/
Текст
СОЦИАЛЬНЫЕ
ЗАКОНЫ
Г. Тард
Из наследия мировой социологии
Gabriel Tarde LES LOIS SOCIALES
Г. Тард
СОЦИАЛЬНЫЕ
ЗАКОНЫ
Перевод с французского Ф. Шипулинского
Издание второе
URSS
МОСКВА
Тард Габриэль
Социальные законы: Пер. с фр. Изд. 2-е. — М.: Книжный дом
«ЛИБРОКОМ», 2009. — 64 с. (Из наследия мировой социологии.)
В предлагаемой читателю книге ее автор, известный французский социолог Г. Тард (1843-1904), делает попытку кратко изложить сущность своих основных трудов по социологии и указать на внутреннюю связь между ними. Автор считает, что все явления, в том числе общественные, можно рассмотреть с трех точек зрения — так называемых законов повторения, противопоставления и приспособления. Г. Тард показывает, что с помощью этих законов можно определить пути, по которым должна идти социология, чтобы занять надлежащее место среди других наук.
Книга адресована социологам, философам, историкам и методологам науки, а также всем заинтересованным читателям.
ISBN 978-5-397-00856-3
© Ф. Шипулинский, перевод на русский язык, 1901, 2009 © Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 200$
Отъ автора.
В этой книжке, заключающей в себе содержание ноих лекций, прочитанных в 1887 году в «Collège libre des Sciences Sociales», я попытался не только дать краткое изложение сущности моих трех важнейших трудов по общей социологии: «Законов Подражания», «Всемирнаго Противопоставления» и «Социальной Логики», но, главным образом, указать еще и на их внутреннюю связь. Эта связь, которая легко могла ускользнуть от внимания читателя, освещена здесь рассуждениями более общаго порядка, позволяющими, как мне кажется, обнять одним взглядом эти три разветвления одной и той же мысли, эти membra disjecta одного и того же тела. Быть может, мне заметят, что я сделал бы гораздо лучше, изложив прежде всего в одном систематическом целом все то, что я наметил в этих трех книгах. Но, не говоря уже о том, что многотомные сочинения пугают, и не без основания, современнаго читателя; зачем нам утомлять себя этими огромными, объединяющими и полными сооружениями и постройками? Не лучше ли, в виду того, что те, которые следуют за нами, спешат прежде всего развалить эти здания, чтобы воспользоваться их материалом или приобресть для себя какой-нибудь отдельный павильон,—не лучше ли, спрашиваю я, облегчить их труд и доставлять им свою мысль только в виде отдельных обломков. Во всяком случае, для тех исключительных умов, которым нравится воссоздавать то, что им дано в разнообразном виде, как другим нравится разламывать то, что им представляется законченным, быть может, не безполезно будет присоединить к разбросанным частям своего труда общий очерк и план целаго, который они могли бы привести в исполнение, если найдут в себе для этого достаточно силы и смелости. В этом все значение и весь смысл этой маленькой книжки.
Г. Тард.
Посетив исторический музей с его рядом пестрых и странных картин, или совершив путешествие среди столь непохожих друг на друга и постоянно изменяющихся народов, поверхностный наблюдатель выносит впечатление, что явления общественной жизни не могут быть подведены ни под какую общую формулу, ни под какой научный закон, и что попытка основать социологию неосуществима. Но на первых пастухов, наблюдавших звездное небо, и первых земледельцев, старавшихся проникнуть в тайны жизни растений, такое же впечатление должны были произвести сверкающий безпорядок небесного свода, разнообразие созвездий и особенно чрезвычайное изобилие различных животных и растительных форм, и если бы мысль объяснить небо и лес посредством небольшого числа положений, логически Связанных под именем астрономии и биологии могла прийти им в голову, она показалась бы им чем то в высшей степени странным и нелепым. В самом деле, в мире небесных светил и в чаще девственного леса не меньше действительно-существующих неправильностей и кажущагося произвола, чем в извилинах истории человечества.
Каким же образом, несмотря на все непостоянство и разнообразие в состояниях неба и леса, достигли возможности зародить и мало-помалу развить зародыш механики и биологии? Для этого необходимо было выполнить три условия, которые надо ясно и точно различать, чтобы составить себе ясное и полное понятие о том, что следует понимать под словами наука и научный:
1) Прежде всего стали подмечать некоторые сходства среди разнообразия и повторения среди изменений: периодическое возвращение одного и того же расположения звезд на небе, одних и тех же, правильно чередующихся, времен года, последовательность возрастов: молодости, зрелости и старости живых существ, и свойства, общия индивидуумам одного и того же рода. Нет науки индивидуальнаго, как такового, а есть только наука общаго, иначе говоря, индивиудума, рассматриваемаго, как нечто повторяющееся или способное повторяться неопределенное число раз.
Наука есть ряд явлений, рассматриваемых с точки зрения их повторяемости. Этим я, конечно, не думаю отрицать, что нахождение различий составляет один из существенных процессов научного мышления. Наука должна находить как сходства, так и различия, но только с условием, чтобы они встречались во многих экземплярах
6
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
и неопределенное число раз. Какое-нибудь особенное и характерное свойство, составляющее привилегию одного отдельного индивидуума и не могущее передаваться потомству, может остановить на себе внимание художника, но нисколько не интересно для ученаго.
2) Повторение есть однообразное воспроизведение, простое и элементарное вытекание одного из другого при полном отсутствии творчества, когда следствие тождественным образом воспроизводит причину, подобно тому, как движение одного тела передается другому и жизнь живого существа передается его потомству. Но для науки важно не только воспроизведение явлений, но и уничтожение их явлениями противоположного характера, так что наука, какою бы областью действительности она ни занималась, должна в ней вслед за повторениями отыскивать противопоставления, которые свойственны ей, так что она должна будет рассматривать как равновесие сил и симметрию форм, так и враждебное столкновение всего существующаго и борьбу живых организмов.
3) Но это еще не все и даже не самое важное. Главным образом она доляша будет обратить внимание на приспособления явлений друг к другу, на их взаимное отношение в деле истинно-творческаго совместного производства. Главнейшая задача ученого состоит в том, чтобы уловить, подметить и объяснить эту гармонию. Только открыв ее, он получает возможность установить другую высшую гармонию: гармопию своей системы положений и формул с внутренним соответствием действительности.
Таким образом, вся наука состоит в том, чтобы рассматривать существующее с трех точек зрения: повторения, противопоставления и приспособления, которые находятся в нем, но которых трудно заметить сразу, благодаря слишком большому числу изменений, диссиметрий и дисгармоний.
Не одно только взаимное отношение причины и следствия составляет элемент, свойственный научному познанию, так как в таком случае наиболее совершенным образцом науки была бы прагматическая история, представляющая всегда почти непрерывную цепь причин и следствий и сообщающая нам, что такая-то битва или такое-то восстание имели такия-то и такия-то последствия. Но мы знаем, что история становится наукой только по мере того, что, как ей удается свести причинную связь отдельных событий к отношению между общей причиной и общим следствием, способными повторяться и повторяющимися на самом деле. С другой стороны, математика никогда не указывает нам на фактически существующую причинную связь и, когда дает ее в виде постулата или функции, то скрывает ее в общем уравнении; и тем не менее, она прототип и идеал всякой науки, потому что только она совершенно сглаживает отличительную и индивидуальную сторону вещей и указывает в них на самые определенные и точныя повторения и самые симметричные противопоставления. Большой пробел в математике образуется от того, что она или не рассматривает вовсе, или, если рассматривает, то слишком мало, взаимные приспособления явлений. В этом ее крупный недостаток, так сильно дающий себя
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
7
чувствовать философам, особенно тем, которые в то же время изучали и геометрию, как Декарт, Конт и Курно.
Повторение, противопоставление и приспособление,—это три ключа, которые употребляет наука, чтобы раскрыть тайники вселенной. Она ищет прежде всего не причины явлений, а законы их повторения, противопоставления и приспособления.
Необходимо не смешивать этих трех родов законов, хотя они тесно связаны друг с другом. Так, например, в биологии стремление видов умножаться в геометрической прогрессии (закон повторения) служит основанием борьбы за существование (закон противопоставления); для которой необходимо известное соотношение в росте отдельных видов (закон приспособления). Из этих трех ключей первый и третий несравненно важнее второго: первый—большая отмычка от всех дверей; третий, более тонкой работы, дает доступ к наиболее скрытым и драгоценным сокровищамъ; второй же, находящийся в зависимости от двух других и служащий как бы посредником между ними, раскрывает пред нами только временно полезные столкновения и борьбу, представляющия собой нечто в роде переходного состояния, которому суждено мало-по-малу исчезнуть, но не всецело, а по частям, и только после многочисленных преобразований и изменений.
Эти замечания необходимо было сделать для того, чтобы показать, чем должна стать социология, и по какому пути социологи должны направить ее, чтобы она могла занять надлежащее место среди других наук. Она достигнет этого, только завладев сознательно особою областью повторений, противопоставлений и приспособлений, всецело принадлежащих ей. Она, как и всякая другая наука, будет развиваться и прогрессировать только по мере того, как будет находить действительно существующия повторения, противопоставления и приспособления, подставляя их на место кажущихся, и выяснять те из них, которыя не были раньше подмечены точно и определенно.
Теперь будем становиться последовательно на каждую из этих трех точек зрения, во-первых для того, чтобы убедиться, что развитие наук совершалось и совершается действительно в том самом направлении, которое я только что наметил, и которое впоследствии постараюсь охарактеризовать точнее, а затем, чтобы найти законы социальной эволюции, с каждой из этих точек зрения.
Повторение.
Вид чего-нибудь обширного и разнообразнаго: звездного неба, моря, леса, толпы или города, производит почти такое-жс впечатление на чувства дикаря, как и на чувства ученаго; но в последнем эти многочисленные и безпорядочные ощущения переходят, в конце концов, в ряд логически связанных положений и объясняющих формул. Каким же образом совершился этот переход от ощущений к определениям и законам? Каким образом познание этих вещей делалось все более и более научным?
Несомненно, что все это произошло по мере того, как, убедив¬
8
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
шись, что раньше подмеченные сходства были поверхностны, неточны и неверны, стали находить новые сходства, более глубокия и более соответствующия действительности, т. е. от сходств между сложными и смешанными массами и от их повторений стали переходить к сходствам и повторениям их частей, менее заметным, но более точным и элементарным. И только после того, как подметили эти элементарные сходства, стало возможным объяснить и оценить надлежащим образом незамеченные раньше более обширные и сложные сходства высшаго порядка. Прогресс этот совершался по мере того, как находили возможным то, что прежде казалось оригинальным и mi generis, привести к комбинации сходных и известных элементов. Этим я не хочу сказать, что наука, прогрессируя, рассеевает и уменьшает число оригинальных явлений и неповторяющихся форм действительности, так как, если проницательный взгляд наблюдателя и замечает призрачность грубых и бросающихся в глаза оригинальностей массы, то только для того, чтобы придти к более глубоким и более скрытым безчисленным оригинальностям ее элементов.
Посмотрим, насколько это верно в приложении к астрономии. Она зародилась впервые в тот момент, как праздные и любознательные пастухи подметили периодичность кажущихся небесных вращений, восход и заход солнца и звезд, круговое движение солнца и луны и последовательность в их появлении на небе. Затем оказалось, что из этого одного общаго и грандиозного кругового движения некоторыя светила представляют исключение, как, например, блуждающия звезды или планеты, которым приписывали прежде совершенно неправильное движение, каждую минуту новое и непохожее на свое прежнее движение и на движение других светил, пока не заметили, что даже в этих аномалиях есть некоторая правильность. Кроме того, прежде считали совершенно одинаковыми все неподвижные и блуждающия звезды, солнца и планеты, и даже падающия звезды, выделяя только наше солнце и луну, на которые смотрели, как на единственно оригинальные светила небосклона.
Но астрономия сделала крупный шаг вперед, когда, во-первых, вместо этого кажущагося колоссального вращения всего неба было открыто безчисленное множество действительно происходящих маленьких обращений, весьма различных и не совпадающих во времени, но повторяющихся безпрестанно, и затем, когда перестали видеть в нашем солнце нечто совершенно особенное и открыли менее заметные особенности каждой отдельной звезды, солнца невидимой системы и центра планетного мира, подобного рою планет, окружающих нас.
Еще более астрономия подвинулась вперед, когда это разнообразие в движениях небесных светил, не равных ни по скорости, ни по длине и элиптичносги орбиты, рассеялось, благодаря закону Ньютона, приведшему все эти разнообразные движения к одному и тому же безпрестанно повторяющемуся притяжению, прямо-пропорциональному массам и обратно-пропорциональному квадратам расстояний. Но наиболее блестящие результаты получились бы тогда, если бы можно было допустить ту смелую гипотезу, что само это притяжение есть следствие столкновения
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
9
эфирных атомов, происходящаго от безчисленных и безконечнобыстрых атомных вибраций.
Отсюда видно, что астрономия, действительно, занималась главным образом сходствами и повторениями, и весь прогресс ее состоял в том, чтобы от небольшого числа кажущихся огромных сходств и повторений перейти к безчисленным и безконечно-малым действительно существующим, элементарным сходствам и посредством их объяснить первыя.
И даже с эстетической точки зрения небо ничего не потеряло от этого. Напротив того, усовершенствование инструментов и способов наблюдения дало возможность среди этих повторяющихся движений светил открыть незамечеыное прежде разнообразие, послужившее источником новых открытий, как например, открытие Леверье, а в безпрестанно возрастающей массе небесных светил, доступных нашему глазу, нашли новые различия в объемах отдельных звезд и созвездий; изобретение спектроскопа (одно из самых чудесных изобретений) дало возможность превосходно анализировать состав небесных тел и найти между ними различия, позволяющия думать об еще больших между населяющими их существами; наконец удалось рассмотреть географическия очертания ближайших планет, судя по которым, например по Марсу, можно предположить, что каждая проходящая над нашей головой планета имеет свои характерные осабенности, свой особый. мирок и различные местности, характер которых там, как и здесь у нас, придает каждому уголку свою особенную прелесть и запечатлевают в сердца ее обитателей, каковы бы они ни были, любовь к их родине.
Не желая уклоняться в метафизическия рассуждения, я всетаки думаю, что разнообразие это нельзя вывести из неравенства в местоположении и в количественном распределении совершенно одинаковых атомных элементов, как это делает гипотеза, столь излюбленная химиками, которые в этом случае, сами того не замечая, впадают в метафизику. Я полагаю также, что пресловутый закон Спенсера относительно непостоянства и неустойчивости однородного ничего не объясняет, и, следовательно, объяснить все это пестрое и обильное разнообразие явлений можно только, предположив в основании вещей подвижную пассу индивидуально-охарактеризованных элементов. Итак, подобно тому, как массовые сходства были объяснены частичными сходствами, грубые и резкия массовыя различия надо привести к более тонким различиям частей, так как только частичные различия и те невидимые элементарные особенности, существование которых я подозреваю, дадут возможность объяснить видимые и резкия различия, делающия таким живописным напгь мир.
Все, что было сказано о мире физическом, можно повторить относительно животного и растительного царства. Мы, входя теперь в тот самый лес, в который входил первобытный человек, и видя здесь всю флору и фауну страны, знаем уже, что все это разнообразие в явлениях жизни животных и растений сводится в сущности к огромному множеству мелких фактов, формулированных законами биологии; но прежде люди разно различали то, что мы отожествляем теперь, и в то же время отожествляли многое из того, что мы различаем теперь. Перво¬
10
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
начально зарождающаяся наука об организмах подмечала и усваивала сходства и повторения, которых на самом деле не было, и которые ничего не объясняли,—соединялись, например, в одну группу разнородные растения, листва и стволы которых имели отдаленное сходство, а растения одной и той же семьи, но неодинаковые по величине и форме, считались совершенно различными. Ботаника значительно подвинулась вперед, выяснив взаимную связь некоторых свойств, из которых наиболее важныя, т. е. чаще всего повторяющияся и оказывающия наибольшее влияние на характер растения, были почти незаметны и скрыты в самых мелких частях, как например, те, которые находятся в связи с органами оплодотворения.
Биология, как синтез зоологии и ботаники, родилась тогда, когда открытие клеточки показало, что как в животных, так и в растениях, повторяется безконечное число раз один и тот же элементъ— яйцевая или иная, происходящая от нея, клеточка, и что явление жизни состоит в повторении каждою клеточкой последовательных степеней питания, роста и развития, традиционную способность к которым она получила по наследству и неизменно передает потомству.
Это сходство с предками, так называемая привычка или наследственность *), есть собственно жизненная форма повторения, подобно тому, как волнообразное и всякое другое периодическое движение есть его физическая форма, или как подражание, что мы увидим дальше, есть его социальная форма.
Таким образом, прогресс биологии состоял в уничтожении одного за другим всех прежних разграничений с точки зрения сходства и повторения органических существ и в замене немногих крупных и не действительных повторений безчисленными и безконечно-малыми повторениями, единственными объясняющими все остальныя. Но в то же время найдено было и не мало различий, так что еще резче обрисовывалась индивидуальная особенность каждаго организма, и даже пришлось предположить несходство между собой отдельных клеточек, особенно, яйцевых, что и оправдалось впоследствии, так как нет ничего, повидимому, более похожаго, чем два яичка, и в действительности нет ничего более различнаго, чем их содержимое. Убедившись на деле в недостаточности попыток Дарвина и Ламарка объяснить происхождение видов, самопроизвольное развитие которых вне всякаго сомнения, остается признать, что истинная причина просхождения новаго вида кроется в клеточках и состоит в появлении новаго, совершенно оригинальнаго и чрезвычайно плодовитаго яичка.
Теперь мы можем смело утверждать, что, если вместо леса или неба взять город, толпу или армию, сделанные выше замечания найдут себе в социальной науке такое же приложение, какое они нашли в астрономии и биологии. Здесь так же, как там, были сделаны сперва слишком поспешные обобщения, основанные на крупных, но неверных и поверх-
*) Впредь мы будем употреблять только слово наследственность, так как привычка есть ничто иное, как внутренняя наследственность, и наследственность ничто иное, как привычка рода или вида.
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
11
постных аналогиях, от которых затем был совершен переход к обобщениям, опирающимся на массу мелких фактов, сходство между которыми по возможности точно и определенно установлено.
Уже много времени социология работает над тем, чтобы окончательно завоевать себе право на существование. Первый лепет ее начался к тот момент, как только в смешанном хаосе социальных фактов подметили—или думали, что подметили,—нечто правильное и периодическое. Первым намеком на социологию было предположение древних о так называемом, большом круговом годе, по истечении котораго все в природе и в общественной жизни снова воспроизводится в прежнем порядке. Взамен этого всеобщаго повторения, придуманного гениальной фантазией Платона, Аристотель выставляет отделенные повторения, иногда действительно имеющия место, но все еще неясные и едва уловимыя, которые он формулирует в своей Политике, основываясь на последовательности форм правления, т. е. наиболее искусственном и безосновательном явлении социальной жизни. Прекратившееся тогда развитие социологии в последнее время возобновилось ab ovo. Ricorsi, придуманное экономистом Вико, это не более, как неполное и более научное возвращение к древним циклам. Эта гипотеза, как и пресловутая гипотеза Монтескье относительно сходства цивилизаций в одном и том же климате, представляет собой хороший пример тех поверхностных и только кажущихся сходств и повторений, на которые принуждена была опираться социология, прежде чем нашла для себя более прочное основание. Шатобриан в своем «Essai sur les revolutions» провел длинную параллель между революцией английской и францусской, делая, как будто ради забавы, самые искусственные и неожиданные сближения и сопоставления. Другие пытались основать свои теории на несуществующей аналогии между гением карѳагенян и гением англичан, или на сходстве между Римской Империей и Англией. Попытки эти подвести факты социальной жизни под формулы массового и неизменного повторения служили тормазом для социологии, даже тогда, когда Гегель дал ей уже более действительную форму своею триадою, и когда современные эволюционисты придали ей еще более научный и точный характер. Эти последние уже нашли возможным установить для изменения правовых учреждений, особенно семьи и собственности, и для развития языка, религии, промышленности и искусств более или менее точные общие законы, определяющие прохождение общественного развития через одне и те же заранее намеченные последовательные фазы. Надо заметить, однако, что правила эти допускают массу исключений, так как лингвистическая, эстетическая и моральная эволюция идут пе одною общею дорогой, а сетью пересекающихся отдельных тропинок.
