступала новая беда,— «золотой
мешок»! На место прежних «условных» лучших людей
явилась новая условность *, которая почти вдруг
получила у нас старинное значение. О, конечно, золотой мешок
был и прежде: он всегда существовал в виде прежнего
купца-миллионера; но никогда еще не возносился он на
такое место и с таким значением, как в последнее наше
время (Т. XI, 437) ; Повторяю,— я очень сожалею, что
так распространился, но в этих, впрочем, вееьма
невинных словах бесспорно умного и доброго, но несколько
старого автора <...> как бы послышались мне голоса,
может быть, уже очень близкого и нехорошего будущего, а
потому я и не мог удержаться... О, конечно, эти будущие и
возможные голоса не имеют ничего общего с голосом из
«Вестника Европы», но они мне почему-то послышались
(Т. XI, 413); Европа хитра и умна, сейчас догадается и,
поверьте, начнет нас тотчас же уважать! О, конечно,
самостоятельность наша ее, на первых порах, озадачит, но
отчасти ей и понравится (Т. XII, 456); Потому
поссорились, что когда он объявил мне, что в случае осуждения
Дмитрий Федорович убежит за границу вместе с той
тварью, то я вдруг озлилась — не скажу вам из-за чего, сама
не знаю из-за чего... О, конечно, я за тварь, за эту тварь
тогда озлилась, и именно за то, что и она тоже, вместе с
Дмитрием, бежит за границу! — воскликнула вдруг
Катерина Ивановна <...> (Б. К, XV, 180).
«Чужой реплики нет, но на речи лежит ее тень, ее
след, и эта тень, этот след реальны»,— можно сказать
185

словами M. M. Бахтина о подобных синтаксических
контекстах Достоевского26.
На примере рассмотренных случаев нестандартизован-
ного употребления в контекстах рассуждающей речи
Достоевского союзных средств можно видеть, как
используются их смысловые потенции для несения, помимо их
основных, также и сопроводительных функций — выражения
оттенков «разъясняющей» речи, активно стремящейся
быть понятой собеседником или читателем, учитывающей
их присутствие, и как, в пределах той же смысловой зоны
и с теми же целями происходит, в других случаях,
регулярно воспроизводимая формализация «свободных»
способов объяснения. Можно сказать, таким образом, что
отмеченная нами специфичность синтаксического почерка
Достоевского, заключающаяся в «непривычном» употреблении
внешних показателей синтаксических связей, имеет, в
конечном счете, функционально-коммуникативную
направленность, хотя и не столь открыто выраженную, как это
наблюдается в рассмотренных ранее случаях — с
конструктивным использованием слов один, единственно, «формул
быстроты», форм повелительного наклонения в условном
значении.
Среди конструкций, обслуживающих, в плане
коммуникативно-обязательной закрепленности, тип рассуждающей
речи, отметим, как специфичные для синтаксического
почерка Достоевского, конструкции с союзами а между тем,
между тем (находящимися либо внутри фразы, либо в
начале фразы после точки). Конструкции с этими союзами в
зависимости от контекстных условий оформляют
выражение сопоставительных, сопоставительно-противительных,
сопоставительно-уступительных отношений, и в текстах
Достоевского не наблюдается каких-либо смысловых или
других сдвигов в употреблении этих конструкций
сравнительно с нормой их функционирования в языке его
времени: они, очевидно, относятся к числу
индивидуально-предпочитаемых в языке этого писателя общелитературных
синтаксических форм. Употребление их в разных по
«авторству» контекстах рассуждающей речи носит
достаточно устойчивый характер. Приводим иллюстрации:
Странный человек этот буржуа: провозглашает прямо,
что деньги есть высочайшая добродетель и обязанность че-
26 Бахтин M. M. Указ. соч., с. 278.
186

ловеческая, а между тем ужасно любит поиграть и в
высшее благородство (3. з., 76); Вельчанинов слушал со
вниманием. Человек этот говорил, кажется, искренно и с
некоторым даже достоинством; а между тем он ничему не
верил с самой той минуты, как вошел к нему (В. м., 32);
Убийца соскакивает вниз из предосторожности, чтоб
убедиться, жив или нет свидетель, а между тем только что
оставил в кабинете убитого им отца своего <...>
колоссальную на себя улику <...> (Из речи защитника; Б. К., XV,
155); Скажите, во-первых <...> каким это образом мы здесь
говорим? Ведь мы умерли, а между тем говорим; как
будто и движемся, а между тем и не говорим и не движемся?
Что за фокусы? (Слова Клиневича; Боб,, 51); Слушай: &
снах и особенно в кошмарах <...> иногда видит человек
такие художественные сны, такую сложную и реальную
действительность, такие события или даже целый мир
событий <...) что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит, а
между тем видят такие сны иной раз вовсе не сочинители,
совсем самые заурядные люди, чиновники, фельетонисты,
попы... (Слова чёрта: Б. К., XV, 74) ; Вы так любите меру,
а между тем есть мера всему, даже и внезапной любви
вашей к моей матери (Слова Аркадия; П., 103) ; Пусть, пусть
я подлец, она же и сердца высокого, и чувств,
облагороженных воспитанием, исполнена. А между тем.., о, если б она
пожалела меня! (Слова Мармеладова; П. и н., 14—15);
Лентяи, не желающие работать, толпятся около дающих,
как игроки у игорного стола, надеясь выиграть. А между
тем жалких грошей, которые им бросают, недостает и на
'сотую долю. Много ль вы роздали в вашу жизнь? Гривен
восемь, не более, припомните-ка (Слова Варвары
Петровны; Б., 264); Положительно можно сказать, что почти
никогда и ни в какой литературе, в такой короткий срок,
не явилось так много талантливых писателей, как у нас,
и так сряду, без промежутков. А между тем я даже и
теперь, чуть не в прошлом месяце, читал опять о застое
русской литературы и о «пустынях русской словесности»
(Т. XII; 28—29) ; Мы долго сидели в бездействии, как
будто заколдованные страшной силой. А между тем в нашем
обществе начала сильно проявляться жажда жить (Т. XIII,
511); Но вот, однако, что надо отметить: если бог есть и
если он действительно создал землю, то, как нам
совершенно известно, создал он ее по эвклидовой геометрии, а
ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях про-
187

странства. Между тем находились и находятся даже и
теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших,
которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная и, еще
обширнее — всё бытие было создано лишь по эвклидовой
геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две
параллельные линии, которые, по Звклиду, ни за что не могут
сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в
бесконечности (Слова Ивана; Б. К, XIV, 214); И все
богатства, накопленные Европой, не спасут ее от падения,
ибо «в один миг исчезнет и богатство». Между тем, на
этот, именно на этот подкопанный и зараженный их
гражданский строй и указывают народу нашему как на идеал,
к которому он должен стремиться <...> (Т. XII, 372).
Таковы лишь некоторые приметы синтаксиса
Достоевского, связанные с оформлением разных по своему
характеру смысловых отношений, возникающих в ходе
логически развивающейся мысли.
Уже и приведенные выше примеры специфического
употребления коммуникативно-обязательных
синтаксических структур показывают, что для данной
функциональной разновидности текстов Достоевского характерна во
многих случаях не только создаваемая синтаксическими
средствами тонкая и разнообразная нюансировка
смысловых оттенков рассуждающей речи, но и ее эмоционально-
экспрессивная окрашенность, также исходящая из
внутренней формы синтаксических построений. Вместе с тем в
синтаксисе рассуждающих текстов Достоевского активно
и разнообразно действуют и специальные приемы,
организующие экспрессивное звучание речи, создающие столь
характерный для его писательской манеры напряженно-
взволнованный тон. Эти приемы, не образуя новых
смыслов, акцентируют, выделяют, усиливают словесно и
синтаксически выраженные значения. Ниже будут
продемонстрированы некоторые типичные для писательского
почерка Достоевского способы использования
сложившихся в языке экспрессивных синтаксических форм в
рассуждениях — такие, как акцентуация отдельных слов
и сочетаний слов, выделяемых в речевой цепи,
актуализация коммуникативных центров высказывания, добавление,
присоединение синтагм, разные виды повторов, диалогиза-
ция рассуждения.
Для выделения тех или иных слов и словесных единств,
особо значимых в данном участке рассуждения, часто
188

служат распространенные в разговорной речи
акцентирующие частицы ведь и то27, к употреблению которых в
текстах Достоевского наблюдается заметное пристрастие. Обе
эти частицы могут быть повторяющимися, и им,
соответственно, будет уделено внимание при описании повторов.
Характерным для частицы ведь является употребление
ее в паре с усилительной постпозитивной частицей же.
Эти неударяемые взаимодействующие частицы
«окружают» обычно предикат, который непременно при этом
акцентируется, на него падает логическое ударение.
Фразы с так своеобразно окруженными предикатами и
другими определяющими членами содержат настойчивое
утверждение чего-либо, убедительное обоснование,
подкрепление какой-либо мысли или факта:
Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-
нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда
непременно надо хоть куда-нибудь да пойти! (Слова Мар-
меладова; П. и н., 14); И ведь согласился же он тогда с
Соней, сам согласился, сердцем согласился, что ему так
одному с этаким делом на душе не прожить! (В
несобственно-прямой речи Раскольникова; П. и н., 341) ; Я ведь
знаю же, господа, что меня многие считают идиотом, и Че-
баров по репутации моей, что я деньги отдаю легко, думал
очень легко меня обмануть <...> (Слова князя Мышкина;
И., 229·) ; И где у вас сердце было тогда, ваше
«христианское»-™ сердце! Ведь вы видели же ее лицо в ту минуту:
что она, меньше ли страдала, чем та*, чем ваша* другая,
разлучница? (Слова Евгения Павловича; И., 483) ; Но,
несчастный, кричу ему, ведь болел же я за тебя сердцем
всю мою жизнь, хотя и по почте! (Слова Степана
Трофимовича; В., 171); Не понимаю, как ты не догадался, что тебе
придется когда-нибудь рассчитаться. Ведь был же у тебя
хоть какой-нибудь ум (Слова Петра Верховенского; Б.,
239) ; О, я — не страстная, я — спокойная: но я тоже
хотела бы, как и он, чтоб все были, хороши... Ведь полюбил
же он меня за что-нибудь (Слова Ахмаковой; П., 368) ; Да
и как ему не знать, что я его простила, коли он знает
наизусть мою душу? Ведь знает же он, что я сама немножко в
его роде (Слова Ахмаковой; П., 367—368); А я тебя буду
ждать: ведь я чувствую лее, что ты единственный человек
27 О значении и условиях функционирования этих частиц см.,
в частности: Шведова Н. Ю. Очерки по синтаксису русской
разговорной речи. М. Изд-во АН СССР, 1960, с. 206—208 и 225—228.
189

на земле, который меня не осудил, мальчик ты мой милый
<...> (Слова Федора Павловича; Б. К., XIV, 24); Пишите,
господа, я ведь понимаю же, что это апять-таки на меня
улика, но я не боюсь улик и сам говорю на себя (Слова
Мити; Б. К., XIV, 416); Но ведь когда-нибудь можно же будет
прокурору даже защищать подсудимого, вместо того чтоб
обвинять его <...> (Т. XII, 286).
Частица -то характеризуется, как известно, большой
степенью подвижности и свободы своего
функционирования. Отметим, для рассуждающих текстов Достоевского,
случаи, с одной стороны, ее самостоятельного
употребления и, с другой стороны, контекстно связанного. В первом
случае эта частица может «на ходу» акцентировать любое
слово и даже предлог, ср.: А какие муки у вас на том
свете, кроме-то квадриллиона?— с каким-то странным
оживлением прервал Иван (Б. К., XV, 78). Вот еще
несколько примеров, в которых одним только присоединением к
слову частицы -то создаются выразительные смысловые
контрасты:
Верите ли вы теперь благороднейшему лицу: в тот
самый момент, как я засыпал, искренно полный внутренних
и, так сказать, внешних слез (...) пришла мне одна адская
мысль: «А что, не занять ли у него в конце концов, после
исповеди-го денег?» (Слова Келлера; И., 258) ; Средства-го
обольщения мои как высоко он ставит! Может быть,
именно средства обольщения и поразили его всего более
(Мысли Вельчанинова; В. м., 102) ; Он робко глянул на Авдотью-
Романовну; но и в этом надменном лице было в эту минуту
такое выражение признательности и дружества, такое
полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-го
взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что
ему уж, право, было бы легче, если бы встретили бяанью,
а то уж слишком стало конфузливо (П. и н., 164) ; Blanche,
всего менее ожидавшая от меня таких рассуждений
(вместо криков-ro да попреков!), точно с неба упала (Игр., 305) ;
Но человек существо легкомысленное и неблаговидное и,
может быть, подобно шахматному игроку, любит только
один процесс достижения цели, а не самую цель. И, кто
знает <...> может быть, что и вся-то цель на земле, к
которой человечество стремится, только и заключается в одной
этой беспрерывности процесса достижения <...> (3. из п.,
118); А впрочем, что уж очень-ro прошения просить. Ведь
моя глава лишняя (3. з., 64).
190

Составляют особую группу случаи, когда какое-либо
«рядовое» слово изымается из своего контекста,
повторяется в следующей (или во вставной) фразе (или в той же
фразе) в сопровождении акцентирующей частицы -то, и
данный предмет, понятие, качественный или другой
признак— специально комментируются; «означаемое» слова с
частицей -то— становится, таким образом, смысловым
центром нового высказывания:
Отелло не мог бы ни за что примириться с изменой <...>
Не то с настоящим ревнивцем: трудно представить себе, с
чем может ужиться и примириться и что может простить
иной ревнивец! Ревнивцы-го скорее всех и прощают, и это
знают все женщины (Б. К, XIV, 344) ; Чистые в душе и
сердце мальчики, почти еще дети, очень часто любят
говорить в классах между собой и даже вслух про такие вещи,
^картины и образы, о которых не всегда заговорят даже и
солдаты, мало того, солдаты-го многого не знают и не
понимают из того, что уже знакомо в этом роде столь
юным еще детям нашего интеллигентного и высшего
общества (Б. К., XIV, 19); <...> Он запомнил один вечер,
летний, тихий, отворенное окно, косые лучи заходящего
солнца (косые-го лучи и запомнились всего более),
в комнате в углу образ, пред ним зажженную лампадку
<...> (Б. К, XIV 18) ; Так как я ренщлся молчать, то
сделал ему, со всею сухостью, лишь два-три самых кратких
вопроса; он ответил на них ясно и точно, но совершенно
без лишних слов и, что всего лучше, без лишних чувств.
Лишних-го чувств я тогда и боялся (П., 282—283) ;
Америка что, Америка опять суета! Да и мошенничества тоже, я
думаю, много в Америке-го (Слова Мити; Б. К., XV, 34) ;
Тут казалось бы даже противоречие: если жизни так
много, т. е. кроме земной и бессмертная, то для чего бы так
дорожить земною-ro жизнью? (Т. XI, 488).
Другую группировку образуют, случаи
подчеркивающего выделения и акцентирования посредством частицы
-то изолированного слова (или сочетания слов) с
эмоциональной установкой вызвать удивление фактом
несоответственности обозначаемого этим словом явления какой-то,
имеющейся в виду, норме. Акцентуация этого типа
приобретает часто вид законченной формулы «это ... -то», иногда
с интонацией восклицания или вопроса. Например:
Ты до того себя разнежил, что, признаюсь, я всего
менее понимаю, как ты можешь быть при всем этом хорошим
191

и даже самоотверженным лекарем. На перине спит
(доктор-го!), а по ночам встает для больного! (Слова Разуми-
хина; П. и н., 160);—Я лгу?.. Ну а как я с вами давеча
поступил {я-то, следователь), сам вам подсказывая и
выдавая все средства к защите <...> (Слова Порфирия
Петровича; П. и н., 268) ; — Мамаша приехала сюда очень
больная,— прибавила Нелли тихим голосом,— у ней грудь очень
болела. Мы долго искали дедушку и не могли найти, а
сами нанимали в подвале, в углу. || —В углу, больная-го! —
вскричала Анна Андреевна (У. и о., 410);—Ого, вот мы
как! Совсем как и прочие смертные стали покрикивать.
Это из ангелов-то! Ну, Алешка, удивил ты меня <...>
(Слова Ракитина; Б. К., Х1У, 308); Ах, какие у вас мысли!—
взвизгнула в восторге Лиза, — это у монаха-го! (Б. К., XV,
23) ; Веришь ли: до сих пор боялся спросить тебя, это тебя-
то, тебя! (Слова Мити; Б. К., XV, 36) ; Но если все это —
так, то, значит, с ним опять случился за ночь переворот,
опять кризис, и это — после вчерашнего-то восторга,
умиления, пафоса! (П., 395); Открыты были взрослыми и
серьезными людьми, гуманными даже людьми, вслух
перед всей публикой — секретные пороки ребеночка (это
семилетнего-го/) — какая чудовищность! (Т. XI, 193) ;
И вот пролетарий на улице. Как вы думаете, будет он теперь
по-прежнему терпеливо ждать, умирая с голоду? Это после
политического-го социализма, после интернационалки,
социальных конгрессов и парижской коммуны? Нет, теперь
уже не по-прежнему будет <...> (Т. XII, 411). Ср. также в
Записной тетради 1876—1877 гг.: «Либеральное наше ев-
ропейничанье. Разрыв с народом. Презрение к народу (это
демократов-ro) »28.
Подчеркнуто «указующий» смысл создается
непосредственным прикреплением частицы -то к указательному
местоимению это, в свою очередь сопровождаемому иногда
препозитивной усилительной частицей вот; в
рассуждающих текстах Достоевского встречаем такие сочетания с
данным значением: «это-то (и)...», «вот это-то (и)...», «вот
это-то (и есть)...», например:
Второстепенной роли я и понять не мог и вот именно
потому-то в действительности очень спокойно занимал
последнюю. Либо герой, либо грязь, средины не было,
28 Литературное наследство, т. 83. М., «Наука», 1971, с. 613.
192

Это-то меня и сгубило, потому что в грязи я утешал себя
тем, что в другое время бываю герой, а герой прикрывал
собой грязь <...> (3, из п., 133); Человек <...> находит и
принимает красоту без всяких условий*, а так, потому
только, что она красота, и с благоговением преклоняется
перед нею, не спрашивая, к чему она полезна и что
можно на нее купить? И, может быть, в этом-то и заключается
величайшая тайна художественного творчества, что образ
красоты, созданный им, становится тотчас кумиром, без
всяких условий* (Т. XIII, 86); Если б Пушкин прожил
дольше, то оставил бы нам такие художественные
сокровища для понимания народного, которые, влиянием
своим, наверно бы сократили времена и сроки перехода всей
интеллигенции нашей <...> к народной правде, к
народной силе и к сознанию народного назначения. Вот это-
то поклонение перед правдой народа вижу я отчасти <...>
и в Некрасове, в сильнейших произведениях его (Т. XII,
353) ; Сила, сила нужна: без силы ничего не возьмешь;
а силу надо добывать силой же, вот это-то они и не
знают <...> (Мысли Раскольникова; П. и н., 147); На всех
этих рулетках и сборищах я решительно не умел
приобрести себе никакой осанки <...> А между тем какие
негодяи, сравнительно со мной, умели там держать себя с
удивительной осанкой — и вот это-то и бесило, меня пуще
всего, так что я все больше и больше терял хладнокровие
(П., 229); В какой литературе, начиная с создания мира,
найдете вы такую особенность всепонимания, такое
свидетельство о всечеловечности и, главное, в такой
высочайшей художественной форме? Это-то и есть, может быть,
главнейшая особенность, русской мысли* <...> (Т. XIII,
196); Свое собственное, вольное и свободное хотенье,
свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя
фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до
сумасшествия,— вот это^то все и есть та самая, пропущенная, самая
выгодная выгода, которая ни под какую классификацию
не подходит и от которой все системы и теории постоянно
разлетаются к черту (3. из п., 113).
Также характерная для рассуждающей речи текстов
Достоевского экспрессивно-разговорная формула с
участием частицы -то: «то-то и есть, что...» — выражает,
подчеркнуто отрицательное отношение к предшествующему
утверждению (или предположению), подчеркнутое
возражение, несогласие, предполагающее аргументацию в
7 Ε. Λ. Иванчикова
193

пользу противоположного взгляда. Эта формула
начинает собою соответствующее высказывание; заключенная в
ней экспрессия окрашивает весь данный отрезок
рассуждения. Вот примеры:
В сущности вы презираете поэзию и
художественность; вам нужно прежде всего дело, вы люди деловые.
То-то и есть, что художественность есть самый лучший,
самый убедительный, самый бесспорный и наиболее
понятный для массы способ представления в образах именно
того самого дела, о котором вы хлопочете, самый
деловой*, если хотите вы, деловой человек (Т. XIII, 85); Вы
скажете, может быть, что вы и сами говорили, что
«личное самосовершенствование есть начало всему» и что
вовсе ничего не делили ножом. То-то и есть, что делили,
что разрезывали живой организм на две половинки. Не
«начало * только всему» есть личное
самосовершенствование, но и продолжение всего и исход (Т. XII, 409) ; И
вообще в этом смысле повесть г. Лескова оставила во мне
впечатление болезненное и некоторое недоверие к правде
описанного. Она, конечно, отлично рассказана и
заслуживает многих похвал, но вопрос: неужели это все
правда? Неужели это все у нас могло произойти? То-то и есть,
что рассказ, говорят, основан на действительном факте
(Т. XI, 57).
Очевидна диалогическая основа данной экспрессивной
формулы, ее «ответный» характер, ср. в диалоге:
— Ну ловкая же и опытная, должно быть, каналья!
Какая смелость! Какая решимость!—Вот то-то и есть,
что нет!—прервал Разумихин. — Это-то вас всех и
сбивает с пути. А я говорю — неловкий, неопытный и,
наверно, ато был первый шаг! (П. и н., 117); Что же, как же,
отдали вы эти деньги, и как же теперь этот несчастный?..—
То-то и есть, что не отдал, и тут целая история,— ответил
Алеша <...> (Б. К., XIV, 195);— Вы в уме или нет?—
вырвалось невольно у председателя. — То-то и есть, что
в уме... и в подлом уме, в таком же, как и вы, как и все
эти... р-рожи! (Слова Ивана; Б. К., XV, 117).
Приведенный нами, весьма ограниченный, материал
употребления акцентирующих частиц в рассуждающей
речи текстов Достоевского свидетельствует о том, как
свободно в этот тип речи допускает писатель чисто
разговорную экспрессию с ее богатыми возможностями
интонационных и смысловых усилений. Не наблюдается при
194

этом различия между рассуждениями самого писателя в
его прямых публицистических высказываниях и
рассуждениями его героев. Разговорны также по своей природе
и другие употребляемые в контекстах рассуждающей ре-
чя формы экспрессивного синтаксиса. Ниже будут
рассмотрены характерные для Достоевского приемы
актуализации коммуникативных центров высказывания —
темы и ремы, отражающие некоторые свойственные раз-
говорной речи принципы организации высказывания .
Общим как для актуализации темы, так и для
актуализации ремы является сегментирование высказывания:
более или менее резкое интонационное расчленение его на
эти два компонента, а также, в других случаях,
интонационная изоляция одного из них. Действующие в пределах
общего приема сегментации специальные средства,
направленные на выделение либо темы, либо ремы, в целом
способствуют одновременному смысловому и
интонационному усилению каждого из этих основных компонентов
высказывания.
Актуализация темы осуществляется в рамках
«нормального» словопорядка: препозиции тематического
компонента во фразе и, соответственно, совпадения чаще
всего темы высказывания с подлежащим. Характерны для
рассуждающей речи текстов Достоевского случаи
одновременного действия разных приемов усилительного
подчеркивания темы: интонационное отчленение ремы от
темы, снабжение слова, выражающего тему,
акцентирующей частицей -то, повторение этого слова с частицей,
включение в состав рематического компонента
местоименного «представителя» темы (с возможной и при нем
частицей -то), эмоциональная — вопросительная или
восклицательная — интонация всей фразы:
О, конечно, ты поступил тут гордо и великолепно, как
бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя это — они-
то боги ли? (Слова Великого инквизитора; Б. К., XIV,
233); Только... только Груша-то, Груша-то, господи! Она-
Автор разделяет точку зрения на актуальное членение
высказывания, изложенную в кн.: Ковтупова И. Я. Современный
русский язык. Порядок слов и актуальное членение предложения.
М., «Просвещение», 1976, и в других ее работах.— Следует,
однако, иметь в виду, что в книге И. И. Ковтуновой привлечен
материал преимущественно книжно-литературного русского языка
и учитывается типология лишь простого предложения.
7* 195

го за что такую муку на себя теперь примет! (Слова
Мити; Б. К., XV, 33) ; Я, правда, все еще в вагоне, но уж
перед нами не Эйдткунен, а Аркелин, и мы въезжаем во
Францию. Париж-то, Париж-то, ведь я о нем хотел
говорить, да и забыл! Уж очень про нашу русскую Европу
раздумался (3. з., 63—64); А нервы-то-с, нервы-то-с, вы
их-то так и забыли-с! Ведь все это ныне больное, да
худое, да раздраженное!.. (Слова Порфирия Петровича;
П. и н., 261).
Ср. также типичные для текстов Достоевского
примеры разнообразных по оформлению сегментированных
построений, в которых актуализация темы носит менее наг
пряженный характер:
Но народ, стомиллионный народ наш <...> — что он
противопоставит идущему на него чудовищу материализма
в виде золотого мешка? (Т. XI, 441); Боже мой! Да
замыслив мою «идею», я, я сале —разве я поклонился
золотому тельцу, разве мне денег тогда надо было? Клянусь,
мне надо было лишь идею! (П., 388); Вы скажете и как
будто пронзите. А между тем счастие, счастие — где оно!
Кто может сказать про себя, что он счастлив? (Слова
г-жи Хохлаковой; Б. К., XIV, 51); И мама,— как могла
она жить с ним, коли так? Я бы мог, я все смогу, но она?
(Внутренняя речь Аркадия; П., 264); Да и самое это
роковое письмо — ну не пьяное ли оно раздражение тоже,
не крик ли из кабака выходящего: убью, дескать, всех
вас убью! (Из речи защитника; Б. К., XV, 162);
Наполеон, пирамиды, Ватерлоо — и тощая гаденькая
регистраторша, старушонка, процентщица, с красною укладкою под
кроватью,— ну каково это переварить хоть бы Порфирию
Петровичу!.. (Мысли Раскольникова; П. и н., 211);
Слабоумный идиот Смердяков, преображенный в какого-то
байроновского героя, мстящего обществу за свою
незаконнорожденность,— разве это не поэма в байроновском
вкусе? (Из речи прокурора; Б. К., XV, 174) ; Но, однако, сам-
то Левин: разве не ту же прямолинейность, не то же
сентиментальное европейничанье он сам проповедует и
высказывает? (Т. XII, 232); <...> Высшая тоска эта — знаете
ли вы твердо какими сложными путями, в жизни
общества, передается иногда иной душе и заражает ее?
(Т. XI. 490) ; Эти вдовы и сироты — да одна уже мысль о них
должна была раскалять его!.. (Слова Клиневича; Боб.,
50); Страдание, например, в водевилях не допускается, я
196

это знаю <...> А между тем я уверен, что человек от
настоящего страдания, то есть от разрушения и хаоса,
никогда не откажется. Страдание — да ведь это
единственная причина сознания (3. из п., 119); Лучшие люди,—
эта тема стоит того, чтоб сказать о ней несколько слов
(Т. XI, 433); Две бездны, две бездны, господа, в один и
тот же момент — без того мы несчастны и
неудовлетворены, существование наше неполно (Слова прокурора;
Б. К., XV, 129). Ср. также в письме к А. Г. Достоевской: Но
за то удобствами я далеко не очарован. Цены, цены —
ужас! (Письма, т. III, 10).
Вот примеры более резкого отчленения темы от ремы:
тема выделяется в особый сегвдент с самостоятельной
эмфатической интонацией:
Да, я жаждал могущества всю мою жизнь, могущества
и уединения <...> Могущество! Я убежден, что очень
многим стало бы очень смешно, если б узнали, чтс такая
«дрянь» бьет на могущество (П., 73); <...> Мне нужно
лишь то, что приобретается могуществом и чего никак
нельзя приобрести без могущества: это уединенное и
спокойное сознание силы! Вот самое полное определение
свободы, над которым так бьется мир! Свобода] Я
начертал наконец это великое слово... (П., 74); Минута для
меня роковая. Во что бы ни стало надо было решиться!
Неужели я не способен решиться? Что трудного в том,
чтоб порвать, если к тому же и сами не хотят меня? Мать
и сестра** Но их-то я ни в каком случае не оставлю <..,>
(П., 62).
Еще более широко и более разнообразно по сравнению
со случаями актуализации темы представлены в текстах
Достоевского сегментированные построения с
актуализацией ремы. Рема при этом, во всех отмечаемых ниже
случаях, занимает свое «законное»—второе — место в
высказывании, ее актуализация не связана с ее инверсией
в собственном смысле. Выделяются, в основном, три
группы построений с актуализацией ремы, наиболее
характерные для рассуждающей речи в текстах
Достоевского: построения, соотносительные с изъяснительными
конструкциями, построения, соотносительные с квалифи-
кативными конструкциями, и построения,
соотносительные с диалогическим вопросно-ответным единством.
Первую группу составляют конструкции, структурной
основой которых являются общелитературные бессоюзные
197

