Автор: Дюркгейм Э.  

Теги: социология   экономика   социологические исследования   издательство канон   серия история социологии в памятниках  

Год: 1996

Похожие

О разделении общественного труда. Метод социологии

Общественное мнение. Открытие спирали молчания

Общедоступный учебник социологии. Статьи разных лет

Общественный труд и его производительность

Текст 
                    Словарь интеллигента
(Вконтакте)
Библиотека интеллигента
(Телеграм)


ИСТОРИЯ

со ц ио ло гии
В ПАМЯТНИКАХ


ЭМИЛЬ ДЮРКГЕИМ
О РАЗДЕЛЕНИИ
ОБЩЕСТВЕННОГО
ТРУДА

МОСКВА

КА Ю

1996


ББК 60.5
Д 97

ИСТОРИЯ СОЦИОЛОГИИ В П АМ ЯТНИ КАХ

Серия основана в 1993 г.
Редакционная коллегия:
В. М. Бакусев (зам. председателя), Ю. В. Божко,
А. Б. Гофман, В. М. Родин, В. В. Сапов,
Н. Д. Саркитов (председатель), Л. С. Чибисенков
Перевод с французского А. Б. Гофмана
Художник Ю. В. Сенин

Дюркгейм Э.
Д 97 О разделении общественного труда / Пер. с фр.
А. Б. Гофмана, примечания В. В. Сапова.— М.:
Канон, 1996.— 432 с .— (История социологии в
памятниках).
¡БВЫ 5 -8 8 3 7 3 -0 3 6 -1
В 1995 г. и здательство «Канон» вы пустило в свет первы й том
сочинений вы даю щ егося ф ранц узского ученого, о сн ователя
Ф ран ц узской социологической ш колы Э. Д ю р кгей м а (1 8 5 8 1917), куда вош ла т а к а я и звестн ая работа, к а к «Метод со ц ио ­
л оги и », а т а к ж е статьи р азн ы х лет. Во втором томе п у бл и ку ется
програм м ное произведение Д ю ркгей м а, изданное во м ногих
странах м ира. «П опы тка исследовать ф акты нравственной ж и зн и
методом п ози ти вн ы х наук» — так определил сам автор цель
этой работы , впервы е вы ш едш ей в 1893 г. в П ариж е.

Без объявл.
д 0302000000-40
57В(03)—96

ISBN 5 -8 8 3 7 3 -0 3 6 -1

ББК 60.5

© Перевод А. Б. Г оф мана, 1996


5

Предисловие
ко второму изданию
НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ
О ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ ГРУППАХ

Переиздавая этот труд, мы воздержались от внесения
изменений в его первоначальное содержание. Книга
обладает индивидуальностью, которую она должна со­
хранить. Следует сохранить за ней тот облик, в котором
она стала известна читателям1.
Но есть одна идея, которая в первом издании оста­
лась в тени и которую нам представляется полезным
обсудить отдельно и более подробно. Это позволит нам
прояснить некоторые части настоящего труда, а также
трудов, опубликованных после него12. Речь идет о роли,
которую призваны сыграть в социальной организации
современных народов профессиональные группы. Пер­
воначально мы лишь слегка прикоснулись к этой про­
блеме3, так как рассчитывали вернуться к ней и посвя­
тить ей специальное исследование. Поскольку другие
занятия помешали нам осуществить этот замысел и
неясно, когда появится возможность его осуществить,
мы хотели бы воспользоваться этим вторым изданием и
показать, как этот вопрос связан с предметом настоя­
щего труда, в каких понятиях этот вопрос рассматрива­
ется, и особенно постараться устранить причины, ме­
шающие еще очень многим понять его важность и
актуальность. Это и явится предметом рассмотрения в
настоящем новом предисловии.
I
На протяжении этой книги мы неоднократно подчерки­
ваем состояние правовой и нравственной аномии, в
1 Мы ограничились тем, что из прежнего «Введения» опустили примерно
тридцать страниц, которые в настоящее время показались нам бесполезными.
Впрочем, причину этого мы объясним в том самом месте, где они находились.
2 См.: Дюркгеим Э. Самоубийство. Заключение.
3 См. ниже, с. 189-197, 226-227


6

Предисловие ко второму изданию

котором находится в настоящее время экономическая
жизнь4. Действительно, в ряду данных функций про­
фессиональная этика существует поистине лишь в зача­
точном состоянии. Есть профессиональная этика адво­
ката и судьи, солдата и преподавателя, врача и священ­
ника и т. д. Но если попытаться более или менее ясно
сформулировать бытующие идеи относительно того, ка­
ковы должны быть отношения нанимателя с наемным
работником, рабочего — с главой предприятия, конку­
рирующих промышленников между собой или с публи­
кой, то какие же туманные формулы мы получим!
Несколько общих мест о верности и преданности, кото­
рые наемные работники всякого рода должны испыты­
вать к своим нанимателям; об умеренности, с которой
последние должны использовать свое экономическое
преобладание; некоторое порицание за явно бесчестную
конкурентную борьбу, за слишком бросающуюся в гла­
за эксплуатацию потребителя — вот почти все, чем
располагает нравственное сознание в этих профессиях.
Кроме того, большинство этих предписаний совершен­
но лишены юридического характера. Они санкциониро­
ваны лишь общественным мнением, не законом, а мы
хорошо знаем, насколько это мнение снисходительно в
отношении выполнения отмеченных расплывчатых обя­
занностей. Действия, достойные самого сурового осуж­
дения, столь часто оправдываются успехом, что грани­
ца между дозволенным и запретным, справедливым и
несправедливым теперь совершенно неустойчива и, ка­
жется, может перемещаться индивидами почти произ­
вольно. Столь неопределенная и неустойчивая мораль
не сможет создать дисциплину. Отсюда следует, что вся
эта сфера коллективной жизни в значительной мере
лишена умеряющего воздействия образца.
Именно с этим аномическим состоянием, как мы
покажем далее, связаны непрерывно возрождающиеся
конфликты и всякого рода беспорядки, грустное зрели­
ще которых разворачивается перед нами в экономиче­
ском мире. Поскольку ничто не сдерживает существую­
щие силы и не очерчивает им границ, которые бы они
уважали, они стремятся развиться неограниченно, вза­
4 См. ниже, с. 226-227, 361 и далее.


П редисловие ко второму изданию

7

имно подавить и покорить друг друга. Конечно, силь­
нейшим удается подавить слабейших и подчинить их
себе. Но подчиненный, если и покоряется на какое-то
время гнету, который он вынужден терпеть, все-таки с
этим не согласен, и, следовательно, в результате не
сможет установиться устойчивое равновесие5. Насильно
навязываемые перемирия всегда носят временный ха­
рактер и не умиротворяют людей. Человеческие стра­
сти успокаиваются только перед лицом нравственной
силы, которую они уважают. Если всякий авторитет
такого рода отсутствует, то господствует право сильно­
го и явное или скрытое состояние войны непременно
становится хроническим.
То, что такая анархия — явление бесполезное, совер­
шенно очевидно, поскольку она противоречит самой
цели существования всякого общества, которая состоит
в уничтожении или, по крайней мере, ослаблении вой­
ны между людьми, подчиняя физическое право силь­
нейшего более высокому закону. Напрасно для оправ­
дания этого разрегулированного состояния подчеркива­
ют, что оно способствует развитию свободы индивида.
Нет ничего более ложного, чем антагонизм между авто­
ритетом образца и свободой индивида, антагонизм, ко­
торый слишком часто старались обнаружить. Наоборот,
свобода (мы имеем в виду настоящую свободу, уваже­
ние к которой общество обязано обеспечить) сама есть
продукт регламентации. Я могу быть свободным только
в той мере, в какой другой удерживается от того, чтобы
воспользоваться своим физическим, экономическим или
каким-либо иным превосходством для порабощения
моей свободы, и только социальный образец может
воспрепятствовать этому злоупотреблению силой. Из­
вестно теперь, какая сложная регламентация необходи­
ма, чтобы обеспечить индивидам экономическую неза­
висимость, без которой их свобода лишь номинальна.
Но особенно в настоящее время усиливает исключи­
тельную серьезность этого положения неизвестное ра­
нее развитие экономических функций, происшедшее
примерно в последние два столетия. В то время как в
былые времена они играли лишь второстепенную роль,
5 См. Кн. III, гл. I, § III.


8

П редисловие ко второму изданию

теперь они выдвинулись на первое место. Мы далеки от
тех времен, когда они с высокомерием оставлялись в
удел низшим классам. Перед ними все более отступают
военные, административные, религиозные функции.
Только научные функции в состоянии соперничать с
ними, да и наука теперь обладает престижем почти в
той же мёре, в какой она может служить практике, т. е.
в значительной части — экономическим занятиям. Вот
почему не без основания было сказано, что наши обще­
ства являются или стремятся быть главным образом
промышленными. Форма деятельности, занявшая столь
важное место в нашей социальной жизни в целом, не
может, очевидно, оставаться до такой степени неотре­
гулированной, чтобы не вызывать самые глубокие по­
трясения. Это особенно важный источник общей демо­
рализации. Именно потому, что экономические функ­
ции теперь охватывают наибольшее число граждан,
есть масса индивидов, жизнь которых почти целиком
протекает в промышленной и торговой среде. Отсюда
следует, что, поскольку эта среда весьма слабо отмече­
на печатью нравственности, наибольшая часть их су­
ществования протекает вне всякого морального влия­
ния. Но, чтобы чувство долга прочно укоренилось з
нас, нужно, чтобы сами обстоятельства, в которых мы
живем, постоянно держали его в состоянии готовности.
Естественным образом мы не склонны стеснять и при­
нуждать себя. Поэтому если нас непрерывно не побуж­
дают к тому, чтобы принуждать себя, без чего нет
морали, то откуда возьмется у нас эта нравственная
привычка? Если в процессе занятий, заполняющих поч­
ти все наше время, мы не следуем никакому иному
правилу, кроме, разумеется, нашей выгоды, то как
появится у нас склонность к бескорыстию, самоотдаче,
самопожертвованию? Таким образом, отсутствие вся­
кой экономической дисциплины не может не распро­
странить свое влияние за пределы собственно экономи­
ческой сферы и не повлечь за собой снижения уровня
общественной морали.
Болезнь установлена, но какова ее причина и каким
может быть лекарство от нее?
В основной части работы мы стремимся показать,
что разделение труда не может быть ответственным за


Предисловие ко второму изданию

9

эту болезнь, в чем его иногда несправедливо обвиняли;
оно не обязательно вызывает разрушение связей, но
функции, когда они находятся в достаточном контакте
друг с другом, сами собой друг друга уравновешивают и
регулируют. Однако это объяснение неполно. Если и
верно, что социальные функции самопроизвольно стре­
мятся адаптироваться друг к другу при условии их
регулярного взаимодействия, то* с другой стороны, этот
способ адаптации становится правилом поведения толь­
ко тогда, когда группа освящает его своим авторитетом.
В самом деле, образец — это не только привычный
способ действия; это прежде всего обязательный способ
действия, т. е. в какой-то мере неподвластный индиви­
дуальному произволу. Но только сформированное обще­
ство пользуется моральным и материальным превосход­
ством, необходимым для того, чтобы иметь силу закона
для индивидов, так как единственной нравственной
личностью, находящейся над отдельными индивидами,
является та, что образована группой. Только она также
обладает преемственностью и постоянством, необходи­
мыми для того, чтобы поддерживать образец за мимо­
летными отношениями, воплощающими его ежедневно.
Более того, роль группы не ограничивается просто воз­
ведением в ранг повелительных предписаний самых
общих результатов отдельных договоров; она активно и
положительно вмешивается в создание всякого образ­
ца. Во-первых, она является естественным арбитром
для разрешения конфликтующих интересов и определе­
ния каждому соответствующих границ. Во-вторых, она
первая заинтересована в том, чтобы царили порядок и
мир; если аномия — это болезнь, то потому, что от нее
страдает прежде всего общество, которое, чтобы жить,
не может обойтись без согласия и урегулированности.
Таким образом, нравственная или юридическая регла­
ментация выражает главным образом социальные по­
требности, которые может знать только общество; она
основана на состоянии мнения, а всякое мнение —
явление коллективное, результат коллективной рабо­
ты. Чтобы аномия кончилась, нужно, стало быть, что­
бы существовала или сформировалась группа, в кото­
рой могла бы возникнуть ныне отсутствующая система
образцов.


10

П редисловие ко второму изданию

Ни политическое общество в целом, ни государство,
очевидно, не в состоянии справиться с этой функцией;
поскольку экономическая жизнь очень специализиро­
вана и специализируется с каждым днем еще больше,
она ускользает от их компетенции и воздействия6.
Профессиональная деятельность может действенно ре­
гламентироваться только группой, достаточно близкой
к самой профессии, чтобы чувствовать все ее потребно­
сти и иметь возможность следить за всеми их изменени­
ями. Единственная группа, которая соответствовала бы
этим условиям,— это группа, которая была бы образо­
вана всеми работниками одной и той же отрасли про­
мышленности, объединенными в единую организацию.
Это то, что называют корпорацией или профессиональ­
ной группой.
Однако профессиональная группа отсутствует в эко­
номическом строе точно так же, как и профессиональ­
ная этика. С тех пор как прошлый век не без основания
упразднил старинные корпорации, предпринимались
лишь малочисленные, слабые и непоследовательные
попытки восстановить их на новой основе. Конечно,
индивиды, принадлежащие к одной и той же профес­
сии, находятся в каких-то отношениях между собой
уже благодаря сходству их занятий. Даже конкуренция
связывает их. Но в этих отношениях нет ничего регу­
лярного; они зависят от случайных контактов и чаще
всего носят сугубо индивидуальный характер. Такой-то
промышленник находится в контакте с другим; это не
промышленная организация такой-то специальности,
объединившаяся для совместной деятельности. Исклю­
чения составляют те случаи, когда все представители
одной и той же профессии собираются на конгрессы,
чтобы обсудить какой-нибудь вопрос, представляющий
общий интерес. Но эти конгрессы всегда длятся корот­
кий промежуток времени, они тесно привязаны к опре­
деленным частным обстоятельствам. Поэтому коллек­
тивная жизнь, которая в них проявляется, так или
иначе угасает вместе с ними.
Единственными группами, обладающими некоторым
постоянством, являются те, что теперь называют про-*
* Мы вернемся далее к этому опросу (с 366 ел ).


Предисловие ко второму изданию

11

фессиональными союзами, как предпринимателей, так
и рабочих. Конечно, в них есть начало профессиональ­
ной организации, но еще очень бесформенное и руди­
ментарное. Прежде всего, профсоюз есть частная ассо­
циация, лишенная правовой и, следовательно, всякой
регламентирующей власти. Их число теоретически не­
ограниченно даже внутри одной и той же промышлен­
ной категории, и поскольку каждый из них независим
от других, если только они не объединяются в федера­
цию, то в них нет ничего, что выражает единство
профессии в целом. Наконец, профсоюзы предпринима­
телей и профсоюзы наемных работников не только от­
личны друг от друга, что правомерно и необходимо, но
между ними нет регулярных контактов. Не существует
общей организации, которая бы их сближала, не лишая
их индивидуальности, где бы они могли совместно раз­
рабатывать принципы, регулирующие их взаимоотно­
шения и одинаково авторитетные для тех и других;
поэтому право сильного по-прежнему разрешает кон­
фликты, а состояние войны целиком сохраняется. Если
не считать действий, связанных с общественной мо­
ралью, предприниматели и рабочие по отношению друг
к другу находятся в том же положении, что и самостоя­
тельные, но неравные по силе государства. Они могут,
как это делают народы при посредничестве своих прави­
тельств, заключать между собой договоры. Но эти дого­
воры выражают лишь соотношение наличных экономи­
ческих сил, так же как договоры, заключаемые двумя
воюющими сторонами, лишь выражают соотношение их
военных сил. Они освящают фактическое положение и
не смогут превратить его в правовое состояние.
Для того чтобы профессиональные этика и право
смогли утвердиться в различных экономических про­
фессиях, нужно, стало быть, чтобы корпорация вместо
неупорядоченного и аморфного агрегата, каковым она
остается, стала или, точнее, вновь стала четко органи­
зованной группой, иначе говоря, общественным инсти­
тутом. Но всякий проект подобного рода сталкивается с
некоторыми предрассудками; их важно рассеять или
предотвратить их появление.
Прежде всего против корпорации — ее историческое
прошлое. В самом деле, ее считают тесно связанной с


12

Предисловие ко второму изданию

нашим старым политическим порядком и, следователь­
но, неспособной пережить его. Кажется, что требовать
для промышленности и торговли корпоративной орга­
низации — значит идти против хода истории, а такое
попятное движение справедливо рассматривается или
как невозможное, или как аномальное.
Аргумент был бы уместен, если бы предполагалось
искусственно оживить старую корпорацию в том виде,
в каком она существовала в Средние века. Но вопрос
ставится иначе. Речь идет не о том, чтобы выяснить,
может ли средневековый институт в том же виде подой­
ти нашим современным обществам, а о том, не являют­
ся ли постоянными потребности, которым он отвечал,
хотя он и должен, чтобы отвечать им, измениться в
соответствии с изменением среды.
Кроме того, не позволяет видеть в корпорациях вре­
менную организацию, пригодную только для одной эпо­
хи и определенной цивилизации, их глубокая древ­
ность и то, как они развивались в истории. Если бы их
датировали исключительно средневековьем, то можно
было бы действительно думать, что, появившись вместе
с определенной политической системой, они неизбежно
должны будут исчезнуть вместе с ней. Но в действи­
тельности они имеют гораздо более древнее происхож­
дение. Вообще они возникают вместе с возникновением
ремесла, т. е. с тех самых пор, как производство пере­
стало быть чисто сельскохозяйственным. Если они, как
кажется, были неизвестны в Греции, по крайней мере
до эпохи римского завоевания, то потому, что ремесла­
ми, делом, которое там презиралось, занимались почти
исключительно иностранцы. Тем самым они оказались
вне правовой организации полиса7. Но в Риме они
датируются по крайней мере началом Республики; тра­
диция даже приписывает их создание царю Нуме8.
См.: Herrmonn. Lehrbuch der griechischen Antiquitäten. 4 Bd., III Aufl.,
S. 398. Иногда ремесленник из-за своей профессии был даже лишен права
быть гражданином полиса (Ibid., S. 392). Остается выяснить, не было ли у
них подпольных организаций вследствие отсутствия легальных и официаль­
ных. Достоверно известно лишь то, что там существовали корпорации тор­
говцев. См.: Francotte. L’Industrie dans la Grèce antique, t. II, p. 204 etc.
4 Плутарх. Нума, XVII; Плиний. Естественная история, XXXIV Конечно,
это легенда, но она доказывает, что римляне видели в своих корпорациях
один из древнейших своих институтов.


Предисловие ко второму изданию

13

Правда, в течение длительного времени они влачат
довольно жалкое существование, так как историки и
памятники высказываются о них редко. Поэтому мы
очень плохо знаем, как они были организованы. Но в
эпоху Цицерона число их значительно увеличилось и
они начали играть определенную роль. В это время,
говорит Вальцинг, «все трудящиеся классы, по-видимо­
му, были охвачены желанием умножить свои профес­
сиональные ассоциации». Впоследствии движение про­
должалось и при Империи достигло «такого масштаба,
который с тех пор, возможно, никогда не был превзой­
ден, если учитывать экономические различия»9. Все
категории работников, которые были весьма многочис­
ленны, в конечном счете, по-видимому, становились
коллегиями; так же происходило и с теми, кто зани­
мался торговлей. В то же время характер этих групп
изменился; в конце концов они стали настоящими вин­
тиками в руках администрации. Они выполняли офи­
циальные функции; каждая профессия рассматрива­
лась как общественная служба, за исполнение которой
соответствующая корпорация несла ответственность
перед государством10.
Это была гибель института, так как зависимость от
государства незамедлительно превратилась в невыноси­
мую кабалу, которую императоры могли поддерживать
только принуждением. Использовались самые разные
приемы, чтобы помешать трудящимся уклониться от
тяжких обязанностей, вытекавших из самой их профес­
сии; дошли до того, что стали прибегать к рекрутирова­
нию и вербовке путем насилия. Такая система, очевид­
но, могла существовать только до тех пор, пока полити­
ческая власть была достаточно сильной, чтобы ее навя­
зывать. Вот почему она не пережила распада Империи.
Впрочем, гражданские войны и иностранные вторже­
ния разрушили торговлю и промышленность; ремеслен­
ники воспользовались этой обстановкой, бежали из го­
родов и рассеялись по деревням. Так в первые века
9 Etude historique sur les corporations professionnelles chez les Romains, t. I,
p. 56-57
10 Некоторые историки считают, что корпорации с самого начала были
тесно связаны с государством. Но несомненно, во всяком случае, что их
официальная сторона при Империи развивалась иначе.


14

Предисловие ко второму изданию

нашей эры произошло то, что в точности повторилось в
конце XVIII в.: жизнь корпораций почти полностью
угасла. От нее едва сохранились некоторые следы в
Галлии и Германии, в городах римского происхожде­
ния. И если бы в это время какой-нибудь теоретик
пытался осмыслить ситуацию, то он бы вполне правдо­
подобно заключил, как это позднее сделали экономи­
сты, что корпорации не имеют или, по крайней мере,
больше не имеют основания, что они безвозвратно ис­
чезли. Он несомненно третировал бы как реакционную
и неосуществимую всякую попытку их восстановить.
Но события быстро бы опровергли подобное пророче­
ство.
Действительно, спустя некоторое время корпорации
возникли вновь во всех европейских обществах. Они
возродились к Х1-ХН вв. В это время, говорит Левассер, «ремесленники начинают ощущать потребность
объединиться и образуют свои первые ассоциации»11. В
XIII в., во всяком случае, они испытывают новый рас­
цвет и развиваются вплоть до того времени, когда
начинается их новый упадок. Столь живучий институт
не мог бы зависеть от какого-то случайного свойства;
еще менее вероятно, чтобы он был продуктом некоего
коллективного заблуждения. Если начиная с зарожде­
ния античных государств до расцвета Римской импе­
рии, с начала существования христианских обществ
вплоть до Нового времени они были необходимы, зна­
чит, они отвечают устойчивым и глубинным потребно­
стям. Даже тот факт, что после первого исчезновения
они возродились сами собой и в новой форме, совершен­
но обесценивает аргумент, представляющий их насиль­
ственное разрушение в конце прошлого века как дока­
зательство того, что они больше не гармонируют с
новыми условиями коллективного существования.
Впрочем, потребность в том, чтобы вернуть корпорации
к жизни, ощущаемая теперь всеми большими цивили­
зованными обществами,— это самый верный симптом
того, что их радикальное упразднение не было лекарст­
вом, а реформа Тюрго2* вызывала необходимость дру­
гой реформы, которую нельзя бесконечно откладывать.*
Les Classes ouvrières ел France jusqu’à la Révolution, I, p. 194.


Предисловие ко второму изданию

15

II
Но если не всякая корпоративная организация непре­
менно является историческим анахронизмом, то есть
ли основания думать, что в наших современных обще­
ствах она призвана сыграть ту значительную роль,
которую мы ей приписываем? Ведь если мы считаем ее
необходимой, то не вследствие экономической пользы,
которую она может принести, а из-за нравственного
влияния, которое она могла бы оказывать. В профес­
сиональной группе мы видим прежде всего моральную
силу, способную сдержать натиск разных форм индиви­
дуального эгоизма, поддержать в сердцах трудящихся
живое чувство их общей солидарности, воспрепятство­
вать праву сильного столь грубо применяться в про­
мышленных и торговых отношениях. Однако ее счита­
ют не подходящей для такой роли. Поскольку она
возникла в связи с преходящими интересами, кажется,
что она сможет служить только утилитарным целям, и
воспоминания, оставшиеся от корпораций старого ре­
жима, лишь подтверждают это впечатление. Их охотно
представляют себе в будущем такими, какими они были
в последнее время своего существования, занятыми
прежде всего поддержанием или увеличением своих
привилегий, укреплением своего монопольного поло­
жения. При этом не видят, как такие узкопрофессио­
нальные заботы могли бы оказывать благотворное воз­
действие на нравственность организации и ее членов.
Но не нужно распространять на весь корпоративный
строй то, что может быть верным в отношении некото­
рых традиций и весьма короткого периода их развития.
Ее принципиальное устройство не только не вызывало
чего-то вроде нравственного недуга, но именно нрав­
ственную роль она главным образом и играла на протя­
жении большой части своей истории. Это особенно оче­
видно в отношении римских корпораций. «Корпорации
ремесленников,— говорит Вальцинг,— у римлян от­
нюдь не носили столь ярко выраженного профессио­
нального характера, как в средневековье: мы не встре­
чаем в них ни регламентации методов работы, ни при­
нудительного ученичества, ни монополии; их целью не
было также объединение средств, необходимых для


16

Предисловие ко второму изданию

разработки какой-либо отрасли промышленности»12.
Конечно, объединение придавало им больше сил для
защиты их общих интересов. Но это было лишь одно из
полезных побочных следствий данного института, а не
его основание и главная функция. Прежде всего корпо­
рация была религиозной коллегией. Каждая из них
имела своего особого бога, культ которого, когда у нее
были средства, отправлялся в специальном храме. Точ­
но так же, как каждая семья имела своего Lar familiaris3*, а каждый город — своего Genius publicus4*, у
каждой коллегии был свой бог-хранитель, Genius colle­
gia*. Естественно, этот профессиональный культ не
обходился без праздников, которые отмечали совместно
жертвоприношениями и пирами. Впрочем, самые раз­
ные обстоятельства служили поводом для веселых со­
браний; кроме того, за счет общины часто происходило
распределение продовольствия и денег. Часто обсуж­
дался вопрос, была ли в корпорации касса взаимопомо­
щи, помогала ли она регулярно тем из своих членов,
кто в этом нуждался, и мнения по этому поводу разде­
лились13. Но дискуссия отчасти лишается своего инте­
реса и значения вследствие того, что эти совместные,
более или менее регулярные, пиршества и сопровож­
давшие их раздачи продовольствия и денег часто игра­
ли роль помощи и благотворительной деятельности. В
любом случае несчастные люди знали, что могут рас­
считывать на это замаскированное пособие. Следствием
религиозного характера коллегии ремесленников было
то, что она в то же время являлась и похоронной
коллегией. Объединенные, как и Gentiles, одним и тем
же культом при жизни, члены корпорации хотели, как
и они, находиться вместе в своем вечном сне. Все
достаточно богатые корпорации имели коллективный
columbarium6*, в котором, если у коллегии не было
средств на покупку участка для погребения, она устра­
ивала, по крайней мере для своих членов, торжествен­
ные похороны из средств общей кассы.
Общий культ, общие пиры, общие праздники, общее
12 Ор. ей., I, р. 194.
13 Большинство историков считает, что по крайней мере некоторые колле­
гии были обществами взаимной помощи.


Предисловие ко второму изданию

17

кладбище — не составляет ли все это вместе отличи­
тельные признаки семейной организации у римлян?
Поэтому и было сказано, что римская корпорация была
«большой семьей». «Никакое другое слово,— говорит
Вальцинг,— не характеризует лучше природу связей,
объединявших собратьев, и многие признаки свидетель­
ствуют, что среди них царило настоящее братство»1415.
Общность интересов замещала кровные узы. «Члены
корпорации считали себя братьями настолько, что иног­
да называли так друг друга». Правда, самым употреби­
тельным выражением было sodales7*, но и это слово
выражает духовное родство, тесное братство. Покрови­
тель и покровительница коллегии часто носили звание
отца и матери. «Доказательство преданности, которую
собратья испытывали к своей коллегии,— это то, что ей
завещали и дарили. Это также погребальные памятни­
ки, на которых мы читаем: Pius in collegio8*; человек
был почтителен к своей коллегии, как говорили Pius in
snos»15 э*. Эта семейная жизнь была настолько развита,
что Буассье сделал из нее главную цель всех римских
корпораций. «Даже в рабочих корпорациях,— говорит
он,— объединялись прежде всего для того, чтобы полу­
чать удовольствие от совместной жизни, чтобы нахо­
дить вне своего дома отдохновение от усталости и огор­
чений, чтобы поддерживать связи менее тесные, чем в
семье, менее обширные, чем в городе, и таким образом
сделать свою жизнь более легкой и приятной»16.
Поскольку христианские общества принадлежат к
социальному типу, весьма отличному от античных госу­
дарств, средневековые корпорации не похожи точно на
римские. Но они также образуют для своих членов
нравственную среду. «Корпорация,— говорит Левассер,— соединяла тесными узами людей, занимающихся
одним и тем же ремеслом. Довольно часто она устраива­
лась при церковном приходе или отдельной часовне,
призвав себе в защитники какого-нибудь святого, кото­
рый становился покровителем всей общины... Там соби­
рались, очень торжественно участвовали в празднич­
14 Op. cit., 1, р. 330.
15 Ibid., р. 331.
16 La Religion romaine, II, р. 287-288.


18

П редисловие ко второму изданию

ных мессах, после чего члены братства проводили оста­
ток дня в веселых совместных пиршествах. В этом
отношении корпорации средневековья очень напомина­
ли римские»17. Кроме того, корпорация часто жертвова­
ла часть фондов, формировавших ее бюджет, на благо­
творительные цели18.
С другой стороны, точные правила устанавливали в
каждом виде ремесла взаимные обязанности хозяев и
рабочих, так же и обязанности хозяев по отношению
друг к другу. Правда, некоторые из этих установлений
могут не соответствовать нашим современным пред­
ставлениям, но их нужно оценивать согласно нрав­
ственности того времени, поскольку именно ее они
выражают. Бесспорно то, что все они вдохновлялись
заботой не о тех или иных индивидуальных интересах,
но об интересе корпоративном, хорошо или плохо поня­
том, не имеет значения. Подчинение же частной поль­
зы общей пользе, какой бы она ни была, всегда носит
нравственный характер, так как оно непременно за­
ключает в себе дух самопожертвования и самоотрече­
ния. К тому же многие из этих предписаний происхо­
дят от нравственных чувств, которые сохранились и у
нас. Слуга был защищен от капризов своего хозяина,
который не мог уволить его когда угодно. Правда,
обязательство было взаимным, но, помимо того, что эта
взаимность справедлива сама по себе, она еще больше
оправдана важными привилегиями, которыми пользо­
вался тогда рабочий. Так, хозяевам было запрещено
лишать его права на труд, прибегая к помощи их
соседей или даже жен. Словом, говорит Левассер, «эти
предписания относительно подмастерьев и рабочих не
должны игнорироваться историком и экономистом. Они
не являются творением варварской эпохи. Они несут на
себе печать последовательности и известного здравого
смысла, которые, несомненно, достойны внимания»19.
Наконец целый свод правил был призван гарантировать
профессиональную честность. Были приняты всякого
17 Op. cit., I, р. 217-218.
18 Ibid., р. 221. См. о том же нравственном характере корпорации: в
Германии — Gierke. Das deutsche Genossenschaftswesen. I, S. 384; в Англии —
Ashley. Histoire des doctrines économiques. I, p. 101.
19 Op. cit., I, p. 238.


Предисловие ко второму изданию

19

рода предосторожности, чтобы помешать торговцу или
ремесленнику обмануть покупателя, чтобы обязать их
«делать дело хорошо и честно»20. Конечно, пришло
время, когда правила стали бессмысленно придирчивы­
ми, а хозяева стали больше заботиться об охране своих
привилегий, чем о доброй славе профессии и честности
своих работников. Но не существует института, кото­
рый бы в определенный момент не вырождался, либо
потому, что не может вовремя измениться и застывает в
неподвижности, либо потому, что развивается односто­
ронне, утрируя некоторые из своих свойств; это делает
его непригодным для выполнения тех задач, для кото­
рых он был предназначен. Это может послужить осно­
ванием для того, чтобы постараться его реформировать,
а не объявить его раз навсегда бесполезным и разру­
шить его.
Как бы то ни было, предшествующих фактов доста­
точно, чтобы доказать, что профессиональная группа
вполне способна оказывать нравственное воздействие.
Столь значительное место, которое занимала в ее ж из­
ни религия как в Риме, так и в Средние века, делает
особенно очевидной истинцую природу ее функций, так
как всякая религиозная община составляла тогда нрав­
ственную среду, а нравственная дисциплина обязатель­
но стремилась принять религиозную форму. Кроме того,
этот характер корпоративной организации связан с дей­
ствием весьма общих причин, влияние которых можно
видеть в других обстоятельствах. С того момента, как
внутри политического общества некоторое множество
индивидов обнаруживает у себя общие идеи, интересы,
чувства, занятия, которые остальная часть населения с
ними не разделяет, они под влиянием отмеченных
сходств неизбежно притягиваются друг к другу, ищут
друг друга, завязывают отношения, объединяются, и
так постепенно внутри глобального общества образует­
ся ограниченная группа, имеющая свой особый облик.
Но как только группа сформировалась, она становится
источником нравственной жизни, естественно несущей
на себе печать особых условий, в которых она возник­
ла. Невозможно, чтобы люди жили вместе, постоянно
20 1Ыа., р. 240-261.


20

Предисловие ко второму изданию

поддерживали отношения, не ощущая то целое, кото­
рое они образуют своим объединением, не привязыва­
ясь к этому целому, не заботясь об его интересах и не
учитывая их в своем поведении. Но эта привязанность
к чему-то, что превосходит индивида, это подчинение
частных интересов общему и есть источник всякой
нравственной деятельности. Если это чувство уточняет­
ся и определяется, если, применяясь к самым обычным
и самым важным обстоятельствам жизни, оно выража­
ется в определенных формулах, то мы получаем свод
нравственных правил в процессе формирования.
Помимо того, что этот результат осуществляется сам
собой, силой самих вещей, он еще и полезен, и ощуще­
ние его полезности способствует его упрочению. Не
только общество заинтересовано в том, чтобы формиро­
вались частные группы для регулирования развиваю­
щейся в них деятельности, которая в противном случае
стала бы анархической; индивид также находит в них
источник радостей, ведь от анархии страдает и он сам.
Он также страдает от разногласий и беспорядков, воз­
никающих в тех случаях, когда межиндивидуальные
отношения не подчинены никакому регулирующему
влиянию. Человеку плохо живется и среди своих бли­
жайших соратников, если он находится с ними в состо­
янии войны. Это ощущение всеобщей враждебности,
связанные с этим взаимное недоверие и напряженность
являются болезненными состояниями, когда они носят
хронический характер. Если мы и любим войну, то мы
любим также и радости мира, и последние ценятся тем
больше, чем более люди социализированы, т. е. (по­
скольку оба слова равнозначны) цивилизованны. Со­
вместная жизнь не только принудительна, но и притя­
гательна. Конечно, принуждение необходимо, чтобы
заставить человека выйти за собственные пределы, до­
бавить к своей физической природе другую природу;
но, по мере того как он начинает ценить прелести этого
нового существования, он приобретает в них потреб­
ность, и нет такого рода деятельности, где бы он их
страстно не искал. Вот почему, когда индивиды, обна­
руживающие общие интересы, объединяются, то они
это делают не только для защиты своих интересов, но
для того, чтобы объединиться, чтобы не чувствовать


Предисловие ко второму изданию

21

себя затерявшимися среди противника, чтобы получать
удовольствие от общения, составлять одно целое с дру­
гими, т. е. в конечном счете чтобы вместе жить единой
нравственной жизнью.
Семейная мораль сформировалась таким же образом.
Поскольку семья сохраняет в наших глазах свой пре­
стиж, то нам кажется, что она была и остается школой
самоотверженности и самоотречения, очагом нравствен­
ности, в силу совершенно особых черт, присущих толь­
ко ей и нигде больше не обнаруживаемых ни в какой
степени. Людям нравится думать, что кровное родство
содержит в себе исключительно мощную причину нрав­
ственной близости. Но мы не раз имели случай пока­
зать21, что кровное родство ни в коей мере не обладает
чрезвычайной действенностью, которую ему приписы­
вают. Доказательством служит то, что в массе обществ
множество неединокровных родственников оказывает­
ся внутри одной семьи; так называемое искусственное
родство образуется там очень легко, и оно имеет все
следствия родства естественного. И наоборот, часто слу­
чается, что очень близкие кровные родственники явля­
ются морально и юридически чужими друг другу; тако­
вы, например, когнаты10* в римской семье. Семья, та­
ким образом, не обязана своими добродетелями общно­
сти происхождения; это просто группа индивидов,
сблизившихся между собой в рамках политического
общества благодаря более тесной общности идей, чувств
и интересов. Кровное родство могло облегчить эту кон­
центрацию, так как оно, естественно, имеет следствием
сближение сознаний. Но вмешались и многие другие
факторы; физическое соседство, солидарность интере­
сов, потребность в объединении для борьбы против
общей опасности или просто в объединении — все это
были важные причины сближения.
Они, однако, неспецифичны для семьи; их действие
обнаруживается, хотя и в других формах, в корпора­
ции. Если, таким образом, первая из этих групп сыгра­
ла столь важную роль в нравственной истории челове­
чества, то почему вторая не может играть такую же?
Конечно, между ними всегда будет та разница, что
21 См. особенно: Аллее 8осю1о£!яие, I, р. 313 ей:.


22

Предисловие ко второму изданию

члены семьи объединяют всю целостность своего суще­
ствования, тогда как члены корпорации — только свои
профессиональные интересы. Семья есть нечто вроде
целостного общества, воздействие которого распростра­
няется как на нашу экономическую деятельность, так и
на религиозную, политическую, научную и т. д. Все
мало-мальски значительное, что мы делаем даже вне
дома, в ней отражается и вызывает соответствующие
реакции. Сфера влияния корпорации в определенном
смысле уже. Но не следует терять из виду все более
важное место, которое профессия занимает в жизни по
мере развития разделения труда, так как область каж­
дой индивидуальной деятельности все более замыкает­
ся в границах, обозначенных функциями, исполнять
которые индивид специально уполномочен. Кроме того,
поскольку воздействие семьи распространяется на все,
оно может носить только общий характер: детали от
нее ускользают. Наконец, и это главное, семья, утратив
присущие ей некогда единство и неделимость, утратила
тем самым и значительную часть своей действенности.
Поскольку она теперь разделяется в каждом поколе­
нии, человек значительную часть своей жизни прово­
дит вне всякого семейного влияния22. У корпорации нет
этих разрывов, она продолжается непрерывно, как сама
жизнь. Поэтому некоторые ее недостатки по сравнению
с семьей в какой-то мере компенсируются.
Мы посчитали нужным сопоставить таким образом
семью и корпорацию не просто для того, чтобы устано­
вить между ними поучительные параллели; дело в том,
что эти два института в определенной степени родствен­
ны друг другу. Это особенно ярко демонстрирует исто­
рия римских корпораций. Действительно, мы видели,
что они сформировались по образцу семейной группы;
вначале они представляли собой лишь ее новую и уве­
личенную форму. Профессиональная группа не напоми­
нала бы до такой степени семейную, если бы между
ними не было какой-то родственной связи. В опреде­
ленном смысле корпорация была наследницей семьи.
Пока производство остается исключительно сельскохо­
зяйственным, оно имеет в лице семьи и деревни (кото­
22 Мы развили эту мысль в «Самоубийстве» С. 4.13


Предисловие ко второму изданию

23

рая также есть нечто вроде большой семьи) свое непо­
средственное Орудие и в другом не нуждается. Посколь­
ку обмен отсутствует или слабо развит, жизнь земле­
дельца не выводит его за пределы семейного круга. Так
как экономическая жизнь протекает внутри дома, семьи
достаточно для ее регулирования; семья сама, таким
образом, служит профессиональной группой. Но когда
существуют ремесла, дело обстоит уже не так. Ведь
чтобы получать от ремесла средства существования,
нужны клиенты, а чтобы их найти, надо выйти из
дома. Из него необходимо выходить также для того,
чтобы устанавливать отношения с конкурентами, бо­
роться против них, договариваться с ними. Кроме того,
ремесла прямо или опосредованно связаны с городами,
а города всегда формировались и пополнялись главным
образом за счет иммигрантов, т. е. индивидов, покинув­
ших родную среду. Таким образом возникла новая фор­
ма деятельности, выходившая за старые семейные рам­
ки. Чтобы не оставаться в неорганизованном состоя­
нии, она должна была создать себе новые, подходящие
ей рамки. Иначе говоря, была необходимость в образо­
вании вторичной группы нового типа. Так родилась
корпорация; она заменила собой семью в осуществле­
нии функции, которая вначале была семейной, но боль­
ше не смогла сохранять свой семейный характер. Подоб­
ное происхождение не дает оснований приписывать ей
принципиально безнравственный характер, что иногда
делается. Точно так же как семья была средой, в кото­
рой вырабатывались семейные мораль и право, корпо­
рация — это естественная среда, в которой должны
вырабатываться профессиональные мораль и право.I
III
Чтобы, однако, рассеять все предубеждения, чтобы про­
демонстрировать, что корпоративная система — это
институт, принадлежащий не только црошлому, необ­
ходимо показать, каким преобразованиям она должна и
может подвергнуться, дабы адаптироваться к современ­
ным обществам; ведь очевидно, что теперь она не может
быть такой же, как в Средние века.
Чтобы методически рассмотреть этот вопрос, нужно


24

Предисловие ко второму изданию

было бы первоначально установить, каким образом кор
поративный строй эволюционировал в прошлом и како
вы причины, определившие его основные изменения.
Тогда можно было бы с некоторой долей уверенности
предположить, чем он призван стать, учитывая усло­
вия, в которых оказались в настоящее время европей­
ские общества. Но для этого необходимы сравнитель­
ные исследования, которых нет и которые мы не можем
провести мимоходом. Теперь же, вероятно, можно по­
пытаться увидеть лишь в самых общих чертах, каково
было это развитие.
Из предшествующего изложения следует, что корпо­
рация в Риме была не тем, чем она стала впоследствии
в христианских обществах. Она отличается там не толь­
ко более религиозным и менее профессиональным ха­
рактером, но и тем местом, которое она занимает в
обществе. В действительности она была, по крайней
мере вначале, институтом внесоциальным. Историк,
пытающийся разложить на элементы политическую ор­
ганизацию римлян, в процессе своего анализа не встре­
чает ни одного факта, который свидетельствовал бы о
существовании корпораций. В качестве определенных
и признанных единиц они не входили в систему рим­
ских учреждений. Ни в каких выборных и военных
собраниях ремесленники не собирались по коллегиям.
Нигде профессибнальная группа как таковая не прини­
мала участия в общественной жизни, ни целиком, ни
через постоянных представителей. Речь может идти
самое большее о трех или четырех коллегиях, которые
считали возможным отождествлять с некоторыми цен­
аегатуриями, основанными Сервием Туллием
ги, ИЫстез, согпЬЫпез)11*; но и этот факт точно не
установлен23. Что же касается других корпораций, то
они несомненно находились вне официальной организа­
ции римского народа24.
23 Представляется более правдоподобным, что центурии, обозначаемые
таким образом, включали не всех плотников, не всех кузнецов, но только тех,
кто производил или ремонтировал оружие и военные машины. Дионисий
Галикарнасский говорит определенно, что рабочие, сгруппированные таким
образом, выполняли чисто военную функцию е ц тоу ттоАхрбу12*; следова­
тельно, это были не собственно коллегии, а армейские подразделения.
24 Мы не затрагиваем здесь спорный вопрос о том, вторгалось ли государ-


П редисловие ко второму изданию

25

Эта в некотором роде эксцентричная ситуация объ­
ясняется самими условиями, в которых корпорации
сформировались. Они появляются в тот момент, когда
начинают развиваться ремесла. Но в течение длитель­
ного времени ремесла составляли лишь вспомогатель­
ную и вторичную форму социальной деятельности у
римлян. Рим был главным образом сельскохозяйствен­
ным и военным обществом. Как общество сельскохо­
зяйственное, оно было разделено на gentes13* и на ку­
рии; объединение по центуриям отражало скорее воен­
ную организацию. Что касается промышленных функ­
ций, то они были слишком рудиментарны, чтобы влиять
на политическую структуру римского государства2526.
Кроме того, вплоть до весьма позднего момента рим­
ской истории ремесла подвергались нравственной опа­
ле, что не позволяло им занимать стабильное место в
государстве. Несомненно, пришло время, когда их со­
циальное положение улучшилось. Но способ, которым
было достигнуто это улучшение, сам по себе знаменате­
лен. Чтобы добиться уважения своих интересов и опре­
деленной роли в общественной жизни, ремесленники
вынуждены были прибегать к неподобающим, незакон­
ным приемам. Они одержали верх и избавились от
презрения, объектом которого были, только путем ин­
триг, заговоров, подпольной агитации26. Это лучшее
доказательство того, что само по себе римское общество
для них не было открыто. И хотя впоследствии они в
конце концов были интегрированы в государство, с тем
чтобы стать винтиками административной машины, это
положение было для них не славным завоеванием, а
тягостной зависимостью. Если они и вошли тогда в
государство, то не заняли в нем того места, на которое
их социальные услуги могли бы дать им право; просто
правительственной власти было сподручней следить за
ними. «Корпорация,— говорит Левассер,— стала цепью,
ство с самого начала в их формирование. Даже если они вначале находились
в зависимости от государства (что не кажется правдоподобным), они все
равно не влияли на политическую структуру. Именно это для нас важно.
25 Если спуститься на одну эволюционную ступень, то их положение будет
выглядеть еще более эксцентричным. В Афинах они не только внесоциальны, но и почти внезаконны.
26 Waltzing. Op. cit., I, р. 85 etc.


26

Предисловие ко второму изданию

которая заковала их и которую имперская рука сжима­
ла тем сильнее, чем более тягостным^1ли необходимым
государству был их труд*27.
Совершенно новым было их место в средневековых
обществах. Сразу же, как только корпорация появляет­
ся, она оказывается нормальным обрамлением для той
части населения, которая была призвана играть в госу­
дарстве столь значительную роль,— для буржуазии,
или третьего сословия. В самом деле, долгое время
буржуа и ремесленники составляли одно целое. «Бур­
жуазия в XIII в.,— говорит Левассер,— состояла ис­
ключительно из ремесленников. Класс законодателей и
чиновников едва начинал формироваться; ученые еще
принадлежали к духовенству; число рантье было очень
незначительно, потому что земельная собственность тог­
да почти целиком находилась в руках дворян. Просто­
людину оставалась работа только в мастерской или за
прилавком, и именно через промышленность или тор­
говлю он завоевал себе место в королевстве*28. Точно
так же было и в Германии. Слова «буржуа* и «горожа­
нин* были синонимами, и, с другой стороны, известно,
что немецкие города образовались вокруг постоянных
рынков, открытых сеньором в одном из мест своего
владения29. Население, группировавшееся вокруг этих
рынков и ставшее городским населением, состояло поч­
ти исключительно из ремесленников и торговцев. По­
этому слова forenses или mercatoresм* одинаково упо­
треблялись для обозначения жителей городов, a jus
civile15*, или городское право, очень часто называется
jus fori1в*, или рыночное право. Таким образом, органи­
зация ремесел и торговля были, по-видимому, первона­
чальной организацией европейской буржуазии.
Поэтому, когда города освободились от сеньориаль­
ной опеки, когда образовалась коммуна, ремесленный
цех, предшествовавший этому движению и подготовив­
ший его, стал основой коммунального устройства. Дей­
ствительно, «почти во всех коммунах политическая
система и выборы магистров основаны на разделении
27 Op cit. I, р. 31.
28 Ibid., р. 191.
29 См.: Rietschel. Markt und Stadt in ihrem rechtlichen Verhältniss. Leipzig,
1897, passim, а также все работы Зома (Sohm) по этому вопросу.