К счастью, под кровом этих прихотливых обобщений более скромные труженики с успехом прилагали свои силы к тому, чтобы установить более солидные частные законы. Это были лингвисты, миѳологи и, особенно, экономисты, Они, избрав себе какую нибудь специальную область социологии, подметили в ней много интересных взаимоотношений между последовательными и одновременными фактами, ежеминутно повторяющимися в изучаемой ими области. В «Исследовании
12
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
о происхождении народного богатства» Адама Смита, в «Сравнительной грамматике индо-европейских языковъ», Боппа, в сочинениях Диэца, как и во многих других, можно найти много подобных указаний, выясняющих сходство безчисленных мелких актов, совершаемых людьми при произношении некоторых гласных и согласных, в деле купли и продажи, производстве и потреблении некоторых вещей и т. п. Сходства эти, правда, удалось подвести только под очень несовершенные законы, формулирующие только то, что pleriimque fit, но это произошло только оттого, что слишком поспешили установить их, не выяснив предварительно, исходя из этих частных истин, действительно общую истину, служащую для них основанием, т. е. тот элементарный социальный факт, который необходим дЛя существования социологии, и котораго она не могла еще открыть вполне.
Давно уже предвидели, что это общее объяснение экономических, лингвистических и тому подобных законов придется искать в психологии, но никто так ясно не сознавал этого, как Стюарт Милль. В конце своей «Системы Логики» он рассматривает социологию, как прикладную психологию, по, к сожалению, он недостаточно уяснил свою мысль и искал ключ к социальным явлениям в индивидуальной психологии, изучающей внутреннюю связь между раздражениями- и представлениями одного и того же мозга и пытающейся объяснить все явления в этой области посредством законов ассоциации их основных элементов. Рассматриваемая таким образом социология становится своего рода распространением ассоциационизма и теряет свой самостоятельный характер. Элементарные социальные факты, безчисленные соединения и комбинации которых составляют простые явления, изучаемые отдельными социальными науками, надо искать не только в внутри-мозговой, но главным образом в между-мозговой психологии, изучающей сознательное отношение друг к другу двух или больше индивидуумов. В действительности, общение одного ума с другим составляет в жизни каждаго из них совершенно особенное явление, резко отличающееся от совокупности их общений с остальным миром и служащее причиной душевных состояний, совершенно непредвиденных и необъяснимых физиологической психологией. Это отношение субъекта к объекту, который в свою очередь есть тоже субъект, представляет собой не восприятие, не имеющее ни капли сходства с воспринимаемой вещью и позволяющее скептику и идеалисту даже сомневаться в самом существовании последней, но ощущение и сознание чего то такого, что само ощущает и сознает, т. е. такой же воспринимающей личности, отрицать которую нельзя, не отрицая самого себя. Это сознание другого созпания и есть то неизвестное, которое искал Декарт и не мог найти в индивидуальном я. Кроме того, это особенное взаимодействие представляет собой не обмен физических импульсов или передачу движущей силы, ио обмен чего то внутренняго и умственнаго, что переходит от одного к другому, как это ни странно, без всякой потери или изменения по отношению к первому. Что-жѳ это такое, что одна душа может передать другой душе, с которой она вступила в психологическую связь? Это, очевидно, не может быть ни их чувствами, ни их настроениями, ко¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
13
торые по существу своему неспособны ни к какой передаче, а, следовательно, два субъекта могут сознательно сообщить друг другу, чувствуя при этом себя более близкими и более похожими, только свои понятия, желания, суждения и намерения, т. е. формы, которые могут оставаться однеми и теми же, независимо от их содержания, являющагося продуктом умственной работы, произведенной над какими нибудь данными чувств. Формы эти не изменяются заметным образом даже при переходе от одного психологическаго типа к другому, так что геометрическия понятия слепорожденного точно такия же, как и зрячаго, и план военных действий, сообщенный каким нибудь генералом, раздражительным или меланхоликом,—другим генералам, деятельным сангвиникам или спокойным флегматикам, остается тем же самым, если он относится к той-жѳ самой серии действий, и если он принят и с одинаковой охотой, как бы различны ни были руководившия ими личныя побуждения. Энергия психическаго влечения, называемаго желанием, подобно энергии влечения умственнаго, называемаго верой, представляет собой однородный и безпрерывный поток, который течет без изменения от одного представления к другому и от одного лица к другому, принимая только различную окраску в зависимости от душевных свойств каждаго.
Говоря, что всякая истинная наука имеет свою собственную область безчисленных элементарных и безконечно-малых повторений, мы тем самым говорим уже, что всякая истинная наука оперирует в своей специальной области величин, дающих возможность образоваться безконечному ряду тожеств или безконечно-малых повторений.
Вот, почему я позволил себе настаивать на количественном постоянстве друх вышеупомянутых психических течений, прорезывающих подобно двум сливающимся рекам две области одного и того же
я: его умственную и волевую деятельность. Этот количественный характер, отсутствие котораго сделало бы невозможным существование социологии, нельзя отвергать, благодаря его непосредственной очевидности и то обстоятельство, что количественная природа этих величин становится тем более очевидной и несомненной, чем в больших массах мы наблюдаем их в форме религиозных течений, народных страстей, традиционных взглядов или ходячих мнений, доказывает только, что величины ѳти действительно и неотъемлемо принадлежат социологии. Чем многочисленнее коллективность, тем более повышение и понижение общественного мнения, народной воли или веры, соответствующия почти всегда повышениям и понижениям биржевых ценностей, поддаются измерению, подобно изменениям температуры, атмосферного давления или энергии водяного потока. Поэтому, чем больше государство, тем легче развивается в нем статистика, занимающаяся, именно, отыскиванием величин и количеств и выделением их из груды социальных явлений, что тем лучше удается ей, чем в больших массах, слагая их из отдельных актов, измеряет она желания и верования. Статистика биржевых ценностей показывает изменения доверия общества к успеху того или другого предприятия, к платежной способности того или другого акционерного общества и изменение желаний и интересов общества, которым отвечали эти общества и предприятия.
14
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
Промышленная и сельскохозяйственная статистика показывает важность общих потребностей, требующих производства того или другого продукта, и целесообразность способов и средств, которыми пользовались для удовлетворения их. Даже судебная статистика интересна только потому, что позволяет судить по ней о ежегодном возрастании и уменьшении относительных размеров господствующих в обществе стремлений, связанных с судебными процессами или преступлениями. Статистика народонаселения, показывающая, с точки зрения биологии, размножение вида, с точки зрения социологии показывает рост и ослабление желания вступать в браки и иметь детей, и то, насколько распространено убеждение, что в супружестве и семье можно найти счастье.
До при каком условии можно складывать вместе силу веры и желания отдельных людей?—Только при условии, что оне будут направлены на один и тот же предмет, к осуществлению одной и той же идеи или к совершению одного и того же дела. Но каким же образом может произойти это совпадение в направлении, делающее из индивидуальных энергий одно социальное целое? Происходит ли это случайно или по предустановленной гармонии?—Ни то и ни другое, если не считать некоторых редких исключений, которыя, наверно, если их расс мотреть поближе, только подтвердят общее правило. Я думаю, что подобное согласие умов и желаний, служащее даже в самые смутныя времена основой для общественной жизни, это одновременное присутствие одних и тех же понятий и стремлений во всех умах и сердцах, в одном и тот же обществе, происходит не вследствие органической наследственности, делающей людей уже при рождении похожими друг на друга, и не от влияния одной и той же географической среды, но от внушения и подражения, распространяющих от одного к другому пример перваго творца какой-нибудь идеи или акта.
Органическия потребности и духовные стремления существуют в нас только в состоянии способностей, могущих проявиться в самой различной форме, не.смотря на их слабое первоначальное сходство, и выбор той или другой формы проявления делается из подражания первому инициатору.
Перейдем теперь к упомянутой выше элементарной социальной величине, состоящей из двух лиц, безразлично какого пола, отношение которых друг к другу представляет собой, как я думаю, единственный и необходимый элемент социальной жизни и состоит первоначально в подражании одного другому. Вне всякаго сомнения, что мы, живя в обществе, всегда говоря, думая или делая что бы то ни было, каждую минуту подражаем кому-нибудь другому, за Исключением тех редких случаев, когда мы сами вводим новшества, то и тогда не трудно доказать, что наши нововведения не больше как комбинация старых образцов, и что они только тогда входят в общественную жизнь, когда им начинают подражать. Вы не говорите теперь ни одного слова, не воспроизводя бессознательно с акцентом, свойственным вашей среде, весьма старых движений голосовыми органами; вы не исполняете ни одного религиозного обряда, не делаете крестного знамени, не прикладываетесь к иконе, не молитесь, не воспроизводя при этом традиционныхъ
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
15
жестов и формул, перенятых от предковъ; вы не отправляете военной или гражданской службы, не делаете ничего в своем ремесле, не беря примера с какого-нибудь живого образца; вы не делаете ни одного мазка кистью, если вы живописац, не пишете ни одной строчки, если вы поэт, не подражая при этом более или менее технике и приемам той школы, к которой вы принадлежите, и даже сама ваша оригинальность есть только сочетание банальностей, которое, в свою очередь, сделается банальным.
Таким образом, всякое социальное явление имеет постоянно подражательный характер, свойственный исключительно только социальным явлениям. Гиддингс, который во всем остальном стоит на моей точке зрения, в этом пункте не совсем согласен со мной. Одно общество,— замечает он,—может подражать другому обществу, и даже враги заимствуют друг у друга новые формы вооружения, военные приемы и техническия усовершенствования, так что подражательность переступает пределы общественности и, следовательно, не может быть одним из ея признаков 1). Меня удивляет подобное возражение от автора, который сам смотрит на борьбу между обществами, как на могущественный фактор их слияния и соединения в одно более обширное общество, к которому рано или поздно приведут их войны. И, действительно, можно заметить, как враждовавшие некогда народы начинают сливаться вместе по мере того, как перенимают друг от друга различные общественные учреждения. Весьма вероятно поэтому, что не только между более или менее близкими лицами, всякий новый акт подражания поддерживает и укрепляет общественную связь, но даже между чуждыми друг другу индивидуумами подражание подготовляет будущий союз и проводит между ними невидимые нити, которые превратятся впоследствии в прочную связь.
Что же касается других, сделанных мне возражений, то все они происходят от неправильного понимания моих мыслей, и они падут сами по себе в глазах каждаго, кто только постарается стать всецело на мою точку зрения, развитую в моих прежних работах.
]) Придавая слову повторение бодеѳ широкое значение, как это делает, например, Baldwin в своей книге об „Умственном развитии детей“, можно сказать даже, что подражание является основным фактом не только социальной и психической жизни, но и жизни органической, в которой оно служит условием привычки и наследственности. Однако, говоря по правде, теория этого тонкаго психолога не только не протнворечит моей, но даже еще с большею ясностью и очевидностью иллюстрирует и подтверждает еѳ Подражание одного человека другому, как я его понимаю, есть следствие подражания одного душевного состояния другому в одном и том же человеке, внутренняго подражания, называемаго привычкой, которое свой определенный характер и поэтому не может быть смешано с первым. Физиолого-психолог Baldwin очень хорошо объясняет органический и умственный источник подражания, но на этом кончается его роль и он должен уступить место психо-социологу. Я очень жалею, что книга Baldwin’a вышла позже моих „Законов Подражания“, и я не мог поэтому воспользоваться его анализами, которые только подтверждают мои затоны
Во всяком случае, книга Baldwin’a может служить хорошим ответом на делаемый мне упрек, что я употребляю слово повторение в слишком широком смысле
16
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
Но недостаточно только подчеркнуть этот подражательный характер всякаго общественного явления. Надо, кроме того, не упускать из виду, что это отношение подражания существовало первоначально не между одним индивидуумом и смешанной массою людей, как это часто случается теперь, но только между двумя индивидуумами, из которых один только входит в общественную жизнь, а другой, уже раньше вошедший в нее, служит ему образцом. Подвигаясь вперед в общественной жизни, мы начинаем подделываться под коллективные и безличные модели, при этом почти всегда бессознательныя, и, прежде чем говорить, думать и делать, как говорят, думают и делают все вообще,, мы начинаем говорить, думать и делать, как говорит, думает и делает тот или другой член нашей семьи, затем тот или другой из наших учителей или друзей, л в основе этого все вообще, как ни искать старательно, нельзя найти ничего, кроме некотораго числа их, которые, умножившись, слились в одно. Как этот факт ни прост и ни очевиден, многие забывают его и оспаривают творческую роль частной и индивидуальной инициативы в общественных делах и учреждениях,—^например, что язык и религия есть дело коллективности, и толпа без какого бы то ни было вожака создала греческий или санскритский язык, буддизм или христианство, и что, наконец, образования и изменения обществ объясняются не возбуждающим и заразительным влиянием на коллективность какого-нибудь избранного индивидуума, а, наоборот, подавляющим влиянием коллективности на взрослых людей и детей. Авторы подобных объяснений не замечают того, что, ссылаясь на какую-то коллективную силу, получившуюся от сходства между собой в известном отношении миллионов людей, они обходят самый трудный вопрос: как могЛо явиться это всеобщее сходство?
Ответить на него можно только продолжив анализ, как это делал я, до между-мозгового отношения между двумя умами, до отражения одного другим, и только тогда можно будет объяснить единодушие, сочувствие и единомыслие, которыя, явившись раз и продолжаясь затем по традиции и из подражания предкам, производят на индивидуума нластное, хотя не редко спасительное давление 1). Таким образом, социология должна исходить из этих отношений, как астрономия исходит из отношения между двумя взаимно-притягивающимся массами, в них должна искать она ключ к социальной тайне, формулу нескольких простых, но имеющих повсеместное приложение законов, которые помогут ей работать в хаосе истории и общественной жизни людей.
Считаю нужным заметить здесь, что понятая таким образом социология столько же отличается от прежних теорий, называвшихся ея именем, сколько современная астрономия отличается от астрономии гре- *)*) Не надо забывать, что входят в общественную жизнь уже в очень раннем возрасте, а ребенок, который вообще жадно ищет примеровь для подражания, будет находить их прежде всего в своей семье, а затем и вне ея.
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
17
ков, и биология с теорией клеточек от старой биологии *). Другими словами, она основывается на безчисленных действительных и элементарных сходствах и повторениях, которыми она, как первым результатом научной работы, заменила небольшое число неверных и неясных аналогий.
И если, благодаря этой замене, однообразная сторона общества оказалась более обширной и глубокой, не менее выиграла от этого и его дифференциальная сторона. Придется, без сомнения, отказаться впредь от тех искусственных различий, которые «философия истории» устанавливала между народами, как между действующими лицами одной и той же огромной комедии, в которой им предназначено сыграть каждому свою роль. Следовательно, нельзя больше осмысленно употреблять выражений, которыми так злоупотребляли раньше, гений народа или народностей—так же, как и гений языка или гений религии, в том смысле, в каком их употребляли еще Тѳн и Ренан. Этим коллективным гениям, этим метафизическим врожденностям, приписывали воображаемую, хотя очень неопределенную, оригинальность и некоторое будто бы неискоренимое предрасположение к известным грамматическим формам, религиозным понятиям и правительственным учреждениям, а, с другой стороны, предполагали в них непримиримую вражду против понятий и учреждений, существующих у них соперников. Семитический гений, например, считали абсолютно неспособным к многобожию, к аналитической системе современных языков и к представительному правлению; греческий гений—к монотеизму; китайский и японский гений— ко всем вообще европейским понятиям и учреждениям. Если факты противоречили этой онтологической теории, партизаны ее силою втискивали их в требуемые рамки и не обращали никакого внимания на те глубокия изменения, которые вносило за собой распространиѳ новой религии, языка или учреждения за пределы создавшаго их народа, несмотря на сопротивление гения других наций, который должен был бы быть для них непреодолимою преградой. Иногда, чтобы подделаться под эти факты, искажали несколько основную мысль и делали различие только между благородными, изобретательными расами, которые одне только имеют привилегию на открытия и на распространение их, и расами, рожденными для рабскаго и бессмысленного подражания языку, религии и понятиям, позаимствованным у первых. Кроме того, отрицали для этого победоносного прозелитизма одной цивилизации над другою и одного .народного гения над другим возможность переходить за известные пределы, как например, европеизировать Китай или Японию; но, что касается этой последней, факты показали противное, и, можно надеяться что то же самое случится и относительно Небесной Империи. *)*) Подобный взгляд на социологию почти противоположен взгляду эволюционистов и Дюркгейма: вместо того, чтобы объяснять все приложением, так называемаго, закона эволюции, заставляющаго всю совокупность явлений тождественно повторяться в известном порядке, т. е. вместо того, чтобы объяснять составные частей посредством целаго и меньшее посредством большаго, а объясняю сходства каждой совокупности накоплением мелких элементарных актов, т. е. объясняю целое его составными частями и большее посредством меньшаго.
18
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
Таким образом, приходится считаться с очевидностью и признать, что гений народа или нации—не господствующий фактор, стоящий выше индивидуальных гениев, которые будто бы его отброски и временные проявления, а всего только удобная надпись и анонимный синтез этих личных особенностей, которые одне действительно существуют и каждую минуту оказывают свое влияние и действие на безчисленные социальные явления, находясь в состоянии непрерывного брожения внутри каждаго общества, благодаря постоянным заимствованиям и плодотворному обмену с соседними обществами, так что коллективный и безличный гений есть функция, а не фактор безчисленных индивидуальных гениев, но будучи их фотографией, он не должен делаться их маской и прикрывать их собой. И живописность социальных фактов, способная остановить на себе внимание историка-художника, не потеряет ничего, когда сквозь эту фантасмагорию нескольких крупных исторических актеров, неясно обрисованных под именем Египта, Рима, Аѳин и т.- п., мы увидим рой активных индивидуальностей, из которых каждая sui generis и носит на себе свой особый отпечаток, позволяющий узнать ее и отличать от тысячи других.
Можно, следовательно, еще раз придти к заключению, что став на эту социологическую точку зрения, мы поступаем точно так, как поступали все другия науки, которые подвигались вперед, заменяя немногия ложные и неясные сходства и различия безчисленным множеством верных и точных, что представляет двойную выгоду как для художника, так и для ученаго, и главным образом для философа, который должен не только не отличаться от них, но даже синтезировать их обоих.
Позволяю себе сделать еще несколько замечаний. Пока не был открыт элементарный астрономический фактъ—притяжение по закону Ньютона, или, по крайней мере, движение по эллиптическим орбитам, существовало несколько разнородных астрономических наук: наука о луне или селенология, наука о солнце или гелиология и т. д., но не было астрономии,—Пока не подметили элементарный химический фактъ—сродство и постоянство состава, существовало несколько специальных химических наук: железа, свинца, меди и т. д., но не было химии. Пока не был открыт основной физический фактъ—волнообразное распространение моллекулярного движения, существовало несколько физических наук: оптика, акустика, термология и т. д., но не было физики. Физика сделалась физико-химией, наукой обо всей вообще неорганической природе, когда предусмотрели возможность объяснить все в ней посредством основных законов механики, когда думали, что открыли основной неорганический факт: сохранение энергии, сведение всех энергий к различным формам движения, механический эквивалент теплоты, электричества, света и т. д.—Наконец, прежде чем была открыта аналогия, существующая, с точки зрения воспроизведения, между животными и растениями, не было ни ботаники, ни зоологии, а было несколько ботанических и зоологических наук, нечто в роде гиппологии, кинологии и т. п. Но открытие упомянутых сходств только отчасти привело к единству эти разбросанные знания, эти membra disjecta буду¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
19
щей биологии. Биология зародилась, в действительности, только тогда, когда теория клеточки выяснила основной жизненный факт: отправление клеточки или гистологическаго элемента, и размножение, через яичко, т. е. такую же клеточку, что дало возможность сопоставить питание с оплодотворением.
Следовало бы таким же самым образом различные социальныя науки заменить наконец социологией. И, действительно, прежде чем появился зародыш социологии, уже существовало, по крайней мере в виде зачатков, несколько социальных наук: лингвистика, сравнительная миѳология, эстетика, мораль и политическая экономия,—последняя уже давно достигла довольно значительной степени развития. Социология, как таковая, предполагает существование элементарного социального факта, так что даже, прежде чем придти к открытию его, она уже мечтала о нем и воображала, что найдет его в форме одного из тех кажущихся повторений, которыми переполнена колыбель всякой науки, считая глубоко поучительной гипотезу, рассматривающую общество, как один большой организм, индивидуум или семью, как социальную клеточку, а всякую общественную деятельность, как отправление клеточки или целой ткани. Я, как и большинство других сопиологов, делал величайшия усилия, чтобы очистить зарождающуюся науку от этих засоряющих ее взглядов. Позволю себе сказать по этому поводу еще несколько слов.