сложные предложения изъяснительного типа.
Актуализация ремы достигается перемещением рематического
компонента, т. е. «главного предложения» с закрепленной за
ним структурно начальной позиции во фразе — наконец
фразы, после «придаточного предложения» — темы.
Препозитивной темой является, следовательно, изъясняемая
часть конструкции, постпозитивной ремой — изъясняющая
часть. Например:
О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь
отгони вовсе <...> А об одном кающемся больше радости в
небе, чем о десяти праведных, сказано давно. Иди же и
не бойся (Слова старца Зосимы; Б. К., XIV, 48); У
мертвого лет не бывает, вы знаете, Я еще на прошлой неделе
это подумал, когда ночью проснулся... (Слова Ипполита,
И., 246);— Ну, уж и продажная. Сами вы девицей к
кавалерам за деньгами в сумерки хаживали, свою красоту
продавать приносили, ведь я же знаю (Слова Грушеньки;
Б. К., XIV, 140).
Данный вариант сегментированных построений
рассматриваемой группы, в котором сохраняется
соотносительность сегментированной конструкции с обычным
«сложным предложением»,— наименее выразителен по
примененным в нем средствам экспрессивной
актуализации ремы; постпозитивный рематический компонент
часто редуцируется до степени вводного замечания:
Но, разъяснив вам, что меня не так-то легко поймать
на удочку, я разъясню вам и то, почему мне так хотелось
поставить вашего братца пред собой в дураки. Знайте, что
я исполнил это из ненависти, сознаюсь откровенно
(Слова Ипполита; И., 398); Один шаг —и семь рублей
девяносто пять копеек нажил! Шаг был бессмысленный,
детская игра, я согласен, но он всё-таки совпадал с моею
мыслью и не мог не взволновать меня чрезвычайно
глубоко... (П., 39).
Но уже и в этом варианте рематический компонент,
благодаря возможной эмфатической интонации, легко
приобретает коммуникативную и экспрессивную
самостоятельность, ср.:—Сконфузился-таки, я так и
ждал\—шепнул вдруг Евгений Павлович на ухо князю.— Это ведь
опасно, а? (И., 241); Я сама только и делаю, что щажу ее,
потому что она дакая умненькая — верите ли вы? (Слова
г-жи Хохлаковой; Б. К., XIV, 194) Я все помышлял о том:
кто это за меня когда-нибудь помолится? Есть ли в свете
198

такой человек? Милый ты мальчик, я веДь йа атот с^ет
ужасно как глуп, ты, может быть, не веришь? (Слова
Федора Павловича; Б. К., XIV, 23).
Соотносительность со «сложным предложением»
становится менее очевидной и вместе с тем возрастает
структурная и коммуникативная независимость, а также
увеличиваются экспрессивные возможности
постпозитивного рематического компонента, когда в него включается
указательное местоимение это, которое, выполняя
функцию коррелята, обращенного к препозитивному
«придаточному», в то же время уже в пределах «главного»
предложения восполняет семантическую недостаточность
опорного слова этого предложения и тем самым как бы
разрывает нить синтаксической связи, соединяющую его с
«придаточным»; местоимение это может обрастать и своими
собственными распространителями, ср.: Доброте только
вашей удивляюсь с нашим подлым народом, Маврикий
Маврикиевич, только это одно скажу] (Слова Трифона
Борисыча; Б. К, XIV, 460); Про Илюшу не говорю-с,
всего девять лет-с, один как перст, ибо умри я — и что со
всеми этими недрами станется, я только про это одно вас
спрошу-с? (Слова Снегирева; Б. К., XIV, 186).
Вот примеры разных по синтаксическим формам и по
степени экспрессивности и в то же время регулярно
воспроизводимых в текстах Достоевского сегментированных
построений с актуализацией ремы, включающих
коррелятивное местоимение это:
Только что я стал ходить к Грушеньке, так тотчас же
и перестал быть женихом и честным человеком, ведь я это
понимаю же (Слова Мити Карамазова; В. К., XIV, 109);
Впрочем, я ведь вас не виню, нельзя же и вам мне верить
на слово, я ведь это понимаю! (Слова Мити; Б. К.,
XIV, 432) ; Я на днях выйду из монастыря совсем. Выйдя
в свет, надо жениться, это-то я знаю (Слова Алеши; Б. К.,
XIV, 199) ; Да ведь вас до того тщеславие и гордость
проели, что кончится тем, что вы друг друга переедите, это я
вам предсказываю (Слова Лизаветы Прокофьевны;
И., 238) ; Федор Павлович, я ворочусь и вас брошу здесь
одного, и вас без меня отсюда выведут за руки, это я вам
предрекаю (Слова Миусова; Б. К., XIV, 35); Напротив, вы
поступили как ангел, как ангел, я это тычячи тысяч раз
повторить готова (Слова г-жи Хохлаковой; Б. К., XIV, 177) ;
Раскаяние моего доктора наконец замучило его, я это ей-
199

дел (Из исповеди Ипполита; И., 332).; Тем временем
капитан, наверно, хотел улизнуть, это я подметил (Б., 147) ;
Князь был чрезвычайно испуган и в смущении своем не
знал, на что решиться. Надо было непременно что-то
предупредить, он это чувствовал (И., 441): Он мне, как
Карамазову, за вас отомстил, мне это ясно теперь (Слова
Алеши; Б. К., XIV, 187); — Пойдемте, маменька, хоть из
комнаты выйдем на минуту,— шепнула испуганная
Дуня,— мы его убиваем, это видно (П. и н., 151) ; Он
укрепился на какой-то окончательной и чрезвычайной идее,
придававшей ему спокойствие, это было видно (В., 170) ;
Я вынул двугривенный и отдал ему, а крест тут.же на
себя надел,—и по лицу его видно было, как он доволен,
что надул глупого барина, и тотчас же отправился свой
крест пропивать, уж это без сомнения (Слова князя
Мышвдна; И., 183); Я ведь — пресерьезный характер.
Я — самый серьезный и нахмуренный характер из всех
современных женщин, знайте это <...> (Слова Ахмаковой;
П., 367); Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть
хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по
совести, может, по-моему, дать себе разрешение
перешагнуть через кровь, — смотря, впрочем, по идее и по
размерам ее,— это заметьте (Слова Раскольникова; П.,и н.,
200); Митя, впрочем, не знал, что будет тогда, до самого
последнего часу не знал, в этом надо его оправдать
(Б. К., XIV, 330) ; Я могу вас спустить сейчас с лестницы,
знаете вы это? (Слова Шатова; Б., 437), Да и за что ему
убивать старика? Ведь он, может быть, сын его,
побочный сын, знаете вы это? (Слова Мити; Б. К., XIV,
428); —Он не женится, говорю вам! Эта девушка —
это ангел, знаете вы это? Знаете вы это\ — воскликнула
вдруг с необыкновенным жаром Катерина Ивановна (Б.
К., XIV, 136); Мы благородны, Алексей Федорович, мы
великодушны, знаете ли вы это? (Слова Катерины
Ивановны; Б. К., XIV, 138) ; В вас даже есть простодушие и
наивность, знаете ли вы это? (Слова Петра Верховенского;
Б., 323);—Друг мой, настоящая правда всегда
неправдоподобна, знаете ли вы это? (Слова Степана Трофимовича;
В. 172); Я ведь их бью, а они меня обожают, вы знаете
ли это, Карамазов? — экспансивно похвастался Коля
(Б. К., XIV, 479); <...> И тот самый народ, который
сегодня целовал твои ноги, завтра, же по одному моему
мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь
200

ты это? (Слова Великого инквизитора; Б. К., XIV, 228);
У ней ум метается, вы этого не заметили? (Слова Сони
Мармеладовой; П. и н., 244); <...> Человек вообще очень
и очень даже любит быгь оскорбленным, замечали вы
это? (Слова Свидригайлова; П. и н., 216); Ведь у
Сикстинской Мадонны лицо фантастическое, лицо скорбной
юродивой, вам это не бросилось в глаза? (Слова
Свидригайлова; П. и н., 369); Гм, а ведь я так и предчуе-
ствовал, что ты чем-нибудь вот этаким кончишь,
можешь это себе представить? (Слова Федора Павловича;
Б. К., XIV, 23) ; Ну, представь же себе, может быть, и я
принимаю бога,— засмеялся Иван,— для тебя это
неожиданно, а? (Б. К., XIV, 213) ; Вы обвиняете общество в
несостоятельности, в лености, в недостатке
самодеятельности и проч. Но, повторяем вам: общество заявляло себя по
всем пунктам, всегда и везде, кто ж этого не помнит? <...>
(Т. XIII, 289).
Вот также несколько характерных для рассуждающих
текстов Достоевского примеров сегментированных
построений данной разновидности, в которых рема
отчленяется от темы паузой тире или паузой точки:
Он замучает меня Лизой,— это ясно\ (Мысли Вельча-
нинова; В. м., 49) ; Я жертву приношу — понимает ли
она это? (Слова Степана Трофимовича; Б., 65) ; Да и
вообще у нас, в русском обществе, самые лучшие манеры
у тех, которые биты бывали, — заметили вы это? (Слова
Свидригайлова; П. и н., 218); О, никакой, никакой цо
мне не было жалости к этим дуракам, ни теперь, ни
прежде,— я с гордостью это говорю\ (Из «Исповеди»
Ипполита; И., 326); Боже, что бы могло быть из такого характера
и при такой красоте! Но, несмотря на все усилия, на
образование даже,—все погибло! Нешлифованный алмаз —
я несколько раз говорил это,.. (Слова Тоцкого; И., 149) ;
А знаете, ведь она женщина добродетельная,— можете
вы этому верить? (Слова Гани Иволгина; И., 106); В
содоме ли красота? Верь, что в содоме-то она и сидит для
огромного большинства людей,— знал ты эту тайну иль
нет? (Слова Мити; Б. К., XIV, 100); Лучше отпустить
десять виновных, чем наказать одного невинного —
слышите ли, слышите ли вы этот величавый голос из
прошлого столетия нашей славной истории? (Из речи
защитника; Б. К., XV, 173) ; Европа нам второе отечество,—
я первый страстно исповедую это и всегда исповедовал
201

(T. XII, 24); Нынче никто, никто уж Мадонной не
восхищается и не теряет на это времени, кроме закоренелых
стариков. Это доказано (Слова Варвары Петровны; Б.,
264) ; Любовь прошла, Митя! — начала опять Катя, —
но дорого до боли мне то, что прошло. Это узнай навек
(Б. К., XV, 188).
Ко второй группе характерных для рассуждающей
речи текстов Достоевского сегментированных построений с
актуализацией ремы — соотносительных с квалификатив-
ными конструкциями — условно относим несколько
разновидностей построений, в которых рема так или иначе
определяет (в широком смысле слова), модально
оценивает все содержание препозитивного тематического
компонента высказывания. В одних из таких построений рема
сигнализируется указательно-усилительной частицей вот,
вводящей «определительную» часть высказывания и
выполняющей функцию коррелята:
Смирение, безответность, приниженность и в то
же время твердость, сила,' настоящая сила, вот
характер твоей матери (Слова Версилова; П., 104—105); Она
лучше хотела иметь дело со мной, чем с мерзавцем
Ламбертом,— вот несомненный для меня факт! (П., 327) ;
Бросить он меня замыслил, вот и весь тут секрет! (Слова
Грушеньки; Б. К, XV, 12); Не знаешь ты ее характера;
она от первейшего жениха отвернется, а к студенту
какому-нибудь умирать с голоду, на чердак, с удовольствием
бы побежала,— вот ее мечта! (Слова Вари Иволгиной; И.,
391);— Да подожди, подожди,—тревожно прервал
Алеша,— из чего ты-то все это видишь?.. Почему это тебя так
занимает, вот первое дело? (Б. К., XIV, 73).
Ср. случай «двойной» сегментации — с двумя
актуализированными ремами (вторая рема относится к первой
как к теме) : Тебя сгубить и опозорить боится, а за меня,
значит, ничего, можно выйти,— вот каково она меня
почитает, это тоже заметь! (Слова Рогожина; И., 179).
Заметной активностью употребления среди
сегментированных построений данной разновидности
характеризуется рематическая формула вот вопрос, акцентирующая
внимание на вопросе, заключенном в теме:
Переживет ли гениальная нация под бременем,
которое взяла на себя век назад и которое должна же она
донести до конца, свой гений или сохранит его? вот eonpocl
(Т. XIII, 422); Но пусть, пусть, опять воцарится диплома*
202

ТЙя, к Утешению наших петербургских ее любителей. Но
Болгария, славяне, что станется с ними в эти два месяца,
вот вопрос? (Т. XI, 428) ; Да и всегда было тайною, и я
тысячу раз дивился на эту способность человека <...>ле-
леять в душе своей высочайший идеал рядом с
величайшею подлостью, и все совершенно искренно. Широкость
ли это особенная в русском человеке^ которая его далеко
поведет, или просто подлость — вот вопрос] (П., 307);
Постойте, я еще могу угадать, каким образом вышло, что
вы согласились прийти, но — зачем вы пришли — вот
вопрос? (Слова Версилова; П., 413); Итак, что же
останавливало меня, на чем я завяз? — вот вопрос. В итоге
выходило, что глуп только я, а более никто (П., 63).
Ср. обыгрывание этой «формулы» героями
«Подростка»: <...> Все мне тут ясно, одного только совсем не
пойму: за что ты его полюбила? Как ты могла такого
полюбить? Вот eofipod (Слова Аркадия; 239) и: Я горячо ее
обнял и сказал ей: II — Я, Лиза, думаю, что ты —
крепкий характер. Да, я верю, что не ты за ним ходишь, а он
за тобой ходит, только все-таки...||—Только все-таки
«за что ты его полюбила — вот eonpoch — подхватила,
вдруг усмехнувшись шаловливо, как прежде, Лиза и
ужасно похоже на меня произнесла «вот вопрос!» И при
этом, совершенно как я делаю при этой фразе, подняла
указательный палец перед глазами (240).
Широко также представлены в текстах Достоевского
случаи, когда рема вводится сочетанием частицы вот с
относительным местоимением что (и его падежными
вариантами); рема, вводимая этим сочетанием, наиболее
«свободна» по функциональным возможностям,
которыми обладает данный компонент высказывания.
Например: Виновен или не виновен Вершлов — вот что для
меня было важно, вот для чего я приехал! (П., 18); Но
имел ли он право смотреть таким образом — вот что
меня волновало! Я непременно должен узнать всю правду
в самый ближайший срок <...> (П., 18); Ты приехал к
нам из Москвы с тем, чтобы тотчас же взбунтоваться,—
вот пока что нам известно о целях твоего прибытия
(Слова Версилова; П., 90) ; Или итальянка, страстная
итальянка, вот что способно пленить цивилизованного
русского высшей среды, вроде Версилова? (Слова
Аркадия; П., 104) ; Главное, что мы не расстанемся — вот в
чем было главное! (Слова Аркадия; П.5 98) А что такое
203

эта мийута? Всего лишь вчерашйее оскорбление—вот что
значит эта минута!—не выдержала вдруг госпожа Хо-
хлакова <♦♦.> (Б. К., XIV, 173); Да, она вышвырнула
ребенка, преступление страшное и зверское, но ведь не как
злобная же мачеха она это совершила,— вот об чем
прежде всего вопрос в ответ на ваше голословное обвинение (Т.
XII, 332). Ср. в письме M. M. Достоевскому: Жизнь везде
жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня
будут люди и быть человеком * между людьми и остаться
им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях не уныть и
не пасть — вот в чем жизнь, в чем задача ее (Письма,
I, 129).
Сегментированные конструкции с вот что, в случаях,
когда опорным словом их рематического компонента
оказывается слово со значением речи, мысли, восприятия,
модальной оценки,— синонимичны рассмотренным выше
«изъяснительным» сегментированным конструкциям с
местоименным коррелятом это, ср.: Если кто из этих
тяжущихся и пререкающихся мог смотреть серьезно па
этот съезд, то, без сомнения, один только брат Дмитрий;
остальные же все придут из целей легкомысленных и
для старца, может быть, оскорбительных — вот что
понимал Алеша (Б. К., XIV, 31); Вы привели Алексея
Карамазова к госпоже Светловой и — получили вы тогда
эти двадцать пять рублей наградных от Светловой, вот
что \я желал бы от вас услышать? (Слова Фетюковича;
Б. К., XV, 100) ; Экой, экой вы прекрасный! Ведь я
всегда думала, что вы прекрасный, вот что мне приятно вам
теперь сказать! (Слова Лизы Хохлаковой; Б. К., XIV,
50) ; — Да что ж вы, Марья Максимовна, старушка
почтенная, не растете ни мало, вот что я тебя спросить
хотел,—шутит гость (Столетняя, Т. XI, 219).
Очень часто у Достоевского двучастное построение с
вот что во второй части имеет лишь видимость
сегментированной конструкции: рема ничего не «высказывает»
о теме, она состоит из одного этого сочетания — вот что:
его «указующая» экспрессия тем самым как бы
обнажается и направляется исключительно на подчеркивание
содержания «темы», функцию которой выполняет все
предшествующее контекстное единство, охватываемое
этим указательно-местоименным сочетанием (пауза
перед «ремой», сигнализируемая отчленяющим тире, и
восклицательная интонация усиливают эту экспрессию), ср:
204

Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот
что\ (Слова Ивана; Б. К., XIV, 210); Но ведь дерзость —
вот что\ (Слова Лизы Хохлаковой; Б. К., XIV, 198);
Разве эдак человек с человеком сходиться должны? Это
безобразие одно, вот что\ (3. из п., 155); Характер у меня
скверен, вот что (Боб., 42) ; Без сердца вы все, вот что\
(Слова Федора Павловича; Б. К, XIV, 253); Ты еще маленький,
а она над тобою смеется — вот что\ (Слова Ламберта; П.,
357); Пожалел он меня первый, единый, вот.что\ (Слова
Грушеньки; Б. К., XIV, 323) ; Насмешливого взгляда моего
она боялась — вот что\ (Слова Версилова; П., 382) ; Да и
как высоко цените вы их мнение, вы, такой парижанин и
передовой господин, удивили вы меня даже, вот что\
(Слова Федора Павловича; Б. К., XIV, 35) ; Разлучница его
погубила, вот чго, всему одна она причиной, вот что,— вся
как будто содрогаясь от ненависти, прибавила Грушенька
<...> (Б. К., XV, 114) ; Глупый ты, Алешенька, вот что,
ничего ты тут не понимаешь при всем уме, вот что (Слова
Грушеньки; Б. К, XV, 9) ; Сам-то я нехорош, господа, вот что,
сам-то я не очень красив, а потому права не имел и его
считать отвратительным, вот что\ (Слова Мити; Б. К., XIV,
417) ; Вижу, что к октябрьской статейке моей надо
неотложно приставить нравоучение, разъяснить и даже разжевать
цель ее. По крайней мере, совесть моя будет спокойна,
вот что (Т. XI, 485).
Построения с вот что рассмотренной разновидности,
как видим, носят яркий отпечаток разговорной
экспрессии. С ними функционально и по характеру
экспрессивности сближаются также сегментированные по форме
построения с вопросительными элементами не правда ли? так ли?
не так ли? во второй части, выполняющей роль ремы:
вопрос в этих случаях подчеркнуто поддерживает
утверждение (иногда, в свою очередь, имеющее форму вопроса),
содержащееся в осцовной части высказывания. Вот
несколько примеров: <...> С какой же стати буду я
отказывать такому достойному молодому человеку и притом с
такими познаниями и с таким несчастьем, потому что все-
таки все эти истории — ведь, это несчастье, а не счастие,
не правда ли? (Слова г-жи Хохлаковой; Б. К., XV, 19—
20) ; Дело в том, каковы мои убеждения, а не который мне
год, не правда ли? (Слова Коли Красоткина; Б. К., XIV,
500); Жаль только, что я неспокоен; как только остаюсь
один, то и неспокоен. Вот потому-то мне и нельзя одному
205

оставаться, не правда ли} (Слова князя Сокольского; П.,
255); Кстати, я очень сожалею, что не мог передать тебе
этого имени, ибо в сущности только в этом и состоит вся
вина моя, если уж есть вина, не правда ли} (Слова Верси-
лова; П., 110); Но кто же бы из Общества
покровительства животным решился привлечь этого мужичка к
ответственности за бесчеловечное обращение с своими
лошадками, ведь не правда ли} (Т. XI, 170); Ведь ваши
выгоды — это благоденствие, богатство, свобода* покой, ну и
так далее, и так далее; так что человек, который бы,
например, явно и зазнамо пошел против всего этого реестра,
был бы, по-вашему, ну да и, конечно, по-моему, обскурант
или совсем сумасшедший, так ли} (3. из п., 110); <..".>
У тебя же есть свои две тысчонки, вот тебе и приданое,
а я тебя, мой ангел, никогда не оставлю, да и теперь
внесу за тебя что там следует, если спросят. Ну, а если не
спросят, к чему нам навязываться, не так ли? (Слова
Федора Павловича; Б. К., XIV, 23).
Своеобразны по своей форме восходящие также к
экспрессивно окрашенному разговорному синтаксису
построения, отнесенные нами к третьей группе характерных для
рассуждающей речи текстов Достоевского
сегментированных конструкций с актуализацией ремы —
соотносительных с диалогическим вопросно-ответным единством.
Сигналом актуализации ремы служит вопрос, исходящий от
препозитивной темь1 и заостренно направленный к реме,
которая и содержит «ответ». Вариативная гибкость этой
конструкции свидетельствует о принадлежности ее к
числу активных средств экспрессивно воздействующей речи
в текстах Достоевского. Вот примеры:
Я иду проповедовать, я хочу проповедовать,— что?
Истину, ибо я видел ее, видел своими глазами, видел всю
ее славу! (С. с. ч., 121) ; А молодежь, а юноши? Ведь они
видят там своих отцов уже выверченных и показавших
изнанку, ведь они учатся... чему? прежде всего
неуваженью к отцам же (Т. XIII, 454) ; Вот в эти-то мгновения
он и любил, чтобы подле <...> был такой человек,
преданный, твердый, совсем не такой, как он, не развратный,
который <...> в случае нужды так бы и защитил его,—or
кого? От кого-то неизвестного, но страшного и опасного
(Б. К., XIV, 86—87) ; За сто рублей награждения идти на
этакий ужас! Идти с фальшивым билетом — куда же?—
в банкирскую контору, где на этом собаку съели,— нет,
206

я бы сконфузился (Слова Заметова; П. и я., 127) ; А так
как времени терять уже было нельзя, то <...> Анна
Андреевна и решилась начать дело и без документа, но с тем,
чтобы князя прямо доставить ко мне—для чего? А для того
именно, чтоб тем же самым шагом накрыть и меня <...>
(П., 404); И вот этакого «материала» мы сами лишаем
своих детей,— для чего? Чтоб сделать их несчастными,
бесспорно (Т. XI, 362) ; Ванька не едет к Чермашню —
почему? Шпионить ему надо: много ль я Грушеньке дам,
коли она придет (Слова Федора Павловича; Б. К., XIV,
159) ; Я все молчал, и особенно, особенно с ней молчал, до
самого вчерашнего дня,— почему молчал? А как гордый
человек (К., 452) ; Федор Павлович оказался убитым
вполне, с проломленною головой, почем?—вероятнее всего тем
же самым оружием, которым поражен был потом и
Григорий (Б. К., XIV, 510) ; Вы хотели удержать над ней
первенство и удержали. Но для чего? для того, чтоб
восторжествовать над призраком, над расстроенным
воображением больной, для того, чтоб доказать ей, что она
заблуждалась и что вы безгрешнее * eel (Слова Неточкл; H. Н.,
266) ; Митя задумался. Без сомнения, надо и сегодня
караулить, но где: здесь или у ворот Самсонова? Он решил,
что и здесь и там <...> (Б. К., XIV, 345); Убил Смердяков,
но как? Один или в сообществе с подсудимым?
Рассмотрим сперва первый случай <...) (Из речи прокурора;
Б. К., XV, 138); <...> Пишет она, что сегодня вечером все
решится, а что? — неизвестно <...> (У. и о., 215); Ведь вы
Лизу мою исцелили, исцелили совершенно, а чем?— тем,
что в четверг помолились над нею, возложили на нее
ваши руки (Слова г-жи Хохлаковой; Б. К., XIV, 49) ; И вот
такие-то мнения и решения могли раздаваться в толпе
скитальцев-помещиков, упившихся шампанским,
наглотавшихся устриц,— а на чьи деньги? Да ведь на ее же
работу! (Т. XII, 403) ; А ведь засади его не вовремя,— хотя бы
я был и уверен, что это он *,— так ведь я, пожалуй, сам у
себя средства отниму к дальнейшему его обличению, а
почему? А потому что я ему, так сказать, определенное
положение дам <...> (Слова Порфирия Петровича; П. и н.,
261); <...> Явились, например, кредиторы покойного
купца, по документам спорным, ничтожным, а иные,
пронюхав о князе, так и вовсе без документов,— и что же? Князь
почти всех удовлетворил <...> (И., 153); <...> Я ведь знаю,
ЧТО Я бесконечно силен, и чем, как ты думаешь? А вот
3Ç7

именно этою непосредственною силою уживчивости с чем
бы то ни было <...> (Слова Версилова; П., 171); <...> Все
это вдруг у нас взяло полный верх, и над кем же! Над
клубом, над почтенными сановниками, над генералами на
деревянных ногах <...> (Б;, 355); А давеча, когда вы
сконфузились — и отчего ж? оттого, что споткнулись при
входе!.. (Слова Настеньки; С. С, 78).
«Ответная» часть данной сегментированной
конструкции (рема) иногда не содержит прямого ответа на
заданный вопрос, а лишь направляет мысль к такому ответу,
либо объявляет о «незнании» ответа. В этих случаях
актуализирующая сила вопросного слова представляется не
менее яркой, чем при наличии реализованного ответа. Вот
несколько характерных примеров:
Но погибли даром могучие силы, погибли ненормально,
незаконно, безвозвратно. А кто виноват? II То-то, кто
виноват? (3. из М. д., 231); Окончательно, маршал
обвиняется в измене — кому? Обратим внимание на этот вопрос.
Он любопытен в виду теперешнего состояния французов
(Т. XIII, 397); Она подбежала к кровати и ощупала ее
вновь, но кровать была в самом деле пуста. Стало быть, он
ушел, куда же? Она выбежала на крылечко и
робко,позвала его с крыльца (Б. К., XIV, 409) ; Но он, очевидно, не
хотел распустить собрание; казалось, он имел притом
какую-то свою цель — какую же? Алеша пристально следил
за ним (Б. К., XIV, 56) ; Подлинно не угодил человек
никому и, напротив, всех вооружил,— а чем бы, кажется?
До последнего случая он ни разу ни с кем не поссорился
и никого не оскорбил, а уж вежлив был так, как кавалер
с модной картинки, если бы только тот мог заговорить
(Б,, 40); Знаете, тут нет ничего такого, в этой картинке
у Диккенса, совершенно ничего, но этого вы ввек не
забудете, и это осталось во всей Европе — отчего? Вот
прекрасное! Тут невинность! Э! не знаю, что тут, только
хорошо (П., 353); Одним словом, сомнения кончились, и
Левин уверовал,— во что? Он еще этого строго не
определил, но он уже верует (Т. XII, 214) ; Катерина Ивановна
остановилась теперь на одном решении... но для этого ей
непременно надо вас видеть... зачем? Конечно не знаю,
но она просила как можно скорей (Слова г-жи Хохлако-
вой; Б. К., XIV, 50); Федор Павлович немедленно
захлопотал и стал собираться в Петербург,— для чего? — он,
конечно, и сам не .знал (Б. К., XIV, 9); Раз Александра
208

Ивановна увидала во сне девять куриц, и из-за этого
вышла формальная ссора между нею и матерью,—
почему? — трудно и объяснить (И., 272) ; Вот уже с
незапамятных псевдо-либеральных наших времен, в нашей
газетной прессе принято за правило «защищать
молодежь»,— против кого? против чего? — это иногда
остается во мраке неизвестности <...> (Т. XI, 131).
Ср. также в письмах: Гернгросс возбужден против вас,
но пел? Это другой вопрос (Т. I, 212) ; Если не возразят,
то я и поеду. Поеду, но с чем? Денег, до окончания
повести, у меня не будет (Т. I, 237) ; Они рубят головы — по-
чему? — Единственно потому что это всего легче. Сказать
что-нибудь несравненно труднее (Ί\ II, 363) 30.
Рассмотренные нами разные действующие в
рассуждающих текстах Достоевского способы актуализации темы
и ремы эмфатически выдвигают в центр внимания,
соответственно, такие компоненты данного высказывания,
которые составляют его коммуникативную основу.
Средства синтаксической экспрессии в других случаях
направляются на характеристику данного высказывания в
каком-либо «периферийном» отношении. Такую роль с
заметной степенью регулярности выполняют в текстах
Достоевского присоединительные конструкции, вводимые
указательными местоимениями это, то (в род. падеже с
с предлогом до), так — в сочетании с союзами или без
них: и это; до того; до того (даже), что...; и (даже) до
того, что,..; итак (даже), что...; и (даже) так, что...
В конструкциях, вводимых присоединительным
союзом и в сочетании с указательным местоимением это в
функции коррелята, подчеркнуто выделенным и охарак:
теризованным оказывается в качестве добавления к
основной части фразы какой-либо один аспект в ее содержании:
временная длительность, причина чего-либо, сфера
распространения чего-либо, объективная или субъективно-
модальная оценка чего-либо и т. п. Ср,:
Да и все этого юношу любили, где бы он ни появился,
и это с самых детских даже лет его (Б. К., XIV, 19) ;
Господи, подумать только о том, сколько отдал человек веры,
30 Показательные примеры подобных конструкций, извлеченные
из писем литературных деятелей XIX в., приводятся и
интерпретируются в статье Кручининой И. Н. «Элементы
разговорного синтаксиса в произведениях эпистолярного жанра»
(Синтаксис и стилистика. М., «Наука», 1976, с. 34—35).
209