Предисловие ко второму изданию

27

граждан по ремесленным цехам»30. Очень часто голосо­
вали по ремесленным цехам и в то же время выбирали
глав корпорации и коммуны. «В ¿\мьене, например,
ремесленники собирались ежегодно, чтобы выбрать мэ­
ров каждой корпорации или цеха; избранные мэры
назначали затем двенадцать эшевенов, которые назна­
чали еще двенадцать, а эшевены17* в свою очередь
представляли мэрам цехов трех лиц, из которых они
выбирали мэра коммуны... В некоторых городах способ
избрания был еще сложнее, но во всех городах полити­
ческая и муниципальная организации были тесно свя­
заны с организацией труда»31. И наоборот, точно так же
как коммуна была совокупностью цехов, цех был ма­
ленькой коммуной уже в силу того, что он был образ­
цом, увеличенной и развитой формой которого являлся
институт коммуны.
Известно, чем в истории наших обществ была ком­
муна, ставшая со временем их краеугольным камнем18*.
Следовательно, поскольку она была объединением кор­
пораций и сформировалась по образцу корпорации, то
именно последняя в конечном счете послужила основой
для всей политической системы, родившейся из комму­
нального движения. Мы видим, что вместе с тем значи­
тельно выросли ее значение и достоинство. В то время
как в Риме она вначале находилась почти вне нормаль­
ных социальных рамок, она, наоборот, послужила эле­
ментарной рамкой для наших современных обществ.
Это еще одна причина, по которой мы отказываемся
видеть в ней архаический институт, обреченный вы­
пасть из исторического развития. Если в прошлом роль
корпорации становилась более важной, жизненно необ­
ходимой по мере развития торговли и промышленно­
сти, то совершенно неправдоподобно, чтобы тепереш­
ний экономический прогресс мог лишить ее всякого
основания. Противоположная гипотеза кажется более
обоснованной32.
30 Op. cit., I, р. 193.
31 Ibid., р. 183.
32 Правда, когда профессиональные группы организуются в касты, им
удается очень рано занять заметное место в социальном устройстве; таково
положение в индийских обществах. Но каста — не корпорация. Это главным
образом семейная и религиозная группа, а не профессиональная. У каждой


28

Предисловие ко второму изданию

Но сделанный нами беглый набросок позволяет из­
влечь и другие уроки.
Прежде всего он дает возможность предположить,
как корпорация временно впала в немилость приблизи­
тельно два века назад и, следовательно, какой она
должна стать, чтобы вновь занять свое место среди
наших общественных институтов. В самом деле, мы
только что видели, что в форме, присущей ей в Средние
века, она была тесно связана с организацией коммуны.
Эта связь была гармоничной, пока сами ремесла носили
коммунальный характер. Пока клиентами ремесленни­
ков и торговцев были почти исключительно жители
города или ближайших окрестностей, т. е. пока рынок
носил в основном локальный характер, ремесленного
цеха с его муниципальной организацией было достаточ­
но для удовлетворения всех потребностей. Но положе­
ние изменилось, как только возникла крупная про­
мышленность; поскольку она не ограничена рамками
города, она не могла замыкаться в системе, которая не
была создана для нее. Во-первых, ее местонахождение
не обязательно должно быть в городе; она может даже
расположиться вне всякой ранее существующей агломе­
рации, городской или сельской. Она изыскивает лишь
такое место, где сможет лучше всего снабжаться сырьем
и откуда она сможет легче всего распространять свое
влияние. Затем, сфера ее действия не ограничена ника­
ким определенным районом, ее клиентура набирается
отовсюду. Столь основательно вовлеченный в коммуну
институт, каким была старая корпорация, не мог, стало
быть, служить средой и регулятором для формы кол­
лективной деятельности, столь чуждой жизни коммуны.
И действительно, как только крупная промышлен­
ность появилась, она совершенно естественно оказалась
вне корпоративного строя, и именно поэтому ремеслен­
ные цехи постарались всеми средствами воспрепятство­
вать ее прогрессу. Однако она не была при этом освоиз них своя степень присущей именно ей религиозности. А поскольку
общество организовано на религиозной основе, эта религиозность, завися­
щая от разнообразных причин, предписывает каждой касте определенный
ранг в социальной системе в целом. Но ее экономическая роль ничего не
значит для ее официального положения. Ср.: Bouglé. Remarques sur le régime
des castes. Année sociologique, IV


Предисловие ко второму изданию

29

бождена от всякой регламентации: первоначально госу­
дарство по отношению к ней прямо играло ту же роль,
что и корпорации по отношению к мелкой торговле и
городскому ремеслу. Предоставляя мануфактурам не­
которые привилегии, королевская власть вместе с тем
подчиняла их своему контролю, о чем свидетельствует
само присвоенное им звание королевских мануфактур.
Известно, однако, насколько государству несвойствен­
на эта функция; его прямая опека поэтому не могла не
стать гнетущей. Она стала даже почти невозможной с
того момента, как крупная промышленность достигла
определенной степени развития и разнообразия; вот
почему классические экономисты с полным правом тре­
бовали отмены этой опеки. Но, хотя корпорация в том
виде, как она тогда существовала, не смогла приспосо­
биться к этой новой форме промышленности, хотя госу­
дарство не смогло заменить прежнюю корпоративную
дисциплину, это не означает, что всякая дисциплина
оказалась с тех пор бесполезной. Отсюда следовало
лишь то, что прежняя корпорация должна была под­
вергнуться изменениям, чтобы продолжать выполнять
свою функцию в новых экономических условиях. К
несчастью, у нее не хватило гибкости, чтобы вовремя
измениться; вот почему она была уничтожена. Посколь­
ку она не смогла приспособиться к новой, бурно зарож­
дающейся жизни, жизнь ее покинула, и она стала,
таким образом, тем, чем была накануне революции:
чем-то вроде мертвой субстанции, инородным телом,
которое сохранялось в социальном организме лишь си­
лой инерции. Неудивительно поэтому, что настал мо­
мент, когда она была из него насильственно удалена.
Но ее разрушение не было средством удовлетворения
потребностей, которые она не могла удовлетворить. И
таким образом, мы продолжаем сталкиваться с той же
проблемой, ставшей лишь более острой после столетия
колебаний и бесплодных экспериментов.
Работа социолога — не то же самое, что работа
государственного деятеля. Нам не нужно поэтому по­
дробно излагать, какой должна была бы быть эта ре­
форма. Нам достаточно определить ее общие принципы,
опираясь на приведенные факты.
Опыт прошлого свидетельствует прежде всего о том,


30

Предисловие ко второму изданию

что рамки профессиональной группы должны всегда
быть связаны с экономическим окружением; именно
из-за отсутствия такой связи корпоративный строй по­
гиб. Стало быть, поскольку рынок из муниципального,
каким он был некогда, превратился в национальный и
международный, то и корпорация должна получить
такое же распространение. Вместо того чтобы ограни­
чиваться только ремесленниками одного города, она
должна вырасти настолько, чтобы включить в себя всех
представителей профессии, рассеянных на всем терри­
ториальном пространстве33, так как, в каком бы регио­
не они ни находились, живут ли они в городе или в
деревне, они все солидарны между собой и совместно
участвуют в общей жизни. Поскольку эта общая жизнь
в некоторых отношениях независима от всяких терри­
ториальных рамок, необходимо создание соответствую­
щего органа, который бы ее выражал и регулировал ее
функционирование. Вследствие своего важного значе­
ния такой орган обязательно был бы прямо связан с
центральным органом коллективной жизни, так как
события, достаточно важные для целой категории про­
мышленных предприятий в стране, непременно отра­
жаются повсюду; государство не может не чувствовать
этого, что приводит к его вмешательству. Поэтому ко­
ролевская власть не без основания инстинктивно стре­
милась не оставлять вне поля своего действия крупную
промышленность, как только она появлялась. Она не
могла не интересоваться формой деятельности, которая
по своей природе всегда способна влиять на общество в
целом. Но это регулирующее воздействие, хотя и необ­
ходимо, не должно вырождаться в тесную зависимость,
как это произошло в XVII и XVIII вв. Оба связанных
между собой органа должны оставаться различными и
автономными: у каждого из них свои функции, с кото­
рыми только он и может справиться. Хотя правитель­
ственным органам надлежит устанавливать общие прин­
13 Нам нет нужды говорить о международной организации, которая вслед­
ствие международного характера рынка необходимо развилась бы поверх
этой национальной организации, так как только последняя в настоящее
время может составлять юридический институт. Первая при нынешнем со­
стоянии европейского права может быть результатом только добровольно
заключенных соглашений между национальными корпорациями.


Предисловие ко второму изданию

31

ципы промышленного законодательства, они неспособ­
ны дифференцировать их по различным видам про­
мышленности. Именно эта дифференциация составляет
задачу, свойственную корпорации34. Эта единая для
всей страны организация, впрочем, отнюдь не исключа­
ет формирования вторичных органов, включающих тру­
дящихся одной специальности одного и того же регио­
на или одной местности. Роль этих органов состояла бы
в еще большей специализации профессионального регу­
лирования в соответствии с локальными или регио­
нальными потребностями. Экономическая жизнь могла
бы, таким образом, регулироваться и развиваться, ни­
чего не теряя в своем разнообразии.
Тем самым корпоративный строй был бы защищен от
склонности к неподвижности, в которой его часто и
справедливо упрекали в прошлом; этот недостаток был
связан с узкокоммунальным характером корпорации.
Пока она ограничивалась городскими стенами, она не­
избежно становилась пленницей традиции, как и сам
город. Поскольку в столь узкой группе условия жизни
почти неизменны, привычка господствует там над людь­
ми и вещами без всякого противодействия, и новшеств
там просто опасаются. Традиционализм корпораций
был, таким образом, лишь одной из сторон коммуналь­
ного традиционализма и базировался на тех же основа­
ниях. Далее, когда он укоренился в нравах, он пережил
причины, которые его породили и первоначально оправ­
дывали. Вот почему, когда материальная и моральная
концентрация страны и ее следствие — крупная про34 Данная специализация сможет осуществиться только с помощью из­
бранных ассамблей, уполномоченных представлять корпорацию. При ны­
нешнем состоянии промышленности эти ассамблеи, так же как и суды,
уполномоченные применять профессиональные уставы, должны были бы,
очевидно, включать представителей наемных работников и нанимателей
(подобно тому как это уже бывает в судах примирительных конфликтных
комиссий), причем в пропорциях, соответствующих значению, приписывае­
мому общественным мнением каждому из этих двух факторов производства.
Но если и необходимо, чтобы те и другие сходились в управляющих советах
корпораций, то не менее необходимо, чтобы в основе корпоративной орга­
низации они составляли различные и независимые группы, так как их
интересы слишком часто соперничают и носят антагонистический характер.
Чтобы они могли осознавать их свободно, нужно, чтобы они осознавали их
отдельно. Обе сформированные таким образом группы могли бы затем
назначать своих представителей в общие ассамблеи.


32

Предисловие ко второму изданию

мышленность — открыли людям новые желания, про­
будили новые потребности, внедрили во вкусы и в моды
неведомую ранее подвижность, корпорация, упрямо
цеплявшаяся за свои старые обычаи, оказалась не в
состоянии ответить этим новым требованиям. Но на­
циональные корпорации именно вследствие их разме­
ров и сложности не подвергались бы этой опасности.
Слишком много умов было бы вовлечено в корпорацию,
чтобы в ней могло установиться неподвижное единооб­
разие. В группе, образованной из многочисленных и
разнообразных элементов, непрерывно происходят пе­
рестановки, которые также являются источниками нов­
шеств35. Равновесие такой организации не было бы
жестким и, следовательно, естественным образом гар­
монировало бы с подвижным равновесием потребностей
и идей.
Впрочем, не нужно думать, будто роль корпорации
должна целиком состоять в установлении и примене­
нии правил. Несомненно, повсюду, где образуется груп­
па, образуется также и нравственная дисциплина. Но
установление такой дисциплины — это лишь один из
многочисленных способов, посредством которых прояв­
ляется нравственная жизнь. Группа — это не только
нравственный авторитет, который управляет жизнью ее
членов; это также источник жизни sui generis. Из нее
исходит тепло, согревающее и воодушевляющее сердца,
влекущее их друг к другу, растапливающее лед эгоиз­
ма. Таким же образом семья была в прошлом созидательницей права и морали, строгость которых часто
достигала крайней степени, и в то же время была
средой, в которой люди впервые учились вкушать ра­
дость, приносимую им чувствами. Мы видели также,
как корпорация и в Риме, и в Средние века пробуждала
те же потребности и стремилась их удовлетворять. Кор­
порация будущего будет обладать еще более сложными
функциями именно вследствие ее большего масштаба.
Вокруг ее собственно профессиональных функций бу­
дут группироваться другие, находящиеся теперь в веде­
нии коммун или частных обществ. Таковы, например,
функции общественной благотворительности, хорошее
35 С м . н и ж е , к н . I I , гл. I l l , § IV


Предисловие ко второму изданию

33

исполнение которых предполагает существование меж­
ду благотворителями и теми, кому эта благотворитель­
ность адресована, чувства солидарности, некоторую ин­
теллектуальную и нравственную однородность, что ес­
тественным образом возникает в результате занятия
одной и той же профессией. Многие виды просветитель­
ской деятельности (техническое образование, обучение
взрослых и т. п.), по-видимому, также должны найти в
корпорации естественную для себя среду. Точно так же
обстоит дело с эстетической деятельностью; согласно
природе вещей, эта благородная форма игры и отдыха,
по-видимому, должна развиваться рядом с серьезной
деятельностью, которой она будет служить противове­
сом и средством восстановления сил. В действительно­
сти мы уже видим, что одни профсоюзы являются
одновременно обществами взаимной помощи, другие
создают дома для совместной деятельности, в которых
устраивают лекции, концерты, театральные представ­
ления. Корпоративная деятельность может, стало быть,
осуществляться в самых разнообразных формах.
Можно даже высказать предположение, что корпора­
ция призвана стать основой или одной из основ нашей
политической организации. В самом деле, мы видели,
что, хотя вначале она была внешней по отношению к
социальной системе, она стремится все более внедрить­
ся в нее по мере развития экономической жизни. Поэто­
му можно предвидеть, что, если развитие будет продол­
жаться в том же направлении, она должна будет занять
в обществе центральное, господствующее место. В бы­
лые времена она была элементарным подразделением
коммунальной организации. Теперь коммуна, бывшая в
свое время самостоятельным организмом, растворилась
в государстве, так же как муниципальный рынок — в
национальном рынке. Не правомерно ли в связи с этим
думать, что корпорация также должна была бы подверг­
нуться соответствующему преобразованию и стать эле­
ментарным подразделением государства, фундаменталь­
ной политической единицей? Общество, вместо того
чтобы оставаться тем, что оно есть сегодня, агрегатом
расположенных рядом территориальных округов, стало
бы обширной системой национальных корпораций. С
разных сторон выдвигается требование, чтобы выбор2 Зак. 152


34

Предисловие ко второму изданию

ные округа формировались по профессиям, а не по
территориальным округам. Несомненно, таким обра­
зом, что политические ассамблеи более точно выражали
бы разнообразие общественных интересов и их отноше­
ния: они были бы более верным обобщением социаль­
ной жизни в целом. Но сказать, что страна, чтобы
осознать себя как целое, должна группироваться по
профессиям, не значит ли признать, что профессиональ­
ная организация, или корпорация, должна стать важ­
нейшим органом общественной жизни?
Таким образом будет заполнен отмеченный нами да­
лее серьезный пробел в структуре европейских обществ,
и нашего в частности36. Мы увидим, как по мере исто­
рического развития организация, имеющая основой тер­
риториальные группы (деревня или город, округ, про­
винция и т. д.), все более теряет свое значение. Конеч­
но, каждый из нас принадлежит к коммуне, к департа­
менту, но наши связи с ними становятся день ото дня
все более слабыми и недолговечными. Эти географиче­
ские подразделения большей частью искусственны и не
пробуждают уже в нас глубоких чувств. Дух областни­
чества безвозвратно исчез; местный патриотизм стал
анахронизмом, и его невозможно произвольно восста­
новить. Муниципальные или департаментские дела за­
трагивают и увлекают нас почти исключительно в той
мере, в какой они совпадают с нашими профессиональ­
ными делами. Наша деятельность простирается далеко
за пределы этих слишком тесных для нее групп, а, с
другой стороны, значительная часть того, что в них
происходит, оставляет нас равнодушными. Произошло
как бы спонтанное одряхление старой социальной
структуры. Но невозможно, чтобы эта внутренняя орга­
низация исчезла без всякой замены. Общество, состоя­
щее из множества неорганизованных, подобных пыли
индивидов, которых гипертрофированно развитое госу­
дарство силится заключить в свои объятия и удержать
в них, представляет собой настоящее социологическое
чудовище. Коллективная деятельность всегда слишком
сложна, чтобы ее мог выразить один-единственный оргац — государство. Кроме того, государство слишком
36 С м . н и ж е , с. 2 2 6 - 2 2 7


П редисловие ко второму изданию

35

далеко от индивидов, оно поддерживает с ними слиш­
ком поверхностные и неустойчивые отношения, чтобы
иметь возможность глубоко проникнуть в индивидуаль­
ные сознания и внутренним образом социализировать
их. Вот почему там, где оно составляет единственную
среду, в которой люди могут готовиться к практике
совместной жизни, они неизбежно отрываются от нее,
отдаляются друг от друга, а вместе с тем распадается и
общество. Нация может поддерживать свое существова­
ние только в том случае, если между государством и
отдельными лицами внедряется целый ряд вторичных
групп, достаточно близких к индивидам, чтобы вовлечь
их в сферу своего действия и таким образом втянуть их
в общий поток социальной жизни. Мы показали выше,
как профессиональные группы способны выполнить эту
роль, к которой их все предназначает. Понятно поэто­
му, насколько важно, чтобы они вышли из состояния
неустойчивости и неорганизованности, в котором они
находятся в течение столетия главным образом в эконо­
мической области, учитывая, что этого рода профессии
поглощают теперь наибольшую часть коллективных
сил37.
Возможно, теперь мы сможем лучше объяснить вы­
воды, к которым пришли в конце нашей книги «Само­
убийство»38. Мы уже представляли там сильную корпо­
ративную организацию как средство лечения болезни, о
существовании которой свидетельствует рост числа са­
моубийств, так же, впрочем, как и многие другие симп­
томы. Некоторые критики нашли, что лекарство не
37 Мы, впрочем, не хотим сказать, что территориальные округа обречены
на полное исчезновение: они лишь отойдут на второй план. Старые институ­
ты никогда не исчезают с утверждением новых настолько, чтобы не оставить
никаких следов своего существования. Они сохраняются не только как
пережиток, но потому, что сохраняется также нечто от потребностей, кото­
рым они отвечали. Физическое соседство всегда будет создавать связь между
людьми; следовательно, политическая и социальная организация на террито­
риальной основе несомненно сохранится. Она лишь не будет занимать своего
нынешнего ведущего места, именно потому, что связь эта теряет свою силу.
Кроме того, как мы показали выше, даже на основе корпорации всегда будут
существовать географические подразделения. К тому же между различными
корпорациями одного и того же населенного пункта или одной и той же
местности непременно будет существовать особая солидарность, которая
постоянно будет требовать соответствующей организации.
38 Le suicide, р. 434 etc.


36

Предисловие ко второму изданию

пропорционально масштабу болезни. Но дело в том, что
они заблуждаются насчет истинной природы корпора­
ции, ее места в нашей коллективной жизни в целом и
серьезной аномалии, вызванной ее исчезновением. Они
увидели в ней лишь утилитарную ассоциацию, при­
званную упорядочивать экономические интересы, тогда
как в действительности она должна стать основным
элементом нашей социальной структуры. Отсутствие
всякого корпоративного института создает в таком об­
ществе, как наше, пустоту, значение которой трудно
переоценить. Нам не хватает целой системы органов,
необходимых для нормального функционирования со­
вместной жизни. Такой основательный изъян, очевид­
но, не является локальным, ограниченным какой-то
частью общества. Это болезнь totius substantiae19*, за­
трагивающая весь организм; следовательно, предпри­
ятие, которое поставит себе цель остановить ее, неиз­
бежно вызовет самые широкие последствия. Этим за­
трагивается общее состояние здоровья социального ор­
ганизма.
Это не означает, однако, что корпорация может быть
чем-то вроде панацеи, способной решить все проблемы.
Кризис, от которого мы страдаем, не вызван однойединственной причиной. Для его прекращения недоста­
точно, чтобы там, где необходимо, установилась какаянибудь регламентация; нужно, кроме того, чтобы она
была такой, какой должна быть, т. е. справедливой.
Поэтому, как мы отметим далее, «пока будут существо­
вать богатые и бедные от рождения, не сможет суще­
ствовать справедливый договор», не сможет происхо­
дить справедливое распределение социальных усло­
вий39. Но, хотя корпоративная реформа не может заме­
нить остальных, она составляет первоначальное условие
их действенности. В самом деле, представим себе, что
осуществлено наконец главное условие идеальной спра­
ведливости; предположим, что люди вступают в жизнь
в состоянии полного экономического равенства, т. е.
богатство целиком перестанет быть наследственным.
Проблемы, над которыми мы бьемся, не будут этим
решены. В действительности по-прежнему будут суще19 С м . н и ж е , к н . 111, гл . II.


Предисловие ко второму изданию

37

ствовать экономический аппарат и различные уполно­
моченные лица, участвующие в его функционировании;
нужно будет, следовательно, определить их права и
обязанности, причем для каждой отрасли промышлен­
ности. Нужно будет, чтобы в каждой профессии сфор­
мировался свод правил, устанавливающий количество
труда, справедливую заработную плату для различных
чиновников, их обязанности в отношении друг друга и
группы и т. д. Мы окажемся, стало быть, так же как и
теперь, перед пустотой. Из-за того что богатство не
будет больше передаваться по наследству согласно тем
же принципам, что теперь, состояние анархии не исчез­
нет, так как оно вызвано не только тем, что вещи
находятся здесь, а не там, в этих руках, а не в других,
но и тем, что деятельность, причиной или инструмен­
том которой оказались эти вещи, не отрегулирована. И
она не отрегулируется волшебным образом благодаря
тому, что это полезно, если силы, необходимые для
установления этой регламентации, заранее не будут
созданы и организованы.
Более того, тогда возникнут новые трудности, кото­
рые останутся неразрешимыми без корпоративной орга­
низации. В самом деле, до сих пор преемственность
экономической жизни обеспечивала семья — либо по­
средством института коллективной собственности, либо
посредством института наследования. Она или нераз­
дельно владела собственностью и эксплуатировала ее,
или начиная с того момента, как старый семейный
коммунизм был поколеблен, она получила эту собствен­
ность, будучи представлена ближайшими родственни­
ками по смерти собственника40. В первом случае не
было никакого изменения вследствие кончины когонибудь из собственников, и отношения людей и вещей
оставались теми же, не изменяясь даже в связи со
сменой поколений. Во втором случае изменение проис­
ходило автоматически и не существовало явного момен­
та, когда собственность оставалась бы свободной, не
40 Правда, там, где существует завещание, собственник может сам опреде­
лить передачу своего имущества. Но завещание — это лишь возможность
нарушить норму наследственного права; именно согласно этой норме осу­
ществляется передача собственности. Подобные нарушения, впрочем, очень
часто ограничиваются и являются исключением.


38

Предисловие ко второму изданию

находясь ни в чьих руках. Но если семейная группа не
должна играть больше эту роль, нужно, чтобы другой
социальный орган заменил ее в выполнении этой необ­
ходимой функции. Есть только одно средство помешать
периодической остановке функционирования вещей.
Нужно, чтобы группа, существующая непрерывно как
семь#, или сама получала и использовала эти вещи, или
получала их при каждой кончине собственника, с тем
чтобы, если это возможно, передать их другому инди­
видуальному держателю, который бы извлекал из них
пользу. Но мы уже отмечали и вновь отметим, насколь­
ко государство малопригодно для выполнения этих эко­
номических задач, слишком частных для него. Следо­
вательно, только профессиональная группа могла бы
успешно выполнить их. В самом деле, она отвечает
двум необходимым условиям: она слишком заинтересо­
вана в экономической жизни, чтобы не ощущать все
возникающие в ней потребности, и в то же время она
обладает постоянством, по крайней мере равным посто­
янству семьи. Но, чтобы справиться с этой обязан­
ностью, нужно еще, чтобы эта группа существовала.
Она должна обрести достаточно устойчивости и зрело­
сти, чтобы быть на высоте тех новых и сложных задач,
которые на нее возлагаются.
Итак, хотя проблема корпорации не единственная,
требующая общественного внимания, она, несомненно,
самая насущная, так как приступить к решению других
проблем можно будет лишь тогда, когда будет решена
эта. Невозможно будет внедрить ни одно сколько-ни­
будь важное изменение в юридическом строе, если не
начать с создания органа, необходимого для установле­
ния нового права. Вот почему не имеет даже смысла
задерживаться на точном выяснении того, каким долж­
но быть это право; при нынешнем состоянии наших
научных знаний мы можем предвидеть его лишь весьма
приблизительно, недостоверно, в самых общих чертах.
Насколько же важнее сразу приняться за работу по
созданию нравственных сил, которые смогут опреде­
лить это право, лишь осуществляя его!


39

Предисловие
к первому изданию
Книга эта — прежде всего попытка исследовать факты
нравственной жизни методом позитивных наук. Но
смысл слова «позитивный» извратили, и л ы не восполь­
зуемся им в таком виде. Моралисты, выводящие свою
доктрину не из априорного принципа, но из нескольких
положений, заимствованных у одной или нескольких
позитивных наук, таких, например, как биология, пси­
хология, социология, называют отстаиваемую ими нрав­
ственность научной. Мы решили следовать другому ме­
тоду. Мы хотим не извлечь нравственность из науки, но
создать науку нравственности, что совсем другое дело.
Моральные факты — такие же явления, как и другие;
они состоят в правилах поведения, которые узнаются по
некоторым отличительным признакам. Поэтому долж­
на существовать возможность их наблюдать, описы­
вать, классифицировать и искать объясняющие их за­
коны. Это мы и намерены сделать в отношении некото­
рых из них. Нам могут возразить, сославшись на свобо­
ду воли. Но если свобода воли действительно влечет за
собой отрицание всякого определенного закона, то она
составляет непреодолимое препятствие не только для
психологических и социальных, но и для всех реши­
тельно наук. Поскольку человеческие желания посто­
янно связаны с какими-то внешними движениями, она
делает детерминизм так же непостижимым вне нас, как
и внутри. Однако никто не отрицает возможности физи­
ческих и естественных наук. Мы требуем того же права
для нашей науки1.
Понимаемая таким образом, эта наука не находится
в противоречии ни с каким видом философии, ибо она
переносится на совсем другую почву. Возможно, нрав-1
1 Нас упрекают (см. Beudant. Le droit individuel et l’Etat, p. 244) в том, что
мы назвали в одном месте вопрос о свободе воли тонким. Это выражение не
имело в наших устах ничего презрительного. Если мы отказываемся от
решения этой проблемы, то исключительно потому, что ее решение, каким
бы оно ни было, не может препятствовать нашему исследованию.


40

Предисловие к первому изданию

ственность имеет какую-то трансцендентную цель, ко­
торую опыт не может постичь; дело метафизики зани­
маться ею. Но прежде всего очевидно, что она развива­
ется в истории и под влиянием исторических причин,
что она выполняет некую функцию в нашей здешней
временной жизни. Если она в данный момент такая-то
и такая-то, то потому, что условия, в которых живут
люди, не позволяют, чтобы она была иной. И доказа­
тельством этому служит то, что она меняется вместе с
изменением этих условий — и только в этом случае. В
настоящее время невозможно более думать, что эволю­
ция нравственности состоит в развитии одной идеи,
которая, будучи туманной и неопределенной у перво­
бытного человека, мало-помалу проясняется и уточня­
ется благодаря самопроизвольному прогрессу знания.
Если древние римляне не имели той универсальной
концепции человечества, которой мы обладаем ныне,
то не вследствие заблуждения, происходившего от узо­
сти их интеллекта, а потому, что подобные понятия
были несовместимы с природой римской общины. Наш
космополитизм не мог там появиться, точно так же,
как растение не может прорасти на почве, неспособной
его питать. Да и, кроме того, он был бы для нее только
источником смерти. И обратно: если он впоследствии
появился, то не вследствие философских открытий, не
вследствие того, что наши умы открылись для неведо­
мых прежде истин. Дело в том, что в структуре обществ
произошли изменения, сделавшие необходимым изме­
нение в нравах. Нравственность, следовательно, образу­
ется, преобразуется и сохраняется благодаря основани­
ям опытного порядка; только эти основания и берется
определить наука нравственности.
Но из того, что мы задались целью прежде всего
изучить действительность, вовсе не следует, что мы
отказываемся от ее улучшения; мы сочли бы, что наши
исследования не заслуживают и часа труда, если бы они
имели чисто спекулятивный интерес. Если мы стара­
тельно отделяем теоретические проблемы от практиче­
ских, то не для того, чтобы пренебречь последними, а,
наоборот, для того, чтобы быть в состоянии разрешить
их лучше. Однако всех, кто берется за научное исследо­
вание нравственности, обыкновенно упрекают в их бес­


П редисловие к первому изданию

41

силии сформулировать идеал. Утверждают, что их ува­
жение к факту не позволяет им перешагнуть его; что
они могут хорошо наблюдать то, что есть, но не могут
давать нам правил поведения для будущего. Мы наде­
емся, что эта книга послужит, по крайней мере, тому,
чтобы поколебать этот предрассудок. Мы увидим, что
наука может помочь нам отыскать направление, в кото­
ром мы должны ориентировать наше поведение, опре­
делить идеал, к которому мы неявно стремимся. Одна­
ко возвыситься до этого идеала мы сможем лишь после
того, как будем наблюдать действительность и из нее
выделим этот идеал. Да и можно ли поступить иначе?
Даже самые необузданные идеалисты не могут следо­
вать другому методу, ибо идеал ни на чем не основыва­
ется, если не имеет своих корней в действительности.
Вся разница в том, что они изучают действительность
весьма абстрактно, часто даже ограничиваются тем, что
выставляют какое-нибудь движение своих чувств или
живое стремление своего сердца, являющееся, однако,
только фактом, в виде какого-то императива, перед
которым они склоняют свой разум и приглашают нас
склонить свой.
Возражают, что методу наблюдения недостает пра­
вил для обсуждения собранных фактов. Но такое пра­
вило извлекается из самих фактов; нам еще предста­
вится случай доказать это. Прежде всего, существует
состояние морального здоровья, которое только наука
может определить со знанием дела, а так как оно нигде
не реализовано целиком, то идеал заключается уже в
стремлении к нему приблизиться. Кроме того, условия
этого состояния изменяются, потому что общества из­
меняются, и самые серьезные практические проблемы,
которые предстоит нам решить, состоят именно в том,
чтобы заново определить это состояние в функции из­
менений, совершившихся в среде. Но наука, давая нам
закон изменений, через которые среда уже прошла,
позволяет нам предвосхитить те, которые должны про­
изойти и которых требует новый порядок вещей. Если
мы знаем, в каком направлении развивается право соб­
ственности по мере того, как общества становятся более
обширными и плотными, и если какое-нибудь новое
приращение объема и плотности делает необходимыми


42

Предисловие к первому изданию

новые модификации, то мы можем их предвидеть, а
предвидя, желать их заранее. Наконец, сравнивая нор­
мальный тип с ним же самим — а это операция строго
научная,— мы сможем обнаружить, что рн не вполне в
согласии с самим собой, что он содержи* противоречия,
т. е. несовершенства, и стараться удалить их или умень­
шить. Вот новая цель, которую наука предлагает воле.
Но, говорят, если наука предвидит, то она не повелева­
ет. Это правда, она нам только говорит, что необходимо
для жизни. Но ведь ясно: исходя из предположения,
что человек хочет жить, весьма простая операция
немедленно превращает устанавливаемые наукой зако­
ны в повелительные правила поведения. Несомненно,
она превращается тогда в искусство, но переход от
науки к искусству осуществляется без нарушения пре­
емственности. Остается только знать, должны ли мы
хотеть жить. И даже этот конечный вопрос наука, как
мы считаем, не оставляет без ответа2.
Но если наука нравственности не делает из нас ин­
дифферентных или покорных наблюдателей действи­
тельности, то она в то же время заставляет нас отно­
ситься к ней с величайшим благоразумием; она внуша­
ет нам дух мудрого консерватизма. Можно было — и с
полным правом — упрекать некоторые называющие
себя научными теории в том, что они разрушительны и
революционны; но дело в том, что они научны только
по имени. В действительности они конструируют, но не
наблюдают. Они видят в нравственности не совокуп­
ность достигнутых фактов, которые следует изучать, но
нечто вроде законодательства, которое всегда можно
отменить и которое каждый мыслитель устанавливает
заново. Нравственность, реально практикуемая людь­
ми, признается только совокупностью привычек, пред­
рассудков, обладающих ценностью только тогда, когда
они согласны с выдвигаемой теорией. А поскольку эта
теория извлекается из принципа, который не выведен
из наблюдения моральных факторов, но заимствован у
других наук, то неизбежно, что она во многих пунктах
противоречит существующему моральному порядку. Но
мы меньше, чем кто бы то ни был, подвержены этой
Мы этого касаемся ниже, кн. II, гл. I.


Предисловие к первому изданию

43

опасности, так как нравственность для нас — система
реализованных фактов, связанная с целостной систе­
мой мира. А факт не изменяется по мановению руки,
даже когда это желательно. Впрочем, поскольку он
тесно связан с другими фактами, он не может быть
изменен без того, чтоб эти последние не были затрону­
ты, и часто очень трудно вычислить наперед конечный
результат этого ряда влияний. Поэтому самый отваж­
ный ум становится осторожным, учитывая перспективу
подобного риска. Наконец — и это особенно важно,—
всякий факт жизненного порядка, каковы и моральные
факты, не может вообще долго существовать, если он не
служит чему-то, не отвечает какой-нибудь потребности;
поэтому он имеет право на наше уважение, пока не
доказано противное. Случается, бесспорно, что сущест­
вует не все то, что должно существовать, и что, следова­
тельно, есть основание вмешаться; мы сами это устано­
вили. Но тогда вмешательство носит ограниченный ха­
рактер: оно не имеет целью создать из разных кусков
некую нравственность наряду с господствующей или
над ней, но исправить существующую нравственность
или улучшить ее частично.
Таким образом, исчезает антитеза, которую часто
пытались установить между наукой и нравственно­
стью,— опасный аргумент, которым мистики всех вре­
мен хотели омрачить человеческую мысль. Чтобы уре­
гулировать наши отношения с людьми, нет надобно­
сти прибегать к средствам, отличным от тех, которые
служат нам для упорядочения наших отношений с ве­
щами: методически применяемого размышления доста­
точно как в первом, так и во втором случае. Науку и
нравственность примиряет наука о нравственности, ибо
она учит нас уважать моральную действительность и в
то же время дает нам средства улучшать ее.
Мы думаем поэтому, что к чтению нашего труда
можно и должно приступить без недоверия и задней
мысли. Во всяком случае, читатель должен пригото­
виться встретить положения, которые будут идти враз­
рез с некоторыми общепринятыми мнениями. Так как
мы испытываем потребность понимать или верить, что
понимаем, основания нашего поведения, то рефлексия
обращалась к нравственности гораздо раньше, чем эта


44

Предисловие к первому изданию

последняя стала объектом науки. Для нас стал привыч­
ным известный способ представлять и объяснять себе
главные факты моральной жизни; но этот способ не
имеет ничего научного, ибо он образовался случайно и
без всякого метода, из общих и весьма поверхностных
наблюдений, сделанных, так сказать, мимоходом. Если
не освободиться от этих уже готовых суждений, то,
очевидно, нельзя будет приступить к последующим;
здесь, как и в других случаях, наука предполагает
полную свободу ума. Нужно отказаться от тех способов
вйдения и суждения, которые укрепила в нас привыч­
ка; нужно подчиниться строгой дисциплине методиче­
ского сомнения. Это сомнение, впрочем, безопасно, ибо
оно относится не к моральной действительности, кото­
рая не ставится под вопрос, а к тому объяснению,
которое дается ей некомпетентным и плохо осведомлен­
ным рассуждением.
Мы должны решиться не допускать никакого объяс­
нения, не опирающегося на подлинные доказательства.
Пусть судят средства, которые мы употребили, с целью
придать нашим доказательствам как можно больше
строгости. Чтобы подчинить науке какой-то ряд фак­
тов, недостаточно тщательно наблюдать их, описывать,
классифицировать; но — что гораздо труднее — надо
еще, по выражению Декарта, найти лазейку к их науч­
ности, т. е. обнаружить в них некоторый объективный
элемент, дозволяющий точное определение и, если воз­
можно, измерение. Мы постарались удовлетворить это­
му условию всякой науки. Читатели увидят, в частно­
сти, как мы изучили общественную солидарность по
юридическим системам; как при изыскании причин мы
устранили все, что слишком подвержено личным суж­
дениям и субъективным оценкам. Целью этого было
постичь некоторые факты социальной структуры, до­
статочно глубокие, чтобы быть объектами разума и,
следовательно, науки. В то же время мы поставили себе
правилом отказаться от метода, часто практикуемого
социологами, которые для доказательства своего утвер­
ждения ограничиваются тем, что беспорядочно и науда­
чу приводят более или менее значительное число бла­
гоприятных фактов, не заботясь о фактах, им противо­
речащих. Мы старались произвести настоящие опыты,


Предисловие к первому изданию

45

т. е. методические сравнения. Тем не менее понятно,
что, какие бы предосторожности ни принимались, та­
кие попытки могут быть еще весьма несовершенными.
Но, как бы они ни были несовершенны, мы считаем,
что необходимо их предпринимать. Ведь есть только
одно средство создать науку — именно дерзнуть на это,
но только опираясь на метод. Бесспорно, это невозмож­
но предпринять, раз нет налицо никакого сырого мате­
риала. Но, с другой стороны, обманываются пустой
надеждой, когда думают, что лучший способ подгото­
вить пришествие науки — это сначала накоплять терпе­
ливо все те материалы, которыми она воспользуется:
знать, в чем она нуждается, можно только тогда, когда
она уже имеет некоторое осознание самой себя и своих
потребностей, следовательно, когда она существует.
Что касается вопроса, положившего начало этому
труду, то это вопрос об отношении между индивидуаль­
ной личностью и социальной солидарностью. Как полу­
чается, что индивид, становясь все более автономным, в
то же время сильнее зависит от общества? Как может
индивид быть одновременно и более личностным, и
более связанным? Ибо не подлежит сомнению, что оба
эти движения, какими бы противоречивыми они ни
казались, совершаются параллельно. Такова вставшая
перед нами проблема. У нас сложилось представление о
том, что разрешение этой мнимой антиномии кроется в
изменении социальной солидарности, происходящем
вследствие все большего развития разделения труда.
Вот так мы и пришли к тому, чтобы сделать из разделе­
ния труда объект нашего исследования3.

3 Нам нет нужды напоминать, что вопрос о социальной солидарности был
уже изучен во второй части книги Мариона «La solidarité morale». Но Марион
взялся за задачу с другой стороны: он главным образом старался установить
реальность явления солидарности.


46

ВВЕДЕНИЕ
ПРОБЛЕМА

Хотя разделение труда существует не со вчерашнего
дня, но только в конце прошлого века общества начали
осознавать этот закон, который до того времени управ­
лял ими почти без их ведома. Несомненно, что уже в
древности некоторые мыслители заметили его важ­
ность1, но первым, кто попытался дать его теорию, был
Адам Смит. Он же создал и самый этот термин, кото­
рый впоследствии биология заимствовала у социальной
науки.
В настоящее время это явление стало до того рас­
пространенным, что бросается в глаза каждому. Не
существует больше иллюзий относительно тенденций
нашей современной промышленности; она все более
тяготеет к могучим механизмам, к крупным группи­
ровкам сил и капиталов и, следовательно, к максималь­
ному разделению труда. Не только внутри фабрик заня­
тия обособлены и специализированы до бесконечности,
но и всякая мануфактура сама по себе представляет
специальность, предполагающую другие специальности.
А. Смит и Стюарт Милль еще надеялись, что по край­
ней мере земледелие будет исключением из правила, и
видели в нем последнее убежище мелкой собственно­
сти. Хотя в подобных вещах следует остерегаться чрез­
мерных обобщений, однако трудно, кажется, спорить
против того, что главные отрасли сельскохозяйствен­
ной индустрии все более и более втягиваются в общее
движение12. Наконец, и сама торговля старается следо­
вать за бесконечным разнообразием промышленных
предприятий и отражать его со всеми нюансами. И в то
время как эта эволюция совершается бессознательно и
стихийно, экономисты, изучающие ее причины и оце­
нивающие результаты, не только не осуждают ее и не
1 Où yàp èx 5ùo iaxpœv yiyvexai xoivcopia, aXVeÇ iaxpoù xai yecopyoù
xai ôXcûç exepcov oùx ïocov (Никомахова этика. E. 1133а, I6)20*
2 Journal des Economistes, novembre 1884, p. 211.


Введение

47

борются с ней, но провозглашают ее необходимость.
Они видят в ней высший закон человеческих обществ и
условие прогресса.
Но разделение труда свойственно не только миру
экономики; его возрастающее влияние можно наблю­
дать в самых разнообразных областях общественной
жизни. Политические, административные, судебные
функции все более и более специализируются. То же
самое происходит с искусством и наукой. Мы далеки от
того времени, когда философия была единственной нау­
кой; она раздробилась на множество специальных дис­
циплин, среди которых каждая имеет свой предмет,
свой метод, свой дух. «С каждой половиной столетия
люди, прославившиеся в науках, все более специализи­
ровались»3.
Имея в виду указать характер исследований наибо­
лее знаменитых ученых за последние 200 лет, Декан­
доль заметил, что в эпоху Лейбница и Ньютона ему
приходилось употреблять «почти всегда два или три
обозначения для всякого ученого, например: астроном
и физик; математик, астроном и физик,— или же упо­
треблять общие термины, такие, как «философ» и «на­
туралист». Но и этого было недостаточно. Математики
и натуралисты бывали иногда обладателями обширных
познаний или поэтами. Даже в конце XVIII в. необхо­
димы были многочисленные обозначения для того, что­
бы точно указать, что сделали замечательные люди, к
примеру такие, как Вольф, Галлер, Шарль Бонне, во
многих отраслях науки и литературы. В XIX в. эта
трудность исчезла или, по крайней мере, встречается
очень редко»4. Ученый не только не занимается больше
одновременно разными науками, но не может даже
охватить одной какой-нибудь науки во всей ее целост­
ности. Его исследования ограничиваются определен­
ным кругом проблем или даже одной-единственной про­
блемой. В то же время занятие наукой, которое некогда
почти всегда соединялось с другим, более прибыльным,
таким, например, как занятие медика, священника,
военного, судьи, все более становится самодостаточ3 йе СапдоИе. ШЯсйге (1е5 эдепс« сХ (1« эдуатз. 2е ёс!., р. 263.
4 1ы а.


48

Введение

ным. Декандоль предвидит даже, что в недалеком буду­
щем профессии ученого и преподавателя, ныне еще
столь тесно связанные, в конце концов отделятся друг
от друга.
Новейшие теоретические наблюдения в области био­
логической философии заставили нас увидеть в разде­
лении труда факт такой общности, какой экономисты,
заговорившие о нем впервые, и не подозревали. Дей­
ствительно, после трудов Вольфа, фон Бэра, МильнЭдвардса известно, что закон разделения труда приме­
ним к организмам так же, как и к обществам. Было
даже выдвинуто утверждение, что организм занимает в
иерархии мира животных тем более высокое место, чем
более специализированы в нем функции. Следствием
этого открытия было то, что поле действия разделения
труда безмерно увеличилось, а происхождение его было
отодвинуто в бесконечно далекое прошлое, так как это
разделение возникло почти одновременно с самой орга­
нической жизнью. Это уже не только социальный ин­
ститут, имеющий свой источник в уме и воле людей,
это общебиологический факт, условия которого надо,
по-видимому, искать в основных свойствах организо­
ванной материи. Разделение общественного труда вы­
ступает уже только как частная форма этого всеобщего
процесса, и общества, согласуясь с этим законом, повидимому, подчиняются течению, которое возникло
значительно раньше их и увлекает в одном и том же
направлении весь живой мир.
Подобный факт не может, очевидно, не оказывать
глубокого влияния на наш моральный уклад, ибо раз­
витие человека будет совершаться в двух совершенно
противоположных направлениях, в зависимости от
того, подчинимся мы этому движению или будем ему
сопротивляться. Но тогда неотвратимо встает вопрос: к
какому из этих двух направлений следует стремиться?
Должны ли мы стремиться стать законченным и пол­
ным существом, самодовлеющим целым или, наоборот,
быть только частичкой целого, органом организма?
Словом, представляет ли разделение труда, будучи за­
коном природы, также и моральное правило человече­
ского поведения, и если оно таково, то почему и в
какой степени? Не стоит доказывать важное значение


Введение

49

этой практической проблемы, ибо, как бы ни относить­
ся к разделению труда, для всякого очевидно, что оно
существует и все больше становится одной из фунда­
ментальных основ общественного строя.
Нравственное сознание наций часто ставило перед
собой эту проблему, но ставило невнятно, не прйходя
ни к какому решению. Здесь сталкиваются два проти­
воположных стремления, и ни одно из них не имеет над
другим решающего перевеса.
Бесспорно, общественное мнение все более и более
склоняется к тому, чтобы сделать из разделения труда
повелительное правило поведения и навязать его в ка­
честве долга. Правда, те, кто пытается нарушить его,
не наказываются определенным наказанием, установ­
ленным законом, но их порицают. Прошло время, ког­
да совершенным человеком нам казался тот, кто, умея
интересоваться всем и не привязываясь ни к чему ис­
ключительно, обладал способностью все пробовать и все
понимать и находил средства соединять и собирать в
себе все лучшее в цивилизации. Но в настоящее время
эта общая культура, столь хвалимая когда-то, произво­
дит на нас впечатление чего-то изнеженного и расслаб­
ленного56. Чтобы бороться с природой, мы нуждаемся в
более мощных способностях и в более производитель­
ной энергии. Мы хотим, чтобы деятельность не разбра­
сывалась по широкой поверхности, а концентрирова­
лась и выигрывала в интенсивности то, что теряет в
объеме. Мы не доверяем этим слишком подвижным
талантам, которые, будучи одинаково хороши для всех
занятий, не желают выбрать специальную роль и оста­
новиться на ней. Мы испытываем неприязнь к этим
людям, единственная забота которых — сформировать
и усовершенствовать все свои способности, однако опре­
деленно никак не используя их и не жертвуя ни одной
из них, как будто каждая из них должна быть самодо­
влеющим и независимым целым. Нам кажется, что это
состояние отчуждения и неопределенности содержит в
себе нечто антисоциальное. Благовоспитанный человек
5 Это место иногда интерпретировали так, как будто оно содержит полное
осуждение всякого рода общей культуры. На самом же деле, как это следует
из контекста, мы говорим здесь только о гуманитарной культуре, которая,
конечно, является общей, но не единственно возможной


50

Введение

былых времен в наших глазах просто дилетант, а мы
отказываем дилетантизму во всякой моральной ценно
сти. Мы видим скорее совершенство в компетентном
человеке, который не стремится быть всесторонним, но
производит, который имеет свою ограниченную задачу
и посвящает себя ей, который делает свое дело, остав­
ляет свой след. «Совершенствоваться,— говорит Секре
тан,— это значит изучить свою роль, это значит стать
способным выполнять свою функцию... Мера нашего
совершенства заключается не в довольстве самим со­
бой, не в аплодисментах толпы или в одобрительной
улыбке жеманного дилетантизма, но в сумме оказан­
ных услуг и в способности оказывать их еще»6. Поэтому
моральный идеал вместо прежнего единственного, про­
стого, безличного, каким он был, все более и более
разнообразится. Мы уже не думаем, что единственный
долг человека — осуществить в себе черты человека
вообще; но мы убеждены, что не менее важны его
профессиональные обязанности. Один факт, помимо
прочих, делает особенно заметным отмеченное умона­
строение: это все более специальный характер воспита­
ния. Все более и более считаем мы необходимым не
подвергать всех наших детей влиянию единообразной
культуры (как если бы они должны были вести одну и
ту же жизнь), но воспитывать их по-разному, имея в
виду различные обязанности, которые им придется ис­
полнять. Словом, одной из своих сторон категориче­
ский императив морального сознания теперь принима­
ет следующую форму: сделай себя способным с пользой
осуществлять определенную функцию.
Но наряду с этими фактами можно привести проти­
воположные им. Если общественное мнение и санкцио­
нирует правило разделения труда, то не без некоторого
беспокойства и колебаний. Повелевая людям специали­
зироваться, оно как бы постоянно боится, чтоб они не
слишком специализировались. Наряду с правилами,
прославляющими интенсивный труд, есть другие, не
менее распространенные, указывающие на опасности.
«Довольно печально,— говорит Жан-Батист Сей,— за­
мечать, что только и делаешь что V is часть булавки. И
ь Le principe de la morale, p. 189.


Введение

SJ

пусть не воображают, что только рабочий, который всю
свою жизнь занят пилой или молотком, извращает
таким образом достоинство своей природы; так проис­
ходит и с человеком, который по своему занятию разви­
вает самые тонкие способности своего ума»7. Еще в
начале столетия Лемонте8, сравнивая существование
современного рабочего со свободной и просторной
жизнью дикаря, находил вторую гораздо благоприят­
нее первой. Токвиль не менее суров. «По мере того,—
говорит он,— как принцип разделения труда получает
все большее применение, ремесло прогрессирует, а ре­
месленник регрессирует»9. В целом правило, повелева­
ющее нам специализироваться, повсюду как бы отрица­
ется противоположным правилом, далеко не утратив­
шим свой авторитет и обязывающим нас всех осуще­
ствлять один и тот же идеал. В принципе, конечно,
конфликт этот не содержит в себе ничего удивительно­
го. Нравственная жизнь, так же как и телесная и
умственная, отвечает различным и даже противоречи­
вым потребностям; естественно поэтому, что она отчас­
ти создается из антагонистических элементов, которые
взаимно друг друга ограничивают и уравновешивают.
Тем не менее столь явный антагонизм не может не
тревожить нравственное сознание наций. Поэтому так­
же необходимо, чтобы оно смогло объяснить себе, отку­
да проистекает подобное противоречие.
Чтобы положить конец этой неопределенности, мы
не станем прибегать к обычному методу моралистов,
которые, когда они хотят вынести суждение о мораль­
ной ценности какого-нибудь предписания, начинают с
выдвижения некоей общей формулы морали, чтобы
затем сравнить ее с оспариваемым правилом. Теперь
нам известно, чего стоят эти поверхностно сделанные
обобщения10. Выдвинутые в самом начале исследова­
ния, до всякого наблюдения фактов, они имеют целью
7 Traité d’économie politique, кн. I, гл. VIII.
8 Raison ou Folie, глава о влиянии разделения труда.
9 La démocratie en Amérique.
В первом издании этой книги мы пространно излагали доводы, доказы­
вающие, на наш взгляд, бесплодность этого метода. Теперь, по нашему
мнению, мы можем себе позволить быть более краткими. Бывают дискуссии,
которые не следует продолжать до бесконечности.