Научное познание так ясно сознает необходимость опереться прежде всего на сходства и повторения, что, когда оно не имеет их под рукой, оно, как я уже сказал, создает воображаемыя, куда, вместе со многими другими, можно отнести и пресловутую метафору социального организма, которая только временно могла быть полезной. В начале всякой науки, как и литературы, аллегория играет огромную роль. В математике мы видим, что аллегорическия фантазии Пиеагора и Платона предшествовали основательным обобщениям Архимеда. Астрология и магия, как преддверие астрономии, и алхимия, как лепет будущей химии, были основаны скорее на постулате всемирной аллегории, чем всемирной аналогии. Оне допускали, например, нечто в роде предустановленной гармонии между положением некоторых планет и судьбами людей, между каким-нибудь искусственно произведенным действием и реальным явлением, между природою химическаго тела и звездою и планетой, имя которой оно носит и т. п. Не следует забывать, что римское право, делая первые шаги к будущей юриспруденции, часто имеет в своих acta legis символический характер. Вспомним мимоходом,—так как теология была для наших прадедов такою же наукой, как и юриспруденция,—и то, как первые теологи любили придавать воображаемый смысл библейским сказаниям, видя, например, в истории Якова предначертанную историю Христа или в Песне Песней символ любви христианской церкви к Богу. Теология, как наука, начинается только в средние века, как современная францусская литература начинается «Романом Розы». Но, как ни далеки эти идеи от идей св. Ѳомы Аквинскаго и позднейших теологов, оне нашли себе подражателя, уже в наше время, в символическом мисти¬
20
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
цизме монаха Гратри, видевшаго в солнечной системе символ общения души с богом, вокруг котораго она вращается, а в круге и эллипсе символ морали, вписанной гиероглифически в коническия сечения.
Я не хочу, конечно приравнивать к этим чудачествам те более или менее обоснованные и серьезные выводы, к которым пришли ненедавно Герберт Спенсер, идя по стопам Канта, и затем Рене Вормс, исходя из гипотезы общественного организма: я, даже критикуя их, не отрицаю за ними известного достоинства и временной пользы, но, обобщая сказанное раньше, я считаю себя вправе утверждать * теперь следующее: прогресс всякой науки состоит в замене внешних сходств и повторений, т. е. сравнений предмета этой науки с предметами других наук, внутренними сходствами и повторениями, т. е. сравнениями этого предмета с самим собою в его различных проявлениях и с различных точек зрения. Гипотезе общественного организма, расс матривающей народ, как гвоего рода животное или растение, соответствует гипотеза жизненного механизма, которая видит в животном и растениях живые машины. Но биология подвинулась вперед, благодаря не этому натянутому сравнению живого тела с механизмом, а сравнению между собой различных растений, различных животных и затем вообще всех органических тел вместе *). Так точно и социология сделала уже значительный шаг вперед, благодаря не сравнению общества с организмом, а сравнению между собой различных обществ и сопоставлению одного с другим развитий языка, права, религии и промышленности; но особенно, благодаря вниманию, обращенному на подражание одного человека другому, дающее аналитическое объяснение совокупности всех явлений.
Сделав все эти замечания, теперь можно уже перейти к изложению общих законов, управляющих подражательным повторением, и которые составляют для социологии то же, что законы привычки и наследственности составляют для биологии, законы притяжения для астрономии и законы волнообразного колебания для физики. Но я более или менее подробно разобрал этот вопрос в одном из моих предыдущих сочинений: «Законы подражания», к которому и позволяю себе отослать тех, кто интересуется этим. Однако, считаю нужным указать здесь на один невыясненный мною раньше пункт, а именно, на то, что в сущности все эти законы вытекают из одного общаго принципа: тенденции примера, поданного какой-пибудь социальной группе, распространяться в геометрической прогрессии, если эта группа остается однородной. В этой тенденции, впрочем, я не вижу ничего таинственнаго. Дело в сущности очень просто. Когда, например, в rpynnfc чув-
J) Подобным же образом и математика была подвинута вперед пиѳагоровыми сравнениями ее с другими науками, и, насколько эти сравнения были безплодны, настолько плодотворным оказалось сближение геометрии с алгеброй, сделанное Декартомъ; но полного расцвета достигла математика только после изобретения дифференциального и интегрального исчисления, когда найден был неразложимый математический элемент, безконечные повторения котораго объясняют все.
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
21
ствуется всеми потребность выразить новое понятие каким-нибудь новым словом, стоит только первому придумавшему подходящее выражение произнести его вслух, чтобы его сейчас же переняли его близкие, из которых каждый распространит его среди своих близкихъ—и так далее, пока вся группа не усвоит его, и оно не перейдет затем к соседним группам. Этим я не хочу сказать, что в этом выражении есть душа, в которой есть стремление распространяться; так и физик, который говорит, что звуковая волна стремится распространиться в воздухе, не приписывает этой простой форме внутреннюю силу и волю *). Это только своеобразный способ выражения, означающий в одном случае, что силы, приложенные к молекулам воздуха, нашли себе выход в этом волнообразном повторяющемся движении, и в другом случае, что специальная потребность индивидуумов какой-нибудь группы нашла себе удовлетворение в этом подражательном повторении, которое освобождает их природную лень (аналогичную материальной инерции) от труда изобретать, что нибудь собственными условиями. Но, как бы то. ни было, тенденция к геометрическому прогрессированию, о которой идет речь, вне всякаго сомнения; только чаще всего она встречает всевозможные препятствия к своему осуществлению, и довольно редко можно заметить ее с перваго взгляда в статистических диаграммах, относящихся к распространению в публике какого-нибудь новаго изобретения. В чем же состоят эти препятствия? Некоторые из них происходят от разницы в климатических и расовых условиях, но это не самые важныя: наибольшее препятствие распространению социального нововведения и его переходу в традиционный обычай встречается со стороны другого какого-нибудь нововведения, распространяющагося наравне с первым, при чем между ними, говоря языком физики, происходит интерференция. Действительно, каждый раз, когда кто-нибудь из нас колеблется между двумя выражениями, двумя идеями, двумя верованиями или двумя поступками, в нем происходит интерференция подражательных лучей, исходящих из двух часто совершенно различных светящихся точек, т. е. изобретателей или первых индивидуальных подражателей. Каким же образом в таком случае делается выбор? Что может влиять на него? Влияние это, как я показал в <Законах подражания», бывает двух родов: или логическое, или экстралогическое, при чем считаю нелишним прибавить, что и это последнее бывает в известном смысле логическим, так как, если плебей подражает патрицию, селянин горожанину, провинциал парижанину и т. д. (что я назвал подражательным водопадом сверху вниз по социальной лестнице), то, как ни слепо это подражание, оно основано все-таки на бессознательном доверии к тому, что кажется имеющим известный авторитет. То же самое можно сказать и относительно того, как примитивный человек предпочитает следовать примеру предков, чем лри-
*) Подобно тому и естествоиспытатель, говоря, что вид стремится распространиться в геометрической прогрессии, не думает при этом, что типическая форма сама по себе, независимо от влияния солнца, химическаго сродства ■ физических сил, обладает независимой энергией и волей.
22
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
меру чужого новатора, или как, наоборот, современный городской житель, убежденный почему то а priori, что все новое непременно лучше стараго, делает, так же слепо, как и первый, противоположный ему выбор. Тем не менее надо строго отличать мнение индивидуума, основанное на соображениях, не имеющих ничего общаго с самою природою сравниваемых идей, образцов или желаний, от того случаи когда он делает выбор в силу рассуждений относительно тех или других внутренних качеств двух идей или желаний, при чем, конечно, причины, повлиявшия на выбор, можно назвать логическими.
В следующей части мы снова встретимся с этими логическими и телеологическими поединками, составляющими элемент социального противопоставления или оппозиции, и тогда мы поговорим о них подробнее. Прибавим только, что интерференции подражательных лучей, как и интерференции звуковых или световых лучей, не всегда ведут к их взаимному уничтожению или ослаблению, но часто служат к их соединению, ускорению и усилению. Иногда даже, как мы это увидим в третьей части, посвященной социальным приспособлениям, столкновение и комбинации их в одном и том же мозгу служат часто поводом для возникновения новых общих понятий и идей.
Противоположения.
Теоретически наиболее важным является повторение явлений, с точки-жѳ зрения практическаго приложения наибольший интерес представляет собой их противоположение, но, хотя на него и обращали внимание, все-таки до сих пор, начиная от Аристотеля, его не умели выделить из кучи побочных элементов.
Здесь мы повторим сказанное выше, что прогресс науки состоял в том, чтобы заменить небольшое число поверхностных и грубых противоположений, с перваго взгляда бросающихся в глаза, безчисленными противоположениями, трудно уловимыми, но более тонкими и глубокими—и противоположения внешния по отношению к рассматриваемому предмету—противоположениями, лежащими внутри его, а также в том, чтобы уничтожить кажущияся диссимметрии и ассимметрии и подставить на их место много скрытых и более поучительных.
Рассмотрим противоположения в звездном небе. День и ночь, земля и небо считались сначала прямыми антитезами друг к другу, и на этом основывалась религиозная космогония, зачаток нарождающейся астрономии и геологии. Затем появились противоположения, более соответствующия действительности, но все еще плохо выясненные и поверхностныя—зенита и надира, являющияся только крайним выводом из антитезы верха и низа, четырех попарно противоположных стран света, зимы и лета, весны и осени, утра и вечера, полудня и полуночи, первой и последней четверти луны и т. д. В дальнейшем своем развитии наука удержала, правда, почти все эти противоположения, но уже не придавая им такой важности и такого значения, какия им приписывались раньше. Для дикарей восток не представляет собой, как для нас, только известное направление по отношению к линии, соединяющей наш глаз, и
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
23
полярную звезду: для них это место будущей блаженной жизни, вечное местопребывание душ и теней. Отсюда берет начало требуемое ритуалом расположение церквей и могил. У древних земледельцев существовало поверие, встречающееся еще и теперь нередко у наших крестьян, о хороших и дурных днях, о влиянии той или другой четверти луны на рост хлебов и деревьев и т. д.
Одни из этих противоположений, как я уже сказал, были сохранены наукой, но только, как чисто условные определения; другия же, как, например, противоположность между земным и небесным, луной и солнцем были отброшены и уступили место новым, более глубоким противопоставлениям. Сперва, открытие эллиптической, параболической или гиперболической формы звездных, планетных и кометных орбит, дало возможность заметить симметричное расположение половин этих кривых по обеим сторонам большой оси; затем, было замечено, что эллипсичность планет совершенно правильно и последовательно то уменьшается, то увеличивается по отношению к положению равновесия, и, наконец, была открыта всеобщая и глубокая астрономическая антитеза, служащая основанием всех остальных: равенство между испытываемым и производимым притяжением каждой массы, которая притягивается с тою же силою, с какою сама притягивает к себе. Это одно из лучших проявлений механическаго закона всеобщаго противоположения—закона равенства действия и противодействия.
Физика и химия, подобно астрономии, начали тоже с ложных противоположений. Четыре элемента древних физиков попарно противополагались друг другу: вода—огню и воздухъ—земле. Между некоторыми субстанциями предполагалась врожденная антипатия. Только с открытием более или менее противоположного характера кислот и оснований, и особенно положительного и отрицательного электричества, в науке появились более здравые понятия об истинной природе физических и химических противоположений. Понятие о полярности, сыгравшее такую важную роль в физико-химических теориях, представляло собой огромный шаг вперед, сравнительно с прежними взглядами, пока оно само не было в свою очередь объяснено новым понятием о волнообразных колебаниях, к теории которых скоро будет окончательно сведена прежняя теория полярности. Подобно тому, как свет, теплота и электричество являются сферическим или линейным распространением безконечно-малых и безконечно быстрых колебаний, химическия соединения могут быть, повидимому, объяснены гармоническим слиянием волн,—но это относится уже к области приспособлений. Даже притяжение часто объясняют толчками эфирных колебаний. Но, как бы то ни было, несомненно, что эллиптическое движение светил есть, хотя в безконечно-больших размерах, те же
колебания физических волн, движения молекул по сильно вытянутым эллипсам, и что, как там, так и здесь, мы имеем дело с ритмическим волнообразным движением. В общем, мы видим, что с прогрессом науки углублялось и расширялось поле ее противопоставлений, и что на место неясных качественных противоположений подставлялись точные и ритмическия количественные противоположения, из которых соткана мировая канва. Удивительная симметрия кристаллическихъ
24
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
форм, свойственных каждой химической субстанции, есть только графическое выражение ритмических противоположений составляющих ее безчисленных движений. В этой ритмичности внутренних движений, происходящих в телах, быть может, надо искать и окончательное объяснение закона Менделеева, показавшаго нам, как химическия тела образуют последовательные и периодически-повторяющияся гаммы, — клавиатуру, где местами недостает некоторых клавишей, которые мы от времени до времени находим одну за другой.
Но, открывая по мере своего развития новыя, более глубокия и более точные симметрии и противопоставления, физика обнаруживала в то же
время и новыя, более важныя, чем те, которые она знала прежде, несимметричности, гиесоразмерности и непротивоположения. Она показала, например, что, за исключением некоторых спутников в солнечной системе, нет планет, движущихся в направлении, противоположном общему движению. Усовершенствованные телескопы открыли диссимметрию в очертаниях почти всех небесных туманностей. У нас нет ни малейшаго основания предполагать симметрию между эволюцией и распадением солнечной системы, если только это распадение действительно происходит, или между последовательным образованием геологических наслоений какой-нибудь планеты и ее окончательным раздроблением, если придерживаться на этот счет взглядов Станислава Менье. Небо, усеянное звездами, представляет теперь, как и до существования астрономии, наиболее фантастичное и живописное зрелище, и даже теперь, когда уже достигнут большой прогресс в знакомстве с образующими все это силами, уравновешенными и симметрически противоположными, этот безпорядок еще более бросается в глаза. Какая астрономия могла бы думать теперь о существовании антихтопа (противоземли), где все было бы прямо противоположно тому, что мы видим на земле? Чем более мы знакомимся с географией нашей планеты, тем более поражает нас полнейшее отсутствие симметрии в очертании ее материков, и никто уже не поверит теперь в пятиугольную стынь Бошана. Даже в кристаллографии были открыты ыѳзамеченные раньше диссимметрии, имеющия, как показали работы Пастера, огромное значение.
От астрономии перейдем к биологии. В мире животном прежде всего были замечены грубые и только кажущияся противоположения: жизнь и сморть, молодость и старость и т. д., в которых уже с самых древних времен видели сходство между животными и растениями,— нечто в роде намека на общую биологию. Не могли, конечно, не заметить бросающейся в глаза, вследствие своей всеобщности, симметрии животных форм. Но вместе с тем было выдумано много противоположений, ничему не соответствующих и совершенно бессмысленных. Таким же образом, дикари и даже многие неграмотные люди у нас решительно противополагают чистых животных, т. е. тех, которых религия разрешает употреблять в пищу, нечистым, съедобные растения—ядовитым и полезных животных вредным. С субъективной точки зрения противоположение это совершенно верно, но с объективной, с какой инстинктивно смотрят на него темные люди, оно, несомненно, чистая фантазия. Медики долгое время смотрели на болезнь и здоровье, как на
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
25
два состояния, прямо противоположные друг другу, и думали, что причины болезни также прямо противоположны причинам здоровья. На этом заблуждении была основана гомеопатия. Прогресс физиологии уничтожил это подразделение, оставшееся теперь только в речи. Патологическое состояние есть только уклонение от нормального физиологическаго функционирования, но отнюдь не противоположно ему. На постепенное разрушение живого организма смотрели тоже, как на что-то противоположное и обратное его росту и развитию, на старость, как на возвращение к детству. Эта точка зрения могла быть окончательно уничтожена только после того, как эмбриология показала ряд последовательного развития форм, в котором, конечно, нет ничего аналогично-обратного фазам старческаго одряхления.
Уже долго после того, как была основана биология, многие физиологи все еще видели противоположение, отчасти искусственное, отчасти научное, между жизнью животного и ростом растения: в их глазах дыхание животного было прямо противоположно дыханию растений, и одно поглощало то, что производило другое. Сравнительная физиология в лице Клод Бернара и других показала поверхностность этого взгляда и существенное единство жизни в обоих царствах, различных, но не противоположных. Но, уничтожив эти ложные и неясные противопоставления между различными группами существ, отдельными существами—или свойствами одного и того же существа, прогресс знания пополнил пробел, открыв внутри тканей безчисленные и безконечномалыя, но действительно существующия противоположения: между окислением и раскислением каждой клеточки, между приобретением и затратою силы и т. д. И здесь наиболее основательные и плодотворныя противоположения являются более в форме ритма, чем в форме борьбы.
Но, в то же время были выяснены и новыя, более скрытые диссимметрии, как та, например, которая была установлена между функционированием обоих мозговых полушарий. И это не единственный случай, когда симметрия форм, существующая между органами, расположенными по обеим сторонам тела: правой и левой рукой, правым и левым глазом и т. д. скрывает, как оказалось, глубокую диссимметрию и несимметричность в отправляемых ими функциях. Кроме того, как я уже сказал выше, с прогрессом научных наблюдений должна была исчезнуть и старая теория о разрушении живых существ и животных типов, прямо противоположном йх эволюции. Это исчезновение симметрии между двумя периодами жизни: ее ростом и ее угасанием, имело огромное значение, показав, что жизнь не есть, так сказать, простая игра и перевес попеременно одной силы над другой, но непрерывное движение вперед, и, подтвердив таким образом идею прогресса, рассматривающую противопоставления явлений, их симметрию, ритм и борьбу, а равно и их повторения, как простые орудия прогресса, как его промежуточные стадии.
Почти все, сказанное выше, можно повторить и относительно социологии. Началась она миѳологией и в качестве таковой объяснила все, случающееся в истории, фантастическим единоборством и гигантскими
26
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
войнами между добрыми и злыми божествами, между богами света и богами тьмы, между героями и чудовищами. Метафизика не менее миѳологии злоупотребляла сражениями, придумав противоположения прямых и обратных рядов или между последовательным развитием человечества сперва в одном направлении, затем в другом, обратном по отношению к первому. Здесь Платон сходится во взглядах с индусскими философами. У Гегеля с его слишком смелыми обобщениями и группировкой народов под знаменами враждебных друг другу идей, или у Виктора Кузена с его воображаемой антитезой между безконечным Востоком и конечной Грецией можно также найти превосходные образчики старых социологических антиномий. Теперь все ѳто исчезло, как и пресловутое противоположение врожденной косности азиатов природному стремлению к прогрессу европейцев, блестяще опровергнутое современной европеизацией японцев.
Экономисты оказали социальной науке огромную услугу уже тем, что войну, служившую прежде единственным ключом к истории, заменили конкурренцией, тоже своего рода войной, но, во-первых, более мирной и скрытой, а, во-вторых, раздробленной на множество маленьких войн. Наконец, став на нашу точку зрения, придется на столкновение желаний и убеждений смотреть, как на основание того, что экономисты называют копкурренцией между производителями и между потребителями, и тогда, обобщив эту борьбу, распространив ее и на все другия формы общественной жизни, мы увидим, что истинный элемент социального противоположения надо искать в каждой отдельной общественной личности всякий раз, когда она колеблется, принять ли ей или отвергнуть тот или другой, предлагаемый ей, новый образец построения речи, постройки домов, образа мышления, направления в исскустве или устройства личной жизни. Это колебание, эта внутренняя борьба, повторяющаяся миллионы раз в миллионах экземпляров, и есть элементарное, безконечно-малое и безконечно-плодотворное противоположение в истории. Введение его произвело в социологии спокойную, но глубокую революцию.
В то же время, оставаясь на этой точке зрения, открыли много незамеченных раньше диссимметрий и несимметричностей, показавших, что даже в своей психологической форме социальное противоположение имеет только временное и условное значение. Я предложил, например, и почти все согласились со мной, разделять различные разряды социальных фактов на обратимые и необратимые, при чем оказалось, что наибольшее значение имеют эти последние, как, например, ряд научных или технических открытий. Было замечено также, что, благодаря присутствию этих безчисленных психологических противоположений, составляющих жизнь каждаго социального индивидуума, сильнее оттеняется его оригинальность и личный гений, которых нельзя ничему противопоставить, и для которых то, что называют гением народа, гением языка или гением религии, служит только более кратким, коллективным выражением. Было видно также, что игрою этих безконечномалых противоположений, о которых я только что говорил, поддерживается эстетическая сторона жизни, которую нельзя ничему противо¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
27
поставить, ни с чем сравнить. Но это только общий и очень неполный обзор предмета, который заслуживает более тщательного изучения, но до сих пор почти не подвергался ему.