сколько всяких сил даром на эту мечту, и это столько уж
тысяч лет! (Слова Федора Павловича; Б. К., XIV, 124); <...>
Нет драгоценнее воспоминаний у человека, как от первого
детства его в доме родительском, и это почти всегда так <...>
(Из «Жития» старца Зосимы; Б. К., XIV, с. 263—264) ;
Я обращусь лишь в средство для его счастия <...> в
инструмент, в машину для его счастия, и это на всю жизнь, на
всю жизнь, и чтоб он видел это впредь всю жизнь свою!
(Слова Катерины Ивановны, Б. К., XIV, 172); О, я был
доволен, как никогда не бывал, и это всю зиму (К., 463) ;
Три тысячи!—подумал, замирая, Митя,— и это сейчас,
безо всяких б>маг, без акта... о, это по-джентльменски!
(Б. К., XIV, 349) ; Несмотря на все пороки народа О он
сумел различить великую суть его духа тогда, когда
никто почти так не смотрел на народ, и принял эту суть
народную в свою душу как свой идеал. И это тогда, когда
самые наиболее гуманные и европейски развитые
любители народа русского сожалели откровенно, что народ
наш столь низок, что никак не может подняться до
парижской уличной толпы (Т. XII, 351); <...> И только я один
мог сказать отмстителям, что Тюильри — хоть и
преступление, но все же логика. И это потому, мой мальчик, что
один я, как русский, был тогда в Европе единственным
европейцем* (Слова Версилова; П., 376); Замечательно,
что Грушенька была со своим стариком за всё время их
знакомства вполне и даже как бы сердечно откровенна,
и это, кажется, с единственным человеком в мире (Б. К.,
XIV, 312); Платить мы ужасно не любим, зато получать
очень любим, и это во всем (Из речи прокурора; Б. К., XV,
128); А в сущности, в эти сорок лет явились последние
произведения Пушкина, начался и кончился Гоголь, был
Лермонтов, явились Островский, Тургенев, Гончаров и
еще человек десять, по крайней мере, преталантливых
беллетристов. И это только в одной беллетристике! (Т. XII,
28); Кому, чему, отдано предпочтение? Отдано
извергу, который и здесь, уже женихом будучи и когда на
него все глядели, удержать свои дебоширства не мог,— и
это при невесте-то, при невесте-то! (Слова Мити; Б. К.,
XIV, 108) ; И потом по всем пунктам пошло всё то же:
виновен да виновен, и это без малейшего снисхождения!
(Б. К., XV, 178); <...> Может быть, русская-то женщина
и спасет нас всех, все общество наше, новой
возродившейся в ней энергией, самой благороднейшей ^каждой делать
210

дело * и это до жёртвь!, до подвига (Т. XII, 364) ; <...> Есть
у нас повсеместное честное и светлое ожидание добра <...>
желание общего дела и общего блага и это прежде всякого
эгоизма, желание самое наивное и полное веры <...> (Т.
XI, 182); <...> Весьма многие из них любят воображать
себя передовыми людьми, «разрушителями» и лезть в
«новое слово», и это совершенно искренно-с (Слова Расколь-
никова; П. и н.* 201); Так знайте, что и я, напротив, не
только в самом главном подчиняться готова, но и во всем
уступлю вам и вам теперь же клятву в этом даю — во
всем и на всю жизнь, — вскричала пламенно Lise, — и это
со счастием, со счастием! (Б. К., XIV, 200); Слушайте,
Долгорукий, я не знаю ничего подробно, но знаю, что
Ламберт готовит против вас какое-то предательство,
близкое и неминуемое,— и это наверно (Слова Тришатова; П.,
406); Если есть кто нравственный эмбрион в поэме, так
это, конечно, он сам, Онегин, и это бесспорно (Т. XII, 381).
Специфичны по вносимым ими в высказывание, в
качестве акцентируемого добавления, значениям высокой
степени проявления какого-либо действия, признака и
т. п.— присоединительные конструкции, организуемые
местоимением до того и местоименным наречием так.
Во фразовом сегменте, вводимом местоимением до
того, высокая степень проявления чего-либо представлена
как причина, обосновывающая то, о чем сказано в
препозитивной основной части фразы:
Если я вдруг вздумал записать слово в слово всё, что
случилось со мной с прошлого года, то вздумал это
вследствие внутренней потребности: до того я поражен всем
совершившимся (П., 5); Я думаю, что если бы даже
Лембке умер в ту самую ночь, то праздник все-таки бы
состоялся наутро,— до того много соединяла с ним какого-
то особенного значения Юлия Михайловна (В., 353) ;
Всего более обозлило меня то, что он почти уже совсем
перестал употреблять личные местоимения — до того
заважничал (Кр., 194) ; Я даже Алеше, брату моему, не
решился и не посмел открыть про эти полторы тысячи: до
того чувствовал, что подлец и мазурик! (Слова Мити; Б,
К., XIV, 444) ; Да, господа, и у меня была эта мысль в этот
проклятый месяц, так что почти уже решался идти к
Кате, до того был подл! (Слова Мити; Б. К, XIV, 445); <...>
Сколько бы они ни кричали за своей перегородкой и
сколько бы их там ни было — мне всегда все равно. Я сижу
211

всю ночь и, право, их не слышу,— до того о них забываю
(С. с. ч., 110); Человек был с характером: он еще после
всего происшедшего не терял надежды, что пани пойдет за
ним,— до того ценил себя (Б. К., XIV, 389) ; <...> Да и
много из частных обстоятельств жизни Версилова от меня
ускользнуло, до того он был всегда со мною горд,
высокомерен, замкнут и небрежен <...> (П., 7); Я только о том
негодую, что Версилов, услышав, что ты про Васина
выговариваешь их*, а не его*, наверно, не поправил бы тебя
вовсе — до того он высокомерен и равнодушен с нами
(Слова Аркадия; П., 85) ; Тогда хоть и преследовались
поединки жестоко, но была на них как бы даже мода между
военными — до того дикие нарастают и укрепляются
иногда предрассудки (Из «Жития» старца Зосимы; Б. К.,
XIV, 270); Но уж такой наш русский современный
человечек: без санкции и смошенничать не решится, до того
уж истину возлюбил... (Слова чёрта; Б. К., XV, 84).
В присоединительных конструкциях другой
разновидности местоименно-союзные сочетания до того {даже),
что..г, и {даже) до того, что...; и так {даже), что...; и
{даже) так, что... — вводящие присоединяемый сегмент,
сигнализирует о высокой степени проявления чего-либо, о чем
говорится в основной части высказывания; часть данного
сегмента, следующая за изъяснительным союзом что,
раскрывает суть этого «проявления», ср.:
Тот месяц в провинции, когда он чуть не каждый день
виделся с нею, произвел на него действие ужасное, до
того, что князь отгонял иногда даже воспоминание об этом
еще недавнем времени (И., 289); Произнеся последние
слова своей тирады, он остался собою совершенно
доволен, до того, что и следов недавнего раздражения не
осталось в душе его (Б. К., XIV, 80); В нашей статейке мы,
видите ли, осмелились подивиться, что «Русский Вестник»
придает слишком большое значение «Свистку»
«Современника», до того, что даже боится за будущность всей
России (Т. XIII, 200) : Заметил ты тогда эту Олимпиаду?
Веришь ли, что у ней болит немножко по Андрею
Петровичу сердце, и до того, что она даже, кажется, что-то
питает... (Слова князя Сокольского; П., 154); Да, я мечтал
изо всех сил и до того, что мне некогда было
разговаривать <...> (П., 73); <...> Но он стыдился даже и меня, и до
того, что чем более сам открывал мне, тем более и
досадовал на меня за это (Б., 66) ; Тем не менее, опять повторяю,
212

многое впереди загадка и до того, что даже страшно и
ждать (Т. XI, 186) ; Кажется, и Степан Трофимович
разделял эти мысли, и до того даже, что почти накануне
великого дня стал вдруг проситься у Варвары Петровны за
границу <...> (Б., 31); Он слушал с удовольствием, так
даже, что хотелось хохотать, хохотать, хохотать... (П. ин.,
78) ; Росчерк требует необыкновеного вкуса; но если
только он удался, если только найдена пропорция, то этакой
шрифт ни с чем не сравним, так даже, что можно
влюбиться в него (Слова князя ^Мышкина; И., 30) ; А был тот
учитель Петр Степанович, царство ему небесное, как бы
словно юродивый; пил уж оченно, Так даже, что и
слишком <...> («Из рассказа Макара Ивановича; П., 317) ; Но тут,
конечно, виною 'была лишь его необразованность; душа
же его была довольно хорошо организована, и так даже,
что я не встречал еще в людях ничего лучшего в этом
роде (П., 308) ; Все мы, любители народа, смотрим на него
как на теорию, и, кажется, ровно никто из нас не любит
его таким, каким он есть в самом деле, а лишь таким,
каким мы его каждый себе представили. И даже так, что
если б народ русский оказался впоследствии не таким,
каким мы каждый его представили, то, кажется, все мы,
несмотря на всю любовь нашу к нему, тотчас бы
отступились от него без всякого сожаления (Т. XI, 185).
Охарактеризованные выше типичные для рассуждаю
щей речи текстов Достоевского присоединительные
конструкции, организованные по принципам разговорного
синтаксиса, как видим, подчеркивающе разъясняют в том
или ином отношении разные смысловые участки уже
«состоявшегося» высказывания.
Каждый из рассмотренных нами приёмов
синтаксической экспрессии, выполняя присущую ему функцию
смыслового выделения и подчеркивания, одновременно придает
данному участку текста соответственное звучание
(интонационные «толчки», вызываемые акцентирующими
частицами, пауза интонационного расчленения и особое
размещение фразовых ударений при сегментации,
специфическая интонация присоединения).
Переходя к характеристике приема повторов,
играющего у Достоевского столь важную роль в экспрессивном
оснащении текстов рассуждающей речи 31, отметим, преж-
31 В литературоведческих исследованиях о Достоевском вопрос о
повторах обычно связывается с характерной для творчества пи-
213

Дб всего, что разйыв Шиы повторов — оЯдельйШ: cjîob,
словесных комплексов, союзов, частиц — создают, в целом,
в данном микро или макротексте интонационную
атмосферу эмоционального нагнетения, усиления, подъема32.
В текстах Достоевского обнаруживается несколько
устойчивых по формам их синтаксической организации
типов повторов, действующих в пределах разных по
объёму участков текста — от фразы до целого периода или
другого крупного по объему контекста. (Некоторые из этих
типов были нами выделены на материале текста
«Кроткой»— см. с. 92—94). Смысловой акцент, создаваемый
повтором, обусловлен, естественно, характером
повторяемого элемента.
Очень часто в «убеждающей», «внушающей»,
«утверждающей» речи повторяются акцентирующие частицы
ведь (ведъ...же) и -то — вообще излюбленные у Достоев-
сателя лейтмотивяостью; «ближе к тексту» этот вопрос
рассматривается в работе Я. О. Зунделовича, посвященной стилю
«Преступления и наказания», где анализируется, в частности,
экспрессивно-образная функция повторения слов воздух, хохотать,
проба (Зунделович Я. О. Романы Достоевского. Статьи. Ташкент,
Средняя и высшая школа УзССР, 1963, с. 17—24). Ср. также
раскрытие символики некоторых повторов у Достоевского
(например: вояж, Америка — в связи с образом Свидригайлова,
реализм, Феб златокудрый, Бернары — в связи с образом Дмитрия
Карамазова, Принц Гарри, князь, сокол, Иван-царевич,
премудрый змий, гад, удав, филин, сыч — в связи с образом Ставроги-
на)' в кн.: Чирков И. М. О стиле Достоевского. М., Изд-во
АН СССР, 1963, с. 33—45.
32 А. Лежнев, сопоставляя принципы описания, свойственные
пушкинской прозе и поэзии, выделил именно повтор, как приём,
чуждый прозе Пушкина и свойственный его поэзии.
Примечательна даваемая попутно исследователем характеристика этого
приема: «Повторение (если только оно не есть результат простой
неумелости) — прием эмоциональный. Пушкинское же
прозаическое описание построено на принципе сдержанности. Не то
здесь (Имеется в виду отрывок из „Полтавы" „Тиха украинская
ночь'4.— Е. И.) <...> Что-то настойчиво внедряется в сознание
читателя. Это подчеркнуто характером повторения. Возвращаясь
во второй раз, деталь усиливается в своем тоне: «И тихо, τ
Ηχο все кругом». Повторением слова (столь же чуждым
пушкинской прозе, как многократное варьирование детали) создается
эмоциональный нажим на нем. Пушкин уже не довольствуется
существенностью, он прибегает к методу поэтического
внушения» (Лежнев А. 3. Проза Пушкина. М., «Худ. лит.», 1966, с. 37.
Разрядка в тексте.—Я. И.). О Достоевском же можно сказать,
что он, избегая повторов в описании, широко пользуется этим
способом эмоционального воздействия в контекстах
рассуждающей речи.
214

ского (см. выше, с. 188—195). Насыщенные этими
частицами контексты отличаются особой «ударностью» их
звучания. Вот несколько примеров:
Ведь если господин Бурдовский окажется теперь не
«сын Павлищева», то ведь в таком случае требование
господина Бурдовского выходит прямое мошенническое
<...> но ведь в том-го и дело, что его обманули,
потому-то я и настаиваю, чтоб его оправдать; потому-ro я и
говорю, что он достоин сожаления <...> иначе ведь он
тоже выйдет по этому делу мошенником. Да ведь я уже
сам убежден, что он ничего не понимает! (Слова князя
Мышкина; И., 229); А все-таки не забудь я вчера на
столе эти бритвы — ничего бы, пожалуй, и не было. Так ли?
Так ли? Ведь избегал же он меня прежде, ведь не ходил
же ко мне по две недели; ведь прятался же он от меня,
меня жалеючи*\ Ведь выбрал же вначале Багаутова, а не
меня! Ведь вскочил же ночью тарелки греть <...>
(Мысли Вельчанинова; В. м., 104) ; Но ведь была же и она
когда-то живая? Ведь вы что-нибудь полюбили же в ней?
Ведь была же и она когда-то женщиной? (Слова Аркадия;
П., 104); О, по моему, по жалкому, земному эвклидов-
скому уму моему, я знаю лишь то, что страдание есть, что
виновных нет, что всё одно из другого выходит прямо и
просто, что все течет и уравновешивается,— йо ведь это
лишь эвклидовская дичь, ведь я знаю же это, ведь жить
по ней я не могу же согласиться! (Слова Ивана; Б. К.,
XIV, 222) ; Да справедливо ли это? Вдумывались ли вы
хоть сколько-нибудь в минувшие факты? <...> Мы ведь
верить не хотим, что у вас недостало внимания или
понимания. Ведь это слишком было ясно и не в углу
происходило. Ведь труднее было не понять, чем понять (Т. XIII,
289); Славянофилы и западники ведь тоже явление
историческое и в высшей степени народное. Ведь не из
книжек же произошла сущность их появления? Как вы
думаете? (Т. XIII, 101).
Увидимся еще, стало быть, в миру-го, встретимся до
тридцати-ro лет, когда я от кубка-го начну отрываться
'(Слова Ивана; Б. К., XIV, 210) ; — И добро бы ты с голоду
умирал, а ты ведь жалованье, говорят, хорошее
получаешь! Да ко всему-ro в придачу, кроме позора-го,
ненавистную жену ввести в дом! (Слова Настасьи
Филипповны; И., 137); Чем жить-то будешь, коли уж так влюблен,
что рогожинскую берешь, за себя-го, за князя-те>?... (Сло-
215

ва Настасьи Филипповны; И., 138); А ты что теперь
делаешь? Обираешь их же. Ведь деньги-го им под
сторублевый пенсион да под господ Свидригайловых под заклад
достаются! От Свидригайловых-то, от Афанасия-го
Ивановича Бахрушина чем ты их убережешь, миллионер
будущий, Зевес, их судьбою располагающий? Через десять-
то лет? Да в десять-то лет мать успеет ослепнуть от
косынок <...> (Мысли Раскольникова; П. и н., 38);—Ну а
действительно-то гениальные,— нахмурясь, спросил Разу-
михин,— вот те-ro, которым резать-то право дано, те так
ужи должны не страдать совсем, даже за кровь пролитую?
(П. и н., 203) ; Оно, положим, болезнь, духота тоже иной
раз в комнатах бывает, да все-таки-с! Все-таки мысль
подал! Солгал-то он бесподобно, а на натуру-то и не сумел
рассчитать. Вон оно, коварство-то где-с! (Слова Порфирия
Петровича; П. и н., 263) ; Только как он будет добродетелен
без бога-то? Вопрос! Я всё про это. Ибо кого же он будет
тогда любить, человек-то? Кому благодарен-то будет,
кому гимн-то воспоет? (Слова Мити; Б. К., XV, 32)■;
Обвинение в грабеже я отвергаю с негодованием <...> Но убил
ли еще он, без грабежа-то убил-ли? Это-то доказано ли?
(Из речи защитника; Б. К., XV, 161); <...> Именно самые
ярые-то западники наши, именно борцы-то за реформу и
становились в то же время отрицателями Европы <...>
(Т. XI, 318); Но зато масса-то, масса-то оторвавшихся
и отщепенцев, масса-то вашего западничества, средина-то
«направления» (а их как песку морского), о, там
непременно наскажут в этом роде и, может быть, даже уж и
насказали (Т. XII, с. 376).
Повторяемость частиц в близком контексте носит
наиболее непосредственный и «стихийный» характер.
Другие случаи словесных повторов, характерные для текстов
Достоевского, поддаются некоторой предварительной их
группировке. Наиболее простой фигурой повтора
является контактный «замкнутый» двукратный повтор слов
(полнозначных, а также модальных) или групп слов:
Я уйду, а потом в другом месте где-нибудь и у кого-
нибудь спрошу: в какую заставу идти, если в такой-то
город, ну и выйду, и пойду, и пойду. Всё буду идти <...>
(Слова Аркадия; IL, 99) ; Но пусть: я пойду и все буду
говорить неустанно, потому что я все-таки видел воочию,
хотя и не умею пересказать, что я видел <...> «Сознание
жизни выше жизни, знание законов счастья — выше
316

счастья» — еот 6 Чей бороться надо! й буду. Если
только все захотят, то сейчас все устроится. || А ту
маленькую девочку я отыскал... И пойду\ И пойдуI (С. с. ч., 122) ;
Я с замиранием следил за комедией <...> Когда он
декламировал на бале, я понимал, что он унижен и оскорблен,
что он укоряет всех этих жалких людей, но что он — ее-
лик, велик] (Слова Аркадия; П., 95) —Послушайте,
послушайте!—так и кипел Калганов,—если он и лжет -
а он часто лжет — то он лжет, единственно чтобы
доставить всем удовольствие: это ведь не подло, не подло?
(Б. К., XIV, 381) ; Вы в этой мысли увидите, конечно,
одно нахальство, насилие, торжество ничтожества над
талантом. Согласен, что мысль эта дерзка (а потому
сладостна). Но пусть, пусть: вы думаете, я желал тогда
могущества, чтоб непременно давить, мстить? (П., 74);
Измученный, осмеянный, голодный, продавший часы на это
путешествие (имея, однако, на себе полторы тысячи
рублей—и будто, о, будто\), мучаясь ревностью по
оставленному в городе предмету любви <...> он возвращается
наконец в город (Из речи прокурора; Б, К., XV, 134).
Чрезвычайно характерен для текстов Достоевского тип
повтора-подхвата, часто окрашенного восклицательной
или вопросительной интонацией: открывающее эту фигуру
слово (или словесный комплекс), изолированное краткой
паузой от последующего контекста, вызывает к себе
«ожидающее» внимание; сразу же затем повторяясь в более
высокой тональности, оно вводит за собой синтаксически
распространяющую его собственно коммуникативную часть
фразы. Вот типичные примеры таких 'повторов:
— Никогда, никогда не поверю, чтобы женщина,—
вскричал я опять,— могла уступить своего мужа другой
женщине, этому я не поверю!.. (П., 139) ; Ну я решительно
не понимаю: почему лупить в людей бомбами, правильною
осадой, более почтенная форма? Боязнь эстетики есть
первый признак бессилия!.. Никогда, никогда яснее не
сознавал я этого, как теперь, и более чем когда-нибудь не
понимаю моего преступления! Никогда, никогда не был я
сильнее и убежденнее, чем теперь!.. (Слова Раскольни-
кова; П. и н., 400) ; И как я могла решиться, оставить
Родю!.. И совсем, совсем не так воображала его найти!
Как он был суров, точно он нам не рад... (Слова Пуль-
херии Александровны; П. и н., 157) ; Это ведь ты про меня
вспоминал. Стало быть, одно маленькое мгновеньице ведь
217

верил Же, верил, что я действительно осМь,— МяГко
Засмеялся джентльмен (Б. К., XV, 72); И сколько, сколько
раз я смотрела на этого ужасного человека и всегда
думала: вот человек, который кончит тем, что убьет меня
(Слова г-жи Хохлаковой; Б. К., XIV, 404); Схоронены
концы! И кому, кому в голову может прийти искать под
этим камнем? (Мысли Раскольникова; П. и н., 86); Но,
боже, разве всё это возможно! И зачем, зачем сн приходил
сюда! (Мысли Раскольникова; П. и н., 91); Но какое,
какое было ему теперь дело до заемного письма, до
взыскания! Стоило ли это хоть какой-нибудь тревоги <...>
(Нес.-прям. речь Раскольникова; П. и н., 77—78); Да
неужели же я недостаточно опоздал, по-твоему! Тебе ли,
тебе ли, Лиза, мне так говорить?—увлекся я, наконец,
полным негодованием (П., 238); Не я ли, не я ли сейчас
объявил, что энтузиазм в молодом поколении так же чист
и светел, как был, и что оно погибает, ошибаясь лишь в
формах прекрасного! (Слова Степана Трофимовича; Б.,
373) ; Но я, я и первого шага не выдержал, потому что
я — подлец! Вот в чем всё и дело! (Слова Раскольникова;
П. и н., 400); Так имел, так имел я эту жажду, имел?—
проскрежетал опять Иван (Б, К., XV, 63); И неужели,
неужели правда была всё то,— восклицал он опять <...>
всё то, что этот... сумасшедший натолковал мне вчера о
своей ко мне любви, когда задрожал у него подбородок и
он стукал в грудь кулаком? <...> (В. м., 102); Но
неужели, неужели, брат, ты так уж совсем не надеешься
оправдаться? (Слова Алеши; Б. К., XV, 35); Неужто уке, неуюте*·
то вы до сих пор не знали? — спросил еще раз Смердяков
(Б. К, XV, 60); Так неужели, неужели ты все это тогда
же так на месте и обдумал? (Слова Ивана; Б. К., XV, 66) ;
Знаете ли, что даже каждый из вас, если б только
захотел, то сейчас бы мог осчастливить всех в этой зале и всех
увлечь за собой? <...> И неужели, неужели золотой век
существует лишь на одних фарфоровых чашках? (Т. XI,
153;) С другой стороны, послушание школьников и
дурачков достигло высшей черты <...> Знаете ли, знаете ли,
сколько мы одними готовыми идейками возьмем? (Слова
Петра Верховенского; Б., 324) ; Понимаете ли,
понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже
некуда больше идти? (Слова Мармеладова; П. и н., 16) ;
Слышите ли, слышите ли вы, монахи,
отцеубийцу,—набросился Федор Павлович на отца Иосифа (Б. Км XIV, 69) ;
218

О, я знаю, я знаю это сердце, это дикое, но благородное
сердце, господа присяжные (Из речи защитника; Б.К.,
XV, 173); Ну мог ли, мог ли я иметь все эти мысли и
рассуждения, если б я действительно не видал, что вы
вложили ей в карман сто рублей? (Слова Лебезятникова:
П.и н., 307); Но боже! Ведь видел же он потом Лизаве-
ту! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла
же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же (Нес.-прям.
речь Раскольников а; П.и н., 66); Значит, месяц, целый
меояц это дело велось в глубокой от него тайне до самого
теперешнего приезда этого нового человека, а он-то и не
думал о нем! Но как мог, как мог он не думать о нем?
(Нес.-прям. речь Мити; Б. К., XIV, 357); Ну можно ли,
можно ли вам, да еще в этом платье, связываться с
мальчишками! (Слова Лизы Хохлаковой; Б. К., XIV, 166) ; Ну
разве можно, разве можно хоть сколько-нибудь уважать
себя человеку, который, даже в самом чувстве
собственного унижения посягнул отыскать наслаждение? (3. из п.,
107); Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем ты о
нем думал! Может ли, может ли он исполнить то, что и
ты? (Слова Великого инквизитора; Б,. К., XIV, 233) ;
Жертв у-то, жертву-то обе вы измерили ли вполне? Так ли?
Под силу ли? В пользу ли? Разумно ли? (Нес.-прям. речь
Раскольникова; П. и н., 38); Алеша, голубчик, завтра-то,
завтра-то что будет? Вот ведь что меня мучит! Одну
только меня и мучит! (Слова Грушеньки; Б. К., XV, 9);
Громы в руках Юпитера, и что ж: он спокоен; часто ли
слышно, что он загремит? <...> А посади на место
Юпитера какого-нибудь литератора или дуру деревенскую
бабу — грому-то, грому-то что будет! (П., 74).
Ср. также в письмах Достоевского: А как бы, как бы
хотелось мне обнять всех вас и даже быть с вами
постоянно <...> Но теперь эти расчеты надо отложить на
дальнейшее и потому господь знает, когда я возвращусь. А мне
надо, надо воротиться (Т. II, 173) ; Таким образом мои
интересы видимо страдают и единственно от того, что я в
отсутствии. Множество, множество вещей, без которых я
не могу обойтись, осталось в России! (Т. II. 195).
Значительно менее употребителен у Достоевского
соотносительный с рассмотренным тип повтора с обратным
расположением членов, когда вторым членом —
повторяемым и, соответственно, логически ударяемым — является
изолированное слово;
219

Много тебе еще странствовать. И ожениться должен
будешь, должен (Слова старца Зосимы; Б. К., XIV, 71); И
там эта трагедия теперь в гостиной, которую я не могу
перенести, не могу <...> Скажите, старец Зосима еще
проживет до завтра, проживет? (Слова г-жи Хохлаковой;
Б. К, XIV, 165); Но всё равно, я покажу на себя сам,
завтра же, на суде, я решил! Я все скажу, всё. Но мы
явимся вместе с тобою! (Слова Ивана; Б. К., XV, 67);
Самый подлый из всех развратов — это вешаться на
шею; я сейчас это им сказал, и вот я и вам вешаюсь. Но
ведь есть разница, есть? (Слова Аркадия; П., 52) ; —
Довольно клеветы, довольно\ — закричал я. Никогда я не
поднимал руки на женщину! (П., 129); Пребыли ли мы
верными, пребыли ли? Всяк пусть решает на свой суд
и совесть (Т. XII, 33).
Можно выделить несколько типичных для манеры
Достоевского групп дистантных повторов, организующих
более ели менее крупные участки рассуждающей речи,
придающих им композиционную цельность. В этих
случаях особенно ярко обнаруживается «внушающий»
характер рассуждающей речи у Достоевского, когда
определенное положение, та или иная мысль на протяжении всего
данного высказывания настойчиво внедряются в сознание
слушателя или читателя.
Повторяется синтаксическая формула:
Так вот, стало быть, чем разрешился весь этот
вчерашний ужас. Всего ужаснее было подумать, что он
действительно чуть не погиб, чуть не погубил себя из-за такого
ничтожного * обстоятельства. Стало быть, кроме найма
квартиры и разговоров о крови, этот человек ничего не
может рассказать. Стало быть, и у Порфирия тоже нет
ничего, ничего, кроме этого бреда*, никаких фактов,
кроме психологии*, которая о двух концах*, ничего
положительного. Стало быть, если не явится никаких
больше фактов (а они не должны уже более являться, не
должны, не должны!), то... то что же могут с ним
сделать? Чем же могут его обличить окончательно, хоть и
арестуют? И, стало быть, Порфирий только теперь,
только сейчас узнал о квартире, а до сих пор и
не знал (Нес.-прям. речь Раскольникова; П. и н.,
275) ; И я теперь знаю, Соня, что кто крепок и
силен умом и духом, тот над ними и властелин! Кто
много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее может
22.0

плюнуть, тот у них и законодатель, а кто больше
всех может посметь, тот и всех правее! Так доселе велось
и так всегда будет! Только слепой не разглядит! (Слова
Раскольникова; П. и н., 321); Блажен тот, который и в
уродливом явлении способен увидеть его историческую,
серьезную сторону! Блажен тот, который не думает, что
к нему в рот будут готовые галушки падать! Блажен
тот, кто от залезшего, чуть не в трубу, трубочиста не
потребует непременно академических поз и красоты
Аполлона Бельведерского! Блажен, наконец тот, который не
оскорбляет своим свистом несчастного, в минуту его
несчастья! (Т. XIII. 231) ; То-то вот и есть, что
«скитальцы» ненавидели крепостное право «по-своему,
по-европейски», в том-то и вся сила. То-то вот и есть, что
ненавидели они крепостное право не ради русского мужика,
на них работавшего, их питавшего, а стало быть, ими же
в числе других и угнетенного <...> То-то вот и есть, что в
«местечке Париже-с» всё-таки надобны деньги, хотя бы и
на баррикадах участвуя, так вот крепостные-то и
присылали оброк (Т. XII, 400—401).
Повторяется комплекс синтаксических формул:
Смехом иной человек себя совсем выдает, и вы вдруг
узнаете всю его подноготную. Даже бесспорно умный смех
бывает иногда отвратителен. Смех требует прежде всего
искренности, а где в людях искренность? Смех требует
беззлобия, а люди всего чаще смеются злобно. Искренний
и беззлобный смех — это веселость, а где в людях в наш
век веселость, и умеют ли люди веселиться? (П., 285) ; Он
смешон,— не смотри на это. Он получеловек,— пожалей
его: ты христианка! (Слова Марьи Александровны;
Д. с, 326); Что ожидает вас обоих, если б вы теперь
решились на такое безумство? Всеобщее презрение, нищета
<...> Тогда как воскресив его,— ты воскресишь его для
полезной жизни, для добродетели; простив ему,— ты
заставишь его обожать себя (Слова Марьи Александровны;
Д. е., 327—328) ; Вы действительно хотите что-то сказать,
но из боязни прячете ваше последнее слово, потому что у
вас нет решимости его высказать, а только трусливое
нахальство. Вы хвалитесь сознанием, но вы только
колеблетесь, потому что хоть ум у вас и работает, но сердце ваше
развратом помрачено, а без чистого сердца — полного,
правильного сознания не будет (3. из п., 121—122); И вот
в самом-то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я
221

проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край
той ризы, в которую облекается бог мой; пусть я иду в то
же самое время вслед за чёртом, но я все-таки и твой сын,
господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой
нельзя миру стоять и быть (Слова Мити; Б. К., XIV, 99) ;'
Делай неустанно. Если вспомнишь в нощи, отходя ко сну:
«Я не исполнил, что надо было», то немедленно восстань
и исполни. Если кругом тебя люди.злобные и
бесчувственные и не захотят тебя слушать, то пади пред ними и у них
прощения проси, ибо воистину и ты в том виноват, что не
хотят тебя слушать. А если уже не можешь говорить с
озлобленными, то служи им молча и в уничижении,
никогда не теряя надежды. Если же все оставят тебя и уже
изгонят тебя силой, то, оставшись один, пади на землю и
целуй еег омочи ее слезами твоими, и даст плод от слез
твоих земля, хотя бы и не видал и не слыхал тебя никто
в уединении твоем (Слова старца Зосимы; Б. К., XIV,
291) ; Явление Пушкина есть доказательство, что дерево
цивилизации уже дозрело до плодов и что плоды его не
гнилые, а великолепные, золотые плоды. Всё, что только
могли мы узнать от знакомства с европейцами о нас
самих, мы узнали; всё, что только могла нам уяснить
цивилизация, мы уяснили себе, и это знание самым полным,
самым гармоническим образом явилось нам в Пушкине
(Т. XIII, 61).
Повтор сочетается с перечислением однородных
членов:
В самом деле, нет ничего досаднее, как быть,
например, богатым, порядочной фамилии, приличной
наружности, недурно образованным, неглупым, даже добрым, и в то
же время не иметь никакого таланта, никакой
особенности, никакого даже чудачества, ни одной своей собственной
идеи, быть решительно «как и все». Богатство есть, но не
Ротшильдово; фамилия честная, но ничем никогда себя не
ознаменовавшая; наружность приличная, но очень мало
выражающая; образование порядочное, ионезнаешь^ начго
его употребить; ум есть, но без своих идей*; сердце есть, но
без великодушия, и т. д., и т. д. во всех отношениях.
Таких людей на свете чрезвычайное множество и даже
гораздо более, чем кажется <...> (И., 384) ; Но именно вот в этом
холодном, омерзительном полуотчаянии, полувере, в этом
сознательном погребении самого себя заживо с горя, в
подполье на сорок лет, в этой усиленно созданной и все-таки
m

отчасти сомнительной безвыходности своего положения, во
всем этом яде неудовлетворенных желаний, вошедших
внутрь, во всей этой лихорадке колебаний, принятых
навеки решений и через минуту опять наступающих
раскаяний — и заключается сок того странного наслаждения, о
котором я говорил (3. из п., 105) ; Мы знаем, что не
оградимся уже теперь китайскими стенами от человечества.
Мы предугадываем, и предугадываем с благоговением, что
характер нашей будущей деятельности должен быть в
высшей степени общечеловеческий, что русская идея,
может быть, будет синтезом всех тех идей, которые с таким
упорством, с таким мужеством развивает Европа, в
отдельных своих национальностях; что может быть всё
враждебное в этих идеях найдет свое примирение и дальнейшее
развитие в русской народности (Т. XIII, 498).
Повтор сочетается с параллелизмом строения фраз:
Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике.
Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие,
распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо,
дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не
знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий,
в который давно уже, может быть, перестал и верить, а
все-таки по старой памяти чтишь его сердцем (Слова
Ивана; Б. К, XIV, 209—210); Знай, что я не боюсь тебя.
Знай, что и я был в пустыне, что и я питался акридами и
кореньями, что и я благословлял свободу, которою ты
благословил людей, и я готовился стать в число
избранников твоих, в число могучих и сильных с жаждой
«восполнить число». Но я очнулся и не захотел служить
безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые
исправили подвиг твой*. Я ушел от гордых и воротился к
смиренным для счастья этих смиренных (Слова Великого
инквизитора; Б. К., XIV, 237); Я ведь мошенник, а не
социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель,
смеющийся с детьми над их богом и над их колыбельку
уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу
тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть,
не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие
мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные,
оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор,
трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш.
Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно
много, и сами того не знают! (Слова Петра Верховенского;
223

Б., 324); Без зачатков положительного и прекрасного
нельзя выходить человеку в жизнь из детства, без зачатков
положительного и прекрасного нельзя пускать поколение
в путь. Посмотрите, разве современные отцы, из горячих
и прилежных, не верят в это? О, они вполне верят, что без
связующей, общей, нравственной и гражданской идеи
нельзя взрастить поколение и пустить его в жизнь! Но сами-то
они все вместе утратили целое, потеряли общее, разбились
по частям; соединились лишь в отрицательном, да и то кое-
как, и разделились все в положительном, а в сущности и
сами даже не верят себе ни в чем, ибо говорят с чужого
голоса, примкнули к чуждой жизни и к чуждой идее и
потеряли всякую связь с родной русской жизнью (Т. XII, 188);
Один вид повтора сменяется другим:
Всякий, кто бы он ни был и как бы он ни был унижен,
хоть и инстинктивно, хоть бессознательно, а все-таки
требует уважения к своему человеческому достоинству.
Арестант сам знает, что он арестант, отверженец, и знает
свое место перед начальником; но никакими клеймами,
никакими кандалами не заставишь забыть его, что он
человек (3. из М. д., 91) ; Теперь уж народ нас совсем за
иностранцев считает, ни одного слова нашего, ни одной
книги нашей, ни одной мысли нашей не понимает,— а ведь
это, как хотите, прогресс. Теперь уж мы до того глубоко
презираем народ и начала народные, что даже относимся
к нему с какою-то новою, небывалою брезгливостью,
которой не было даже во времена наших Монбазонов и де
Роганов, а ведь это, как хотите, прогресс. Зато как же мы
теперь самоуверенны в своем цивилизаторском
призвании, как свысока решаем вопросы, да еще какие вопросы-
то <...> Зато как мы спокойны, величаво спокойны теперь,
потому что ни в чем не сомневаемся и все разрешили и
подписали. С каким спокойным самодовольствием мы
отхлестали, например, Тургенева за то, что он осмелился не
успокоиться с нами и не удовлетвориться нашими
величавыми личностями <...> (3. з., 59); Нет, батюшка Родион
Романыч, тут не Миколка! Тут дело фантастическое,
мрачное, дело современное, нашего времени случай-с, когда
помутилось сердце человеческое; когда, цитуется фраза,
что кровь «освежает»; когда вся жизнь проповедуется в
комфорте. Тут книжные мечты-с, тут теоретически
раздраженное сердце; тут видна решимость на первый шаг, но
решимость особого рода, — решился, да как с горы упал
224

или с колокольни слетел, да и на преступление-то словно
не своими ногами пришел (Слова Порфирия Петровича;
П. и н., 348) ; Но шутки в сторону: человека нет, — это
главное, центра нет, горячей, искренней души нет, новой
мысли нет, а главное— человека, человека прежде всего!
Есть книжки, есть правила о гуманности, есть
расписание всех добродетелей, есть много умных людей,
наследовавших гениальную мысль и вообразивших, что они
поэтому сами гении,— вот что есть. Но этого мало (Т. ХШ,
193) ; Ведь иной зритель уйдет с надрывом в сердце и
любовью (с какой любовью!) к этому мужиченке, или к этому
мальчишке, или к этому плуту-подлецу солдатику! Ведь
нельзя не полюбить их, этих беззащитных, нельзя уйти,
их не полюбя. Нельзя не подумать, что должен,
действительно должен народу... Ведь эта бурлацкая «партия»
будет сниться потом во сне, через пятнадцать лет
вспомнится! (Т. XI, 76).
Повтор сочетается с градационным усилением:
Я хотел жить для счастья всех людей, для открытия
и для возвещения истины <...> Вышло, что вы меня
презираете! Стало быть, не нужен, стало быть, дурак, стало
быть, пора! И никакого-то воспоминания не сумел
оставить! Ни звука, ни следа, ни одного дела, не
распространил ни одного убеждения!.. Не смейтесь над глупцом!
Забудьте! (Слова Ипполита; И., 247—248); К ней, к ней
одной, ее видеть, слушать и ни о чем не думать, обо всем
забыть, хотя бы только на эту ночь, на час, на мгновение!
(Мысли Мити; Б. К., XIV, 395) ; Дальше сорока лет жить
неприлично, пошло, безнравственно! <...> Я имею право
так говорить, потому что сам до шестидесяти лет доживу.
До семидесяти лет проживу\ До восьмидесяти лет
проживу].. (3. из п., 100—101); И вот, в самый последний
момент — вся ложь, вся низость поступка, всё малодушие,
принимаемое за силу, весь срам падения, всё это
вырвалось вдруг, в одно мгновение, из его сердца и стало перед
ним в грозном обличении. (Т. XI, 40) ; В этом смысле я и
поставил его (Некрасова.— Е. И.), говоря выше об его
литературном значении, тоже в разряд тех, которые
признавали правду народную. Вечное же искание этой
правды, вечная жажда, вечное стремление к ней
свидетельствуют явно, повторяю это, о том, что его влекла к народу
внутренняя потребность, потребность высшая всего, и
что, стало быть, потребность эта не может не свидетель-
Е. А. Иванчикова
225

ствовать и о внутренней, всегдашней, вечной тоске его,
тоске не прекращавшейся, не утолявшейся никакими
хитрыми доводами соблазна, никакими парадоксами,
никакими практическими оправданиями. Д если так, то он,
стало быть, страдал всю свою жизнь... (Т. XII, 362).
Повтором организуется синтаксическая . фигура
периода:
И все-таки, несмотря на всю принятую* решимость,
было смутно в душе его, смутно до страдания: не дала и
решимость спокойствия. Слишком многое стояло сзади его
и мучило. И странно было ему это мгновениями: ведь уж
написан был им самим себе приговор пером на бумаге:
«казню себя и наказую»; и бумажка лежала тут, в
кармане его, приготовленная; ведь уж заряжен пистолет,
ведь уж решил же он, как встретит он завтра первый
горячий луч «Феба златокудрого», α между тем с прежним,
со всем стоявшим сзади и мучившим его, все-таки нельзя
было рассчитаться, чувствовал он это до мучения, и
мысль о том впивалась в его душу отчаянием (Б. К.,
XIV, 370).
Очевидно, что перечисленными и
проиллюстрированными выше несколькими разновидностями повторов не
ограничивается применение в текстах рассуждающей
речи Достоевского этого приема — являющегося одним из
органичных свойств его писательской манеры: этот прием,
концентрированно вмещающий в себе возможность
организации прогрессивного развертывания мысли с
одновременным интонационно-ритмическим и смысловым
подчеркиванием ее существенных элементов, допускающий
разнообразные «внутренние» модификации и легко
взаимодействующий с другими приемами синтаксической
экспрессии, охватывающий собою разные по объему
контексты,—весьма эффективен по своей способности
придавать «убеждающему» высказыванию окраску
эмоциональной напряженности.
Приемом «экспрессивной маскировки логических форм»
назвал В. В. Виноградов «диалогический стиль» Пушкина,
отраженный в «Пиковой даме» 33. Диалогизация
«логических форм» рассуждения — разбивка его на
вопросно-ответные единства — характерный для монологических
высказываний Достоевского и его героев прием «разъясняю-
Виноградов В. В. Стиль «Пиковой Дамы», с. 120.
226

щей» речи. Вот несколько примеров такой диалогизации:
И будь даже господин Лужин весь из одного
чистейшего золота или из цельного бриллианта, и тогда не
согласится стать законною наложницей господина Лужина!
Почему же теперь соглашается? В чем же штука-то? В
чем же разгадка-то? Дело ясное: для себя, для комфорта
своего, даже для спасения себя от смерти, себя не
продаст, а для другого вот и продает! Для милого, для
обожаемого человека продаст! Вот в чем вся наша штука-то
и состоит: за брата, за мать продаст! Все продаст!
(Мысли Раскольникова; П. и н., 37); Разве я старушонку убил?
Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и
ухлопал себя навеки!.. А струшонку эту черт убил, а не я...
(Слова Раскольникова; Π и н., 322) ; (...) Я и отмстить
ни в чем никому бы не мог, потому что, наверно, не
решился бы что-нибудь сделать, если б даже и мог.
Отчего не решился бы? Об этом мне хочется сказать два
слова особо (3. из п., 103) ; Видите ли: хоть мне и было
все равно, но ведь боль-то я, например, чувствовал <...>
Я и почувствовал жалость давеча: уж ребенку-то я бы
непременно помог. Почему ж я не помог девочке? А из
одной явившейся тогда идеи <...) (С. с. ч., 110);
Портретист усаживает, например, субъекта, чтрбы снять
с него портрет, приготовляется, вглядывается. Почему
он это делает? А потому что он знает на практике, что
человек не всегда на себя похож, а потому и
отыскивает «главную идею его физиономии», тот момент, когда
субъект наиболее на себя иохож (Т. XI, 78) ; Попробуйте-
же бросьте взгляд на историю человечества; ну, что вы
увидите? Величественно? Пожалуй, хоть и величественно;
уж один колосс Родосский, например, чего стоит! <...>
Пестро? Пожалуй, хоть и пестро; разобрать только во все
века и у всех народов одни парадные мундиры на
военных и статских — уж одно это чего стоит <..".>
Однообразно? Ну, пожалуй, и однообразно: дерутся да дерутся, и
теперь дерутся, и прежде дрались, и после
дрались,—согласитесь, что это даже уж слишком однообразно (3. из п.,
116); Что такое liberté? Свобода. Какая свобода?
Одинаковая свобода всем делать все что угодно в пределах закона.
Когда можно делать все что угодно? Когда имеешь
миллион. Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что
такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот,
который делает все что угодно, а тот, с которым делают все
8* 227

что угодно. Что ж из этого следует? А следует то, что
кроме свободы, есть еще равенство, и именно равенство перед
законом. Про это равенство перед законом можно только
сказать, что в том виде, в каком оно теперь прилагается,
каждый француз может и должен принять его за личную
для себя обиду. Что ж остается от формулы? Братство. Ну
эта статья самая курьезная <...) Западный человек толкует
о братстве как о великой движущей силе человечества и
не догадывается, что негде взять братства, коли его нет
в действительности. Что делать? Йадо сделать братство
во что бы то ни стало. Но оказывается, что сделать
братства нельзя <...> (3. з., 78—79).
Часто разъясняющий диалог сменяется цепью вопро7
сов (или вопросов-восклицаний), несущих функцию
усиленного утверждений: ·
Видите, следите за мной: я присвояю три тысячи,
вверенные моей чести, кучу на них, прокутил все, наутро
являюсь к ней и говорю: «Катя, виноват, я прокутил твои
три тысячи», — ну что, хорошо! Нет, нехорошо —
бесчестно и малодушно, зверь и до зверства не умеющий
сдержать себя человек, так ли, так ли? Но всё же не вор? Не
прямой же ведь вор, не прямой, согласитесь! Прокутил,
но не украл! (Слова Мити; Б. К., XIV, 443) ;
Но что же: потому ли она отказалась идти за ним,
несмотря на то, что сама же сказала ему: «я вас люблю»,
потому ли, что она <...> не способна на смелый шаг, не в
силах порвать свои путы, не в силах пожертвовать
обаянием честей, богатства, светского своего значения,
условиями добродетели? Нет, русская женщина смела.
Русская женщина смело пойдет за тем, во что поверит, и она
доказала это. Но она «другому отдана, и будет век ему
верна». Кому же, чему же верна? Каким это
обязанностям? Этому-то старику генералу, которого она не может
же любить, потому что любит Онегина <...>? Да, верна
этому генералу, ее мужу, честному человеку, ее
любящему, ее уважающему и ею гордящемуся <...> А разве может
человек основать свое счастье на несчастьи другого?
Счастье не в одних только наслаждениях любви, айв
высшей гармонии духа. Чем успокоить дух, если назади стоит
нечестный, безжалостный, бесчеловечный поступок? Ей
бежать из-за того только, что тут мое счастье? Но какое
же может быть счастье, если оно основано на чужом
несчастии? (Т. XII, 382-383).
228

В следующем примере авторский комментарий
выразительно свидетельствует о позитивном значении
«отрицательного вопроса» Порфирия Петровича:—Ну,
полноте, кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не
считает?— с страшною фамильярностью произнес вдруг Пор-
фирий. Даже в интонации его голоса было на этот раз
нечто уж особенно ясное (П. и н., 204 — Курсив мой.—
Е. И.).
Вот еще примеры, в которых развитие мысли
выражено в экспрессивной форме нагнетения
вопросов-утверждений:
И почему вы так твердо, так торжественно уверены,
что только одно нормальное и положительное,— одним
словом, только одно благоденствие человеку выгодно? Не
ошибается ли разум-то в выгодах? Ведь, может быть,
человек любит не одно благоденствие? Может быть, он ровно
настолько же любит страдание? Может быть, страдание-то
ему ровно настолько же и выгодно, как благоденствие?
(3. из п., 119) ; Да какое мне дело до того, что ты этого
ничего не поймешь! И какое, ну какое, какое дело мне до
тебя и до того, погибаешь ли ты там или нет? Да
понимаешь ли ты, как я теперь, высказав тебе это, тебя
ненавидеть буду за то, что ты тут была и слушала? (Слова
«подпольного человека»; 3. из п., 174).
Характерны случаи поддержки предшествующего
утверждения типичными для почерка Достоевского
вопросительными элементами так ли? не так ли? ведь так?
(часто —повторяемыми) (Такие построения были отмечены
нами выше, при рассмотрении случаев актуализации ремы,
см. с. 205—206). Ср.:
— Ну вот и славно!—сказал он Соне, возвращаясь к
себе и ясно посмотрев на нее,— упокой господь мертвых,
а живым еще жить! Так ли? Так ли? Ведь так? (П. и н.,
184) ; Ах, Лиза! Пусть приходит, когда надо, смерть, а пока
жить, жить! О той несчастной пожалеем, а жизнь все-таки
благословим, так ли? Так ли? (Слова Аркадия; П., 161);
Но мне все простили, потому что я, во-первых, с луны, это,
кажется, здесь теперь у всех решено; а, во-вторых, потому,
что милую историйку рассказал и всех вас выручил, так
ли, так ли? (Слова Петра Верховенского; В., 176) ; Но к
делу, господа, я готов, и мы это в один миг теперь и
покончим, потому что, послушайте, послушайте, господа.
Ведь если я знаю, что я не виновен, то ужт конечно, в
229

один миг покончим! Так ли? Так ли? (Слова Мити; Б. К.,
XIV, 414) ; Степан Трофимович, нам надо говорить о деле,
Я уверена, что вы приготовили все ваши пышные слова и
разные- словечки, но лучше бы к делу прямо, не так ли?
(Слова Варвары Петровны; В., 262) ; Лгущий себе самому
прежде всех и обидеться может. Ведь обидеться иногда
очень приятно, не так ли? (Слова старца Зосимы; Б. К.,
XIV, 41) ; <.. .> Ведь уж быть того не может, хе-хе! чтобы
вы сами себя не считали, ну хоть на капельку,— тоже
человеком «необыкновенным» и говорящим новое слово*,—
в вашем то есть смысле-с ... Ведь так-с? (Слова Порфи-
рия Петровича; П. и н., 204) ; <.. .> Если вам когда-нибудь
и в чем-нибудь понадобится верный слуга, то он перед
вами. Кажется, мы оба не совсем-то счастливы, ведь так?
(Слова Коли Иволгина; И., 461); Ведь у нас с тобой какая
теперь задача? Задача в том, чтоб я как можно скорее мог
объяснить тебе мою суть, то есть что я за человек, во что
верую и на что надеюсь, ведь так, так? (Слова Ивана;
Б. К., XIV, 214).
В других случаях составляющие контекст
«вопрошающие» фразы носят модально-оценочный характер, или
выражают недоумение, растерянность, или определенным
образом «направляют» мысль, ср.:
Слушай: если все должны страдать, чтобы страданием
купить вечную гармонию, то при чем тут дети, скажи мне,
пожалуйста? Совсем непонятно, для чего должны были
страдать и они, и зачем им покупать страданиями
гармонию? Для чего они-то тоже попали в материал и унавозили
собою для кого-то будущую гармонию? (Слова Ивана;
Б. К., XIV, 222) ; Отцы и монахи, зачем поститесь? Зачем
вы ждете за это себе награды на небеси? Так ведь из-за
этакой награды и я пойду поститься! (Слова Федора
Павловича; Б. К., XIV, 83) ; Но кто же сказал, что она не
сошла уже с ума? Разве она в здравом рассудке? Разве
так можно говорить, как она? Разве так можно сидеть над
погибелью, прямо над. смрадною ямой, в которую уже ее
втягивает, и махать руками, и уши затыкать, когда ей
говорят об опасности? (Мысли Раскольникова; П. и н., 248) ;
Что предрекал, да еще с такою точностию, старец, то
должно было случиться несомненно, Алеша веровал тому
свято. Но как же он останется без него, как же будет он не
видеть его, не слышать его? И куда он пойдет? (Нес-
прямая речь Алеши; Б. К., XIV, 72); :А что, если мне так
230

только кажется? Что, если это мираж, и я во всем
ошибаюсь, по неопытности злюсь, подлой роли моей не
выдерживаю? Может быть, это все без намерения? (Мысли Ра-
скольникова; П. и н., 195); Но все-таки невыносимо,
когда — ну хоть невольно,— подумаешь, сколько грустного
цинизма, сколько тяжелых впечатлений вынесет этот
мальчик из своего детства. И не отразится ли этот цинизм в его
нравственном развитии? А если отразится, то чем?
отвращением ли к этому цинизму, или одним из тех
примирений, которые губят душу навеки? (Т. XIII, 165);
Чувствуется, что тут что-то не то, что огромная часть русского
строя жизни осталась вовсе без наблюдения и без
историка*. По крайней мере, ясно, что жизнь средне-высшего
нашего дворянского круга, столь ярко описанная нашими
беллетристами, есть уже слишком ничтожный и
обособленный уголок русской жизни. Кто ж будет историком *
остальных уголков, кажется, страшно многочисленных? И
если в этом хаосе <...> и нельзя отыскать еще нормального
закона и руководящей нити даже, может быть, и
Шекспировских размеров художнику, то, по крайней мере, кто же
осветит хотя бы часть этого хаоса и хотя бы и не мечтая о
руководящей нити? <...> У нас есть, бесспорно, жизнь
разлагающаяся и семейство, стало быть, разлагающееся. Но
есть, необходимо, и жизнь вновь складывающаяся, на
новых уже началах. Кто их подметит, и кто их укажет? Кто
хоть чуть-чуть может определить и выразить законы и
этого разложения, и нового созидания? Или еще рано? Но
и старое-то, прежнее-то все ли было отмечено? (Т.ХП, 36).
Экспрессия вопросительности, как показывают многие
из приведенных выше примеров, свободно сочетается у
Достоевского с экспрессией повтора. Ср. также:
И таков ли, таков ли был бы я в эту ночь и в эту
минуту теперь, сидя с вами,— так ли бы я говорил, так ли
двигался, так ли бы смотрел на вас и на мир, если бы в самом
деле был отцеубийцей, когда даже нечаянное это убийство
Григория не давало мне покоя всю ночь,— не от страха, о!
не от одного только страха вашего наказания! (Слова
Мити; Б. К., XIV, 438) ; И неужели это сознание человеком
болезни не есть уже залог его выздоровления, его
способности оправиться от болезни... <...> II И неужели отрицание
наше кончится только одним разрушением? Неужели на
месте полуразрушенных зданий ничего не воздвигнется и
это место останется пустым пожарищем?.. Неужели мы на-
231

столько задохнулись, настолько замерли, что нет надежды
на наше оживление? Но если в нас замерла жизнь, то она
несомненно есть в нетронутой еще народной почве... эта
святое наше убеждение (Т. XIII, 252—253).
В настоящем разделе, посвященном синтаксису
рассуждений как особого композиционного типа речи, были
рассмотрены некоторые специфичные, повторяющиеся в
текстах Достоевского черты этого синтаксиса. Каков в
целом, если опираться на результаты наших наблюдений,
специфичный синтаксис Достоевского в «рассуждающей»
речи — с точки зрения его формальных признаков и
функциональной направленности?
Говоря о формах синтаксической организации
рассуждений в текстах Достоевского, можно, прежде всего,
сделать общее заключение о «несклонности» писателя вести
рассуждение (и заставлять своих героев рассуждать) по
строгим правилам неокрашенной
нейтрально-литературной логизированной речи. Исключение составляют
сентенции — лаконичные умозаключения, утверждающе-кон-
статирующего характера, к которым часто прибегает сам
Достоевский и его герои. Нами были отмечены случаи
использования в рассуждающей речи отдельных
синтаксических построений при оформлении периферийных для
данных конструкций синтаксических значений
(конструкции с потому что в функции разъяснения, конструкции с
то есть в функции уточнения) ; случаи излюбленности
употребления некоторых «нестандартных» синтаксических
построений при выражении определенных смысловых
отношений (построения с междометием о, построения типа
«Я не про.,, говорю...», выражающие разные оттенки
уточнения). Было отмечено пристрастие писателя к
использованию в рассуждающей речи экспрессивных по своей
грамматической форме построений («формул быстроты» при
выражении отношений основания-следствия, конструкций
с формами повелительного наклонения в
условно-гипотетическом значении), а также специализированных форм
синтаксической экспрессии, разговорных по своей природе
(построений с участием акцентирующих частиц;
конструкций, организованных по принципу сегментации, по
принципу диалогического вопросно-ответного единства;
присоединительных конструкций; контекстов, организованных
повтором; контекстов, составленных из цепи
вопросительных фраз). В синтаксисе рассматриваемого типа речи тек-
232

стов Достоевского прослеживаются, таким образом,
заметные тенденции, с одной стороны, к использованию
дополнительных смысловых потенций синтаксических средств
«общего» языка и, с другой стороны, к свободному
употреблению разговорных, экспрессивных и^ разговорно:экспрес-
сивных синтаксических~~форм. Разнообразные
«излюбленные» синтаксические формы и приёмы, обнаруживаемые в
текстах рассуждающей речи Достоевского и героев его
произведений, обслуживают — если представить наши
наблюдения в наиболее обобщенном виде — такие важные,
связанные с данным типом речи функциональные сферы, как
разъяснение (эту функцию несут, например, построения
со словами единственно, один, построения с союзом
потому что, сегментированные построения с актуализацией
темы и с актуализацией ремы, присоединительные
конструкции, вводимые местоимениями и это, до того, и так даже,
что и т. п., вопросно-ответные контекстные образования),
уточнение (эта функция выполняется, например,
построениями с союзом то есть, своеобразными оборотами с
междометием о, а также с формулой «Я не про., говорю...»),
убеждение, внушение (этой цели служат сентенции,
разнообразные вариации повторов, некоторые разновидности
вопросительных фраз).
Приводившиеся выше неоднократно параллельные
примеры однотипных построений из художественных
произведений Достоевского и его публицистики свидетельствуют о
том, что отмеченные выше особенности синтаксиса
рассуждений в принципе одинаково присущи и речам
персонажей, и авторскому тексту, и самому Достоевскому —
публицисту.
Правомерен был бы в заключение вывод о том, что
свойственная художественным и публицистическим
текстам Достоевского страстно-убеждающая, диалогически
обращенная к читателю или слушателю
разговорно-непосредственная «рассуждающая» речь — «сделана» в
значительной мере синтаксисом.
Речь персонажей
Центром нашего внимания в настоящем разделе данной
главы так же как и в предыдущих, посвященных
особенностям синтаксиса повествования, описания, рассуждения у
Достоевского, будет синтаксис речи персонажей
Достоевского как объекта художественного изображения. Пред-
233

принятый в первой главе анализ синтаксиса рассказа
«Кроткая», представляющего собой сказ-исповедь, т. е.
по существу речь персонажа, выявил такие черты этого
синтаксиса, которые направлены в своем органическом
сочетании на изображение чувства острого отчаяния
испытываемого героем рассказа во время «произнесения» им
своей речи, и в конечном итоге на создание самого образа
этого трагического героя. Вместе с тем речь героя
«Кроткой» композиционно распадается, как мы видели, на
отрезки, представляющие собой повествование (с
вкраплениями описательного характера) и рассуждение. В материа-
алах второй главы, в которой был проведен специальный
фронтальный — по разным произведениям Достоевского—.
анализ синтаксиса этих же типов речи, обильно
представлены, в первую очередь в разделе, посвященном
рассуждениям, примеры из прямых высказываний героев
Достоевского. Можно было таким образом, убедиться в том, что
речам разных героев Достоевского (включая и речь героя
«Кроткой») в значительной степени присущи одни и те
же особенности в построении фразы или в организации
более крупного синтаксического контекста. Это значит,
например, что основу сгруппированных нами
специфичных для Достоевского, регулярно повторяющихся
синтаксических разновидностей рассуждающей речи, в которых
синтаксис изображает движение мысли, составили
высказывания разных героев. Иначе говоря, синтаксис речей
разных персонажей однотипно изображает «мысль», а не
саму речь персонажей. Естественно возникает важный
для характеристики языка и поэтики каждого писателя
вопрос об индивидуализации речи персонажей, создании
речевых образов персонажей — в данном случае у
Достоевского. Примечательно, что в этом вопросе в литературе
о Достоевском существует две противоположные точки
зрения: традиционно держится, с одной стороны,
взгляд об «одинаковости» языка героев
Достоевского, по мнению же других исследователей, язык героев
Достоевского индивидуализирован, и каждый из них
говорит «своим» языком. Иногда та или другая точка зрения
просто «высказывается» 3\ иногда — подвергается осмыс-
54 Ссылки на соответствующие высказывания см. во Введении к
настоящей работе. Ср. также, например: «Достоевский не
заботится о внешней красоте своих произведений <...> Большинство
главнейших действующих лиц говорит одинаковым языком»
234