52

Введение

не объяснить их, но выдвинуть абстрактный принцип
идеального законодательства, которое необходимо со­
здать из разных частей. Они, стало быть, не дают нам
ясного представления о существенных характеристи­
ках реальных моральных правил в таком-то обществе
или в определенном социальном типе, но они выражают
лишь способ, которым моралист представляет себе мо­
раль. Конечно, и в этом качестве они поучительны, так
как дают нам знать о нравственных стремлениях, воз­
никающих в рассматриваемый момент. Но они пред­
ставляют интерес только как факт, а не как научная
точка зрения. Ничто не позволяет увидеть в личных
стремлениях мыслителя, какими бы реальными они ни
были, адекватное выражение нравственной реальности.
Они представляют потребности, которые всегда лишь
частичны; они отвечают некоему отдельному и пред­
определенному
который сознание по­
средством привычной для него иллюзии возводит в
конечную или единственную цель. Как часто они ока­
зываются патологическими по природе! К ним, стало
быть, невозможно отнестись как к объективным крите­
риям, позволяющим оценить нравственный характер
тех или иных обычаев.
Нам следует отбросить эти дедукции, которые обыч­
но используются только в качестве псевдоаргументов и
с целью оправдать задним числом предвзятые чувства и
личные впечатления. Единственный путь к объектив­
ной оценке разделения труда — это изучить его вначале
в себе самом чисто умозрительным образом; выяснить,
чему оно служит и от чего зависит,— словом, составить
себе о нем как можно более адекватное понятие. После
этого мы сможем сравнить его с другими моральными
фактами и выяснить его отношения с ними. Если мы
найдем, что оно играет такую же роль, как и другой
обычай, моральный и нормальный характер которого
неоспорим, что если в известных случаях оно не испол­
няет эту роль, то только в силу анормальных уклоне­
ний, что определяющие его причины суть также опре­
деляющие причины других моральных правил, то мы
сможем заключить, что оно должно быть помещено
среди последних. И таким образом, не заменяя своими
желаниями моральное сознание обществ, не претендуя


Введение

53

на законодательную деятельность вместо него, мы смо­
жем внести в него немного света и уменьшить его
затруднения.
Поэтому наш труд распадается на три главные части.
Сначала мы исследуем, какова функция разделения
труда, т. е. какой социальной потребности оно соответ­
ствует.
Затем мы определим причины и условия, от которых
оно зависит.
Наконец — так как оно не служило бы объектом
столь серьезных обвинений, если бы действительно не
отклонялось более или менее часто от нормального
состояния,— мы постараемся классифицировать глав­
ные представляемые им анормальные формы, чтобы
избежать смешения их с другими. Это исследование
представит тем больше интереса, что здесь, как и в
биологии, патологическое поможет нам лучше понять
физиологическое.
Кроме того, если так спорили о моральной ценности
разделения труда, то не столько потому, что оно не
находится в согласии с общей формулой нравственно­
сти, сколько потому, что пренебрегли фактическими
вопросами, которыми мы займемся. Всегда рассуждали
так, как будто они были очевидны; как будто бы, чтобы
узнать природу, роль, причины разделения труда, до­
статочно анализировать понятие, которое каждый из
нас имеет о нем. Такой метод не позволяет прийти к
научным выводам; поэтому после Адама Смита теория
разделения труда очень мало продвинулась вперед. «Его
продолжатели,— говорит Шмоллер,— с удивительной
бедностью мысли неотрывно привязывались к его при­
мерам и замечаниям до тех пор, пока социалисты не
расширили поля своих наблюдений и не противопоста­
вили разделение труда в теперешних фабриках разделе­
нию его в мастерских XVIII в. Но и этим путем теория
не была развита систематически и глубоко; технологи­
ческие размышления или банальные наблюдения неко­
торых экономистов также не смогли существенно спо­
собствовать развитию этих идей»11. Чтобы знать, что*
" La division du travail étudiée au point de vue historique. Revue d ’éco
politique, 1889. p 567


54

Введение

объективно представляет собою разделение труда, мало
развить содержание идеи, которую мы себе составляем
о нем, но надо рассматривать его как объективный
факт, наблюдать его, сравнивать, и мы увидим, что
результат наших наблюдений часто расходится с тем,
который нам внушает внутреннее чувство12.

12 С 1893 г появились или стали нам известны две работы, которые
касаются вопроса, рассматриваемого в нашей книге. Это прежде всего «So­
ciale Differenzierung* Зиммеля (Leipzig, VII. 147 S ), где специально изучается
.не вопрос о разделении труда, а в общем виде Процесс индивидуации.
Существует также книга Бюхера «Die Entstehung der Volkswirtschaft*, недавно
переведенная на французский язык под заголовком «Etudes d’histoire et
d’économie politique» (P., Alcan, 1901); несколько глав в ней посвящены
разделению экономического труда.


55

КНИГА

I

Функция
разделения труда
*
Глава I

МЕТОД ОПРЕДЕЛЕНИЯ ЭТОЙ ФУНКЦИИ
Слово «функция» употребляется в двух довольно раз­
личных значениях. Оно означает либо систему жизнен­
ных движений — отвлекаясь от их последствий,— либо
отношение соответствия, существующее между этими
движениями и какими-то потребностями организма.
Так говорят о функциях пищеварения, дыхания и т. д.
Но говорят также, что пищеварение имеет функцией
управлять усвоением организмом жидких или твердых
веществ, требуемых для возмещения его потерь; что
дыхание имеет функцией ввести в ткани животного
газы, необходимые для поддержания жизни, и т. д. В
этом втором значении мы и будем употреблять это
слово. Спрашивать, какова функция разделения тру­
да,— значит исследовать, какой потребности оно соот­
ветствует. Когда мы решим этот вопрос, мы сможем
увидеть, является ли природа этой потребности такой
же, как у других потребностей и соответствующих пра­
вил поведения, моральный характер которых не оспа­
ривается.
Если мы выбрали этот термин, то потому, что всякий
другой был бы неточным или двусмысленным. Мы не
можем использовать термины «цель» или «объект» и
говорить о цели разделения труда, так как это значило
бы предполагать, что разделение труда существует спе­
циально для результатов, которые мы собираемся опре­
делить. Термины «результаты» или «следствия» также
не могут удовлетворить нас, так как они никак не
выражают идею соответствия. Наоборот, слово «роль»


56

Книга I. Ф ункция разделения труда

или «функция» имеет то большое преимущество, что
содержит эту идею, ничего не указывая насчет того,
как установилось это соответствие; происходит ли оно
от преднамеренного и заранее задуманного приспособ­
ления или от последующего приноравливания. Ведь
для нас важно знать, существует ли это соответствие и
в чем оно состоит, а не то, ощущается ли оно заранее
или же впоследствии.
I
На первый взгляд нет ничего, по-видимому, легче, чем
определить роль разделения труда. Разве действие его
не известно всем и каждому? Поскольку оно увеличива­
ет одновременно производительную силу и умение ра­
ботника, оно составляет необходимое условие матери­
ального и интеллектуального развития обществ, источ­
ник цивилизации. С другой стороны, так как цивилиза­
ции охотно приписывается абсолютная ценность, то
даже не помышляют о том, чтобы искать другую функ­
цию для разделения труда.
Что разделение труда действительно дает этот ре­
зультат — этого невозможно и пытаться оспаривать. Но
если бы оно не имело другого результата и не служило
для чего-нибудь другого, то не было бы никакого осно­
вания приписывать ему моральный характер.
Действительно, услуги, оказываемые им таким обра­
зом, весьма далеки от моральной жизни или по крайней
мере имеют к ней весьма косвенное и отдаленное отно­
шение. Хотя теперь и принято отвечать на суровую
критику Руссо дифирамбами обратного содержания,
однако совсем не доказано, что цивилизация — нрав­
ственная вещь. Чтобы решить этот вопрос, нельзя обра­
щаться к анализу понятий, которые неизбежно субъек­
тивны, но надо бы найти факт, пригодный для измере­
ния уровня средней нравственности, и затем наблюдать,
как он изменяется по мере прогресса цивилизации. К
несчастью, у нас нет такой единицы измерения; зато
она у нас есть в отношении коллективной безнравствен­
ности. Действительно, среднее число самоубийств, пре­
ступлений всякого рода может служить для того, чтобы
обозначать высоту безнравственности в данном общест­


Метод определения этой ф ункции

57

ве. Но если обратиться к опыту, то он мало говорит в
пользу цивилизации, ибо число этих болезненных явле­
ний, по-видимому, увеличивается по мере того, как
прогрессируют наука, искусство и промышленность1.
Конечно, было бы несколько легкомысленно заключать
отсюда, что цивилизация безнравственна, но можно, по
крайней мере, быть уверенным, что если она оказывает
на моральную жизнь положительное, благотворное вли­
яние, то это влияние довольно слабо.
Впрочем, если проанализировать тот плохо опреде­
ляемый комплекс, который называют цивилизацией,
то можно обнаружить, что элементы, из которых он
состоит, лишены всякого морального характера.
Особенно это верно для экономической деятельно­
сти, постоянно сопровождающей цивилизацию. Она не
только не служит прогрессу нравственности, но пре­
ступления и самоубийства особенно многочисленны в
больших промышленных центрах. Во всяком случае,
очевидно, что она не представляет внешних признаков,
по которым узнаются моральные факты. Мы заменили
дилижансы железными дорогами, парусные суда —
громадными пароходами, маленькие мастерские — ма­
нуфактурами; весь этот расцвет деятельности обычно
рассматривается как полезный, но он не имеет ничего
морально обязательного. Ремесленник, мелкий про­
мышленник, которые сопротивляются этому всеобщему
течению и упорно держатся за свои скромные предпри­
ятия, так же хорошо исполняют свой долг, как и
крупный мануфактурист, покрывающий страну сетью
заводов и соединяющий под своим началом целую ар­
мию рабочих. Моральное сознание наций не ошибается;
оно предпочитает немного справедливости всем про­
мышленным усовершенствованиям в мире. Конечно,
промышленная деятельность имеет свое основание: она
удовлетворяет известным потребностям, но эти потреб­
ности не морального порядка.
Еще с большим основанием можно сказать это об
искусстве, которое абсолютно противостоит всему, что1
1 См.: Alexander von Oettingen. Moralstatistik. Erlangen, 1882. § 37 etc. Tarde.
Criminalité comparée (P F Alcan). Гл. II (О самоубийствах, см. ниже, кн. II,
гл. I, § II).


58

Книга I. Ф ункция разделения труда

похоже на долг, так как оно — царство свободы. Оно —
роскошь и украшение, иметь которые, может быть, I
прекрасно, но приобретать их необязательно; то, чт<
излишне, необязательно. Наоборот, нравственность —
это обязательный минимум и суровая необходимость
это хлеб насущный, без которого общества не могут
жить. Искусство отвечает нашей потребности расши
рять свою деятельность без цели, из удовольствия рас
пространять ее, между тем как нравственность застав
ляет нас идти по определенной дороге к определенной
цели; кто говорит «долг», тот говорит вместе с тем и
«принуждение». Поэтому искусство, хотя и может быть
одушевляемо моральными идеями или переплетаться с
эволюцией собственно моральных явлений, не мораль­
но само по себе. Наблюдение, может быть, даже устано­
вит, что у индивидов, как и у обществ, неумеренное
развитие эстетических наклонностей представляет серь­
езный симптом с точки зрения нравственности.
Из всех элементов цивилизации только наука при
известных условиях носит нравственный характер. Дей­
ствительно, общества все более стремятся признавать
обязанностью индивида развитие своего ума путем усво­
ения установленных научных истин. В настоящее вре­
мя существует некоторое количество знаний, которыми
мы все должны обладать. Человек не обязан бросаться в
грандиозную промышленную схватку или становиться
художником; но всякий теперь обязан не быть невеж­
дой. Эта обязанность дает себя знать так сильно, что в
некоторых обществах она санкционирована не только
общественным мнением, но и законом. Впрочем, можно
увидеть, откуда берется эта характерная для науки
привилегия. Дело в том, что наука есть не что иное, как
сознание, доведенное до высшей степени своей ясности.
Но, для того чтобы общества могли жить при тепереш­
них условиях существования, необходимо, чтобы поле
сознания, как индивидуального, так и общественного,
расширилось и прояснилось. Действительно, среда, в
которой они живут, становится все более сложной и,
следовательно, более подвижной, поэтому, чтобы долго
существовать, им надо часто изменяться. С другой сто­
роны, чем темнее сознание, тем оно неподатливее для
изменения, потому что оно не видит достаточно быстро


М етод определения этой ф ункции

59

ни того, что надо произвести изменения, ни того, в
каком направлении производить их. Наоборот, просве­
щенное сознание умеет заранее найти способ к ним
приспособиться. Вот почему необходимо, чтобы разум,
руководимый наукой, принял более активное участие в
ходе коллективной жизни.
Но наука, овладения которой теперь требуют от вся­
кого, почти не заслуживает этого названия. Это не
наука — это в лучшем случае наиболее общая и простая
часть ее. Она сводится на самом деле к незначительно­
му числу обязательных сведений, которые требуются от
всех только потому, что они предназначены для всех.
Настоящая наука бесконечно превосходит этот обыден­
ный уровень: включает в себя не только то, чего стыдно
не знать, но все то, что знать возможно* Она предпола­
гает у занимающихся ею не только те средние способ­
ности, которыми обладают все люди, но и специальные
склонности. Следовательно, будучи доступна только
избранным, она необязательна. Это полезная и прекрас­
ная вещь, но не необходимая в такой степени, чтобы
общество ее повелительно требовало. Выгодно зару­
читься ею; но нет ничего безнравственного в том, чтобы
ею овладеть. Это — поле действия, открытое для ини­
циативы всех, но на которое никого не принуждают
ступить. Быть ученым так же необязательно, как ху­
дожником. Итак, наука, как и искусство и промышлен­
ность, находится вне нравственности2.
Причина многих разногласий относительно нрав­
ственного характера цивилизации состоит в том, что
очень часто моралисты не имеют объективного крите­
рия для того, чтобы отличить моральные факты от тех,
которые таковыми не являются. Обыкновенно мораль­
ным называют все то, что обладает благородством и
ценностью, все, что является предметом каких-то воз­
вышенных стремлений,— и только благодаря этому
чрезмерному расширению значения слова удается ввес­
ти цивилизацию в область нравственности. Но область
этики не так неопределенна; она охватывает все прави­
«Существе иная черта добра по сравнению с истиной — jto быть обяза­
тельным. Истина сама по себе не имеет этого характера» {Janet. Morale,
Р. 139)


60

Книга I. Ф ункция разделения труда

ла, которым подчинено поведение и с которыми связа­
на санкция, но не более того. Следовательно, цивилиза­
ция, поскольку в ней нет ничего, что содержало бы этот
критерий нравственности, морально индифферентна.
Поэтому, если бы разделение труда не создавало ничего
другого, кроме самой возможности цивилизации, оно
бы участвовало в формировании той же нравственной
нейтральности.
Так как у разделения труда вообще не видели другой
функции, то и обосновывающие ее теории в этом отно­
шении расплывчаты. Действительно, если и допустить
существование в нравственности нейтральной полосы,
невозможно предположить, чтобы разделение труда со­
ставляло ее часть3. Если оно не добро — оно зло; если
оно не нравственно — оно безнравственно. Следователь­
но, если оно не служит ничему другому, то мы впадаем
в неразрешимые противоречия, ибо представляемые им
экономические преимущества должны уравновешивать­
ся моральными недостатками; но, поскольку невозмож­
но отделить друг от друга эти две разнообразные и
несравнимые величины, нельзя сказать, какая из них
берет верх, и, следовательно, занять какую-то пози­
цию. Сошлются, быть может, на первенство нравствен­
ности, чтобы решительно осудить разделение труда. Но
помимо того, что эта ultima ratio22* всегда представляет
собой своего рода научный переворот, очевидная необ­
ходимость специализации делает невозможной защиту
подобной позиции.
Но это не все. Если разделение труда не имеет другой
роли, то ему не только не присущ моральный характер,
но неясно даже, каким может быть его основание. Мы
увидим в самом деле, что цивилизация сама по себе не
имеет абсолютной внутренней ценности; цену ей прида­
ет то, что она соответствует определенным потребно­
стям. Но -- это положение будет доказано далее4 — эти
потребности суть сами следствия разделения труда. Так
как последнее не развивается без увеличения траты сил,
то человек вынужден искать — в виде возмещения за
Поскольку оно находится в состоянии антагонизма с нравственным
правилом (с 48—49 наст кн.)
4 См кн II, л I, V


М етод определения этой ф ункции

61

эти добавочные усилий — благ цивилизации, которые
иначе не имели бы для него интереса. Поэтому разделе­
ние труда, если бы оно не отвечало иным потребностям,
имело бы функцией только смягчение производимых
им самим последствий, перевязку причиненных им ран.
В этих условиях, возможно, было бы необходимо его
терпеть, но не было бы никакого основания желать его,
так как оказываемые им услуги сводились бы к восста­
новлению причиняемых им самим потерь.
Следовательно, все побуждает нас искать другую
функцию, свойственную разделению труда. Несколько
повседневных фактов выведут нас на дорогу к решению
нашей задачи.
II
Каждый знает, что мы любим того, кто похож на нас,
кто мыслит и чувствует, как мы. Но не менее часто
встречается противоположное явление. Часто случает­
ся, что мы чувствуем влечение к людям, которые на нас
непохожи, именно потому, что они непохожи на нас.
Эти факты так явно противоречат друг другу, что мора­
листы всегда колебались относительно истинной приро­
ды дружбы и выводили ее то из одной, то из другой
причины. Уже греки поставили себе этот вопрос.
♦Дружба,— говорит Аристотель,— предмет многих спо­
ров. По мнению одних, она состоит в некотором сходст­
ве: те, кто сходны, любят друг друга; отсюда послови­
цы: подобный сходится с подобным, ворона ищет воро­
ну и другие похожие поговорки. По мнению других,
наоборот, все, кто схожи меж собой, не любят друг
друга. Есть другие объяснения, изыскиваемые выше и
взятые из рассмотрения природы. Так, Еврипид гово­
рит, что высохшая земля влюблена в дождь и что
мрачное, отягощенное дождем небо с любовным бешен­
ством устремляется на землю. Гераклит утверждает,
что прилаживается только противоположное, что пре­
краснейшая гармония рождается из различий, что раз­
ногласие — закон всякого становления»5.
Эти противоположные теории подтверждают, что в
5 Никомахова этика, VIII, I. 1155а. 32


62

Книга I. Ф ункция разделения труда

природе существует и та и другая дружба. Несходство,
как и сходство, может быть причиной взаимного влече
ния. Однако недостаточно всяких вообще несходств,
чтоб произвести это действие. Мы не находим никакого
удовольствия, встречая у другого натуру, просто отлич
ную от нашей. Моты не ищут компании скупцов, пря
мые и открытые характеры не ищут скрытных и лице­
мерных; доброжелательные и мягкие люди не чувству
ют никакой склонности к грубым и злонамеренным.
Следовательно, только определенного рода различия
стремятся друг к другу; это те именно, которые не
противопоставляются и исключают друг друга, но вза­
имно дополняются. ♦Есть,— говорит Бэн,— один род
несходства, который отталкивает, и другой, который
притягивает; один влечет за собой соперничество, дру­
гой — дружбу. Если одна из двух личностей обладает
чем-нибудь, чего другая не имеет, но желает, то в этом
факте имеется исходная точка положительного влече­
ния»6. Так, теоретик с тонким аналитическим умом
часто имеет особую склонность к практическим людям,
к здравому смыслу, к быстрым интуициям; робкий — к
людям отважным и решительным; слабый — к сильно­
му, и наоборот. Как бы богато мы ни были одарены, нам
постоянно не хватает чего-нибудь, и лучшие из нас
чувствуют свое несовершенство. Вот почему мы ищем в
наших друзьях недостающих нам качеств: соединяясь с
ними, мы некоторым образом становимся причастными
к их натуре и чувствуем себя менее несовершенными.
Таким образом создаются маленькие ассоциации дру­
зей, где каждый имеет свою роль, сообразную с его
характером, где есть настоящий обмен услугами. Один
покровительствует, другой утешает, третий советует,
четвертый исполняет — и именно это разделение функ­
ций, или, употребляя освященное выражение, это раз­
деление труда, вызывает отношения дружбы.
Таким образом, мы приходим к рассмотрению разде­
ления труда с новой стороны. Действительно, в этом
случае экономические услуги, которые оно может ока­
зывать, ничто в сравнении с производимым им мораль­
ным действием; истинная функция его — создавать
6 Етоиогк е1 Уо1оп1ё. Р Р. А1сап, р. 135.


М етод определения этой ф ункции

63

между двумя или несколькими личностями чувство
солидарности. Каким бы способом ни получался этот
результат, именно солидарность порождает эти общест­
ва друзей и она их отмечает своею печатью.
История супружества дает нам еще более порази­
тельный пример того же самого явления.
Без сомнения, половое влечение дает себя знать толь­
ко между представителями одного вида, и любовь обыч­
но предполагает определенную гармонию мыслей и
чувств. Тем не менее не сходство, но различие соединя­
емых этим влечением натур придает ему его специфи­
ческий характер и его особенную энергию. Мужчина и
женщина страстно ищут друг друга именно потому, что
они различаются. Однако, как и в предыдущем приме­
ре, не просто чистый контраст дает расцвести этим
взаимным чувствам: эту способность имеют только до­
полняющие друг друга различия. В самом деле, изоли­
рованные друг от друга мужчина и женщина суть толь­
ко различные части одного и того же конкретного
целого, которое они, соединяясь, восстанавливают.
Иными словами, разделение полового труда — вот ис­
точник супружеской солидарности, и психологи весьма
справедливо заметили, что разделение полов было ка­
питальным событием в эволюции чувств: оно создало
возможность для, вероятно, самой сильной из беско­
рыстных склонностей.
Более того. Разделение полового труда способно быть
большим или меньшим; оно может либо относиться
только к половым органам и нескольким зависящим от
них вторичным признакам, либо, наоборот, распростра­
няться на все органические и социальные функции. Но
в истории можно видеть, что оно развивалось точно в
том же направлении и таким же способом, как и супру­
жеская солидарность.
Чем далее мы углубляемся в прошлое, тем меньше
это различие. Женщина тех отдаленных времен вовсе
не была тем слабым созданием, каким она стала с
прогрессом нравственности. Доисторические останки
людей свидетельствуют, что различие между силой муж­
чины и женщины было гораздо слабее, чем теперь7. Еще
7 Тортагс1. АгиНгорокодс, р 146.


64

Книга I. Ф ункция разделения труда

и теперь в детстве и до наступления зрелости скелеты
обоих полов не различаются сколько-нибудь значитель­
но: черты их преимущественно женские. Если допус­
тить, что развитие особи кратко воспроизводит разви­
тие вида, то можно с полным правом предположить, что
та же однородность имела место в начале эволюции
человечества. Можно видеть в женской форме как бы
приближенный образ того, чем вначале был этот един­
ственный и общий тип, из которого мало-помалу выде­
лилась мужская разновидность. Между прочим, путе­
шественники сообщают, что в некоторых южноамери­
канских племенах мужчина и женщина представляют
по строению и общему виду сходство, превосходящее
все, что встречается в других местах8. Наконец, доктор
Лебон смог прямо и с математической точностью уста­
новить это первоначальное сходство обоих полов в веду­
щем органе физической и психической жизни — мозге.
Сравнивая большое количество черепов, представляю­
щих разные расы и общества, он пришел к следующему
заключению: «Объем черепа мужчины и женщины,
даже когда сравнивают особи одинакового возраста,
роста и веса, представляет большую разницу в пользу
мужчины, и это неравенство увеличивается с развитием
цивилизации, так что с точки зрения массы мозга, а
следовательно, и интеллекта женщина все более отли­
чается от мужчины. Разница, существующая, напри­
мер, между средней величиной черепов современных
парижан и парижанок, почти вдвое больше разницы,
наблюдаемой между мужскими и женскими черепами
древнего Египта»9. Немецкий антрополог Бишоф при­
шел в этом отношении к тем же результатам10.
Эти анатомические сходства сопровождаются функ­
циональными сходствами. Действительно, в тех самых
обществах женские функции не отличаются очень чет­
ко от мужских: оба пола ведут почти одинаковое суще­
ствование. Еще теперь имеется весьма значительное
число диких народов, где женщина вмешивается в по­
8 См.: Spencer. Essais scientifiques. P., F. Alcan, p. 300. Вайц в своей
«Anthropologie der Naturvölker* (I., S. 76) приводит много фактов того же
рода.
9 L’Homme et les sociétés, II, p. 154.
10 Das Gehirngewicht des Menschen. Eine Studie. Bonn, 1880.


М етод определения этой ф ункции

65

литическую жизнь. Именно это наблюдали у индий­
ских племен Америки, таких, как ирокезы, натчезы11,
на Гавайях, где женщина тысячью способов участвует в
жизни мужчин1112, на Новой Зеландии, на Самоа. Точно
так же часто видят, как женщины сопровождают муж­
чин на войну, побуждают их к сражению и даже прини­
мают в нем очень деятельное участие. На Кубе, в Даго­
мее они такие же воины, как и мужчины, и бьются
рядом с ними13. Один из отличительных атрибутов те­
перешней женщины — мягкость,— по-видимому, не
принадлежал ей изначально. В некоторых животных
видах самка отличается даже противоположной чертой.
Однако у этих самых народов брак находится в со­
вершенно рудиментарном состоянии. Весьма вероят­
но — если даже не абсолютно доказано,— что в истории
семьи была эпоха, когда не было брака; половые отно­
шения начинались и прекращались по собственной воле,
и никакое юридическое обязательство не связывало
соединившихся. Во всяком случае, мы знаем тип семьи,
относительно близкий к нам, где брак находится еще в
состоянии несформировавшегося зародыша: это мате­
ринская семья14. Отношения между детьми и матерью в
ней очень определенны, но отношения между супруга­
ми весьма слабы. Они могут быть прекращены, как
только стороны захотят этого, или даже заключаются
на определенное время15. Супружеская верность там
еще не требуется. Брак, или то, что называют таким
образом, состоит только в ограниченных по размеру и
чаще всего непродолжительных обязательствах, связы­
вающих мужа с родственниками жены; он, стало быть,
сводится к весьма немногому. Но в данном обществе
совокупность тех юридических правил, которые состав­
ляют брак, только символизирует состояние супруже­
ской солидарности. Если эта последняя очень сильна,
то соединяющие супругов узы многочисленны и слож­
11 Waitz. Anthropologie. III, S. 101 —102.
12 Ibid., VI, S. 121.
13 Spencer. Sociologie. P., F Alcan, III, p. 391.
14 Материнское право, несомненно, существовало у германцев. См.: Dar­
gun. Mutterrecht und Raubehe im germanischen Rechte. Breslau, 1883.
15 См., в частности: Smith. Marriage and Kinship in Earlv Arabia. Cambridge,
1885, p. 67.
3 Зак. 152


66

Книга I. Ф ункция разделения труда

ны, и, следовательно, регламентация брака, имеющая
целью определить их, сама очень развита. Если, наобо­
рот, супружеское сообщество не имеет прочной связи,
если отношения между мужчиной и женщиной не­
устойчивы и непостоянны, то они не могут принять
четко определенной формы, и, следовательно, брак сво­
дится к незначительному числу нестрогих и неточных
правил. Итак, состояние брака в обществах, где оба
пола слабо дифференцированы, свидетельствует, что и
супружеская солидарность там очень слаба.
Наоборот, по мере того как мы приближаемся к
новому времени, мы замечаем, как развивается брак.
Создаваемая им сеть связей все более расширяется,
санкционируемые им обязанности умножаются. Усло­
вия, при которых он может быть заключен, условия,
при которых он может быть расторгнут, определяются с
возрастающей точностью, равно как и следствия этого
расторжения. Формируется долг верности; налагаемый
вначале только на женщину, он позже становится вза­
имным. Когда появляется приданое, устанавливаются
соответствующие права каждого из супругов на его
собственное имущество и на имущество другого. Доста­
точно, впрочем, заглянуть в наши кодексы, чтобы уви­
деть, какое важное место занимает в них брак. Союз
двух супругов перестал быть эфемерным; это уже не
внешний контакт, частичный и преходящий, но интим­
ная, долговечная, часто даже неразрушимая ассоциа­
ция двух жизней.
Но известно, что в то же время половой труд все
более разделялся. Ограниченный вначале одними толь­
ко сексуальными функциями, он мало-помалу простер­
ся на многие другие. Уже давно женщина удалилась от
военных и общественных дел, давно уже жизнь ее
целиком сосредоточилась внутри семьи. Затем ее роль
еще более специализировалась. Теперь у культурных
народов женщина ведет существование, совершенно от­
личное от существования мужчины. Можно сказать,
что две значительные функции психической жизни как
бы диссоциировались, что один из полов завладел эмо­
циональными функциями, а другой — интеллектуаль­
ными. Правда, замечая, что некоторая часть женщин
занимается, подобно мужчинам, искусством и литера­


Метод определения этой ф ункции

67

турой, можно подумать, что занятия обоих полов име­
ют тенденцию вновь стать однородными. Но даже и в
эту сферу деятельности женщина привносит свою соб­
ственную сущность, и роль ее остается совершенно
особой, очень отличной от мужской. Кроме того, если
литература и искусство становятся женскими делами,
то мужчины, по-видимому, начинают оставлять их, с
тем чтобы в большей мере посвятить себя науке. Поэто­
му весьма возможно, что это кажущееся возвращение
есть не что иное, как начало новой дифференциации.
Кроме того, эти функциональные различия получили
материальное выражение в порожденных ими морфоло­
гических различиях. Не только рост, вес, общие формы
очень различны у мужчины и женщины, но, как мы
видели, доктор Лебон доказал, что с прогрессом циви­
лизации мозг у обоих полов все более дифференцирует­
ся. Согласно этому исследователю, указанное последо­
вательное расхождение связано со значительным разви­
тием мужских черепов и одновременно остановкой или
даже регрессом в развитии женских. «В то время,—
говорит он,— как средняя величина парижских муж­
ских черепов делает их одними из самых больших
известных нам черепов, средняя величина женских
парижских черепов делает их одними из самых малых,
гораздо меньше черепов китаянок и чуть больше чере­
пов обитательниц Новой Каледонии»16.
Во всех этих примерах наиболее поразительное след­
ствие разделения труда состоит не в том, что оно увели­
чивает производительность разделенных функций, но в
том, что оно делает их солидарными. Роль его во всех
этих случаях не просто в том, чтоб украшать или
улучшать существование общества, но в том, чтобы
сделать возможными общества, которые без него не
существовали бы. Пусть разделение полового труда ре­
грессирует ниже известной точки — и брачное сообще­
ство исчезнет, уступив место лишь весьма эфемерным
половым отношениям; если бы полы совсем не раздели­
лись, то не возникло бы целой формы общественной
жизни. Возможно, что экономическая польза имеет
некоторое значение в этом результате, но, во всяком
16 V Н о т т е е1 1ея 5оае1&, II, р. 154.


68

Книга I. Ф ункция разделения труда

случае, он (результат) бесконечно превосходит сферу
чисто экономических интересов, ибо он состоит в уста­
новлении социального и морального порядка sui gene­
ris. Связываются между собой индивиды, которые без
этого были бы независимы; вместо того чтобы разви­
ваться отдельно, они соединяют свои усилия; они соли­
дарны, и не той солидарностью, которая действует толь­
ко в короткие мгновения обмена услугами, но солидар­
ностью, простирающейся гораздо дальше этого. Напри­
мер, супружеская солидарность в том виде, в каком она
существует теперь у наиболее культурных народов, не
дает ли себя знать в каждый момент и во всех мелочах
жизни? С другой стороны, общества, образуемые разде­
лением труда, не могут не носить на себе его отпечаток.
Поскольку они имеют особенное происхождение, они
не могут походить на те, которые порождает притяже­
ние подобного к подобным. Они должны быть устроены
иным образом, опираться на другие основания, обра­
щаться к другим чувствам.
Если часто утверждали, что общественные отноше­
ния, берущие начало в разделении общественного тру­
да, состоят только в обмене, то потому, что не знали,
чего требует обмен и что из него вытекает. Он предпо­
лагает, что два существа взаимно зависят друг от друга,
потому что оба они несовершенны; он же только выра­
жает внешним образом эту взаимную зависимость. Он,
стало быть, является лишь поверхностным выражени­
ем внутреннего, более глубокого состояния. Это состоя­
ние именно потому, что оно постоянно, порождает це­
лый механизм образов, функционирующий с непрерыв­
ностью, которой обмен не обладает. Образ того, кто нас
дополняет, становится в нас самих нераздельным от
нашего не только потому, что он с ним ассоциируется,
но особенно потому, что он — его естественное дополне­
ние. Он становится в результате интегрирующей, посто­
янной частью нашего сознания до такой степени, что
мы не можем больше обойтись без него и ищем все, что
может увеличить его живость. Вот почему мы любим
общество того, кого этот образ представляет, так как
присутствие выражаемого им объекта, актуализируя
его восприятие, делает его более рельефным. И наобо­
рот, мы страдаем от всех обстоятельств, таких, как


Метод определения этой функции

69

удаление или смерть, которые могут помешать возвра­
щению этого образа или уменьшить его живость.
Как ни краток этот анализ, он достаточно ясно де­
монстрирует, что этот механизм не тождествен с меха­
низмом, служащим основанием чувства симпатии, ис­
точником которой является сходство. Бесспорно, соли­
дарность между другим и нами может иметь место
только в том случае, если образ другого соединяется с
нашим. Но когда соединение происходит от сходства
двух образов, оно состоит в агглютинации. Оба пред­
ставления становятся солидарными потому, что, буду­
чи всецело или частично неразличимыми, они сливают­
ся и образуют только одно,— и они солидарны только ь
той мере, в какой они сливаются. Наоборот, в случае
разделения труда они находятся один вне другого и
связаны только потому, что различны. Значит, ни чув­
ства, ни происходящие от них общественные отноше­
ния не могут быть теми же в обоих случаях.
Таким образом, мы приходим к вопросам: не играет
ли ту же роль разделение труда в более обширных
группах? Не имеет ли оно функции в современных
обществах, где оно получило известное нам развитие,
интегрировать социальное тело, обеспечивать его един­
ство? Вполне правомерно предположить, что только что
отмеченные нами факты воспроизводятся здесь, но в
большем масштабе; что и эти большие политические
общества могут удерживаться в равновесии только бла­
годаря специализации занятий; что разделение труда
если не единственный, то по крайней мере главный
источник общественной солидарности. На этой точке
зрения стоял уже Конт. Из всех социологов он первый,
насколько мы знаем, указал в разделении труда нечто
иное, чем чисто экономическое явление. Он видел в нем
♦самое существенное условие общественной жизни»,
если рассматривать его «во всем его рациональном объ­
еме, т. е. видеть его в совокупности всех наших разно­
образных действий, вместо того чтобы ограничивать
его — как это зачастую принято — одними материаль­
ными отношениями». Рассматриваемое с этой стороны,
говорит он, «оно приводит непосредственно к тому,
чтобы увидеть не только индивиды и классы, но также
во многих отношениях и различные народы, участвую­


70

Книга I. Ф ункция разделения труда

щие, своим особым способом и в определенной степени,
в необъятном общем деле, неизбежное постепенное раз­
витие которого связывает к тому же теперешних со­
трудничающих между собой работников с их предшест­
венниками и даже с их разнообразными преемниками.
Итак, именно непрерывное распределение различных
человеческих работ составляет главным образом обще­
ственную солидарность и становится элементарной при­
чиной возрастающей сложности и объема социального
организма»17.
Если бы эта гипотеза была доказана, то разделение
труда играло бы роль гораздо более важную, чем та,
которую обыкновенно ему приписывают. Оно служило
бы не только тому, чтобы одарять наши общества рос­
кошью, может быть желаемой, но излишней; оно было
бы условием их существования. Только благодаря ему
или, по крайней мере, особенно благодаря ему была бы
обеспечена их связь; оно определяло бы существенные
черты их устройства. Поэтому также — хотя мы еще и
не в состоянии четко решить проблему — можно уже
теперь видеть, что если такова действительно функция
разделения труда, то оно должно носить моральный
характер, ибо потребности в порядке, гармонии, обще­
ственной солидарности всеми считаются моральными.
Но прежде, чем исследовать, основательно ли обще­
принятое мнение, надо проверить только что выдвину­
тую нами гипотезу о роли разделения труда. Посмо­
трим, в самом ли деле в обществах, в которых мы
живем, социальная солидарность проистекает главным
образом из него.
III
Но как приступить к этой проверке?
Мы должны исследовать не только то, имеется ли в
этих обществах социальная солидарность, происходя­
щая от разделения труда. Это очевидная истина: разде­
ление труда в них очень развито и производит солидар­
Cours de philosophie positive, IV, p. 425. Аналогичные мысли мы находим
у Шеффлс. См.. Bau und Leben des socialen Körpers. II, passim; Clément. Science
sociale, I, p. 235 etc.


М етод определения этой ф ункции

71

ность. Но надо главным образом определить, в какой
мере производимая им солидарность способствует об­
щей интеграции общества, ибо тогда только будем мы
знать, до какой степени оно необходимо, является ли
оно существенным фактором социальной связи или же,
наоборот, только побочным и вторичным условием ее.
Чтобы ответить на этот вопрос, надо сравнить эту соци­
альную связь с другими с целью измерить часть, зани­
маемую ею в общем итоге, а для этого необходимо
начать с классификации различных видов социальной
солидарности.
Но общественная солидарность — чисто моральное
явление, не поддающееся само по себе ни точному
наблюдению, ни особенно измерению. Значит, для того
чтобы приступить к этой классификации и к этому
сравнению, надо заменить внутренний, ускользающий
от нас факт внешним, символизирующим его фактом и
изучить первый при помощи второго.
Такой видимый символ — это право. Действительно,
там, где существует социальная солидарность, она, не­
смотря на свой нематериальный характер, не остается в
потенциальном состоянии, но обнаруживает свое при­
сутствие видимыми действиями. Там, где она сильна,
она сильно сближает людей, часто приводит их в сопри­
косновение, умножает представляющиеся им случаи
взаимосвязей. Собственно говоря, на той точке, на ко­
торой мы теперь находимся, трудно сказать, произво­
дит ли она эти явления или, наоборот, сама от них
происходит; сближаются ли люди оттого, что она силь­
на, или же она сильна потому, что они близки между
собой. Но в настоящее время нет необходимости осве­
щать этот вопрос; достаточно констатировать, что эти
два слоя явлений связаны между собой и изменяются
одновременно и в том же направлении. Чем более соли­
дарны члены общества, тем более поддерживают они
разнообразные отношения как друг с другом, так и с
группой в целом; если бы их встречи были редки, они
зависели бы друг от друга незначительно и непостоян­
но. С другой стороны, число этих отношений непремен­
но пропорционально числу определяющих их юриди­
ческих правил. Действительно, социальная жизнь по­
всюду, где она долго существует, неизбежно стремится


72

Книга I. Ф ункция разделения труда

принять определенную форму и организоваться, и пра­
во — не что иное, как сама эта организация в ее
наиболее устойчивом и точном выражении18. Жизнь
общества не может распространиться до какой-нибудь
точки без того, чтоб юридическая жизь~ не достигла
того же пункта. Значит, мы можем быть уверены, что
найдем отраженными в праве все существенные разно­
видности социальной солидарности.
Правда, можно бы возразить, что социальные отно­
шения могут фиксироваться, не принимая юридиче­
ской формы. Есть среди них такие, регламентация ко­
торых не доходит до этой степени Консолидации и
точности; они не остаются неопределенными, но, вмес­
то того чтобы регулироваться правом, они регулируют­
ся нравами. Право, стало быть, отражает только часть
социальной жизни и представляет нам только непол­
ные данные для решения этой проблемы. Это не все:
случается часто, что нравы не находятся в согласии с
правом; беспрестанно говорят, что они умеряют его
строгость, исправляют его формалистические переги­
бы, иногда даже, что они проникнуты совсем другим
духом. Не может ли тогда случиться, что они выража
ют не те виды общественной солидарности, которы
выражаются положительным правом?
Но эта противоположность возникает только в совер­
шенно исключительных обстоятельствах. Для этого
нужно, чтобы право совсем не соответствовало более
теперешнему состоянию общества и чтобы оно удержи­
валось, однако, не имея основания, силой привычки. В
действительности в этом случае новые отношения, уста­
навливающиеся вопреки ему, не перестают организовы­
ваться; они не могут продолжаться, не стремясь консо­
лидироваться. Но так как они оказываются в конфлик­
те с упорствующим прошлым правом, они не переходят
стадии нравов и не входят в собственно юридическую
жизнь. Так вспыхивает антагонизм. Но он может воз­
никать только в редких и патологических случаях,
которые не могут быть продолжительными, не неся с
собой опасность. Нормально нравы не противоположны
праву, но, напротив, суть основания его. Правда, случа­
18 См. ниже, кн. III, гл. I.


Метод определения этой ф ункции

73

ется, что на этом основании ничего не воздвигается.
Возможны такие социальные отношения, которые пред­
полагают только эту диффузную, идущую от нравов
регламентацию, но они не обладают важным значением
и преемственностью, исключая, конечно, те анормаль­
ные случаи, о которых только что шла речь. Значит,
если могут создаваться такие типы социальной соли­
дарности, которые проявляются только в нравах, то
они второстепенны; наоборот, право воспроизводят все
те, которые существенны, а именно их нам и нужно
изучить.
Может быть, пойдут дальше и будут утверждать, что
социальная солидарность не заключается вся целиком в
своих видимых проявлениях; что последние выражают
ее лишь частично и несовершенно; что за правом и
нравами есть внутреннее состояние, из которого она
происходит, и что для того, чтобы истинно познать ее,
надо обратиться к ней самой и без посредников? Но мы
можем научно познавать причины только по произво­
димым ими следствиям, и наука, чтобы лучше опреде­
лить их природу, выбирает между этими результатами
наиболее объективные и лучше поддающиеся измере­
нию. Она изучает теплоту по изменениям объема, про­
изводимым в телах изменениями температуры, элек­
тричество — по его физико-химическим действиям,
силу — через движение. Почему социальная солидар­
ность должна составлять исключение?
Кроме того, что останется от нее, если солидарность
лишит ее социальных форм? Именно природа группы,
единство которой она обеспечивает, придает ей специ­
фические черты; вот почему она различна в различных
социальных типах. Она не одна и та же внутри семьи и
в политических обществах. Мы не привязаны к нашему
отечеству таким же образом, каким римлянин был при­
вязан к своему городу или германец — к своему роду.
Но так как эти различия зависят от социальных при­
чин, то мы можем их выявить только через различия,
представляемые социальными следствиями солидарно­
сти. Если же мы пренебрежем последними, то все эти
разновидности станут неразличимыми и мы сможем
заметить только то, что присуще им всем, а именно
общую тенденцию к социальности, тенденцию, которая


74

Книга I. Ф ункция разделения труда

постоянно и повсюду одна и та же и не связана ни с
каким социальным типом в частности. Но этот оста­
ток — не более чем абстракция, ибо социальность в себе
не встречается нигде. Существуют и живут реально част­
ные формы солидарности: семейная, профессиональная,
национальная, вчерашняя, сегодняшняя и т. д. Каждая
имеет свою собственную природу, следовательно, эти
абстракции могли бы дать в лучшем случае только очень
неполное объяснение явления, так как они неизбежно
упускают из виду все то, что есть в нем живого и кон­
кретного.
Итак, изучение солидарности относится к социоло­
гии. Это социальный факт, который можно основатель­
но изучить только через посредство его социальных
последствий. Если столько моралистов и психологов
могли изучать вопрос, не следуя этому методу, то это
потому, что они просто обошли трудность. Они удалили
из явления все, что в нем есть сугубо социального, и
сохранили в нем только психологическое зерно, из
которого оно развилось. Очевидно, в самом деле, что
солидарность, будучи прежде всего социальным фак­
том, зависит от нашего индивидуального организма.
Для ее существования необходимо, чтобы наше физи­
ческое и психическое устройство дозволяло ее. Следо­
вательно, строго говоря, можно ограничиться изучени­
ем ее с этой стороны. Но в этом случае видна только
наименее различимая и специфическая часть ее; это
даже, собственно, не она, но скорее то, что делает ее
возможной.
Кроме того, это абстрактное исследование не могло
бы быть особенно обильно результатами. Солидарность,
пока она остается в состоянии простого предрасположе­
ния нашей психической природы, нечто слишком не­
определенное, чтобы можно было легко ее обнаружить.
Это недоступная ощущению возможность, не дающая
места наблюдению. Чтобы она приняла уловимую фор­
му, нужно, чтобы некоторые социальные последствия
выражали ее вовне. К тому же даже в этом состоянии
неопределенности она зависит от социальных условий,
которые объясняют ее и от которых, следовательно, ее
невозможно отделить. Вот почему очень редко бывает,
чтобы к существующему чисто психологическому ана­


Метод определения этой ф ункции

75

лизу не примешивались какие-нибудь социологические
точки зрения. Например, говорят несколько слов о
влияния стадного состояния на образование социаль­
ного чувства вообще19; или же мельком указывают на
главные социальные отношения, от которых социаль­
ность зависит наиболее очевидным образом20. Этих до­
полнительных соображений, выдвигаемых без метода,
в виде примеров и под влиянием случайных идей,
недостаточно, конечно, для уяснения социальной при­
роды солидарности. Они доказывают, по крайней мере,
что социологическая точка зрения повелительно навя­
зывается даже психологам.
Итак, наш метод очерчен. Поскольку право воспро­
изводит основные формы социальной солидарности, нам
остается только классифицировать различные виды пра­
ва, чтобы затем исследовать, каковы соответствующие
им виды социальной солидарности. Вероятно, среди
них есть вид, символизирующий ту социальную соли­
дарность, причина которой — разделение труда. После
этого для измерения доли этого вида солидарности
достаточно будет сравнить число выражающих ее юри­
дических правил с правом в полном его объеме.
Для этого труда мы не можем воспользоваться обыч­
ными у юристов подразделениями. Придуманные в це­
лях практики, они могут быть очень удобными с этой
точки зрения, но наука не может удовольствоваться
этими эмпирическими и приблизительными классифи­
кациями. Самая распространенная — это та, которая
делит право на право публичное и право частное; пер­
вое призвано регулировать отношения индивида с госу­
дарством, второе — взаимные отношения индивидов.
Но когда мы пытаемся анализировать эти термины, то
демаркационная линия, казавшаяся столь ясной на
первый взгляд, стирается. Всякое право является част­
ным в том смысле, что постоянно и всюду существуют и
действуют только индивиды; но прежде всего всякое
право является публичным в том смысле, что оно —
социальная функция и что все индивиды — хотя и
различным образом — суть должностные лица обще­
19 Вот. Етопогк е1 УсИогНе, р. 117 е1с.
20 Зрепсег Ргтарез с!е р5ус1ю1с^е, VIIIе рал., с!г V Р р. А1сап.


76

Книга I. Ф ункция разделения труда

ства. Супружеские, родительские и т. п. функции не
разограничены и не организованы иначе чем министер­
ские и законодательные функции, и не без основания
римское право называло опеку munus publicum23*, А
что такое государство? Где оно начинается и где конча­
ется? Известно, как запутан этот вопрос; ненаучно
строить основную классификацию на столь темном и
плохо проанализированном понятии.
Чтобы действовать методически, нам надо найти ка­
кую-то характерную черту, которая, будучи существен­
ной для юридических явлений, в то же время была бы
способна изменяться тогда же, когда они изменяются.
Так, всякое правовое предписание может быть опреде­
лено как санкционированное правило поведения. С дру­
гой стороны, очевидно, что санкции изменяются в соот­
ветствии со значением, придаваемым предписаниям,
местом, занимаемым ими в общественном сознании,
ролью, которую они играют в обществе. Уместно, стало
быть, классифицировать юридические правила соглас­
но различным санкциям, которые с ними связаны.
Их два вида. Одни состоят главным образом в страда­
нии, причиняемом индивиду, или, по крайней мере, его
принижении. Они имеют целью нанести ущерб его иму­
ществу, или счастью, или жизни, или свободе, лишить
его чего-то, чем он пользуется. Утверждается, что они
репрессивны; это случай уголовного права. Правда,
санкции, которые связаны с чисто моральными прави­
лами, имеют тот же характер, но они распределяются
диффузным образом, всеми понемногу, тогда как санк­
ции уголовного права применяются только через по­
средство определенного органа: они организованны. Что
касается другого вида, то эти санкции необязательно
влекут за собой страдания индивида, они состоят толь­
ко в восстановлении прежнего порядка вещей, в приве­
дении нарушенных связей к их нормальной форме тем
ли, что инкриминируемый поступок силой приводится
к типу, от которого он отклонился, или тем, что он
аннулируется, т. е. лишается всякой социальной цен­
ности. Следовательно, юридические правила надо раз­
делить на два больших вида, согласно тому, имеют ли
они организованные репрессивные санкции или санк­
ции только реститутивные. Первый охватывает все уго­


М еханическая солидарность...

77

ловное право; второй — право гражданское, коммерче­
ское, процессуальное, административное и конституци­
онное, исключая уголовные правила, которые могут
там находиться.
Теперь исследуем, какому виду социальной солидар­
ности соответствует каждый из этих видов.