Прежде всего постараемся хорошо выяснить себе значение этого слова: противоположение. В одной из моих предыдущих работ я предложил определение и указал различения, которые осмеливаюсь повторить теперь, но уже с той точки зрения, на которой мы теперь стоим. В обыденной речи противоположение совершенно напрасно употребляется в смысле наибольшей разницы. В действительности, оно представляет собой только совершенно особый род повторения и обозначает, что две совершенно сходные вещи способны уничтожить друг друга, благодаря именно своему сходству, так что противоположности должны всегда быть в двойственном числе, в паре, и их надо противопоставлять друг другу не как различные предметы или группы, sui generis с той или другой стороны, а также, и не как состояния одного и того же предмета или существа, но как тенденции и силы, так как, если противо поставляют друг другу какия-нибудь формЬи или предметы, то всегда имеют при этом в виду предполагаемую или действительную противоположность образовавших их сил. Отсюда мы уже видим необходимость уничтожить с самаго начала на ряду с ложными противопоставлениями и все миѳологическия и философския антитезы в истории, основанные на мнимых противоположностях природы двух народов или племен, двух форм правления, как, например, республики и монархии, востока и запада, двух религий, как, например, христианства и ислама, или двух семейств языков, как, например, семитических и индо-европейских. Контрасты эти оказываются случайно и отчасти верными, если смотреть на вещи с той стороны, что иногда более или менее временно оне отрицают и утверждают одну и ту же мысль, стремятся и удаляются по отношению к одной и той же цели, но они совершенно ложны, если считать эти проявления антипатии, как думали многие древние философы, безусловными и врожденными.
Таким образом, всякое истинное противоположение выражает отношение между двумя силами, двумя тенденциями, двумя направлениями. Но явления, в которых проявляются эти силы, могут быть двух родов: качественные или количественныя, т. е. состоящия из разнородных или однородных фаз. Ряд разнородных фаз представляет собой эволюцию, которую так или иначе можно считать обратимой, т. е. способной идти назад в прямо противоположном направлении. Так, например, если, получив спирт из куска дерева рядом химических реакций, невозможно, действуя в обратном направлении, снова получить дерево, то, во всяком случае, можно вообразить себе подобную операцию. На этом основана фантазия древних философов о видоизменениях человечества. Ряд однородных фаз представляет ту особаго рода эволюцию, которая называется увеличением иди уменьшением, ростом или сокращением, повышением или понижением. Не трудно заметить, как с развитием цивилизации и, соответствующим ему, развитием социальных наук все более и более обнаруживаются подобнаго рода противоположения, точные и измеримыя, в форме биржевых кур¬
28
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
сов или статистических диаграмм, изображающих посредством сети кривых линий рост и понижение какой-нибудь ценности, увеличение и уменьшение какого-нибудь рода преступности, самоубийств, смертности, рожаемости, браков и даже чувства ‘ предусмотрительности, измеряемаго при помощи отчетов сберегательных касс и страховых обществ.
Кроме указанных выше противоположностей по направлению (эволюция и контр-эволюция) и противоположностей по степени (увеличения и уменьшения, надо обратить внимание на одну, еще более важную, категорию противоположностей по знаку или, так называемых, диаметральных противоположностей. Хотя в математике эту последнюю категорию часто смешивают с предыдущими, употребляя плюс и минус, как для различия между положительны иг и отрицательным, так и для обозначения увеличения и уменьшения, но, тем не менее, очевидно, что усиление и ослабление одной и той же силы, не изменяющей своего направления, представляют собой противоположение совсем иного рода, чем противоположение двух сил, направленных по одной и той же прямой, но одна от 4 къВ, а другая от В к А. Таким же образом, нельзя смешивать противоположение между ростом доходов и их уменьшением с противоположением между доходом и равным ему по величине расходом, или разницу между большей или меньшей склонностью, наблюдаемой в обществе, к убийствам и преступлениям с антитезой между этой. склонностью и склонностью к благотворительности и благодеяниям. Чтобы дать сейчас же психологическое объяснение этих и многих других социальных контрастов, заметим, что разница между усилением и ослаблением нашей положительной веры в какую-нибудь религиозную, политическую или научную идею совсем не то, что разница между этой верою в идею и отрицанием той же идеи, и разница между увеличением и уменьшением нашего желания чего-нибудь или нашей любви к кому-нибудь совсем пе то, что переход от желания к отвращению и от любви к ненависти. Интересно обратить внимание на то, что эти субъективные величины: желание и вера бывают с двумя противоположными знаками: положительным и отрицательным, подобно объективным величинам, как, например, механическим силам, направленным по одной прямой, но в противоположных направлениях. Подобно тому, как пространство состоит из попарно противоположных направлений, наше сознание состоит из безчисленного множества желаний и отвращений, утверясдений и отрицаний относительно одних и тех же
предметов. Не будь этого, в мире ие было бы ни войн, ни разногласий, и трагизм судьбы был бы непонятен и невозможен.
Сделаем еще одно существенное замечание. Противоположения, какого бы рода они ни были, могут иметь место или в одном и том же существе: одной и той же клеточке, одном и том же организме, одном и том же сознании, или в двух различных существах: двух молекулах или массах, двух организмах, двух сознаниях. Необходимо различать эти два случая в виду других, не менее существенных разделений, как, например, состоящее в том, чтобы пе смешивать случая, когда дело идет о вещах, имеющих место одновременно, с случаем, когда оне следуют одна за другой. В первом случае про¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
29
исходит столкновение, борьба или равновесие, во втором — видоизменение или ритм. В первом случае всегда ослабевает или теряется сила, во втором этого нет. Когда какия бы то ни было противоположения имеют место между двумя различными существами, они могут быть, как одновременными, так и последовательными, когда же они относятся к одному и тому же существу, телу или сознанию, они могут быть одновременными только тогда, если они состоят в противоположности знаков, во всяком же другом случае они должны быть последовательными. Невозможно, например, чтобы скорость тела, движущагося в данном направлении, увеличивалась и уменьшалась в одно и то же время; но возможно, что на тело это действуют одновременно две силы, направленные в противоположные стороны, как бывает при состоянии равновесия. Таким же образом невозможно, чтобы любовь к кому-нибудь в одном и том же человеке одновременно усиливалась и ослабевала: это возможно только последовательно, но случается, что он любит и в то же время ненавидит одно и то же лицо, например, какую-нибудь женщину, что нередко можно встретить при драматических преступлениях. Невозможно также, чтобы религиозная вера какого-нибудь человека росла и падала одновременно: это может быть только последовательно; но возможно, что он будет носить в душе, чаще всего даже не подозревая этого, одновременно решительное утверждение и не менее решительное отрицание некоторых догматов,—христианскую веру и враящебные ей светские и политические предрассудки. Наконец, без сомнения, невозможно, чтобы одна и та же молекула проходила одновременно через прямо противоположныя химическия реакции, или чтобы один и тот же человек испытывал сразу два противоположных ряда ощущений, но нет ничего чаще, как видеть, что в системе астрономических или других тел, одно тело движется от афелия к перигелию в то время, как другое движется обратно от перигелия к афелию, или, что одно тело ускоряет свое движение, тогда как другое замедляетъ; нередко также можно видеть в обществе, как притязание на что-нибудь у одного растет в то время, как ослабевает у других, или как кто-нибудь, идя в одном направлении, получает ряд зрительных ощущений, обратный тому, который получает другой, идущий в противоположном направлении.
Нам понадобилось бы слишком много времени, чтобы рассмотреть вышеупомянутые противоположения каждое в отдельности, а потому мы постараемся ограничиться только некоторыми общими замечаниями. Вопервых, внешния противоположения, т. е. противоположения стремлений межеу многими существами или людьми, могут иметь место только тогда, когда есть уже или могут появиться внутренния противоположения между различными стремлениями одного и того же существа или человека. Это приложило ко всем родам противоположений, но особенно к противоположениям знака. Только потому, что каждый отдельный человек может развиваться в том или другом направлении, часто случается, что один народ или общество развивается в направлении, прямо обратном тому, в котором развивается другой народ или другое общество: один, например, от натурализма в искусстве к идеализму, другой—обратно, от идеализма к натурализму, одинъ—от аристокра¬
30
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
тическаго правления к республике, другой—от республики или демократическаго режима к аристократии, и т. д. Если есть народы и общественные классы, в которых религиозная вера растет в то время, как она слабеет в других, то только потому, что в сознании каждаго отдельного человека сила веры может увеличиваться или уменьшаться. Если, наконец, есть политическия партии и религиозные секты, требующия и утверждающия именно то, что отвергают и отрицают другия партии м другия секты, то это только потому, что в уме и сердце каждаго отдельного человека может таиться да и нетъл за и против относительно одной и той же идеи, одного и того же плана. Этим я, конечно, не отожествляю внешнюю борьбу с внутренней борьбой. В известном смысле оне даже несовместимы. В самом деле, только тогда, когда внутренняя борьба уже кончена, когда индивидуум, испытав на себе два противоположных влияния, уже сделал окончательный выбор и принял то или другое решение или мнение, когда, таким образом, он в самом себе заключил мир, только тогда становится возможной война между ним и другими индивидуумами, принявшими противоположное решение. Но и этого еще недостаточно, чтобы вспыхнула война. Необходимо еще, чтобы этот индивидуум знал, что другие сделали выбор, противоположный тому, который сделал он. Без этого нельзя было бы заметить внешняго противоположения одновременных или последовательных противоположностей, как если бы его не существовало вовсе, и оно нисколько не носило бы на себе характера внешней борьбы, без котораго оно не имеет никакого значения. Чтобы могла вспыхнуть война или борьба религиозных партий, необходимо, чтобы каждый верующий знал, что принадлежащие к другому вероисповеданию отрицают именно то, что утверждает он, и чтобы отрицание это, не принятое им из подражания, а, напротив того, окончательно отвергнутое, было поставлено в его сознании, как контраст, рядом с его собственным утверждением и усиливало бы таким образом интенсивность этого последняго. Чтобы велась борьба между двумя общественными классами, необходимо, чтобы каждый член одного из них знал стремления другого и понимал бы, что они находятся в противоречии с его собственными стремлениями. Чтобы могла иметь место конкурренция, как, например, между двумя покупателями одного и того же дома, необходимо, чтобы каждый из них знал, что другой противится осуществлению его желания купить этот дом, что еще более усиливает это желание. Без этого условия конкурренция сама по себе была бы безплодна и экономисты совершенно напрасно не делают различия между случаем, когда конкурренты сознают свою конкурренцию, и случаем, когда этого нет, и не изучают изменений силы этого сознания, безчисленных переходных ступеней между ним и конкурренцией, вполне бессознательной.
Вот почему я был прав, говоря, что элемент социального противоположения надо искать, не как это может показаться на первый взгляд, в отношении между собой двух индивидумов, противоречащих друг другу или борющихся один с другим, но в логической и телеологической борьбе, в столкновении тез и антитез, желаний и нежеланий, полем действия для которых является сознание общественного ин¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
3]
дивидуума. Могут, конечно, спросить меня: чем же просто телеологическое противоположение отличается от противоположения социальнаго? Отличается оно своею причиною и, особенно, своими последствиями. Какой нибудь путник, например, испытывает два ощущения, повидимому противоречащия друг другу, и колеблется между двумя чувственными суждениями, из которых одно говорит ему, что пятно, которое он видит вдали, есть озеро, другое же наоборот, утверждает противное, — вот, противоположение, происхождение котораго чисто психологическое, что, впрочем, случается очень редко. Можно утверждать, не рискуя впасть в ошибку, что все сомнения и колебания, которые испытывает какой-нибудь человек, живущий в совершенном одиночестве и происходящий из какого-нибудь очень дикаго племени, обязаны своим происхождением или столкновению в его уме двух примеров, которым он еще раньше решил следовать, или же столкновению такого примера с новым ощущением. Когда я пишу, я колеблюсь часто между выбором того или другого однозначущаго выражения, из которых каждое кажется более подходящим, чем другое, к данным условиям. Это значит, что во мне встретились два подражательных луча, т. е. два ряда людей,, которые, исходя от перваго изобретателя одного выражения и перваго изобретателя другого, сошлись на мне, так как я научился каждому из этих выражений у какого-нибудь лица, которое научилось ему у другого, и так далее до перваго, кто произнес его. Это я называю подражательным лучем. Совокупность всех таких лучей, исходящих от одного какого-нибудь изобретателя, инициатора или новатора, пример котораго получил распространение, я называю подражательным лучеиспусканием. Социальная жизнь слагается из перекрещивания и сплетения подобных лучей, между которыми происходят безчисленные интерференции. Приведем еще некоторые примеры. Я сужу кого нибудь и колеблюсь между мнением, основанным на приговорах, произнесенных сообразно с тем, как учил какой-нибудь автор, Маркадэ или Демольб, и противоположным мнением, опирающимся на ряд других приговоров, сообразно с каким-нибудь другим комментатором, — при этом опять происходит интерференция двух подражательных лучей. Тоже самое происходит, когда я колеблюсь между выбором газа или электричества для освещения своего дома. Но когда крестьянский мальчик смотрит на заход солнца и не знает, верить ли ему словам своего учителя, который уверяет его, что это происходит вследствие вращения земли, а не солнца, или собственным глазам, которые ему говорят противное, в этом случае есть только один подражательный луч, связывающий его при посредстве его учителя с Галилеем, однако и этого достаточно, чтобы его колебание, его внутреннее и индивидуальное противоположение было социально по своей причине.
Но главное различие между просто-индивидуальным противоположением и индивидуальным противоположением, составляющим элемент социального протипоположения, лежит в их следствиях. Иногда колебания индивидуума остаются замкнутыми в нем самом, не распространяются и не стремятся распространиться путем подражания на его ближних,—в этом случае явление остается чисто индивидуальным. Но
32
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
чаще всего даже сомнение бывает почти так же заразительно, как и вера, и кто-нибудь, ставши скептиком, даже если бы он находился в среде самых горячих фанатиков, не замедлит сделаться центром скептицизма, распространившагося вокруг него; и возможно ли отрицать после этого социальный характер внутренней борьбы, происходящей во всяком индивидууме каждой. группы?
Но рассмотрим вопрос еще с более общей точки зрения. Когда индивидуум начинает сознавать противоречие, существующее между одним из его понятий, намерений, привычек или идей—в деле веры, построения фраз, выбора оружия, технических приемов и т. д.—и понятием, намерением, привычкой или идеей другого человека или многих людей, тогда происходит одно из трех: или он вполне поддается влиянию другого и сразу отказывается от своего собственного способа мыслить и действовать,—в этом случае внутренней борьбы не происходит вовсе и победа дается без сражения; или он только на половину испытывает на себе это влияние:—этот случай мы рассматривали раньше,—и тогда последствием столкновения является уменьшение его собственной силы, более или менее стесненной и парализованной; или же, наконец, он вступает в борьбу против чужих привычек и идей, против враждебных ему убеждений и желаний и еще с большей энергией настаивает на том, чего он хотел и что утверждал прежде.
Но, в этом последнем случае, когда он напрягает всю силу своего убеждения и своей страсти, чтобы не поддаться примеру другого, в нем самом происходит внутренняя борьба, волнение,—правда, не то, что было раньше, и настолько же укрепляющее, насколько прежнее было ослабляющим, которое, в свою очередь, способно заражать собою других и еще тем более, что оно представляет собой не ослабление, а, напротив того, крайнее напряжение индивидуальных сил. В этом кроется причина распадения общества на отдельные партии. Всякая новая партия составляется из группы людей, принявших, один за другим и один по примеру другого, мысль или решение, противоположные тем, которые царили до тех пор в их среде, и сторонниками которых были они сами. С другой стороны, это новое учение, делаясь, по мере своего распространения, более требовательным и более нетерпимым, вызывает против себя коалицию всех тех, кто, оставаясь верным традиции, придерживается прямо-противоположных взглядов, и таким образом происходит столкновение двух фанатизмов.
Итак, индивидуальное сопоставление противоположных положений, как мы видим, становится социальным, только благодаря своему распространению путем подражания. Если бы дело обстояло иначе, мы не нашли бы ничего социального в таких фактах, как, например, соперничество двух языков: францусскаго и немецкаго, или францусскаго и английскаго на их взаимных границах, в Бельгии, Швейцарии и на Нормандских островах, или соперничество двух, встретившихся в одном месте, религий. Один из этих языков или одна из этих религий берет верх над своим соперником после борьбы, происходящей не столько между отдельными индивидуумами, сколько между двумя, враждебными друг другу, наречиями или верованиями в душе и сознании каж¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
33
даго. Это слияние лингвистических и религиозных течений представляет собой одно из наиболее интересных социальных явлений. Но хотя, как было показано выше, все исходит путем обобществления от психологических противоположений, тем не менее необходимо не смешивать этих двух форм, в которых противоположение является нам: одну, при которой происхоит в одном и том же индивидууме борьба двух сопоставленных положений, и другую, при которой индивидуум выбирает окончательно одно из них, хотя они оба продолжают оставаться сопоставленными в его сознании, и когда борьба, следовательно, возможна только между ним и другими людьми. Могут спросить по этому поводу, и я сам уже давно предлагал себе этот вопрос: что хуже для общества, быть ли разделенному на партии и секты, борющияся друг с другом во имя противоположных учений и программ, на народы, воюющие между собой, или же состоять из индивудуумов, находящихся в мире друг с другом, но в безпрестанной борьбе Каждый с самим собою отдаваясь в жертву скептицизму, нерешительности и отчаяния? Следует ли предпочесть этот внешний мир, скрывающий безпрестанную и глухую борьбу душ, враждующих с самими собой, или же самые разрушительные войны, не исключая даже религиозных. Ну, а кровавые погромы революций вредны ли они или скорее желательны? Если бы нам предстоял выбор только между этими двумя решениями, мы должны были бы общественный вопрос признать почти неразрешимым. Но, повидимому, дело именно так обстоит. Люди прекращают на время резню на бранном поле, борьбу на почве промышленной конкурренции или политических вожделений только затем, чтобы отдать свою душу в жертву тоске, нерешимости, отчаянию и колебаниям между темъ/ чему учит священник, и тем, что говорит доктор, между старыми максимами установленной морали и еще неформулированной моралью, отвечающей практическим запросам жизни. А с другой стороны, когда люди разрешают наконец свои внутренния недоразумения и колебания между противоположными учениями и законами, они сейчас же разбиваются на два лагеря, сообразно со сделанным выбором, и затевают войну. Такая печальная дилемма,—выбор между внешней войной и внутренней борьбой, является неисправимым мечтателям, ,к которым принадлежу и я, рассуждающим о вечном мире.
К счастию, действительность не так печальна и не так сильно заставляет отчаяваться. Наблюдение показывает, что всякая борьба, как внешняя, так и внутренняя, всегда приводит к решительной победе одной из сторон или к мирному договору. Относительно внутре нней борьбы, в каком бы виде она ни являлась: как сомнение, нерешительность, тоска или отчаяние, это находится вне всякаго сомнения: борьба здесь является всегда, как исключительный и временный кризис, и никто не станет смотреть на нее, как на нормальное состояние, которое следует предпочесть спокойной и мирной работе при установившихся взглядах и твердой решимости. Но разве относительно внешней борьбы, борьбы между различными людьми, дело обстоит иначе? История, если ее разобрать, как следует, показывает, что война постоянно развивается в известном направлении, судя по которому, проследив его че¬
34
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
рез все изгибы и сплетения истории, но трудно предсказать, что война будет повторяться все реже и реже и, наконец, исчезнет совсем.
fl, действительно, благодаря подражательности, постоянно расширяющей социальное поле, явления общественной жизни, а в том числе и война, охватывают все большее и большее пространство. От безконечного множества мелких, шо очень обостренных войн между небольшими кланами, был сделан переход к гораздо меньшему числу больших, но менее ожесточенных войн между небольшими городами, затем между целыми областями, затем между отдельными народностями, и, наконец, пришли к эпохе очень редких, грандиозных, но лишенных прежней жестокости, столкновений между национальными колоссами, которых сама их величина делает миролюбивыми.