лению. M. M. Бахтин определенным образом связывал факт
«одинаковости» языка героев Достоевского (очевидно, им
признаваемый) с положением о полифоничности как о
ведущей черте творчества этого писателя. «Может даже
показаться,— писал M. M. Бахтин,— что герои романов
Достоевского говорят одним и тем же языком, именно языком
их автора <..♦> Но дело в том, что языковая
дифференциация и резкие «речевые характеристики» героев имеют как
раз наибольшее художественное значение для создания
объектных и завершенных образов людей. Чем объектнее
персонаж, тем резче выступает его речевая физиономия.
В полифоническом романе значение языкового
многообразия и речевых характеристик, правда, сохраняется, но это
значение становится меньшим, а главное — меняются
художественные функции этих явлений» 3\ «Достоевскому,—
читаем далее,— важны не только обычные для художника
изобразительные и выразительные функции слова и не
только умение объектно воссоздавать социальное и
индивидуальное своеобразие речей персонажей,— важнее всего
для него диалогическое взаимодействие речей, каковы бы
ни были их лингвистические особенности» 36. Как видим,
при таком подходе проблема индивидуализации речей
персонажей поглощается концепцией полифонизма и
диалогических отношений между «сознаниями» («внелингви-
стичных», с точки зрения M. M. Бахтина). В ином свете
представлена данная проблема А. В. Чичериным, который
так объясняет причину бытования неверного, с его точки
зрения, суждения о том, что все герои Достоевского говорят
одним и тем же языком: «<...> В монологе, диалоге, много-
голосице — всюду сказывается, при полном своеобразии
голосов, некоторое художественное единство, единство
авторской мысли и авторского стиля. И этот авторский стиль
так резок, так выпрямляется во всем, что это создает
впечатление, будто «все говорят одним и тем же языком»,
хотя Грушенька и Иван, Смердяков и Алеша совсем, сов-
(Луначарский Л. В, Достоевский как мыслитель и художник.—
В кн..: Ф. М. Достоевский в русской критике. М., Гослитиздат,
1956, с. 448)-и: «У него (Достоевского.—2£. Я.) люди
великолепно говорят <...> говорят люди его романов отлично, напряженно
и всегда от себя. Нельзя смешать речь Дмитрия Карамазова с
речами Алеши Карамазова» (Горький А. М. О литературе. М.—
Л., «Сов. писатель», 1955, с. 442).
35 Бахтин M. M, Проблемы поэтики Достоевского, с. 243.
36 Там же, с. 358.
235

сем по-разному говорят» ,Т7. Приведенный нами выше
материал устойчивых совпадений целых комплексов
синтаксических конструкций в речах разных героев Достоевского
показывает, что дело все же не в некоем только
впечатлении — при бесспорной справедливости слов исследователя
о «единстве авторской мысли и авторского стиля» в
произведениях Достоевского. Приходится признать, что каждый
из двух, как будто взаимоисключающих взглядов, не
лишен известных оснований. Но решение этого сложного
вопроса не должно, очевидно, направлятьс я в сторону
универсализации какого-либо одного положения. Очень
важно, прежде всего, обратиться, в виде краткого упоминания,
к фактам, говорящим о том, как сам писатель относился к
«работе» над языком своих персонажей, и к некоторым
иллюстрациям из его произведений.
Об исключительном внимании Достоевского к
собственно языковой форме речей своих персонажей разнообразно
свидетельствуют и архивные материалы писателя, и его
письма, и соответствующие оценочные высказывания в его
произведениях — исходящие от «автора» и от лица героев.
Вот наблюдения исследователя творческой лаборатории
писателя (отраженной в его записных книжках и тетрадях
1860—1881 гг.) Л. М. Розенблюм: «В идеологическом
романе Достоевского мыслям, высказываниям действующих
лиц, их спорам принадлежит главенствующее место. И
если во время подготовки романа многие его элементы
писатель мог записывать для себя кратко, вчерне, с расчетом,
что в процессе письма «придет» остальное, то он, видимо,
никогда не поступал так по отношению к речам своих
героев. Здесь все отрабатывалось тщательно, многократно,
иногда с предельным приближением к окончательному
тексту. Так, в материалах «Подростка» находим подробные
записи центрального эпизода — беседы Версилова с сыном и
37 Чичерин А. В. Поэтический строй языка в романах
Достоевского.— В кн.: Творчество Ф. М. Достоевского. М., Изд-во АН СССР,
1959, с. 444. Ср.: Он же. Очерки по истории русского
литературного стиля. М., «Худ. лит.», 1977, с. 211—212.— Несколько иначе
рассуждает К. И. Мегаева: она пишет об отсутствии в
произведениях Достоевского «внешней, броской индивидуализации речи
героев», но полагает, что «общность речевого стиля героя и
речевого стиля авторского повествования» «покоряет читателя»
и «заставляет забыть» об этом отсутствии. См.: Мегаева К.
Особенности речевой характеристики героев Достоевского.— Уч.
зап. Дагест. ун-та. Махачкала, 1963, т. 13, с. 79.
236

«исповеди» Вероилова, разговора'Версилова с Ахмаковой,
изложение «идеи» Аркадия, разговоров с долгушинцами,
Васиным, Макаром Долгоруким, Ахмаковой и т. д.II
Подобная же картина в рукописях к другим романам». «Работая
над языком романа и, в особенности,— языком персонажей,
Достоевский почти в каждой тетради ведет специальный
раздел под названием «Слова и словечки». В материалах
к «Подростку» он очень обширен, сюда, в частности,
занесено много народных выражений, предназначенных для
речи Макара Долгорукого» 38. Известно, что во время
пребывания в омской каторге Достоевский систематически
записывал в особую тетрадь, получившую впоследствии
название «Сибирской тетради», непосредственно
услышанные им характерные слова и выражения —
народно-бытовые, жаргонные, фольклорные. «Это едва ли не первые
подлинные записи народного слова в тюрьме,— читаем в
примечаниях к публикации текста «Сибирской тетради»,
составленных И. М. Юдиной и 3. И. Власовой. — Они
предшествуют ряду появившихся в конце XIX в.
этнографических и лингвистических исследований тюремного быта
и языка. Поговорки, пословицы, отрывки тюремных легенд,
анекдотов и песен, обрывки разговоров, отдельные меткие
выражения, как будто только что сорвавшиеся с языка,
доносят до читателя многоголосый и разноязычный говор
тюремной толпы, волнуют живой непосредственностью
реакции собеседников. Точность фиксации фольклорно-языко-
вого материала не подлежит сомнению, о чем
свидетельствуют и отрывочный характер записей, и наличие
буквальных совпадений и близких вариантов в известных
фольклорных собраниях и публикациях»39. Показательны
также, например, следующие слова Достоевского в его
письме к редактору-исполнителю «Русского вестника»
Н. А. Любимову, извещавшем о высылке очередной книги
«Братьев Карамазовых»: «Само собою что многие из
поучений моего старца Зосимы (или лучше сказать способ их
выражения) принадлежат лгацу его, т. е. художественному
изображению его. Я же хоть и вполне тех же мыслей,
какие и он выражает, но если б лично от себя * выражал их,
то выразил бы их в другой форме и другим языком. Он же
не мог * ни другим языком ни в другом духе * выразиться,
38 Розенблюм Л. М. Творческая лаборатория
Достоевского-романиста, с. 38, 39.
39 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч., т. IV, с. 311.
237

как в том который я придал ему. Иначе не создалось бы
художественного лица»40.
В текстах самих произведений Достоевского мы
встретим немало замечаний буквально лингвостилистического
характера, комментирующих речь того или иного
персонажа. Автор и его герои «любят» говорить о форме, слоге и
тоне речи. Вот, например, «фонетико-стилистическое»
замечание: На базаре говорили, а ваша маменька тоже
рассказывать мне пустилась по великой своей неделикатности,
что ходила она (Лизавета Смердящая.— Е. И.) с колтуном
на голове, а росту была всего двух аршин с малыим *. Для
чего же с малыим*, когда можно просто «с малым» сказать,
как все люди произносят? Слезно выговорить захотелось,
так ведь это мужицкая, так сказать, слеза-с, муясицкие
самые чувства (Слова Смердякова; Б. К., XIV, 204). Вот
замечания по поводу стилистического употребления
морфологических форм:— Подхожу сегодня к зеркалу и смотрюсь
в него,— продолжал Фома, торжественно пропуская
местоимение я*.— Далеко не считаю себя красавцем, но
поневоле пришел к заключению, что <...> (С. С, 66); Всего более
обозлило меня то, что он [Иван Матвеич, находящийся
в крокодиле.— Е. И,] почти уже совсем перестал
употреблять личные местоимения — до того заважничал (Кр.,
194) ; Эх, Marie, y нас и книг-то не читают, да и нет их
совсем. Да и станет он книгу переплетать?II — Кто он?И —
Здешний читатель и здешний житель вообще, Marie. || = Ну
так и говорите яснее, а то: он*, a кто он — неизвестно.
Грамматики не знаете.II —Это в духе языка,
Marie,—пробормотал Шатов (В., 441) ; — Я их месяца три
знала,—прибавила Лиза.II — Это ты про Васина говоришь их*, Лиза?
Надо сказать его *, а не их *. Извини, сестра, что я
поправляю, но мне горько, что воспитанием твоим, кажется,
совсем пренебрегли (П., 84). Замечание синтаксического
характера: Вчера заходил приятель: У тебя, говорит, слог
меняется, рубленый. Рубишь, рубишь — и вводное
предложение, потом к вводному еще вводное, потом в скобках
еще что-нибудь вставишь, а потом опять зарубишь,
зарубишь... (Боб., 43). Наконец, особенно часто находим в
произведениях Достоевского те или иные характеристики
«слога», стиля речи, манеры говорить, эмоционального тона
речи, ср.: — Вы ли, вы ли это, Настасья Филипповна!,—
Достоевский Ф. М. Письма, т. IV, с. 91.
238

всплеснул руками генерал в истинной горести,— вы, такая
деликатная, с такими тонкими мыслями, и вот! Какой
язык! Какой слог! (И., 137); Написав сию первую главу
слогом, приличным рассказанному событию, я намерен
далее употреблять слог хотя и не столь возвышенный, но
зато более натуральный, о чем и извещаю заранее
читателя (Кр., 187) ; — Николай Ильич Снегирев-с, русской
пехоты бывший штабс-капитан-с <...> Скорее бы надо
сказать: штабс-капитан Словоерсов, а не Снегирев, ибо лишь
со второй половины жизни стал говорить словоерсами.
Словоерс приобретается в унижении (Слова Снегирева;
Б. К., XIV, 181—182); Я знал, что говорю туго, выделанно,
даже книжно,^ одним словом, я иначе и не умел, как «точно
по книжке». Но это не смущало меня; я ведь знал,
предчувствовал, что меня поймут и что самая эта книжность
может еще больше подслорить делу (3. из п., 162); <...>
Я всегда говорю много, то есть много слов, и тороплюсь, и
у меня всегда не выходит. А почему я говорю много слов и
у меня не выходит? Потому что говорить не умею. Те, ко-
которые умеют хорошо говорить, те коротко говорят (Слова
Петра Верховенского; Б., 175); Алеша, я недостоин даже
пересказывать эти строки моими подлыми словами и моим
подлым тоном, всегдашним моим подлым тоном, от
которого я никогда не мог исправиться! (Слова Мити; В. К.,
XIV, 107).
Обратившись непосредственно к художественной
практике Достоевского, т. е. собственно к изображению
им речей персонажей, мы увидим, что речи тех или иных
персонажей оказываются в каком-либо отношении
характерологически представленными — обрисованными,
эпизодически или постоянно, разными средствами языковой
экспрессии. Наши иллюстрации по необходимости могут быть
лишь выборочными и краткими. Отметим, например,
преследующие ту или иную художественную цель случаи
изображения живого устного звучания — «натурального»
произношения слов каким-либо персонажем: Как это вам
вздумалось вспомнить обо мне, бесценная Софья
Петровна? Какой о-ча-ро-ва-телъный сюрприз! (Слова Марьи
Александровны; Д. с, 328) ; —- Да што\ — с благородною
небрежностию проговорил Илья Петрович (и даже не што,
а как-то: Да-а шта~а\), перехода с какими-то бумагами к
другому столу <...> (П. ин., 79—80) ; — И... ввам ввыгодноУ
Çm-ажите, что вас паащдило оставить прежнюю служ-
239

бу? II — То и па-а-анудило, что захотелось оставить
прежнюю службу,—протянул я втрое больше, уже почти не
владея собою (3. из п., 143).
Ситуация непринужденности, непосредственности,
возникающая во время общения персонажей, отражается в
их репликах: в разговорно-фамильярной лексике, в
разговорных формах синтаксиса. Вот примеры лексической
разговорности: — Эх, ешь те комары! Расступись! — неистово
вскрикивает Миколка, бросает оглоблю, снова нагибается
в телегу и вытаскивает железный лом (П. и н., 49) ; Я бы
спать поехал... совсем плюю носом (Слова «важного
отставного генерала»; Б., 387); — Довольно; вы допили,
уходите. II — Черт возьми, придется,— привстал Петр
Степанович. — <...> Послушайте, Кириллов, у Мясничихи застану,
я того человека, понимаете? Или и она наврала! (Б., 427).
Непринужденность речи персонажей рисуется также
синтаксически: их реплики строятся по моделям разговорного
синтаксиса. Вот, например, фразы с добавлением к уже
сказанному тех или иных слов (не всегда в «требуемых»
синтаксических формах): Я года четыре в России не
был, с лишком <...> (Слова князя Мышкина; И., 22)
;—Катерина Ивановна в чахотке, в злой <...> — сказал
Раскольников, помолчав и не ответив на вопрос (П. и н., 245) ; Нет,
я лучше тебе ликерцу дам, знатный! (Слова Федора
Павловича; Б. К., XIV, 113); Графиня Соцкая, из Петербурга,
губернаторши гостья, и Софья Беспалова, как известно
стало, приедут наверно с букетами, с белыми (Из рассказа
Тоцкого; И., 128); Прохожу чрез угловую комнату, на
рабочем столике у Марьи Ивановны три рубля лежат,
зеленая бумажка: вынула, чтобы выдать для чего-то по
хозяйству (Слова Фердыщенко; И,, 124); Глядите
внимательнее. Видите вы ту скамейку, в парке, вон где эти
три большие дерева... зеленая скамейка? (Слова Аглаи;
И., 285). Фразы с нанизыванием добавляемых членов:
Секунданта я достал скоро, товарища, нашего же полка
поручика (Из «Жития» старца Зосимы; Б. К., XIV, 270);
Два крестьянина, и в летах, и не пьяные, и знавшие уже
давно друг друга, приятели, напились чаю и хотели
вместе, в одной каморке, ложиться спать (Из рассказа князя
Мышкина; И., 183); Она письмо одно получила, сегодня,
ее очень встревожило. Очень. Слишком уж даже (Слова
Разумихина; П. и н., 340). Вот «линейно»
организованные построения с пропуском союзных средств: <» ♦ ,> Кот-
240

летки-то с горошком сегодня приказывали, давеча
недослышала, сюда торопилась! — Ах нет, с капустой,
Марья <...> (П., 299); А я вам, Алексей Иванович, один
анекдотик преуморительный, давеча в карете вспомнил-с,
хотел сообщить-с <.. ♦> Семена Петровича Ливцова,
может, припомните-с, к нам в Т. при вас заезжал; ну, так
брат его младший, тоже петербургский молодой человек
считается, в В-ом при губернаторе служил и тоже блис-
тал-с разными качествами-с (Слова Трусоцкого; В. м.,
55) ; Я пришла тогда,— продолжала она плача,— а
покойник и говорит: «прочти мне, говорит, Соня, у меня
голова что-то болит, прочти мне... вот книжка»,— какая-то
книжка у него, у Андрея Семеныча достал, у Лебезятни-
кова, тут живет, он такие смешные книжки всё доставал
(П. и н., 244); На этот счет подождем Кудеярова, вчера
принесли. Проснется и вам все объяснит (Слова Клиневи-
ча; Боб., 52); Ты здесь и живешь? II — А подле Спасова-с
в В-м монастыре, в посаде у Марфы Сергевны, сестрицы
Авдотьи Сергевны, может, изволите помнить, ногу
сломали, из коляски выскочили, на бал ехали (Слова
«старинного дворового» Анисима; Б., 487). Ср. также фразы
с участием междометия ух: А не любит бога Ракитин, ух
не любит\ (Слова Мити; Б. К., XV, 29); А любил-таки
поломаться, ух любил] (Во внутренней речи Вельчанинова;
В. м., 103) ; Ух обидчив у меня Ракитка, обидчив! —
засмеялась Грушенька (Б. К., XIV, 315); Ученых людей
этих, профессоров этих самых <...> я сначала ух боялся
<...> (Слова Макара Ивановича; П., 301). В текстах
произведений Достоевского мы встретим также выпуклые
речевые характеристики эпизодических персонажей,
рисующие их социально-психологический облик. Приведем
лишь некоторые образцы подобных характеристик. Речь
хозяина распивочной: — Забавник! — громко проговорил
хозяин.— А для ча не работаешь, для ча не служите,
коли чиновник? || — Для чего я не служу, милостливый
государь,— подхватил Мармеладов, исключительно
обращаясь к Раскольникову <...> (П. и н., 14). Речь крестьянина
Душкина (цитатно передаваемая Разумихиным) : А
крестьянина ефтова, Миколая Дементьева, знаю сызмалетст-
ва, пашей губернии и уезда, Зарайского, потому-де мы
сами рязанские. А Миколай хоть не пьяница, а выпивает,
и известно нам было, что он в ефтом самом доме
работает, красит, вместе с Митреем, а с Митреем они из однех
241

местов (П. и н., 106). Речь работников, ремонтирующих
квартиру: — <...> Л уж как разодета: журнал, просто
журнал! ||— А что это, дядынка, журнал? — спросил
молодой. Он, очевидно, поучался у «дядьшки». || А журнал,
это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и идут
они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте,
из-^за границы, с тем то есь, как кому одеваться, как
мужскому, равномерно и женскому полу. Рисунок, значит.
Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по
женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты
мне все, да и мало! (П. и н., 133). Речь Федьки
Каторжного: Наши доходишки, сами знаете, либо сена клок, либо
вилы в бок. Я вон в пятницу натрескался пирога, как Мартын
мыла, да с тех пор день не ел, другой погодил, а на третий
опять не ел. Воды в реке сколько хошь, в брюхе карасей
развел... Так вот не будет ли вашей милости от щедрот;
а у меня тут как раз неподалеку кума поджидает, только
к ней без рублей не являйся (Б., 205). Речь женщины,
пришедшей к старцу Зосиме: — О чем плачешь-то? || —
Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек был, без трех только
месяцев и три бы годика ему. По сыночку мучусь, отец, по
сыночку. Последний сыночек оставался, четверо было у нас
с Никитушкой, да не стоят у нас детушки, не стоят,
желанный, не стоят (Б. К., XIV, 45). Ср. также, например,
мнимо-цитатное воспроизведение речи «одного
московского купчика» в публицистической статье Достоевского:
Все же нам никак нельзя без капиталу. Это чтоб капиталу
нашего решиться — это нам никоим образом невозможно,
потому как нам никак невозможно, чтобы самим без
капиталу (Т. XI, 198). Подобных «речевых миниатюр» мы
обнаружим у Достоевского очень много. Мастерство стилизации,
которым блестяще владел Достоевский, проявилось и в
более крупных «речевых полотнах», о чем говорят
хотя бы такие не раз отмечавшиеся в литературе факты его
творчества, как изображение речей Макара Долгорукого,
старца Зосимы, Марьи Лебядкиной (ср. также рассказ
каторжника Шишкова в главе «Акулькин муж» «Записок из
Мертвого дома»). Можно привести немало примеров из
разных произведений Достоевского, показывающих, как
речь того или иного персонажа обнаруживает определен:
ные качества, черты характера, социальную
принадлежность данного лица, т. е. выполняет изобразительную
функцию. Это, например, речи (у некоторых героев — так-
242

же и их письма) Кириллова, Лужина, Смердякова, Марме-
ладова, Снегирева, Лебедева, Трусоцкого, Федора
Павловича Карамазова, Лебядкина, Ламберта, Порфирия
Петровича, Свидригайлова, Степана Трофимовича, Рогожина, Коли
Иволгина, Коли Красоткина и др.
Исследователями правомерно обращено внимание на
различие в обрисовке Достоевским образов и речей
главных и второстепенных героев41. Учет этого различия
представляется необходимым при изучении вопроса об
индивидуализации речей персонажей в творчестве Достоевского42.
Бесспорным является сам факт наличия такой
индивидуализации; очевидно в то же время, что речь персонажа как
индивидуальное свойство его личности изображается у
Достоевского одновременно разными средствами языка —
лексическими, интонационно-синтаксическими, иногда
фонетическими. Правда, можно сказать, например, что
индивидуальная речь Кириллова, в каждой фразе которой
чувствуется «рука» писателя, создана синтаксисом
(Анализом синтаксиса всех высказываний Кириллова
подтверждается исключительная выдержанность той
характеристики, которую дал этой речи в самом начале своего
«знакомства» с этим героем хроникер, от лица которого ведется
повествование в «Бесах»: «Он <.. .> говорил отрывисто и
как-то не грамматически, как-то странно переставлял слова
и путался, если приходилось составить фразу подлиннее».
Б., 75) 43. Но с уверенностью можно сказать также, что
41 «Сколько-нибудь внимательное чтение произведений
Достоевского,— пишет Ф. И. Евнин,— не оставляет сомнений в том, что
писатель совершенно по-разному трактует разные группы своих
персонажей. С одной стороны — овеянные дымкой загадочности
центральные трагические персонажи, одержимые великими
необузданными страстями или мучительно бьющиеся над
разрешением вековечных мировоззренческих проблем: здесь
действует закон драматургического самораскрытия. С другой
стороны — средние, обыкновенные люди — вроде, например, Лужина,
Епанчина, Степана Трофимовича Верховенского, Ракитина: они
трактуются так, как это „положено" персонажам романа»
(Евнин Ф. И. Реализм Достоевского, с. 446).
42 Вряд ли, однако, может быть принято следующее
прямолинейное заключение: «Принадлежность центральных героев к одной
общественной среде, духовное родство их и определяют
некоторое сходство языка основных героев Достоевского, о котором
с таким неудовольствием говорили Добролюбов, Толстой,
Михайловский и др.» (Me гае в а К. Л. Указ. соч., с. 79).
43 О том, как в речи Кириллова «просвечивает наружу собственно
художественная форма», рисующая характер героя, интересно
243

способ построения речевого образа (и — характера героя),
примененный при изображении речи Кириллова, не
является ведущим художественным приемом в поэтической
системе Достоевского. Следовательно, индивидуализация
речи персонажей как особый объект художественного
изображения в творчестве Достоевского не должна в принципе
рассматриваться в исключительно синтаксическом аспекте,
а тем самым—и в настоящей работе, задачи которой
ограничены поисками только синтаксических примет почерка
3ϊογο писателя. Как же проявляется специфичность с и н-
таксиса речи персонажей Достоевского,
рассматриваемой в качестве особого предмета изображения?
Наши наблюдения показывают, что в произведениях
Достоевского одной из важнейших художественных
функций синтаксиса речи персонажей как цельного
композиционно организованного высказывания является
изображение психического состояния, которое данный персонаж
испытывает в момент произнесения речи, а также ситуации
речи. Вот пример, в котором как бы обнажается такая
именно направленность синтаксической
изобразительности:— А как же вы меня узнали, что это я? II — По
портрету и... II — И еще? || — И еще потому, что такою вас именно
и воображал... Я вас тоже будто видел где-то. || — Где?
Где? || — Я ваши глаза точно где-то видел... да этого быть
не может! Это я так... Я здесь никогда и не был. Может
быть, во сне... || — Ай да князь! — закричал Фердыщен-
ко <...> || Князь проговорил свои несколько фраз голосом
неспокойным, прерываясь и часто переводя дух. Всё
выражало в нем чрезвычайное волнение (И., 89—90). Как
видим, состояние испытываемого героем волнения
передается в его речи интонационно-синтаксическими средствами,
и об этом же состоянии сообщается в комментирующем
авторском тексте. В следующем, не комментируемом
автором, обращении генерала Епанчина к князю Мышкину
синтаксической формой речи — заминками, эллипсами,
разрывом связи между словами — выражены чувства
растерянности, сомнения, нерешительности говорящего: —
Странно, странно, это мне всё. То есть такой сюрприз и
удар, что... Видишь ли, милый, я не насчет состояния (хоть
пишет П. В. Палиевский. См.: Палиевский П. В. Внутренняя
структура образа.— В кн.: Теория литературы. Основные
проблемы в историческом освещении. Образ, метод, характер. М.,
Изд-во АН СССР, 1962, с. 96—97.
244

и ожидал, что у тебя побольше), но... мне счастье дочери...
наконец... способен ли ты, так сказать, составить это...
счастье-то? И... и... что это: шутка или правда с ее-то
стороны? То есть не с твоей, а с ее стороны? (И., 427).
Следующая обрывистая, несвязная, перескакиваюш&я с одной
темы на другую речь Аркадия Долгорукого, обращенная к
Оле, которую он сопровождает по дороге в квартиру Верси-
лова, передает и настроение раздраженного подростка и,
кажется, самый темп его шагов: — Вы его сын? || —Это
ничего не значит. Впрочем, положим, что сын, хотя я
Долгорукий, я незаконнорожденный. У этого господина бездна
незаконнорожденных детей. Когда требуют совесть и честь,
и родной сын уходит из дому. Это еще в Библии. К тому же
он получил наследство, а я не хоч>у разделять его и иду с
трудами рук моих. Когда надо, великодушный жертвует
даже жизнью; Крафт застрелился, Крафт, из-за идеи,
представьте, молодой человек, подавал надежды... Сюда,
сюда! Мы в отдельном флигеле. А это еще в Библии дети
от отцов уходят и свое гнездо основывают... Коли идея
влечет... коли есть идея! Идея главное, в идее все...
(П, 131).
При всем многообразии образов и характеров героев
Достоевского, конкретных психических состояний,
испытываемых ими и конкретных сюжетных ситуаций, в
которых они произносят свои речи,— черты устойчивости
синтаксического почерка писателя обнаруживаются и в
данном композиционном типе художественного текста.
Несомненна, например, близость следующих двух
синтаксических контекстов, представляющих собой нарочито
извиняющуюся речь персонажа (в одном случае Порфирия
Петровича, в другом случае Трусоцкого),
«испугавшегося» окрика своего собеседника и торопящегося его
успокоить, ср.:
<...> Одним словом: извольте или спрашивать меня,
или отпустить, сейчас же... а если спрашивать, то не
иначе как по форме-с! Иначе не дозволю; а потому, покамест
прощайте, так как нам вдвоем теперь нечего делать. || —
Господи! Да что вы это? Да об чем вас спрашивать,—
закудахтал вдруг Порфирий Петрович, тотчас же изменяя
и тон, и вид и мгигом перестав смеяться,— да не
беспокойтесь, пожалуйста,—хлопотал он, то опять бросаясь во
все стороны, то вдруг принимаясь усаживать Раскольни-
кова,— время терпит, время терпит-с, и все это одни пус-
245

тяки-с! Я, напротив, так рад, что вы наконец-то к нам
прибыли... Я как гостя вас принимаю. А за этот смех
проклятый вы, батюшка Родион Романович, меня
извините (П. и н., 257) и:
— Не говорите вздору! Она чрез-вы-чайно опасно
больна! Вам следовало ехать уж из того одного...
|| — Чтоб возблагодарить-с, за гостеприимство
возблагодарить! Слишком понимаю-с! Алексей Иванович, дорогой,
совершенный,— ухватил он его вдруг за руку обеими
своими руками и с пьяным чувством, чуть не со слезами,
как бы испрашивая прощения, выкрикивал: — Алексей
Иванович, не кричите, не кричите! Умри я, провались я
сейчас пьяный в Неву — что ж из того-с, при настоящем
значении дел-с? А к господину Погорельцеву и всегда
поспеем-с... (В. м., 53—54).
Можно говоршъ, следовательно, об определенном
соответствии в произведениях Достоевского типов
синтаксических контекстов прямой речи типам психических
состояний «говорящих» героев и типам сюжетных ситуаций,
в которые «вписываются» герои. Вот несколько пар подоб-.
ных соответствий.
Фамильярно-торопливая речь: — Вот твоя
мерзкая шляпенка, идем! Фасону даже не умел со
вкусом выбрать!.. Это она... это она после давешнего... это
с горячки,— бормотала Лизавета Прокофьевна, таща за
собою князя <...>—давеча я за тебя заступилась, сказала
вслух, что дурак, потому что не идешь... иначе не
написала бы такую бестолковую записку! Неприличную
записку! Неприличную благородной, воспитанной, умной,
умной девушке!.. Гм,— продолжала она,-—уж конечно,
самой досадно было, что ты не идешь, только не
рассчитала, что так к идиоту писать нельзя, потому что
буквально примет, как и вышло. Ты чего подслушиваешь?—
крикнула она О Ей шута надо такого, как ты, давно не
видала, вот она зачем тебя просит! И я рада, что она
теперь тебя на зубок подымет! Того ты и стоишь. А она
умеет, о, как она умеет!.. (И., 268);
А я, знаешь... побегу-ка я, однако, к ней и оставлю
записку... знаешь, я напишу нашими словами (она поймет!),
что документ тут, и чтоб она завтра ровно в десять часов
утра была у меня — ровнешенько! Не беспокойся,
явится, меня-то уж послушается: тут всё разом и сладим.
А ты беги туда и финти перед стариком, что есть мочи,
246

уложи его спать, авось вытянет до утра-то! Анну тоже не
пугай; люблю ведь я и ее; ты к ней несправедлив,
потому что понимать тут не можешь: она обижена, она с
детства была обижена; ох, навалились вы на меня! Да не
забудь, скажи ей от меня, что за это дело я сама взялась^
сама, и от всего моего сердца, и чтоб она была спокойна,
и что гордости ее ущербу не будет... Ведь мы с ней в
последние-то дни совсем разбранились, расплевались —
изругались! Ну, 'беги... да постой, покажи-ка опять
карман... да правда ли, правда ли? Ох, правда ли?! Да отдай
ты мне это письмо хоть на ночь, чего тебе? Оставь, не
съем. Ведь, пожалуй, за ночь-то из рук выпустишь...
мненье переменишь? (Слова Татьяны Павловны; П., 435).
В каждом из этих отрывков неупорядоченно и
неподготовленно следуют друг за другом побудительные
выкрики, фразы объясняющего типа, внезапные вопросы,
эллиптичные ЕЛ1И оборванные фразы; характерны оговорки,
вставки, экспрессивные повторы, самоперебивы,
символизирующие беспокойство и озабоченность говорящего.
Темп речи быстрый, интонация в целом — неровная,
неспокойная, с частыми и резкими повышениями тона,
с частыми и короткими паузами.
Восторженно-откровенная речь: —Я хочу
все объяснить, все, все, все! Ö да! Вы думаете, "я утопист?
Идеолог? О нет, у меня, ей-богу, все такие простые
мысли... Вы не верите? Вы улыбаетесь? Знаете, что я подл
иногда, потому что веру теряю; давеча я шел сюда и
думал: «Ну, как я с ними заговорю? С какого слова надо
начать, чтоб они хоть что-нибудь поняли?» Как я боялся,
но за вас я боялся больше, ужасно, ужасно! А между тем
мог ли я бояться, не стыдно ли было бояться? Что в том,
что на одного передового такая бездна отсталых и
недобрых? В том-то и радость моя, что я теперь убежден, что
вовсе не бездна, а все живой материал! Нечего
смущаться и тем, что мы смешны, не правда ли? Ведь это
действительно так, мы смешны, легкомысленны, с дурными
привычками, скучаем, глядеть не умеем, понимать не
умеем, мы ведь все таковы, все, и вы, и я, и они! (Слова
князя Мышкина; И., 458);
— Вы, Николай Парфеныч, искуснейший, как я вижу,
следователь,—весело рассмеялся вдруг Митя,— но я вам
теперь сам помогу. О господа, я воскрешен... и не
претендуйте на меня, что я так запросто и так прямо к вам.
247