*
Глава II

МЕХАНИЧЕСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ,
ИЛИ СОЛИДАРНОСТЬ ПО СХОДСТВАМ
I

Связь социальной солидарности, которой соответствует
репрессивное право, это та связь, нарушение которой
составляет преступление. Мы обозначаем этим словом
всякий поступок, который так или иначе вызывает
против совершившего его характерную реакцию, назы­
ваемую наказанием. Исследовать, что это за связь,—
значит спрашивать себя, какова причина наказания
или, точнее, в чем главным образом состоит преступле­
ние.
Бесспорно, существуют разные виды преступлений,
но между всеми этими видами тем не менее есть нечто
общее. Доказывается это тем, что определяемая ими со
стороны общества реакция, т. е. наказание, помимо
различий в степени, постоянно и повсюду одна и та же.
Единство следствия обнаруживает единство причины.
Не только между всеми преступлениями, предусмо­
тренными законодательством одного и того же общест­
ва, но и между всеми теми, которые признавались,
признаются и наказываются в разных социальных ти­
пах, несомненно, имеются существенные сходства. Как
бы различны ни казались на первый взгляд квалифици­
руемые таким образом поступки, они должны иметь
какое-то общее основание, так как повсюду одинаково
затрагивают моральное сознание наций и повсюду про­
изводят одно и то же следствие. Все они — преступле­
ния, т. е. поступки, караемые определенными наказа­
ниями. Но существенные свойства явления — это те,


78

Книга I. Ф ункция разделения труда

которые наблюдаются повсюду, где существует это яв­
ление, и которые принадлежат только ему. Следова­
тельно, если мы хотим знать, в чем сущность преступ­
ления, надо выделить одни и те же черты во всех
криминальных разновидностях различных социальных
типов. Ни одним из них нельзя пренебречь. Юридиче­
ские концепции низших обществ достойны интереса не
м.енее, чем концепции самых развитых обществ; это
факты не менее поучительные. Оставлять их без внима­
ния значило бы подвергать себя опасности видеть сущ­
ность преступления там, где ее нет. Точно так же
биолог дал бы очень неточное определение жизненных
явлений, если бы пренебрег наблюдениями одноклеточ­
ных; ибо из одного рассмотрения организмов, и особен­
но высших организмов, он бы ошибочно заключил, что
сущность жизни состоит в организации.
Средство найти этот постоянный и общий элемент
состоит, очевидно, не в том, чтобы перечислить поступ­
ки, которые всегда и повсюду рассматривались как
преступления, с тем чтобы наблюдать представляемые
ими признаки. Ибо если существуют — что бы об этом
ни говорили — действия, которые всегда рассматрива­
лись как преступные, то они представляют ничтожное
меньшинство, и, следовательно, такой метод дал бы
нам лишь крайне изуродованное понятие о явлении; он
мог бы применяться только к исключениям1. Эти изме­
нения карательного права доказывают в то же время,
1
Однако этому методу следовал Гарофало. Он, по-видимому, от него
отказывается, когда признает невозможным составить перечень преступле­
ний, наказываемых повсюду (см.: Criminologie, р. 5) (это, впрочем, край­
ность). Но в конце концов он к нему возвращается, так как считает есте­
ственным такое преступление, которое возмущает чувства, лежащие повсюду
в основе уголовного права, т. е. неизменную часть нравственного чувства, и
только ее. Но почему преступление, возмущающее какое-нибудь чувство,
свойственное некоторым социальным типам, будет менее преступлением,
чем другие? Гарофало, таким образом, вынужден не называть преступления­
ми поступки, которые признавались таковыми в некоторых социальных
типах: в результате он искусственно сужает рамки преступности. Ясно, что
его определение преступления весьма неполно. Оно, кроме того, расплывча­
то, так как автор не вводит в свои сравнения все социальные типы, исключая
большое число их, признаваемых ненормальными. О социальном факте
можно сказать, что он ненормален по отношению к видовому типу, но вид не
может быть ненормальным. Оба эти термина несовместимы. Как ни интерес­
на попытка Гарофало прийти к научному определению преступления, он не
применил для этого достаточно точного метода. Это хорошо доказывает


М еханическая солидарность...

79

что такой постоянный признак не может находиться во
внутренних свойствах поступков, навязываемых или
запрещаемых уголовными правилами, так как они пред­
ставляют необычайное разнообразие; такой признак со­
держится в отношениях этих поступков с некоторым
внешним для них условием.
Думали найти такое отношение в чем-то вроде анта­
гонизма между этими действиями и важными общест­
венными интересами; и говорили, что уголовные прави­
ла выражают для каждого социального типа основные
условия коллективной жизни. Их авторитет происхо­
дит, стало быть, от их необходимости; с другой сторо­
ны, так как эта необходимость варьирует согласно об­
ществам, то таким путем объяснялась бы изменчивость
репрессивного права. Но мы уже объяснились на этот
счет. Помимо того, что такая теория уделяет расчету и
рефлексии слишком большую часть в управлении соци­
альной эволюцией, существует множество поступков,
которые рассматривались или еще и теперь рассматри­
ваются как преступления, между тем как сами по себе
они не вредны для общества. В чем такие факты, как
прикосновение к предмету табу, к нечистому или освя­
щенному животному или человеку, употребление неко­
торых видов пищи, неприношение на могилу родителей
традиционной жертвы, неточное произнесение ритуаль­
ной формулы, игнорирование некоторых праздников и
т. д., могли когда-нибудь составлять социальную опас­
ность? Между тем известно, какое место в репрессивном
праве многих народов занимает регламентация ритуа­
ла, этикета, церемониала, религиозных обычаев. Доста­
точно раскрыть Пятикнижие, чтобы убедиться в этом, а
поскольку эти факты встречаются повсеместно у неко­
торых социальных видов, невозможно видеть в них
простые аномалии, патологические случаи, которыми
правомерно пренебрегать.
Даже тогда, когда преступный акт несомненно вре­
ден для общества, степень представляемого им вреда
далеко не всегда одинаково соответствует интенсивно­
употребляемое им выражение: естественное преступление. Разве не все пре­
ступления естественны? Мы, вероятно, имеем здесь возврат к теории Спен­
сера, для которого социальная жизнь естественна только в промышленных
обществах. Но, к сожалению, нет ничего более ошибочного.


80

Книга I. Ф ункция разделения труда

сти наказания. В уголовном праве наиболее цивилизо­
ванных народов убийство всегда рассматривалось как
величайшее из преступлений. Однако экономический
кризис, биржевой крах, даже простое банкротство мо­
гут дезорганизовать общество гораздо серьезнее, чем
отдельное убийство. Убийство, бесспорно, всегда зло,
но ничто не доказывает, чтобы оно было наибольшим
злом. Человеком меньше — что это значит для общест­
ва? Клеткой меньше — составляет ли это что-нибудь
для организма? Говорят, что всеобщая безопасность
была бы под угрозой в будущем, если бы поступок
остался безнаказанным; но пусть сравнят значение этой
опасности, как бы она ни была реальна, и значение
наказания: диспропорция поразительна. Наконец, при­
веденные нами примеры показывают, что поступок мо­
жет быть гибельным для общества, не вызывая ника­
кой кары. Итак, это определение преступления неадек­
ватно.
Может, видоизменяя его, скажут, что преступные
акты — это те, которые кажутся вредными для караю­
щего их общества; что уголовные наказания выражают
не условия, существенные для социальной жизни, но
условия, которые кажутся таковыми соблюдающей их
группе? Но такое объяснение не объясняет ничего, ибо
оно не дает нам понять, почему в таком множестве
случаев общества обманывались и навязывали обычаи,
которые сами по себе не были даже полезны. В конце
концов, это мнимое решение проблемы сводится к трю­
изму, ибо, если общества принуждают таким образом
каждого индивида повиноваться этим правилам, то,
очевидно, потому, что — верно или нет — они считают,
что это постоянное и беспрекословное повиновение не­
обходимо для них; потому, что они придают ему боль­
шое значение. Значит, это все равно, как если бы
сказали, что общества считают эти правила необходи­
мыми потому, что считают их необходимыми. Нам же
следовало бы объяснить, почему они считают их тако­
выми. Если бы это чувство имело свою причину в
объективной необходимости уголовных предписаний
или по крайней мере в их полезности, это было бы
объяснением. Но ему противоречат факты; вопрос попрежнему остается открытым.


М еханическая солидарность...

81

Однако последняя теория не лишена некоторого осно­
вания; она не зря ищет в некоторых состояниях субъек­
та основные условия преступности. Действительно,
единственная общая всем преступлениям черта — это
то, что они состоят, кроме некоторых кажущихся ис­
ключений, которые будут исследованы далее, в поступ­
ках, повсеместно осуждаемых членами каждого обще­
ства. В настоящее время задают себе вопрос: рацио­
нально ли это осуждение и не разумнее ли было бы
видеть в преступлении только болезнь или ошибку? Но
нам незачем вступать в эти дискуссии; мы стараемся
определить то, что есть или было, а не то, что должно
быть. Реальность же установленного нами факта не­
оспорима: преступление возмущает чувства, которые в
одном и том же социальном типе обнаруживаются во
всех здоровых сознаниях.
Природу этих чувств невозможно определить иначе,
например, как в функции их особых объектов, ибо эти
объекты бесконечно изменялись и могут еще изменять­
ся2. В настоящее время эта черта наиболее явно пред­
ставлена альтруистическими чувствами, но было вре­
мя, очень близкое к нам, когда религиозные, семейные
и тысячи других традиционных чувств имели точно
такие же следствия. Еще и теперь далеко не одна
только антипатия к другому, как это думает Гарофало,
способна производить этот результат. Разве даже в
мирное время мы не питаем к человеку, изменившему
своему отечеству, такое же по крайней мере отвраще­
ние, как к вору и мошеннику? Разве в государствах, где
монархическое чувство еще живо, оскорбление вели­
чества не вызывает общего негодования? Разве в демо­
кратических странах обращенные к народу оскорбле­
ния не производят того же озлобления? Невозможно,
стало быть, составить перечень чувств, покушение на
которые составляет преступный акт; они отличаются от
других только тем, что являются общими для болынин2
Мы не видим, каково научное основание утверждения Гарофало о том,
что моральные чувства, свойственные в настоящее время цивилизованной
части человечества, составляют нравственность, «способную не погибнуть,
но постоянно расти и развиваться» (с. 9). Что именно позволяет провести
таким образом границу для изменений, могущих произойти в том или ином
направлении?


82

Книга I. Ф ункция разделения труда

ства индивидов в одном и том же обществе. Поэтому
правила, запрещающие эти поступки и санкционируе­
мые уголовным правом, суть единственные, к которым
нефиктивно применяется знаменитая юридическая ак­
сиома: незнанием закона нельзя отговариваться. Так
как они запечатлены во всех сознаниях, всякий их
знает и чувствует, что они обоснованны. Это истинно по
крайней мере по отношению к нормальному состоянию.
Если же встречаются взрослые, которые не знают этих
основных правил или не признают их авторитета, то
такое неведение или непослушание суть бесспорные
признаки патологического извращения. Или же если
случается, что какое-нибудь уголовное правило удер­
живается некоторое время, будучи оспариваемо всеми,
то только благодаря стечению исключительных, следо­
вательно анормальных, обстоятельств, а такое состоя­
ние вещей никогда не может быть продолжительным.
Это объясняет тот особый способ, каким кодифици­
руется уголовное право. Всякое писаное право имеет
двойную цель: предписывать определенные обязанно­
сти и определять связанные с ними санкции. В граж­
данском праве, и вообще во всяком виде права с реститутивными санкциями, законодатель затрагивает и раз­
решает обе эти задачи реально. Сначала он определяет
со всевозможной точностью обязанность и только затем
указывает способ, каким она должна быть санкциони­
рована. Например, в главе нашего гражданского кодек­
са, посвященной взаимным обязанностям супругов, эти
права и обязанности заявлены положительным обра­
зом; но там не сказано, что происходит, когда эти
обязанности нарушены с той или с другой стороны. Эту
санкцию следует искать в другом месте. Иногда даже
она целиком подразумевается. Так, ст. 241 гражданско­
го кодекса повелевает жене жить со своим мужем; из
этого выводят, что муж может принудить ее вернуться
в супружеский дом, но эта санкция нигде формально не
указана. Уголовное право, наоборот, указывает только
санкции, но ничего не говорит об обязанностях, к
которым они относятся. Оно не повелевает уважать
жизнь другого, но обязывает наказать смертью убийцу.
Оно не говорит в самом начале, как это делает граждан­
ское право: «Такова обязанность», но сразу же: «Тако­


М еханическая солидарность...

83

во наказание». Конечно, если действие влечет за собой
наказание, то потому, что оно противоречит какомунибудь обязательному правилу, но это правило ясно не
сформулировано. Причина этого может быть только
одна: правило общеизвестно и общепринято. Обычно
право переходит в писаное и кодифицируется, потому
что спорные вопросы требуют более точного решения.
Если бы обычай продолжал молчаливо функциониро­
вать, не вызывая ни затруднений, ни споров, то не было
бы основания ему превращаться в писаное право. По­
скольку уголовное право кодифицируется только для
установления лестницы наказаний, то, значит, только
эта последняя может подавать повод к сомнению. На­
против, если правила, нарушение которых карается
наказанием, не имеют нужды в юридической формули­
ровке, то потому, что они не оспариваются и каждый
чувствует их авторитет3.
Правда, Пятикнижие иногда не указывает санкций,
хотя, как мы это увидим, оно содержит почти одни
уголовные правила. Так обстоит дело с десятью запове­
дями в том виде, как они сформулированы в XX главе
Исхода и в V главе Второзакония. Но дело в том, что
Пятикнижие, хотя и исполняет обязанность кодекса,
все-таки не настоящий кодекс. Оно не имеет целью
собрать в единую систему и точно указать для практи­
ческих задач уголовные правила, которым следовал
еврейский народ. Оно настолько мало является кодек­
сом, что различные части его, по-видимому, не были
составлены в одно время. Это прежде всего краткое
изложение всякого рода традиций, которыми евреи
объясняли самим себе и по-своему происхождение мира,
своего общества и своих главных социальных обычаев.
Значит, если оно указывает некоторые обязанности,
которые, несомненно, были санкционированы наказа­
ниями, то не потому, что евреи их не знали или не
признавали и надо б&ло бы им о них сообщить. Наобо­
рот, поскольку эта книга представляет собой лишь
сплетение из национальных преданий, можно быть уве­
ренным, что все ее содержание было записано во всех
сознаниях. Но речь, по существу, шла о том, чтобы
3 См.: Binc^ing. О к Могтеп ипс! 1Ьге иеЬсПгеПт§. Leipzig, 1872, I, Б. 6 е1с.


84

Книга I. Ф ункция разделения труда

путем фиксации воспроизвести народные верования от
носительно происхождения этих предписаний, истори
ческих обстоятельств, при которых, как считалось, ош
были возвещены, относительно источников их автори
тета. Но с этой точки зрения определение наказание
становится чем-то второстепенным4.
По этой же причине функционирование карательно
го права всегда стремится остаться более или менее
диффузным. В весьма различных социальных типах
оно не находится в руках специального органа, но все
общество в той или иной мере принимает в нем участие.
В первобытных обществах, где, как мы увидим, право
целиком является уголовным, суд вершит собрание на­
рода. Так было у древних германцев5. В Риме, в то
время как гражданские дела были в руках претора,
уголовные разбирались народом, сначала в куриальных
комициях, а затем начиная с закона XII таблиц — в
центуриальных. До конца республики народ, хотя и
передавший фактически свои полномочия постоянным
комиссиям, остается принципиально верховным судьей
в таких процессах6. В Афинах при законодательстве
Солона уголовная юрисдикция принадлежала частью
'НЯдакх24*, громадной коллегии, включавшей номиналь­
но всех граждан старше 30 лет7. Наконец, у германо­
латинских наций общество, представляемое судом при­
сяжных, вмешивается в отправление этих функций
посредством суда присяжных. Диффузное состояние, в
котором таким образом находится эта часть судебной
власти, было бы необъяснимо, если бы правила, соблю­
дение которых она обеспечивает, а следовательно, и
чувства, которым эти правила соответствуют, не нахо­
дились внутри всех сознаний. Правда, в других случаях
она находится в руках привилегированного класса или
особых должностных лиц. Но эти факты не уменьшают
4 Единственные настоящие исключения из этой особенности уголовного
права имеют место, когда преступление совершается актом общественной
власти. В этом случае обязанность обычно определяется независимо от
санкции; дальше станет ясна причина этого исключения.
5 Тацит. Германия, гл. XII.
6 Ср.: Walter. Histoire de la procédure civile et du droit criminel chez les
Romains. § 829; Rein. Criminalrecht der Römer. S. 63.
7 Cp.: Gilbert. Handbuch der griechischen Staatsalterthümer, Leipzig, 1881, I,
S. 138.


М еханическая солидарность...

85

доказательного значения предыдущих, так как из того,
что коллективные чувства действуют уже только через
определенных посредников, не следует, что они пере­
стали быть коллективными и локализовались в ограни­
ченном числе сознаний. Это уполномочение может про­
изойти или от большого разнообразия дел, вынуждаю­
щего утверждать специальных чиновников, или же от
большого влияния, приобретенного некоторыми лица­
ми и классами и делающего из них уполномоченных
истолкователей коллективных чувств.
Однако преступление не определено, когда говорят,
что оно состоит в оскорблении коллективных чувств,
так как среди последних есть такие, которые могут
быть оскорблены без преступления. Так, кровосмеше­
ние — предмет всеобщего отвращения, и, однако, это
просто безнравственное действие. То же самое можно
сказать о нарушении целомудрия, совершенном жен­
щиной вне брака, о факте полного отчуждения своей
свободы в чужие руки или о принятии у другого такого
отчуждения. Значит, коллективные чувства, которым
соответствует преступление, должны отличаться от дру­
гих каким-нибудь отличительным свойством: они дол­
жны иметь определенную среднюю интенсивность. Они
не просто запечатлены во всех сознаниях, но сильно
запечатлены. Это не поверхностные и колеблющиеся
пожелания, но сильно вкоренившиеся в нас эмоции и
стремления. Доказывается это крайней медлительно­
стью, с которой развивается уголовное право. Оно не
только изменяется труднее, чем нравы, но вообще со­
ставляет наименее поддающуюся изменению часть по­
ложительного права. Достаточно посмотреть, напри­
мер, что сделал законодатель с начала столетия в раз­
ных сферах правовой жизни; нововведения в области
уголовного права крайне редки и ограниченны, тогда
как, наоборот, множество новых предписаний вошло в
права гражданское, коммерческое, административное и
конституционное. Сравните уголовное право в том виде,
как его определило в Риме законодательство XII таб­
лиц, с состоянием его в классическую эпоху; конста­
тируемые изменения весьма незначительны в сравне­
нии с теми, которым подверглось гражданское право за
тот же период времени. С эпохи XII таблиц, говорит


86

Книга I. Ф ункция разделения труда

Майнц, установлены главные преступления и проступ­
ки: «В течение десяти поколений каталог обществен­
ных преступлений был увеличен только несколькими
законами, карающими казнокрадство, вымогательство
и, может быть, plagium*
**. Что касается частных пре­
ступлений, то признали только два новых: грабеж (ас
tio bonorum vi raptorum) и несправедливо нанесенный
ущерб (damnum injuria datum). Тот же факт можно
найти повсюду. В низших обществах право, как мы
увидим, является почти исключительно уголовным;
поэтому оно очень неподвижно. Вообще говоря, религи­
озное право всегда карательно; оно по существу консер­
вативно. Эта неподвижность уголовного права свиде­
тельствует о силе сопротивления коллективных чувств,
которым оно соответствует. Напротив, величайшая
пластичность чисто моральных правил и относительная
быстрота их эволюции доказывают гораздо меньшую
энергию чувств, лежащих в их основании; либо они
были недавно обретены и не имели еще времени глубо­
ко проникнуть в сознание, либо они на пути к потере
корней и поднимаются из глубины к поверхности.
Необходимо еще последнее добавление, для того чтоб
наше определение было точным. Если вообще чувства,
защищаемые моральными санкциями, т. е. диффузные,
менее интенсивны и менее прочно организованы, чем
те, что охраняются собственно наказаниями, то, одна­
ко, есть исключения. Так, нет никакого основания
предполагать, что средняя сыновняя почтительность
или даже элементарные формы сострадания к наиболее
явным несчастьям являются теперь чувствами более
поверхностными, чем уважение к собственности или к
общественным властям. Однако дурной сын или даже
самый закоренелый эгоист не считаются преступника­
ми. Недостаточно поэтому, чтобы чувства были сильны­
ми, надо, чтобы они были определенными. Действи­
тельно, каждое из них относится к какому-нибудь чет­
ко определенному обычаю. Этот обычай может быть
прост или сложен, положителен или отрицателен, т. е.
состоять в действии или в воздержании от него, но он
* Esquisse historique du droit criminel de l’ancienne Rome. Nouvelle Revue
historique du droit français et étranger, 1882, p. 24, 27.


М еханическая солидарноетъ...

87

постоянно определен. Речь идет о том, чтобы сделать
или не сделать нечто: не убивать, не ранить, произ­
носить такую-то формулу, совершать такой-то обряд
и т. д. Напротив, такие чувства, как сыновняя любовь
или милосердие, представляют собой неопределенные
стремления к весьма общим объектам. Поэтому уголов­
ные правила отличаются своей ясностью и точностью,
между тем как чисто моральные правила представляют
вообще нечто расплывчатое. Вследствие их неопреде­
ленной природы очень часто даже трудно дать их усто­
явшуюся формулировку. Мы, конечно, можем в общем
виде сказать, что должно трудиться, иметь сострадание
к другим и т. д.; но мы не можем определить, каким
именно образом и в какой мере. Здесь, следовательно,
есть место для изменений и оттенков. Наоборот, по­
скольку чувства, воплощенные в уголовных правилах,
определенны, они обладают гораздо большим единооб­
разием; они не могут быть поняты разными способами,
и поэтому они повсюду одни и те же.
Теперь мы в состоянии сделать заключение.
Совокупность верований и чувств, общих в среднем
членам одного и того же общества, образует определен­
ную систему, имеющую свою собственную жизнь; ее
можно назвать коллективным или общим сознанием.
Несомненно, оно не имеет в качестве субстрата един­
ственный орган; оно, по определению, рассеяно во всем
пространстве общества. Но тем не менее оно имеет
специфические черты, создающие из него особую реаль­
ность. Действительно, оно независимо от частных усло­
вий, в которых находятся индивиды; они проходят, а
оно остается. Оно одно и то же на севере и на юге, в
больших городах и маленьких, в различных професси­
ях. Точно так же оно не изменяется с каждым поколе­
нием, но, наоборот, связывает между собой следующие
друг за другом поколения. Значит, оно нечто совершен­
но иное, чем частные сознания, хотя и осуществляется
только в индивидах. Оно — психический тип общества,
подобно индивидуальным типам, хотя и в другой фор­
ме, имеющий свой способ развития, свои свойства, свои
условия существования. Оно имеет поэтому право быть
обозначенным специальным термином. Тот, который
мы употребили выше, правда, не лишен двусмыслен­


88

Книга I. Ф ункция разделения труда

ности. Поскольку термины «коллективный» и «соци­
альный» часто используются один вместо другого, при­
ходят к мысли, что коллективное сознание — это все
социальное сознание, т. е. простирается так же далеко,
как психическая жизнь общества, тогда как — особен­
но в высших обществах — оно составляет только очень
ограниченную ее часть. Судебные, правительственные,
научные, промышленные — словом, все специальные
функции суть факты психического порядка, так как
они состоят в системах представлений и действий. Тем
не менее они, очевидно, находятся вне общего созна­
ния. Чтобы избежать возникшей путаницы9, лучше,
может быть, было бы создать техническое выражение
для специального обозначения совокупности социаль­
ных сходств. Тем не менее, поскольку употребление
нового слова, когда оно не абсолютно необходимо, име­
ет свои неудобства, мы сохраняем более употребитель­
ное выражение «коллективного» или «общего» созна­
ния, постоянно помня при этом узкий смысл, в котором
мы его употребляем.
Итак, резюмируя предшествующий анализ, мы мо­
жем сказать, что действие преступно, когда оно оскорб­
ляет сильные и определенные состояния коллективного
сознания10.
Взятое буквально, это положение почти не оспарива­
ется, но обыкновенно ему придают смысл, совершенно
отличный от того, какой оно должно иметь. Его пони­
мают так, как будто оно выражает не существенное
свойство преступления, но одно из его следствий. Хоро­
шо известно, что оно возмущает весьма общие и энер­
гичные чувства; но думают, что эти единодушие и энер­
гия происходят от криминальной природы поступка,
который, следовательно, остается в целом определить.
9 Путаница эта не безвредна. Так, иногда задаются вопросом, изменяется
ли индивидуальное сознание подобно коллективному или нет; все зависит от
смысла, придаваемого слову. Если оно представляет социальные сходства, то
отношение изменений — мы это увидим — обратное, если оно обозначает
всю психическую жизнь общества, то отношение прямое. Следовательно,
необходимо установить различие в смыслах.
10 Мы не вдаемся в вопрос, представляет ли собой коллективное сознание
такое же сознание, как и индивидуальное. Под этим словом мы понимаем
просто совокупность социальных сходств, не предвосхищая категории, через
которую эта система явлений должна быть определена.


М еханическая солидарность...

89

Не оспаривают, что всякое преступление — предмет все­
общего осуждения, но принимают за признанное, что
это осуждение, объектом которого является преступле­
ние, происходит от его преступности. Но впоследствии
очень затрудняются объяснить, в чем состоит эта пре­
ступность. В особенно тяжкой безнравственности?
Пусть так; но это значит отвечать вопросом на вопрос и
ставить одно слово на место другого, так как дело имен­
но в том, чтобы узнать, что такое безнравственность, и
главным образом та особая безнравственность, которую
общество карает посредством организованных наказа­
ний и которая составляет преступность. Очевидно, что
она может происходить только от одного или несколь­
ких признаков, общих всем криминологическим разно­
видностям; единственный же, удовлетворяющий этому
условию признак — это противоположность, существу­
ющая между преступлением, каково бы оно ни было, и
определенными коллективными чувствами. Именно эта
противоположность создает преступление, а не происхо­
дит от него. Иными словами, не следует говорить, что
действие возмущает общее сознание потому, что оно
преступно, но что оно преступно потому, что возмущает
общее сознание. Мы его порицаем не потому, что оно
преступление, но оно преступление потому, что мы его
порицаем. Что касается внутренней природы этих
чувств, то невозможно специфически определить ее; они
имеют самые разнообразные объекты, и невозможно за­
ключить их в единую формулу. Нельзя сказать, что они
относятся к жизненным интересам общества или к ми­
нимальной справедливости; все эти определения непол­
ны. Но уже тем самым, что какое-то чувство, каковы бы
ни были его происхождение и цель, находится во всех
сознаниях с известной степенью силы и точности — тем
самым поступок, возмущающий его, есть преступление.
Современная психология все более возвращается к идее
Спинозы, согласно которой вещи хороши потому, что
мы их любим, а не наоборот, мы их любим потому, что
они хороши. Стремление, склонность — изначальные
факты; удовольствие и страдание — производные фак­
ты. То же самое и в социальной жизни. Поступок соци­
ально дурен, потому что он отвергается обществом. Но,
скажут, разве нет коллективных чувств, происходящих


90

Книга I. Ф ункция разделения труда

из удовольствия или сострадания, испытываемых обще­
ством при соприкосновении с их объектами? Несомнен­
но, есть, но не все они имеют это происхождение. Мно­
гие, если не большинство, проистекают из совсем дру­
гих причин. Все, что побуждает деятельность принять
определенную форму, может положить начало привыч­
кам, порождающим стремления, которые в будущем
придется удовлетворять. Кроме того, именно эти по­
следние стремления суть истинно основные. Другие
представляют только частные и лучше определенные их
формы, так как, для того чтобы найти прелесть в такомто и таком-то предмете, нужно, чтобы коллективная
чувствительность была способна находить в нем удо­
вольствие. Если соответствующие чувства уничтожены,
то самый гибельный для общества поступок сможет не
только быть терпимым, но даже почитаться и ставиться
в пример. Удовольствие неспособно создать наклон­
ность; оно может только привязать существующие на­
клонности к такой-то частной цели при условии, что эта
последняя соответствует их изначальной природе.
Однако встречаются случаи, где предыдущее объяс­
нение представляется неприменимым. Есть* поступки,
караемые с большей суровостью, чем та, с которой они
порицаются общественным мнением. Так, сговор чинов­
ников, вторжение судебных властей в административ­
ные, религиозных функций — в гражданские представ­
ляют объект кары, непропорциональной вызываемому
ими в сознаниях негодованию. Похищение государ­
ственных документов оставляет нас довольно индиффе­
рентными и, однако, наказывается довольно сурово.
Случается даже, что подвергшийся наказанию поступок
не возмущает непосредственно никакого коллективного
чувства; в нас нет ничего, что бы протестовало против
ловли рыбы и охоты в запрещенное время или против
проезда слишком тяжелых повозок по общественной
дороге. Однако нет никакого основания полностью отде­
лять эти преступления от других; проведение всякого
резкого различия11 было бы произвольным, так как все1
11 Достаточно посмотреть, как Гарофало отличает то, что он называет
истинными преступлениями, от других; он пользуется при этом личной
оценкой, не опирающейся ни на какой объективный признак.


М еханическая солидарноетъ...

91

они в разной степени обладают одним и тем же внешним
критерием. Без сомнения, ни в одном из этих преступ­
лений наказание не кажется несправедливым; если бы
оно противоречило нравам, оно не могло бы установить­
ся. Но хотя оно не отвергается общественным мнением,
это последнее, предоставленное самому себе, или не
требовало бы его совсем, или оказалось бы менее требо­
вательным. Значит, во всех случаях этого рода преступ­
ность — целиком или частично — проистекает не от
интенсивности оскорбляемых коллективных чувств, но
от другой причины.
Очевидно, в самом деле, что раз установилась прави­
тельственная власть, то она сама по себе имеет доста­
точно силы, чтобы произвольно связать уголовную санк­
цию с некоторыми правилами поведения. Она способна
по собственному почину создавать некоторые преступ­
ления или же усиливать криминологическое значение
некоторых других. Поэтому все приведенные нами по­
ступки представляют ту общую черту, что они направ­
лены против кого-то из управляющих органов социаль­
ной жизни. Надо ли поэтому предположить, что есть
два рода преступлений, происходящих от двух различ­
ных причин? Такую гипотезу принять невозможно. Как
бы многочисленны ни были разновидности преступле­
ния, оно, по существу, всюду одно и то же, так как оно
повсюду вызывает одно и то же следствие, а именно
наказание, которое, хотя и может быть более или менее
интенсивным, не меняет от этого своей природы. Но
один и тот же факт не может иметь двух причин,
исключая тот случай, когда эта двойственность мнимая
и эти две причины, в сущности, образуют одну. Итак,
сила реакции, присущая государству, должна быть той
же природы, что и та сила, которая рассеяна в обще­
стве.
И в самом деле, откуда она является? Из важности
интересов, которыми заведует государство и которые
требуют особой защиты? Но мы знаем, что одного толь­
ко нарушения интересов, даже важных, недостаточно,
чтобы вызвать уголовное воздействие; надо еще, чтобы
оно было прочувствовано известным образом. Почему,
кроме того, малейший ущерб, причиненный правитель­
ственному органу, наказывается, тогда как гораздо бо­


92

Книга I. Ф ункция разделения труда

лее опасные беспорядки в других социальных органах
компенсируются только в гражданском порядке? Ма
лейшее нарушение правил, связанных с дорожной по
лицией, наказывается штрафом; между тем как даже
повторное нарушение договоров, постоянное отсутствие
порядочности в экономических отношениях влекут за
собой только возмещение убытков. Бесспорно, аппарат
управления играет видную роль в социальной жизни,
но существуют и другие, значение которых тоже жиз­
ненно важно и функционирование которых не обеспече
но, однако, таким образом. Если мозг имеет важное
значение, то желудок тоже существенный орган и бо
лезнь одного так же угрожает жизни, как и болезнь
другого. Почему такая привилегия в отношении того,
что иногда называют социальным мозгом?
Трудность эта легко решается, если заметить, что
повсюду, где устанавливается управляющая власть, ее
первая и главная функция — это заставить уважать
верования, традиции, коллективные обычаи, т. е. за
щищать общее сознание против всех, как внутренних,
так и внешних, врагов. Таким образом, она становится
символом общего сознания, его живым выражением в
глазах всех. Поэтому присущая коллективному созна­
нию жизнь сообщается ей, точно так же как родство
идей сообщается представляющим их словам. Вот ка­
ким образом эта власть принимает ни с чем не сравни­
мый характер. Это уже не более или менее важная
социальная функция, это воплощенный коллективный
тип. Власть, стало быть, участвует в создании авторите­
та, с помощью которого последний господствует над
сознаниями, и отсюда происходит ее сила. Но раз эта
сила установилась, она, не освобождаясь от своего ис­
точника, которым она продолжает питаться, становит­
ся автономным фактором социальной жизни, способ­
ным в силу приобретенного главенства самопроизволь­
но производить собственные движения, не вызываемые
никаким внешним импульсом. Поскольку, с другой
стороны, эта сила — только производное от силы, при­
сущей общему сознанию, она непременно имеет те же
свойства и реагирует таким же способом даже тогда,
когда последняя сила реагирует не совсем так же. Она
отталкивает всякую антагонистическую силу, как это


М еханическая солидарность...

93

сделала бы диффузная душа общества, даже тогда,
когда эта последняя не чувствует или чувствует не так
живо этот антагонизм. Иными словами, она называет
преступлениями поступки, которые ее возмущают, не
возмущая, однако, в той же степени коллективные
чувства. Но именно от последних получает она всю
энергию, позволяющую ей создавать преступления и
проступки. Она не может явиться из другого источни­
ка, так же как и ниоткуда; факты, которые будут
подробно изложены на всем протяжении этого сочине­
ния, подтверждают это объяснение. Объем воздейст­
вия, оказываемого правительственным органом на чис­
ло и квалификацию преступных действий, зависит от
обнаруживаемой им силы. Последняя, в свою очередь,
может быть измерена либо оказываемым им на граждан
влиянием, или же степенью важности, признаваемой за
преступлениями, направленными против него. Мы уви­
дим далее, что именно в низших обществах это влияние
и степень важности особенно велики, а с другой сторо­
ны, что в этих самых социальных типах коллективное
сознание обладает наибольшим могуществом12.
Значит, именно к этому сознанию приходится посто­
янно возвращаться; именно в нем прямо или косвенно
берет начало всякая преступность. Преступление — это
не только нарушение интересов, даже серьезных, это
оскорбление авторитета, в своем роде трансцендентно­
го. Но в опыте нет моральной силы, стоящей выше
индивида, за исключением коллективной силы.
Есть, впрочем, способ проконтролировать результат,
к которому мы пришли. Преступление характеризуется
тем, что оно вызывает наказание. Значит, если наше
определение преступления точно, оно должно объяс­
нить все признаки наказания. Приступим к этой про­
верке.
Но сначала надо установить, каковы эти признаки.

12 Впрочем, когда все наказание состоит в штрафе, то, поскольку он
представляет только определенное по величине возмещение, поступок нахо­
дится на границе уголовного и реститутивного права.


94

Книга I. Ф ункция разделения труда

II
Прежде всего наказание состоит в реакции, внушенной
страстью. Этот признак тем очевиднее, чем менее куль
турны общества. В самом деле, первобытные народы
наказывают ради наказания, заставляют виновного
страдать исключительно с целью страдания, не ожидая
для самих себя никакого преимущества от причиняе­
мого ему страдания. Доказывается это тем, что они
заботятся не о справедливом или полезном наказании,
а о наказании как таковом. Так они наказывают жи­
вотных, которые совершили порицаемый поступок13,
или даже неодушевленные предметы, которые были
его пассивным инструментом14. Если наказание приме
няется к людям, оно часто распространяется далеко не
только на виновного и поражает невинных: его жену,
детей, соседей и т. д .15 Это происходит потому, что
страсть, составляющая душу наказания, останавлива
ется только тогда, когда она истощена. Если же после
уничтожения того, кто вызвал ее самым непосредствен
ным образом, у нее остаются силы, она распространя­
ется далее чисто механическим образом. Даже когда
она настолько умеренна, что ограничивается только
виновным, она дает о себе знать стремлением превзой­
ти по размерам поступок, против которого направлено
ее воздействие. Отсюда происходят утонченные страда­
ния, присоединяемые к смертной казни. Еще в Риме
вор должен был не только возвратить похищенную
вещь, но и уплатить, кроме того, двойной или четвер
ной штраф16. Впрочем, не является ли столь распро­
страненное наказание, как тальон25*, удовлетворением
страсти к мести?
Но, говорят, теперь наказание изменило свою приро­
ду: общество уже наказывает не для отмщения, а для
самозащиты. Причиняемое им страдание служит в его
руках только методическим орудием защиты. Оно на13 См. Исход, XXI, 28; Левит, XX, 16.
14 Например, нож, послуживший орудием убийства. См.: Post. Bausteine für
eine allgemeine Rechtswissenschaft, I, S. 230-231
15 См.: И сход, XX, 4 и 5; Второзак. XII, 12-18; Thonissen. Etudes sin
l’histoire du droit criminel, I, p. 70, 178 etc.
16 Walter. Op. cit., § 793.


М еханическая солидарность...

95

называет не потому, что наказание само по себе достав­
ляет ему какое-то удовлетворение, но для того, чтобы
страх наказания парализовал злую волю. Не гнев, йо
обдуманное предвидение определяет кару. Предшеству­
ющие наблюдения не могут, стало быть, носить общий
характер; они касаются только первобытной формы
наказания и не могут относиться к его теперешней
форме.
Но, чтобы иметь право столь радикально различать
эти два вида наказаний, мало констатировать, что они
употребляются с различными целями. Природа обычая
необязательно изменяется от того, что изменяются со­
знательные намерения применяющих его людей. Он
мог в действительности играть некогда ту же роль, хотя
этого не замечали. Можно ли в этом случае говорить о
его изменении только на том основании, что стали
лучше представлять себе производимые им следствия?
Он приспосабливается к новым условиям существова­
ния без существенных изменений. Именно так происхо­
дит и с наказанием.
Ошибочно, в самом деле, думать, что месть представ­
ляет только бесполезную жестокость. Весьма возмож­
но, что сама по себе месть состоит в механической и
бесцельной реакции, в страстном и безрассудном дви­
жении, в неразумной потребности разрушить; но ведь
фактически то, что она стремится разрушать, было
угрозой для нас. Значит, в действительности она пред­
ставляет собой настоящий акт защиты, хотя инстинк­
тивный и необдуманный. Мы мстим только за то, что
нам причинило зло, а то, что нам причинило зло,—
всегда опасно. Инстинкт мести в конечном счете есть не
что иное, как инстинкт самосохранения, ожесточенный
опасностью. Таким образом, в истории человечества
месть отнюдь не играла той бесплодной и отрицатель­
ной роли, которую ей приписывают. Это орудие защи­
ты, имеющее определенную ценность, только это ору­
дие грубое. Поскольку месть не осознает оказываемых
ею автоматически услуг, она, следовательно, не может
регулироваться. Она распространяется случайным об­
разом по воле толкающих ее слепых причин, и ничто не
умеряет ее порывов. В настоящее время, когда мы
лучше знаем цель, к которой стремимся, мы умеем


96

Книга

/.

Ф ункция разделения труда

лучше использовать имеющиеся в наших руках с р е д е
ва; мы защищаем себя более методическим и, следон;ь
тельно, более действенным образом. Но и вначале
стигался тот же результат, хотя и более несовершен­
ным путем. Между теперешним и прежним наказание^
нет пропасти, и, следовательно, не было необходимое и
первому стать чем-то иным, чтобы приспособиться
роли, которую оно играет в наших цивилизовант ¡х
обществах. Вся разница в том, что оно производит св«>и
действия с большим осознанием того, что оно делает
Но, хотя индивидуальное или социальное сознание ц0
лишено влияния на объясняемую им действительность,
оно не имеет силы изменить ее природу. Внутренняя
структура явлений остается той же, будь они осознан
ны или нет. Мы можем, стало быть, считать, что суще­
ственные элементы наказания остались теми же, что и
прежде.
И действительно, наказание, по крайней мере отчас­
ти, осталось актом мести. Говорят, что мы не заставляе л страдать виновного ради страдания; тем не менее
верно и то, что мы находим справедливым, чтобы он
страдал. Может быт^, мы неправы; но не в этом дело.
Мы стремимся здесь определить, каково есть или было
наказание, а не то, каковым оно должно быть. Но
очевидно, что выражение «общественная месть», кото­
рое постоянно присутствует в языке судей, не пустое
слово. Предполагая, что наказание действительно мо­
жет служить нам защитой в будущем, мы считаем, что
оно должно быть прежде всего искуплением прошедше­
го. Это доказывается теми тщательными предосторож­
ностями, которые мы принимаем, чтобы сделать его
как можно более пропорциональным значению пре
ступления; они были бы необъяснимы, если бы мы не
считали, что виновный должен страдать за причинен­
ное им зло, и притом в той же мере. Действительно,
если наказание только средство защиты, то эта града­
ция не необходима. Несомненно, было бы опасно для
общества, если бы тягчайшие преступления были при
равнены к обыкновенным проступкам. Но опасность в
большинстве случаев была бы еще значительнее, е с л и
бы вторые были приравнены к первым. Против врага
невозможно принять слишком много предосторожно


М еханическая солидарность ...

97

стей. Может быть, скажут, что у виновных в меньших
преступлениях менее извращенные души и что для
нейтрализации их дурных инстинктов достаточно ме­
нее сильных наказаний? Но если их наклонности и
менее порочны, то это не значит, что они менее интен­
сивны. «Воры так же сильно склонны к воровству, как
убийцы — к убийству; сопротивление, оказываемое
первыми, не слабее сопротивления вторых, и, следова­
тельно, чтобы одолеть его, должно прибегнуть к тем же
средствам. Если бы, как это утверждали, речь шла
только о том, чтобы подавить вредную силу противопо­
ложной силой, то интенсивность второй должна была
бы измеряться исключительно по интенсивности пер­
вой, без учета качества последней. Лестница уголовных
наказаний занимала бы тогда совсем немного ступеней;
наказание варьировало бы только сообразно большей
или меньшей закоренелости преступника, а не сообраз­
но природе преступного действия. С неисправимым во­
ром обращались бы, как с неисправимым убийцей. Но
на самом деле, даже если бы преступник и был реши­
тельно неисправим, мы бы все-таки не чувствовали себя
вправе применить к нему чрезмерное наказание. Это
доказательство того, что мы остались верны принципу
тальона, хотя мы понимаем его в более высоком смы­
сле, чем прежде. Мы уже не измеряем таким матери­
альным и грубым образом ни размера преступления, ни
размера наказания, но мы все еще думаем, что между
обоими этими членами должно существовать равенство,
независимо от того, выгодно оно для нас или нет.
Наказание, стало быть, осталось для нас тем же, чем
было для наших предков. Это по-прежнему акт мести,
поскольку это искупление. Оскорбление, нанесенное
нравственности,— вот за что мы мстим, что преступник
искупает наказанием.
Есть одно наказание, для которого характерный при­
знак страстности очевиднее, чем в других случаях. Это
позор, удваивающий большинство наказаний и расту­
щий вместе с ними. Чаще всего он не служит ничему.
Зачем позорить человека, который не должен больше
жить в обществе себе подобных и который своим пове­
дением слишком убедительно доказал, что самые страш­
ные угрозы не в состоянии напугать его? Позор поня4 Зак. 152


98

Книга I. Ф ункция разделения труда

тен, когда нет другого наказания или как дополнение к
слабому материальному наказанию; в противном случае
наказание применяется дважды. Можно даже сказать,
что общество прибегает к правовым наказаниям только
тогда, когда другие недостаточны; но тогда зачем их
сохранять? Они своего рода дополнительное и бесцель­
ное наказание, не имеющее другой причины, кроме
потребности зло возмещать злом. Они настолько про
дукт инстинктивных, неодолимых чувств, что часто
простираются на невиновных. Так, на место преступле
ния, на его орудия, на родственников виновного иногда
падает доля презрения, которым мы поражаем послед­
него. Но причины, вызывающие эту диффузную кару,
не отличаются от тех, которые вызывают организован
ное, сопровождающее ее наказание. Кроме того, доста­
точно увидеть, как функционирует в судах наказание,
чтобы убедиться, что источник его — целиком в обла­
сти страстей; именно к ним обращаются и обвинитель,
и защитник. Последний старается вызвать симпатии к
обвиняемому, первый пытается пробудить нарушенные
преступным действием социальные чувства, а судья
выносит решение под влиянием этих противоположных
страстей.
Итак, природа наказания не изменилась по сущест­
ву. Можно только сказать, что потребность в отмщении
управляется теперь лучше, чем прежде. Пробудивший­
ся дух предвидения не дает более такого простора сле­
пому действию страсти; он держит ее в известных гра­
ницах, противится нелепым жестокостям и бессмыс­
ленному нанесению вреда. Будучи более просвещенной,
она распространяется менее случайно; она не обращает­
ся больше ради простого самоудовлетворения против
невиновных. Но тем не менее она остается душой нака­
зания. Мы можем, стало быть, сказать, что наказание
состоит во внушенной страстью реакции, различаю­
щейся по степени интенсивности17.
17
Впрочем, это признают даже те, кто находит непонятной идею искуплс
ния. Их вывод состоит в том, что традиционная концепция наказания
должна быть видоизменена и реформирована с начала до конца для того,
чтобы соответствовать их учению. Значит, дело в том, что она всегда опира­
ется и опиралась на принцип, который они оспаривают. См.: Fouillée. Science
sociale, р. 307 etc.


М еханическая солидарноеть...

99

Но откуда исходит эта реакция? От индивида или от
общества?
Всякий знает, что наказывает общество; но может
статься, что наказывает в своих интересах. Социаль­
ный характер наказания доказывается тем, что, будучи
объявлено, оно может быть отменено только правитель­
ством от имени общества. Если бы оно было удовлетво­
рением, оказываемым частным лицам, то эти последние
всегда были бы в состоянии отменить его: невозможно
себе представить навязанную привилегию, от которой
не может отказаться имеющий ее. Если же одно только
общество располагает правом карать, то потому, что
интересы его затронуты даже тогда, когда затронуты
интересы индивидов, и наказанием карается именно
покушение, направленное против него.
Можно, однако, привести случаи, когда исполнение
наказания зависит от воли частных лиц. В Риме неко­
торые проступки наказывались штрафом в пользу по­
терпевшей стороны, которая могла от него отказаться и
устроить из него предмет сделки. Таковы были недока­
занное воровство, грабеж, оскорбление, причиненный
несправедливо ущерб18. Эти проступки, называвшиеся
частными (delicia privata), противопоставлялись собст­
венно преступлениям, наказание за которые произво­
дилось от имени государства. То же различие мы нахо­
дим в Греции, у евреев19. У первобытных народов иног­
да наказание — еще более частное дело, что, по-види­
мому, доказывает обычай вендетты26*. Эти общества
составлены из элементарных агрегатов квазисемейной
природы, которые удачно обозначаются словом кланы.
Когда преступление совершено одним или несколькими
членами клана против другого, последний сам наказы­
вает за оскорбление, которому он подвергся20. Значение
этих фактов с точки зрения разбираемой теории еще
более усиливается, по крайней мере внешне, благодаря
распространенному утверждению, будто вендетта была
первоначально единственной формой наказания; нака­
зание, таким образом, вначале представляло собой акт
18 Rein. Op. cit., р. 111.
19 У евреев кража, изъятие вклада, злоупотребление доверием, избиение
рассматривались как частные проступки.
20 См. в особенности: Morgan. Ancient Society. L. 1870, p. 76.


100

К нига I. Ф ункция разделения труда

частной мести. Если же общество теперь обладает пра­
вом наказывать, то это, по-видимому, может быть бла­
годаря чему-то вроде поручения со стороны составляю­
щих его индивидов. Оно только их уполномоченный.
Оно ведет не свои собственные, а их дела, и, вероятно,
потому, что ведет их лучше. Вначале отдельные лица
сами мстили за себя, теперь оно мстит за них, но так
как уголовное право не могло изменить своей природы
от этой простой передачи, то в нем нет, согласно этой
теории, ничего социального. Если общество и играет,
по-видимому, преобладающую роль, то только как за­
меститель индивидов.
Но, как бы ни была распространена эта теория, она
противоречит наиболее твердо установленным фактам.
Невозможно назвать ни одного общества, где вендетта
была бы первоначальной формой наказания. Как раз на­
оборот, достоверно установлено, что уголовное право
вначале было главным образом религиозным. Этот факт
установлен в отношении Индии и Иудеи, так как бывшее
там в обычае право считалось полученным путем откро­
вения21. В Египте десять книг Гермеса, заключавшие уго­
ловное право вместе со всеми другими законами относи­
тельно управления государством, назывались жречески­
ми, и Элиан утверждает, что с самой древности египет­
ские жрецы исполняли судебные обязанности22. Так
же было и в древней Германии23. В Греции правосудие
рассматривалось как происходящее от Юпитера, а нака­
зание — как месть бога24. В Риме религиозное происхож­
дение уголовного права проявляется и в древних тради­
циях25, и в архаических обычаях, которые долго сохра­
нялись, и в самой юридической терминологии26. Но рели­
гия — явление, по существу, социальное. Она не только
21 В Иудее судьи не были священниками, но всякий судья был представи­
телем Бога, человеком Божиим (см.. Второзак. I, 17; Исход, XXII, 28). В
Индии судил царь, но эта функция рассматривалась как религиозная по
существу. См.. Ману, VIII, стихи 303-31 1.
22 Thonissen. Etudes sur l’histoire du droit criminel, I, p. 107
23 Zöpfl. Deutsche Rechtsgeschichte, S. 909.
24 «Сын Сатурна,— говорит Гесиод,— дал людям справедливость» (Труды
и дни, V, 279 и 280, изд. Дидо). «Когда смертные предаются порочным
действиям, Юпитер наносит им быстрое наказание» (Там же, 266; ср . Илиа­
да, XVI, 384 ел ).
25 Walter. Op. cit. § 788.
26 Rein. Op cit. p 27-36.


М еханическая солидарность...

101

не преследует чисто индивидуальных целей, но оказыва­
ет на индивида постоянное принуждение. Она обязывает
его следовать стесняющим его обычаям, совершать ма­
лые и большие, дорогостоящие жертвоприношения. Он
должен тратиться на подношения, которые обязан дарить
божеству; он должен урвать у своего рабочего времени
или из своих развлечений минуты, необходимые для от­
правления ритуала; он должен возлагать на себя всякого
рода лишения, должен отказаться даже от жизни, если
это приказывают боги. Религиозная жизнь вся состоит из
самоотречения и бескорыстия. Если, стало быть, уголов­
ное право было изначально религиозным правом, то мож­
но быть уверенным, что интересы, которым оно служило,
суть интересы общественные. Боги мстят наказанием за
свои собственные обиды, а не за обиды частных лиц; но
обидеть богов — значит обидеть общество.
Поэтому в низших обществах наиболее многочислен­
ные проступки те, которые оскорбляют нечто общест­
венное; это проступки против религии, нравов, автори­
тета и пр. Достаточно посмотреть, как относительно
мало места уделено в Библии, в законах Ману, в памят­
никах, оставшихся нам от древнего египетского права,
предписаниям, защищающим личность, и, напротив,
пышное развитие репрессивного законодательства от­
носительно различных форм святотатства, пренебреже­
ния разными религиозными обязанностями, требовани­
ями церемониала и т. д .27. В то же время именно эти
преступления наказываются наиболее сурово. У евреев
самые ужасные преступления — это преступления про­
тив религии28. У древних германцев, по словам Тацита,
только два преступления наказывались смертью: это
измена и дезертирство29. По Конфуцию и Мэнцзы, без­
божие — это большее преступление, чем убийство30. В
Египте самое незначительное святотатство наказыва­
лось смертью3132. В Риме на самом верху уголовной лест­
ницы находилось crimen perduellionis32 27*.
27 См.: Thonissen, passim.
28 Munck. Palestine, p. 216.
29 Германия, XII.
30 Plath. Gesetz und Recht im alten China, 1865, S. 69, 70.
31 Thonissen. Op. cit., I, p. 145.
32 Walter. Op. cit. § 803.