Здесь я позволю себе остановиться, чтобы заметить, что этим переходом от меньшаго к большему, от очень многочисленного к очень редкому, эволюция войны и, вообще, всякаго социального явления противоречит, повидимому, изложенной мною выше, эволюции наук. Но, в действительности, она только подтверждает ее. Именно потому, что в мире фактов все идет от меньшаго к большему, в мире людей, являющемся зеркалом для перваго, все идет, наоборот, от большаго к меньшему, чтобы путем усовершенствования анализа придти в конце концов к элементарным, действительно объясняющим фактам.
Бозвратимся к прежнему. С каждой новой стадией своего развития и своего расширения, которые делают ее более спокойной, война, в общем, уменьшается и, во всяком случае, приближается к своѳиу окончательному исчезновению. Всякое увеличение государств, племен, городов, королевств, империй или соединенных союзов влечет за собой прекращение войн в известной, все более и более расширяющейся области. До сих пор на земле всегда были местности, очень часто довольно небольшия, как, например, какая-нибудь долина, заключенная между двумя цепями гор, большой остров, более или менее отдельная часть континента или побережье внутренняго моря, на которых долго смотрели, как на своего рода особый мирок, и, когда рядом завоеваний удавалось воцарить в нем мир, подчинив все отдельные местности его одной общей власти, то казалось, что этим сделан шаг вперед, приближающий нас к нашей конечной, всегда преследуемой цели—всеобщему миру на земле. Подобные моменты временного успокоения случались и в царстве фараонов, и в Китайской Империи, и в Перу, и на островах Товарищества, и в Римской Империи, но к несчастию, едва успевал мелькнуть впереди желанный конец, как оказывалось, что земля гораздо обширнее, чем это думали раньше, завязывались новые взаимные отношения, переходившия скоро во враждебныя, с сильными соседями, существования которых раньше даже не подозревали, которых надо было снова покорять, или покориться им, чтобы окончательно водворить мир на земле. Продолжение войн служит, в общем, постепенному расширению области мира. Но расширение это не может продолжаться безконечно, желанный призрак не может вечно оставаться недосягаемым, так как земной шар имеет свои пределы, которые нам уже давно известны. Пашу эпоху особенно характеризует и, в известном смысле, резко отличаетъ
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
35
ее от прошлых времен, хотя законы истории одинаково прилагаются к ней, как к предшествующим временам то обстоятельство, что теперь впѳрвые международная политика больших цивилизованных государств стала заниматься не только, как это было прежде, одною иди двумя частями света, но всей поверхностью земного шара, и таким образом начала выясняться, наконец, конечная цель эволюции, перспектива столь блестящая, что о ней прежде не осмеливались даже думать,—цель, бесс порно, трудно достижимая, но вполне возможная, нисколько не обманчивая, и от которой, если к ней уже начали приближаться, невозможно потом отступать назад. Насадив мир в пределах одной какой-нибудь реки, каковы, например, Нил или Амур, пли на побережье маленькаго моря,—цивилизация была сначала, как показал Лев Мечников, речной, потом средиземной; она становится теперь океанической, т. е. «мировой», и, так как для нея эпоха кризисов, связанных с ростом, уже прошла, может начаться теперь ее великий расцвет. Впрочем, и помимо теорий Мечникова, все это объясняется превосходно распространением волны подражания.
Несомненно, что, даже когда войны прекратятся, борьба между людьми будет еще продолжаться. Останутся другия формы ея, как, например, конкурренция. Но к конкуррѳнции, как социальному противоположению, уже не политическаго, а экономическаго характера, можно приложить все, что было сказано выше. Подобно войне, конкурренция переходит от меньшаго к большему, от очень многочисленного к очень малочисленному. С самаго начала она являлась в виде трех родов: конкурренции между производителями одного и того же продукта, конкурренции между потребителями и конкурренции иежду производителем и потребителем, продавцом и покупателем одного и того же товара, так как, если бы дело шло относительно различных товаров, не было бы никакого противоположения желаний и даже, наоборот, было бы скорей взаимоприспособление, если бы товары годились для обмена. Но прежде всего, касаясь здесь вопроса весьма щекотливаго, который возможно рассматривать теперь только с одной специальной точки зрения, отбросим всякое предвзятое мнение и, сделаем несколько замечаний, истина которых вне всякаго сомнения. Слово конкурренция несколько двусмысленно и означает то борьбу, то соревнование, то оба вместе. Вот почему не прекращается спор между теми, кто по справедливости осуждает ее, видя в ней только ее отрицательную сторону, и теми, кто не менее справедливо хвалит ее за вызванные ею изобретения и нововведения, видя в ней только ее положительную сторону,—сторону приспособления. Здесь мы будем рассматривать ее только с ее отрицательной стороны,—противоположений. Интересам отдельных потребителей или производителей одного и того же продукта, ни интересам одних, встретившимся с интересами других, нисколько не свойственно побивать друг друга или вступать в борьбу между собой. Производитель и потребитель всегда согласны между собою в том смысле, что один хочет продать то, что другой хочет купить, и, если не всегда по одной и той же цене, то, во всяком случае, есть одна цена, на которой они сойдутся, и которая положит конец их спорам. Интересы производителей тоже не противоречат друг другу, пока каждый из них имеет определенное число,
36
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ
которое нельзя ежеминутно увеличивать, своих клиентов и своих товаров. Они начинают становиться во враждебные отношения один к другому только по мере того, как, с расширением средств производства, каждый из них стремится производить больше прежняго и перетянуть на свою сторону доходы другого. Несомненно, что, так как цивилизация влечет за собой безпрестанное увеличение производительных сил, борьба эта между производителями неизбежна и должна делаться все более и более острой. Что же касается интересов потребителей, то они чаще всего только помогают друг другу, особенно тогда, когда спрос не превышает слишком сильно предложения, так как, чем более распространен продукт, тем дешевле могут продавать его. Интересы потребителей сталкиваются в действительности только в тех случаях, когда есть меньше экземпляров требуемой вещи, чем число слросов на нее, и когда число этих экземпляров нельзя увеличивать так же быстро, как, благодаря моде, увеличивается число жёланий приобрести эту вещь.
После всего вышесказанного вернемся к нашему положению и покажем, что каждый из отмеченных здесь трех родов конкурренции подходит под указанный выше закон. На первобытных маленьких рынках торги между продавцом и покупателем повторялись безпрестанно и безконечное число разъ; мало-по малу они начали прекращаться и заменяться теми крупными торгами, которые происходят в городских думах при установлении таксы на хлеб, мясо или другие продукты; эти последние, в свою очередь, уступают место еще более крупным торгам в палате депутатов или совете министров при выработке законов, имеющих целью служить посредством увеличения или уменьшения некоторых пошлин интересам местных производителей или потребителей. Кооперативные общества, в которых потребитель является в то же время и продавцом, были вызваны потребностью прекратить указанный род конкурренции, и теперь они развиваются подобно тому, как развивалась она. Между покупателями конкурренции также все более и более расширяется: на первобытных маленьких рынках число желающих купить какой-нибудь мешок зерна или голову скота было очень ограничено 1). Эти торги в небольших размерах, но в ограниченном количестве, приводившие или к взаимному согласию между покупателями, или чаще всего к образованию небольших местных обществ приобретения, когда рынки стали делаться все обширнее и реже, уступили место торгам все в более и более широких размерах, которые, в свою очередь, также приводят то к крупным союзам, каковы, например, синдикаты хлебопромышленников, то к более обширным обществам приобретения, как, например, известные гигантские трасты и картели.
Теперь перейдем к конкурренции, наиболее изученной и, в дей¬
1) Теперь в самой маленькой деревушке Крыма или Америки нет мешка хлеба, на который не было бы массы конкурентов не только, как прежде, из соседей, но из торговцев почти всех национальностей. Такимжѳ образом, нет теперь в самом глухом старинном замке редкости, на которую не нашлось бы массы покупателей, не только среди соседей или соотечественников, во из американских и других богачей.
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
37
ствительности, наиболее интенсивной, так как наиболее сознательной,— конкурренции между производителями. В начале она состояла в соперничестве между безчисленными мелкими торговцами, оспаривавшими один У другого небольшие рынки, стоявшие по соседству друг с другом или даже на одном и том же месте; но по мере того, как эти последние, црорвав разделявшие их барьеры, свиваются в более обширные и менее многочисленные рынки, маленькия соседния лавки сливаются также то добровольно, то силою в небольшое число болыпихъмагазинов и фабрик, организующих производительный труд, который некогда тоже соперничал сам с собою. Соперничество этих фабрик, в свою очередь, при постепенном увеличении рынков, стремящихся слиться в одип, приведет к образованию нескольких промышленных и торговых гигантов, и т. д. вплоть до водворения полного согласия.
В общем конкурренция распространяется расширяющимися концентрическими кругами в силу такого же расширения ассоциаций или монополии, которая также представляет собой одно из решений вопроса войны. Но первый из этих вопросов гораздо лучше разрешаеся путем ассоциации индивидуумов, как второй союзной конфедерацией народностей. Кроме того, сама монополия при расширении смягчается, и, если бы в некоторых отраслях производства она сделалась всемирной, чего по совершенно ошибочному как я думаю, мнению Леруа-Болье *) никогда нельзя будет достигнуть, то весьма возможно, что в некоторых случаях она была бы более опасной, чем состояние ожесточенной конкурренции, место которой она заняла бы.
Конкуренция приводит к монополизации, по крайней мере частичной и относительной, или к ассоциации конкуррентов, как война приводит в порабощению побежденного или к заключению выгодного перемирия с ним, что в обоих случаях равняется водворению мира, также, по крайней мере, частичного и относительнаго. Такую роль сыграл рост государств завоевателей. Современные крупные государства, заняв место средневековых уделов, воцарили на земле мир, правда, очень неполный и пока еще очень непродолжительный, но протяжение и продолжительность котораго все-таки увеличиваются не меньше, чем грандиозные вооружения современных армий. Отрицать тот факт, что конкурренция приводитъ
') Монополия почти всегда бывает только частной и относительной. JIepyà-Болъе, без сомнения прав, говоря, что конкурренция никогда не приводит к абсолютной и полной монополии, что на первый взгляд вполне подтверждается приведенными им примерами больших магазинов, как BonMarché, которые, вытеснив конкурренцию мелких лавок, столкнули*.. с другими большими магазинами, как Louvre, Samaritaine и др. Но в действительности в извгъстном районе и в известной мере каждый из этих > колоссов торговли монополизировал себе область, которую иначе оспаривали друг у друга тысячи мелких магазинов, и имеет своих специальных клиентов, которые по особым соображениям или из моды обращаются исключительно к нему. Чаще всего это случается, благодаря мнению, что какой нибудь определенный товар в нем лучше, чем в других. В действительности, эта, так называемая конкурренция больших магазинов, не говоря уже о легких и частых соглашениях между ними, имеет тенденцию превратиться в простое разделение труда или, вернее, в разделение частных монополий, которые они распределили и мало-по-малу продолжают распределять между собой.
38
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
к монополии или к ассоциации, думая таким образом защитить ее от ея противников, значило-6ы, наоборот, отвергать единственное оправдание, какое только можно привести в ее пользу,—все равно, как думая защитить милитаризм от направленных против него обвинений, стараться доказать, что война с одержанием победы не приводит к водворению мира. Правда, война допускает мир только затем, чтобы возобновиться еще в более высокой степени, как и конкурренция прекращается в ассоциациях только затем, чтобы возобновиться в форме соперничества между этими ассоциациями, корпорациями и синдикатами, и так далее, но, в конце концов, таким образом придут к гигантским ассоциациям, которыя, при невозможности расти дальше, будут принуждены слиться совершенно и окончательно.
Есть еще третья форма социальной борьбы: спор. Она входит, правда и в обе предыдущия, по, если война и конкурренция и представляют собою споры, то, во всяком случае, первая—спор с помощью смертоносных орудий, и вторая—с помощью разорительных подвохов. Теперь-жѳ мы намерены коснуться спора исключительно на словах. Он, подобно вышеописанным видам борьбы, когда развивается,—так как бывают частные споры, которые, к счастью, прекращаются на месте и не идут дальше,—то развивается именно по изложенным законам, хотя явление это менее заметно. Только когда уже окончен спор, происходящий в уме между двумя противоположными идеями, становится возможным словесный спор между людьми, пришедшими к различным заключениям. Таким же образом, словесный, письменный или печатный спор между все более и более обширными группами людей может начаться только тогда, когда в каждой из них он уже закончился временным и относительным соглашением и своего рода единомыслием, и тогда, раздробленный сначала среди множества маленьких партий, кланов, церквей, собраний и школ, спорящих друг с другом, он сосредотачивается, наконец, после продолжительной полемики, в очень небольшом числе крупных партий, религий, парламентских групп и крупных философских и артистических школ, между. которыми происходят только решительные битвы. Таким путем на западе мало-помалу распространился католицизм. В течение двух или трех первых веков существования католической церкви происходили безчисленные споры, иногда даже кровавые, между приходами каждой местной церкви, которые, в конце концов, мирились на каком-нибудь собственном символе веры, а этот, в свою очередь, расходясь е некоторых пунктах с символами соседних церквей, вызывал иовые споры и новые соглашения целых провинций, прекращавших, наконец, свои споры на лоне национальных церквей, боровшихся с церквами соседних народов, и так далее. Политическое единство старой Франции во время монархии образовалось таким же путем, и им же намерено идти, повидимому, ролитическое объединение, в демократическом смысле, новой республики, Не иначе установилось и то, что я охотно назвал бы лингвистическим единомыслием, т. е. единство народного языка, как результат борьбы, между диалектами, наречиями и провинциадизмами, не поддающимися правилам литературного языка. Подобным-жѳ образом установилось уже
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
39
с давних пор и юридическое единство, сменив безчисленные местные обычаи и местные порядки, уступившие место обычаям, распространившимся по всей стране и замененные, наконец, одним общим законодательством. To же самое можно сказать и относительно согласия в науке, к которому мадо-по-малу пришли ученые и их школы после ряда утихнувших споров.
Особенное внимание приходится обратить на один специальный вид спора: судебные процессы. Как ни странно это на первый взгляд, но процессы также расширяются и вместе с ростом все более и более смягчаются. Во-первых, известно, что у примитивных народов тяжба не отличалась от частных войн и за отсутствием судебной инстанции решалась по большей части дракою между тяжущимися сторонами. Процессы были своего рода поединками и войнами в зачаточном состоянии, и обратно, войны были и остаются еще процессами между нациями, достигнув своего естественного развития, благодаря отсутствию общенациональной судебной власти. Таким образом, если сравнить тяжбы в современных судах с тяжбами в средние века, когда тяжущияся стороны являлись вооруженными бойцами, и с тяжбами германцев, то можно будет убедиться, что воинственный задор в них не переставал охлаждаться, и я прибавлю, что охлаждался он благодаря их расширению. В самом деле, можно сказать, что правовые вопросы стали более широкими по мере того, как местные обычаи уступили место обычаям целых областей и впоследствии государственным законодательствам: на каждой новой ступени * юридическаго объединения всякая форма процесса, т. е. всякое затруднение с точки зрения юриспруденции, дающее возможность иметь диаметрально противоположные мнения, принимает все более и более общий характер. Но, ведь, только путем такого обобщения всякий вид судебного препирательства может достигнуть своего конечного предела, которым является приговор высшей судебной инстанции, уничтожающей иало-по-малу самый источник подобного рода процессов, как мы это видели еще в XVIII столетии.
Быть может, однако, мне сделают возражение, что с развитием цивилизации народ все более и более становится охотником до споров, а публичные споры, полемика в печати и прения в парламенте не только не устраняют частных пререканий, но даже дают им еще новую и обильную пищу. Возражение это не трудно опровергнуть. Дикари и варвары спорят мало—и это к счастью, так как большинство их споров переходит в ссоры и драки—только потому, что они почти не мыслят и не разговаривают. Надо поражаться, как при таком безконечно малом количестве их понятий они находят так часто повод в столкновениям, и по истине изумительно видеть такую сильную склонность к сутяжеству в людях, у которых так мало различных интересов. Напротив того, чему следовадо бы радоваться, и на что почти не обращают внимания, так это то, что в наших цивилизованных городах, несмотря на обилие идей, приобретаемых нами из книг и разговоров, ведется, в общем, так мало споров, и споры так мало оживлены. Легко придти в изумление и восторг при виде того, как люди так много думают и говорят и так мало противо-
40
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
речат друг другу, так много ведут дел и так мало судятся между собою, подобно тому, как на наших улицах, столь оживленных и многолюдных, так мало, сравнительно, случается несчастий от экипажей, или, как при современном усложнении международных отношений, так редко вспыхивают войны. Что же приводит нас к соглашению относительно столь многих пунктов?—Это три великия вещи, выработанныя вековыми спорами: религия, юриспруденция и наука. Заметим также, что в цивилизованных странах гораздо более важную роль играют публичные споры, чем частные, которые даже менее интересны и менее оживлены, а в диких странах как раз наоборот. Прения в наших парламентах становятся все более и более горячими, тогда как частные споры в ресторанах делаются все более и более спокойными.
Таким образом, противоположение, как борьба, в его трех главнейших формах: войны, конкурренции и спора, в наших обществах, является нам, как подчиняющееся тому же самому закону развития постепенно возрастающаго успокоения, чередующагося с возобновлением разногласий в более широком и централизованном виде, вплоть до окончательнаго, хотя бы и относительнаго, соглашения. Отсюда можно заключить, —и мы имели много оснований предвидеть это.—что противоположение в мире социальном, как и в мире животном и неорганическом, играет только роль переходной ступени, которой суждено постепенно исчезать и уничтожаться, благодаря своему собственному росту, являющемуся таким образом стремлением к своему собственному разрушению. Теперь можно опять, но с большею ясностью и более подробно, выяснить истинное взаимное отношение тех трех сторон научно-мировой жизни, которые я назвал повторением, противопоставлением и приспособлением явлений. Две последния проистекают из первой, и вторая служит обыкновенно, хотя не всегда, серединой между первой и третьей. Физическия силы интерферируются или же, слагаясь вместе, приспособляются одна к другой, именно потому, что оне распространяются или стремятся распространиться в геометрической прогрессии путем волнообразного повторения, и их взаимно-ослабляющия интерференции служат, повидимому, только подготовлением к их взаимно-усиливающим интерференциям, т. е. к их комбинациям и соединениям. Именно потому, что живые существа стремятся распространяться в геометрической прогрессии путем наследственного повторения своих индивидуальных экземпляров, они встречаются и интерферируют то в плодотворных и удачных скрещиваниях, то в борьбе за существование, так хорошо изученной дарвинистами, усмотревшими жизненную интерференцию только с ее смертоносной стороны, в которой ни видели, очевидно преувеличивая, единственный и главный путь к созданию новых видов, т. ѳ. новому более совершенному приспособлению старых. Таким же точно образом, потому, что какие бы то нибыло социальные факты: догмат, выражение, научный закон, трактат, молитва, технический прием и т. д., стремятся распространиться в геометрической прогрессии путем подражательного повторения; они тоже удачно или неудачно интерферируют между собою, т. е. или встречаются своими противоположными сторонами, вызывая таким образомъ
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
41
логические и телеологические поединки в одном и том же уме, служащие первым зародышем социальных противоположений: войн, конкурреиции, полемики и т. д., или же встречаются в уме гения или даже обыкновенного человека своими соответственными сторонами, служа источником правильных логических сочетаний, плодотворных изобретений и начинаний, источником всякаго социального приспособления.