обращаюсь. К тому же я немного пьян, я это вам скажу
откровенно. Я, кажется, имел честь.... честь и
удовольствие встречать вас, Николай Парфеныч, у родственника
моего Миусова... Господа, господа, я не претендую на
равенство, я ведь понимаю же, кто я такой теперь пред
вами сижу. На мне лежит... если только показания на меня
дал Григорий... то лежит — о, конечно, уж лежит —
страшное подозрение! Ужас, ужас — я ведь понимаю же
это! Но к делу, господа, я готов, и мы это в один миг
теперь и покончим, потому что, послушайте, послушайте,
господа. Ведь если я знаю, что я не виновен, то уж,
конечно, в один миг покончим! Так ли? Так ли? (Б. К.,
XIV, 414).
В этих отрывках - также торопливая, экспрессивная,
неровная по тону речь с элементами рассуждения,
окрашенная, в отличие от предыдущих двух отрывков,
эмоцией радости —в соответствии с настроением говорящих.
Рассуждение —признание: Эту жажду
жизни иные чахоточные сопляки-моралисты называют часто
подлою, особенно поэты. Черта-то она отчасти карамазов-
ская, это правда, жажда-то эта жизни, несмотря ни на
что, в тебе она тоже непременно сидит, но почему ж она
подлая? Центростремительной силы еще страшно много
на нашей планете, Алеша. Жить хочется, и я живу, хотя
бы и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но
дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки,
дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз,
поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной
подвиг человеческий, в который давно уже, может быть,
перестал и верить, а всё-таки по старой памяти чтишь его
сердцем (Слова Ивана; Б. К., XIV, 209-210);
— Нет, жизнь полна, жизнь есть и под землею! <...> —
Ты не поверишь, Алексей, как я теперь жить хочу,
какая жажда существовать и сознавать именно в этих
облезлых стенах во мне зародилась! Ракитин этого не
понимает, ему бы только дом выстроить да жильцов пустить,
но я ждал тебя. Да и что такое страдание? Не боюсь его,
хотя бы оно было бесчисленно. Теперь не боюсь, прежде
боялся. Знаешь, я, может быть, не буду и отвечать на
суде... И, кажется, столько во мне этой силы теперь, что я
всё поборю, все страдания, только чтобы сказать и
говорить себе поминутно: я есмь! В тысяче мук —я есмь,
в пытке корчусь — но есмь! В столпе сижу, но л я суще-
248

ствую, солнце вижу, а не вижу солнца, то знаю, что оно
есть. А знать, что есть солнце,— это уже вся жизнь,
Алеша, херувим ты мой, меня убивают разные философии,
черт их дери! (Слова Мити; Б. К., XV, 31).
Рассуждение в этих отрывках носит яркий
эмоциональный характер. Признание героев в своей
неистребимой жажде жизни вопреки логике (у Ивана) или
вопреки страданию (у Мити) выливается в близкие
речевые формы: логизированные построения с актуализацией,
экспрессивными повторами, синтаксическими
параллелизмами, вопросами, восклицаниями, которые в своем
целостном единстве выражают состояние внутреннего
подъема, решимости, оптимизма.
Можно было бы привести примеры других подобных
речевых сближений между собой разных героев
Достоевского, объединяемых «на время» общностью психических
состояний и сюжетных ситуаций. Таковы, например,
истерически исступленные речи Аглаи (И., 283) и Лизы Хох-
лаковой (Б. К., XV, 25), рассуждения Коли Иволгина (И.,
112) и Коли Красоткина (Б. К., XIV, 483—484),
рассуждения Версшгова (П., 375—376) и Ивана Карамазова
(Б. К., XIV, 238—239), «христианские» речи Макара
Ивановича (П., 290) и старца Зосимы (Б. К., XIV, 46).
Многие другие подобные сопоставления помогли бы нам
убедиться в том, насколько чутко отражает синтаксис в
текстах произведений Достоевского самые разнообразные
оттенки и повороты душевных движений и настроений
героев в момент «говорения»,: спокойную рассудочность
и незащищенную открытость, уверенную собранность и
встревоженную растерянность, суетливую торопливость и
умиротворенную поучительность, состояние исступления
и мудрое «благолепие». Все это эмоциональное
многообразие высказываний героев выражается у Достоевского
в какой-то мере типизированными (в силу их
повторяемости) интонационно-синтаксическими построениями.
Наши наблюдения показывают, что условия сближения
звучаний разных компонентов текста, представляющих
собой прямые высказывания героев, оказываются у
Достоевского чрезвычайно гибкими и подвижными: иногда
один и тот же персонаж в своих разных высказываниях
может быть созвучен разным героям: ср. в упомянутых
случаях сближение речи Ивана Карамазова с речью Вер-
силова и Дмитрия Карамазова, в свою очередь речи Дмит-
249

рия Карамазова с речью Ивана Карамазова и князя
Мышкина. Ср. также разное звучание в разных сюжетно-
психологических ситуациях одного и того же персонажа —
Грушеньки, то деланно-слащавой (в обращении к
Катерине Ивановне; Б. К., XIV, 139), то «неистовой» (в
обращении к Аленге; Б. К., XIV, 323). Решающее значение
имеет в этих случаях общность коммуникативного типа
речи героев и более или менее одинаковая их
эмоциональная настроенность. Но при всех возможных тема-
тико-психологических сближениях речей разных
героев — сближаются речи в чем-то сходящихся друг с
другом героев и невозможными оказываются созвучия
речей контрастных или разнотипных гепоев.
Заканчивая настоящую главу, подведем краткие итоги
нашим наблюдениям.
Примечательной чертой специфичного для
Достоевского синтаксиса компонентов художественного текста
является его стабильный характер: в каждой рассмотренной
нами функциональной разновидности текста—в
повествовании, в описаниях, в рассуждениях, в речах персонажей —
выделяются группы однородных
композиционно-синтаксических форм, характеризующихся определенными,
повторяющимися синтаксическими признаками. Выявилось
при этом устойчивое соотношение
коммуникативно-обязательных и экспрессивно изобразительных синтаксических
форм в названных функциональных разновидностях
текста. Так, оказываются противопоставленными друг другу
повествовательные и описательные контексты, в которых
повествование и описание соответственно не связано и
связано с изображением душевного состояния персонажа
или с выражением _модально-оценочного отношения к
изображаемому. В первом случае для текстов Достоевского
типичны информативно-лаконичные тексты,
синтаксически построенные по нормам стилистически нейтрального
литературного повествования или описания. Во втором
случае в соответствующий контекст активно внедряются
разнообразные формы экспрессивно-изобразительного
синтаксиса, символизирующие неспокойное душевное
состояние персонажа (в повествовании, в пейзажных зарисовках)
или содержащие оценку изображаемого (в портретах).
Общей чертой синтаксиса интерьеров, описания зданий и т. п.
является его выдержанный коммуникативно-обязательный
характер. Отрезкам рассуждающего типа не свойственны
250

спокойные, построенные по нормам логизированной речи
синтаксические контексты: синтаксис рассуждений в
текстах Достоевского разговорен, экспрессивен и
диалогичен, он характеризуется обилием и разнообразием и вместе
с тем устойчивостью приемов разъясняющей, убеждающей,
внушающей речи. В речи персонажей Достоевского,
изображенной синтаксическими средствами, типизирован-
но передается многообразие испытываемых ими рмоциот
нальных состояний. В целом можно сказать, что
специфичный синтаксис Достоевского «равнодушен» к
художественно-образному изображению событий и вещей, не связанных
с душевным миром человека, и, наоборот, отзывчиво
направлен на изображение этого мира.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Особенности
фразового синтаксиса
Достоевского
*
Фразовый синтаксис в принятом в настоящей работе
понимании противопоставляется синтаксису компонентов
художественного текста прежде всего как синтаксис не
закрепленный за какими-либо типами речи: фразы с
одними и теми же сигналами синтаксической специфичности
обнаруживаются в текстах Достоевского и в
повествовании, и в описании, и в рассуждении — в авторской речи и
в речах персонажей, а также в его публицистике и
письмах. Фразовый синтаксис является, таким образом,
наиболее непосредственным и универсальным способом
самовыражения писателя. Ниже будут рассмотрены
некоторые особенности фразового синтаксиса Достоевского в
коммуникативно-структурном аспекте.
* * *
Среди выделяемых нами особенностей фразового
синтаксиса Достоевского одни являются результатом
модификации структур общелитературного языка, другие отмечены
чертами синтаксиса устно-разговорной речи. Обратимся
к особенностям первой разновидности.
Типичной чертой фразового синтаксиса Достоевского
является тенденция к высвобождению отдельных лексем
из «оков» устойчивых синтаксических или
фразеологических связей, чем достигается оживление привычных
штампов и смысловая выделенность соответствующих слов.
Одним из способов такого разрушения устойчивых связей
является включение членов фразеологического единства в
обычную фразу или превращение цельного
фразеологического оборота в свободное сочетание слов, например: Все
удивлялись и спрашивали себя: что может сделать из та-
252

кого потерянного дела, из такого выеденного яйца даже и
такой талант, как Фетюкович? (Б. К, XV, 95—96);
Редко я до такой степени сидел плохо в тарелке (как это
говорится-то?), как теперь сижу (Слова Епанчина; И.,
298) ; Хочу тебе написать слова два, но не более, ибо
хлопочу и бьюсь об лед, как рыба (Письма, I, 99). В других
случаях имеет место как бы изъятие той или иной уже
«застывшей» формы из фразеологического сочетания,
устойчивого оборота или образования наречного типа и
придание ей облика и функций самостоятельного слова, что
выражается в свободном изменении исконной формы
данного слова, в его распространении уточняющими словами,
например: Увидав хозяйку, стоявшую опять у своих
дверей, он скорыми цыпочками побежал к ней через
коридор <...> (П., 122); <...> Я боялся, уже давно, с самого
давеча, что <..♦> слишком проговорился Ахмаковой про
документ (П., 140); <...> Но более были наполнены
отделения для третьего класса, и всё людом мелким и деловым,
не из очень далека (И., 5); <...> И если только можно
учесть* то тотчас же и учтите* вексель, а мне пришлите
деньгами, ибо я бог знает сколько решусь потерять, только
чтоб деньги получить — до такого зарезу они нужны!
(Письма, II, 324) ; Он всю жизнь свою, каждый день может
быть, мечтал с засосом и с умилением о полнейшей празд-
'ности <...> (Слова Версилова; П., 87); Решайте, сударь,
сейчас же, сей же час! (Слова генерала Иволгина; И.,
394) ; Да ведь это же вздор, Алеша, ведь это только
бестолковая поэма бестолкового студента, который никогда двух
стихов не написал. К чему ты в такой серьез берешь?
(Слова Ивана; Б. К., XIV, 239) ; Все это, конечно, я наговорил
в какую-то как бы похвалу моей матери <...> (П., 11);
Таким образом, такой долгий срок вражды поставил его к
третьему дню в самый мрачный тупик (И., 251) ; Но боюсь,
боюсь искренно: не в первых ли «попыхах» увлечения
произнесено было это! (Т. XII, с. 374) ; Наконец, гость
вошел, размахнув дверь на весь отлет (П., 118) ; У него была,
сверх того, одна странность, с самого молоду <...> (П., 21) ;
Знал бы, так с раннего молоду в дураки б записался, авось
теперь был бы умный (Слова Ежевикина; С. С, 51).
Характерны также случаи уточняющего распространения
одного из слов устойчивого оборота или фразеологизма:
Каждого-то из них сумел Фетюкович нравственно раз-
марать и отпустить с некоторым носом (Б. К., XV, 102) ;
253

<...> Напротив, это мы должны преклониться перед
народом <...> преклоииться пред правдой народной и
признать ее за правду, даже и в том ужасном случае, если она
вышла бы отчасти и из Четьи-Минеи (Т. XI, 186) ;
Главное, мне странно было, что он не только не улыбнулся, но
даже самого маленького вида не показал в этом
смысле <...> (П., 157) ; Вот уже с незапамятных псевдо-либе-
ралъных наших времен, в нашей газетной прессе принято
за правило «защищать молодежь»,— против кого? против
чего?— это иногда остается во мраке неизвестности <...>
(Т. XI, 131); Но столбняк его продолжался лишь одно
только самое маленькое мгновение <...> (В. м., 43) ; И
к чему я влюбился в него, раз навсегда, в ту маленькую
минутку, как увидел его когда-то, бывши ребенком?
(П., 62); <...> И одно время,—впрочем, всего только
одну самую маленькую минуточку,— его имя многими
тогдашними торопившимися людьми произносилось чуть не
наряду с именами Чаадаева, Белинского, Грановского
и только что начинавшего тогда за границей Герцена
(В., 8); Ни единой-то самой маленькой минутки я не
пробыл в обмане; тотчас же узнал ряженого <...> (Т. XI,
89).
В этих и подобных случаях коммуникативной
установкой происходящего как бы на наших глазах разрушения
стабильности закрепленных языковым употреблением
синтаксических структур путем использования заложенных
в этих структурах грамматических возможностей
является стремление «обновить» привычный оборот речи,
усилить смысловую нагруженность синтаксической формы.
С -отмеченной направленностью синтаксического
почерка Достоевского определенным образом связано
своеобразное использование в его текстах способности союза и
устанавливать отношения однородности между соединяемыми
им словами или другими языковыми единицами. Это
грамматическое свойство союза часто обыгрывается у
Достоевского в контекстах с установкой на известный
стилистический эффект — в основном, для иронической обрисовки
лиц или предметов: союзом и объединяются слова,
относящиеся к разным смысловым сферам, а иногда также и
разные по своим грамматическим формам; в данном
отрезке фразы возникает, таким образом, своего рода
функционально-семантический конфликт, неожиданный для
читателя, ср.: Становился вечер; в магазинах, за цельны-
254

ми, слегка запотевшими стеклами, загорелся газ. Рысаки
и офицеры летели по Невскому <...> (Т. XIII, 160); Что ему
за дело до этих лиц, до этих лакеев <...> до этих
очаровательных молодых людей, на лицах которых написана
ненасытная жажда камелий и рублей серебром?.. (Т., XIII, 161);
Недавно один начальник станции вытащил, собственною
властью и рукой, из вагона ехавшую даму, чтоб отдать ее
какому-то господину <...> (Т. XI, 172) ; Тринадцать картин
шведского живописца Ларсона отличаются огромностью
размеров, огромностью цен и буровато-желтым цветом
(Т. XIII, 542) ; <...> Он целую жизнь искал себе места и
целую жизнь голодал с чахоточной женою, с худыми
сапогами и с голодными пятерыми детьми (Т. XIII, 157) ; С
саркастической улыбкой и со шляпой в руках, Мозгляков
воротился в большую залу (Д. с, 398) ; Сама Марья
Александровна сидит у камина в превосходнейшем расположении
духа и в светло-зеленом платье <...> (Д. с, 303) ; <...> Павел
Александрович, с разорванной полой и с невыносимой
тоской в душе, добрел наконец до угла улицы <...> (Д. с, 363) ;
(...) Она принуждена была встать с своего ложа, в
негодовании и в папильотках, и, усевшись на кушетке <...> все-
таки выслушать (В., 338) ; Пред грудой игрушек стояла
одна толстая дама с лорнетом и с лакеем в какой-то
невозможной ливрее. Даму сопровождал курносый и
чрезвычайно потертый молодой человек (Т. XIII, 162);—Ох-хо-хо-хо!
послышался совсем уже новый голос <...> — голос
мужской и простонародный <...> (Боб., 45);
Исправник наш Михаил Макарович Макаров, отставной
подполковник, переименованный в надворные советники, был
человек вдовый и хороший (Б. К., XIV, 406) ; Многие,
правда, старались принять самый нахмуренный и политический
вид <...> (Б., 354) ; Еще недавно советник Кубриков,
шестидесяти двух лет и со Станиславом на шее, пришел безо
всякого зову <...> (Б., 355); И сколько раз, может быть,
бедная немка, его хозяйка, в папильотках и грязная,
привставала к нему, чтоб он отдал ей хоть один грош своего
долгу (Т. XIII, 162).
В рассмотренных примерах употребление союза и, как
и в проиллюстрированных выше случаях разрушения
устойчивых сочетаний слов, можно усмотреть известную
преднамеренность писателя. Другие черты фразовой
специфичности почерка Достоевского носят, как мы полагаем,
органический характер.
255

В особую группу складываются извлекаемые из текстов
Достоевского сочетания, обозначающие разные
промежутки времени (минута, час, день, тысячелетие, жизнь и т. п.).
В построении этих сочетаний действует тот же принцип
конкретизации, уточнения их отдельных компонентов, что
и в рассмотренных ранее случаях: слова, обозначающие
время, распространяются определителями (весь, этот, мой,
наш, последний, ужасный и др.)? в силу чего становится
ощутимой, раздельно представленной как бы каждая из
единиц времени, составляющих данный временной период.
Вот характерные примеры: Во все эти три минуты ни тот,
ни другой не проговорили ни слова <..♦> (В. м., 99) ; <...> Ле-
бядкина смеялась истерически все эти три минуты
переезда <...> (В., 126); Во все двадцать минут его посещения
князь был даже очень задумчив, почти рассеян (И., 255) ;
В эти два часа шла страшная бурда — ни то ни се. Я
пропускал удивительные шансы и старался не злиться, а
взять хладнокровием и уверенностью. Кончилось тем, что
sa все два часа я не проиграл и не выиграл <...> я сидел
все эти два часа на углу стола <...> Замечу, что во все
эти два часа zéro ни разу не выходило, так что под конец
никто уже на zéro и не ставил (П., 230—231); Я вас ждал
все эти три дня,— вырвалось у меня внезапно <...>
(Слова Аркадия; П, 169) ; С своей стороны и она все шесть
недель потом как у нас в городе прожила — ни
словечком о себе знать не дала (Слова Мити; Б. К., XIV, 106) ;
<...> А ведь я весь этот месяц принимал тебя за добряка
(Слова Версилова; П., 111); <...> В эти первые двамесяца
в Петербурге он был в каком-то исступлении (...) (В. м.,
25) ; Уж не думаешь ли ты, что я ревную к Дмитрию, что
я отбивал у него все эти три месяца его красавицу
Катерину Ивановну (Слова Ивана; Б. К., XIV, 211); Но
Болгария, славяне, что станется с ними в эти два месяца, вот
вопрос? (Т. XI, 428); А часы эти я, действительно,
все семь лет, каждую неделю сам заводил <...>
(Слова Свидригайлова; П. и н., 219); О, как я любил
ее! двадцать лет, все двадцать лет, и никогда-то она не
понимала меня! (Слова Степана Трофимовича; В., 100) ; Мы
все наши двадцать лет, с твоею матерью, совершенно
прожили молча,— начал он свою болтовню <...> (П., 104);
Федор Павлович, которого она все восемь лет не видала,
вышел к ней пьяненький (Б. К., XIV, 14); Воротясь домой, я
не мог уже сесть за работу; взял все три тома Некрасова и
256

стал читать с первой страницы. Я просидел всю ночь до
шести часов утра, и все эти тридцать лет как будто я
прожил снова <...> Короче, в эту ночь я перечел чуть не две
трети всего, что написал Некрасов, и буквально в первый
раз дал себе отчет: как много Некрасов, как поэт, во все эти
тридцать лет занимал места в моей жизни! (Т. XII, 347) ;
Тут дело в том только, что старику надо высказаться, что
наконец за все девяносто лет он высказывается и говорит
вслух то, о чем все девяносто лет молчал (Слова Ивана;
Б. К., XIV, 228) ; И всё время мое в остроге, все эти
несколько лет, как только мне случалось бывать в госпитале <...>
я каждый раз с боязливою недоверчивостью надевал халат
(3. из М. д., 136) ; Она призналась потом Степану
Трофимовичу, что все это она давно предугадывала, все эти
полгода каждый день <...> (Б., 40); <...> Но, уж конечно,
каждый день во все эти три года беспокоилась, тосковала и
мечтала о своем Nicolas непрерывно (Б., 45); (...) Но,
однако, он все свои тридцать три года промолчал про себя (Б.,
224) ; И за что я моих пять лет в этой злобе потеряла!
(Слова Настасьи Филипповны; И., 137) ; — Еду! — воскликнула
она вдруг.— Пять моих лет\ Прощайте! (Слова Грушеньки;
Б. К., XIV, 324) ; Но до тридцати моих лет, знаю это
твердо, всё победит моя молодость — всякое разочарование,
всякое отвращение к жизни (Слова Ивана; Б. К., XIV,
209); Это «прекрасное и высокое» сильно-таки надавило
мне затылок в мои сорок лет; но ото в мои сорок лет, а
тогда—о, тогда было бы иначе! (3. из п., 109); (...) Это
сознание — уже с самых почти детских униженных лет
моих — составляло тогда единственный источник жизни моей
<...) (П., 229); Но никогда Россия, во всю бестолковую
тысячу лет своей жизни, не доходила до такого позора...
(Слова чтеца-маньяка; Б., 374); <...> А между тем, я ведь
вполне, во всё продолжение сна, знаю и помню, что брат
мой помер и схоронен (С. с. ч., 112); Это отвлеченный
человек, это беспокойный мечтатель во всю его жизнь (Т. XII,
381). Приведем еще несколько образцов подобных
сочетаний: все эти восемь дней (Б., 167) ; все эти последние дни
в Москве (П., 15); в эти девять лет (П., 94); в столько
ужасных лет до сих пор (П., 15); за все эти почти полтора
года (Т, XII, 91); во все мои четыре года каторги (Т. XI,
188); вовсю мою жизнь (3. из п., 134); во все время своего
царствования (Т. XIII, 384) ; во все эти два века (Т. XII,
389) ; во всё двухсотлетие с Петровской реформы (Т. XII,
9 Б. А. Йванчикова
257

371) ; во все эти тысячелетия (3. из п., 110) ; все шесть
тысяч лет своего исторического периода (Т. XII, 408).
Для синтаксического почерка Достоевского весьма
характерны построения с «внутриструктурной»
актуализацией, логическим выделением отдельных синтагм —
посредством их интонационного обособления, часто
связанного с изменением их местоположения во фразе и
нарушением контактных связей слов. Подобному обособлению в
текстах Достоевского подвергаются обстоятельственные
члены (чаще всего со значением времени и места, но также
и с другими обстоятельственными значениями), члены
фразы с объектным и определительным значениями.
Приводим наиболее типичные случаи. Обособленная синтагма
вмещена между членами предикативной группы: между
подлежащим (группой подлежащего) и сказуемым
(группой сказуемого) или между сказуемым (группой
сказуемого) и подлежащим (группой подлежащего) :
Характернейшая черта состояла в том, что Ламберт, во весь вечер, ни
разу не спросил про «документ» <...> (IL, 420); Версилов,
в первую минуту, бессознательно держал себя
сгорбившись, боясь задеть головой о потолок <...> (П., 101) ; Марья
Ивановна, первого апреля прошлого года, была
именинница (П., 79); Петербуржец, среди дня или к вечеру,
становится менее сообщителен <...> (П., 112); Русская деревня:,
за всю тысячу лет, дала нам лишь одного комаринского
(Слова Степана Трофимовича; Б., 31); Оп стоял и
всматривался минуту или две; оба, во все время, у кровати
ничего не выговорили <...> (И., 503); Он дал во всем прямые,
точные и совершенно удовлетворительные показания,
вследствие которых князь, с самого начала, от суда был
устранен (И., 507); Я знаю, как вы, полгода назад, при
всех предложили ей вашу руку (Слова Аглаи; И., 360);
А это вот как было: действительно я, ровно накануне дня
суда, заехал к ней в острог (Т. XII, 340); Тогда
<...> скончался Пушкин, и мы, дорогой, сговаривались
с братом, приехав в Петербург, тотчас же сходить на
место поединка <...> (Т. XI, 169); <...> Историческая
жизнь наша, в последние два столетия, была не совсем-
таки самостоятельною (Т. XI, 95); Что ж, неужели не
правда, что правительство наше, за всё время
двадцатилетних реформ своих, не нашло у нас всей* поддержки
интеллигентных сил наших? (Т. XI, 225); Хотел очень
(и хочу) писать о Литературе, и об том именно о чем
258

никто,с тридцатых еще годов, ничего не писал: О чистой
Красоте * (Письма, III, 203) ; Замечательно именно то
обстоятельство, что никто у нас, в целом городе, не
приписал этого дикого поступка сумасшествию (В., 40);
Некоторые из наших критиков заметили, что я, в моем
последнем романе «Бесы», воспользовался фабулой
известного Нечаевского дела <...> (Т. XI, 129); <...>
И вдруг Вельчанинов, в бешенстве, ударил этого человека
<...> (В. м., 15); А Маврикий Николаевич, в страшном
испуге, уже стоял подле поднявшейся Лизы <...>
(Б. 410); Заметив наконец, какая она хорошенькая,
когда смеется, он вдруг, при всех гостях, обхватил ее за
талию и поцеловал в губы <...> (Б., 41); <...> Кажется,
я, по скверному моему обычаю, позволил себе тогда с нею
некоторого рода веселость <.. .> (Слова Версилова; П.,
149) ; Пушкин, по обширности и глубине своего русского
гения, до сих пор есть солнце над всем нашим русским
интеллигентным мировоззрением (Т. XII, 354); Дорогу
я не спросил: Дрезденская картинная галерея такая
замечательная вещь в целом мире, что уж наверно
каждый встречный дрезденец, образованного класса,
укажет дорогу, подумал я (Т. XI, 357) ; Существует один
знаменательный факт: мы, на нашем еще неустроенном
и молодом языке, можем передавать глубочайшие формы
духа и мысли европейских языков <...> (Т. XI, 361);
Меня утешало, после всякого такого позора, лишь то,
что все-таки «идея» при мне, в прежней тайне <....>
(П., 47) ; Еще недавно была, при мне уже, в Петербурге
одна подписка на железнодорожные акции <...>
(П., 70); Правда, смутило меня, на одно мгновение, одно
странное обстоятельство <...> (Т. XI, 92); Меня
поразила лишь, в этот раз, чрезвычайная раздражительность
статьи (Т. XI, 347); Рассказ о прекрасной жизни, о
доблестном подвиге — не есть ли, в наше время сомнений
и отрицаний, лучшее оружие против всех наших
общественных недугов? (Т. XIII, 528); В эту минуту вдруг
подскакала, в сопровождении Маврикия Николаевича,
Лизавета Николаевна (Б., 253); Первое, что остановило
мое внимание, был висевший над письменным столом, в
великолепной резной дорогого дерева раме, мамин
портрет <...> (П., 369).
Обособленная синтагма вмещена между
предикативной группой и зависимыми членами фразы (или прида-
9* 259

точным предложением): Наука и жизнь несомненно
раскроют, в три-четыре года, еще шире горизонты мыслей и
стремлений ваших <...> (Из письма Николая Семеновича
Аркадию; П., 452); Я именно к уважаю тебя за то, что
ты смог, в наше прокислое время, завести в душе своей
какую-то там «свою идею» (Слова Версилова; П., 174);
<...> И весь этот спешащий по своим делам,
эгоистический ж всегда задумчивый люд имеет для меня, в восьмом
часу утра, нечто особенно привлекательное (П., 112); <...>
Но никогда-то я не мог оторваться, при воспоминании, от
некоторого, так сказать, скребущего по сердцу
впечатления (Слова Епанчина; И., 125) ; Порою я спрашивал
себя в удивлении: как могли они, всё время, не оскорбить
такого как я и ни разу не возбудить в таком как я
чувства ревности и зависти? (С. с. ч., 116—117); Во всяком
случае политическое обеспечение юного итальянского
королевства устроилось, на время, довольно крепко (Т. XIII,
376); <...> Французы всё-таки с беспокойством
продолжали ощущать себя, во всё время царствования
Наполеона III, в положении неопределенном и неустойчивом <...>
(Т. XIII, 385); <...> Смотрела она уже с торжественным
и суровым вызовом и кажется серьезно убеждена была,
в первые минуты, что я убью ее из револьвера (К., 459) ;
Знаете, я хотел даже скрыть, в начале, что я развратил
их всех С> (С. с. ч., 122); Была минута, в конце этого
длинного и мучительного пути с Петербургской стороны,
когда вдруг неотразимое желание захватило князя —
пойти сейчас к Рогожину <...> (И., 194); Я часто говорил им
<...> что я часто не мог смотреть, на земле нашей, на
заходящее солнце без слез... (С. с. ч., 118); <...> На
пустынном противуположном тротуаре он вдруг увидел, прямо
перед домом, господина с крепом на шляпе (В. м., 17) ; Он
даже подивился, мельком, прежним приливам своего
панического страха (П. и н., 338); Но занимающимся
нашим ремеслом невозможно лишить себя, на всякий слу-
чац, самозащиты, и я завел заряженный револьвер (К.,
459) ; Он уехал в Одессу, чтоб повидаться, для развлечения,
с одним приятелем <...> (В. м., 106); В то утро я только
что увидал, в первый раз, объявление в газетах о выходе
отдельно восьмой и последней части «Анны Карениной»
<...> (Т. XII, 181—182); Что, если лет через пятнадцать
у каждой великой державы будет заведено, потаенно и
про запас, по одному такому сюрпризу на всякий случай?
260