102

Книга I. Ф ункция разделения труда

Но что тогда представляют собой те частные пре
ступления, примеры которых мы приводили выше?
Они — смешанной природы и связаны одновременно с
репрессивной и реститутивной санкцией. Так, delictum
privata28* римского права представляет нечто средне*
между собственно преступлением и чисто гражданским
нарушением. Оно обладает чертами того и другого и
колеблется на границе обеих областей. Это преступлю
ние в том смысле, что установленная законом санкция
состоит не просто в приведении вещей в прежний поря
док; нарушитель обязан не только возместить причи
ненный им ущерб, но должен еще нечто сверх этого —
искупление. Тем не менее это не совсем преступление,
так как общество, объявляя наказание, вместе с тем н*
распоряжается его применением. Это право оно предо
ставляет потерпевшей стороне, которая свободно им
распоряжается33. Точно так же вендетта — это, оче
видно, наказание, которое общество признает закон
ным, но заботу о применении которого оно предостав
ляет частным лицам. Эти факты только подтверждают
то, что мы сказали о природе наказания. Если этот вид
промежуточной санкции — отчасти вещь частная, то в
той же мере он и не наказание. Уголовный характер
его тем менее выражен, чем более сглажен в нем обще
ственный характер, и наоборот. Следовательно, част­
ная месть — далеко не прототип наказания; наоборот,
это лишь несовершенное наказание. Преступления про­
тив личности не были первыми преступлениями, под­
вергавшимися каре; вначале они находились лишь на
пороге уголовного права. Они поднимались по лестни
це преступности только по мере того, как общество
вполне овладевало ими, и эта операция, которую нам
незачем описывать, не свелась, конечно, к простой
передаче. Совсем наоборот, история этого вида наказа
ний — только непрерывный ряд вторжений общества в
индивидуальную сферу или, скорее, в сферу элементар­
ных групп, которые оно в себе заключает. А результа
том этих вторжений является то, что на место права
33 Однако уголовный характер delictum privatum усиливается тем, что оно
влекло за собой бесчестие, настоящее общественное наказание. См.: Rein. Op
cit. р. 916; Bouvy. De l’infamie en droit romain. P., 1884, p. 35.


М еханическая солидарноетъ...

103

частных лиц все более и более становится право обще­
ства34.
Но предыдущие черты столь же принадлежат и к
диффузной каре, следующей за просто безнравственны­
ми действиями, сколь и к каре правовой. Последнюю
отличает то, что она, как мы сказали, носит организо­
ванный характер. Но в чем состоит эта организация?
Когда говорят об уголовном праве в тем виде, в ка­
ком оно функционирует в наших тепере аних общест­
вах, то представляют себе кодекс, в котором точно опре­
деленные наказания связаны с преступлениями, столь
же определенными. Судья, конечно, располагает извест­
ным простором для применения к каждому частному
случаю этих общих предписаний; но в своих основных
чертах наказание определено заранее для всякой кате­
гории преступных действий. Однако эта искусная орга­
низация не существенна для наказания, ибо есть много
обществ, где последнее не определено наперед. В Биб­
лии есть немало запретов, которые носят в высшей сте­
пени повелительный характер и все-таки не санкциони­
руются никакими ясно сформулированными наказани­
ями. Их уголовный характер, однако, несомненен, ибо
если текст и не упоминает о наказании, то в то же время
он выражает такое отвращение к запретному поступку,
что невозможно ни на минуту предположить, чтобы по­
ступок оставался безнаказанным35. Есть, стало быть, ос­
нование считать, что это молчание закона происходит
просто оттого, что кара не была определена. И действи­
тельно, многие рассказы Пятикнижия говорят нам о
том, что были поступки, уголовное значение которых
было неоспоримо и наказание за которые устанавлива­
лось только применявшим его судьей. Общество отлич­
но знало, что оно имеет дело с преступлением, но уго­
ловная санкция, котецэая должна была за ним последо­
вать, еще не была определена36. Более того, даже среди
34 Во всяком случае, важно заметить, что вендетта — явление в высшей
степени коллективное. Не индивид мстит за себя, а его клан: позже именно
клану или семье выплачивается вира.
35 См.: Второзак. VI, 25
36 Нашли человека, собиравшего дрова в субботу: «И привели его нашед­
шие его собирающим дрова к Моисею и Аарону и ко всему обществу. И
посадили его под стражу, потому что не было еще определено, что должно с


104

Книга I. Ф ункция разделения труда

наказаний, сформулированных законодателем, есть
многие, которые точно не оговорены. Так, мы знаем,
что были разные виды казни, весьма различавшиеся
между собой, и, однако, во многих случаях тексты гово­
рят о смерти только в общем виде, не говоря, какой род
казни должен быть применен. Согласно Самнеру Мэну,
так же было и в древнейшем Риме; crimina29* разбира­
лись пред народным собранием, которое своей властью
определяло наказание и одновременно устанавливало
действительность инкриминируемого факта**37. Впрочем,
даже вплоть до XVI в. общий принцип уголовного права
♦состоит в том, что применение наказания было предо­
ставлено воле судьи, arbitrio et officio juducio...30* Судье
не дозволено лишь придумывать другие наказания, по­
мимо тех, что применялись обычно»38. Другое следствие
этой власти судьи состояло в том, что от его оценки
целиком зависела квалификация преступного дейст­
вия,— следовательно, она сама была неопределенной39.
Итак, не в регламентации наказания состоит отли­
чительная организация этого вида кары. Точно так же
и с установлением уголовной процедуры; приведенные
нами факты достаточно убедительно доказывают, что
она в течение длительного времени отсутствовала. Един­
ственный факт организации, встречающийся повсюду,
где есть собственно наказание, сводится, таким обра­
зом, к установлению суда. Как бы он ни был устроен —
охватывает ли он весь народ или только элиту, следует
ли он упорядоченной процедуре в установлении дела и
в применении наказания или нет,— уже одним только
тем, что преступление судимо не всяким, а установлен­
ным персоналом, одним только тем, что коллективная
реакция имеет посредником определенный орган, она
перестает быть диффузной: она организованна. Органи­
зация может стать более совершенной, но с этого мо­
мента она уже существует.
-ним сделать» (Числа, XV, 33, 34). В другом месте идет речь о человеке,
который хулил имя Божье. Присутствующие задержали его, но не знают, что
с ним делать. Моисей сам не знает этого и совещается с Господом. См
Левит, XXVI, 12-16.
37 Ancien droit, р. 353.
38 Du Boys. Histoire du droit criminel des peuples modernes, VI, p. 11.
39 Ibid., p. 14.


М еханическая солидарность..

Итак, наказание, по существу, состоит во внушенной
страстью реакции различной степени интенсивности,
осуществляемой обществом через посредство установ­
ленного органа в отношении тех своих членов, которые
нарушили известные правила поведения.
Данное нами определение преступления дает воз­
можность весьма легко представить себе все эти призна­
ки наказания.
III
Всякое сильное состояние сознания есть источник жиЗни; это существенный фактор нашей жизнеспособности
вообще. Следовательно, все, что стремится ослабить
его, умаляет и унижает нас; из этого вытекает ощуще­
ние беспокойства и недомогания, подобное тому, кото­
рое мы испытываем, когда какой-нибудь важный орган
прекратил или замедлил свое функционирование. Энер­
гичная реакция на причину, угрожающую нам таким
умалением, неизбежна: мы стремимся устранить ее для
сохранения целостности нашего сознания.
В первый ряд причин, порождающих это действие,
надо поставить представление противоположного состо­
яния сознания. Представление на самом деле — не
простой образ действительности, не инертная тень, от­
брасываемая на нас вещами; это сила, поднимающая
вокруг себя целый вихрь органических и психических
явлений. Нервный ток, сопровождающий образование
идей, пробегает не только в корковых центрах вокруг
точки, где он зародился, и переходит из одного сплете­
ния в другое, но отражается в двигательных центрах,
где вызывает движение, в чувствительных центрах, где
пробуждает образы, временами вызывает начало иллю­
зии и может затронуть даже вегетативные функции40.
Это отражение тем значительнее, чем интенсивнее само
представление, чем развитее его эмоциональный эле­
мент. Так, представление о чувстве, противоположном
нашему, действует в нас в том же направлении и таким
же образом, как и чувство, субститутом которого оно
является. Происходит так, как если бы это последнее
40 См. Маи(}$1еу. РИу5ю1с^е с!е Геяргй, р. 270.


106

Книга I. Ф ункция разделения труда

само вошло в наше сознание. Оно имеет те же симпа­
тии, хотя и менее живые; оно стремится пробудить те
же идеи, те же движения, те же эмоции. Оно оказыва­
ет, таким образом, сопротивление игре нашего личного
чувства и, следовательно, ослабляет его, направляя в
противоположную сторону значительную часть нашей
энергии. Это все равно как если бы посторонняя сила
забралась в нас, с тем чтобы расстраивать свободное
функционирование нашей психической жизни. Вот по­
чему убеждение, противоположное нашему, не может
проявиться в нашем присутствии, не нарушая нашего
спокойствия; это происходит потому, что оно тотчас же
проникает в нас и, находясь в антагонизме со всем тем,
что оно там встречает, производит там настоящие бес­
порядки. Бесспорно, пока конфликт разыгрывается
только в области абстрактных идей, он не несет с собой
ничего мучительного, потому что в нем нет ничего
глубокого. Область этих идей в сознании самая возвы­
шенная и в то же время самая поверхностная, и измене­
ния, происходящие там, не имея обширных отражений,
затрагивают нас слабо. Но когда речь идет о дорогом
нам веровании, мы не дозволяем и не можем дозволять,
чтобы на него безнаказанно замахивались. Всякое на­
правленное против него оскорбление вызывает более
или менее сильную реакцию, обращенную против оскор­
бителя. Мы восстаем, мы возмущаемся, мы на него за
это сердимся, и поднятые таким образом чувства не
могут не выразиться в поступках: мы его избегаем, мы
держимся от него на расстоянии, мы изгоняем его из
общества и т. д.
Мы не утверждаем, конечно, что всякое сильное
убеждение непременно нетерпимо; достаточно беглого
наблюдения, чтобы доказать противное. Но дело в том,
что тогда внешние причины нейтрализуют те причины,
следствия которых мы только что проанализировали.
Например, между противниками может быть взаимная
симпатия, сдерживающая и смягчающая их антаго­
низм. Но эта симпатия должна быть сильнее антагониз­
ма; иначе она его не одолеет. Или же обе стороны
отказываются от борьбы, убедившись, что она не может
привести ни к чему, и довольствуются сохранением
относительного своего положения; они терпят друг дру­


М еханическая солидарность...

107

га, не будучи в состоянии уничтожить друг друга.
Такой характер часто носит обоюдная терпимость, воз­
никающая в результате религиозных войн. Во всех
этих случаях, если конфликт чувств не порождает сво­
их естественных следствий, то не потому, что их у него
нет, а потому, что ему мешают их произвести.
Впрочем, эти следствия, будучи неизбежными, в то
же время полезны. Происходя неизбежно от производя­
щих их причин, они способствуют сохранению их. Все
эти бурные эмоции содержат в себе призыв к дополни­
тельным силам, придающим атакованному чувству
энергию, которую у него отнимает противоречие. Иног­
да говорят, что гнев бесполезен, так как он представля­
ет собой только разрушительную страсть, но это одно­
стороннее воззрение. На самом деле гнев состоит в
перевозбуждении и укреплении скрытых и свободных
сил, которые помогают нашему личному чувству проти­
востоять опасности. В состоянии мира, если можно так
выразиться, оно недостаточно вооружено для борьбы;
оно могло бы погибнуть, если бы в желанный момент не
вступали резервы страсти. Гнев — не что иное, как
мобилизация этих резервов. Может даже случиться,
что вызванная таким образом помощь превосходит по­
требность, тогда в результате спора наши убеждения не
только не будут поколебимы, но еще больше укрепятся.
Известно, какую энергию может получить верование
или чувство в силу только того, что оно ощущается
обществом людей, связанных между собой; причины
этого явления теперь хорошо известны41. Подобно тому
как противоположные состояния сознания взаимно
ослабляются, состояния идентичные, соединяясь, уси­
ливают друг друга. Первые вычитаются, вторые скла­
дываются. Если кто-нибудь высказывает перед нами
идею, которая у нас уже была, то представление, кото­
рое у нас о ней складывается, соединяется с нашей
собственной идеей, накладывается на нее, сливается с
ней, сообщая ей все, что в нем самом есть жизненного.
Из этого слияния получается новая идея, поглощающая
предыдущие, и, следовательно, более живая, чем каж­
дая из них в отдельности. Вот почему в многочислен­
41 См.: Espinas. Sociétés animales, passim. P., F. Alcan.


108

Книга I. Ф ункция разделения труда

ных собраниях эмоция может достигать такой неисто­
вой силы; возникая в каждом сознании, она отражается
во всех других. Нет даже необходимости испытывать
нам самим, благодаря нашей индивидуальной природе,
какое-нибудь коллективное чувство для того, чтобы
оно обрело у нас такую интенсивность: то, что мы
прибавляем к нему, составляет в итоге очень мало.
Достаточно, чтобы мы представляли собой более или
менее восприимчивую почву, чтобы оно, проникая из­
вне с силой, полученной от своих источников, сообща­
лось нам. Поскольку коллективные чувства, оскорбляе­
мые преступлением,— самые распространенные в об­
ществе, поскольку они относятся к особенно сильным
состояниям общего сознания, они не могут терпеть
противоречия. Если же это противоречие не чисто тео­
ретическое, если оно утверждается не только на словах,
но и на деле, то оно достигает своего максимума, и мы
тогда не можем страстно не восставать против него.
Простого восстановления нарушенного порядка недо­
статочно для нас; нам нужно более сильное удовлетво­
рение. Сила, с которой сталкивается преступление,
слишком интенсивна, чтобы реагировать столь умерен­
но. Да она и не могла бы этого сделать, не уменьшаясь,
так как именно благодаря интенсивности реакции она
вновь овладевает собой и удерживается на том же энер­
гетическом уровне.
Так можно объяснить одну из характерных черт этой
реакции, часто считавшуюся иррациональной. Не вы­
зывает сомнений, что в основе понятия искупления
содержится идея удовлетворения, обращенного к неко­
торой реальной или идеальной силе, стоящей над нами.
Если мы требуем наказания за преступление, то не
потому, что хотим мстить лично за себя; мы мстим за
нечто священное, что мы ощущаем более или менее
смутно вне и над нами. Это нечто мы понимаем поразному, в зависимости от времени и среды; иногда это
простая идея, например нравственность, долг; чаще
всего мы представляем его себе в виде одного или
нескольких конкретных существ: предков, божества.
Вот почему уголовное право, по существу, религиозно
не только при своем возникновении, но постоянно со­
храняет некоторую печать религиозности: поступки, за


М еханическая солидарность...

109

которые оно наказывает, суть преступления против
чего-то трансцендентного, существа или понятия. Та­
ким же образом мы объясняем себе самим, почему эти
поступки представляются нам требующими санкции
более серьезной, чем простое возмещение, которым мы
довольствуемся в области чисто человеческих интере­
сов.
Представление это, конечно, является иллюзией:
именно за себя в некотором смысле мы мстим, себя мы
удовлетворяем, так как в нас, и только в нас, находятся
оскорбленные чувства. Но эта иллюзия необходима.
Поскольку эти чувства — вследствие своего коллектив­
ного происхождения, своей универсальности, своей про­
должительности, своей внутренней интенсивности —
имеют исключительную силу, они радикально отделя­
ются от остальной части нашего сознания, состояния
которой значительно слабее. Они владычествуют над
нами, они содержат, так сказать, нечто сверхчеловече­
ское и в то же время они привязывают нас к объектам,
которые находятся вне нашей преходящей жизни. По­
этому они представляются нам отражающимся в нас
эхом какой-то посторонней силы, более могучей, чем
мы сами. Мы вынуждены проецировать их вне себя и
относить к какому-то внешнему объекту то, что их
касается. В настоящее время известно, как совершают­
ся эти частичные отчуждения личности. Этот мираж
неизбежен, так что пока будет существовать каратель­
ная система, он будет воспроизводиться в той или иной
форме. Чтобы происходило иначе, необходимо было бы,
чтобы в нас находились коллективные чувства только
средней интенсивности; а в этом случае не было бы
больше наказания. Может быть, скажут, что заблужде­
ние рассеется само собой, как только люди его осозна­
ют? Но мы можем отлично знать, что солнце — огром­
ный шар, и все-таки мы видим его в виде диска величи­
ной в несколько пальцев. Понимание может научить
нас истолковывать показания наших чувств, но не мо­
жет изменить их. Впрочем, это только отчасти заблуж­
дение. Поскольку эти чувства коллективны, то они
представляют в нас не нас, а общество. Мстя за них, мы
мстим, стало быть, не за себя, а за него, а общество и
есть нечто высшее, чем индивид. Ошибочно поэтому


п о

Книга I. Ф ункция разделения труда

видеть в таком квазирелигиозном характере искупле­
ния какой-то паразитический нарост. Это, напротив,
неотъемлемая часть наказания. Несомненно, он выра­
жает природу наказания лишь метафорическим обра­
зом, но эта метафора не лишена истины.
Понятно, с другой стороны, что воздействие уголов­
ного права неодинаково во всех случаях, так как вызы­
вающие его эмоции не всегда одни и те же. Живость их
зависит от живости затронутых чувств и от серьезности
испытанного оскорбления. Сильное состояние сознания
реагирует сильнее, чем слабое, а два состояния одной и
той же интенсивности реагируют неодинаково, в соот­
ветствии с силой встречаемого ими противоречия. Эти
изменения неизбежны; более того — они полезны, так
как важно, чтобы величина призываемых сил была
пропорциональна величине опасности. Если бы их было
мало, их могло бы оказаться недостаточно; будь их
слишком много, это была бы бесполезная потеря. По­
скольку значение преступного акта изменяется в функ­
ции тех же самых факторов, наблюдаемая повсюду
пропорциональность между преступлением и наказани­
ем устанавливается с механической самопроизвольно­
стью, причем нет необходимости в ученых выкладках
для ее вычисления. Причина, создающая градацию пре­
ступлений, создает ее и для наказаний. Обе шкалы не
могут не соответствовать друг другу, и это соответ­
ствие, будучи неизбежным, не перестает в то же время
быть полезным.
Что касается социального характера этого воздейст­
вия, то он проистекает из социальной природы оскорб­
ленных чувств. Поскольку последние находятся во всех
сознаниях, совершенное преступление вызывает во всех
тех, кто является свидетелем или кто знает о его суще­
ствовании, одно и то же негодование. Все задеты, по­
этому все выступают против нападения. Реакция носит
не только общий, но и коллективный характер, что не
одно и то же; она не происходит изолированно у каждо­
го, но совершается согласованно, с единством, изменя­
ющимся, впрочем, в зависимости от обстоятельств. По­
добно тому как противоположные чувства отталкива­
ются, сходные притягиваются, и с тем большей силой,
чем они интенсивнее. Так как противоречие — это


М еханическая солидарноетъ...

111

обостряющая их опасность, оно усиливает их притяга­
тельную силу. Нигде не испытываешь такой потребно­
сти видеть соотечественников, как в чужой стране;
никогда верующий не чувствует такого тяготения к
единоверцам, как во времена преследований. Несомнен­
но, мы в любое время любим общество тех, кто думает и
чувствует, как мы. Но после споров, где наши общие
верования подвергались энергичным нападкам, мы их
ищем не только с удовольствием, но и со страстью.
Преступление, стало быть, сближает и объединяет чест­
ные души. Достаточно посмотреть, что происходит (осо­
бенно в маленьком городке), когда возникает какойнибудь нравственно возмутительный скандал. Останав­
ливаются на улицах, посещают друг друга, сходятся в
условленных местах, чтобы говорить о происшествии и
сообща негодовать. Из всех этих обмениваемых, подоб­
ных друг другу впечатлений, из всех этих выражений
гнева выделяется единый гнев, более или менее опреде­
ленный, смотря по обстоятельствам. Он является гне­
вом всякого, не будучи ничьим в частности. Это —
общественный гнев.
Впрочем, он и сам по себе может быть для чего-то
полезен. Действительно, взбудораженные чувства полу­
чают всю свою силу от того, что они одинаковы для
всех; они энергичны, потому что неоспоримы. Особое
уважение дает им то, что они почитаемы всеми. Но
преступление возможно только тогда, когда это уваже­
ние не вполне универсально; следовательно, оно пред­
полагает, что эти чувства не абсолютно коллективны, и
затрагивает это единодушие, источник их авторитета.
Поэтому, если бы затрагиваемые им сознания не соеди­
нялись с целью показать друг другу, что они остаются
сходными, что этот частный случай — аномалия, то
они постепенно были бы поколеблены. Но нужно, что­
бы они усиливались, удостоверяя друг друга, что они
постоянно находятся в согласии; единственное средство
для этого — их совместная реакция. Словом, поскольку
затронуто общее сознание, требуется, чтобы оно не
сопротивлялось и, следовательно, чтобы сопротивление
было коллективным.
Остается объяснить, почему оно организуется.
Эту последнюю черту можно объяснить, если заме­


112

Книга I. Ф ункция разделения труда

тить, что организованная кара не противоположна диф­
фузной, но отличается от нее степенью: реакция в этом
случае более единодушна. Но более высокая интенсив­
ность и определенность чувств, за которые мстит соб­
ственно наказание, легко объясняют это более полное
единство. Действительно, если отрицаемое состояние
сознания слабо и если оно отрицается слабо, то оно
может вызвать только слабую концентрацию затрону­
тых сознаний; наоборот, если оно сильно, если оскорб­
ление серьезно, вся затронутая группа сжимается перед
лицом опасности и собирается, так сказать, вокруг себя
самой. Люди не довольствуются более случайным обме­
ном впечатлениями, случайным сближением то здесь,
то там или большим удобством встречи. Возросшее
мало-помалу волнение сильно притягивает друг к другу
всех сходных между собой и соединяет их в одном
месте. Это материальное сжатие агрегата, делая более
тесным взаимное проникновение умов, делает также
более легкими все движения целого. Эмоциональные
реакции, ареной которых является каждое сознание,
оказываются, стало быть, в самых благоприятных для
объединения условиях. Однако, если бы они были слиш­
ком разнообразны как по качеству, так и по количест­
ву, полное слияние было бы невозможно между этими
частично разнородными и несводимыми элементами.
Но мы знаем, что вызывающие их чувства очень опре­
деленны и, следовательно, должны теряться друг в
друге, сливаться в единую равнодействующую, которая
служит их субститутом и которая приводится в дейст­
вие не каждым в отдельности, а сложившимся таким
образом социальным организмом.
Многие факты доказывают, что таков был истори­
чески генезис наказания. Известно в самом деле, что
вначале обязанность суда исполняло народное собрание
в целом. Если даже обратиться к примерам, приведен­
ным нами выше из Пятикнижия42, то мы увидим, что
дело обстояло именно так. Как только распространи­
лось известие о преступлении, собирается народ, и,
хотя наказание не определено заранее, реакция бывает
единодушной. В некоторых случаях сам народ коллек­
42 См. выше, с. 103, сн. 36.


М еханическая солидарное ть...

ПЗ

тивно даже исполнял приговор тотчас после того, как
его объявлял43. Впоследствии там, где собрание вопло­
тилось в лице вождя, последний стал вполне или отчас­
ти органом уголовно-правового воздействия и организа­
ция развивалась сообразно законам всякого органиче­
ского развития.
Итак, именно природа коллективных чувств объяс­
няет наказание и, следовательно, преступление. Кроме
того, мы вновь видим, что сила воздействия, которой
располагают правительственные функции (как только
они появились), есть лишь эманация той же силы, что
находится в диффузном состоянии в обществе, так как
она происходит из последней. Первая есть только отра­
жение второй; объем первой изменяется, как и объем
второй. Прибавим, кроме того, что установление этой
власти служит для поддержания самого общего созна­
ния. Последнее ослабело бы, если бы представляющий
его орган не вносил вклад во внушаемое им уважение и
в особый авторитет, которым оно пользуется. Но вклад
этот возможен только в том случае, если все затрагива­
ющие его поступки отвергаются и подавляются так же,
Как и те, которые затрагивают коллективное сознание,
и притом даже тогда, когда последнее не задевается
этим прямо.
IV
Таким образом, анализ наказания подтвердил наше
определение преступления. Мы сначала индуктивно
установили, что это последнее состоит главным образом
в поступках, противостоящих сильным и определен­
ным состояниям общего сознания; мы видели, что все
черты наказания действительно проистекают из этой
сущности преступления. Следовательно, санкционируе­
мые общим сознание^: правила выражают наиболее су­
щественные социальные сходства.
Теперь ясно, какой вид солидарности символизирует
уголовное право. В самом деле, всем известно, что
существует социальная связь, причина которой заклю­
43 См.. Thonissen. Etudes, II, р. 30, 232. Свидетели преступления играли
иногда главную роль при исполнении наказания.


114

Книга I. Ф ункция разделения труда

чается в некотором приспособлении всех частных со
знаний к общему типу, который есть не что иное, как
психический тип общества. В этих условиях не только
все члены группы индивидуально притягиваются др >1
к другу потому, что они сходны, но они также привяза
ны к тому, что составляет условие существования этого
коллективного типа, т. е. к обществу, образуемому их
объединением. Граждане не только любят друг друга и
предпочитают друг друга иностранцам, но они любя 1
свое отечество. Они любят его, как самих себя, заботясь
о том, чтобы оно жило долго и процветало, потому что
без него функционирование значительной части их пси
хической жизни было бы затруднено. И наоборот, об
ществу важно, чтобы все они представляли эти основ­
ные сходства, потому что это условие его единства. В
нас есть два сознания: одно содержит только состояния,
свойственные лично каждому из нас и отличающие нас,
тогда как состояния, охватываемые вторым,— общи
для всей группы44. Первое представляет и формирует
только нашу индивидуальную личность; второе пред­
ставляет коллективный тип и, следовательно, общест­
во, без которого он не существовал бы. Когда наше
поведение определяется каким-то элементом последне
го, мы действуем не из нашего личного интереса, а
преследуем коллективные цели. Но-эти два сознания,
хотя и различны, связаны между собой, так как в итоге
составляют одно целое; оба они имеют один и тот же
органический субстрат. Они, стало быть, солидарны.
Отсюда следует солидарность sui generis, которая, воз
никнув из сходств, прямо связывает индивида с обще­
ством. В следующей главе мы сможем лучше показать,
почему мы предлагаем назвать ее механической. Эта
солидарность состоит не только в общей и неопределен­
ной связи индивида с группой; она гармонизирует и их
отдельные движения. В самом деле, так как коллектив­
ные двигатели повсюду одни и те же, они производят
повсюду одинаковые следствия. Значит, всякий раз,
как они начинают действовать, отдельные воли само­
44 Для упрощения изложения мы допускаем, что индивид принадлежи!
только к одному обществу. В действительности мы участвуем во многих
группах, и в нас есть множество коллективных сознаний, но это усложнение
ничего не изменяет в той связи, которую мы прослеживаем.


М еханическая солидарность...

115

произвольно и совместно двигаются в одном и том же
направлении.
Именно эту солидарность выражает уголовное право,
по крайней мере в том, что в ней есть жизненного.
Действительно, действия, которые оно запрещает и ква­
лифицирует как преступления, бывают двух родов: они
либо прямо обнаруживают слишком сильное расхожде­
ние между совершающим их и коллективным типом,
либо затрагивают орган общего сознания. Как в пер­
вом, так и во втором случае задетая и карающая пре­
ступление сила одна и та же. Она — продукт наиболее
существенных социальных сходств, и ее следствием
является поддержание социальной связи, проистекаю­
щей из этих сходств. Именно эту силу охраняет уголов­
ное право от всякого ослабления, одновременно трёбуя
от каждого из нас некоторого минимума сходств, без
которых индивид представлял бы угрозу для единства
социального тела, и заставляя нас уважать символ,
выражающий, обобщающий и гарантирующий эти сход­
ства.
Таким образом объясняется то, что некоторые по­
ступки так часто считались преступлениями и наказы­
вались как таковые, не будучи сами по себе вредными
для общества. В самом деле, коллективный тип, как и
индивидуальный, сформировался под влиянием весьма
различных и даже случайных причин. Будучи продук­
том исторического развития, он несет на себе печать
обстоятельств всякого рода, которые общество прохо­
дило в своем развитии. Было бы поэтому чудом, если
бы все, что в нем находится, было приноровлено к
какой-нибудь полезной цели; невозможно, чтобы туда
не внедрились более или менее многочисленные эле­
менты, не имеющие никакого отношения к социальной
пользе. Среди наклонностей, стремлений, которые ин­
дивид получил от своих предков или приобрел сам,
многие, несомненно, не служат ничему или стоят боль­
ше того, что дают. Невозможно, конечно, чтобы боль­
шинство из них было вредно, так как организм в таких
условиях не мог бы существовать. Но среди них есть
такие, которые сохраняются, не будучи полезными, и
даже те, польза которых наиболее неоспорима, часто
обладают интенсивностью, далеко не пропорциональ­


116

Книга I. Ф ункция разделения труда

ной их полезности, так как она отчасти возникает в них
от других причин. Так же обстоит дело и с коллектив­
ными страстями. Не все задевающие их поступки опас­
ны сами по себе, или по крайней мере они опасны не
настолько, насколько осуждаются. Однако осуждение,
объектом которого они являются, не лишено основа­
ния, ибо, каково бы ни было происхождение этих
чувств, если они составляют часть коллективного типа
и особенно его существенную часть, то все, что способ­
ствует их разрушению, разрушает вместе с тем общест­
венную связь и подвергает опасности общество. Возник­
новение этих чувств отнюдь не было полезно, но раз
они долго существуют, то становится необходимым,
чтобы они продолжали существовать несмотря на свою
иррациональность. Вот почему вообще хорошо, чтобы
поступки, затрагивающие их, не были терпимы. Несо­
мненно, рассуждая отвлеченно, можно отлично дока­
зать, что обществу нет никакого основания запрещать
употребление какой-нибудь пищи, безобидной самой по
себе. Но раз отвращение к этой пище стало интегрирую­
щей частью общего сознания, оно не может исчезнуть,
не ослабив общественной связи, и именно это смутно
чувствуют здоровые сознания45.
То же самое и с наказанием. Хотя оно происходит от
чисто механической реакции, от внушенных страстью и
в большой мере необдуманных движений, тем не менее
оно играет полезную роль. Только роль эта не в том, в
чем ее обыкновенно видят. Оно не служит — или слу­
жит только второстепенным образом — исправлению
виновного или устрашению его возможных подражате­
лей; с обеих точек зрения польза его по справедливости
сомнительна и, во всяком случае, незначительна. Его
истинная функция — сохранить целостность общест­
венной связи, поддерживая всю ее жизненность в об­
щем сознании. Последнее, будучи отрицаемо так кате­
43 Это не значит, что надо во что бы то ни стало сохранять уголовное право
только потому, что в известный момент оно соответствовало какому-нибудь
коллективному чувству Оно имеет основание только тогда, когда последнее
живо и энергично. Если же оно исчезло или ослабело, тщетно и даже вредно
пытаться удерживать его насильственно и искусственно. Случается даже, что
приходится бороться с обычаем, который был некогда общим, но который
более не таков и противится установлению новых и необходимых обычаев.
Но мы не можем заниматься этим казуистическим вопросом


М еханическая солидарность...

117

горически, потеряло бы часть своей энергии, если бы
эмоциональная реакция группы не компенсировала этой
потери, а отсюда вытекало бы ослабление социальной
солидарности. Необходимо, значит, чтобы оно во всю
мощь утверждало себя в тот момент, когда оно испыты­
вает противодействие, а единственное средство утвер­
дить себя — это выразить единодушное отвращение,
вызываемое преступлением, при помощи подлинного
действия, которое может состоять только в страдании,
причиняемом виновному. Таким образом, это страда­
ние, будучи необходимым продуктом порождающих его
причин, не есть бесцельная жестокость. Это знак, сви­
детельствующий, что коллективные чувства все еще
коллективны, что единение умов в одной и той же вере
сохраняется — и таким образом оно возмещает зло,
нанесенное преступлением обществу. Вот почему есть
основание утверждать, что преступник должен стра­
дать пропорционально своему преступлению; вот поче­
му теории, отрицающие искупительный характер нака­
зания, кажутся многим умам разрушающими общест­
венный порядок. Дело в том, что эти теории могли бы
применяться только в обществе, где всякое коллектив­
ное сознание было бы почти уничтожено. Без этого
необходимого удовлетворения не могло бы быть сохра­
нено то, что называется нравственным сознанием. Мож­
но поэтому без всякой парадоксальности утверждать,
что главное назначение наказания — воздействовать на
добропорядочных людей; так как оно способствует за­
лечиванию ран, нанесенных коллективным чувствам,
то оно может исполнять свою роль только там, где эти
чувства существуют, и в той мере, в какой они живы.
Несомненно, предупреждая в умах, уже потрясенных,
новое ослабление коллективной души, оно может поме­
шать умножению преступлений, но этот результат, по­
лезный сам по себе, только частное следствие. Словом,
чтобы составить себе точное представление о наказа­
нии, должно примирить обе противоположные теории:
ту, которая в наказании видит искупление, и другую,
делающую из него орудие социальной самозащиты. Оно
действительно имеет функцией защищать общество, но
это потому, что оно искупительно; а с другой стороны,
если оно должно быть искупительным, то не потому,


118

Книга I. Ф ункция разделения труда

что страдание в силу какого-то мистического свойства
выкупает вину, но потому, что только при этом условии
оно может произвести свое социально полезное дейст
вие4в.
Из этой главы следует, что существует социальная
солидарность, происходящая от того, что известное чие
ло состояний сознания является общим для всех членов
одного и того же общества. Именно она материально
выражается в уголовном праве, по крайней мере в
наиболее существенных ее чертах. Доля ее в общей
интеграции общества зависит, очевидно, от объема со
циальной жизни, который охватывает и регламентиру
ет общее сознание. Чем больше существует разнообраз­
ных отношений, где последнее дает себя знать, тем
больше создает оно уз, связывающих индивида с груп­
пой, тем полнее, следовательно, осуществляется обще
ственная связь от этой причины и несет на себе ее след.
Но, с другой стороны, число этих отношений само по
себе пропорционально числу карательных правил; опре
деляя, какую часть юридического аппарата представля
ет уголовное право, мы тем самым измерим относитель­
ное значение этой солидарности. Правда, поступая та
ким образом, мы не примем в расчет некоторые элемен
ты коллективного сознания, которые по причине своей
меньшей энергии или неопределенности остаются чуж­
дыми уголовному праву, содействуя тем не менее утвер­
ждению социальной гармонии. Это те элементы, кото­
рые защищаются просто диффузными наказаниями. Но
то же самое относится и к другим частям права. Нет
таких правовых норм, которые не дополнялись бы нра­
вами, а поскольку есть основание предположить, что
отношение между правом и нравами одинаково в этих
различных сферах, то это исключение не грозит иска­
зить результаты нашего сравнения.46

46 Говоря, что наказание в том виде, в каком оно существует, имеет свое
основание, мы не считаем, что оно совершенно и не может быть улучшено
Наоборот, очевидно, что, будучи большей частью продуктом чисто механи­
ческих причин, оно может только весьма несовершенным образом приспосо­
биться к своей роли. Речь идет только о его общем обосновании.


Солидарность, вы званная разделением труда...

119

Глава III
СОЛИДАРНОСТЬ,
ВЫЗВАННАЯ РАЗДЕЛЕНИЕМ ТРУДА,
ИЛИ ОРГАНИЧЕСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ
I
Сама природа реститутивной санкции достаточно ясно
показывает, что социальная солидарность, которой со­
ответствует это право, совсем другого рода.
Эта санкция отличается тем, что не имеет искупи­
тельного характера; она сводится к простому восста­
новлению порядка вещей. В этом случае тому, кто нару­
шил закон или не знал его, не причиняется страдания,
он просто приговаривается к подчинению ему. Если
имеют место' уже совершившиеся факты, то судья при­
водит их к нормальному состоянию. Он утверждает
право, но не наказание. Возмещение убытков не имеет
карательного характера. Это просто средство вернуться
к прошлому для восстановления его, насколько это
возможно, в его нормальном виде. Тард, правда, рассчи­
тывал найти нечто вроде гражданских карательных мер
в присуждении к издержкам, которые всегда возлага­
ются на проигравшую сторону1. Но выражение, исполь­
зуемое в этом смысле, имеет только метафорическое
значение. Для того чтобы имела место кара, необходи­
мо, по крайней мере, существование какого-нибудь про­
порционального соотношения между наказанием и пре­
ступлением, а для этого нужно, чтобы степень серьез­
ности последнего была основательно установлена. Но в
действительности проигравший дело платит издержки
даже тогда, когда его намерения были чисты, когда он
был виновен только в неведении. Основания этого пра­
вила, стало быть, совсем другие: раз правосудие не
производится даром, то справедливо, чтобы издержки
падали на того, кто вызвал отправление его. Возможно,
впрочем, что перспектива этих издержек останавливает
безрассудного сутягу, но этого недостаточно, чтобы ви­
деть в них наказание. Боязнь банкротства, обыкновен-*
Tarde. Criminalité comparée. P F Alcan, p. 113.


120

Книга I. Ф ункция разделения труда

но следующего за ленью или нерадивостью, может еде
лать негоцианта деятельным и прилежным, но все-таки
банкротство не есть собственно уголовная санкция за
его промахи.
Нарушение этих правил не карается даже диффуз
ным наказанием. Истцу, проигравшему процесс, не гро
зит позор, его честь не пятнается. Мы даже можем
вообразить себе эти правила не такими, каковы они
суть, и это нас не возмущает. Мысль, что убийство
может быть терпимо, нас возмущает, но мы весьма
легко допускаем, чтобы было изменено право наследо
вания, и многие даже считают, что оно может быть
уничтожено. По крайней мере, это вопрос, который мы
не отказываемся обсуждать. Точно так же мы без труда
допускаем, чтобы право сервитутов или право пользова
ния были организованы иначе, чтобы обязанности про­
давца и покупателя были определены иным образом,
чтобы административные функции распределялись на
основании других принципов. Поскольку эти предписа
ния не соответствуют в нас никакому чувству и мы
вообще не знаем их научных оснований (ибо эта наука
еще не создана), они у большинства из нас не пустили
корней. Несомненно, имеются исключения. Мы не вы­
носим мысли, чтобы обязательство, противное нравам
или полученное силой, хитростью, могло связывать
заключивших его. Поэтому, когда общественное мне­
ние сталкивается со случаем подобного рода, оно ока­
зывается менее индифферентным и усиливает своим
порицанием правовую санкцию. Дело в том, что раз­
личные области моральной жизни резко не отделены
друг от друга. Наоборот, они непрерывны, и следова­
тельно, между ними есть пограничные области, в кото­
рых встречаются одновременно различные черты. Тем
не менее предыдущее утверждение остается верным в
громадном большинстве случаев. Это доказывает, что
правила с реститутивной санкцией или совсем не со­
ставляют часть коллективного сознания, или же пред­
ставляют собой только слабые его состояния. Репрес­
сивное право соответствует тому, что составляет серд­
це, центр общего сознания, чисто моральные правила
составляют уже менее центральную часть его; наконец,
реститутивное право берет начало в периферических


Солидарность, вы званная разделением труда...

121

областях и простирается далеко за ними. Чем более оно
становится самим собой, тем более оно удаляется от
центра.
Эта черта, впрочем, ясно видна в способе его функ­
ционирования. В то время как репрессивное право стре­
мится остаться рассеянным в обществе, реститутивное
создает себе все более и более специализированные
органы: консульские суды, советы экспертов, всяче­
ские административные палаты. Даже в своей наиболее
общей части, а именно в гражданском праве, оно функ­
ционирует только с помощью особых чиновников: су­
дей, адвокатов и т. д., которые способны к исполнению
этой роли благодаря сугубо специальному образова­
нию.
Но, хотя эти правила в той или иной мере находятся
вне коллективного сознания, они интересуют не только
частных лиц. Если бы это было так, то реститутивное
право не имело бы ничего общего с социальной солидар­
ностью, так как регулируемые им правила связывали
бы индивидов между собой, не связывая их с общест­
вом. Эти были бы факты частной жизни, каковы, на­
пример, отношения дружбы. Но общество отнюдь не
отсутствует в этой сфере юридической жизни. Правда,
обычно оно не вторгается туда по собственному почину;
необходимо, чтобы это вторжение было вызвано заинте­
ресованными лицами. Но, несмотря на это, вмешатель­
ство общества — важная честь механизма, так как
только оно заставляет его функционировать. Именно
общество утверждает право в лице своих представите­
лей.
Утверждали, однако, что в этой роли нет ничего
собственно социального, что она сводится только к
роли примирителя частных интересов, что, следова­
тельно, всякое частное лицо могло бы исполнять ее и
что если общество взяло ее на себя, то единственно в
целях удобства. Но в высшей степени неверно делать из
общества какого-то третейского судью. Когда оно вме­
шивается, то не для того, чтобы привести в согласие
индивидуальные интересы. Оно не ищет, каким может
быть самое выгодное для сторон решение, и не предла­
гает им компромиссов, зато оно применяет к данному
частному обучаю общие традиционные предписания


122

Книга I. Ф ункция разделения труда

права. Но право — явление прежде всего социальное и
имеющее совсем другой объект, нежели интерес тяжу­
щихся. Судья, рассматривающий просьбу и разводе,
озабочен не тем, чтобы выяснить, желателен ли в самом
деле для супругов этот разрыв, а тем, входят ли указы­
ваемые ими причины в одну из предвиденных законом
категорий.
Однако, чтобы оценить как следует значение соци­
ального действия, надо его наблюдать не только в мо­
мент, когда применяется санкция, когда восстанавли­
вается нарушенное отношение, но также тогда, когда
оно устанавливается.
Социальное действие необходимо для того, чтобы
как основать, так и изменить многие юридические от­
ношения, которыми управляет это право и которые не в
состоянии ни создать, ни изменить согласие заинтере­
сованных лиц. Таковы, в частности, те отношения,
которые касаются состояния личностей. Хотя брак —
это договор, но супруги не могут ни образовать, ни
уничтожить его по собственной воле. То же самое отно­
сится ко всем другим семейным отношениям, и тем
более к тем, которые регламентируются администра­
тивным правом. Правда, собственно договорные обяза­
тельства могут заключаться и разрешаться на основа­
нии одного согласия сторон. Но не следует забывать,
что если контракт имеет силу связывать, то ему ее
сообщает общество. Допустите, что оно не санкциони­
рует договорных обязательств, и тогда эти последние
станут простыми обещаниями, которые имеют уже толь­
ко моральный авторитет2. Значит, всякий контракт
предполагает, что за вступающими в сделку сторонами
стоит общество, готовое вмешаться, чтобы заставить
уважать заключенные обязательства. Поэтому эту обя­
зательную силу оно придает только контрактам, кото­
рые сами по себе имеют социальное значение, т. е.
согласуются с предписаниями права. Мы увидим, что
иногда его вмешательство еще более очевидно. Оно
присутствует во всех отношениях, которые определяют
реститутивное право, даже в тех, которые кажутся
совершенно частными; и его присутствие, хотя и не
Да и этот моральный авторитет исходит из нравов, т. е. из общества.


Солидарность, вызванная разделением труда...

123

ощущается, по крайней мере в нормальном состоянии,
тем не менее существенно3.
Поскольку правила с реститутивной санкцией чуж­
ды общему сознанию, определяемые ими отношения не
из тех, которые затрагивают всех одинаково. Это зна­
чит, что они устанавливаются непосредственно не меж­
ду индивидом и обществом, но между ограниченными и
особыми частями общества, которые они связывают
между собой. Но, с другой стороны, поскольку общест­
во не отсутствует тут, то необходимо, чтобы оно было в
этом более или менее заинтересовано, чтобы оно чув­
ствовало последствия этого. Тогда сообразно с силой, с
которой оно их чувствует, оно вмешивается более или
менее глубоко и активно через посредство специальных
органов, уполномоченных представлять его. Следова­
тельно, эти отношения весьма отличны от тех, которые
регламентируются репрессивным правом, так как по­
следние связывают прямо и без посредников единичное
сознание с коллективным, т. е. индивида с обществом.
Но эти отношения могут принять две весьма различ­
ные формы: либо они отрицательны и сводятся к про­
стому воздержанию, либо они носят положительный
характер, характер кооперации. Двум классам правил,
определяющим те и другие, соответствуют два вида
социальной солидарности, которые необходимо разли­
чать.
II
Типично отрицательным отношением является отноше­
ние, связывающее вещь с личностью.
Вещи, точно так же как и личности, составляют
часть общества и играют в нем особую роль; необходимо
поэтому, чтобы их отношения с социальным организ­
мом были определены. Можно сказать, что существует
солидарность вещей, природа которой достаточно спе­
3
Мы должны ограничиться здесь общими соображениями, относящими­
ся ко всем формам реститутивного права. Далее можно будет найти (см.
гл. VII) многочисленные доказательства этой истины для той части реститу­
тивного права, которая соответствует солидарности, производимой разделе­
нием труда.


124

Книга

/.

Ф ункция разделения труда

цифична, чтобы выражаться вовне юридическими след­
ствиями особого характера.
В самом деле, юристы различают два вида прав; одни
они называют вещными, другие — обязательственны­
ми. Право собственности, ипотека принадлежат к пер­
вому виду; долговое право — ко второму. Вещные права
характеризуются тем, что только они порождают права
старшинства и наследования. В этом случае мое право
на вещь исключает всякое другое, установившееся по­
сле моего. Если, например, какое-нибудь имущество
было последовательно заложено двум кредиторам, то
вторая ипотека ни в чем не может ограничить прав
первой. С другой стороны, если мой должник отчужда­
ет вещь, на которую я имею право ипотеки, то послед­
нее этим ни в чем не затронуто; но третий владелец, в
пользу кого совершилось отчуждение, обязан или вы­
платить мне, или потерять то, что приобрел. Для этого
же необходимо, чтобы правовая связь соединяла прямо
и без чьего-либо посредничества эту определенную вещь
с моей юридической личностью. Это привилегирован­
ное положение является, стало быть, следствием соли­
дарности, свойственной вещам. Наоборот, когда речь
идет об обязательственном праве, лицо, которое должно
мне, может, заключивши новые обязательства, создать
мне сокредиторов, права которых равны моему, и, хотя
я имею залогом все имущество моего должника, если он
его отчуждает, оно, выходя из его вотчины, выходит из
моего залога. Основание такого положения состоит в
том, что специальное отношение существует не между
этим имуществом и мной, но только между личностью
их владельца и моей собственной4.
Ясно, в чем состоит эта вещная солидарность: она
прямо связывает вещи с личностями, но не личности
между собой. Строго говоря, можно обладать вещным
правом, считая себя одним на свете и игнорируя других
людей. Поскольку только через посредство личностей
вещи включаются в общество, то происходящая от это­
го включения солидарность — чисто отрицательная.
4
Иногда утверждают, что качества отца, сына и т. д.— объекты вещных
прав (см.: Ortolan. Instituts, I, р. 660). Но эти качества суть только абстрактные
символы различных прав, частично вещных (например, право отца на иму­
щество своих малолетних детей), частично обязательственных.


Солидарность , вы званная разделением труда...

125

Вследствие этой солидарности воли не движутся к опре­
деленным целям, но только вещи упорядоченно дви­
жутся вокруг воль. Вещные права, будучи ограничены
таким образом, не вступают в конфликты; враждебные
отношения упреждены, но нет активного сотрудничест­
ва, консенсуса. Представьте себе такое согласие совер­
шенным настолько, насколько' возможно. Общество,
где оно господствует,— если господствует только оно,—
будет походить на громадное созвездие, в котором каж­
дая звезда движется по своей орбите, не нарушая дви­
жения соседних звезд. Такая солидарность, стало быть,
не делает из сближаемых ею элементов целого, способ­
ного действовать единообразно; она ни в чем не содей­
ствует единству социального тела.
По предыдущему изложению легко определить, ка­
кова та часть реститутивного права, которой соответ­
ствует эта солидарность: это совокупность вещных прав.
Но из самого его определения вытекает, что право
собственности — наиболее совершенный их тип. Дей­
ствительно, наиболее полное отношение, которое мо­
жет существовать между вещью и личностью,— то,
которое ставит первую в безусловную зависимость от
второй. Только отношение это само по себе очень слож­
но, и разнообразные элементы, из которых оно образо­
вано, могут стать объектом многочисленных вещных
вторичных прав, таких, как узуфрукт31*, сервитуты32*,
пользование и жилище. В результате можно сказать,
что вещные права охватывают право собственности во
всех его различных формах (собственность литератур­
ная, на произведения искусства, промышленная, дви­
жимая, недвижимая) и разновидностях, как их регла­
ментирует вторая книга нашего гражданского кодекса.
Помимо этой книги наше право признают еще четыре
других вещных права, являющихся только вспомога­
тельными и случайными субститутами обязательствен­
ных прав: это залог, антихреза33*, привилегия и ипоте­
ка34* (ст. 2071-2203). Сюда же следует присоединить
все, что касается наследственного права, права завеща­
ния и, следовательно, безвестного отсутствия, так как
оно создает, когда объявлено, своего рода временное
наследование. Действительно, наследство — это вещь
или совокупность вещей, на которые наследники име­


126

Книга I. Ф ункция разделения труда

ют вещное право, независимо от того, будет ли послед­
нее приобретено ipso facto35* со смертью собственника
или же открывается только вследствие судебного акта,
как это случается с непрямыми наследниками и с участ­
никами завещания на определенную часть имущества.
Во всех этих случаях юридическое отношение прямо
установлено не между личностью и личностью, но меж­
ду личностью и вещью. То же самое с дарением по
завещанию, представляющим только распоряжение
вещным правом собственника на его имущество или, по
крайней мере, на ту часть его, которая находится в
свободном распоряжении.
Но существуют отношения между личностями, кото­
рые, хотя и не носят вещного характера, тем не менее
так же отрицательны, как предыдущие, и выражают
солидарность того же рода.
Во-первых, это те, которые порождает пользование
собственно вещными правами. Функционирование по­
следних неизбежно ставит иногда лицом к лицу их
обладателей. Например, когда одна вещь присоединяет­
ся к другой, то собственник той, которая считается
главной, становится тотчас же собственником другой;
только «он должен заплатить другому стоимость вещи,
которая была присоединена» (ст. 566). Это обязательст­
во, очевидно, личное. Точно так же каждый собствен­
ник общей стены, который хочет сделать ее выше,
обязан уплатить совладельцу вознаграждение (ст. 658).
Участник в завещании, наследующий определенную
часть имущества, обязан обратиться к наследнику всего
имущества, чтобы добиться выдачи завещанной вещи,
хотя он имеет право на нее сразу после смерти завеща­
теля (ст. 1014). Но солидарность, выражаемая этими
отношениями, не отличается от той, о которой мы
сейчас говорили; действительно, они устанавливаются
только для того, чтобы возместить или предупредить
нарушение. Если бы обладатель каждого вещного права
мог постоянно пользоваться им, не переходя никогда
границы его, то, поскольку каждое право оставалось бы
в своих границах, не было бы места для юридического
отношения. Но на деле права эти беспрестанно так
перепутываются, что нельзя пользоваться одним ка­
ким-нибудь, не наступая на другие, ограничивающие


Солидарность , вы званная разделением труда...