Это—три члена кругового ряда, способного возвращаться без конца. Вследствие повторения путем подражания элемент социального приспособления,—изобретение, распространяется и утверждается, или, при встрече одного из его подражательных лучей с лучем, исходящим от какого-нибудь другого, стараго или новаго изобретения, вызывает то новую борьбу, то, непосредственно, или путем этой борьбы, новыя, более сложные изобретения, сейчас же начинающия тоже испускать подражательные лучи, и так далее до безконечности. Заметим также, что логическая борьба, как и логическое сочетание,—элемент социальнаго противоположения, как и элемент социального приспособления, требует для своего обобществления и роста подражательного повторения, но только с тою разницей, что подражательное распространение внутренняго разногласия между двумя идеями или внешняго между двумя людьми, из которых один принял одну из этих идей, другой другую, должно неизбежно истощить и привести к концу это разногласие, спустя* некоторое время. Ведь всякая битва истощает силы и кончается победой, тогда как подражательное распространение гармонии, в одно и то же время внутренней и внешней, открывая новую истину, производит синтез наших прежних познаний, устанавливает общение между нашим умом и всеми другими, познавшими эту истину, и, не имея никакого основания остановиться, усиливается, подвигаясь вперед. Таким образом, из трех этих членов, сравниваемых между собой, первый и третий значительно превосходят второй в высоте, глубине, важности и, быть может, продолжительности. Единственная польза второго, т. е, противоположения, состоит в том, что оно вызывает напряжение враждебных сил, способное возбудить к деятельности гений изобретателя, который создаст новое военное изобретение; а оно, дав перевес одному лагерю, положит моментально конец войне; техническое изобретение, будучи принято и монополизировано одним из соперничающих промышленников, обезпечит ему победу и положит конец конкурренции, философское, научное, юридическое, эстетическое или какое нибудь другое изобретение, прекратит сразу безчисленные споры, хотя бы только для того, • чтобы впоследствии возбудить новые. Бот единственная польза, единственный смысл противоположения, но очень часто оно теряет и это, так как изобретение не является на его призывъ; очень часто война только губит гения вместо того, чтобы возбуждать его к деятельности,. и много талантов погублено полемикой в печати, прениями в парламенте, и вообще всяким тщеславным состязанием, даже на конгрессах. Все, что молено сказать, и что только подтверждает вышеизложенное, это-то, что исторический порядок, в котором каждая из этих трех форм являлась господствующей, вполне соответствует их способности вызывать изобретения: от эпохи, в ко¬
42
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
торой господствовала война, был сделан переход к периоду конкуррендии и, накопед, к периоду споров и рассуждений. Кроме того, в прогрессивном обществе обмен развивается быстрее конкурренции, разговоры—быстрее споров, и интернационализмъ—быстрее, чем милитаризм.
Пока мы говорили только о противопостановлениях в форме борьбы, происходящей между столкнувшимися одновременными противоположностями. Что же касается противоположений в форме ритма, состоящих в последовательных фазах, противоположных по качеству или количеству, как например, повышение и понижение, прилив и отлив, то на первый взгляд кажется, что оне менее загадочны, чем предыдущия, не представляя ни взаимного ослабления, ни разрушения сил, но, если всмотреться внимательно, то окажется, что это движение взад и вперед сил, действующих попеременно то за, то против, то положительно, то отрицательно, еще труднее понять, чем столкновение двух противоположных и приходящих в равновесие сил, так как эти разрушительные интерференции имеют, по крайней мере, случайный характер чегото неожиданного и непроизвольнаго. Мы знаем, что они почти нераздельны с творческими интерференциями и сопутствуют им, как тень не говоря уже о том, что наше внутреннее равновесие и взаимная нейтрализация в нас противоположных стремлений и противоречивых впечатлений, получаемых извне, дает возможность проявляться нашей природной оригинальности, и в этом, быть может, одно из лучших оправданий борьбы вообще. Ритм же, повидимому, есть естественная и добровольная, если так можно выразиться, игра сил, и я признаюсь, что, если бы было какое-нибудь серьезное основание полагать, что это движение взад и вперед, это бессмысленное колебание, имеет место в больших размерах, т. е., что распадение происходит в направлении, прямо-противоположном эволюции, регрессъ—в направлении, прямо-противоположном прогреосу, и все безконечно возобновляется без всякаго объединения всей совокупности, я дошел бы до'разочарования, подобно Шопенгауэру, но, к счастью, дело обстоит совершенно иначе, и повсюду точный и правильный ритм, единственный заслуживающий этого названия, является только в отдельных частях явлений, как одно из условий их правильного повторения и основанного на нем изменения. Движение звезды повторяется только в силу ее эллиптическаго обращения, звуковая или световая волна повторяется в силу своего прямолинейнаго, кругового или тоже эллиптическаго движения взад и вперед, сокращение мускула и раздражение нерва распространяется по мускулу и нерву тоже путем кругового процесса, возвращающагося к пункту своего отправления, и Болдвин недавно показал, что подражание есть также «круговая реакция», которую можно определить, как «мускульную реакцию, стремящуюся получить стимулы, способные воспроизвести прежния состояния, которые снова будут стремиться к тем же стимулам, и так далее». Б книге, из которой я взял приведенную цитату, он придает слову «подражание • гораздо более широкое значение, чем то, которое придавал ему я, и, обобщая его, охватывает им сразу всю жизненную и социальную функцию: «Тип реакций,—пишет он,—или круго¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
43
вых повторений, который мы называем подражанием, есть основной, всегда одинаковый тип, общий всякой двигательной деятельности».
Но повторение, правильный ход явлений, есть только условие их дальнейшаго движения и развития, всегда более или менее неправильнаго и пестраго, и которое все более и более становится таким по мере своего продолжения. Ритмическое же движение взад и вперед определяет только отдельные стадии этого пути, не имея никакого влияния на него, взятаго в целом. Не представляет исключения даже количественный ритм всеобщих повышений и понижений, которые статистика находит на пути развития цивилизации. Очень редко случается, что замеченные увеличения и уменьшения равны и одинаковы, что восходящия кривые богатства, заработной платы, биржевых ценностей, религиозности, просвещения, преступности и т. д. преломившись, переходят в нисходящия кривые одинаковой с ними формы. Занимающиеся статистикой очень хорошо знают это. Кроме того, я уже раньше указал —и теперь не нахожу нужным повторять это—на необратимый характер многих, самых важных социальных эволюций.
Итак, мы можем придти к заключению, что в своих двух главнейших формах противоположение проявляет и все более и более подчеркивает свой переходный и вспомогательный характер: в качестве ритма оно служит только для повторения и посредством него для изменения, при появлении котораго оно сейчас же исчезает. В форме борьбы оно служит только для вызывания приспособлений, к которым мы теперь и перейдем.
Приспособления.
Объяснения, данные в предыдущих главах, уже подготовили нас к пониманию настоящаго смысла слова «приспособление», отмечающаго наиболее глубокий взгляд науки на мир. Здесь мы также увидим, что эволюция науки относительно какого бы то ни было разряда действительности состоит в переходе от большого к меньшему, от неопределенного к точному, от ложного и поверхностного к истинному и глубокому,—в том, чтобы сначала открыть или вообразить себе огромную гармонию целаго во всей его совокупности или несколько больших и ясных внешних гармоний его частей и затем мало-по-малу подставлять на их место безчисленные внутренния гармонии, безконечное число безконечно-малых и плодотворных приспособлений.
Мы увидим также, что здесь, как и прежде, эволюция действительности прямо противоположна эволюции познания и состоит в безпрестанном стремлении внутренних маленьких гармоний выступать внаружу и прогрессивно расширяться. Мы не преминем отметить также, между прочим, и то, что прогресс знания, открывая нам новые и более глубокия гармонии, . обнаруживает вместе с тем и много незамеченных раньше и также более глубоких дисгармоний.
Дадим сначала несколько необходимых пояснений и определений. Что такое, в сущности, приспособление и естественная гармония? Возьмем такой пример, вне жизни, в котором телеологическая связь
44
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ
между органом и ее функцией была бы так очевидна, что не требовалось бы никакого объяснения: например, бассейн реки. Здесь мы видим гору или цепь холмов, приспособленные к течению воды, солнечные лучи, приспособленные к подниманию вод океана в виде облаков, и ветры, приспособленные к перенесению этих облаков на вершины гор, откуда они падают дождем и питают ключи, ручейки, речки и притоки большой речки, так что происходит подвижное равновесие и замкнутый круговорот явлений, повторяющихся с не которыми изменениями. Можно сказать, что живое существо представляет собою подобный же круговорот, только более сложный, и в котором приспособление является взаимным, а не происходящим только с одной стороны, как в предыдущем примере. Орган служит для отправления животной функции, и, обратно, функция развивает и поддерживает орган, между тем как в первом примере гора приспособляется к течению воды, а течение это не только не служит для поддержания горы, но даже мало-по-малу размывает и сносит ее. Таким-жѳ образом, солнечная теплота приспособлена к орошению почвы, не получая от нея ничего в обмен.
Напомним еще раз, что гармония эта постоянно повторяется. Мы видели это на одних примерах и теперь постараемся показать на других. Каждая планета солнечной системы, если смотреть на нее с точки зрения механики, т. е., как на движущуюся математическую точку, представляет зрелище гармонии между ее стремлением упасть на солнце и противоположным стремлением удалиться от него по касательной к своей орбите: здесь было бы противоположение, если бы эти две силы, центростремительная и центробежная, были направлены по одной прямой, но, так как оне направлены перпендикулярно одна к другой, то происходит приспособление. Таким образом, в природе противоположение переходит в приспособление 1). Но движение планеты есть повторение, отчасти изменяющееся, этого механическаго приспособления, что доказывает еще раз верность нашего положения. Если даже смотреть на планету с геологической точки зрения, с точки зрения напланования и физико-химическаго состава, она представляет весьма гармоничный порядок наложенных друг на друга пластов, и, если верить Станиславу Мѳнье, этот порядок повторяется на каждой планете и даже в общем составе и строении солнечной системы, так как земля в разрезе представляет от центра к окружности последовательный ряд пластов огненно-жидких, затем отвердевших, затем жидких и, наконец, газообразных, из которых каждый необходим для последующаго, и аналогичная же последовательность наблюдается в природе светил, исходя от солнца, как центра, вплоть до пределов системы, до Нептуна, который находится в газообразном состоянии. Для нас, впрочем, не особенно важно, соответствует или нет эта аналогия действительности.
1) Смерч и циклон представляют также атмосферическую гармонию, круговорот, обязанный своим происхождением согласному действию двух сил, которые не уничтожаются взаимно, а дополняют одна другую в общей равнодействующей.
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
45
Всякий агрегат представляет собой совокупность предметов, взаимно приспособленных один к другому, или все вместе к одной общей функции. Кроме того, агрегаты могут быть, в свою очередь, соединены вместе и со-приспособлѳны, что представляет новую, высшую степень приспособления, и подобное повышение может идти до безконечности. Первую стенень приспособления представляют между собой элементы данной системы, вторую—соединение ее с окружающими системами, с тем, что принято называть очень неопределенно ее средой. Поэтому само приспособление, относительно чего бы то ни было, сильно отличается от приспособления к другому, как самоповторение (привычка) отличается от повторения другого (наследственности или подражания) и самопротивоположение (колебание, сомнение) отличается от противоположения другому (борьбы, конкурренции). Часто эти два рода приспособлений взаимно исключают друг друга: в политике почти всегда замечают, что конституции, наиболее цельные и логичныя, представляющия в совершенстве образчик первой степени приспособления, наименее приспособлены к их традиционной и обычной среде, и, наоборот, наиболее практичныя—наименее логичны. Это самое замечание применимо и к грамматикам, религиям, искусствам и т. д. Единственную безукоризненную грамматику, в которой совсем нет исключений, имеет только... волапюк. Так же хорошо можно приложить это замечание и к организмам: есть между ними совершепныѳ, которые почти не могут существовать и могли бы гораздо лучше, если бы были менее совершенными *).
Сделав эти предварительные замечания, перейдем к доказательству двух, высказанных нами выше, положений. Сторонники конечных причин сделали все возможное, чтобы подорвать авторитет своей теории. Между тем несомненно, что первый лепет науки начался, именно, в тот момент, когда это понятие целесообразности, даже в его наиболее мистическою и наименее рациональной форме, было введено во взгляд на мир. При виде звездного мира, первобытное сознание вообразило огромное и единственное приспособление, происшедшее из иллюзии, называемой геоцентрической: все звезды существуют для земли; земля и построенный на ней город составляют главнейшую задачу в жизни небосклона, который постоянно заботится о населяющих землю эфемерных существахъ— людях. Астрология была только логическим выводом из этого грандиозного воображаемаго приспособления неба к земле и человеку. Истинная астрономия не только расстроила эту нелепую гармонию, но разрушила также и единство гармонии небесной, раздробив ее настолько частичных гармоний, сколько есть солнечных систем, сплоченных каждая
‘) Если в уме явилась какая-нибудь точка зрения или идея, то умственный прогресс, исходя из этой идеи (в общем, смешанной из истины и заблуждения), может идти в двух различных направлениях: 1) в направлении к первой степени приспособления, т. е. к постепенной гармонизации этой идеи с самою собой, к ее дифференциации и внутренней законченности (развитие многих теологий и метафизик) или 2) в направлении ко второй степени приспособления, т. ѳ. последовательной гармонизации этой идеи с данными чувств, с внешними восприятиями и открытиями (научное развитие).—В первом случае прогресс этот очень часто состоит только в переходе от одной меньшей ошибки к другим, гораздо более важным.
46
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
отдельно и симметрически расположенных, но связанных между собою весьма сомнительными и неопределенными, узами и сгруппированных в безформенные туманности и в безпорядке рассеянные созвездия, так что человеческий разум, любя прежде всего порядок, должен был отказаться от мысли найти во всей мировой совокупности, въ' космосе, величайший предмет преклонения, наиболее резко выраженные черты божественного распределения. Чтобы найти их, он должен был спуститься к солнечной системе, и здесь, по мере того, как он ближе знакомился с этим мирком, его приводила в восторг не столько вся совокупность, сколько отдельные части этой прекрасной группировки масс. Не столько взаимное отношение планет между собою, сколько отношение каждой из них к своим спутникам и еще более геологическая формация на поверхности их почти шаровых тел привели его в изумление, обнаружив пред ним свою тесную связь. Отныне религиозная душа для поклонения глубочайшей мудрости, управляющей миром, должна обращаться уже не к обширному своду небес, но прежде всего к реторте химика, в которой она должна искать откровение тайны физических гармоний, гораздо более ценных, чудесных и достойных преклонения, чем безпорядок звезд,—тайну химических соединений. Если бы, имея достаточно сильный микроскоп, мы могли рассмотреть внутренность молекулы, мы увидели бы, наверно, чудесное сплетение эллиптических и круговых движений гораздо более волшебное, чем довольно таки однообразное и незамысловатое кружение громоздких небесных тел.
Переходя от мира физическаго к миру животному, мы опять констатируем, что и здесь первой попыткой разума было представить себе грандиозное и единственное приспособление всего органическаго создания, как животнаго, так и растительнаго, к нуждам человечества, к его питанию, к его наслаждению, к его защите и к предупреждению его о скрытых опасностях. Жреческия гадания и тотемизм, распространенные почти у всех первобытных народов, основаны только на этом. Хотя прогресс знания рассеял эту антропоцентрическую иллюзию, от нея все-таки остался еще след в научном заблуждении, уже долгое время царящем среди философов-натуралистов, представляющих себе палеонтологический ряд, как идущий по прямой линии к человеку, и смотрящих на всякий исчезнувший или еще существующий вид, как на одну из нот огромного концерта, называемаго божественным планом органической природы, идеального и правильного сооружения, на вершине котораго стоит человек. С большим трудом, после ряда опровержений, собранных из наблюдений, пришлось отказаться от столь приятной мысли и признать; что природа более всего обнаруживает свою чудесную силу гармонии отнюдь не в крупной, но изогнутой и разветвленной, линии эволюции существ, и не в крупных группировках их различных видов во флоре и фауне, несмотря на замечательное приспособление, обнаруженное напр. в случаях комменсализма и в отношении между некоторыми насекомыми и цветами растений, но, главным образом, в деталях каждаго организма. Сторонники конечных причин подорвали авторитет своей теории, я думаю, чем, что неверно пользовались ею, но не тем, что злоупотребляли ей. Напротив того, я скорее упрекнулъ
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
47
бы их в том, что они в своем объединительном стремлении сде дали из нея слишком узкое употребление. В природе нет одной цели, по отношению к которой все остальное было бы только средством, но есть безконечное множество целей, взаимно содействующих друг другу. Каждый организм, каждая клеточка в организме и, может быть, каждый элемент клеточки имеет свое собственное отдельное назначение. Таким образом, и здесь, как прежде, мы пришли к мысли, что гармонирующая сила,—по крайней мере, та, которой имеет право заниматься положительная наука, не отрицая нисколько возможности какой-нибудь другой,—не огромная и пе единственная, и находится не вне и не сверху, но это сила безконечно-малая, внутренняя и безконечно-многочисленная. В сущности, источник всех живых гармоний, все менее и менее заметных по мере того, как удаляются от исходной точки и обхватывают более широкую область, лежит в оплодотворенном яичке, в котором скрещиваются ветви двух генеалогических древ и кото рое служит началом для новых свойств, а они, в свою очередь, будут продолжать распространяться путем подбора более приспособленных и отбрасывания более слабых.
Перейдем теперь к миру социальному. Богословы, которые, сами того не подозревая, были всегда первыми социологами, смотрят на сеть истории всех земных народов, как на сходящуюся, начиная с первых времен человечества, к моменту, в который начался их культ. Прочтите, например, Боссюэта. Сделавшись впоследствии светской, социология все-таки не отрешилась от подобного рода тенденции. Огюст Конт только позаимствовал основную мысль Боссюэта, пред которым он преклонялся: для него вся история сходится к моменту, когда началась эра и царствование его позитивизма, этого своего рода светскаго ново-католицизма. В глазах Огюстена Тьерри, Гизо и других философов истории в эпоху 30-х годов все течение европейской истории сходится к моменту июльской монархии. Собственно говоря, то, что основал Конт, была не социология, а всего только философия истории, построенная с удивительною логичностью и названная им этим новым именем, это было последнее слово: философии истории. Как все системы, носящия это название, его построение развертывает пред нами человеческую историю, этот запутанный клубок, или, вернее, смешанную кучу разноцветных клубков, под видом единой эволюции, единственного представления своего рода трилогии или одной трагедии, написанной но известным правилам, в которой все связано вместе, каждая часть состоит из тесно связанных между собою фаз, каждое звено приспособлено и прикреплено в следующему и все неизбежно идет к окончательной развязке. Спенсер уже значительно больше приблизился в здравому пониманию социального приспособления: его формула социальной эволюции прилагается уже не к одной единственной драме. Эволюционисты его шкоды, формулируя таким образом законы развития лингвистики, религии, экономики, политики, морали и эстетики, также считают, или, по крайней мере, подразумевают, что эти законы приложимы не только к течению исторической жизни народов, имеющих привилегию называться историческими, но и всех других, какие только существовали
48
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
или будут существовать. Однако и здесь замечается все та же ошибка, хотя в меньших размерах: допускать, что для того, чтобы выяснить мало-по-малу правильность, порядок и логический ход социальных фактов, надо выйти за пределы их деталей, по существу своему неправильных, и подняться очень высоко до того, чтобы охватить одним взглядом широкую панораму всей совокупности этих фактовъ; думают, что начало и источник всей социальной координации лежит в каком нибудь общем факте, из котораго она постепенно исходит вплоть до частных фактов, значительно ослабевая, и что, в общем, человек мечется, насильно влекомый законом эволюции.