(T. XI, 94); <...> Он был уверен, был вполне убежден, по
своим особым причинам, что эта женщина —
помешанная (И., 289) ; Узнали наконец, посторонними путями,
что он опять в Петербурге <...> (Б., 36); <...> Не помню,
как она усадила меня подле себя, помню только, в
бесценном воспоминании моем, как мы сидели рядом, рука в
руку, и стремительно разговаривали <.,,> (П., 365); Мы,
русские, тогда, конечно, тоже желали, все сплошь, удачи
французам <...> (Т. XI, 201).
Обособленная синтагма вмещена между зависимыми
членами фразы и предикативной группой: У него, по
смерти его, нашли зашитыми в его рубище до трех тысяч
кредитными билетами (П., 66); <...> К Макару Ивановичу, с
самого появления его у нас, Лиза, после первого удивления
и любопытства, стала почему-то относиться почти
пренебрежительно <...> (П., 293); <♦..> Случилось так, что чрез его
руки, в молодости, прошли целые склады «Колокола» и
прокламации <...> (В., 303); Положительно можно сказать,
что почти никогда и ни в какой литературе, в такой
короткий срок, не явилось так много талантливых писателей,
как у нас, и так сряду, без промежутков (Т. XII, 28-29) ;
Мне сто раз, среди этого тумана, задавалась странная, но
навязчивая греза <...> (П., ИЗ); У нас, в огромном
большинстве, лгут из гостеприимства (Т. XI, 121).
Обособленная синтагма завершает собой фразу: Теперь
я знаю, что даже крошечный капитал Татьяны Павловны,
тысяч в пять, наполовину был затрачен на Версилова,
в эти последние два года (П., 171) ; — Да, я имею несчастие
состоять родственником этого человека. Я муж его сестры,
урожденной Лебядкиной, вот уже скоро пять лет (Слова
Ставрогина; В., 353); <...> Дай вам бог всякого счастия,
всякого, какое сами выберете... за то, что вы сами дали мне
теперь столько счастья, в один этот час\ (Слова Аркадия;
П., 208); <...> А я, знаете, решительный враг всяких
телячьих нежностей, с самого моего рождения (Слова Коли
Красоткина; Б. К, XIV, 480); И вообще о социализме
буду писать, во второе полугодие моего редакторства (Т.
XIII, 449); Так прошла вся зима, в каком-то ожидании
чего-то (К., 464).
Таким образом, в синтаксическом почерке
Достоевского обнаруживается определенная тенденция к
образованию в ходе развертывания фразы интонационно
выделяемых синтагм, носящих характер дополнительного, «по-
261

путного» уточнения — в отношении времени, места,
объектной направленности и т. п. — основного содержания
данного высказывания. Своеобразные построения с
такими синтагмами, возникающими вследствие перемещения
соответствующих членов фразы и их обособления или
только обособления, складываются, как видим, в
устойчивые, повторяющиеся в разных контекстных условиях,
группы интонационно-синтаксических структур,
характеризующихся — вместо обычного ровного движения
мелодики к понижению тона — волнообразной интонацией.
Примером свойственного письму Достоевского
использования в коммуникативных целях заложенных в русском
синтаксисе потенций может служить весьма отчетливо
прослеживающийся в его текстах способ интонационно-
смыслового выделения слов (или групп слов),
действующий на более мелких, по сравнению с рассмотренными
выше случаями, участках фразы. Мы имеем в виду
многочисленные и разнообразные случаи интерпозиции — вместо
препозиции или постпозиции — модальных слов, имен
существительных и местоимений в косвенных падежах,
наречий, частиц, когда они, размыкая собою соединенные
непосредственной синтаксической связью слова,
превращают эту связь в дистантную. В результате
соответствующий участок фразы приобретает весьма своеобразный
звуковой облик: слово, оказавшееся в интерпозиции,
независимо от своей «природной» ударности или неударяемости,
попадает в интонационный провал, тогда как «левая» и
«правая» части этой синтаксической фигуры наделяются
акцентным и логическим ударением; очевидно, что и
семантика слова, необычно окруженного с обеих сторон
акцентами, определенным образом активизируется. Вот
несколько характерных примеров: — Если вы не знали, где
я даже рос,— как же вам знать, с чего человек
ипохондрик? (Слова Аркадия; П., 90); <...> Что может быть
фантастичнее и неожиданнее действительности? Что может
быть даже невероятнее иногда действительности? (Т. XI,
234); <...> Палок можно выдержать даже и более двух
тысяч без опасности для жизни, а с четырехсот только
розог можно помереть под розгами <...> (Т. XI, 207);
Ничего даже нет смешнее, как предположить, чтоб этот
вполне благонамеренный и успокоенный службою человек
мог быть «уязвлен»!(Т. XI, 74); Я с самого начала почти
речи стал втупик и не мог понять: смеется ли г, Утин <.„>
262

(Τ, XI, 289); Но об литературе пока довольно, да и
заговорил я об ней по поводу лишь народа (Т. XI, 185) ; Не
спасала их от этого высокомерного снихождения даже
(...) политическая эмиграция и полнейшее от России
отречение (Т. XII, 23) ; Я помню его последний на меня
взгляд (П., 61); Я согласен, что дважды два четыре —
превосходная вещь; но если уже всё хвалить, то и
дважды два пять — премилая иногда вещица (3. из п., 119);
Таким образом вышло, что на другое уже утро, часов
около одиннадцати, квартира Рогожина была отперта <...>
(И., 507).
Ср. также случаи нарушения цельности предложного
сочетания: Положительно можно сказать: не было бы
Пушкина, не было бы и последовавших за ним талантов.
По крайней мере, не проявились бы они в такой силе и с
такой ясностью, несмотря даже на великие их дарования
<...) (Т. XII, 386) ; Тем не менее, мне всё нравилось, с
долгой отвычки, несмотря даже на страшную духоту <...>
(Т. XI, 150).
Наибольшей регулярностью употребления и
синтаксической типизированностью характеризуются в текстах
Достоевского, по нашим наблюдениям, построения
рассматриваемой разновидности, в которых «размыкаются»
члены атрибутивного словосочетания: прилагательное
(или местоимение) и определяемое им существительное.
В интерпозиции — модальное слово: Нет ее и не будет
до глубокого, моокет быть, вечера (Слова Свидригайлова;
П. и н., 373); Самые величайшие из европейских поэтов
никогда це могли воплотить в себе с такою силою гений
чужого, соседнего, может быть, с ними народа, дух его,
всю затаенную глубину этого духа и всю тоску его
призвания, как мог это проявлять Пушкин (Т. XII, 387);
<...> Посвети мне, прошу тебя. Ты хоть мне и враг, но не
до такой же, вероятно, степени, чтоб пожелать мне
сломать себе шею (Слова Версилова; П., 111); Ходил
развлекаться, попал на похороны. Дальний родственник.
Коллежский, однако, советник (Боб., 43); Пузырек с
чернилами находился подле, равно как и чугунный
низенький подсвечник со стеариновою, впрочем, свечкой
(Б. К, XV, 50).
В интерпозиции — местоимение с предлогом: Желаю
Вам всякого у нас успеха,— ответил Степан
Трофимович <...> (В., 78); <...> Касаясь творческой деятель-
263

ности Пушкина, я хочу лишь разъяснить мою мысль о
пророческом для нас значении его, и что я в этом слове
разумею (Т. XII, 377); Дивился я на него тоже, когда он,
несмотря на видимую ко мне привязанность, обкрадывал
меня (3. из М. д., 86); Рукописи требовали нового
разбора и нового с ними знакомства (Т. XIII, 521—522).
В интерпозиции — наречие: Знаете, вы — страшный
иногда ретроград,— воскликнул я, нервно смеясь (Слова
Аркадия; П., 211); Но действительно Федор Павлович
всю жизнь свою любил представляться <...> и, главное,
безо всякой иногда надобности <...> (Б. К., XIV, 11);
<...> Серые, довольно большие глаза имели самое
неожиданное иногда выражение (И., 44) ; По крайней мере,
мне так казалось всю потом жизнь (Т. XII, 359);
<...> Мне пришлось однажды, делая по знакомству визит
одному очень-очень важному и управляющему тогда
лицу, повстречать у него одного прелюбопытнейшего
господина (Слова Миусова; Б. К., XIV, 62); <...> Не было
бы Пушкина, не определилась бы, может быть, с такою
непоколебимою силой <„,> наша вера в нашу русскую
самостоятельность, наша сознательная уже теперь
надежда на наши народные силы <...> (Т. XII, 386);
<..,> И если б я был виновен, клянусь, не ждал бы вашего
сюда прибытия и восхода солнца <...> (Слова Мити;
Б. К., XIV, 437); <...> Почти всегда талант порабощает
себе своего обладателя, так сказать как бы схватывая
его за шиворот (да, именно в таком унизительном
нередко виде) и унося его на весьма далекие расстояния от
настоящей дороги (Т. XI, 196); Тогда Иван Федорович
принял было в Смердякове какое-то особенное вдруг
участие <...> (Б. К., XIV, 242).
В интерпозиции — частица: Это девяностолетний почти
старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом <...> (Слова
Ивана; Б. К., XIV, 227); <...> По правую руку Мити <...>
расположился один румяный молодой человек, в каком-то
охотничьем как бы пиджаке <...> (Б. К., XIV, 413);—Чем
объяснить?— прицепился Разумихин.— А вот именно
закоренелою слишком неделовитостью и можно бы
объяснить (П. и н., 118); Простите, господа, что оставляю вас
пока на несколько лишь минут <...> (Слова старца Зоси-
мы; Б. К., XIV, 42); Страдальческая струя проходит через
всю его историю, не от внешних только несчастий и
бедствий, а бьет ключом из самого сердца народного (Т. XI,
264

35);—А ведь вы не имели права драться,— шепнул он
Ставрогину на пятый уже день, случайно встретясь с ним
в клубе (Б., 237) ; Было и другое решение, представлялся
и другой, но ужасный уже исход (Б. К., XIV, 330) ; Очень
скоро <...> вышлю Вам еще оригиналу, и потом еще.
Полагаю, вышлю все до моего еще приезда (Письма, III, 268).
Особого внимания заслуживает частица даже — одно
из «любимых»" словечек Достоевского, на что давно
обратили внимание исследователи творчества писателя1.
Вмещение частицы даже между членами атрибутивного
словосочетания — прилагательным (или местоимением) и
существительным — одна из устойчивых форм ее
синтаксического функционирования в текстах Достоевского \ Приведем
несколько характерных примеров: Разумно и ясно, и,
повторяем, с чрезвычайною даже психологией, развернул
он пред князем картину <...> отношений князя к Настасье
Филипповне (И., 481); <...> Я тебя, конечно, заинтересую
сейчас одним чрезвычайным даже известием <...> (Слова
Версилова; П., 242); Софья Матвеевна с сильным даже
беспокойством остановила его <...> (Б., 493); <...>
Ожидали немедленных даже чудес и великой славы в самом
ближайшем будущем от почившего монастырю (Б. К., XIV,
28),; Измучен был я до болезни, и душа моя была полна
слез. Ночной даже сон потерял (Из «Жития» старца Зоси-
мы; Б. К., XIV, 280); <...> Что у нас об одной Америке
рассказывают, так это — страсть, и государственные даже
люди! (Слова Версилова; П., 168); Раз <...> говорю
одному влиятельному даже лицу <...> (Слова Федора
Павловича; Б. К., XIV, 38); <...> Он смотрел на меня
минутами с какою-то необыкновенною даже любовью <...>
(П., 288) ;—Ты чего кричишь, глотку рвешь?—обратился он
к Врублевскому с какою-то непонятною даже
невежливостью (Б. К., XIV, 389); Я часто бываю очень грустен,
какая-то беспредельная даже грусть,— точно я совершил
перед кем-нибудь преступление (Письма, I, 451); <...> К
поминкам же, то есть к закуске, явились из них всё самые
незначительные и бедные, многие из них не в своем даже
1 По мнению П. Бицилли, Достоевский «в частом употреблении
слова daoice обязан Гоголю». См.: Бицилли П. К вопросу о
внутренней форме романа Достоевского. София, 1946, с. 5.
2 Наблюдениям над употреблением частицы даже в литературном
языке XIX в.. в частности у Гоголя и Достоевского, посвящена
моя статья в кн.: Синтаксис и норма. М., «Наука», 1974.
^65

виде <...> (П. и н., 292); Лучшие люди,—эта тема стоит
того, чтоб сказать о ней несколько слов. Это те люди, без
которых не живет и не стоит никакое общество и никакая
нация, при самом даже широком равенстве прав (Т. XI,
433); Но тот <...> пришел в такое недоумение и в такой
даже испуг, что наговорил самой неожиданной дряни
(С. а., 38); <...> Видно было, что и все чего-то ожидали
с некоторым даже беспокойством <...> (В. м., 78); Теперь
же состояние его походило на какой-то даже восторг <...>
(П. и н., 153); Благодарный взгляд ее заблистал каким-то
даже восторгом (Б., 124) ; — Ах нет, что вы, что вы это,
нет! — с каким-то даже испугом посмотрела на него Соня
(П. и н., 243); —Нет, ни за что не поверю! — с какою-то
даже злобой вскричал Раскольников (П. и н., 220); <...>
А в хоромах-то у меня и впрямь несвежо, во всех даже
смыслах (Слова Снегирева; Б. К., XIV, 185).
Очевидно, что отмеченные нами случаи размыкания
синтаксически связанных слов, вызывающие специфическую
интонацию и своеобразную игру смыслов, являются одним
из органических проявлений манеры письма Достоевского.
Описанная синтаксическая особенность определенным
образом сближается с отмеченной нами ранее (см. с. 252—
254) свойственной синтаксическому почерку Достоевского
тенденцией к оживлению семантики слов, входящих в
устойчивые сочетания,— ср. в приведенных выше примерах
разрушение цельности таких сочетаний, как коллежский
совегнику влиятельное лицо, девяностолетний старик,
охотничий пиджак, стеариновая свечка. Можно заметить
также, что интерпозиция наречий — в случаях типа
премилая иногда вещица, управляющему тогда лицу служит
одним из средств «свертывания» конструкции —
сокращенного представления содержания высказывания (о других
разновидностях сокращенных конструкций у Достоевского
см. ниже с. 277—281).
Из особенностей фразового синтаксиса Достоевского,
представляющих собой те или иные преобразования
структур общелитературного языка, мы рассмотрим далее три
разновидности синтаксических построений, которые,
помимо их собственной специфичности, характеризуют
свойственную этому писателю манеру объединения,
сцепления между собой частей текста; В первых двух, из
рассматриваемых нами случаях функцию связи частей
текста выполняют, соответственно, частицы же и тоже;
266

в третьем случае скрепляющие текст элементы (частицы,
отдельные лексемы) оказываются вмещенными в
препозитивную часть изъяснительной конструкции.
В характерном для Достоевского употреблении
построения, включающие союзную частицу же, «переводятся» как:
«Что касается..., то...» или: «А...» в начале фразы.
Прикрепляясь постпозитивно к тому или иному слову, эта
частица соотносит данную часть повествования, описания,
рассуждения со сказанным ранее и в то же время,
сигнализируя об акцентном выделении этого слова,
способствует фиксации внимания на соответствующем лице, предмете,
признаке, действии, факте: она оказывается, таким
образом, средством актуализации всей данной части
высказывания. В одних случаях рассматриваемого употребления
конструкций с этой частицей имеется в виду уже
названное лицо, предмет, действие, факт. Часто при этом, слово,
сопровождаемое частицей же, повторяет слово
предыдущего контекста:
Он подходил к ней, садился подле нее, глядел на нее,
слушал ее ... Она же стала ужасно как словоохотлива, всех
к себе подзывала <...> (Б. К., XIV, Э96) ; Вы остановились
тогда у Фанариотовой, Андрей Петрович, в ее пустом доме
<...> сама же в то время была за границей (Слова Аркадия;
Щ 93); Лицом, впрочем, обе были, кажется, одна на
другую похожи, хотя покойница положительно была недурна
собой. Мать же была еще не очень старая женщина, лет
под пятьдесят всего <...> (П., 142); <...> Именно в эту ночь,
полупроснувшись на рассвете, он вдруг, вероятно отвечая
своему сновидению, произнес: «Надрыв, надрыв!»
Снилась же ему всю ночь вчерашняя сцена у Катерины
Ивановны (Б. К., XIV, 170) ; Никакого заказу и никакой
работы не смела взять на себя без позволения старухи.
Старуха же уже сделала свое завещание, что известно было
самой Лизавете, которой по завещанию не доставалось ни
гроша <...> (П. и н., 53) ; Сложив обе дощечки из коих
железная была меньше деревянной, он связал их вместе
накрепко, крест-накрест, ниткой <...> Железная же
пластинка прибавлена была для весу, чтобы старуха хоть
в первую минуту не догадалась, что «вещь»
деревянная (П. и н., 57); Вдруг, четверть часа спустя как ушел
князь, Аглая сбежала сверху на террасу, и с такою
поспешностью, что даже глаз не вытерла <...> сбежала же
потому, что пришел Коля и принес ежа (И.,/423); Может быть,
267

он я ни слова бы не сказал в целый вечер, но вдруг как-то
вздумал заговорить. Заговорил же с чрезвычайною серьез-
ностию <...> (И., 313); Мы скажем им, что всякий грех
будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения;
позволяем же им грешить потому, что их любим <.,.> (Слова
Великого инквизитора; Б. К., XIV, 236); Он и вправду
застал еще отца за столом. Стол же был, по всегдашнему
обыкновению, накрыт в зале <...> (Б. К., XIV, ИЗ);
Слышно было, что обе они подчинялись во всем Катерине
Ивановне и состояли при ней единственно для этикета.
Катерина же Ивановна подчинялась лишь своей
благодетельнице, генеральше <...> (Б, К., XIV, 133); В это
мгновение в группу как раз влетел камень <...> но пролетел
мимо, хотя пущен был ловко и энергически. Пустил же
его мальчик за канавкой (Б. К., XIV, 161); Грушенька
жила <...> в доме купеческой вдовы Морозовой, у которой
нанимала на дворе небольшой деревянный флигель. Дом
же Морозовой был большой, каменный, двухэтажный <...>
(Б. К., XIV, 310).
В других случаях в части текста, которую вводит
частица же-, говорится о чем-то новом, ранее не названном:
О том, что будет Белоконская, князь услыхал еще чуть ли
не за три дня до вечера; о званом же вечере узнал только
накануне (И., 434); Благодарю вас тоже за обещанные
мне платья и за шубу, потому мне действительно платье
и шуба скоро понадобятся. Денег же у меня в настоящую
минуту почти ни копейки нет (Слова князя Мышкина;
И., 13) ; Тем не менее мы все-таки наговорили много
лишнего; хотели же, собственно, сказать несколько
пояснительных слов о знакомом нам семействе Епанчиных
(И., 270); И он как бы до того увлекся восторгом своих
чувств, что склонил опять, по-давешнему, голову, лицо же
закрыл теперь шляпой (В. м., 22) ; Он воротился из-за
границы и блеснул в виде лектора на кафедре университета
уже в самом конце сороковых годов. Успел же прочесть
всего только несколько лекций <...> (Б., 8) ; Меня он
постоянно считал ни во что; обращался же хоть не совсем
вежливо, но сносно (3. из п., 137); Между тем Илюша уже
недели две как почти не сходил с своей постельки, в углу, у
образов. В классы же не ходил с самого того случая, когда
встретился с Алешей <...> (Б. К., XIV, 485); Лицо его
было худощаво, щеки ввалились, цвет же их отливал какою-
то нездоровою желтизной (Б. К,, XIV, €3); Двадцатилет-
268

нее лицо ее, здоровое, широкое и румяное, было вполне
идиотское; взгляд же глаз неподвижный и неприятный,
хотя и смирный (Б. К., XIV, 90); Наконец, ее отрепья
стали уж совсем лохмотьями, так что стыдно было
показаться в деревне; ходила же она с самого возвращения босая
(Из рассказа князя Мышкина; И., 59) ; Я обыкновенно
входил молча и угрюмо, смотря куда-нибудь в угол, а
иногда входя не здоровался. Возвращался же всегда ранее
этого раза, и мне подавали обедать наверх (П., 82) ;
По-видимому, он спал часа два или больше. Очнулся же от
нестерпимой головной боли, нестерпимой до крику (Б. К.,
XIV, 341); Но сад был на ночь запираем со двора на
замок, попасть же в него, кроме этого входа, нельзя было<...>
(Б. К., XIV, 89); Вот этот-то Смердяков и вышел вторым
слугой Федора Павловича и проживал <...> во флигеле
вместе со стариком Григорием и старухой Марфой.
Употреблялся же в поварах (Б. К., XIV, 93) ; Может быть,
заметят и то, что до сегодня я почти ни разу не
заговаривал печатно о моей жизни в каторге; «Записки же из
Мертвого Дома» написал, пятнадцать лет назад, от лица
вымышленного, от преступника, будто бы убившего свою
жену (Т. XI, 188).
Общим для этих продемонстрированных выше случаев
фразовой специфичности почерка Достоевского является
то, что часть текста, включающая частицу же, имеет по
отношению к предшествующему изложению смысл его
разъяснительного распространения. Можно предположить, что
такая разновидность контекстного употребления частицы
же не входит в систему основных значений этой частицы.
Во всяком случае подобное употребление же не
зафиксировано академическими словарями — четырехтомным и
семнадцатитомным. В указанных словарях не выделено
и специфичное, по нашим наблюдениям, для Достоевского
употребление союзной частицы тоже — с оттенком
дополнительности (сопровождающим основное ее значение —
тождественности), когда эта частица вводит в контекст
фразу, в которой что-то добавляется к уже сказанному (ей
в этом случае синонимичны сечетания «кроме того»,
«помимо того»). Вот характерные примеры, типичные для
повествовательных текстов Достоевского, а также для
описаний, рассуждений:
Вообще она не желает скрывать своего ко мне
отвращения; я это вижу. Несмотря на это, она не скрывает тоже
269

от меня, что я ей для чего-то нужен и что она для чего-то
меня бережет (Игр., 219); Особенно занимали его цветы;
он на них всего дольше смотрел. Встречались ему тоже
пышные коляски, наездники и наездницы <...> (П. и н.,
45); Вот в чем одном признавал он свое преступление:
только в том, что не вынес его и сделал явку с повинною. II
Он страдал тоже от мысли: зачем он тогда себя не убил?
(П. и н., 417—418) ; <...> Что же касается до денег, то ведь
они вам на кутеж нужны, так ли? А это уж после такой
исповеди, разумеется, малодушие. Но как тоже и от
кутежа отстать в одну минуту? (Слова князя Мышкина; И.,
259) ; Я не помню наверно, сколько времени это
продолжалось; не помню тоже наверно, забывался ли я иногда
минутами или нет? (Из исповеди Ипполита; И., 341); Главное,
убегайте лжи, всякой лжи <...> Наблюдайте свою ложь и
вглядывайтесь в нее каждый час, каждую минуту.
Брезгливости убегайте тоже и к другим и к себе <...> (Слова
старца Зосимы; Б. К., XIV, 54); Было уже очень поздно,
а Иван Федорович всё не спал и соображал <...> Сам он
чувствовал, что потерял все свои концы. Мучили его тоже
разные странные и почти неожиданные совсем желания
<...> (Б. К., XIV, 251); Не перечисляем наших будущих
сотрудников, не хвалимся ндшими надеждами. Не
выставляем тоже на вид ряда имен писателей, участвовавших
доселе в нашем журнале <...> (Т. XIII, 506).
Из приведенных примеров видно, что, помимо
смысловой специфичности, союзная частица тоже отличается от
обычного — отождествительного —- союза своей неударяе-
мостью и тем, что она, как и в случаях, описанных выше,
имеет тенденцию размыкать пары синтаксически
связанных слов, что способствует акцентному выделению
каждого из них: тоже вмещается чаще всего между сказуемым
и зависимым от него словом, создавая на
соответствующих участках фразы своеобразные устойчиво-однотипные
интонационные фигуры, ср.: встречались ему тоже
пышные коляски; страдал тоже от мысли; не помню тоже
наверно.
В произведениях Достоевского мы встретим,
разумеется, и такие синтаксические контексты в которых же и
тоже употреблены в своих обычных, свойственных им в
общелитературном языке функциях: же (неударяемое) —
в функциях усиления, уподобления или в сопоставительно-
противительном значении; тоже (ударяемое) — в значе-
270

нии отождествления, ср.: <...> Да ведь есть же, стало быть,
человек, которого и я люблю <...> (Слова Мити; Б. К., XIV,
142); <...> Это был давешний мещанин, в таком же халате
и так же сгорбленный (П. и н., 212); А пока я все еще
продолжал занимать мою квартиренку <...> главная же
резиденция моя была у князя Сергея Сокольского (П., 164) ;
Коля важно примолк; Смуров тоже (Б. К., XIV, 473).
Третью названную выше разновидность специфичных
для синтаксиса Достоевского построений составляют
изъяснительные конструкции с растянутой первой, «главной»
частью: ее «растяжение» происходит за счет наречий,
деепричастных оборотов, модальных слов, зависимых
падежных форм. Прикрепляясь к изъяснительному глаголу,
они тем самым увеличивают расстояние между ним и
изъясняющей, «придаточной» частью конструкции. Вместе
с тем они так или иначе — путем объединения,
отталкивания, уточнения, ограничения — увязывают данную фразу
с предшествующим контекстом. Очень часто к
изъяснительному глаголу прикрепляется частица тоже, вносящая,
как и в описанных выше случаях, оттенок
дополнительности по отношению к сказанному ранее; в случаях, когда
частица тоже сопровождает повторяемый в данном
контексте изъяснительный глагол (или другое слово в
функции сказуемого), ярче обнаруживается также и
свойственное ей значение тождественности. Приводим характерные
примеры:
Старичка нашего очень у нас любили все дамы, знали
тоже, что он <...> на женщин смотрел как на высшие и
идеальные существа (Б. К., XV, 104) ; Ипполит Кирил-
лыч остался очень доволен этим показанием. Из
дальнейших вопросов выяснилось тоже, что Грушеньке было
известно, откуда эти деньги <...> (Б. К., XIV, 454); Никогда
больше я не встречал Лизу и ничего не слыхал о ней.
Прибавлю тоже, что я надолго остался доволен фразой * о
пользе от оскорбления и ненависти <...> (3. из п., 178); Порой
овладевала им болезненно-мучительная тревога,
перерождавшаяся даже в панический страх. Но он помнил тоже,,
что бывали минуты, часы и даже, может быть, дни, полные
апатии <...> (П. и н., 335); Замечу, что у нас уже пошли
слухи о том, что она вольнодумка и «новых правил». Всем
дамам известно было тоже, что она великолепно и с
необыкновенным изяществом будет одета <...> (Б., 121); Сущая
выдумка, что наказаны были все или по крайней мере по-
271

ловина людей. Вздор тоже, что будто бы какая-то
проходившая мимо бедная, но благородная дама была схвачена
и немедленно для чего-то высечена <..♦> (Б., 342); Само
собой, что о всеобщем посещении начальства у нас тотчас
же предугадали. Предугадали тоже, что непременно будут
обыски, и заранее всё припрятали (3. из М. д., 224) ;
Говорю это, потому что совершенно знаю, как ты ее любишь, и
убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже, что и она
тебя может любить, и даже, может быть, уж и любит (Слова
Раскольникова; П. и н., 339) ; Я ничего никогда не понимал
в вашей теории, но знаю, что вы не для нас ее выдумали,
стало быть, и без нас исполните. Знаю тоже, что не вы.
съели идею, а вас съела идея, стало быть, и не отложите
(Слова Петра Верховенского; Б., 427); Ради бога, не
думайте обо мне ничего; не думайте тоже, что я унижаю
себя тем, что так пишу вам <...> (Из письма Настасьи
Филипповны Аглае; И., 380).
Столь же обычны в текстах Достоевского при
изъяснительных глаголах и такие частицы, как еще, только, лишь,
даже: Удивительно, как много посторонних мыслей
способно мелькнуть в уме, именно когда весь потрясен каким-
нибудь колоссальным известием <...> Помню еще, что меня
всего охватила мало-помалу довольно чувствительная
нервная дрожь <...> (П., 130); Она смотрела на него, и ничего
не понимала. Она понимала только, что он ужасно,
бесконечно несчастен (П. и н., 252) ; <...> Но довольно. Прибавлю
лишь, что Катерина Николаевна не замужем <...> (П., 448) ;
Но тут я опять умолкаю. Прибавлю только, что Ламберт
исчез в Москву <...> (П., 449) ; — И об этом слышал-с.
Слышал даже, что уж очень были чем-то расстроены (Слова
Порфирия Петровича; П. и н., 194); Дальше выяснилось
даже, что Митя, напротив, часто говорил ей во весь этот
месяц, что денег у него нет ни копейки (Б. К., XIV, 455) ^
К изъяснительным глаголам постпозитивно
прикрепляются, как сказано выше, также лексически полнознач-
ные слова — наречия {потом, теперь, иногда, вдруг и др.),
деепричастные обороты, модальные слова, формы
косвенных падежей имен существительных и местоимений;
нередко между изъяснительным глаголом и придаточным
предложением вклинивается подлежащее. Примеры: Она
изменилась мало за это время, по темные глаза ее сверкали
зловещим огнем. Алеша помнил потом, что она показалась
ему чрезвычайно хороша собой в ту минуту (Б. К.? XV,
272