127

его. То вещь, на которую я имею право, находится в
чужих руках: это случается для завещанного имения.
То я не могу пользоваться своим правом, не вредя праву
другого; так бывает с некоторыми сервитутами. Зна­
чит, необходимы отношения, чтобы возместить ущерб,
если он нанесен, или чтобы воспрепятствовать ему; но
они не имеют ничего положительного. Они не заставля­
ют сотрудничать лиц, которых соединяют; они не вле­
кут за собой никакой кооперации; они просто восста­
навливают или поддерживают в новых условиях эту
отрицательную солидарность, функционирование кото­
рой нарушили обстоятельства. Они не только не объ­
единяют, но стремятся лишь к тому, чтобы лучше
отделить то, что соединилось силою обстоятельств, что­
бы восстановить границы, которые были нарушены, и
поместить каждого в его собственные границы. Они
настолько тождественны отношениям вещи с лично­
стью, что составители Кодекса не уделили им особого
места, но рассматривали их вместе с вещными правами.
Наконец, обязанности, вытекающие из преступления
и неумышленного правонарушения, имеют точно тот же
характер5. Действительно, они принуждают всякого воз­
местить ущерб, который он причинил своим преступле­
нием законным интересам другого. Они, стало быть,
носят личный характер. Но солидарность, которой они
служат, очевидно, совершенно отрицательна, так как
они состоят не в том, чтобы помогать, а в том, чтоб не
вредить. Связь, за нарушение которой они определяют
санкции, сугубо внешняя. Вся граница между этими
отношениями и предыдущими состоит в том, что в одном
случае нарушение происходит от преступления, а в дру­
гом — от обстоятельств, определяемых и предвидимых
законом. Но нарушенный порядок тот же самый; он
происходит не от сотрудничества, но только от воздер­
жания. Кроме того, права, нарушение которых порожда­
ет эти обязанности, сами по себе вещны, ибо я собствен­
ник своего тела, здоровья, чести, репутации, точно так
же как и подчиненных мне материальных вещей6.
5 Ст. 1382-1386 Гражданского кодекса. Сюда можно было бы присоеди­
нить статьи о повторении недозволенного.
6 Участник договора, не исполнивший своих обязательств, тоже должен


128

Книга I. Ф ункция разделения труда

Резюмируя, можно сказать, что правила, касающие
ся вещных прав и личных отношений, устанавливаю­
щихся по их поводу, образуют определенную систему,
имеющую функцией не связывать между собой различ­
ные части общества, но, наоборот, разделять их, четко
обозначать разделяющие их границы. Они, стало быть,
не соответствуют какой-нибудь положительной соци­
альной связи; даже выражение «отрицательная соли­
дарность», которым мы воспользовались, не вполне
точно. Это не настоящая солидарность, имеющая соб­
ственное существование и особую природу, но, скорее,
отрицательная сторона всякого вида солидарности. Пер­
вое условие связности какого-нибудь целого состоит в
том, чтобы составляющие его части не сталкивались в
рассогласованных движениях. Но это внешнее согласие
не создает его связи; наоборот, оно ее предполагает.
Отрицательная солидарность возможна только там, где
существует другая, положительной природы, по отно­
шению к которой она составляет следствие и вместе с
тем условие.
Действительно, права индивидов на самих себя и на
вещи могут быть определены только благодаря компро­
миссам и взаимным уступкам; все, что предоставляется
одним, необходимо оставляется другими. Утверждали
иногда, что можно было бы вывести нормальный объем
развития индивида или из понятия человеческой лично­
сти (Кант), или из понятия индивидуального организма
(Спенсер). Это возможно, хотя точность этих рассужде­
ний весьма спорна. Во всяком случае, верно то, что в
исторической действительности моральный порядок
был основан не на этих отвлеченных соображениях.
Для того чтобы человек признал права другого не толь­
ко в логике, но и в практике жизни, нужно было, чтобы
он согласился ограничить свои права, и, следовательно,
это взаимное ограничение могло быть сделано только в
духе взаимопонимания и согласия. Но если предполо­
жить множество индивидов без предварительных свя­
зей между ними, то что подвигнет их на эти взаимные
вознаградить другую сторону. Но в этом случае возмещение убытков служит
санкцией положительной связи. Нарушитель договора платит не за то, что он
нанес вред, но за то, что не исполнил обещанного.


Солидарность, вы званная разделением труда...

129

жертвы? Потребность жить в мире? Но мир сам по себе
вещь не более желательная, чем война. Последняя име­
ет свои прелести и преимущества. Разве не было наро­
дов, разве не находятся во все времена индивиды, у
которых она является страстью? Инстинкты, которым
она отвечает, не слабее тех, которые удовлетворяются
миром. Несомненно, усталость может на время поло­
жить конец вражде, но это простое перемирие не может
быть продолжительнее временной усталости, вызываю­
щей его. То же самое — и с большим основанием —
применимо к развязкам, вызванным одним триумфом
силы; они так же временны и непрочны, как и догово­
ры, которыми оканчиваются войны. Люди нуждаются в
мире лишь постольку, поскольку они уже соединены
какой-нибудь общественной связью. В этом случае дей­
ствительно чувства, влекущие их друг к другу, вполне
естественно умеряют порывы эгоизма, а с другой сторо­
ны, окружающее их общество, которое в состоянии
жить только при условии, что каждую минуту его не
сотрясают конфликты, давит на индивидов всей своей
тяжестью, чтобы заставить их сделать необходимые
уступки. Правда, мы видим иногда, как независимые
общества вступают в соглашение для определения объ­
ема своих относительных прав на вещи, т. е. на терри­
тории. Но именно крайняя неустойчивость этих отно­
шений — лучшее доказательство того, что отрицатель­
ной солидарности не может быть достаточно для нее
самой. Если теперь среди культурных народов она, повидимому, имеет более силы, если часть международно­
го права, регулирующая то, что можно было бы назвать
вещными правами европейских обществ, имеет, вероят­
но, больше авторитета, чем прежде, то потому, что
различные нации Европы также гораздо более зависи­
мы друг от друга, потому что в определенных отноше­
ниях все они составляют часть одного и того же общест­
ва, еще не сплоченного, правда, но все более и более
осознающего себя. То, что называют европейским рав­
новесием,— начало организации этого общества.
Принято тщательно отличать справедливость от ми­
лосердия, т. е. простое уважение чужих прав от любого
поступка, превосходящего эту чисто отрицательную доб­
родетель. В этих двух видах поведения видят как бы два
5 Зак. 152


130

Книга I. Ф ункция разделения труда

независимых слоя нравственности: справедливость сам*
по себе образует основные ее слои, милосердие — е<
венец. Различение это столь радикально, что, согласие
утверждению приверженцев известной системы нравст
венности, только справедливость необходима для хоро
шего функционирования социальной жизни; самоотвер
женность же лишь частная добродетель, следовать кото
рой хорошо для частного лица, но без которой обществе
может отлично обойтись. Многие даже не без беспокой
ства смотрят на ее вмешательство в общественнук
жизнь. Из предыдущего видно, насколько плохо эт*
концепция согласуется с фактами. В действительности
для того чтобы люди признали и гарантировали взаим
но свои права, необходимо сначала, чтобы они любил»
друг друга, чтобы они почему-нибудь были связаны дру1
с другом и с одним и тем же обществом, часть которого
они составляют. Справедливость полна милосердия,
или, употребляя наши выражения, отрицательная соли­
дарность — только эманация другой, положительной,
это отражение в сфере вещных прав социальных чувств,
проистекающих из другого источника. Она, стало быть,
не имеет ничего специфического, но есть необходимый
спутник всякого вида солидарности. Она обязательно
встречается повсюду, где люди живут общей жизнью,
независимо от того, вызвана ли последняя разделением
труда или же влечением подобного к подобному.I
III
Если из реститутивного права изъять те правила, о
которых только что шла речь, то остаток образует не
менее определенную систему, охватывающую права се­
мейное, договорное, коммерческое, процессуальное,
административное и конституционное. Регулируемые
ими отношения совсем другой природы, чем предыду­
щие. Они выражают положительное сотрудничество,
кооперацию, происходящую главным образом от разде­
ления труда.
Вопросы, решаемые семейным правом, могут быть
сведены к двум следующим типам:
1) Кто исполняет различные семейные функции? Кто
муж, кто отец, кто законный ребенок, кто опекун и т. д.?


Солидарность, вы званная разделением труда...

131

2) Каков нормальный тип этих функций и их отно­
шений?
На первый из этих вопросов отвечают правила, опре­
деляющие качества и условия, требуемые для заключе­
ния брака, необходимые формальности для того, чтобы
брак был действительным, условия законного, естест­
венного, приемного родства, способ избрания опекуна
и т. д.
Второй вопрос решают статьи об относительных пра­
вах и обязанностях супругов, об их отношениях в слу­
чае развода, о недействительности брака, о прекраще­
нии сожительства и разделе имущества, об отцовской
власти, о последствиях усыновления, об управлении
опекуна и его отношениях с опекаемым, о роли семей­
ного совета относительно первого и второго, о роли
родителей в случае лишения прав и опеки.
Таким образом, эта часть гражданского права имеет
своим объектом определение способа, которым распре­
деляются различные семейные функции, и то, чем они
должны быть в своих взаимоотношениях. Это значит,
что она выражает ту особую солидарность, которая
соединяет между собой членов семьи вследствие разде­
ления семейного труда. Правда, обыкновенно семью не
рассматривают с этой точки зрения; чаще всего дума­
ют, что связь ее создается исключительно общностью
чувств и верований. Действительно, между членами
семейной группы существует столько общего, что спе­
циальный характер задач, выпадающих на долю каж­
дого из них, легко ускользает от нас. Это и заставило
О. Конта сказать, что семейный союз исключает «вся­
кую мысль о прямой и непрерывной кооперации для
достижения какой-нибудь цели»7. Но юридическая ор­
ганизация семьи, о существенных чертах которой мы
вкратце напомнили, доказывает реальность этих функ­
циональных различий и их важное значение. История
семьи с самого начала — только непрерывный процесс
диссоциации, в ходе которого эти различные функции,
сперва нераздельные и смешанные между собой, малопомалу разделились, установились порознь, распреде­
лились между различными родственниками в соответ­
7 Соиге <3е рЫ1о5орЫе роян^е, IV, р. 419.


132

Книга I. Ф ункция разделения труда

ствии с их полом, возрастом, отношениями зависимо­
сти, так что каждый из них стал особым чиновником
семейного сообщества8. Это разделение семейного тру­
да — явление не только не побочное и второстепенное,
но, наоборот, господствующее во всем развитии семьи.
Связь между разделением труда и договорным пра­
вом не менее очевидна.
Действительно, договор есть по преимуществу юри­
дическое выражение кооперации. Есть, правда, так на­
зываемые договоры благотворительности, где связыва­
ется только одна из сторон. Если я даю другому какуюнибудь вещь без всяких условий, если я безвозмездно
беру на себя вексель или вклад, то из этого для меня
вытекают точные и определенные обстоятельства. Од­
нако тут нет собственно сотрудничества между догова­
ривающимися сторонами, так как обязанности возлага­
ются только на одну сторону. Но кооперация не отсут­
ствует и в этом явлении, только она носит доброволь­
ный и односторонний характер. Что такое, например,
дарение, как не обмен без взаимных обязательств? Зна­
чит, это виды договоров суть просто разновидности
настоящих кооперативных договоров.
Впрочем, они очень редки, ибо акты благотворитель­
ности только в исключительных случаях подвергаются
правовой регламентации. Что касается других догово­
ров, коих громадное большинство, то обстоятельства,
которые они порождают, соотносятся или со взаимны­
ми обязательствами, или с уже выполненными постав­
ками. Обязательство одной стороны возникает или из
обязательства другой, или из уже оказанной этой по­
следней услуги9. Но такая взаимность возможна только
там, где есть кооперация, а последняя, в свою очередь,
предполагает разделение труда. Кооперировать в дейст­
вительности — значит делить между собой общее заня­
тие. Если последнее разделено на занятия качественно
подобные, хотя необходимые друг для друга, то мы
имеем разделение труда первой степени, или простое.
Если они разной природы, то мы имеем сложное разде­
ление труда или собственно специализацию.
8 См. подробнее гл. VII наст. кн.
9 Например, в случае ссуды под проценты.


Солидарность, вы званная разделением труда...

133

Именно последнюю форму кооперации и выражает
чаще всего договор. Единственный контракт, имеющий
другое значение,— это договор товарищества и, может
быть, также брачный договор, поскольку он определяет
относительный вклад супругов в хозяйственные расхо­
ды. Кроме того, для этого надо еще, чтобы договор
товарищества поставил всех сотоварищей на одинако­
вый уровень, чтобы их капиталы были одинаковы,
чтобы функции их были те же, а именно такой случай
никогда не встречается в матримониальных отношени­
ях вследствие разделения супружеского труда. С этими
редкими видами следует сравнить множество догово­
ров, имеющих целью приспособить друг к другу специ­
альные и различные функции: договоры между покупа­
телем и продавцом, договоры обмена, договоры между
предпринимателями и рабочими, между нанимателем и
отдающим внаем, между ссужающими и занимающи­
ми, между хранителем и отдающим на хранение, между
хозяином гостиницы и путешественником, между дове­
рителем и поверенным, между кредитором и поручите­
лем должника и т. д. Вообще, договор — символ обме­
на; поэтому Спенсер мог не без основания квалифици­
ровать как физиологический договор обмен веществ,
постоянно происходящий между различными органами
живого тела10. Но очевидно, что обмен всегда предпола­
гает какое-нибудь более или менее развитое разделение
труда. Правда, приведенные нами договоры имеют еще
несколько общий характер. Но не следует забывать, что
право обнаруживает только общие контуры, крупные
черты социальных отношений, те именно, которые оди­
наково присутствуют в различных сферах коллектив­
ной жизни. Поэтому каждый из указанных типов дого­
вора предполагает множество других, более частных,
общей печатью которых он является и которые он
регламентирует разодо, но в которых отношения уста­
навливаются между более специальными функциями.
Итак, несмотря на относительную простоту, этой схемы
достаточно, чтобы продемонстрировать необычайную
сложность резюмируемых ею фактов.
Эта специализация функций еще яснее видна в Торго­
Вазе8 <1с 1а тога!е ¿усЛШюпг^ с, р. 124.


134

Книга I. Ф ункция разделения труда

вом кодексе, регламентирующем договоры, касающиеся
торговли: договоры между доверителем и комиссионе­
ром, между экспедитором и извозчиком, между предъ­
явителем векселя и векселедателем, между собственни­
ком корабля, капитаном и экипажем, между отдающим
внаем корабль и нанимающим его фрахтовщиком, меж­
ду страхователем и застрахованным. Но и здесь еще есть
большое расхождение между относительной общностью
юридических предписаний и разнообразием частных
функций, отношения которых они регулируют, как это
доказывает важное место, отводимое в торговом праве
обычаю.
Когда Торговый кодекс не регламентирует собственно
договоров, он определяет то, чем должны быть некото­
рые специальные функции (например, функции бирже­
вого или страхового маклера, капитана, судебного ис­
полнителя в случае банкротства), необходимые для обес­
печения солидарности всех частей торгового аппарата.
Процессуальное право — и уголовное, и гражданское,
и торговое — играет ту же роль в судебном аппарате.
Санкции различных юридических правил могут быть
применены только благодаря сотрудничеству некото­
рых функций: функций судей, защитников, стряпчих,
присяжных, истцов, ответчиков и т. д. Процессуальное
право устанавливает способы их деятельности и взаимо­
отношений. Оно говорит, чем они должны быть и какова
доля каждой в существовании органа в целом.
Нам кажется, что в обоснованной классификации
юридических правил процессуальное право должно рас­
сматриваться как разновидность административного:
непонятно, какое существенное различие отделяет ад­
министрацию правосудия от остальной администрации.
Во всяком случае, собственно административное право
регламентирует не выделенные четко функции, называ­
емые административными11, точно так же как процес­
суальное делает это для судебных функций. Оно опреде­
ляет их нормальный тип и их отношения как между
собой, так и с диффузными функциями общества. Надо1
11 Мы сохраняем общепринятое выражение, но оно нуждается в определе­
нии, а мы не в состоянии этого сделать. В общем нам представляется, что это
функции, находящиеся под непосредственным действием правительственных
центров. Но было бы необходимо указать много различий.


Солидарность, вы званная разделением труда...

135

было бы только вычесть из него некоторое число пра­
вил, обычно помещаемых под этой рубрикой, хотя и не
уголовного характера12. Наконец, конституционное пра­
во осуществляет то же самое в отношении правитель­
ственных функций.
Соединение в одном классе административно-поли­
тического права и того, что обыкновенно называют
частным правом, может вызвать удивление. Но прежде
всего это сближение обязательно, если брать за основа­
ние классификации природу санкций, и нам кажется,
что в научном отношении нельзя брать другого основа­
ния. Кроме того, для полного отделения этих двух
видов права надо еще предположить, что существует
какое-то настоящее частное право, а мы думаем, что
всякое право публично потому, что всякое право соци­
ально. Все функции общества являются социальными,
так же как все функции организма — органическими.
И экономические функции, подобно другим, имеют тот
же характер. Впрочем, даже среди самых диффузных
из них нет таких, которые бы более или менее не были
подчинены воздействию правительственного аппарата.
Итак, с этой точки зрения между ними существуют
различия только в степени.
Резюмируя, можно сказать, что отношения, регули­
руемые кооперативным правом с реститутивными санк­
циями, и солидарность, выражаемая ими, возникают из
разделения общественного труда. Можно, кроме того,
доказать, что вообще кооперативные отношения не до­
пускают других санкций. Действительно, специальные
задачи по самой своей природе ускользают от воздейст­
вия коллективного сознания. Ибо, для того чтобы явле­
ние было объектом общих чувств, оно прежде всего дол­
жно быть общим, т. е. присутствовать во всех сознани­
ях, так чтобы все могли его представить себе с одной и
той же точки зрения. Несомненно, пока функции имеют
некоторую общность, все могут связывать с ними какоенибудь чувство. Но чем больше они специализируются,
тем уже круг лиц, имеющих представление о каждой из
них, тем более, следовательно, выходят они за пределы
12 А также те, которые касаются вещных прав нравственных субъектов ад­
министративного порядка, ибо определяемые ими отношения отрицательны.


136

Книга I. Ф ункция разделения труда

общего сознания. Определяющие их правила не могут,
стало быть, иметь той высшей силы, того трансцендент­
ного авторитета, который, когда он оскорблен, требует
искупления. Конечно, их авторитет, как и авторитет
уголовных правил, исходит также от мнения, но от мне­
ния локализованного в ограниченных сферах общества.
Это не все: даже в специальных кругах, в которых
они применяются и где, следовательно, они присутству­
ют в сознаниях, они не соответствуют особенно энер­
гичным чувствам и чаще всего даже никакому виду
эмоционального состояния. Поскольку они определяют
способ сотрудничества разных функций в различных
комбинациях обстоятельств, то объекты, к которым
они относятся, не всегда присутствуют в сознаниях. Не
всегда приходится быть опекуном, попечителем13 или
пользоваться правами кредитора, покупателя и т. д .,—
или — особенно — пользоваться ими при таких-то и
таких-то условиях. Но состояния сознания сильны толь­
ко в той мере, в какой они постоянны. Нарушение этих
прав не задевает за живое ни души всего общества, ни
даже — по крайней мере в целом — души этих специ­
альных групп, а следовательно, оно может вызватт
только весьма умеренную реакцию. Требуется только,
чтобы функции сотрудничали регулярно; если же эта
регулярность нарушена, достаточно ее восстановить.
Это не значит, конечно, что развитие разделения труда
не может отозваться на уголовном праве. Существуют,
как мы уже знаем, административные и правительст­
венные функции, некоторые отношения которых регу­
лируются репрессивным правом по причине особого
характера, которым отмечены орган коллективного со­
знания и все, что к нему относится. В других случаях
узы солидарности, связывающие определенные специ­
альные функции, могут быть такими, что их наруше­
ние вызывает достаточно общие следствия, чтобы вы­
звать уголовное воздействие. Но по выясненной нами
причине эти следствия исключительны.
В конечном счете это право играет в обществе роль,
аналогичную роли нервной системы в организме. Дей­
Вот почему право, регулирующее отношения семейных функций,
уголовное, хотя эти функции достаточно общие.


Солидарность, вызванная разделением труда...

137

ствительно, последняя имеет задачей регулировать раз­
личные функции тела таким образом, чтобы они гармо­
нично сотрудничали; она выражает состояние концен­
трации, до которого дошел организм вследствие разде­
ления физиологического труда. Поэтому на различных
ступенях животной лестницы можно измерять степень
этой концентрации по развитию нервной системы. Стало
быть, можно таким же образом измерять степень кон­
центрации, до которой дошло общество вследствие раз­
деления общественного труда, по развитию кооператив­
ного права с реститутивными санкциями. Можно зара­
нее видеть, какую помощь окажет нам этот критерий.
IV
Поскольку отрицательная солидарность не производит
сама по себе никакой интеграции и, кроме того, в ней
нет ничего специфического, то мы рассмотрим только
два вида положительной солидарности, различающиеся
следующими признаками.
1) Первая связывает индивида с обществом прямо,
без всякого посредника. Во второй он зависит от обще­
ства потому, что зависит от составляющих его частей.
2) Общество в обоих случаях не рассматривается с
одной и той же точки зрения. В первом то, что называют
обществом, есть более или менее организованная сово­
купность верований и чувств, общих для всех членов
группы: это коллективный тип. Наоборот, общество, с
которым мы солидарны во втором случае, есть система
различных социальных функций, соединенных опреде­
ленными отношениями. Эти два общества, впрочем, со­
ставляют одно. Это две стороны одной и той же реаль­
ности, которые тем не менее необходимо различать.
3) Из этого второго различия вытекает еще одно,
которое послужит нам для характеристики и обозначе­
ния двух других видов солидарности.
Первая может быть сильна только в той мере, в какой
идеи и стремления, общие для всех членов группы, пре­
восходят в числе и интенсивности те, которые принад­
лежат лично каждому из них. Она тем энергичнее, чем
значительнее этот избыток. Но нашу личность составля­
ет то, что в нас есть собственного и характерного, что


138

Книга I. Ф ункция разделения труда

отличает нас от других. Значит, эта солидарность воз­
растает в обратном отношении к индивидуальности. В
каждом из нас, сказали мы, есть два сознания: одно,
общее нам со всей нашей группой, которое, следователь­
но, представляет собой не нас самих, а общество, живу­
щее и действующее в нас; другое, наоборот, представля­
ет собой то, что в нас есть личного и отличного, что
делает из нас индивида14. Солидарность, вытекающая из
сходств, достигает своего максимума тогда, когда кол­
лективное сознание точно покрывает все наше сознание
и совпадает с ним во всех точках; но в этот момент наша
индивидуальность равна нулю. Она может возникнуть
только тогда, когда группа занимает в нас меньше мес­
та. Здесь имеются две противоположные силы, центро­
стремительная и центробежная, которые не могут воз­
растать в одно и то же время. Мы не можем развиваться
одновременно в двух столь противоположных направле­
ниях. Если мы имеем сильную склонность поступать и
мыслить самостоятельно, то мы не можем быть особенно
склонны к тому, чтобы поступать и мыслить как дру­
гие. Если идеал состоит в том, чтобы создать себе соб­
ственную, индивидуальную физиономию, то он не мо­
жет состоять в том, чтобы походить на всякого. Кроме
того, в момент, когда эта солидарность оказывает свое
действие, наша личность, можно сказать, исчезает, ибо
мы более не мы, но коллективное существо.
Социальные молекулы, которые были бы связаны
только таким образом, могли бы, стало быть, двигаться
согласованно только в той мере, в какой они не имели
бы собственных движений, как это происходит с моле­
кулами неорганических тел. Вот почему мы предлагаем
назвать этот вид солидарности механическим. Слово
это не означает, что она производится искусственно и
какими-то механическими средствами. Мы называем ее
так только по аналогии со сцеплением, соединяющим
между собой частицы мертвых тел, в противополож­
ность тому, которое дает единство живым телам. Окон­
чательно оправдывает это название то, что связь, соеди­
няющая таким образом индивида с обществом, вполне
14 Тем не менее эти два сознания не представляют собой совершенно
особые зоны, но всесторонне проникают друг в друга.


Солидарность, вы званная разделением труда...

.139

аналогична той, которая связывает вещь с личностью.
Индивидуальное сознание, рассматриваемое с этой точ­
ки зрения, полностью подчинено коллективному типу и
следует всем его движениям, так же как предмету
обладания передаются .все навязываемые ему движения
собственника. В обществе, где эта солидарность очень
развита, индивид, как мы это увидим дальше, не при­
надлежит себе; это буквально вещь, которою распоря­
жается общество. Поэтому в таких социальных типах
личные права еще неотличимы от вещных.
Совсем иначе обстоит дело с солидарностью, произво­
димой разделением труда. В то время как первая требу­
ет, чтобы индивиды походили друг на друга, последняя
предполагает, что они друг от друга отличаются. Первая
возможна лишь постольку, поскольку индивидуальная
личность поглощена коллективной; вторая возможна
только при условии, если всякий имеет свою собствен­
ную сферу действия, а следовательно, и личность. Итак,
нужно, чтобы коллективное сознание оставило откры­
той часть индивидуального сознания, для того чтобы в
ней установились те специальные функции, которые оно
не может регламентировать. И чем обширнее эта об­
ласть, тем сильнее связь, вытекающая из этой солидар­
ности. Действительно, с одной стороны, каждый тем
теснее зависит от общества, чем более разделен труд, а
с другой — деятельность каждого тем личностнее, чем
она более специализирована. Несомненно, как бы огра­
ниченна она ни была, она никогда не бывает совершенно
оригинальной. Даже в своих профессиональных заняти­
ях мы сообразуемся с обычаями, навыками, которые у
нас общие со всей нашей корпорацией. Но в этом случае
испытываемый нами гнет менее тяжек, чем когда все
общество давит на нас; он оставляет гораздо больше
места свободному проявлению нашей инициативы.
Здесь, стало быть, индивидуальность целого возрастает
вместе с индивидуальностью частей; общество становит­
ся способнее двигаться согласованно, в то время как
каждый из его элементов производит больше собствен­
ных движений. Эта солидарность походит на ту, кото­
рая наблюдается у высших животных. Каждый орган в
самом деле обладает тут автономией, своей особой фи­
зиономией, и, однако, единство организма тем больше,


140

Книга I. Ф ункция разделения труда

чем отчетливее эта индивидуализация частей. На осно
вании этой аналогии мы предлагаем назвать органиче
ской солидарность, вызываемую разделением труда.
Эта и предыдущая главы дают нам одновременнс
средство вычислить долю, выпадающую каждой из эти>
социальных связей в общем результате, производимом
ими в сотрудничестве, хотя и разными путями. Мь;
знаем в самом деле, в каких внешних формах символи­
зируются оба эти вида солидарности, т. е. каков свод]
юридических правил, соответствующий каждой из них.
Следовательно, чтобы узнать их относительное значе­
ние в данном социальном типе, достаточно сравнить
относительный объем выражающих их двух видов пра­
ва, поскольку право всегда изменяется так же, как и
регулируемые им социальные отношения15.*I.
15 Для точности мы даем в нижеследующей таблице классификацию юри­
дических правил, в неявном виде содержащуюся в этой и предыдущих главах.
I. Правила с репрессивной организованной санкцией (их классифика­
цию можно найти в следующей главе).
II. Правила с реститугивными санкциями, определяющие
Право собственности в его разных
формах (движимое, недвижимое и
т. д.)
Различные разновидности права
собственности (сервитуты, пользо­
вание и т. д.)

Личностей между собой

Между семейными функциями
Между экономическими
диффузными функциями
Административных
функций

Правительственных
функций

Договорные отношения вообще
Специальные договоры
Между собой
С правительственными функциями
С диффузными функциями обще­
ства
Между собой
С административными функциями
С политическими диффузными
функциями


Другое доказательство предыдущего

141

Глава IV
ДРУГОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ПРЕДЫДУЩЕГО
Вследствие важности предыдущих результатов надле­
жит подтвердить их еще раз, прежде чем двигаться
далее. Эта новая проверка тем более полезна, что она
предоставит нам случай установить закон, который по­
служит не только их обоснованию, но и освещению
дальнейшего.
Если два выделенных нами вида солидарности дей­
ствительно имеют отмеченное юридическое выражение,
то преобладание репрессивного права над кооператив­
ным должно быть тем значительнее, чем более выражен
коллективный тип и чем рудиментарнее разделение
труда. Наоборот, по мере того как развиваются индиви­
дуальные типы и специализируются занятия, пропор­
ция между объемами этих двух видов права должна
изменяться в обратную сторону. Реальность же этого
отношения может быть доказана экспериментально.
I
Чем примитивнее общества, тем более сходства между
составляющими их индивидами. Уже Гиппократ в сво­
ем сочинении *De aere et loéis» сказал, что скифы
имеют этнический тип и вовсе не имеют личных. Гум­
больдт замечает в своей tNeuspanien*1, что у варвар­
ских народов можно скорее найти черты, свойственные
орде, чем индивидуальной физиономии, и факт этот
был подтвержден множеством наблюдателей: «Римляне
находили между древними германцами очень большое
сходство; подобно этому и так называемые дикари про­
изводят то же впечатление на цивилизованного евро­
пейца. По правде сказать, недостаток упражнения мо­
жет часто быть главной причиной, вызывающей у путе­
шественника такое суждение». Однако эта неопытность
вряд ли имела бы это следствие, если бы различия, к
которым цивилизованный человек привык в своей род­
ной среде, действительно не были важнее тех, которые1
1 I, S. 116.


142

Книга I. Ф ункция разделения труда

он встречает у более первобытных народов. Хорошо
известно часто цитируемое замечание Уллоа: «Кто ви­
дел одного туземца Америки, видел их всех»2. Наобо­
рот, у цивилизованных народов два индивида различа­
ются один от другого с первого взгляда и без всякого
предварительного ознакомления.
Д-ру Лебону удалось установить объективным обра­
зом эту возрастающую по мере приближения к перво­
бытному состоянию однородность. Он сравнил черепа,
принадлежащие различным расам и обществам, и на­
шел, что «различия в объеме черепа, существующие
между индивидами одной и той же расы... тем больше,
чем высшее место занимает раса на лестнице цивилиза­
ции. После того как я сгруппировал объемы черепов
каждой расы в последовательные ряды, имея в виду
установить сравнения только среди достаточно много­
численных рядов так, чтобы их границы были связаны
постепенным образом, я увидел,— говорит он,— что
различие объема между самыми большими взрослыми
мужскими черепами и самыми малыми равно в круг­
лых цифрах 200 см3 у гориллы, 280 у париев Индии,
310 у австралийцев, 350 у древних египтян, 470 у
парижан XII в., 600 у современных парижан, 700 у
немцев»3. Есть даже народы, где это различие равно
нулю. «Андаманцы и тода все похожи. Почти то же
можно сказать о гренландцах. Пять патагонских чере­
пов, которые находятся в лаборатории Брока, почти
тождественны»4.
Не вызывает сомнений, что эти органические сход­
ства соответствуют психическим. «Можно быть уверен­
ным,— говорит Вайц,— что сильное физическое сходст­
во дикарей происходит главным образом от отсутствия
какой-либо значительной психической индивидуально­
сти, от низкого состояния интеллектуальной культуры
вообще... Однородность характеров (Gemйthseigenschaften) внутри какого-нибудь негрского племени бесспор­
на. В верхнем Египте торговцы рабами осведомляются с
точностью о месте происхождения раба, а не о его
2 Waitz. Anthropologie der Naturvölker, I, S. 75—76
L’Homme et les sociétés, II, p. 193
Topinard. Anthropologie, p. 393.


Другое доказательство предыдущего

143

индивидуальном характере, ибо долгий опыт научил
их, что различия между индивидами одного и того же
племени незначительны в сравнении с родовыми. Так,
нубийцы и племя галла считаются очень верными,
северные абиссинцы — вероломными и изменниками,
большинство других — хорошими домашними рабами,
но некоторые мало пригодны для физического труда;
абиссинцы из Фертита — необщительными и мститель­
ными»5. Поэтому оригинальность там не только мала,
она вообще не имеет места. Все признают и исповедуют,
не рассуждая, одну и ту же религию; секты и расколы
там неизвестны: они не были бы терпимы. А на этой
ступени религия обнимает все, простирается на все.
Она охватывает в состоянии расплывчатой смеси поми­
мо собственно религиозных верований нравственность,
право, принципы политической организации и даже
науку или по крайней мере то, что заменяет ее. Она
регламентирует даже детали частной жизни. Следова­
тельно, сказать, что религиозные сознания тогда тож­
дественны — а тождество это абсолютно — значит
сказать вместе с тем, что кроме ощущений, относящих­
ся к организму и его состояниям, все индивидуальные
сознания состоят почти из одних и тех же элементов. К
тому же сами чувственные впечатления не должны
составлять большого разнообразия по причине физиче­
ских сходств, представляемых индивидами.
Однако еще довольно распространено мнение, что
цивилизация, наоборот, имеет следствием увеличение
социальных сходств. «По мере того как расширяются
человеческие агломерации,— говорит Тард,— отчетли­
вее становится распространение идей в правильной гео­
метрической прогрессии»6. По Хэйлу (Hale)7, ошибочно
приписывать первобытным народам однообразие харак­
тера, и в доказательство этого он указывает тот факт,
что желтая и черная расы Тихого океана, живущие бок
о бок, отличаются одна от другой сильнее, чем два
каких-нибудь европейских народа. Кроме того, разве
отличия, отделяющие француза от англичанина или
5 Op. cit. I, S. 77 - Cp.: Ibid., p. 446.
6 Lois de Limitation, p. 19.
7 Ethnography and philology of the Unit. States. Philadelphia, 1846, p. 13.


144

Книга I. Ф ункция разделения труда

немца, не меньше теперь, чем прежде? Почти во всех
европейских обществах право, мораль, нравы, даже
основные политические институты примерно одинако­
вы. Точно так же указывают, что внутри одной и той
же страны теперь уже не находят таких контрастов,
как некогда. Социальная жизнь не меняется совсем или
же меняется совсем слабо от провинции к провинции; в
единых странах, таких, как Франция, она почти одна и
та же во всех областях, и это нивелирование достигает
своего максимума в культурных классах8.
Но эти факты никак не опровергают нашего утверж­
дения. Бесспорно, что различные общества стремятся
все к большему сходству, но не так обстоит дело с
составляющими каждое из них индивидами. Между
французом и англичанином вообще теперь расстояние
меньше, чем некогда, но это не мешает теперешним
французам различаться между собой больше, чем преж­
ним. Верно и то, что каждая провинция теряет свою
отличительную физиономию; но это не мешает каждо­
му индивиду все более и более принимать такую, кото­
рая принадлежит лично ему. Нормандец менее отлича­
ется от гасконца, этот последний от лотарингца или
провансальца: и те и другие имеют черты, общие всем
французам. Но разнообразие, представляемое послед­
ними, вместе взятыми, тем не менее увеличилось. Если
несколько существовавших прежде провинциальных
типов смешиваются между собой и исчезают, то вместо
этого появляется огромное разнообразие индивидуаль­
ных типов. Нет более стольких различий, сколько есть
крупных областей; но есть зато почти столько, сколько
есть индивидов. Наоборот, там, где каждая провинция
имеет свое особое лицо, того же нельзя сказать об
отдельных индивидах. Провинции могут быть весьма
разнородными по отношению друг к другу и в то же
время состоять только из сходных элементов. Так же
происходит и в политических обществах. Таким же
образом простейшие животные так различаются друг
от друга, что их невозможно классифицировать по ви­
8
Это заставило Тарда сказать: «Путешественник, проезжающий несколь­
ко европейских стран, наблюдает более несходств между людьми из народа,
оставшимися верными своим древним обычаям, чем между лицами высших
классов» (Criminalité comparée, р. 59).


Другое доказательство предыдущего

145

дам9; но каждое из них состоит из вполне однородной
материи.
Это мнение основывается, стало быть; на смешении
индивидуальных типов с коллективными, как провин­
циальными, так и национальными. Бесспорно, цивили­
зация склонна нивелировать последние; но из этого
ошибочно заключили, что она оказывает то же воздей­
ствие на первые и что однообразие становится всеоб­
щим. Оба эти вида типов не только не изменяются в
прямом отношении, но, как мы увидим, исчезновение
одного вида есть необходимое условие появления друго­
го10. Но внутри одного и того же общества существует
только незначительное число коллективных типов, ибо
оно может включать в себя только ограниченное число
рас и областей, достаточно различных, чтобы произво­
дить такие несходства. Индивиды же, напротив, спо­
собны разнообразиться до бесконечности. Разнообра­
зие, стало быть, тем значительнее, чем более развиты
индивидуальные типы.
Предыдущее полностью применимо и к профессио­
нальным типам. Есть основание полагать, что они теря­
ют свою прежнюю четкость, что пропасть, отделявшая
когда-то профессии, и особенно некоторые из них, на­
ходится на пути к исчезновению. Но верно и то, что
внутри каждой из них различия увеличились. У каждо­
го все более вырабатывается свой способ мышления и
деятельности, каждый меньше подвергается воздейст­
вию общественного мнения корпорации. Кроме того,
если от профессии к профессии различия менее резки,
то они, во всяком случае, многочисленнее, ибо профес­
сиональные типы сами по себе увеличились по мере
усиления разделения труда. Если они различаются друг
от друга только простыми оттенками, то, во всяком
случае, эти оттенки более разнообразны. Разнообразие,
стало быть, не уменьшилось даже с этой точки зрения,
хотя оно не проявляется более в виде резких и «сильных
контрастов.
Значит, мы можем быть уверенными, что чем далее
9 См.: Perrier. Transformisme, р. 235.
10 См. ниже кн. II, гл. II, III. То, что там говорится, может служить
одновременно объяснением и подтверждением устанавливаемых здесь фак­
тов.


146

Книга I. Ф ункция разделения труда

углубляться в историю, тем однородность становится
больше; с другой стороны, чем ближе к наивысшим
социальным типам, тем более развито разделение тру­
да. Рассмотрим теперь, как меняются на разных ступе­
нях социальной лестницы обе выделенные нами формы
права.
II
Насколько можно судить о состоянии права в самых
низких обществах, оно, по-видимому, целиком репрес­
сивно. «Дикарь,— говорит Леббок,— нигде не свобо­
ден. Во всем мире повседневная жизнь дикаря регули­
руется массой сложных и часто очень неудобных обыча­
ев (столь же повелительных, как и законы), нелепых
запретов и привилегий. Многочисленные весьма суро­
вые правила (хотя они и не писаны) регулируют все
поступки их жизни»11. Известно действительно, с ка­
кой легкостью у первобытных народов некоторые фор­
мы поведения превращаются в традиционные обычаи, а
с другой стороны, как велика у них сила традиции.
Нравы предков окружены там таким уважением, что
отступать от них нельзя под страхом наказания.
Но такие наблюдения неизбежно лишены строгости,
так как крайне трудно выявить столь неуловимые обы­
чаи. Для того чтобы выполнить наш опыт методически
обоснованно, надо воспользоваться, насколько возмож­
но, писаными правилами.
Четыре последние книги Пятикнижия — Исход, Ле­
вит, Числа, Второзаконие — представляют собой наибо­
лее древний памятник этого рода, которым мы распола­
гаем*12. Среди этих 4 или 5 тысяч стихов лишь в сравни­
тельно незначительном числе выражаются правила,
которые, строго говоря, могут считаться нерепрессив­
ными. Они относятся к следующим объектам.
Lubbock. Les origines de la civilisation. P F Alcan, p. 440; Spencer
Sociologie. P F Alcan, p. 435.
12 Нам незачем высказываться насчет действительной древности этого
творения. Д ля нас достаточно, что оно относится к обществу весьма невысо­
кого типа. То же самое и с относительной древностью составляющих его
частей, так как с интересующей нас точки зрения все они содержат одну и ту
же особенность. Поэтому мы рассматриваем их целиком.


Другое доказательство предыдущего

147

Право собственности: Право выкупа.— Юбилеи.—
Собственность Левитов (Левит, XXV, 14-25, 2 9-34 и
XXVII, 1-34).
Семейное право: Брак (Второзак., XXI, 11-14; XXIII, 5;
XXV, 5-10; Левит, XXI, 7, 13, 14); Наследственное
право (Числа, XXVII, 8-11 и XXVI, 8; Второзак.,
XXI, 15-17); Рабство туземцев и чужестранцев (Вто­
розак., XV, 12-17; Исход, XXI, 2-11; Левит, XIX,
20; XXV, 39-44; XXXVI, 44-54).
Ссуды и платежи: (Второзак., XV, 7-9; XXIII, 19-20;
XXIV, 6 и 10-13; XXV, 15).
Неумышленные преступления: (Исход, XXI, 18-33 и
33-35; XXII, 6 и 10—17)13.
Организация общественных функций: Функции свя­
щенников (Числа, X), левитов (Числа, III и IV);
старейшин (Второзак., XXI, 19; XXII, 15; XXV, 7;
XXI, 1; Левит, IV, 15); судей (Исход, ЖУШ, 25;
Второзак., I, 15-17).
Значит, реститутивное право и особенно кооператив­
ное сводятся к весьма немногому. Это не все. Среди
приведенных правил многие не так далеки от уголовно­
го права, как могло бы показаться на первый взгляд,
ибо все они отмечены религиозным характером. Все
они одинаково исходят от общества; нарушить их —
значит оскорбить его, а такие оскорбления — это грех,
который должен быть искуплен. Книга не устанавлива­
ет никаких различий между повелениями; все они —
божественные слова, которым невозможно безнаказан­
но не повиноваться. «Если ты не постараешься испол­
нить всех слов, которые написаны в этой книге, стра­
шась этого славного и грозного имени Вечного твоего
Бога, Предвечный поразит тебя и твое потомство»14.
Неисполнение — даже по ошибке — какого-нибудь
предписания составляет грех и требует искупления15.
Угрозы подобного рода, уголовно-правовой характер
которых не вызывает сомнений, даже прямо санкцио­
нируют некоторые из тех норм, которые мы приписали
реститутивному праву. После того как текст определил,
13 Все эти стихи вместе (без тех, которые касаются общественных функ­
ций) насчитывают 135 стихов.
и Второзак. XXVIII, 58-59; ср. Числа, XV, 30-31.
15 Левит. IV


148

Книга I. Ф ункция разделения труда

что разведенная женщина не может быть вторично
взята в жены ее мужем, если она разведется после
второго брака, он прибавляет: «Это есть мерзость перед
Господом, и не порочь земли, которую Господь, Бог
твой, дает тебе в удел»1617. А вот стих, где устанавливает­
ся способ, каким должна быть выплачена заработная
плата: «В тот же день, когда он работал, отдай плату
его, чтоб он не возопил на тебя ко Господу и не было
на тебе греха*11. Компенсации за неумышленные пре­
ступления, по-видимому, также представлялись как
настоящие искупления. В Левите мы читаем: «Кто
убьет какого-нибудь человека, тот предан будет смерти.
Кто убьет скотину, тот должен заплатить за нее, живот­
ное за животное... перелом за перелом, око за око, зуб
за зуб»18. Возмещение причиненного убытка полностью
уподобляется наказанию за убийство и рассматривается
как применение закона возмездия.
Правда, есть некоторое число предписаний, санкция
которых не указана специально; но мы уже знаем, что
она, конечно, носит карательный характер. Особенно­
сти используемых выражений достаточно убедительно
это доказывают. Кроме того, из традиции нам известно,
что всякий нарушивший отрицательное предписание
подвергался телесному наказанию, когда закон не про­
возглашал кары19. Резюмируем: все европейское право,
насколько оно известно нам из Пятикнижия, в разной
степени проникнуто преимущественно репрессивным
характером. Он более заметен в одних местах, скрытнее
в других, но чувствуется повсюду. Поскольку все содер­
жащиеся в этом праве предписания суть заповеди
Божьи, помещенные, так сказать, под непосредствен­
ное поручительство Бога, то все они обязаны этому
происхождению особым престижем, делающим их свя­
щенными и святыми. Поэтому, когда они нарушены,
общественное сознание не довольствуется простым воз­
мещением, но требует искупления, которое мстит за
16 Второзак. XXIV, 4.
17 Второзак. XXV, 5.
18 Второзак. XXIV, 17, 18, 20.
19 См.: Munck. Palestine, р. 216. Зельден (см.: Selden. De Synedriis, р. 889—
903) перечисляет, по Маймониду, все предписания, входящие в эту катего­
рию.


Другое доказательство предыдущего

149

него. Поскольку собственную природу уголовного права
образует необычайный авторитет санкционируемых им
правил и люди никогда не знали и не придумали авто­
ритета более высокого, чем тот, который верующий
приписывает своему Богу, то право, считающееся сло­
вом самого Бога, не может не быть в сущности своей
репрессивным. Мы могли даже сказать, что всякое
уголовное право более или менее религиозно, ибо душу
его составляет чувство уважения к силе, высшей, чем
отдельный человек, к силе, в некотором роде трансцен­
дентной, в каком бы символическом обличье она не
ощущалась сознаниями. А это ощущение лежит в осно­
ве всякой религиозности. Вот почему вообще репрессия
господствует над всем правом в низших обществах:
религия там пронизывает всю правовую жизнь, так же,
впрочем, как и всю социальную.
Поэтому религиозный характер права также очень
явственно проступает в законах Ману. Достаточно толь­
ко обратить внимание на важное место, которое они
уделяют уголовному правосудию в совокупности нацио­
нальных институтов. «Чтобы помогать королю в вы­
полнении его обязанностей,— говорит Ману,— Господь
с самого начала произвел гения наказания, защитника
всех существ, исполнителя справедливости, собствен­
ного своего сына, природа которого вполне божествен­
на. Именно боязнь наказания позволяет всем движу­
щимся и недвижущимся созданиям наслаждаться тем,
что им принадлежит, и она не мешает им уйти от своих
обязанностей. Наказание управляет человеческим ро­
дом, наказание его охраняет; наказание бодрствует,
когда все спит; наказание есть справедливость, говорят
мудрецы. Все классы развратились бы, все преграды
были бы опрокинуты, мир представлял бы хаос, если
бы наказание не исполняло своей обязанности»20.
Законы XII таблиц принадлежат обществу уже более
развитому21 и более близкому к нам, чем еврейский
20 Законы Ману, VII, стихи 14-24.
21 Говоря, что один социальный тип развитее другого, мы нс хотим ска­
зать, что различные социальные типы надстраиваются один над другим в
виде восходящего ряда, более или менее высоко в зависимости от историче­
ского момента. Наоборот, если бы можно было составить полную генеалоги­
ческую таблицу социальных типов, то она имела бы скорее форму ветвистого


150

Книга I. Ф ункция разделения труда

народ. Доказательством служит то, что римское обще­
ство достигло типа города, только пережив и преодолев
тот тип, на котором остановилось еврейское общество;
доказательство этому будет приведено далее22. Да и
другие факты доказывают меньшее удаление от нас
римского общества. Во-первых, в законах XII таблиц
мы находим все главные зародыши нашего теперешнего
права, в то время как между нашим и еврейским пра­
вом нет ничего общего23. Далее, законы XII таблиц
носят абсолютно светский характер. Если в древней­
шем Риме законодатели, вроде Нумы, считались вдох­
новляемыми божеством и если, следовательно, право и
религия были тогда полностью смешаны между собой,
то в эпоху составления XII таблиц эта связь, несомнен­
но, прекратилась; этот.юридический памятник с самого
начала был представлен как дело рук человеческих,
обращенное только к человеческим отношениям. В них
мы находим только несколько правил, касающихся
религиозных церемоний, да и они, по-видимому, были
туда допущены в качестве законов против роскоши. А
более или менее полное расхождение юридического и
религиозного элементов — один из лучших признаков,
по которому можно узнать, развито ли одно общество
более или менее другого24.
Поэтому уголовное право не занимает уже всего мес­
та. Правила, санкционируемые наказаниями, и прави­
ла, имеющие только реститутивные санкции, на этот
раз основательно отделены друг от друга. Реститутивное право выделилось из репрессивного, поглощавшего
его первоначально; оно обладает теперь своими соб­
ственными чертами, своим собственным устройством,
своей индивидуальностью. Оно существует как отдель­
ный юридический вид, снабженный специальными ор­
дерева, с единственным, правда, стволом, но с расходящимися ветвями. Но,
несмотря на такое расположение, расстояние между двумя типами измеримо;
они более или менее высоки. Мы вправе сказать о типе, что он выше другого,
особенно тогда, когда он начал с формы последнего и превзошел ее. Это
значит, что он и принадлежит к более высокой ветви.
22 См. гл. VI, § II.
Договорное и завещательное право, опека, усыновление и т. д. Пяти­
книжию неведомы.
24 Ср.: Walter. Histoire de la procédure civile et du droit criminel chez les
Romains. § 1 , 2 ; Voigt. Die XII Tafeln, I, S. 43.