Л придерживаюсь, в известном смысле, прямо противоположнаго мнения. Я не отрицаю того, что для различных исторических эволюций, как для рек одного и того же бассейна, существует некоторая общность направления, и знаю, что, если многие из этих притоков и рек исчезают и высыхают, другие все-таки, преодолев встретившияся на пути препятствия, сливаются, наконец, в одном общем потоке, иногда разветвленом и образующем несколько отдельных устьевъ; но вижу также, что истинная причина этого окончательного потока, порожденного этими реками,—этого окончательного перевеса над другими социальной эволюции народов, называемых историческими, лежит в ряде научных открытий и промышленных изобретений, которыя, безпрестанно накопляясь и содействуя одно другому, образуют цельную систему, действительная связь которой отражается, повидимому, хотя не вполне точно, во взаимной связи между народами, содействовавшими ея образованию. Если же подняться к настоящему источнику этого научнаго течения, то мы найдем его в каждом гениальном мозгу, прибавившем новую истину или средство новаго производства к вековому наследию, завещанному исчезнувшими поколениями человечества, и сделавшем, благодаря этому прибавлению, более гармоничными взаимные отношения между людьми, развивая в них общность мыслей и согласное приложение их условий. Атак, в противоположность философам, о которых я только что говорил, я утверждаю, что только детали того, что делается людьми, заключают в себе заметные приспособления, что в них лежит начало уже менее заметных гармоний в более обширных сферах, и что, чем более мы будем подниматься от маленьких и тесно сплоченных социальных группъ—семьи, школы, мастерской, церковного прихода, монастыря или полка, к городу, провинции и нации, тем менее полной и менее бросающейся в глаза будет та солидарность, которую мы здесь найдем. В общем, в одной отдельной фразе более логичности, чем в целом рассуждении, и в одном отдельном рассуждении более, чем в целом ряду рассуждений; ее более в одном особом обряде, чем во всей совокупности культа, в отдельном догмате более, чем во всем символе веры; в отдельной статье закона более, чем во всем своде; в специальной научной теории более, чем во всей науке, взятой в целом, и в каждой отдельной работе, исполненной мастеровым, более, чем во всей совокупности его ремесла. Дело обстоит, таким образом, до тех пор, пока какая-нибудь сильная индивидуальность не возьмет на себя труд привести в порядок всю совокупность фактов. Въ
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
49
эюм случае, который становится все более и более частым, так как цивилизация характеризуется тою относительною легкостью, которую она представляет для осуществления того или другого индивидуальнаго плана общественной реорганизации, — не всегда оказывается верным, что гармоничность агрегатов обратно пропорциональна их массам: иногда—и с каждым днем все чаще и чаще,—случается, что наиболее обширные из них бывают наиболее, гармоничными. Францусская администрация, например, организованная деспотическим гением Наполеона, приспособлена к своей общей цели, по крайней мере, так же хорошо, как каждая из ее составных частей к своему специальному назначению; сеть казенных железных дорог в Пруссии так же хорошо приспособлена к стратегическим целям, как каждый из ея отдельных вокзалов к своим коммерческим или другим каким-нибудь целямъ; системы Канта, Гегеля и Спенсера так же стройны в целом виде, как и наибольшия отдельные теории, потужившия для них материалом. Хорошо составленное законодательство может представлять в совокупности своих глав и томов столько же порядка, сколько каждый из вошедших в состав его отдельных законов представлял в связи своих пунктов, а ког* ѵ религия подтверждена теологией, достаточно веской, связь ее догматов может быть или казаться столько же логичной, сколько каждый из них, взятый в отдельности. Но, к^ик не трудно' заметить, факты эти, противоречащие, повидимому, тем, которые я изложил выше, в действительности, вместе с ними показывают, что в индивидуальном гении лежит истинный источник всякой социальной гармонии так как£ все эти прекрасныя сооружения должны были быть придуманы, прежде чем были приведены в исполнение; в начале они существовали только в виде идеи, скрытой в нескольких мозговых клеточках, прежде чем заняли обширную территорию. Теперь мы можем утверждать, что элемент социального приспособления лежит, в сущности, во взаимном приспособлении двух людей, из которых один словом или делом отвечает на высказанный вслух или молчаливый вопрос другого, так как удовлетворение потребности, как и решение задачи, есть только ответ на вопрос. Теперь мы можем сказать, что элемент этой гармонии состоит вр взаимном отношении двух людей, из которых один учится, а другой поучает, один повелевает и другой повинуется, один производит и продает, другой покупает и потребляет, одинъ—актер, поэт или художник, другой—зритель, читатель или любитель, а также в отношении между двумя людьми, работающими вместе над одним общим делом,—отношении, отличающемся огь предыдущих, хотя предполагающем также отношение между двумя людьми, из которых один служит образцом, а другой—копией.
Но, по моему мнению, надо повести анализ еще дальше и, как я только что указал, искать элемент социального приспособления в самом мозгу, в индивидуальной гениальности изобретателя. Изобретение,— конечно, то, которому будут подражать,—так как то, которое остается скрытым в уме своего автора, не имеет никакого общественного значения,—представляет собой гармонию идей, т. е. мать всех других гар¬
50
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
моний у людей. Чтобы мог состояться обмен между производителем и потребителем, или первоначально, чтобы произведенная вещь могла быть дана потребителю (так как обмен есть взаимное давание, исходившее сначала только с одной стороны), необходимо, чтобы производитель имел сразу две идеи: о потребности потребителя и о способе удовлетворить ее. Без этого внутренняго приспособления двух идей не было бы возможно внешнее приспособление, называемое обменом. Подобным же образом, разделение труда между многими людьми, распределяющими между собою различные части одной и той-жѳ работы, исполненной предварительно кем-нибудь одним, не было бы возможно, если бы этот последний не придумал смотреть на эти различные работы, как на части одного целаго, как на средства достижения одной общей цели. В основании всякой ассоциации между людьми, повторяю я, лежит предварительно ассоциация между идеями одного и того же человека.
Мне не могут заметить, что это приспособление однех идей к другим заслуживает названия социального только тогда, когда оно проявляется во взаимном приспособлѳдии однех идей к другим, так как в действительности оно очень часто проявляется в совершенно ином виде, который даже, повидимому, преобладает. С тех пор, как работа, исполняемая одним человеком, была заменена разделением труда между многими людьми, часто случается, что новое изобретение имеет своим результатом то, что все фазы производства начинают исполняться одной машиной. В этом случае разделение труда, т. ѳ. ассоциация работ отдельных людей играла роль только переходной ступени между ассоциацией идей в мозгу перваго исполнителя работы и ассоциацией составных частей машины. Здесь идея гения воплотилась не в группе рабочих, а в кусках железа или дерева. И, благодаря прогрессу машинного производства, случай этот становится все более и более общераспространенным явлением. Предположите невозможное, — что все человеческое производство исполняется таким образом машинами. Тогда не было бы более разделения труда, потому что не было бы
вовсе или почти труда, и можно сказать, если угодно, что тогда не было бы социальной гармонии в собственном смысле слова, но зато было бы более социального униссона, и этот униссон, гораздо более желательный, чем самая гармония, был бы результатом безчисленных и безконечно малых мозговых приспособлений. Нет более могущественных социальных факторов, чем эти факты, которые могут быть только индивидуальными.
Мы видим, таким образом, что здесь, как и раньше, эволюция социологии заставила ее сойти с высот призрачных грандиозных и неясных причин к причинам безконечно-малым, действительным и точным. Покажем теперь, — или, вернее сказать, только отметим, так как подробное изложение заняло бы много места,—что эволюция социальной действительности, прямо противоположная эволюции социальных наук, состояла в постепенном переходе от множества очень малых гармоний к меньшему числу более крупных и к очень небольшому числу грандиозных, вплоть до того, когда в безконечно отдаленном будущем социальный прогресс будет закончен одной всеобщей циви¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
51
лизацией, настолько гармоничной, насколько это возможно. Само собою разумеется, что этот закон прогрессивного расширения не касается здесь подражательного распространения какого-нибудь изобретения или группы изобретений, так как это значило бы вернуться к закону подражания, который мы уже знаем. Дело не идет также о безпрестанном увеличении, которое производит подражательное лучеиспускание в социальной гармонии, называемой разделением труда, и которую следовало бы назвать скорее солидарностью работ. Если промышленность остается тою же, нисколько не прогрессируя, проистекающая из пея социальная кооперация увеличивается по мере того, как, с одной стороны, потребительные нужды, которым она соответствует, и, с другой,—производительные акты, посредством которых она отвечает потребителям, распространяются путем подражания за пределы области, сначала очень ограниченной, в которой она зародилась. Как ни важен факт роста рынков, служащий обыкновенно предшественником народных федераций, здесь дело идет не о нем. Собственно говори, этот внешний прогресс весьма редко может совершаться без внутренняго прогресса индустрии.
Мы намерены говорить теперь только об этом внутреннем прогрессе, т. е. о тенденции всякаго изобретения, всякаго данного социального приспособления, усложняться и увеличиваться, приспособляясь к другому изобретению, к другому приспособлению, и создавая таким образом новое приспособление, которое, путем таких же встреч и логических соединений, приведет к еще более сложным синтезам, и так далее. Эти два рода прогресса: прогресс изобретения в объеме путем подражательного распространения и его прогресс в содержании путем, так сказать, логических сочетаний, бесспорно отличаются один от другого, но они далеко не противоположны и, несмотря на то, что, с других точек зрения, объем обыкновенно противопоставляют содержанию, они идут рука об руку и неразлучно друг с другом. При всяком соединении в мозгу двух изобретений в одно третье: когда, например, идея о колесе и идея о порабощении лошади, распространяясь независимо одна от другой (быть может, в течение многих веков), встретились наконец и слились вместе в идею о повозке,—для того, чтобы это сближение могло произойти в одном и том же мозгу, было необходимо действие подражания, как оно было необходимо раньше для появления каждой из этих идей, элементы которых попали в ум путем различных примеров и распространенных образцов. Более того, для каждаго новаго синтеза изобретений необходимо, в общем, подражательное лучеиспускание более широкое, чем прежния. Эти две прогрессии: подражательная—однообразная и изобретательная— синтетическая безпрестанно сплетаются вместе на своем пути. Между ними существует связь, конечно, не вполне строгая и определенная,—так как в мозгу какого-нибудь, например, Архимеда или Ньютона может развиваться длинный ряд новых положений, не получая в промежутке между этими открытиями новых элементов, идущих от других ученых,—но обыкновенно эта связь все-таки существует, так что мы всегда ждем, что протяжение социального поля и интенсивпость социального общения,
52
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
рост и усиление национальностей, если не государств, ‘будет увеличиваться вместе с увеличением богатства языка, красоты богословия, связи между отдельными науками, сложности и стройности законов, произвольной организации или регламентации фабричного труда, финансоваго режима, порядка и целесообразности в администрации, утонченности и разнообразия литературы и искусств.
Тём не менее, повторяю я, надо остерегаться, чтобы не смешивать, как ѳто часто бывает, прогресса просвещения, как простого результата подражания, с прогрессом науки, результатом приспособления; прогресса нравственности с прогрессом морали; прогресса милитаризма— с прогрессом военного искусства; прогресса языка в его распространении с прогрессом языка в грамматических тонкостях и богатстве слов. Если наука прогрессирует, а просвещение не продолжает распространяться, то это далеко не то же, как если бы просвещение распространялось все более и более, а наука оставалась бы на точке замерзания: это две несоизмеримые вещи. Каждое завоевание науки, каждая истина, прибавленная к ее агрегату, т. ѳ. взаимоприспособлению согласных мевду собою положений, представляет не простое прибавление, а скорее умножение и взаимное усиление, тогда как каждый новый ученик, присоединенный в другим, каждый новый экземпляр мозга, который напитывают преподаваемой наукой, есть только лишняя единица, прибавленная к другим. Однако, для точности, заметим, что здесь есть нечто большее, чем простое сложение, так как вытекающая отсюда общность понятий, как результат сходства образования, даваемаго различным детям, укрепляет в каждом из них веру в приобретенные познания, и является таким образом также социальным приспособлением, не менее ценным, чем другия *).
Но, прежде чем идти дальше, остановимся на этом и сделаем несколько интересных замечаний. Прежде всего обратим внимание на то, насколько идея приспособления становится все более точной и ясной при переходе огь мира физическаго и животного к миру социальному. Мы решительно ничего не знаем относительно того, что представляют собой приспособление кислотной молекулы к основной, с которой она соединяется, или приспособление семени к яичку, которое, по оплодотворении семенем, дает зародыш новаго индивидуума и даже, может быть, основание новой расы. Правда, мы несколько лучше понимаем природу явления, когда две звуковые волны, интерферируясь, не уничтожают одна другую, а взаимно содействуют друг другу и производят усиление звука, или новый неожиданный тембръ; но это, собственно говоря, только потому, 11) Заметим, между прочим, что это сходство образования бывает полным только в начальных школах, менее полным в средне-учебных заведениях, не смотря на однообразие программ выпускных экзаменов, и еще менее полным в высших учебных заведениях, где так часто свободно сталкиваются различные доктрины А служебный и переходный характер разногласий и споров проявляется в том, что высшее образование, где они царят, постоянно стремится перенести их в среднее, где они уже менее заметны, и наконец в низшее, где их совершенно не существует. Разногласия ученых не служат ни к чему, если не к тому, чтобы выделить известные приспособления истины и сделать их доступными для употребления в народных и сельских школах.
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
53
что простое усиление звука или даже появление новаго тембра, являясь оригинальным творчеством только с субъективной точки зрения наших слуховых ощущений, не имеют ничего общаго с объективно-творческим фактом химическаго соединения. Подобным же образом, когда два животных или растительных вида, встретившись вместе, становятся друг к другу в отношение хозяина и паразита, этот случай животного мутуализма, служащаго только для простого увеличения их благополучия, очень ясен сам по себе и отличается этим от совершенно невыясненного пока случая оплодотворения. Но, когда происходит благоприятная интерференция двух подражательных лучей, то, какова бы она ни была, она всегда ясна для нашего понимания. Она может состоять только в усилении одного другим, как, например, когда распространение горелки Ауэра благоприятствует распространению газоваго освещения и обратно, или когда распространение францусскаго языка благоприятствует распространению францусской литературы, которая, в свою очередь, помогает его распространению. Возможно также, что эта интерференция имеет более глубокия последствия и вызывает новое изобретение, очаг новаго лучеобразно распространяющагося подражания, как, например, когда распространение меди, встретившись с распространением чугуна, подало мысль фабриковать бронзу, или когда знание алгебры и геометрии подало Декарту мысль, алгебраическаго выражения кривых. Но в этом случае, как я в предыдущем, мы ясно видим, что приспособление в них является известным логическим или телеологическим соотношением и сводится к одному из этих двух типов: то оно, как закон Ньютона или какой-нибудь другой научный закон, представляет собой синтез идей, которые раньше, как казалось, не опровергали и не подтверждали друг друга, и которые теперь взаимно подтверждаются, исходя из одного и того же принципа; то оно, как какая-нибудь фабричная машина, является синтезом актов, которые, не имев прежде друг с другом ничего общаго, служат теперь, благодаря остроумному сближению, согласно действующими средствами для достижения одной общей Цели. Изобретение повозки (уже, как мы видели, сложное само по себе), открытие железа, открытие двигательной силы пара, изобретение поршня, и изобретение рельс, не имеющия на первый взгляд ничего общаго друг с другом, соединились вместе в изобретении локомотива.
Затем, при всяком синтезе актов, при научном открытии или промышленном изобретении, при синтезе религиозном или эстетическом, одним словом, при всяком теоретическом или практическом синтезе элементарный процесс, образующий его, состоит всегда в том, что можно было бы назвать логическим сочетанием. В самом деле, сколько бы нибыло идей или актов, синтетизируемых теорией или машиной, никогда больше двух элементов сразу не комбинируется и не приспособляется один к другому в мозгу изобретателя или каждаго из изобретателей, последовательно работавших над их созиданием. Недавно в своей «Семантике» Бреаль сделал по поводу языка очень меткое замечание, подтверждающее наше общее положение: < Какова бы ни была,—говорит он,—длина сложного слова, оно никогда не содержит в себе более двух составных. Правило это не случайно и основано
54
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
на свойстве нашего ума ассоциировать свои идеи попарно». В другом месте, по поводу схематических фигур, посредством которых Джемс Дармстетер пытался наглядно изобразить эволюцию смысла слов в различных направлениях, тот же автор пишет: «Не следует забывать, что эти сложные фигуры представляют интерес только для лингвиста, так как тот, кто придумывает новый смысл слова, забывает на время все другия значения, которые оно имело раньше, кроме одного, так как ассоциации идей происходят всегдачпопарно или пара с парою. То же самое мы наблюдали в противоположении идей. Не трудно было бы
(хотя на это потребовалось бы не мало времени) показать, что этот процесс происходит везде, рассматривая последовательно каждое открытие и каждое усовершенствование, прибавленное к прежним, в науке, в юриспруденции, в экономии, в политике, в искусстве и в морали. Постараемся указать здесь лучше только на причину этого явления, сделавшую ого возможным.
Это основано, с одной стороны, на том, что работа мысли состоит в переходе от одной идеи к другой,, связывая их или посредством суждения, указывающаго на идею сказуемаго, как на входящую в состав или содержание идеи подлежащаго, или посредством желания, смотрящаго на идею средства, как на предрешенную идеей цели, а, с другой стороны, на том, что ум переходит от одного суждения к другому, более сложному, от одного желания к другому желанию, более содержательному, в силу мысленного самоповторения в форме воспоминания или привычки, когда суждение переходит в понятие, нераздельно сливаясь с ним, и желание или намерение изменяется в рефлекс, все менее и менее сознательный. Путем этого непредотвратимаго изменения,—называемаго в его крупной, социальной форме традицией или обычаем,—наши прежния суждения приобретают способность входить, как понятия, в состав новаго суждения и наши прежния намерения в состав новаго желания. Этот процесс не изменяется, начиная от самых низших и кончая самыми высокими операциями нашего разума и нацией воли, и нет теоретическаго открытия, которое не было бы присоединением в уме атрибута, т. е. одного из прежних суждений, к новому субъекту, как неть практическаго открытия, которое не было бы произвольным присоединением средства, т. е. одной из прежних самодовлеющих целей, к новой цели, благодаря этому безпрестанно чередующемуся изменению суждений и целей, которыя были таковыми вчера, в простые понятия и средства, которыми оне являются сегодня и которые завтра войдут в состав новых суждений и целей, которым суждено претерпеть те же превращения, и так далее; благодаря этому социальному, а равно и психологическому ритму, были мало-по-малу воздвигнуты все великия сооружения открытий и сплоченных вместе изобретений, которые вызывают теперь наше изумление: наши языки, наши религии, наши науки, наши своды законов, даже наши администрации и военные организации, и, уже бесспорно, наша промышленность и наше искусство.
В сравнении с великими социальными предметами: грамматикой, сводом законов, богословием и т. д. индивидууальный ум, стоящий у
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
55
подножья этих гигантских монументов, кажется таким ничтожным, и многие социологи находят смешным даже думать, что ои есть единственный строитель этих замков. Хотя они, таким образом, сами того не замечая, отказываются объяснить дело, их не трудно извинить, если они доходят до того, что видят во всем этом безличные творчества,— откуда уже не далеко и до мнения Дюркгейма, что социальные предметы не функции индивидуума, а, напротив того, его факторы, что существуют они независимо от человеческих личностей и самовластно правят ими, отбрасывая на них свою подавляющую тень. Но, каким образом были созданы эти социальные реальности? (Замечу при этом, что, отрицая Идею социального организма, я ничего не имею против идеи об известном социальном реализме, относительно котораго еще можно было бы придти к какому-нибудь соглашению). Я не спорю, что, раз оне уже созданы, оне влияют на индивидуумы, изредка против его воли, чаще же всего в силу убеждения, внушения или того особенного удовольствия, которое мы испытыйаем, начиная с самаго ранпяго детства, усваивая себе тысячу окружающих нас примеров, как ребенок, всасывая в себя молоко своей матери. Я отлично вижу это, но каким образом были сооружены эти чудесные монументы и кем, если не людьми и не их усилиями? Что касается научного здания, самаго грандиозного из всех человеческих сооружений, то здесь не может быть никакого сомнения. Оно было построено при полном свете истории, и мы можем проследить его развитие почти от самаго начала вплоть до нашего времени. Неоспоримо верно то, что наши науки были спачала только пылинками, группами незначительных, рассеянных и ничем несвязанных открытий, которые сгруппировались затем,—и эта группировка уже сама по себе была открытием,—в небольшия теории, слившияся затем в более обширныя, проверенные и подтвержденные множеством других открытий и наконец крепко связанные возведенными над ними сводами гипотез, высокими изобретениями объединяющаго ума. Нет пи одного закона, ни одной научной теории, ни одной философской системы, под которыми не остались бы еще до сих пор подписанными имена их изобретателей. В них все:—и материал, и план, имеют индивидуальное происхождение*, и все, даже то, что теперь общеизвестна всем маломальски образованным людям и преподается в начальных школах, сначала было тайной какого-нибудь одного одинокаго ума, из котораго этот едва заметный, робкий и мерцающий огонек начал с большим трудом светить в узкой сфере сквозь мрак противоречий до тех пор, пока, разгораясь и усиливаясь, он не превратился в пламя ослепительного света.
Но, если очевидно, что наука была построена таким образом, то не менее вероятно, что подобным же путем была возведена и постройка догмата, законодательства, правительства, экономической организации и т. д., и если можно сомневаться относительно языка л морали, происхождение которых темно, и медленность изменения которых скрывает от наших глаз ббльшую часть их движения, то все-таки мы должны признать весьма возможным, что их эволюция шла тем же путем. Ведь, наш язык обогащается на наших глазах мельчайшими прибавлениями
66
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
придуманных выражений, живописных оборотов речи, новых слов или новых значений их, и все эти нововведения, хотя в большинстве случаев они остаются анонимными, тем не менее обязаны своим происхождением личной инициативе, нашедшей одного за другим ряд подражателей, и разные языки занимают друг у друга эти счастливые выражения, чтобы обогатить ими свой словарь и усовершенствовать грамматику. Таким же образом, мораль изменяется медленно и постепенно, благодаря ряду индивидуальных возмущений против ходячей, установившейся морали, и ряду индивидуальных прибавлений к ее правилам. Мы видим, что через последовательные фазы был совершен переход от древнейших времен,—когда было безчисленное множество очень бедных наречий, которые были различны в каждом народе, в каждом племени и даже в каждом городке, и когда было так-жѳ много моралей, несложных и несходных,—к нашей эпохе, когда небольшое число богатейших языков и весьма сложных моралей готовы оспаривать друг у друга будущую гегемонию на земном шаре.