37) ; Все утверждали потом, что с этого-то мгновения
Настасья Филипповна и помешалась (И., 140) ; Он ясно
вспомнил теперь, что именно тут <...> он вдруг обернулся, точно
давеча, когда поймал на себе глаза Рогожина (И., 187);
С замиранием представлял я себе иногда, что когда
выскажу кому-нибудь мою идею, то тогда у меня вдруг ничего не
останется <...> (П., 47 — 48) ; И он с омерзением
почувствовал вдруг, кап он ослабел, физически ослабел (П. и н.,
223) ; Удивило меня очень, почему князь так угадал
давеча, что я вижу «дурные сны» <...> (Из исповеди Ипполита;
И., 323) ; А потому и удивляет меня слишком, что вы
придавали до сих пор <...> такую необычайную тайну этим
отложенным, по вашим словам, полутора тысячам <..·>
(Слова прокурора; Б. К., XIV, 442) ; Ему всё казалось
почему-то, что Иван чем-то занят <...> (Б. К., XIV, 30);
Рассказывали, смеясь над Митей, что в Мокром он запоил
шампанским сиволапых мужиков <,..> (Б. К., XIV, 364);
Всем откудова-то было достоверно известно с
подробностями, что новая губернаторша и Варвара Петровна уже
встречались некогда в свете и расстались враждебно <...>
(Б., 47); С злобною невинностью прибавляли при этом, что,
«может быть, и на господина Ставрогина найдется какой-
нибудь закон» (Б., 39) ; Рассказывали бывшие близ нее,
что <она долго вся дрожала как в лихорадке (Б. К., XV,
ИЗ).
«Оттягивающих» изъяснительный глагол слов может
быть два и больше, к ним могут подключаться
обособления, обращения — что еще больше удлиняет эту часть
фразы: Я знаю из нескольких рук положительно, что мать
моя красавицей не была <...> (П., 11) ; Знает он к тому же,
что ждет его страшная казнь (3. из М. д., 88) ; Говорили
потом у нас многие, что он недалек <...> (Б., 88); Упомяну
еще, кстати, что Варвара Петровна, приняв у себя гостей,
возвратилась вместе с ними в город <...> (Б., 347);
Заметим, однако, кстати, что у исправника Митя <...> был
принят радушно <...> (Б. К.т XIV, 414); Говорили даже по
уголкам, что у нас, может быть, будет убийство <...> (Б.,
167); Замечу тоже для памяти, что и великий писатель
весьма благосклонно отнесся к Петру Степановичу <...>
(Б., 170) ; Замечу, однако же, мимоходом, что периоды
деятельности Пушкина не имеют, кажется мне, твердых
между собой границ (Т. XII, 377); <...> Он знал теперь уже
наверно, что этих последних денег своих не промотает <...>
273

(В. м., 107); Вы знаететоже наверно, что если я и навру,
то навру, будучи убежден, что не вру (3. з., 68) ;
Упоминаю, однако же, для обозначения впредь, что он прожил
в свою жизнь три состояния <..♦> (П., 7); <...> Говорили
иные, хмуря брови и бог знает на каком основании, что
Николай Всеволодович имеет какое-то особенное дело в
нашей губернии <...> (Б., 168).
Своеобразен акцентный рисунок этих построений,
представляющий собой прямую линию интонационного спада,
заканчивающуюся неглубокой паузой перед союзом (или
относительным словом). Первая часть фразы образует
ритмико-смысловой подступ к изъясняющей части,
которая и является коммуникативным центром всей фразы.
Оттягивающие изъяснительный глагол слова как бы
заполняют собой ритмическое место во фразе и несут
заметно ослабленную семантическую нагрузку. Это относится
и к подлежащему, если оно вклинивается между
изъяснительным глаголом и союзом (см. примеры выше).
Отмеченные нами в этом разделе три особенности фразового
синтаксиса Достоевского объединяются между собой своей
ролью своеобразных средств синтаксического и смыслового
объединения частей повествования, описания, рассуждения
в некое контекстное единство. Связующую роль при этом
играют частицы, наречные и модально-вводные слова.
Специфичность синтаксической манеры Достоевского
сказывается наряду с излюбленностью, частой встречаемостью
этих построений, также и — в описанных здесь случаях
функционирования частиц же и тоже — в нестандартности
семантического употребления этих «служебных» слов.
Описанные нами некоторые разновидности
синтаксических построений, в которых усматриваются черты
специфичности синтаксиса Достоевского, различным образом
варьируют те или иные структуры «нормализованного»
книжно-письменного литературнуго языка. Подобные
преобразования, как мы пытались показать, опираются на
внутрисистемные возможности русского синтаксиса и им-
пульсируются определенными коммуникативными целями.
Наши предварительные наблюдения показывают также,
что в синтаксическом почерке Достоевского находят
широкое и многообразное отражение характерные для его
времени явления синтаксиса разговорной речи (научно
почти не изученные), которые были частично нами
отмечены в предыдущих главах при обращении к синтаксису
274

речей персонажей. Ниже будут выделены лишь
отдельные, поддающиеся типизации и отличающиеся
устойчивостью своего употребления особенности фразового
синтаксиса Достоевского —- разговорные по своей природе. Это,
с одной стороны, построения с «линейным» характером
словорасположения и особым образом интонированные и,
с другой стороны, построения, несущие в себе признаки
их семантически направленной преобразованности.
Построения первой разновидности представлены
конструкциями сложного и, в других случаях, простого
предложения.
В текстах Достоевского регулярно воспроизводятся
линейно организованные конструкции сложного
предложения изъяснительного типа, в которых слово,
называющее объект мысли, сообщения и т. п. (или являющееся
членом объектного компонента фразы, зависящего от
слова с изъяснительным значеним), входит в состав главного
предложения, где оно актуализируется в качестве первой
темы; вторая тема — обычно в виде анафорического
местоимения — занимает «свое» место^в придаточном
предложении. Вот типичные примеры: Об Ипполите я думаю, что
пистолет у него так и должен был не выстрелить <...>
(Слова Аглаи; И., 353); О соседках Васин сообщил, что живут
они здесь недели с три <...> (П., 136); О Петре
Степановиче, на расспросы мои, подтвердили, что он шнырял в доме
все последние дни <...> (В., 384); О таких, как Дергачев, я
вырвал у него раз заметку, «что они ниже всякой
критики» <...> (П., 172); Про Кармазинова рассказывали, что он
дорожит связями своими с сильными людьми и с
обществом высшим чуть не больше души своей (В., 69) ; Про
господина Версилова я думаю, что в нем есть и чрезвычайно
искренние черты характера (Слова Васина; П., 52); <...>
А про Агафью я, разумеется, понимаю, что вы ее
обругать меня присылали (Слова Ставрогина; В., 44) ; Казалось
мне еще, что про меня он решил, не ломая долго головы,
что со мною нельзя говорить, как с другими людьми <...>
(3. из М. д., 86); <...> С тех пор про меня очень многие
думают и утверждают даже и теперь, что я сослан был
за убийство жены моей (Т. XI, 188) ; Про маму же с
Лизой мне давно уже стало известно, что они обе <...>
перебрались наверх <...> (П., 284) ; Мальчик знал про свою мать,
что она его очень любит, но вряд ли очень любил ее сам
(В., 35) ; Кстати, я уже упоминал про него, что, оставшись
275

после матери всего лишь по четвертому году, он запомнил
ее потом на всю жизнь <...> (Б. К., XIV, 18);
Рассказывали про Виргинского <...> что супруга его, не пробыв с ним
и году в законном браке, вдруг объявила ему, что он
отставлен <...> (Б., 29) 3.
Как видим, сложные предложения, построенные по
данной линейной схеме, благодаря смысловому выделению
тематического компонента, характеризуются устойчивым
повышепием тона в первой своей части.
В текстах Достоевского выделяются своим
характерным интонационным рисунком и распределением
логических ударений также две «линейно» построенные группы
конструкций простого предложения. Общей особенностью
этих двух групп является дистантная разомкнутость
синтаксически связанных членов фразы, располагающихся по
ее «краям» и снабжаемых ударениями: данный участок
фразы, таким образом, оказывается как бы напряженно
замкнутым в некую интонационную рамку. В первом
случае отъединяются друг от друга слова, связанные
обязательной синтаксической связью: открывает фразу (или ее
часть) один из компонентов сложного сказуемого (или
зависимый от сказуемого член), завершает фразу второй
компонент сказуемого (или, соответственно, сказуемое),
ср.: Но все же мы в праве о перевоспитании нашем и об
исходе нашем из Египта позаботиться (Т. XII, 454); Ведь
никогда-то не поверит Австрия, что Германия ее столь
возлюбила единственно за ее прекрасные глаза. Ведь она
слишком знает, напротив, что Германии всё-таки надо, в
конце концов, ее австрийских немцев к германскому
единству присоединить (Т. XII, 457) ; Это именно та самая Ка-
тенька, институточка, которая к нелепому грубому офицеру
не побоялась из великодушной идеи спасти отца
прибежать, рискуя страшно быть оскорбленною! (Слова Мити;
Б. К., XIV, 143) Она больная такая девочка была,—
продолжал он (Раскольников.— Е. И.), как бы опять вдруг
задумываясь и потупившись,— совсем хворая <...> (П. и нм
177) ; Господа, господа, я не претендую на равенство, я
ведь понимаю же, кто я такой теперь пред вами сижу
Примеры таких конструкций из писем К. Н. Батюшкова,
П. А. Вяземского, А. Н. Островского см.: Кручинина И. ff. Об
одном способе линейной организации сложного предложения.—
В кн.: Синтаксис и норма, с. 242.
276

(Слова Мити; Б. К, XIV, 414); Слезы-то восторга
зачем? — вот что мне было дико во все эти девять лет потом
припоминать] (Слова Аркадия; П., 95).
Во втором случае «рамка» замыкается каким-либо словом,
находящимся в факультативной зависимости от своего
«главного» слова; определенная выделенность
обеспечивается зависимому слову именно данной позицией его во фразе.
Например: Писать моя мать никогда не умела сносно (П.,
9) ; Вообще я сделал замечание, что будь разгений, но в
публичном легком литературном чтении нельзя занимать
собою публику более двадцати минут безнаказанно (Б., 365);
Раз установившиеся отношения с сыном она приняла
безропотно и с покорностию, но, уж конечно, каждый день
во все эти три года беспокоилась, тосковала и мечтала о
своем Nicolas беспрерывно (В., 45) ; Участия народа, мысли
народной он (Грановский.— Е. И.) не хочет замечать в этом
деле вовсе (Т. XI, 347). Мы целый день потом просидели
над этой бумагой с князем <...> (П., 22); Стало быть, есть
же нечто похожее на ветви клерикального заговора,
может быть, и у нас? (Т. XII, 288).
Разговорный характер фразового синтаксиса
Достоевского отчетливо проявляется в такой его особенности,
которую можно было бы определить как ситуативно
оправданное семантическое свертывание синтаксической
конструкции. Общим принципом такого свертывания является
изъятие из синтаксической цепи необходимых для ее
полноты звеньев и синтаксическое объединение
«несоединимых» семантически слов, являющихся опорными в данном
коммуникативном акте. Такие построения возникают в
«живой» речи при необходимости быстро и кратко что-то
сообщить, не упустив, вместе с тем, главного. Образуются
при этом сочетания слов, не предусмотренные
грамматическими нормами. Адекватное понимание собеседником
или читателем смысла фразы, построенной по этому
принципу, возможно лишь при условии осведомленности того
или другого в существе данной конкретной ситуации,
«породившей» эту фразу, т. е. в атмосфере непосредственного
общения — подлинной или художественно созданной4.
Иногда такое понимание обеспечивается непосредственно
4 Ср. трактовку подобных построений с «нарушенной смысловой
гармонией» в кн.: Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл.
М., «Наука», 1976, с. 122—124.
277

предшествующим данной фразе контекстом, например: —
С величайшим удовольствием яриду и очень вас благодарю
за то, что вы меня полюбили <...> Потому, я вам скажу
откровенно, вы мне сами очень понравились, и особенно
когда про подвески бриллиантовые рассказывали. Даже и
прежде подвесок понравились, хотя у вас и сумрачное
лицо (Слова князя Мышкина; И., 13). Вот примеры
подобного типа фраз с синтаксическим «свертыванием»
зависимых от сказуемого (или от слов глагольного типа)
членов: Одним словом, я положил обдумать Ламберта
прежде всего, когда решусь начать думать (П., 283) ;
Представь себе, мне вообразилось, что он меня боится, то есть
моего крепостного права <...> (Слова Версилова; IL, 107) ;
Два слова про эту скверную квартиренку, чтоб понять
местность, на которой произошло дело (П., 126) ; Хозяйка
оказалась довольно почтенною женщиной, гораздо лучше,
чем я предполагал ее (П., 141) ; Выдержав револьвер, я
отмстил всему моему мрачному прошедшему (К., 464);
Когда я выдумал «мою идею» <.. .> я стал себя пробовать:
способен ли я на монастырь и на схимничество? (П., 67) ;
И без слов поняла, через эту кровать, что я «всё видел и
всё знаю» <...> (К., 461—462); Опять-таки заметь, что я
совсем не называю ее дурой; напротив, тут своего рода
ум, и даже презамечательный ум; впрочем, ты уму-то,
может быть, не поверишь... (Слова Версилова; П., 105); Эти
деньги, отъезжая в Петербург, я наверстал на присланных
мне на выезд Версиловым сорока рублях <...> (П., 81);
Предчувствие не обмануло меня; да я именно в этом роде
предчувствовал с самой Татьяны] (П., 256) ; По замечанию
Марфы Игнатьевны, он, с самой той могилки, стал по
преимуществу заниматься «божественным» <...> (Б. К., XIV,
89); А в Москве Марья Ивановна меня о нем, как о гении,
уверяла (Слова Ахмаковой; П,, 127); <„.> Ответьте хоть раз
в жизни правду с первого слова: участвовали вы сколько-
нибудь в этой вчерашней коляске или нет? (Слова князя
Мышкина; И., 259). Вот также некоторые другие
разновидности ситуативно свернутых построений в текстах
Достоевского: Но, как уже упоминал я отчасти, я не мог и
даже не умел проникнуть во внутреннюю глубину этой
жизни в начале моего острога <♦..> (3. из М. д., 197); Мало
того, еще в Москве, может быть с самого первого дня «идеи»,
порешил, что ни закладчиком, ни процентщиком тоже не
буду <...> (П., 69); Многие из наших писателей о народе
278

так и остались обучившимися русскому мужику
иностранцами (Записная тетрадь 1876—1877 гг.— Лит. наследство,
т. 83, с. 627) ; Ведь Наблюдателю отлцчно известно, что это
не дама, а простая крестьянка, работница с утра до ночи
<...> (Т. XII, 338); Отметив тин русского скитальца,
скитальца до наших дней и в наши дни <...> Пушкин <...>
провел пред нами в других произведениях этого периода
своей деятельности целый ряд положительно прекрасных
русских типов <...> (Т. XII, 385); Но я что-то не помню ни
одной горячей тогда статьи за ребенка (Т. XII, 343).
Подобные ситуативно свернутые, сокращенные для
«данного случая» синтаксические построения, в отличие
от многих других ранее рассмотренных и
проиллюстрированных нами фразовых особенностей почти не
повторяются в текстах Достоевского, не образуют
пространных списков одинаковых формул; они объединяются
общностью «породившей» их коммуникативной задачи и
принципом их построения, охарактеризованным выше.
Но есть у Достоевского и типизированные структуры
данной разновидности: весьма активно в создание свернутых
построений оказываются в его текстах вовлеченными
словосочетания с именем существительным в родительном
падеже с предлогом до, означающие интенсивное
обнаружение какого-либо действия, свойства, признака. В
«общем» языке известна склонность этих словосочетаний к
фразеологизации, обусловленной переносным
употреблением существительного (ср.: смеяться до слез,
испугаться до смерти, разорить до тла, любить до гробовой доски,
нужный до зарезу, вооруженный до зубов и т. п.).
В литературе о Достоевском отмечено пристрастие
писателя к употреблению конструкций с предлогом до5
без их внутренней дифференциации. Среди действительно
многочисленных случаев использования Достоевским
таких конструкций мы встретим и обычное (или
стабилизовавшееся фразеологическое) их употребление — при
обозначении крайнего предела достижения чего-либо (ср. в
«Подростке»: что-то <...> до сердца проницающее; я помню
5 См., например, интересные наблюдения норвежского
исследователя Эрика Крага: Краг Э. Несколько замечаний по поводу
стиля Достоевского.— Scando-Slavica. Copenhagen, 1963, T. IX,
с. 34—35.
279

всё до черточки; они развращены до конца ногтей). Но
рядом с этими конструкциями в текстах писателя
функционируют и построения с формой до + имя
существительное «свернутого» типа, в которых предусмотренное их
исходной формой значение интенсивности используется
свободно и расширительно. Возникают такие, например,
выразительные образования: Босоножку и мовешку надо
сперва-наперво удивить — вот как надо за нее браться
<...> Удивить ее надо до восхищения, до пронзения, до
стыда, что в такую чернявку, как она, такой барин
влюбился (Слова Федора Павловича; Б. К., XIV, 126); <...>
Знает сам это, а все-таки самый первый обижается,
обижается до приятности, до ощущения большого
удовольствия <...> (Слова старца Зосимы; Б. К., XIV, 41); Я
отвечал тебе как той, которая, в глазах моих, забылась до
меня, а не как той, которая хотела возвысить меня* до
себя (Из письма С. О.; Н. Н., 241); Одним словом, Ферды-
щенко совершенно не выдержал и вдруг озлобился, даже
до забвения себя <...> (И., 124); Я унижаюсь почти до
интриги и ждала вас как спасителя (Слова Анны
Андреевны; П., 340); Впрочем, многое было в Настасье
Филипповне, что неприятно (а впоследствии даже до презрения)
поражало Афанасия Ивановича (И., 114); Когда же
исполнял свою должность, то становился необыкновенно
важен, как бы до святыни понимая свое значение и свои
обязанности (Б. К., XIV, 408); Нет, чувство чести в нем
есть, положим неправильное <...> но оно есть, есть до
страсти, и он доказал это (Из речи защитника; Б. К., XV,
160); И никогда еще не подымалось из груди его столько
любви к этой роковой в судьбе его женщине, столько
нового, не испытанного им еще никогда чувства, чувства
неожиданного даже для него самого, чувства нежного до
моления, до исчезновения пред ней (Б. К., XIV, 370);
<...> Виноват перед Вами, до серьезного и немалого
угрызения совести, что не отвечал Вам <..»> (Письма, I, 317);
Роман я или испорчу до грязи до позора (я уже начал портить)
или осилю и хоть что-нибудь да из него выйдет хорошее
(Письма, II, 366); А знаете ли вы, г. Якоби, что гонясь до
натянутости за правдой фотографической, вы уж по этому
одному написали ложь? (Т. XIII, 533). Вот
примечательный случай, когда смысл свернутого оборота как бы
расшифровывается в том же контексте: Да, конечно, он
просил милостыню! Ну мог ли он думать, что она согла-
280

ситсяг Меж тем он унижался до пробы: он попробовал
попросить! (П., 417).
Приведенные примеры убеждают нас в том, что
словесно представленные части данной синтаксической
конструкции обладают вследствие «сокращения» ее
развернутого варианта заметно повышенной смысловой нагружен-
ностью. Очевидно, что такое свойство и этой, разговорной
по происхождению, синтаксической особенности
писательского почерка Достоевского отвечает общему характеру
его творческой манеры.
В настоящей главе был применен метод выделения в
разных по функциональной предназначенности отрезках
художественного текста (а также в текстах
публицистических статей и писем) однотипных, повторяющихся
синтаксических построений. Мы не ставили перед собой
задачи рассмотреть исчерпывающий список свойственных
Достоевскому особенностей построения фразы. Но
поскольку сам факт устойчивой повторяемости, частой
встречаемости определенных синтаксических образований
является несомненным показателем их неслучайности в
текстах данного писателя (в нашем случае —
Достоевского) — соответствующие наблюдения, как мы полагаем,
могут служить основанием для определенных выводов.
Учитывая принимаемое в настоящей работе деление
синтаксиса художественного текста на синтаксис
коммуникативно-обязательный и синтаксис эстетически
направленный, фразовый синтаксис Достоевского мы относим к
первой из названных рубрик: это синтаксис, «всегда»
свойственный писателю. Какими особенностями формы,
смыслового выражения, интонации обладает, в целом,
рассмотренный выше фразовый синтаксис Достоевского?
Отчетливо обнаруживаются такие характерные для
почерка писателя структурные явления, как тенденция к
высвобождению синтаксически связанных слов, а также к
разомкнутости свободных синтаксических связей —
увеличению расстояния между связанными друг с другом
членами фразы; использование линейного принципа
организации фразы, свойственного синтаксису разговорной
речи; употребление сокращенных, свернутых
синтаксических построений, также восходящих к разговорному
синтаксису. Эти внешние особенности синтаксиса
Достоевского, выделяемые, с одной стороны, на фоне «общего»,
281

употребляемого им синтаксиса, и, с другой стороны, на
фоне синтаксиса, несущего специальные функции
художественного изображения, обнаруживают в текстах
писателя свою определенную коммуникативную
обусловленность: названные общие особенности синтаксической
формы, воплощаемые в конкретные разновидности
синтаксических структур, направлены на актуализацию,
смысловое выделение тех или иных слов и фразовых компонентов,
на уточнение отдельных частей высказывания.
Синтаксические средства часто взаимодействуют при этом, как
показано было в нашем анализе, со способами
интонационного подчеркивания и вычленения — когда на
соответствующих участках фразы возникают характерные линии
интонационных спадов, повышений тона, обособлений,
интонационных провалов, сопровождаемых
симметричными ударениями. Устойчивый характер употребления
рассмотренных типов «нестандартных» синтаксических
образований не только в художественных текстах, но и в
«личном» языке Достоевского способствует узнаваемости
его синтаксического почерка и на уровне синтаксиса
фразы: это синтаксис, направленный на внушение и
понимание, семантически ёмкий, отразивший в формах своего
строения и в своем звучании черты живой разговорной
речи.

Заключение
*
Основным результатом осуществленной в этой книге
попытки проникнуть в индивидуальную стилевую систему
творчества Достоевского непосредственно со стороны
такого глубинного ее пласта, как синтаксис, является сам
представленный нами материал — выявленные,
проиллюстрированные и интерпретированные особенности
синтаксического почерка писателя. Подход к синтаксису как к
одному из элементов художественной формы обусловил
рассмотрение этих особенностей в их функционально-
коммуникативной прикрепленности к тем или иным
композиционным типам художественного текста,
определяемым как единство субъектной позиции, объектной
направленности художественного изображения и —
эмоционального тона. Синтаксические приметы почерка
Достоевского, свободные от такой прикрепленности, отнесены
нами к особенностям фразового синтаксиса, свойственного
ему и как художнику и как «пишущему человеку».
Предпринятый в работе анализ синтаксической композиции
целого текста — рассказа «Кроткая» — показал, с одной
стороны, как синтаксически организована и как изображена
синтаксическими средствами речь героя, представляющая
собой исповедальное повествование (сказ) и, с другой
стороны, продемонстрировал принятую в работе
методику вычленения из художественного текста его
функционально однозначных компонентов и их
структурно-семантического описания. Важным принципом анализа
синтаксиса в избранном нами аспекте явилось различение
коммуникативно-обязательных синтаксических форм и
синтаксических форм эстетически значимых. При этом,
как выяснилось, не только эстетически значимые
синтаксические формы, но и синтаксические формы коммуника-
233

тивно-обязательные, несущие на себе печать
принадлежности к числу особенностей синтаксиса Достоевского,—
и на уровне компонента художественного текста и на
уровне фразы — в определенных случаях вовлекаются в
состав средств художественного изображения, выполняя
подчас функцию основного способа создания
художественного эффекта (например, при обрисовке
психологического облика героя).
Самые общие итоги наших наблюдений могут быть
представлены в следующем виде. Обнаружилась большая
степень устойчивости синтаксического почерка
Достоевского и вместе с тем большая степень свободы и
разнообразия его внутритипового варьирования в построении как
функционально однородных компонентов текста^ так и в
организации фразы или ее частей. В принципе синтаксис
любого текста Достоевского легко выдает своего автора,
что служит одним из свидетельств своеобразия и
цельности его творческой индивидуальности. Это «единство
формы» — если воспользоваться метким определением
М. М. Бахтина — «есть единство активной ценностной
позиции автора—творца, осуществляемой при посредстве
слова (занимание позиции словом), но относящейся к
содержанию»1. Устойчивый характер синтаксиса
Достоевского (проявляющийся и за пределами его собственно
художественного творчества) позволяет наметить контуры
следующего типологического распределения
композиционно-синтаксических форм в текстах писателя. Среди
повествовательных контекстов противопоставляются друг
другу дае их разновидности: с одной стороны — контексты
информативного типа, лаконично сообщающие о ходе
событий; эти контексты организованы коммуникативно-
обязательными синтаксическими формами, обычными для
повествования вообще, им свойственна нейтральная
повествовательная интонация. С другой стороны —
контексты психологического типа, в которых повествование
о поступках и действиях героев сопровождается
символическим изображением разнообразными формами
интонационно-синтаксической экспрессии тех или иных оттенков
эмоциональных состояний героев. Описательные
контексты (как правило, характеризующиеся в текстах До-
1 Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. M.t «Худ, лит,»,
1975, с, 69,
284

стоевского небольшим объемом и неразвернутостью
синтаксических построений) в отношении участия в них
форм изобразительного синтаксиса дифференцируются в
зависимости от описываемого объекта. Описания
интерьеров, зданий и других внешних объектов заключены в
обычные, коммуникативно-обязательные, описательные
синтаксические формы; пейзажные зарисовки в одних случаях
представляют собой синтаксически несамостоятельные и
лишенные форм изобразительности вкрапления в
повествовательный текст, в других случаях описание пейзажа,
контекстно более самостоятельное и синтаксически более
развернутое, бывает окрашено выражением
соответственного душевного состояния «вписанного» в пейзаж
персонажа или его субъектного отношения к изображаемому,
что символизируется средствами синтаксической
экспрессии. Контексты, содержащие описание внешности героев,
либо бывают выдержаны в формах объектно-описательного
синтаксиса, либо включают в свой состав синтаксические
формы субъектной изобразительности, передающие
отношение «зрителя» к портретируемому лицу. Таким образом,
объектные или субъектные формы синтаксической
изобразительности в повествовательных и описательных текстах
Достоевского направлены или на символизацию душевного
состояния героев или на выражение их отношения к
изображаемому, т. е. иными словами формы изобразительного
синтаксиса бывают связаны в текстах Достоевского только
с «человеком» и не используются при обрисовке
«неживых» предметов художественной действительности. Для
контекстов рассуждающей речи, характеризующихся в
художественных (а также в публицистических) текстах
Достоевского значительным многообразием форм их
синтаксического строения, не показательны стучаи их
организованности по свойственным этому композиционному
типу речи «чистым» формулам логизированного
синтаксиса. Специфичные для текстов Достоевского синтаксические
построения, участвующие в организации рассуждающей
речи, представляют собой, с одной стороны, варианты или
преобразования структур общелитературного языка и,
с другой стороны, разновидности экспрессивных,
разговорных и экспрессивно-разговорных синтаксических
конструкций. Общей функциональной направленностью
характерных для почерка Достоевского форм рассуждающей
речи является акцентирование, усиление, уточнение смыс-
285

ла отдельных частей высказывания, а также разъяснение,
убеждение, внушение; в большинстве случаев то или иное
смысловое выделение элементов рассуждения
осуществляется взаимодействием собственно структурных средств
со средствами интонационно-ритмическими. Контексты,
представляющие собой художественно изображаемую речь
персонажей, образуют группы однотипных построений,
в которых интонационно-синтаксическими средствами
непосредственно выражается психическое состояние
«говорящего» героя. Специфичный для писательского почерка
Достоевского фразовый синтаксис характеризуется в целом
такими чертами, как раскованность синтаксических
связей, своеобразие словорасположения/свободное
использование принципов построения фразы, свойственных
разговорной речи. Как и синтаксис, функционально закрепленный
за композиционными типами художественной речи,
фразовый синтаксис Достоевского отличается богатством и
многообразием способов интонационно-смыслового
акцентирования отдельных слов и частей высказывания. Важно
еще раз подчеркнуть, что эти общие выводы могут
оказаться «действенными» лишь в соединении с собранными
и описанными в работе явлениями специфичного
синтаксиса Достоевского в их живой конкретности.
Пробный характер предпринятого нами исследования,
неполнота охваченного им материала, а также отсутствие
соответствующей научной традиции не дают оснований
считать наши выводы окончательными. Вместе с тем
представляется очевидным, что проблема изучения
речевой и стилистической структуры «образа автора» сквозь
призму индивидуального синтаксиса писателя как части
его эстетической системы заслуживает внимания.

Оглавление
Введение . 3
Глава первая
Синтаксическая композиция целого
текста («Кроткая») 33
Глава вторая
Опыт типологии
композиционно-синтаксических форм в текстах Достоевского ПО
Повествование 117
Описание .138
Рассуждение 161
Речь персонажей 233
Глава третья
Особенности фразового синтаксиса
Достоевского . . , 252
Заключение » , 283

Евгения Анатольевна
ИВАНЧИКОВА
СИНТАКСИС ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОЗЫ
ДОСТОЕВСКОГО
*
Утверждено к печати
Институтом русского языка
АН СССР
*
Редактор издательства
А. И. Кучинская
Художник
А. Г. Кобрин
Художественный редактор
Т. П. Поленова
Технический редактор
В. Д. Прилепская
Корректоры
Д. Ф. Арапова, Л. А. Сулханова
ИБ № 15080
Сдано в набор 26.07.78.
Подписано к печати 3.01.79.
Формат 84X108732.
Бумага типографская H 2.
Гарнитура обыкновенная. Печать высокая.
Усл. печ. л. 15,12. Уч.-изд. л. t6t2.
Тираж 3550 экз. Тип. зак. 798.
Цена 1 р. 70 н.
Издательство «Наука»,
117485, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 94а
2-я типография издательства «Наука»
121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 10

i p 70 к.
В этой книге стилевая система Достоениюго исследуется
со стороны одного из ее глубинных элементов, организующих
всю словесную тк текста,—со стороны синтаксиса. Пред-
принятый в монографии анализ синтаксиса художественных
текстов Достоевского направлен на раскрытие свойственного
почерку этого писателя своеобразия в построении и
интонационно-ритмической организации контекстов разных τ ι шов (но-
шествования, описания, рассуждения, прямой речи персонажей),
на определение эстетических функций соответствующих
синтаксических форм, а также на изучение особенностей
фразового синтаксиса Достоевского, являющегося наиболее
непосредственным и универсалы, ым способом самовыражения
писателя« Последовательное описание композиционно
синтаксических форм разных типов обнаруживает закономерное;:?
распределения в художественных текстах Достоевского
стилистически нейтральных синтаксических форм π синтаксических
форм изобразительных, обладающих богатыми возможностями
символизации чувств и психических состояний персонажей.
По словам Достоевского, ценность произведения искусства
заключается в «согласии, по возможности ьолном,
художественной идеи с той формой, в которую она воплощена».
Осуществленная в монографии попытка анализа синтаксической
композиции рассказа «Кроткая» как художественного единства
имеет своей целью, в частности продемонстрировать образец
проявления такого «согласия» в собственной эстетической прак«
тпке Достоевского.