Другое доказат ельст во предыдущего

151

ганами, специальной процедурой. Тут появляется и
само кооперативное право; в XII таблицах мы находим
семейное и договорное право.
Тем не менее, если уголовное право и потеряло свое
первоначальное преобладание, доля его остается значи­
тельной. Из 115 фрагментов этих законов, которые
удалось восстановить Фойгту, только 66 могут быть
отнесены к реститутивному праву; 49 имеют резко вы­
раженный карательный характер25. Следовательно, уго­
ловное право представлено почти в половине этого ко­
декса в том виде, как он дошел до нас. И однако, то, что
осталось от него, может дать нам лишь весьма неполное
представление о значении репрессивного права в эпоху
его создания. Именно части, посвященные этому праву,
должны были скорее всего погибнуть. Сохранившими­
ся фрагментами мы обязаны почти исключительно
юристам классической эпохи. Но они гораздо более
интересовались вопросами гражданского права, чем уго­
ловного. Последнее мало пригодно для красивых спо­
ров, всегда бывших страстью юристов. Это общее равно­
душие, объектом которого было древнее уголовное пра­
во Рима, должно было иметь следствием забвение зна­
чительной доли его. Кроме того, даже подлинный
полный текст законов XII таблиц не содержал его цели­
ком. Он не говорил ни о религиозных, ни о семейных
преступлениях, которые судились особыми учреждени­
ями, ни о преступлениях против нравов. Надо также
учитывать инертность, с которой кодифицируется уго­
ловное право. Поскольку оно запечатлено во всех созна­
ниях, то нет необходимости писать его, чтобы сделать
его известным. По всем этим причинам мы вправе
предположить, что даже в Риме IV в. уголовное право
представляло все еще большую часть юридических пра­
вил.
Это преобладание еще достовернее и резче, если его
сравнить не со всем реститутивным правом, а только с
той его частью, которая соответствует органической
солидарности. Действительно, в этот момент уже доста­
точно развилась только организация семейного права;
25 В десяти (законы против роскоши) санкция не указана явно, но кара­
тельный характер их не подлежит сомнению.


152

Книга I. Ф ункция разделения труда

процедура и неразнообразна, и несложна, чтобы быть
стеснительной; договорное право только зарождается.
«Незначительное число договоров, признаваемых древ­
ним правом,— говорит Фойгт,— представляет порази­
тельнейший контраст со множеством обязанностей, про­
исходящих от преступлений»2б. Что касается публично­
го права, то оно еще довольно просто; помимо того, оно
в большей своей части носит карательный характер,
так как сохранило признаки религиозности.
Начиная с этой эпохи репрессивное право постоянно
теряло свое относительное значение. Если и допустить,
что оно не регрессировало во многих случаях, если и
предположить, что множество поступков, вначале счи­
тавшихся уголовными, не перестали с течением вре­
мени караться (а обратное этому мы видим в религиоз­
ных преступлениях), то во всяком случае оно не воз­
росло заметным образом; мы знаем, что начиная с
эпохи XII таблиц главные криминологические типы
римского права установились. Наоборот, договорное
процессуальное, публичное право получали все боль­
шее распространение. По мере продвижения вперед мы
видим, как редкие и тощие формулы, касавшиеся этих
вопросов в законах XII таблиц, развиваются и увеличи­
ваются до тех пор, пока не становятся объемистыми
системами классической эпохи. Семейное право тоже
усложняется и дифференцируется по мере того, как к
первоначальному гражданскому праву присоединяется
преторское право.
История христианских обществ представляет нам
другой пример того же явления. Уже Самнер Мэн вы­
сказал догадку, что, сравнивая между собой различные
варварские законы, можно обнаружить, что объем уго­
ловного права тем больше, чем они древнее27. Факты
подтверждают эту догадку.
Салический закон принадлежит обществу менее раз­
витому, чем Рим IV в. Если оно, подобно последнему, и
прошло социальный тип, на котором остановился ев­
рейский народ, то все же не в такой мере от него
освободилось. Следы его видны значительно явствен­
26 XII Tafeln, II, S. 448.
Ancien droit, р. 347


Другое доказательство предыдущего

153

нее; мы это ниже докажем. Поэтому уголовное право
имело тут гораздо большее значение. Из 293 парагра­
фов, которые составляют текст салического закона, как
он издан Вайцем28, только 25 (примерно 9%) не имеют
репрессивного характера; это те, которые касаются
устройства французской семьи29. Договор еще не осво­
бодился от уголовного права, ибо отказ исполнить в
назначенный день заключенное обязательство влечет за
собою штраф. Но салический закон содержит только
часть уголовного права франков, так как он касается
только преступлений и проступков, относительно кото­
рых дозволена мировая сделка. Но были, несомненно, и
такие, которые не могли быть выкуплены. Достаточно
вспомнить, что в этом законе нет ни слова ни о преступ­
лениях против государства, ни о военных преступлени­
ях, ни о преступлениях против религии,— и преоблада­
ние репрессивного права предстанет еще более значи­
тельным30.
Оно уже меньше в более позднем законе бургундов.
Из 311 параграфов мы насчитали 98, т. е. почти треть,
не содержащих никаких карательных черт. Но это
увеличение касается только семейного права, услож­
нившегося как в отношении вещного права, так и права
личностей. Договорное право ненамного более развито,
чем в салическом законе.
Наконец, закон визиготов, который еще ближе к
нам по времени и относится к народу, еще более куль­
турному, свидетельствует о новом прогрессе в том же
направлении. Хотя в нем еще преобладает уголовное
право, реститутивное имеет почти равное значение.
Действительно, там обнаруживается целый процессу­
альный кодекс (кн. I и И), брачное и семейное право,
уже весьма развитые (книга III, тит. I и VI; кн. IV).
Наконец, впервые целая книга, пятая, посвящена ми­
ровым сделкам.
Отсутствие кодификации не позволяет нам просле­
дить с той же точностью это двоякое движение на всем
протяжении нашей истории; но бесспорно, что оно про­
28 Das alte Recht der salischen Franken. Kiel, 1846.
29 Титул, XLIV, XLV, XLVI, LIX, LX, LXII.
30 Cp.. Thonissen. Procedure de la loi saliquc, p. 244.


154

Книга I. Ф ункция разделения труда

должалось в том же направлении. Начиная с этой эпохи
в самом деле юридический каталог преступлений и
проступков уже очень полон. Наоборот, семейное пра­
во, договорное, процессуальное, публичное право раз­
вивались непрерывно, и, таким образом, в конце кон­
цов мы обнаруживаем, что отношение между двумя
сравниваемыми нами частями права стало обратным.
Итак, репрессивное и кооперативное право изменя­
ются точно таким образом, как это предсказывала
наша теория. Она, значит, подтверждается. Правда,
это преобладание уголовного права в низших общест­
вах приписывали другим причинам; его объясняли
«жестокостью, привычной для обществ, начинающих
писать свои законы. Законодатель, говорят, разделил
свое творение пропорционально частоте различных слу­
чаев жизни варваров»31. Самнер Мэн, приводящий это
объяснение, находит его неполным; в действительно­
сти оно не только не полно, но совершенно ложно. Вопервых, оно делает из права некое искусственное тво­
рение законодателя, как будто бы оно было установле­
но, чтобы противоречить общественным нравам и про­
тиводействовать им. Но в настоящее время такой
концепции придерживаться невозможно. Право выра­
жает нравы, и если оно воздействует на них, то посред­
ством силы, заимствованной у них же. Там, где часты
насильственные поступки, они терпимы; их преступ­
ность обратно пропорциональна их частоте. Так, у
низших народов преступления против личности при­
вычнее, чем в наших цивилизованных обществах; по­
этому они находятся на последней ступени уголовно­
правовой лестницы. Можно даже сказать, что преступ­
ления наказываются тем суровее, чем они реже. Кроме
того, такое пышное развитие первобытного уголовного
права зависит не от того, что наши теперешние пре­
ступления там составляют объект более обширного за­
конодательства, но от того, что существует сильно раз­
витая преступность, свойственная этим обществам и не
объяснимая их мнимой жестокостью: преступления
против религии, против ритуала, против церемониала,
против всякого рода традиций и т. д. Истинная причи­
31 Апаеп ОгоН, р. 348.


Возрастающее преобладание органической солидарноети...

155

на этого развития репрессивных правил заключается в
том, что в момент эволюции коллективное сознание
сильно и обширно, между тем как труд еще не разде­
лен.
Если основываться на этих принципах, то вывод из
них напрашивается сам собой.
*
Глава V

ВОЗРАСТАЮЩЕЕ ПРЕОБЛАДАНИЕ
ОРГАНИЧЕСКОЙ СОЛИДАРНОСТИ
И СЛЕДСТВИЯ ЭТОГО
I
Достаточно бросить взгляд на наши кодексы, чтобы
заметить в них весьма незначительный объем, занимае­
мый репрессивным правом по сравнению с кооператив­
ным. Что значит первое рядом с обширной системой,
образуемой правом семейным, договорным, торговым
и т . д.? Совокупность отношений, подчиненных уголов­
но-правовой регламентации, представляет собой, стало
быть, только самую незначительную часть общей ж из­
недеятельности, и, следовательно, узы, связывающие
нас с обществом и проистекающие из общности верова­
ний и чувств, гораздо менее многочисленны, чем узы,
порожденные разделением труда.
Правда, как мы уже заметили, общее сознание и
производимая им солидарность не выражаются цели­
ком в уголовном праве; первое создает и другие узы,
помимо тех, нарушение которых оно карает. Есть менее
сильные и более туманные состояния коллективного
сознания, воздействие которых ощущается через по­
средство нравов, общественного мнения без всякой пра­
вовой санкции и которые тем не менее способствуют
утверждению общественной связи. Но кооперативное
право также не выражает всех уз, порождаемых разде­
лением труда, оно также дает нам только схематиче­
ское изображение этой части социальной жизни. Во
множестве случаев отношения взаимной зависимости,


156

Книга I. Ф ункция разделения труда

соединяющие разделенные функции, регулируются
только обычаями, и эти неписаные правила несомненно
превосходят числом те, которые служат продолжением
репрессивного права, ибо они должны быть так же
разнообразны, как и сами социальные функции. Зна­
чит, между первыми и вторыми существует то же отно­
шение, что и между дополняемыми ими двумя видами
права, и, следовательно, можно пренебречь ими, не
изменяя тем самым результата исследования.
Однако если бы мы констатировали это отношение
только в наших теперешних обществах и именно в тот
момент истории, к которому мы пришли, то можно
было бы себя спросить, не вызвано ли оно временными,
а может быть, и патологическими причинами. Но мы
сейчас видели, что чем ближе к нам социальный тип,
тем больше в нем преобладание кооперативного права;
наоборот, уголовное право занимает тем больше места,
чем дальше мы от нашей теперешней организации.
Значит, это явление связано не с какой-нибудь случай­
ной и более или менее патологической причиной, но с
наиболее существенными чертами структуры нашего
общества, потому что оно развивается тем более, чем
более определяется эта структура. Таким образом, уста­
новленный нами в предыдущей главе закон полезен для
нас вдвойне. Помимо того, что он подтвердил принци­
пы, на которых основывается наш вывод, он позволяет
нам установить общий характер последнего.
Но из одного этого сравнения мы не можем еще
заключить, какова доля органической солидарности в
общей сплоченности общества. Действительно, инди­
вид более или менее тесно прикреплен к своей группе
не только в зависимости от большей или меньшей
многочисленности точек прикрепления, но и в зависи­
мости от изменчивой интенсивности сил, прикрепляю­
щих его к ним. Может случиться поэтому, что связи,
возникающие из разделения труда, будучи многочис­
леннее других, слабее их, и большая энергия последних
компенсирует их численное меньшинство. Но истинно
как раз обратное положение.
Действительно, относительная сила двух социаль­
ных связей измеряется неодинаковой легкостью, с ка­
кой они разрываются. Меньшим сопротивлением обла­


Возрастающее преобладание органической солидарности...

157

дают, очевидно, те, которые разрываются под меньшим
давлением. Но именно в низших обществах, где суще­
ствует почти одна только солидарность по сходствам,
эти нарушения наиболее часты и легки. «Первоначаль­
но,— говорит Спенсер,— человек, хотя для него необ­
ходимо присоединиться к какой-нибудь группе, не обя­
зан оставаться с этой именно группою. Калмыки и
монголы покидают своего вождя, когда он начинает их
притеснять, и переходят к другим. Абипоны покидают
своего вождя, не спрашивая у него позволения, причем
он не высказывает своего неудовольствия; и они идут со
своей семьей, куда им угодно»1. В южной Африке балонды беспрестанно переходят из одной части страны в
другую. Мак-Куллох заметил тот же факт у кукиев. У
германцев любой человек, любивший войну, мог стать
солдатом у вождя по своему выбору. «Ничто не было
обыденнее и не казалось более законным. Человек под­
нимался посреди собрания; он говорил, что собирается
совершить нападение на такую-то страну, на такого-то
неприятеля; те, кто доверял ему и жаждал добычи,
провозглашали его вождем и следовали за ним. Соци­
альная связь была слишком слаба, чтобы удержать
людей против их воли от искушений бродячей жизни и
наживы»12. Вайц говорит вообще о низших обществах,
что даже там, где установилась руководящая власть,
каждый индивид сохраняет достаточно независимости,
чтобы отделиться немедленно от своего вождя «и под­
няться против него, если он для этого достаточно си­
лен, причем подобный поступок не считается преступ­
ным»3. Даже когда правление носит деспотический ха­
рактер, говорит тот же автор, каждый всегда волен
удалиться со своей семьей. Правило, по которому рим­
лянин, взятый в плен неприятелем, переставал быть
частью римского общества, не объясняется ли также
легкостью, с которой тогда могла разрываться социаль­
ная связь?
Совсем другое видим мы по мере разделения труда.
Поскольку различные части агрегата выполняют раз­
1 Sociologie, III, p. 381.
2 Fustel de Coulanges. Histoire des institutions politiques de l’ancienne France,
I part., p. 352.
3 Anthropologie der Naturvölker, I, S. 359—360.


158

Книга I. Ф ункция разделения труда

личные функции, они не могут быть легко отделены.
«Если бы,— говорит Спенсер,— отделили от Миддлсек­
са его окрестности, то все его операции остановились
бы через несколько дней за недостатком материалов.
Отделите округ, в котором обрабатывают хлопок, от
Ливерпуля и других центров, и его промышленность
остановится, затем население его исчезнет. Отделите
население каменноугольной копи от соседнего населе­
ния, плавящего металлы или изготовляющего машин­
ным образом сукна,— и тотчас последние умрут соци­
ально, а затем и индивидуально. Несомненно, когда
какое-нибудь цивилизованное общество подвергается
такому разделению, что одна из его частей остается
лишенной центральной власти, то оно не замедлит себе
создать другую. Но оно рискует подвергнуться разложе­
нию, и, прежде чем реорганизация установит достаточ­
но авторитетную власть, оно может оставаться в тече­
ние долгого времени в состоянии беспорядка и слабо­
сти»4. Поэтому насильственные присоединения, неког­
да столь частые, становятся все более сомнительными
операциями. Оторвать теперь провинцию от страны —
значит отрезать один или несколько органов у организ­
ма. Жизнь присоединенной области, отделенной от важ­
ных органов, от которых она зависела, глубоко наруша­
ется. А такие увечья и пертурбации неизбежно вызыва­
ют продолжительное страдание, память о котором не
изглаживается. Даже для отдельного индивида нелегко
переменить национальность, несмотря на большее сход­
ство различных цивилизаций5.
Обратный опыт не менее поучителен. Чем слабее
солидарность, т. е. чем слабее социальная связь, тем
легче также должно быть для чуждых элементов ин­
корпорироваться в общество. У низших же народов
натурализация — самая простая операция. У северо­
американских индейцев каждый член клана имеет пра­
во ввести в него новых членов путем усыновления.
«Добытые на войне пленники или предаются смерти,
или усыновляются в клане. Взятые в плен женщины и
4 Sociologie, II, р. 54.
5 В гл. VII мы увидим, что связь, соединяющая индивида с его семьей, тем
сильней, тем труднее разрывается, чем более разделен семейный труд.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

159

дети обыкновенно щадятся. Усыновление дает не толь­
ко религиозные языческие права (права клана), также
и племенную принадлежность»6. Известно, с какой лег­
костью Рим вначале раздавал право гражданства лю­
дям без убежища и побежденным им народам7. Впро­
чем, именно инкорпорациями такого рода увеличива­
лись первобытные общества. Для того чтобы они могли
быть столь проницаемыми, нужно было, чтобы они
имели не очень сильное чувство своего единства и
индивидуальности8. Противоположное явление наблю­
дается там, где функции специализированы. Иностра­
нец, конечно, может временно войти в общество, но
операция, с помощью которой он ассимилируется,— а
именно натурализация — становится долгой и слож­
ной. Она уже невозможна без торжественно выражае­
мого согласия группы, подчиненного специальным ус­
ловиям9.
Может быть, покажется удивительным, что связь,
соединяющая индивида с общиной до такой степени,
что поглощает его в ней, может разрываться и развязы­
ваться с такой легкостью. Но то, что придает прочность
социальной связи, не есть то, что придает ей силу
сопротивления. Из того, что части агрегата, когда они
соединены, двигаются только совместно, не следует,
что они должны или оставаться соединенными, или
погибнуть. Наоборот, так как они не нуждаются друг в
друге, так как каждый несет в себе все то, что составля­
ет социальную жизнь, он может ее перенести в другое
место, тем более что эти отделения обычно совершают­
ся группами. Ведь индивид тогда устроен таким обра­
зом, что и двигаться может только в группе, даже
чтобы отделиться от своей группы. Со своей стороны
общество требует от каждого из своих членов, пока они
составляют часть его, однообразия верований и обыча6 Morgan. Ancient society, р. 80.
7 Дионисий Галикарнасский, I, 9. Ср.: Accarias. Précis de droit romain, I,
§51.
8 Этот факт вполне примирим с другим — что в этих обществах чужеземец
представляет собой объект отвращения. Но он внушает это чувство до тех
пор, пока остается чужеземцем. Мы же утверждаем, что он легко теряет это
свойство чужеземца, будучи принят в члены племени.
9 В гл. VII мы покажем, что вступление чужеземца в семью тем легче, чем
менее разделен семейный труд.


160

К нига I. Ф ункция разделения труда

ев. Но так как оно может потерять известное число
своих членов, не рискуя целостностью своей внутрен­
ней жизни, потому что социальный труд там мало
разделен, то оно несильно противодействует этим умень­
шениям. Точно так же там, где солидарность вытекает
только из сходства, тот, кто не слишком уклоняется от
коллективного типа, без сопротивления инкорпориру
ется в агрегат. Нет основания оттолкнуть его, и даже —
если есть свободные места — есть основание его при
влечь. Но там, где общество образует систему диффе
ренцированных частей, взаимно дополняющих друг
друга, новые элементы не могут привиться на старых,
не нарушая этой гармонии, не искажая этих отноше
ний, а потому организм сопротивляется вторжениям,
производящим пертурбации.
II
Механическая солидарность не только вообще слабее
связывает людей, чем органическая, но даже, по мере
того как мы продвигаемся в социальной эволюции, все
более и более ослабевает.
Действительно, сила социальных связей, имеющих
это происхождение, изменяется в функции следующих
трех условий.
1) Отношение между объемами коллективного и ин­
дивидуального сознания. Социальные связи тем энер­
гичнее, чем более полно первое перекрывает второе.
2) Средняя интенсивность состояний коллективного
сознания. При допущении равенства объемов оно обла­
дает тем большим воздействием на индивида, чем боль­
ше его жизненная сила. Если же, наоборот, оно состоит
только из слабых импульсов, то оно слабо увлекает его
в коллективном направлении. Личность, стало быть,
тем легче сможет следовать собственным путем, и соли­
дарность будет менее сильна.
3) Большая или меньшая определенность этих са­
мых состояний. Действительно, чем более определены
верования и обычаи, тем менее оставляют они места
индивидуальным расхождениям. Это — однообразные
формы, в которые мы однообразно отливаем наши идеи


Возрастающее преобладание органической солидарности...

161

и действия^ консенсус является тогда самым совершен­
ным: все сознания вибрируют в унисон. Наоборот, чем
более общий и неопределенный характер носят прави­
ла поведения и мышления, тем более должна вмеши­
ваться индивидуальная рефлексия, чтобы применять
их к частным случаям. Но последняя не может пробу­
диться, не вызывая расколов, ибо, поскольку она изме­
няется в качестве и количестве от одного человека к
другому, все, что она производит, имеет тот же харак­
тер. Центробежные стремления, следовательно, увели­
чиваются в ущерб социальной связи и гармонии движе­
ний.
С другой стороны, сильные и определенные состоя­
ния коллективного сознания суть корни уголовного
права. Но мы увидим сейчас, что число последних
теперь меньше, чем прежде, и что оно постепенно умень­
шается по мере того, как общества приближаются к
нашему теперешнему типу. Значит, средняя интенсив­
ность и средняя степень определенности коллективных
состояний сами уменьшились. Правда, из этого факта
мы не можем заключить, что полный объем общего
сознания уменьшился; может случиться, что область,
которой соответствует уголовное право, сократилась, а
остальная часть, наоборот, расширилась. Может быть
меньше сильных и определенных состояний сознания,
но зато большее число других. Но это увеличение, если
оно реально, в лучшем случае эквивалентно тому, кото­
рое произошло в индивидуальном сознании, так как
последнее увеличилось по крайней мере в той же про­
порции. Если имеется больше явлений, общих для всех,
то также гораздо больше таких, которые свойственны
лично каждому. Есть даже основание думать, что по­
следние увеличились более других, ибо несходства меж­
ду людьми стали резче по мере того, как они цивилизо­
вались. Мы видели сейчас, что специальные виды дея­
тельности развились более, чем коллективное созна­
ние; значит, вероятно, что во всяком частном сознании
личная сфера увеличилась значительно более, чем дру­
гие. Во всяком случае, отношение между ними осталось
хотя бы тем же. Следовательно, с этой точки зрения
механическая солидарность ничего не выиграла, если
только не потеряла. Итак, если, с другой стороны, мы
6 Зак. 152


162

Книга I. Ф ункция разделения труда

установим, что коллективное сознание стало более сла­
бым и расплывчатым, то мы сможем быть уверенными,
что эта солидарность ослабла, так как из трех условий,
от которых зависит ее сила воздействия, два, по край­
ней мере, теряют свою интенсивность, а третье остается
без изменения.
Чтобы доказать это, недостаточно сравнить число
правил с репрессивной санкцией в различных социаль­
ных типах, ибо оно не изменяется точно так же, как
число выражаемых ими чувств. Одно и то же чувство в
самом деле может быть возмущаемо различными спосо­
бами и порождать, таким образом, многие правила, не
дифференцируясь в силу этого само. Поскольку теперь
существует больше способов приобретать собственность,
существует и больше способов красть; но чувство ува­
жения к чужой собственности не увеличилось во столь­
ко же раз. Так как индивидуальная личность развилась
и включает в себя больше элементов, стало больше и
возможных преступлений против нее, но оскорбляемое
ими чувство всегда остается тем же. Значит, нам нужно
не перечислять правила, но сгруппировать их в классы
и подклассы, сообразно тому, относятся ли они к одно­
му и тому же чувству, или к разным чувствам, или же
к различным разновидностям одного и того же чувства.
Мы установим, таким образом, криминологические
типы и их существенные разновидности, число кото­
рых необходимо равно числу сильных и определенных
состояний общего сознания. Чем многочисленнее по­
следние, тем больше должно быть криминальных ви­
дов, и, следовательно, изменения одних точно отража­
ют изменения других. Для большей ясности мы собра­
ли в следующей таблице главные из этих типов и
разновидностей, признанных в разных видах обществ.
Очевидно, что такая классификация не может быть ни
очень полной, ни совершенно точной; однако для нуж­
ного нам вывода она достаточно точна. Действительно,
она охватывает все теперешние криминологические
типы; мы рискуем только пропустить некоторые из
исчезнувших. Но так как мы хотим именно доказать,
что число их уменьшилось, то эти пропуски будут
только лишним аргументом в пользу нашего утверж­
дения.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

163

I

Правила, запрещающие поступки,
противостоящие коллективным чувствам
Положительные
Религиозные
чувства

Националь­
ные чувства
Семейные
чувства
Чувства,
касающиеся
половых
отношений
Чувства,
касающиеся
труда
Различные
традицион­
ные чувства

Чувства,
касающиеся
органа
общего
сознания

(предписывающие религиозные обряды)
Относящиеся к верованиям, касаю­
Отрицательные"
щимся божеств:
— к культу
I храмам
— к органам культа
| жрецам
Положительные (положительные гражданские обязанности)
Отрицательные (измена, гражданская война и т. д.)
Родительские и детей к родителям
Положительные
Супружеские
Вообще родственные
Отрицательные
Те же самые
Запрещенные
Кровосмешение
союзы
Мужеложство
Неравные браки
Проституция
Общественная стыдливость
Стыдливость малолетних
Нищенство
Бродяжничество
Пьянство11
Уголовно-правовая регламентация труда
Относящиеся к некоторым профессиональным обычаям:
—
погребению
—
пище
—
одежде
—
церемониалу
—
всякого рода обычаям
Оскорбление величества
Поскольку они
Заговоры против законной власти
оскорблены
Оскорбления, насилия против власти
прямо
Восстание
Захват частными лицами общественных
функций. Узурпации. Подлоги
Проступки чиновников и различные
профессиональные проступки
Косвенно12
Обман в ущерб государству
Всякого рода непослушание (админи­
стративные нарушения)

10 Мы называем положительными те чувства, которые предписывают по­
ложительные поступки, как<$Вы религиозные обряды; отрицательные чувства
предписывают только воздержание. Между ними, значит, существуют только
различия в степени. Они, однако, важны, так как обозначают две фазы в
развитии этих чувств.
11 Вероятно, что и другие побуждения входят в наше осуждение пьянства,
в частности отвращение к состоянию деградации, в котором оказывается
пьяный человек.
12 Мы помещаем в эту рубрику поступки, которые обязаны своим уголов­
ным характером силе реакции, свойственной органу коллективного созна-


164

Книга I. Ф ункция разделения труда
II
Имеющие индивидуальные объекты
Убийства, нанесение ран. Самоубийство

Чувства,
касающиеся
индивидуал ь
ных
личностей

Индивидуальная
свобода

| физическая
I моральная

(принуждение в осу­
ществлении граждан­
ских прав)

Честь
I ОскоРбленис’ клевета
ес ь
| Лжесвидетельство
Касающиеся вещей | Кражи, мошенничество, злоупотребление доверием
индивида
1 Различные подлоги
Изготовление фальшивых денег
Банкротство
Касающиеся группы индивидов,
Поджог
как их личности, так и имущества
Разбой. Грабеж
Здравоохранение

III
Достаточно бросить взгляд на эту таблицу, чтобы уви­
деть, что значительное число криминологических ти­
пов постепенно исчезло.
В настоящее время регламентация семейной жизни
почти целиком потеряла уголовно-правовой характер.
Из этого надо исключить только запрещение прелюбо­
деяния и двоеженства. Но прелюбодеяние занимает в
списке наших преступлений совершенно исключитель­
ное место, так как муж имеет право освободить от
наказания осужденную жену. Что касается обязанно­
стей других членов семьи, то они не имеют более ре­
прессивной санкции. Не так было прежде. Пятая запо­
ведь толкует сыновнюю любовь как социальную обязан­
ность. Поэтому ударивший своих родителей*13, прокляв­
ший их14 или не послушавшийся отца15 наказывается
смертью.
В афинской общине, которая, принадлежа к тому же
типу, что и римская, представляет, однако, более пер­
вобытную разновидность ее, законодательство в этом
пункте имело тот же характер. Пренебрежение семей­
ными обязанностями давало место особому иску: «Те,
ния, по крайней мере отчасти. Точное разделение этих двух подклассов,
впрочем, трудно осуществить.
13 Исход, XXI, 17. Ср.: Второзак., XXVII, 16.
14 Исход, XXI, 15.
15 Исход, XXI, 18-21.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

165

которые бранили своих родителей, дурно обращались с
ними или их родственниками по восходящей линии, те,
которые не доставляли им необходимых средств суще­
ствования, которые не устраивали им погребения с
подобающим им достоинством... могли быть преследуе­
мы в порядке уросфц хахаюеш^»16 36*. Обязанности род­
ных к сироте были санкционированы действиями того
же рода. Однако значительно меньшие наказания за
эти преступления свидетельствуют, что соответствую­
щие чувства не имели в Афинах той же силы или
определенности, что в Иудее1617.
В Риме, наконец, обнаруживается новый и еще более
резкий регресс. Единственные семейные обязанности,
освященные уголовным законом,— это те, которые свя­
зывают клиента с патроном, и наоборот18. Что касается
других семейных проступков, то они наказываются
только дисциплинарно отцом семейства. Конечно, авто­
ритет, которым он располагает, позволяет ему сурово
подавлять их, но когда он так пользуется своей властью,
то не в качестве общественного чиновника, не в качест­
ве судьи, обязанного заставлять уважать в своем доме
общий закон государства, но как частное лицо19. Этого
рода проступки становятся, стало быть, чисто частны­
ми делами, которыми общество не интересуется. Таким
образом, мало-помалу семейные чувства вышли из цен­
тральной части коллективного сознания20.
Такова же была эволюция чувств, касающихся по­
16 Thonissen Droit pénal de la République athénienne, p. 288.
17 Наказание не было определено, но, по-видимому, состояло в лишении
прав. См.: Thonissen. Ор. cit., р. 291.
18 Patronus, si clienti fraudem fecerit, sacer estoi7* — гласит закон XII таблиц.
При возникновении города уголовное право было менее чуждо семейной
жизни. Один lex regia18*, который, по преданию, восходит к Ромулу, прокли­
нает детей, поступивших грубо со своими родителями. См.: Festus, р. 230; см.
особенно Piorare.
19 См.: Voigt. XII Tafeln, II, S. 273.
20 Может показаться странным, что мы говорим о регрессе семейных
чувств в Риме, избранном месте патриархальной семьи. Мы можем только
констатировать факты; объясняются они тем, что образование патриархаль­
ной семьи имело следствием изъятие из общественной жизни массы элемен­
тов, устроение сферы частной деятельности, своего рода внутреннего фору­
ма. Таким образом открылся источник изменений, не существовавший до тех
пор. С тех пор как семейная жизнь была изъята из социальной деятельности
и замкнулась в доме, она изменялась от дома к дому, и семейные чувства
потеряли свое единообразие и определенность.


166

Книга I. Ф ункция разделения труда

ловых отношений. В Пятикнижии покушения против
нравов занимают значительное место. Множество по­
ступков, которые наше законодательство более не кара­
ет, рассматриваются как преступление: растление не­
весты (Второзак., XXII, 23-27), соединение с рабой
(Левит, XIX, 20-22), обман со стороны потерявшей
девственность, представляющейся при браке девствен­
ницей (Второзак., XXII, 13-21), мужеложство (Левит,
XVIII, 22), скотоложство (Исход, XXII, 19), проститу­
ция (Левит, XIX, 29) и особо проституция детей свя­
щенников (Левит, XIX, 19); кровосмешение, а Левит
(гл. XVII) насчитывает не менее 17 случаев кровосме­
шения. Все эти преступления, крЬме того, наказывают­
ся очень сурово, большей частью смертью. Они уже
менее многочисленны в афинском праве, карающем
только наемную педерастию, сводничество, сношения с
порядочной гражданкой вне брака, наконец, кровосме­
шение, хотя мы мало знаем о существенных признаках
поступка, считавшегося кровосмешением. Наказания
тоже вообще были менее суровы. В римской общине
положение почти то же, хотя вся эта часть законода­
тельства там более неопределенна: можно сказать, что
оно теряет свою выпуклость. «Педерастия в первобыт­
ной общине,— говорит Рейн,— не будучи предвидена
законом, наказывалась народом, цензорами или отцом
семейства, смертью, штрафом или бесчестием»21. Почти
то же самое было при $£иргит39*, т. е. незаконном
сношении с матроной. Отец имел право наказывать
свою дочь; народ наказывал штрафом или изгнанием за
это же преступление по жалобе эдилов22. По-видимому,
наказание за эти проступки было уже отчасти домаш­
ним, частным делом. Наконец, теперь эти чувства отра­
жаются в уголовном праве только в двух случаях: когда
они оскорбляются публично или когда они касаются
малолетнего, неспособного защитить себя23.
Класс уголовных правил, который мы обозначили
под рубрикой различных традиций, представляет в дей­
21 Criminalrecht der Römer, S. 865.
22 Ibid, S. 869.
23 Под этой рубрикой мы не помещаем ни хищение человека, ни изнаси­
лования, в которые входят другие элементы. Это скорее акты насилия, чем
бесстыдства.


Возрастающее преобладание органической солидарности ...

167

ствительности множество отличных друг от друга кри­
минологических типов, соответствующих различным
коллективным чувствам. Но они все, или почти все,
постепенно исчезли. В простых обществах, где тради­
ция всемогуща и почти все общее, самые мелочные
обычаи в силу привычки становятся безусловными обя­
занностями. В Тонкине масса поступков, лредставляющих несоблюдение приличий, карается суровее, чем
серьезные преступления против общества24. В Китае
наказывают доктора, который неправильно составил
рецепт25. Пятикнижие полно предписаний подобного
же рода. Не говоря о весьма большом числе полурелигиозных обычаев, очевидно древнего происхождения,
вся сила которых заимствована из традиции, пища26,
одежда27, тысячи мелочей экономической жизни подчи­
нены там очень широкой регламентации28. Так же до
известного предела обстояло дело и в греческих общи­
нах. «Государство,— говорит Фюстель де Куланж,—
осуществляло свою тиранию вплоть до мелочей. В Локрах закон запрещал мужчинам пить чистое вино. Одеж­
да обыкновенно утверждалась неизменно законами каж­
дой общины; законодательство Спарты регулировало
прическу женщин, а афинское запрещало им брать с
собой в путешествие больше трех платьев. В Родосе
закон запрещал брить бороду, в Византии он наказывал
штрафом того, кто хранил у себя дома бритву; в Спарте,
наоборот, он требовал, чтобы брили усы»29. Но число
этих проступков уже значительно меньше; в Риме при­
водится только несколько законов против роскоши,
касающихся женщин. В наше время было бы, по-види­
мому, трудно найти их в нашем праве.
Но наиболее важная для уголовного права потеря
происходит от полного или почти полного исчезнове­
ния религиозных преступлений. Вот целый мир чувств,
который перестал относиться к числу сильных и опре­
24 Post. Bausteine, I, р. 226.
25 Ibid. То же самое было в древнем Египте. См.: Thonissen. Etudes sur
l’histoire du droit criminel des peuples anciens, I, p. 149.
26 Второзак., XIV, 3 сл.
27 Там же, XXII, 5, 11, 12; XIV, 1.
28 «Не засевай виноградника своего... двумя родами семян» (Там же, XXII,
9). «Не паши на воле и осле вместе» (Там же, 10).
29 Cité antique, p. 266.


168

Книга I. Ф ункция разделения труда

деленных состояний общего сознания. Когда доволь­
ствуются сравнением нашего законодательства об этом
предмете с законодательством низших социальных ти­
пов, вместе взятых, то этот упадок кажется столь рез­
ким, что возникает сомнение в нормальности и долго­
вечности его. Но когда пристально следишь за развити­
ем фактов, то констатируешь, что эта элиминация регу­
лярно прогрессировала. Замечаешь, как она становится
полнее по мере того, как поднимаешься от одного соци­
ального типа к другому. Невозможно, следовательно,
чтобы она была вызвана случайными и временными
событиями.
Невозможно было бы перечислить все религиозные
преступления, различаемые и караемые Пятикнижием.
Еврей обязан был повиноваться всем повелениям зако­
на под страхом смерти. «Если же кто... сделает что
дерзкою рукою, то... истребится душа та из среды рода
Своего«30. Он не только не должен был делать того, что
было запрещено, но должен был еще делать все то, что
было приказано: подвергать обрезанию себя и своих
близких, отмечать различные праздники и т. д. Не
стоит напоминать, как многочисленны эти предписа­
ния и какими страшными наказаниями они санкциони­
руются.
В Афинах место религиозной преступности было еще
очень значительно; было особое обвинение — урафТ|
оссеР^а^40*, предназначенное преследовать преступле­
ния против национальной религии. Сфера его была,
конечно, очень обширна. «По всей видимости, аттиче­
ское право четко не определило преступлений и про­
ступков, которые должны были квалифицироваться как
ааеРеш41*, так что был предоставлен большой простор
личному мнению судьи«31. Однако список их был, несо­
мненно, короче, чем в еврейском праве. Кроме того, все
это, или почти все,— преступления, действия, а не
воздержания. Действительно, главные из них, о кото­
рых упоминается, следующие: отрицание верований,
касающихся богов*, их существования, их роли в чело­
веческих делах; осквернение праздников, жертвопри­
30 Числа, XV, 30.
31 Meier, Schömann. Der attische Process. В., 1883, S. 367


Возрастающее преобладание органической солидарноети...

169

ношений, игр, храмов и алтарей; нарушения права
убежища, пренебрежение обязанностями в отношении
мертвых; пропуски или искажения в ритуале со сторо­
ны жреца; факт посвящения профанов в секреты мисте­
рий, вырывание священных оливковых деревьев; посе­
щение храмов лицами, коим доступ был запрещен32.
Преступление, стало быть, состояло не в том, что не
совершали предписаний культа, а в том, что нарушали
его положительными поступками и словами33. Нако­
нец, не доказано, что введение новых божеств обяза­
тельно нуждалось в разрешении и рассматривалось как
нечестивость, хотя естественная эластичность этого об­
винения позволяла в этом случае возбудить дело3435. Кро­
ме того, очевидно, что религиозное сознание должно
было быть менее нетерпимым на родине софистов и
Сократа, чем в теократическом обществе, каковым был
еврейский народ. Для того чтобы там могла возникнуть
и развиваться философия, нужно было, чтобы традици­
онные верования не были слишком сильными и не
мешали ее расцвету.
В Риме они давят на индивидуальное сознание еще с
меньшей тяжестью. Фюстель де Куланж справедливо
настаивал на религиозном характере римского общества;
но в сравнении с предшествующими народами римское
государство было значительно менее проникнуто религи­
озностью36. Политические функции, очень рано отделив­
шиеся от религиозных, подчинили их себе. «Благодаря
этому преобладанию политического принципа и полити­
ческому характеру римской религии, государство оказы­
вало религии свою поддержку лишь постольку, посколь­
ку направленные против нее покушения угрожали кос­
венно ему. Религиозные верования других государств
или иностранцев, живших в римской империи, были
терпимы, если они замыкались в свои границы и не слиш­
32 Мы воспроизводим этот список по Мейеру и Шёману (Ор. cit., р. 368).
Ср.: Thonissen. Ор. cit., Ch. II.
33 Фюстель де Куланж, правда, говорит, что, согласно одному тексту
Поллукса (VIII, 46), участие в празднествах было обязательным. Но цитиру­
емый текст говорит о положительных актах осквернения, а не о воздержании.
34 Meier, Schômann. Ор. cit. S. 369. Ср.: Dictionnaire des antiquités, слово
«Asebeia».
35 Фюстель сам признает, что эта черта были гораздо резче выражена в
афинской общине. См.: La cité..., гл. XVIII, последние строки.


170

Книга I. Ф ункция разделения труда

ком затрагивали государство»36. Но государство вмеши­
валось, если граждане обращались к иностранным боже­
ствам и таким образом причиняли вред национальной
религии. Однако «этот вопрос рассматривался скорее как
объект интереса высокой администрации, чем как вопрос
права, и против этих поступков боролись в соответствии
с обстоятельствами посредством предупреждающих и за­
прещающих эдиктов или наказаний вплоть до смертной
казни»37. В Риме религиозные процессы, конечно, не
имели того значения в уголовном праве, что в Афинах.
Мы там не находим никакого юридического установле­
ния, напоминающего урсхсрг| aaeßeia^.
Преступления против религии не только более четко
определены и менее многочисленны, но многие из них
понизились на одну или многие степени. Действитель­
но, римляне не ставили их все на одну доску, но
различали scelera expiabilia от scelera inexpiabilia42*.
Первые требовали только искупления, которое состоя­
ло в жертвоприношении богам38. Несомненно, это жерт­
воприношение было наказанием в том смысле, что госу­
дарство могло потребовать исполнения его, ибо пятно,
которым покрыл себя виновный, заражало общество и
могло навлечь на него гнев богов. Однако это наказание
совсем другого рода, чем смерть, конфискация, изгна­
ние и т. д. Но эти столь легко отпускавшиеся грехи
были из тех, которые афинское право карало самым
суровым образом. В самом деле это были:
1) осквернение всякого locus sacer43*;
2) осквернение всякого locus religiosus44*;
3) развод в случае брака per confarreationem45*;
4) продажа сына, родившегося в таком браке;
5) выставление мертвеца на дневной свет;
6) совершение без дурного умысла какого-нибудь
scelera inexpiabilia.
В Афинах осквернение храмов, малейшее нарушение
религиозных церемоний, иногда даже ничтожнейшее
нарушение ритуала39 наказывалось смертью.
36 Rein. Criminalrecht der Römer, S. 887-888.
37 Walter. Histoire de la procédure civile et du droit criminel chez les Romains,
§804.
38 C m.: Marquardt. Römische Staatsverfassung. II Aufl. В. III, S. 185.
39 См. подтверждающие факты у Thonissen’a. Op. cit., р. 187.


Возрастающее преобладание органической солидарности ...

171

В Риме настоящие наказания имелись только против
покушений очень серьезных и в то же время преднаме­
ренных. Scelera inexpiabilia в самом деле были только
следующие:
1) всякое умышленное пренебрежение чиновника
обязанностью совершать ауспиции4** или sacra47*, или
же их осквернение;
2) совершение — притом умышленное — судьей legis
actio4** в несчастливый день;
3) умышленное осквернение feriae49* поступками,
запрещенными в подобном случае;
4) кровосмешение, совершенное весталкой или с ве­
сталкой40.
Часто христианству вменяли в упрек его нетерпи­
мость. Однако оно осуществило с этой точки зрения
значительный прогресс сравнительно с предшествовав­
шими религиями. Религиозное сознание христианских
обществ даже в эпохи максимума веры определяет уго­
ловное воздействие только тогда, когда восстают про­
тив него с каким-нибудь шумным делом, когда его
отрицают и нападают на него открыто. Отделенное от
мирской жизни даже полнее, чем в Риме, оно не может
уже навязываться столь же властно и должно занимать
более оборонительную позицию. Оно не требует более
наказания за мелкие нарушения, вроде тех, о которых
мы сейчас упоминали, но требует только тогда, когда
религия затронута в одном из своих основных принци­
пов, а число их не очень велико, так как вера, одухо­
творяясь, становясь более общей и абстрактной, вместе
с тем упростилась. Святотатство, разновидностью кото­
рого является и богохульство, ересь в ее различных
формах составляют с этих пор единственные религиоз­
ные преступления41. Список, таким образом, продолжа­
40 По Фойггу. XII Tafeln, I, S. 450-455. Cp.: Marquardt. Römische Alterthüшег, VI, S. 248. Мы оставляем в стороне одно или два scelera, имевших
одновременно и светский и религиозный характер, и относим к ним только
те, которые суть прямые оскорбления божественных явлений.
41 Du Boys. Histoire du droit criminel des peuples modernes, VI, p. 62 etc.
Следует отметить, однако, что строгости против религиозных преступлений
возникли поздно. В IX в. святотатство еще искупалось штрафом в 30 ливров
серебра (см.: Du Boys. Op. cit., V, p. 231). Только ордонанс 1226 г. впервые
санкционирует смертную казнь против еретиков. Можно, стало быть, думать,
что усиление наказаний против этих преступлений является анормальным


172

К нига I. Ф ункция разделения труда

ет уменьшаться, свидетельствуя, что сильные и опреде
ленные чувства становятся малочисленнее. Да разве I
могло быть иначе? Всякий знает, что христианская
религия — наиболее идеалистическая из всех существо
вавших. Значит, в ней гораздо больше весьма широки>
и общих положений веры, чем частных верований е
определенных обычаев. Вот почему пробуждение сво
бодной мысли внутри христианства произошло относи
тельно рано. С самого начала образуются различные
школы и даже противоположные секты. Едва христи­
анские общества начинают в средние века организовы­
ваться, как появляется схоластика, первая методиче­
ская попытка свободного размышления, первый источ­
ник расколов. Право на дискуссию признано в принци­
пе. Нет необходимости доказывать, что с тех пор
движение только усилилось. Таким образом, религиоз­
ная преступность в конце концов полностью или почти
полностью вышла из уголовного права.
IV
Таковы, стало быть, разновидности преступлений, по­
степенно исчезнувшие без замещения, ибо среди вновь
появившихся нет таких, которые были бы абсолютно
новы. Если мы воспрещаем нищенство, то и Афины
наказывали за праздность*42. Нет общества, где преступ­
ления, направленные против национальных чувств или
национальных институтов, были бы когда-либо терпи­
мы; репрессия, по-видимому, прежде была суровей, и,
следовательно, есть основание думать, что соответству­
ющие чувства ослабели. Преступление оскорбления ве­
личества, некогда столь широко распространенное, все
ближе к исчезновению.
Утверждали, однако, что преступления против лич­
ности не признавались у низших народов, что воровст­
во и убийство там были даже в почете. Ломброзо недав­
но пытался вновь отстаивать этот тезис. Он утверждает,
что «преступление у дикаря не исключение, но общее
явлением, вызванным исключительными обстоятельствами и не порожден­
ным нормальным развитием христианства.
42 Ткот55еп. Ор. си., р. 363.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

173

правило... что оно там никем не рассматривается как
преступление»43. Но в подтверждение этого взгляда он
приводит только несколько редких и двусмысленных
фактов, которые он истолковывает, не рискуя. Таким
образом он приходит к отождествлению воровства с
практикой коммунизма50* или с международным разбо­
ем44. Но из того, что собственность не делится между
членами группы, не следует вовсе, что признано право
на воровство. Воровство, собственно, и может существо­
вать только в той мере, в какой уже есть собствен­
ность45. Точно так же из того, что общество не находит
возмутительным грабить соседние народы, нельзя за­
ключить, что оно допускает те же обычаи в своих
внутренних отношениях и не защищает своих членов
друг от друга. Но надо ведь было установить безнака­
занность именно внутреннего разбоя. Есть, правда, одно
место у Диора и другое у Авла Геллия46, которые могут
заставить думать, что такое своеволие существовало в
древнем Египте. Но эти тексты опровергаются всем
тем, что мы знаем о египетской цивилизации. «Как
допустить,— говорит весьма справедливо Тониссен,—
терпимость к воровству в стране, где... законы грозили
смертной казнью тому, кто жил недозволенными дохо­
дами, где простое изменение веса и меры наказывалось
лишением обеих рук»47. Можно попытаться путем неко­
торых предположений48*восстановить факты, о которых
нам неточно сообщили эти авторы, но неточность их
рассказа бесспорна.
Что касается убийств, о которых говорит Ломброзо,
то они всегда совершаются в исключительных обстоя­
тельствах. Таковы войны, религиозные жертвоприно­
43 L’homme criminel, р. 36.
44 «Даже у цивилизованных народов,— говорит Ломброзо в подтверждение
своих слов,— частная собственность устанавливалась медленно» (Ibid.).
45 Этого не следует забывать при обсуждении некоторых понятий перво­
бытных народов относительно воровства. Там, где коммунизм возник недав­
но, связь между вещью и личностью еще слаба, т. е. право индивида на его
вещь не так сильно, как теперь, и, следовательно, покушения на это право не
так серьезны. Это не значит, что воровство считается терпимым. Оно не
существует постольку, поскольку не существует частной собственности.
46 Диодор, I, 39; Лвл Геллий. Noctes Atticae, XI, 18.
47 Thonissen. Etudes..., I, p. 168.
48 Предположения легко сделать. См.: Thonissen, а также: Torde. Crimina­
lité..., p. 40.