Надо признать противников теории индивидуальных причин в истории правыми в том отношении, что теорию эту исказили разговорами о великих людях там, где следовадо бы говорить о великих идеях, часто приходивших на мысль даже очень маленьким людям, и о маленьких идеях и безконечно-малых нововведениях, которые все мы понемногу внесли в общее дело. Несомненно, что все, или почти все мы принимали участие в постройке этих гигантских сооружений, которые теперь царят над нами и охраняют нас: каждый из нас, каким бы набожным он ни был, имеет свою собственную религию, и каким бы корректным он ни был, свой собственный язык и свою собственную' мораль; самый обыденный ученый имеет свою собственную науку и самый педантичный администратор свои собственные административные приемы. Каждый из нас, имея свое маленькое, сознательное или бессознательное, изобретение, которое он прибавляет к вековому наследию социальных вещей, временно находящихся в нем, имеет также свое подражательное лучеиспускание в своей сфере, более или менее ограниченной, но достаточной, чтобы продолжить его находку за пределы его эфемерного существования и сохранить ее для будущих работников, которые приложат ее к делу. Подражание, обобществляя индивидуально, продолжает со всех пунктов распространение полезных идей и, распространяя их, сближает и оплодотворяет ихъ
Быть может, скажут, что, так как пред бессмертным человеческим умом стояла всегда вечная природа вещей, человеческая наука должна была рано или поздно, путем каких бы то ни было индивидуальных открытий, придти к тому месту, в котором мы находим ее, и где ее найдут наши правнуки, что ее будущая ясная и славная форма была уже предопределена, начиная с самых первых восприятий мозга дикаря, и что таким образом случайности гения и роль индивидуумов не имеют значения и с каждым днем все более и более теряют его, по мере того, как приближаются к той, платонически привлекательной, идеальной действительности, очертания которой уже можно предугадать. Но, если бы это замечание было верно, его следо¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
57
вало бы обобщить и тогда оказалось бы, что, по какому-то сцеплению последовательно рождающихся одно из другого потребностей и их удовлетворений, непреодолимое влечение какой-то невидимо повелевающей божественной силой неизбежно привело бы человечество к одному и тому же
политическому и экономическому строю, к одному и тому же языку, к одному и тому же окончательному законодательству. Факты, как нельзя более, нротиворечат этому взгляду на вещи, так как, чем более развиваются разделяющия землю различные цивилизации: христианская, буддийская и магометанская, тем более обостряются их несходства и их оригинальность. Во всяком случае, этот взгляд еще можно было бы допустить, если бы он был идеалистическим в достаточной степени. Не одна только идея и не небольшое число идей двигают мир, по тысячи и тысячи их борются за эту честь. Идеи, двигающия мир, это идеи его деятелей: каждый из них вел войну, чтобы дать восторжествовать своей идее, своей мечте местной, лародной или даже международной реорганизации, мечте, которая развивалась по мере своего осуществления, и которая, даже терпя поражение, расширяла иногда область своих владений.
Каждый исторический индивидуум носил в себе проект новаго человечества и всем своим индивидуальным существованием, всеми своими индивидуальными усилиями, стремился к осуществлению этого всемирного изменения. Весьма возможно, что из всех этих безчисленных идей, этих великих программ патриотической и гуманитарной деятельности, которыя, как знамена, развеваются, разрывая друг друга, над свалкою людей,—только одна, одна из многих тысяч, переживет других, но и она была когда-то, в начале, индивидуальной и зажглась однажды в мозгу или в сердце одного человека. Я согласен, что торжество ее было неизбежно: но неизбежность эта, которая стала очевидной только после случившагося, и которой никто не предвидел и не мог предвидеть с уверенностью, есть только выражение и результат превосходства индивидуальных усилий, послуживших для осуществления этого индивидуального замысла. Причины действующия и причины конечные смешиваются здесь, и их нельзя отделить.
Так как всякая социальная постройка получает план и материалы от индивидуальных привнесений, я не могу допустить, чтобы характер насилия и власти над индивидуумом был существенным и неотъемлемым атрибутом социальной действительности. Если бы это было так, эта действительность никогда не возрастала бы и эти монументы никогда не были бы воздвигнуты, так как при каждом их последовательном увеличении прибавлением какого-нибудь нововведения, новаго слова, новаго законодательного проекта, новой научной теории, новаго индустриального приема и т. д., новшества эти никогда не вводятся силою, а только кротким внушением и убеждением. Посмотрите, каким образом растет храм науки! Всякая теория там долго расс матривается со всех сторон в высших учебных заведениях, прежде чем распространится в них в виде более или менее вероятной гипотезы а затем перейдет в средния учебные заведения, где она утверждается уже более решительно; но, в общем, только при переходе въ
58
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
низшее образование она окончательно становится догматом и оказывает или стремится оказывать на умы своих малолетних преверженцев, которые, как нельзя лучше, поддаются этому, известное влияние, но отнюдь не деспотическое, как это думают некоторые. Это означает, другими словами, что ее настоящее властвование установилось в силу ея прежней убедительности и путем подражательного распространения. То же самое происходит с распространением промышленного новшества: оно бывает сначала только прихотью избранных, прежде чем стать общей потребностью и составить часть необходимаго, так как то, что сегодня представляет предмет роскоши, завтра сделается необходимостью по той-жѳ причине, по которой то, что сегодня составляет предмет высшаго образования, завтра станет предметом средняго образования или даже низшаго I
Эту огромную тему: социальное приспособление, следовало бы развить гораздо более подробно, что я и сделал отчасти в своей книге: «Социальная Логика»; здесь же приходится быть по возможности кратким. Затем, я не буду слишком распространяться относительно того, к сожалению слишком очевиднаго, факта, что, чем более социальныя приспособления становятся многочисленными и точными, тем более обнаруживаются загадочные и болезненные социальные неприспособленности, на которые так часто приходится слышать жалобы. Но теперь мы уже можем объяснить себе, почему естественные гармонии, как и естественные симметрии, так редко бывают. совершенными, почему к ним примешиваются всегда и проскальзывают из них наружу дисгармонии и диссимметрии, способствующия иногда появлению более высоких приспособлений и протипостановлений. Это имеет место потому, что совершенное и полное приспособление и такое же противопоставление представляют собой два противоположные конца одного и того же безконечного ряда, между которыми расположены безчисленные ступени. Между абсолютным подтверждением одного положения другим и абсолютным противоречием обоих лежит безконечное число частичных утверждений и противоречий, не считая безконечного числа степеней положительной и отрицательной веры. Изобретение состоит в ответе на вопрос,» в удовлетворении потребности. Но на каждый данный вопрос можно найти тысячу все более и более точных и полных ответов. На вопрос, вызванный потребностью видеть, в природе отвечает не только один человеческий глаз, но и все глаза насекомых, птиц и мотыльков. На вопрос, вызванный потребностью запечатлевать на чем-нибудь слова речи, ответил не один только финикийский алфавит.
Это происходит потому, что в глубине всякаго общества есть множество мелких и крупных ответов на вопросы и множество новых вопросов, вытекающих из этих самых ответов, а также потому, что в нем ведется значительное число маленьких и больших войн между сторонниками различных решений. Борьба есть только столкновение гармоний, но это столкновение, конечно, пе есть единственное отношение между гармониями: наиболее обычная их связь есть согласие высшей гармонии. Каждую минуту, говоря или работая над чем-нибудь, мы испытываем какую-нибудь потребность и удовлетворяем ее, и этот ряд удовлетво¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
59
рений и решений составляет речь или работу, а также и внешнюю или внутреннюю политику, дипломатию и войну, словом, все формы человеческой деятельности. Безпрестанно повторяющияся усилия индивидуумов одной и той же нации, направленные к тому, чтобы приспособить свой язык к своему настоящему способу мышления, в результате мало-помалу видоизменяют языки и создают новые. Если бы записать, как это пробовал было сделать, в одном уголку Шаранты, аббат Руссело, все такия последовательные усилия, то можно было бы дать точное число элементарных лингвистических приспособлений, интегралом или суммою которых является изменение звука или смысла слов. Чтобы приспособить свои догматы и свои правила к своим познаниям и потребностям, чтобы приспособить к ним также и евое поведение, свои законы и даже саму мораль индивидуума,—главным образом те люди, которые чувствуют себя наименее приспособленными к своей среде, если не к себе самим, делают для этого безпрестанные усилия, которые приводят к накоплению небольших открытий и изобретений. Q от времени до времени появляется .какой-нибудь крупный изобретатель и согласователь.
Дисгармонии стоят в таком же отношении к гармониям, как диссимметрии к симметриям и изменения к повторениям. Но это приложимо только к точным повторениям, к правильным противоположениям и узко-ограниченным гармониям, заключенным в наиболее характерных образцах мирового разнообразия, пестроты и безпорядка, а именно, в индивидуальных личностях. Физиономия мужчины или женщины, утонченйая общественной жизнью, жизнью усиленнаго, сложного и безпрестанного подражания, представляет собой вещь, очень не крупную и скоро преходящую; но нет ничего важнее этого беглаго оттенка, и художник, которому удалось запечатлеть его на полотне, поэт и романист, которые воскресили его, не потеряли даром своего времени. Мыслитель не имеет права смеяться над долгими усилиями художника уловить эту вещь, неуловимую само-по-себе, и которая постоянно исчезает безвозвратно. Нет науки индивидуальнаго, но зато пет искусства не индивидуальнаго; и ученый, зная, что мировая жизнь зависит от большаго или меньшаго расцвета индивидуальности личностей, должен был бы с завистливой скромностью смотреть на труд художника, если бы он сам, неизбежно налагая свой личный отпечаток на свой общий взгляд па вещи, не придавал ему известного эстетическаго достоинства—истинного смысла нашего мышления.
Заключение.
Прежде, чем закончить нашу работу, повторим вкратце те выводы, к которым мы пришли и постараемся сделать между ними некоторое сопоставление. Мы видели, что всякая наука питается сходствами, контрастами или симметриями и гармониями, т. е. повторениями, противоположениями и приспособлениями, и мы выяснили законы каждаго из них и их взаимное отношение одного к другому. Мы видели, что, несмотря на свою естественную и на первый взгляд весьма законную склонность останавливаться на наиболее крупных и заметных явлениях, чтобы объяснить ими менее очевидныя, человеческий ум был неизбежно приведен к тому, что стал находить принцип вещей, к какому бы разряду оне ни относились, в явлениях, наиболее скрытых, источник которых, говоря по’правде, для него до сих пор остается недоступным. Это обстоятельство должно было бы, повидимому, привести его в большое изумление; но, на самом деле, этого нет, так как частыя наблюдения уже приучили нас нарушать тот порядок, о котором метала младенческая мысль. Таким образом, закон повторения, — волнообразного и притягательного повторения в физическом мире, наследственного и привычного повторения в мире социальном, — состоит в тенденции переходить путем прогрессивного распространения от относительного и безконечно-малаго к относительному же, но безконечно-великому. Закон противоположения точно такой же и состоит в тенденции к распространению в безпрестанно увеличивающейся сфере, исходя из одного пункта, который, с социальной точки зрения, лежит в мозгу индивидуума, в мозговой клеточее, где происходит, благодаря интерференции двух, пришедших извне, подражательных лучей, столкновение двух верований или двух желаний. Таков элемент социальнаго противопоставления, первоначальный источник самых кровопролитных войн, подобно тому, как элемент социального повторения лежит в индивидуальном явлении перваго подражателя, исходном пункте огромного мирового распространения.
Наконец, подобный предыдущим закон приспособления состоит в такой же тенденции, и элемент социального приспособления лежит в индивидуальном изобретении, которому суждено распространиться и найти подражателей; т. е. в благоприятной интерференции, сперва только в одном уме, двух подражаний, при чем эта внутренняя гармония имеет тен¬
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
61
денцию не только выйти наружу путем распространения, но еще и сочетаться логически, благодаря подражательному размножению, с каким, нибудь другим изобретением, и т. д.,—до тех пор пока из последовательных усложнений и гармонизаций этих гармоний не будут воздвигнуты великия коллективные творения человеческаго ума: грамматика, богословие, свод законов, естественная и искусственная организация труда, эстетика и мораль.
Таким образом, несомненно, мы видим, что все исходит от безконечно-малаго, и, можем мы прибавить, весьма возможно, что все и возвращается к тому же. Это—альфа и омега. Все, что составляет видимый мир, доступный нашим наблюдениям, мы знаем, все это происходит от невидимаго и непроницаемаго, которое на первый взгляд кажется ничем, и из котораго неисчерпаемо исходит вся действительность. Если мы призадумаемся над этим странным явлением, мы изумимся силе предрассудка, одновременно и популярнаго, и научнаго, в силу котораго почти все,—Спенсер так же, как первый встречный, считают безконечно-малое незначительным, т. е. однородным и безразличным, неимеющим в себе ничего характерного и ничего духовнаго,— заблуждение, неискоренимое и тем более необъяснимое, что нам, как и всему существующему, суждено в скором времени, со смертью, вернуться к этому безконечно-малому, из котораго мы Ьышли, к этому, столь призираемому безконечно-малому. А оно, быть может, и есть то истинное царство божие, то загробное прибежище, которое тщетно стараются найти в безконечных сферах. Да как бы то ни было, какое основание имеем мы полагать, не зная элементарного мира, что только видимый мир, обширный и огромный, служит театром мышления, областью разнообразных и оживленных явлений. Как можем мы предположить, видя каждую минуту, как индивидуальное существо со своею собственной, резко охарактеризованной, физиономией выступает из глубины оплодотворенного яичка, из глубины его небольшой части, которая, чем более к ней присматриваются, тем более оказывается эфемерной и ограниченной, доходя до какой-то невообразимой точки? Как мы можем считать безразличной эту точку — источник всякаго разнообразия? Л знаю, мне могут возразить, выставив на вид пресловутый закон неустойчивости однороднаго. Но, ведь, он неверен, он условенъ; он придуман именно для того, чтобы примирить предвзятый взгляд па вещи, не ясный и не оригинальный, с очевидностью разнообразия явлений, бросающихся в глаза животных, психологических и социальных разновидностей. В действительности, только разнородное неустойчиво, однородное же по самому своему существу неизменно и неподвижно. Устойчивость вещей находится в прямом отношении к ихъ
К породности. Единственная вещь в природе, которая совершенно однодна или, по крайней мере, кажется таковою,—геометрическое пространство; оно не изменилось нисколько со времен Эвклида. Быть может, скажут, что малейшая капля разнороднаго, введенная в агрегат, относительно однородный, неизбежно производит в нем все возрастающую дифференциацию и брожение, как дрожжи в тесте? Но, я опровергаю это: в стране, где процветает набожность, религиозное или политическое
62
НАУЧНОЕ ОБОЗРеНиЕ.
единодушие, ересь и смута будут изгнаны и искоренены гораздо скорее, чем начнут разрастаться в ущерб церкви или господствующей политике. Это не значит, что я отрицаю закон дифференциации в его приложении в органическим иди социальным явлениямъ; но я думаю, что его плохо поняли, если он закрывает от глаз закон растущей униформизации, который естественно связан с ним. На самом деле, дифференциация, о которой идет речь, есть скорее всего приспособление, о чем уже мы говорили, и разделение труда: напр., в нашем обществе есть только прогрессивная ассоциация или взаимоариспособлениѳ различных работ путем постепенных нововведений. Будучи первоначально ограничено пределами одного хозяйства, оно безпрестанно повторяется и расширяется, распространяясь сначала на город, где различные хозяйства , сходные некогда друг с другом, но внутренно дифференцированныя, становятся непохожими одно на другое, но более однородными каждое в отдельности, и затем делаясь национальным и, наконец, международным. Поэтому неверно, что различие растет, так как, если и появляются новые различия, старые поминутно исчезаютъ; и, принимая в рассчѳт это соображение, мы не имеем никакого основания думать, что сумма различий в мире (если только можно брать сумму вещей, не имеющих общей меры) возрасла. В нем безпрестанно происходит нечто, гораздо боЛее важное, чем простое увеличение различия,—дифференциация этого самаго различия. Даже изменение в нем изменяется в известном направлении, приводящем нас от эры резких и сопоставленных различий, подобно ярким и несмешанным краскам, к эпохе различий, гармонически оттененных. Что бы ни думали об этом взгляде на вещи, во всяком случае в нем одно остается непонятным и даже непостижимым: как, если допустить гипотезу об однородной субстанции, с испокон веку подчиненной всеуравнивающим научным законам, мог бы существовать мир, подобный нашему: блистающий такою огромною роскошью и богатством прихотей и неожиданностей. Из совершенно сходиаго и правильного разве могло бы выйти что-нибудь, кроме мира, безконечно и неизмеримо плоскаго?
Таким образом, этому общераспространенному взгляду на мир, как на образованный из безконечной пыли совершенно сходных элементов, из которой,, неизвестно каким образом, появилось разнообразие, я позволю себе противопоставить свой собственный взгляд, представляющий его осуществлением множества элементарных стремлений, требовательных и характерных, носящих в себе каждое мечту о своем собственном, отличном от других, мире. .Эти элементарные проекты уничтожаются в несравненно большем числе, чем развиваются, и великая борьба за существование, вытесняющая наименее приспособлена ных, ведется гораздо более между соперничающими мечтами, между противоположными программами, чем между живыми существами. Таинственные подземелья мира явлений также богаты разнообразиями, но разнообразиями, совершенно иными, чем его поверхностная реальность.
Правда, в конце концов, метафизика эта не имеет большого значения для предшествовавшаго изложения; я упомянул о ней только между прочим, и, если она будет даже окончательно опровергнута, это
СОЦиАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ.
63
нисколько не может поколебать высказанных выше более веских и положительных соображений. Она позволяет только охватить одним взглядом два разряда истин, на первый взгляд не имеющих между собою ничего общаго, с которыми мы встретились на нашем пути, т. е. тех, которые имеют отношение к правильной прогрессии повторений, борьбы и гармоний, к правильной стороне мира, из которой наука черпает себе пищу, и тех, которые относятся к вольной стороне мира, служащей восхитительною добычей для безпрестанно обновляющагося искусства,—к вечной необходимости того разнообразнаго, живописного и безпорядочнаго, которое существует, повидимому, благодаря действию всемирной ассимиляции, симметризации и гармонизации. Нет ничего легче, как понять эту кажущуюся ненормальность, если предположить, что суб-феноменальныя, лежащия под явлениями, своеобразия вещей стремятся не к тому, чтобы исчезнуть, а к тому, чтобы разростись и выйти внаружу. Этим объясняется все, и подобно тому как взаимные отношения повторения, противоположения и приспособления становятся легко понятными, если смотреть на прогрессивное повторение, как на работающее на пользу приспособления, которое оно распространяет и развивает своими интерференциями, а иногда на пользу противоположения, которое оно также обусловливает другими своими интерференциями,—таким же образом можно думать, что все они сотрудничают вместе над развитием всемирнаго изменения в его наиболее возвышенных, наиболее широких и глубо-* ких, личных и индивидуальных формах.
КОНЕЦ.
Габриэль ТАРД
(1843-1904)
Известный французский социолог и криминалист, один из
основоположников социальной психологии и
психологического направления в социологии. Занимал должность
судьи в провинции, затем был главой отдела
криминальной статистики в Министерстве юстиции,
профессором в Свободном колледже социальных наук и в
Коллеж де Франс.
Г. Тард сравнивал общество с мозгом, клеткой которого
является сознание отдельного человека. Он поставил
своей целью создать науку — социальную (коллективную) психологию, которая
должна изучать взаимодействие индивидуальных сознаний и тем самым
выступать в роли фундамента социологии, науки об обществе. С этой точки зрения
Тард исследовал проблемы общественного мнения, психологии толпы,
механизмы психологического заряжения и внушения. При жизни идеи Тарда не получили
широкого одобрения со стороны научного сообщества, но в наши дни он
считается одним из родоначальников социальной психологии, внесшим значительный
вклад в развитие науки о межличностных отношениях и их механизмах.