174

Книга I. Ф ункция разделения труда

шения, абсолютная власть варвара-деспота над поддан­
ными или отца над детьми. Но надо было доказать
отсутствие всякого правила, в принципе запрещающего
убийство; среди этих весьма экстраординарных приме­
ров нет ни одного, который позволяет сделать такое
заключение. Факт, что в особых условиях нарушают
это правило, не доказывает, что оно существует. Да
разве подобные исключения не встречаются даже в
наших современных обществах? Разве генерал, посыла­
ющий на верную гибель полк, чтоб спасти остальную
часть армии, поступает иначе, чем жрец, приносящий
жертву для умилостивления национального бога? Разве
не убивают на войне? Разве муж, убивающий виновную
в прелюбодеянии жену, не пользуется в известных слу­
чаях относительной, а иногда и абсолютной безнаказан­
ностью? Симпатия, объектом которой иногда являются
убийцы и воры, не является доказательной. Можно
восхищаться мужеством человека, не признавая в то же
время допустимости преступления.
Впрочем, концепция, служащая основанием этой тео­
рии, противоречива сама по себе. Она предполагает
действительно, что первобытные народы лишены вся­
кой нравственности. Но с того момента, как люди обра­
зовали общество, как бы рудиментарно оно ни было,
непременно существуют правила, управляющие их от­
ношениями, и, следовательно, нравственность, кото­
рая, хотя и не походит на нашу, тем не менее существу­
ет. С другой стороны, если есть правило, общее для всех
этих кодексов нравственности, то это, конечно, то,
которое запрещает преступления против личности; ибо
сходные между собою люди не могут жить вместе без
того, чтобы каждый не испытывал к себе подобным
симпатию, которая противостоит любому поступку, спо­
собному причинить им страдание49.
В этой теории верно прежде всего то, что законы,
охраняющие личность, некогда оставляли вне сферы*
*9 Это положение не противоречит другому, часто высказываемому в этом
труде, что в тот момент эволюции не существует индивидуальной личности.
Тогда нет психической личности, особенно высшей психической личности.
Но индивиды всегда обладают отдельной органической жизнью, и этого
достаточно, чтобы породить отмеченную симпатию, хотя она становится
сильнее, когда личность более развита.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

175

своего действия часть населения, а именно детей и ра­
бов. Далее, правомерно думать, что эта охрана обеспе­
чена теперь более тщательно и что, следовательно, со­
ответствующие коллективные чувства стали сильнее.
Но в этих двух фактах нет ничего, что бы опровергало
наше заключение. Если все индивиды, в каком угодно
качестве составляющие часть общества, теперь одина­
ково охраняемы, то это смягчение нравов вызвано не
появлением действительно нового уголовного права, но
расширением старого. С самого начала было запрещено
покушаться на жизнь членов группы, но в этом отказы­
вали детям и рабам. Теперь, когда мы не делаем разли­
чия, стали наказуемы поступки, не бывшие прежде пре­
ступными. Но это происходит просто потому, что в об­
ществе имеется больше личностей, а не потому, что су­
ществует больше коллективных чувств. Увеличились
не они, а объект, на который они направлены. Если,
однако, есть основание допустить, что уважение к ин­
дивиду со стороны общества стало сильнее, то из того
не следует, что центральная область коллективного со­
знания расширилась. В нее не вошли новые элементы,
так как это чувство всегда существовало и всегда имело
достаточно энергии, чтобы не позволить оскорблять
себя. Единственное происшедшее изменение состоит в
том, что один прежний элемент стал более интенсив­
ным. Но это простое усиление не может возместить уста­
новленные нами многочисленные и серьезные потери.
Таким образом, общее сознание, взятое в целом,
содержит все менее сильных и определенных чувств;
средняя интенсивность и средняя степень определен­
ности коллективных состояний все уменьшается, как
мы это утверждали. Даже весьма ограниченное прира­
щение, отмеченное нами, только подтверждает этот
вывод. Замечательно, в самом деле, что единственные
коллективные чувства, ставшие более интенсивными,
суть именно те, которые имеют объектом не социаль­
ные явления, а индивида. Для того чтобы так было,
нужно, чтобы индивидуальная личность стала гораздо
более важным элементом общественной жизни; а чтобы
она могла приобрести это значение, недостаточно воз­
растания абсолютной ценности личного сознания каж­
дого, но нужно еще, чтобы оно увеличилось более, чем


176

Книга I. Ф ункция разделения труда

общее сознание. Нужно, чтобы оно освободилось от
гнета последнего и чтобы, следовательно, это последнее
потеряло свою первоначальную власть и определяющее
воздействие. В самом деле, если бы отношение между
этими двумя явлениями осталось тем же, если бы объем
и жизненная сила обоих развились в тех же пропорци­
ях, то коллективные чувства, относящиеся к индивиду,
также остались бы теми же и ни в коем случае уже не
могли бы сами возрасти. Они зависят исключительно от
социальной ценности индивидуального фактора, а по­
следняя, в свою очередь, определяется не абсолютным
развитием этого фактора, но относительным объемом
его участия в системе социальных явлений.
V
Это положение можно проверить еще одним методом,
на который мы укажем только вкратце.
В настоящее время мы не обладаем научным опреде­
лением религии; в действительности, чтобы получить
его, надо было бы исследовать проблему тем же сравни­
тельным методом, который мы применили к вопросу о
преступлении, а такой попытки еще не было сделано.
Часто утверждали, что религия на протяжении всей
истории есть совокупность верований и чувств всякого
рода, касающихся отношений человека к существу или
существам, природу которых он считает выше своей.
Но такое определение, очевидно, неадекватно. Действи­
тельно, существует множество правил и поведения и
мышления, которые бесспорно религиозны и, однако,
применяются к отношениям совсем другого рода. Рели­
гия запрещает еврею употреблять известную пищу, ве­
лит ему одеваться определенным образом; она внушает
такое-то мнение насчет природы человека и вещей,
насчет происхождения мира; она очень часто регулиру­
ет юридические, моральные, экономические отноше­
ния. Ее сфера действия простирается, стало быть, дале­
ко за пределы связей между человеком и божеством.
Уверяют, кроме того, что существует по крайней мере
одна религия без бога50; достаточно было бы установить
50 Буддизм. См. статью о буддизме в Encyclopédie des sciences religieuses.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

177

этот единственный факт, чтоб не иметь права опреде­
лять религию в функции понятия бога. Наконец, если
необычайный авторитет, которым верующий окружает
божество, может объяснить особенный престиж всего
религиозного, то остается еще объяснить, как люди
дошли до того, чтобы приписывать такой авторитет
существу, которое, по признанию всех, во многих слу­
чаях (если не всегда) является продуктом их воображе­
ния. Из ничего не выходит ничего, эта сила должна у
него откуда-то браться, и, следовательно, эта формула
не позволяет нам познать сущность явления. Но кроме
этого элемента единственная, по-видимому, черта, ко­
торая одинаково присуща всем религиозным идеям и
чувствам, та, что они общи известному числу индиви­
дов, живущих вместе, и, кроме того, они имеют доволь­
но высокую среднюю интенсивность. В самом деле,
известно, что, когда более или менее сильное убежде­
ние разделяется группой людей, оно неизбежно прини­
мает религиозный характер; оно внушает сознаниям то
же почтительное уважение, что и собственно религиоз­
ные верования. Значит, весьма вероятно (это краткое
изложение не может, конечно, служить строгим дока­
зательством), что религия соответствует центральной
области общего сознания. Остается, правда, очертить
эту область, отделить ее от той, которая соответствует
уголовному праву и с которой, кроме того, она часто
сливается целиком или отчасти. Эти вопросы необходи­
мо изучить, но их решение не имеет прямого отноше­
ния к сделанному нами весьма правдоподобному пред­
положению.
Но история не оставляет сомнения в том, что религия
охватывает все меньшую часть социальной жизни. Вна­
чале она простирается на все; все, что социально, рели­
гиозно; оба эти слова суть синонимы. Потом мало-пома­
лу функции политические, экономические, научные
освобождаются от религиозной, становятся самостоя­
тельными и приобретают все более отчетливый светский
характер. Бог, который, если можно так выразиться,
присутствовал во всех человеческих отношениях, посте­
пенно удаляется от них; он оставляет мир людям с их
спорами. Индивид менее чувствует себя лицом, которое
заставляют действовать, он более становится источни­


178

Книга I. Ф ункция разделения труда

ком самопроизвольной деятельности. Словом, область
религии не только не увеличивается одновременно с
областью мирской жизни, но все более и более сокраща­
ется. Этот регресс не начался в какой-то определенный
момент истории, его фазы можно проследить с самого
начала социальной эволюции. Он, следовательно, свя­
зан с основными условиями развития обществ и свиде­
тельствует, таким образом, что существует постоянно
уменьшающееся число верований и чувств, которые до­
статочно коллективны и сильны, чтоб принять религи­
озный характер. Это значит, что средняя интенсивность
общего сознания все уменьшается.
Это доказательство имеет перед предыдущим одно
преимущество: оно позволяет установить, что тот же
закон регрессии применим к такому элементу общего
сознания, как представления, так же как и к элементу
эмоциональному. В уголовном праве мы можем обнару­
жить только чувственные явления, тогда как религия
включает в себя помимо чувств понятия и теории.
Уменьшение числа поговорок, пословиц и т. д. по
мере развития обществ — еще одно доказательство
того, что коллективные представления* также становят­
ся все менее определенными.
В самом деле, у первобытных народов подобные фор­
мулы весьма многочисленны. «Большинство рас запад­
ной Африки,— говорит Эллис,— обладают обширным
собранием пословиц; они находятся вне всякого жиз­
ненного обстоятельства — особенность, объединяющая
их с большинством народов, осуществивших незначи­
тельный прогресс в цивилизации»51. Более развитые
общества только в первое время своего существования
богаты ими. Позже не только новые пословицы не
создаются, но и старые мало-помалу изглаживаются из
памяти, теряют свое подлинное значение и в конце
концов перестают вовсе пониматься. Что их излюблен­
ная почва находится в низших обществах, доказывает­
ся тем, что в наше время они удерживаются только в
низших классах52. Но пословица — это сгущенное вы­
51 The Ewe-Speaking peoples of the Slave Coast. L., 1890, p. 258.
52 Borchardt W Die sprichwörtlichen Redensarten. Leipzig, 1888, XII, Cp.:
Wyss. Die Sprichwörter bei den römischen Komikern. Zürich, 1889.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

179

ражение коллективной мысли или чувства, относящих­
ся к определенной категории объектов. И вообще невоз­
можно, чтобы существовали подобные верования или
чувства, которые не фиксировались бы в этой форме.
Так как всякая мысль стремится к соответствующему
ей выражению, то, если она принадлежит в целом
известному множеству индивиД’ов, она непременно в
конце концов заключается в формулу, общую для них
всех. Всякая продолжительная функция создает себе
орган по своему подобию. Напрасно, значит, для объяс­
нения упадка пословиц ссылались на наш реалистиче­
ский вкус и наш научный дух. В разговорном языке мы
не очень заботимся о точности и не пренебрегаем обра­
зами; наоборот, мы находим много удовольствия в со­
хранившихся до нас старых пословицах. Кроме того,
образ — не необходимый элемент пословицы; это лишь
одно из средств, но вовсе не единственное, которым
сгущается коллективная мысль. Только эти короткие
формулы становятся со временем слишком узкими,
чтобы вместить разнообразие индивидуальных чувств.
Их единство уже не соответствует возникшим расхож­
дениям. Поэтому они сохраняются, только принимая
более общее значение, с тем чтобы затем мало-помалу
исчезнуть. Орган атрофируется, потому что функция
более не исполняется, т. е. потому что существует
меньше коллективных представлений, достаточно опре­
деленных, чтобы замкнуться в определенную форму.
Таким образом, все доказывает, что эволюция обще­
го сознания происходит в указанном нами направле­
нии. Весьма вероятно, что оно прогрессирует менее,
чем индивидуальные сознания; во всяком случае, оно в
целом становится более слабым и расплывчатым. Кол­
лективный тип теряет свою рельефность; формы его
становятся более абстрактными и неопределенными.
Бесспорно, если бы этот упадок был, как часто думали,
оригинальным продуктом нашей новейшей цивилиза­
ции и уникальным случаем в истории обществ, то мож­
но было бы спросить себя, будет ли он долговечным; но
в действительности он происходит непрерывно с отда­
леннейших времен. Это мы и пытались доказать. Инди­
видуализм, свободная мысль существуют не со вчераш­
него дня, не с 1789 г., не с Реформации, не со схоласти­


180

К нига I. Ф ункция разделения труда

ки, не с падения греко-римского политеизма или вос­
точных теократий. Это явление не начинающееся ни­
где, но развивающееся, не останавливаясь, на всем
протяжении истории. Конечно, это развитие не прямо­
линейно. Новые общества, заменяющие исчезнувшие
социальные типы, никогда не начинают своего пути
точно там, где последние остановили свой. Да и как это
возможно? Дитя продолжает не старость или зрелый
возраст своих родителей, но их собственное детство.
Значит, если хотят представить себе пройденный путь,
то нужно рассматривать сменяющие друг друга общест­
ва только в одну и ту же эпоху их жизни. Нужно,
например, сравнивать средневековые христианские об­
щества с первобытным Римом, последний — с началь­
ной греческой общиной и т. д. Тогда мы констатируем,
что этот прогресс или, если угодно, этот регресс, проис­
ходил непрерывно. Здесь, стало быть, имеет место неиз­
бежный закон, восставать против которого было бы
абсурдно.
Это не значит, впрочем, что общее сознание грозит
полным исчезновением. Но оно все более состоит в
весьма общих и неопределенных способах мышления и
чувствования, которые оставляют свободное место для
растущего множества индивидуальных расколов. Есть,
правда, один пункт, в котором оно укрепилось и стало
точнее, именно тот, в котором оно рассматривает инди­
вида. По мере того как все другие верования и обычаи
носят все менее религиозный характер, индивид стано­
вится объектом своего рода религии. По отношению к
достоинству индивида у нас есть уже культ, который,
как и всякий культ, имеет свои суеверия. Это, если
угодно, общая вера; но, во-первых, она возможна толь­
ко благодаря разрушению других и, следовательно, не
сумеет произвести тех же действий, что эта масса угас­
ших верований. Возмещения нет. Кроме того, если она
коллективна, поскольку разделяется группой, то она
индивидуальна по своему объекту. Если она обращает
все воли к одной и той же цели, то эта цель не социаль­
ная. Она занимает, следовательно, совершенно исклю­
чительное положение в коллективном сознании. Имен­
но из общества черпает она всю свою силу, но прилагает
ее не к обществу, а к нам самим. Следовательно, она не


Возрастающее преобладание органической солидарности...

181

составляет настоящей социальной связи. Вот почему
был справедлив упрек теоретикам, создавшим из этого
чувства исключительное основание своих нравствен­
ных теорий, что они разрушают общество. Мы поэтому
можем заключить, что все социальные связи, происхо­
дящие от сходств, постепенно ослабляются.
Самого по себе этого закона уже достаточно, чтобы
показать всю важность роли разделения труда. Дей­
ствительно, так как механическая солидарность идет
на убыль, то или собственно социальная жизнь должна
уменьшиться, или какая-нибудь другая солидарность
должна мало-помалу заместить убывающую. Нужно вы­
бирать. Напрасно утверждают, что коллективное созна­
ние расширяется и укрепляется одновременно с инди­
видуальным. Мы доказали, что оба эти явления изме­
няются в обратном отношении друг к другу. Однако
социальный прогресс не состоит в непрерывном разло­
жении; наоборот, чем дальше, тем сильнее общества
проникаются глубоким ощущением самих себя и своего
единства. Необходима, стало быть, какая-нибудь дру­
гая социальная связь, которая бы производила этот
результат; не может быть, однако, другой связи, кроме
той, которая происходит от разделения труда.
Если, кроме того, вспомнить, что механическая со­
лидарность даже там, где она наиболее прочна, не
связывает людей с такой же силой, как разделение
труда, что она оставляет вне сферы своего действия
большую часть теперешних социальных явлений, ста­
нет еще яснее, что социальная солидарность стремится
стать исключительно органической. Именно разделе­
ние труда все более и более исполняет роль, которую
некогда исполняло общее сознание; именно оно глав­
ным образом удерживает единство социальных агрега­
тов высших типов.
Вот важная функция разделения труда, отличная от
той, которую обыкновенно признают за ним экономи­
сты.


182

Книга I. Ф ункция разделения труда

Глава VI
ВОЗРАСТАЮЩЕЕ ПРЕОБЛАДАНИЕ
ОРГАНИЧЕСКОЙ СОЛИДАРНОСТИ
И СЛЕДСТВИЯ ЭТОГО
( продолжение )
I
Механическая солидарность, существующая вначале
одна или почти одна, постепенно утрачивает почву;
мало-помалу берет верх органическая солидарность:
таков исторический закон. Но если изменяется способ,
которым люди солидаризируются, структура обществ
не может не измениться. Форма тела непременно изме­
няется, когда молекулярные свойства уже не те, что
прежде. Следовательно, если предыдущее положение
верно, то должны существовать два социальных типа,
соответствующих этим двум видам солидарности.
Если попытаться мысленно установить идеальный
тип общества, сплоченность которого проистекала бы
исключительно от сходств, то надо представить его себе
как абсолютно однородную массу, части которой не
отличаются друг от друга и, следовательно, не прила­
жены друг к другу — словом, лишены всякой опреде­
ленной цели и организации. Это была бы настоящая
социальная протоплазма, зародыш, откуда возникли
все социальные типы. Мы предлагаем назвать охарак­
теризованный таким образом агрегат ордой.
Правда, еще не наблюдали доподлинно общества,
которое бы во всем соответствовало этим признакам.
Однако можно постулировать его существование, так
как низшие общества, т. е. те, которые наиболее близ­
ки к этой первобытной стадии, образованы путем про­
стого повторения агрегатов этого рода. Почти совер­
шенный образец этой социальной организации мы на­
ходим у индейцев Северной Америки. Например, вся­
кое ирокезское племя состоит из некоторого числа
частных обществ (самое большое охватывает 8 таких
обществ), которые все представляют указанные нами
черты. Взрослые обоих полов там равны между собой.
Находящиеся во главе каждой из этих групп сахемы и
вожди, совет которых управляет общими делами пле­


Возрастающее преобладание органической солидарности ...

183

мени, не пользуются никаким преимуществом. Само
родство тоже не организованно, ибо нельзя применить
этого названия к распределению массы по поколениям.
В ту позднюю эпоху, когда стали наблюдать эти наро­
ды, существовали, правда, некоторые специальные обя­
занности, связывавшие ребенка с его родственниками
по матери; но эти отношения сводились к весьма немно­
гому и не отличались заметно от тех, которые он под­
держивал с другими членами общества. В принципе все
индивиды одного возраста были родственниками друг
Д Р У Г У в одной и той же степени1. В других случаях мы
еще ближе подходим к орде; Файсон и Хауитт описыва­
ют австралийские племена, которые содержат только
два из этих делений12.
Мы называем кланом орду, которая перестала быть
самостоятельной и стала элементом более обширной
группы, и называем сегментарными обществами с кла­
новой основой народы, образовавшиеся из ассоциации
кланов. Мы говорим об этих обществах, что они сегментарны, чтобы указать, что они образованы повторением
подобных между собой агрегатов, аналогичных коль­
цам кольчатых; а об этом элементарном агрегате — что
он клан, так как это слово прекрасно выражает его
смешанную природу, семейную и политическую одно­
временно. Это — семья в том смысле, что все составля­
ющие его члены смотрят на себя как на родственников,
и на самом деле они в большинстве случаев единокров­
ные родственники. Именно порождаемые общностью
крови связи главным образом соединяют их. Кроме
того, они поддерживают между собой отношения, кото­
рые можно назвать семейными, так как мы встречаем
их в обществах, семейный характер которых неоспо­
рим. Я говорю о коллективной мести, о коллективной
ответственности и — с тех пор как появляется индиви­
дуальная собственность — о взаимном наследовании.
Но, с другой стороны, это не семья в собственном
смысле слова, ибо, чтобы составить часть ее, необяза­
тельно иметь с другими членами клана определенные
1 Morgan. Ancient society, р. 62-122.
2 Kamilaroi and Kurnai. Это состояние, впрочем, вначале прошли амери­
канские индейцы. См.: Morgan. Op. cit.


184

К нига I. Ф ункция разделения труда

отношения единокровности. Достаточно обладать внеш
ним признаком, который обычно состоит в наличии
одного и того же имени. Хотя предполагается, что эточ
признак указывает на общее происхождение, подобное
гражданское состояние составляет в действительности
весьма малодоказательное и легко имитируемое свиде
тельство. Поэтому клан включает многих чужаков, и
это позволяет достигнуть размеров, которых никогда не
имеет собственно семья; очень часто он насчитывав!
несколько тысяч человек. Кроме того, это основная
политическая единица. Главы кланов — единственные
общественные власти3.
Итак, эту организацию можно было бы также на­
звать политико-семейной. Но не только клан имеет в
основе единокровность; весьма часто различные кланы
одного народа рассматривают друг друга как родствен­
ников. Ирокезы — смотря по обстоятельствам — обра
щаются между собой как братья или двоюродные
братья4. У евреев, которые, как мы увидим, принадле
жат к тому же социальному типу, родоначальник каж­
дого из кланов, составляющих племя, считается проис­
ходящим от основателя этого последнего, который, в
свою очередь, рассматривается как один из сыновей
отца всех людей. Но это наименование имеет перед
предыдущим то неудобство, что четко не выделяет осо­
бую структуру этих обществ.
Но, как бы ни назвать эту организацию, она точно
так же, как организация орды, продолжение которой
она составляет, не несет в себе, очевидно, другой соли­
дарности, кроме вызываемой сходствами. Ведь общест­
во образовано из сходных сегментов, а последние, в
свою очередь, состоят только из однородных элементов.
Несомненно, каждый клан имеет собственный облик и,
3 Если в состоянии чистоты — мы, по крайней мере, думаем так — клан
образует нераздельную, смешанную семью, то позже появляются на перво­
бытно-однородном фоне отдельные, отличные друг от друга семьи. Но это
появление не изменяет существенных черт описываемой нами социальной
организации; вот почему незачем на этом останавливаться. Клан остается
политической единицей, и так как эти семьи подобны и равны между собой,
то общество остается состоящим из подобных и однородных сегментов, хотя
внутри первоначальных сегментов начинают вырисовываться новые сегмен­
тации, но того же рода.
4 Morgan. Op. cit., р. 90..


Возрастающее преобладание органической солидарности...

185

следовательно, отличается от других; но солидарность
тем слабее, чем они разнороднее, и наоборот. Для того
чтобы сегментарная организация была возможна, тре­
буется, чтобы сегменты были сходны между собой, без
чего они бы не соединились, и в то же время чтобы они
различались, без чего они потерялись бы друг в друге и
исчезли бы. В разных обществах эти противоположные
требования удовлетворяются в разных пропорциях, но
социальный тип представляется тем же.
На этот раз мы вышли из области доисторического и
догадок. Этот социальный тип не только не представля­
ет собой ничего гипотетического, но является едва ли
не самым распространенным среди низших обществ; а
известно, что они наиболее многочисленны. Мы уже
видели, что он получил широкое распространение в
Америке и Австралии. Пост отмечает, что он весьма
часто встречается у африканских негров56. Евреи на нем
остановились, и кабилы не вышли за его пределы®.
Поэтому Вайц, желая дать общую характеристику
структуры народов, которые он называет Naturvölker,
обрисовывает их следующими словами, в которых мы
найдем общие черты описанной нами организации: «Во­
обще семьи живут рядом и независимо друг от друга,
развиваются мало-помалу, образуя небольшие общества
(читай: кланы7), не имеющие внутренней организации,
пока внутренние усобицы или внешняя опасность, на­
пример война, не выделят одного или нескольких че­
ловек из массы и не поставят их во главе ее. Их
влияние, основанное исключительно на личных заслу­
гах, не простирается и не продолжается далее границ,
отмеченных доверием или терпением других. Всякий
взрослый по отношению к такому вождю остается в
состоянии полной независимости... Вот почему мы ви­
дим, как такие народы, не имея другой внутренней
организации, держатся вместе только в силу внешних
5 Afrikanische Jurisprudenz, I.
6 См.: Honoteau et Letoumeux. La Kabylie et les coutumes kabyles, II; Masqueray. Formation des cités chez les populations sédentaires de l’Algérie. P., 1886,
ch. V
7 Вайц ошибочно представляет клан как производное от семьи. Истина
заключается в обратном. Впрочем, если это описание важно по причине
компетентности автора, то ему недостает немного точности.


186

Книга I. Ф ункция разделения труда

обстоятельств и вследствие привычки к общественной
жизни»8.
Расположение кланов внутри общества и, следова­
тельно, конфигурация этого последнего могут, правда,
изменяться. То они просто расположены друг подле
друга, образуя как бы линейный ряд: это мы встречаем
у многих племен североамериканских индейцев9. То
каждый из них — и это уже печать более высокой
организации — заключен в более общей группе, кото­
рая, образовавшись через соединение нескольких кла­
нов, имеет собственную жизнь и особое имя; каждая из
этих групп, в свою очередь, может быть заключена
вместе со многими другими в еще более обширный
агрегат, и из этого ряда последовательных включений
складывается единство общества в целом. Так, у каби­
лов политическая единица — это клан, устроенный в
форме деревни (djemmaa или thaddart); несколько djemmaa образуют племя (arch’), а несколько племен образу­
ют конфедерации (thak’ ebilt), высшее политическое
общество, известное кабилам. Точно так же у евреев
клан — это то, что переводчики довольно неточно
называют семьей,— крупное общество, включавшее ты­
сячи лиц, произошедших, согласно традиции, от одно­
го предка10. Известное число семей составляло племя, а
соединение двенадцати племен составляло все еврей­
ское общество. С другой стороны, включение этих сег­
ментов одного в другой более или менее герметично,
вследствие чего сплоченность этих обществ изменяется
от состояния почти абсолютно хаотического до совер­
шенного морального единства, которое представляет
еврейский народ. Но эти различия никак не сказывают­
ся на отмеченных нами основополагающих чертах.
Указанные общества — излюбленное место механи­
ческой солидарности, и именно от нее проистекают их
главные физиологические черты.
Мы знаем, что религия здесь проникает во всю соци­
альную жизнь, но это потому, что социальная жизнь
8 Anthropologie, I, р. 359.
9 См.. Morgan. Op. cit. 153 etc.
10 Так, племя рувимов, включавшее всего 4 семьи, насчитывало, согласно
Числам (XXVI, 7) более 43 000 взрослых свыше 20 лет. Ср.: Числа, гл. III,
15 сл. Иисус Навин, VII, 14. См.: Munck. Palestine, р. 116, 125, 191.


Возрастающее преобладание органической солидарности ...

IS7

здесь состоит почти исключительно из общих верова­
ний и обычаев, получающих от единодушной связи
совершенно особую интенсивность. Посредством анали­
за одних классических текстов, дойдя до эпохи, совер­
шенно аналогичной той, о которой мы говорим, Фюстель де Куланж открыл, что первобытная организация
обществ была семейной по природе и что, с другой
стороны, устройство первобытной семьи имело основой
религию. Только он принял причину за следствие. По­
ложив в основу религиозную идею, не выводя ее из
ничего, он вывел из нее наблюдаемые им социальные
структуры11, тогда как, наоборот, последние объясняют
могущество и природу религиозной идеи. Так как все
эти социальные массы были организованы из однород­
ных элементов, т. е. коллективный тип был в них очень
развит, а индивидуальные типы рудиментарны, то не­
избежно вся психическая жизнь приняла религиозный
характер.
Отсюда же происходит коммунизм, столь часто отме­
чавшийся у этих народов. Действительно, коммунизм —
необходимый продукт этой особой сплоченности, по­
глощающей индивида в группе, часть в целом. Соб­
ственность, в конце концов, это только распростране­
ние личности на вещи. Значит, там, где существует
только коллективная личность, собственность также не
может не быть коллективной. Она сможет стать инди­
видуальной только тогда, когда индивид, выделившись
из массы, станет также личным, отдельным существом,
не только в качестве организма, но и как фактор соци­
альной жизни1112.
11 «Мы написали историю верования. Устанавливается оно — устанавлива­
ется человеческое общество. Изменяется оно — общество проходит ряд
революций. Исчезает оно — общество меняет облик» (Cité antique, in fine).
12 Уже Спенсер сказал, что социальная эволюция, как и всеобщая, начала
со стадии более или менее полной однородности. Но это положение в том
виде, как он его понимает, ни в чем не похоже на развиваемое нами. Для
Спенсера в самом деле совершенно однородное общество не было бы обще­
ством, ибо однородное неустойчиво по природе, а общество — главным
образом сплоченное целое. Социальная роль однородности весьма второсте­
пенна; она может проложить дорогу позднейшей кооперации (см.: Sociologie,
III, р. 368), но она не составляет специфический источник социальной
жизни. Временами Спенсер, по-видимому, усматривает в описанных нами
обществах лишь недолговечную сумму независимых индивидов, нуль соци­
альной жизни (см.: Ibid., р. 390). Мы, наоборот, видели, что они ведут


188

Книга I. Ф ункция разделения труда

Этот тип может даже измениться, не вызывая при
этом изменения природы социальной солидарности.
Действительно, первобытные народы не все представля­
ют отмеченное нами отсутствие централизации; есть,
наоборот, такие, которые подчинены абсолютной влас­
ти. Значит, там появилось разделение труда. Однако
связь, соединяющая в данном случае индивида с вож­
дем, тождественна той, которая в наше время соединя­
ет вещь с личностью. Отношения между варварским
деспотом и его подданными, как и отношения господи­
на с рабами, римского отца семейства с детьми, не
отличаются от отношений собственника с владеемой им
вещью. В них нет ничего от той взаимности, которую
производит разделение труда. Справедливо утвержда­
ли, что они односторонни13. Выражаемая ими солидар­
ность остается поэтому механической; вся разница в
том, что они связывают индивида не прямо с группой,
но с тем, кто является образом ее. Но единство целого,
как и прежде, исключает индивидуальность частей.
Если это первое разделение труда — как бы важно
оно ни было в других отношениях — не делает более
гибкой социальную солидарность, как можно было бы
ожидать, то лишь в силу особенных условий, в которых
оно происходит. Общий закон в действительности со­
стоит в том, что важному органу всякого общества
присуща часть природы представляемого им коллек­
тивного существа. Следовательно, там, где общество
имеет этот религиозный и, так сказать, сверхчеловече­
ский характер, источник которого мы показали в стро­
ении коллективного сознания, он необходимо сообща­
ется вождю, который им управляет и таким образом
возвышается над остальными людьми. Там, где индиви­
ды суть простые принадлежности коллективного типа,
они вполне естественно становятся принадлежностями
воплощающей его центральной власти. Точно так же
коллективную жизнь, хотя жизнь своеобразную, проявляющуюся не в обме­
нах и договорах, но в изобилии общих верований и обычаев. Эти агрегаты
являются сплоченными не только вопреки однородности, но именно благо­
даря однородности. Группа в них не только слишком слаба, но можно
сказать, что только она и существует. Кроме того, они образуют определен­
ный тип, порождаемый их однородностью. Следовательно, нельзя рассма­
тривать их как ничтожные величины.
13 См.: Tarde. Lois de l’imitation, p. 402-412.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

189

право нераздельной собственности общины над вещами
переходит целиком к высшей личности, которая таким
образом устанавливается. Итак, собственно профессио­
нальные услуги, которые оказывает последняя, играют
незначительную роль в необычайном могуществе, кото­
рым она облечена. Управляющая власть имеет в этих
обществах такой авторитет не потому, что они, как это
утверждали, более нуждаются в управлении, чем дру­
гие; эта сила — целиком продукт коллективного созна­
ния, и если она велика, то потому, что само общее
сознание весьма развито. Предположите, что оно слабее
или что оно охватывает только меньшую часть социаль­
ной жизни. От этого нужда в высшей регулирующей
функции не станет меньше, однако остальная часть
общества не будет по отношению к тому, на кого она
возложена, в том же состоянии подчиненности. Вот
почему солидарность все еще механическая, пока раз­
деление труда не развилось более. Именно в этих усло­
виях она достигает даже максимума энергии, ибо дей­
ствие коллективного сознания сильнее, когда оно осу­
ществляется не диффузно, но через посредство опреде­
ленного органа.
Существует, стало быть, определенная социальная
структура, которой соответствует механическая соли­
дарность. Характеризуется она тем, что представляет
собой систему однородных и сходных между собой сег­
ментов.I
II
Совсем иная структура свойственна обществам, где пре­
обладает органическая солидарность.
Они строятся не повторением однородных и подоб­
ных сегментов, но посредством системы различных ор­
ганов, каждый из которых имеет специальную роль и
которые сами состоят из дифференцированных частей.
Социальные элементы здесь не одной природы, и в то
же время они расположены неодинаково. Они не распо­
ложены в линейный ряд, как кольца у кольчатых, не
вложены одни в другие, но скоординированы и субор­
динированы вокруг одного центрального органа, оказы­
вающего на остальную часть организма умеряющее воз-


190

Книга I. Ф ункция разделения труда

действие. Сам этот орган не имеет уже того характера,
что в предыдущих случаях, ибо если другие органы
зависят от него, то и он, в свою очередь, зависит от них.
Несомненно, он также находится в особом и, если угод­
но, привилегированном положении; но оно порождено
сущностью исполняемой им роли, а не какой-нибудь
внешней по отношению к его функциям причиной, не
какой-нибудь сообщенной ему извне силой. Поэтому он
вполне человеческий и мирской; между ним и другими
органами различия только в степени. Таким же обра­
зом у животного преобладание нервной системы над
другими системами сводится к праву — если так можно
выразиться — получать отборную пищу и брать свою
долю раньше других; но нервная система нуждается в
них, как и они в ней.
Этот социальный тип по своим принципам настолько
отличается от предыдущего, что может развиваться
только в той мере, в какой этот последний исчез.
Индивиды в самом деле группируются здесь уже не в
соответствии со своим происхождением, но в соответст­
вии с особой природой социальной деятельности, кото­
рой они себя посвящают. Их естественная и необходи­
мая среда — это уже не родимая среда, а профессио­
нальная. Не реальная или фиктивная единокровность
отмечает место каждого, а исполняемая им функция.
Несомненно, когда эта новая организация появляется,
она пытается использовать и ассимилировать существу­
ющую. Способ разделения функций повторяет тогда
как можно более точно уже существующее разделение
общества. Сегменты или по крайней мере группы сег­
ментов, соединенных особыми сходствами, становятся
органами. Таким именно образом кланы, совокупность
которых составляла племя левитов, присвоили себе у
евреев жреческие функции. Вообще классы и касты,
вероятно, не имеют ни другого происхождения, ни
другой природы: они происходят от смешения возника­
ющей профессиональной организации с предшествовав­
шей семейной. Но это смешанное устройство не может
долго длиться, ибо между двумя организациями, кото­
рые оно берется примирить, существует антагонизм,
непременно завершающийся взрывом. Только весьма
рудиментарное разделение труда может приспособиться


Возрастающее преобладание органической солидарности...

191

к этим жестким, твердым, не созданным для него фор­
мам. Возрастать оно может, только освободившись от
заключающих его рамок. Как только оно переступило
известную ступень развития, нет более соответствия ни
между неподвижным числом сегментов и постоянно
растущим числом специализирующихся функций, ни
между наследственно закрепленными свойствами пер­
вых и новыми способностями, которых требуют вто­
рые14. Нужно, стало быть, чтобы социальное вещество
вступило в совершенно новые комбинации и организо­
валось на совсем других основаниях. Но пока остается
прежняя структура, она этому противится; вот почему
необходимо, чтобы она исчезла.
История этих двух типов показывает, что действи­
тельно один прогрессировал только в той мере, в какой
другой регрессировал.
У
ирокезов социальное устройство с клановой осно­
вой находится в чистом состоянии, и таково же оно у
евреев, как это видно из Пятикнижия, помимо отме­
ченного нами небольшого отклонения. Поэтому органи­
зованный тип не существует ни у первых, ни у вторых,
хотя, пожалуй, можно заметить первые следы его в
еврейском обществе.
Не так уже обстоит дело с франками эпохи саличе­
ского закона; тут организованный тип появляется со
своими характерными чертами, без всякого компромис­
са. Действительно, мы находим у этого народа помимо
регулярной и устойчивой центральной власти целый
аппарат административных, судебных функций; а с
другой стороны, существование договорного права, весь­
ма мало, правда, развитого, также свидетельствует, что
сами экономические функции начинают разделяться и
организовываться. Поэтому политико-семейная органи­
зация серьезно потрясена. Несомненно, последняя со­
циальная молекула, а именно деревня, все еще пред­
ставляет собой видоизмененный клан. Доказывается
это тем, что между жителями одной деревни существо­
вали отношения, очевидно, семейного характера и, во
всяком случае, характерные для клана. Все обитатели
деревни имеют по отношению друг к другу право насле14 Основание этого мы увидим ниже, кн. II, гл. IV


192

Книга I. Ф ункция разделения труда

дования при отсутствии собственно родственников1516.
Один текст, находящийся в Capita extravagantia legis
salicae (§ 9), свидетельствует, что в случае совершенно­
го в деревне убийства соседей объединяла коллектив­
ная солидарность. С другой стороны, деревня представ­
ляет собой систему, гораздо более герметично закрытую
от внешнего мира и замкнутую на себе самой, чем
простое территориальное разделение, ибо никто не мо­
жет поселиться в ней без единодушного согласия, мол­
чаливого или явного, всех жителей10. Но в этой форме
клан потерял некоторые свои существенные черты; не
только исчезло всякое воспоминание об общем проис­
хождении, но он почти полностью лишен всякого поли­
тического значения. Политическая единица — это сот
ня. «Население,— говорит Вайц,— обитает в деревне,
но оно и его область распределяются по сотням, кото­
рые во всех делах войны и мира образуют единицу,
служащую основой всех отношений»17.
В Риме это двойственное движение прогресса и ре­
гресса продолжается. Римский клан — это gens51*, а
известно, что gens был основой древнего римского
устройства. Но с основанием республики gens почти
совсем перестал быть общественным институтом. Это
уже не определенная территориальная единица, как де­
ревня франков, и не политическая единица. Его не на­
ходят ни в конфигурации территории, ни в строении
народных собраний. Comitia curiata52*, где он играл
социальную роль18, заменены или comitia centuria ta53*,
или comitia tributa54*, которые были организованы на
совсем других началах. Это уже только частная ассо
циация, сохраняющаяся силой привычки, но обречен
ная на исчезновение, потому что она не соответствует
ничему более в жизни римлян. Но начиная с законов
XII таблиц разделение труда также продвинулось даль­
ше в Риме, чем у предыдущих народов, и организован­
См.. Glasson. Le droit de succession dans les lois barbares, p. 19. Фак!
правда, оспаривается Фюстель де Куланжем, каким бы ясным ни казался
текст, на который опирается Глассон.
16 См. титул De Migrantibus салического закона.
Deutsche Verfassungsgeschichte. II. Aufl. II, S. 317
В этих комициях голосовали по куриям, т е. по группам родов. Судя по
одному тексту, внутри каждой курии голосовали по родам. См.: Gell., XV,
27, 4.


Возрастающее преобладание органической солидарности ...

193

ное строение стало более развитым: там находят уже
значительные корпорации чиновников (сенаторов, всад­
ников, коллегий жрецов и т. д.), ремесленные цехи19 и в
то же время рождается понятие о светском государстве.
Так оправдывается иерархия, установленная нами по
другим, менее методическим критериям, между соци­
альными типами, которые мы ранее сравнили. Если мы
могли сказать, что евреи эпохи Пятикнижия принадле­
жали к социальному типу менее высокому, чем франки
времен салического закона, и что последние, в свою
очередь, стояли ниже римлян эпохи XII таблиц, то
потому, что вообще чем явнее и сильнее у народа сегмен­
тарная организация с клановым основанием, тем ниже
он находится. Подняться он может, только пройдя эту
первую стадию. Поэтому же афинская община, принад­
лежа к тому же типу, что и римская, представляет,
однако, более примитивную форму ее: политико-семей­
ная организация исчезла там гораздо медленнее. Она
сохранялась там почти до самого наступления упадка20.
Но когда исчез клан, организованный тип существу­
ет далеко не один, далеко не в чистом виде. Организа­
ция с клановым основанием — только частный вид
более обширного рода — сегментарной организации.
Распределение общества на сходные части соответству­
ет потребностям, которые остаются даже при новых
условиях социальной жизни, но производят свои дейст­
вия в других формах. Масса населения не делится более
согласно отношениям единокровности, реальным или
фиктивным, но согласно разделению территории. Сег­
менты более не семейные агрегаты, но территориаль­
ные округа.
Впрочем, переход от одного состояния к другому
совершается путем медленной эволюции. Когда воспо­
минание об общем происхождении исчезает, когда се­
мейные отношения, происходящие от него, но часто
(как мы видели) переживающие его, тоже исчезают,
19 См.: Marquardt. Privat Leben der Römer, II, S. 4. Первые ремесленные
коллегии были основаны Нумой.
20 До Клисфена; два же столетия спустя Афины потеряли независимость.
Кроме того, даже после Клисфена афинский клан, yevu^55*, хотя и потерял
политический характер, сохранил довольно сильную организацию. Cp.: Gil­
bert. Handbuch der Griechischen Staatsalthümer. Leipzig, 1881, I, S. 142, 200.
7 Зак. 152


194

Книга I. Ф ункция разделения труда

тогда клан сознает себя как группу индивидов, занима­
ющих одну и ту же часть территории. Он становится
собственно деревней. Так все народы, переступившие
фазу клана, состоят из территориальных округов (мар­
ка, община и т. д.), которые, подобно римскому gens,
заключавшемуся в курии, заключаются в других окру­
гах, таких же по природе, но более обширных, называ­
емых в одном месте сотнями, в другом кругами или
округами, которые, в свою очередь, часто состоят в
других, еще больших (графство, провинция, департа­
мент), соединением своим образующих общество21. За­
ключение может быть, впрочем, более или менее герме­
тичным; точно так же связи, соединяющие между со­
бой самые обширные округа, могут быть или очень
тесными, как в централизованных странах теперешней
Европы, или более слабыми, как в простых конфедера­
циях. Но принцип строения тот же, и вот почему
механическая солидарность сохраняется вплоть до вы­
соких обществ.
Однако она не преобладает в них более, и точно так
же сегментарная организация не представляет собой
уже, как прежде, ни единственный, ни даже сущест­
венный каркас общества. Во-первых, территориальные
разделения непременно носят несколько искусствен­
ный характер. Связи, вызванные совместным житель­
ством, не имеют в человеческом сердце такого глубоко­
го источника, как те, что происходят от единокровно­
сти. Поэтому они гораздо менее прочны. Кто родился в
клане, тот может сменить только, так сказать, род­
ственников. Перемене города или провинции не проти­
вятся те же основания. Несомненно, географическое
распределение обычно и в общих чертах совпадает с
известным моральным распределением населения. У
каждой провинции, каждого территориального деления
существуют особые нравы и обычаи, своя собственная
21
Мы не хотим сказать, что эти территориальные округа — простое
воспроизведение прежних семейных организаций; этот новый способ груп­
пирования происходит, наоборот (по крайней мере отчасти), от новых,
нарушающих прежний способ группирования причин. Главная из них — это
образование городов, становящихся центром концентрации населения (см.
ниже кн. II, гл. II, § I). Но каково бы ни было происхождение этой органи­
зации, она сегментарна.


Возрастающее преобладание органической солидарности ...

195

жизнь. Они оказывают, таким образом, на проникну­
тых их духом индивидов притяжение, стремящееся
удержать их на месте, а других, наоборот, отталкива­
ют. Но внутри одной и той же страны эти различия не
могут быть ни очень многочисленными, ни очень рез­
кими. Сегменты поэтому более открыты друг другу. И
действительно, начиная со Средних веков и ♦после
образования городов иноземные ремесленники обраща­
ются так же легко и далеко, как и товары»22. Сегмен­
тарная организация потеряла свою рельефность.
Она ее теряет все более и более по мере развития
обществ. В самом деле, это общий закон, что у частных
агрегатов, составляющих часть более обширного агре­
гата, индивидуальность становится все менее различи­
мой. Одновременно с семейной организацией безвоз­
вратно исчезли местные религии; остаются только мест­
ные обычаи. Мало-помалу они сливаются между собой
и объединяются; в то же время диалекты и наречия
сливаются в один национальный язык, а областная
администрация теряет свою автономию. В данном фак­
те видели простое следствие закона подражания23. Но
это, по-видимому, скорее нивелирование, подобное
тому, которое происходит между приведенными в сооб­
щение жидкостями. Поскольку перегородки, отделяю­
щие различные ячейки социальной жизни, менее плот­
ны, то через них чаще переходят; их проницаемость
увеличивается еще больше потому, что их чаще перехо­
дят. Вследствие этого они теряют свою плотность и
постепенно разрушаются; и в той же мере смешиваются
среды. Но местные различия могут сохраняться только
до тех пор, пока существует различие сред. Итак, тер­
риториальные деления все менее и менее основываются
на природе вещей и, следовательно, теряют свое значе­
ние. Можно даже сказать, что народ тем дальше про­
двинулся вперед, чем более поверхностный характер в
нем имеют территориальные деления.
С другой стороны, в то время как сегментарная
организация исчезает сама собой, профессиональная
22 Schmoiier La division du travail étudiée au point de vue historique. Revue
d’économie politique, 1890, p. 145.
23 C m.: Tarde. Les lois de l’imitation, passim.


196

Книга I. Ф ункция разделения труда

организация все полнее покрывает ее своей сетью. I
начале, правда, она устанавливается только в предела:
самых простых сегментов, не простираясь далее. Каж
дый город вместе с непосредственно прилегающими I
нему окрестностями образует группу, внутри которой
труд разделен, но которая стремится быть самодоста
точной. «Город,— говорит Шмоллер,— становится, на
сколько возможно, духовным, политическим и воен
ным центром окрестных деревень. Он стремится раз­
вить все отрасли промышленности, чтобы снабжать их
продуктами деревню, и старается сконцентрировать на
своей территории торговлю и транспорт»24. В то же
время внутри города жители группируются по профес­
сиям, каждый ремесленный цех представляет как бы
город, живущий своей собственной жизнью25. В этом
состоянии оставались античные города до сравнительно
позднего времени; из него вышли христианские обще­
ства. Но последние прошли эту стадию очень рано.
Начиная с XIV в. развивается разделение труда между
местностями. «Каждый город вначале имел столько
суконщиков, сколько ему было нужно. Но базельские
фабриканты серого сукна уже до 1362 г. разоряются
под давлением эльзасской конкуренции; в Страсбурге,
Франкфурте и Лейпциге прядение шерсти рухнуло око­
ло 1500 г. ... Промышленная универсальность прежних
городов безвозвратно погибла».
Впоследствии движение непрерывно распространя­
лось. «В столице теперь более, чем прежде, концентри­
руются активные силы центрального управления, ис­
кусство, литература, крупные кредитные операции; в
больших гаванях более, чем прежде, концентрируются
ввоз и вывоз. Сотни маленьких торговых местечек,
торгуя хлебом и скотом, благоденствуют и возрастают.
В то время как прежде всякий город имел рвы и валы,
теперь несколько больших крепостей берут на себя
защиту всей страны. Подобно столице, главные провин­
циальные города растут благодаря концентрации про­
винциальной администрации, благодаря провинциаль­
ным учреждениям, коллегиям и школам. Сумасшед­
24 Ibid., p. 144.
25 Levasseur. Les classes ouvrières en France jusqu’à la révolution, I, p. 195.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

197

ших или больных определенной категории, которые
прежде были разбросаны, собирают со всей провинции
и всего департамента в одно место. Различные города
все более стремятся к определенным специальностям,
так что мы теперь различаем города университетские,
чиновничьи, фабричные, торговые, города с минераль­
ными водами, города-рантье. В некоторых местах или
странах концентрируется крупная промышленность:
машиностроение, прядильные, ткацкие мануфактуры,
кожевенные заводы, чугуноплавильные заводы, сахар­
ная промышленность; они работают для всей страны. В
них завели специальные школы, рабочее население к
ним приспосабливается, машиностроение концентриру­
ется, а пути сообщения и организация кредита приспо­
собляются к частным обстоятельствам»26.
Без сомнения, эта профессиональная организация
стремится в некоторой степени приспособиться к той,
которая существовала до нее, как она первоначально
это сделала с семейной организацией, что вытекает уже
из предшествующего описания. Впрочем, тот факт, что
новые институты отливаются вначале в формы старых,
весьма распространен. Территориальные деления стре­
мятся, стало быть, специализироваться в форме различ­
ных тканей, органов или аппаратов, как некогда и
кланы. Но как и последние, они не в состоянии факти­
чески исполнять эту роль. Действительно, город всегда
заключает или различные органы, или различные час­
ти их; и, наоборот — почти не бывает органов, которые
были бы целиком заключены внутри определенного
округа, какова бы ни была величина его. Он почти
всегда выходит за их пределы. Точно так же, хотя
довольно часто, наиболее солидарные органы стремятся
сблизиться, однако вообще их материальная близость
лишь весьма неточно отражает степень близости их
отношений. Некоторые, прямо зависящие друг от дру­
га, находятся между собой на большом расстоянии;
другие, отношения которых опосредованны и отдаленны, очень близки друг к другу. Следовательно, способ
группирования людей, вызываемых разделением труда,*148
26 Schmoller La division du travail étudiée au point de vue historique, p. 145—
148


198

Книга I. Ф ункция разделения труда

весьма разнится от того, который выражает распределе­
ние населения в пространстве. Профессиональная среда
не более совпадает с территориальной, чем с семейной.
Это новые рамки, заменяющие старые; поэтому замена
возможна только постольку, поскольку последние ис­
чезли.
Если же этот социальный тип не наблюдается нигде
в абсолютно чистом виде, точно так, как нигде не
встречается одна органическая солидарность, то, по
крайней мере, она все более освобождается от всякой
примеси и становится все более преобладающей. Этот
перевес становится тем сильнее и полнее, что в тот
самый момент, когда эта структура еще более утверж­
дается, другая становится незаметной. Определенный
сегмент, составляющий клан, заменяется территори­
альным разделением. Вначале, по крайней мере, по­
следнее соответствовало, хотя и неопределенным и при­
близительным образом, реальному и моральному деле­
нию народонаселения, но мало-помалу теряло этот ха­
рактер и становилось только произвольной и условной
комбинацией. Но, по мере того как понижаются эти
перегородки, они покрываются все более развитыми
системами органов. Таким образом, если социальная
эволюция остается подчиненной действию тех же опре­
деляющих причин, а далее мы увидим, что это един­
ственно допустимая гипотеза, то возможно предвидеть,
что это двойное движение будет продолжаться в том же
направлении и что настанет день, когда вся наша соци­
альная и политическая организация будет иметь ис­
ключительно, или почти исключительно, профессио­
нальное основание.
Впрочем, дальнейшие изыскания установят27, что
эта профессиональная организация теперь не то, чем
она должна быть; что анормальные причины помешали
ей достигнуть той степени развития, которой требует
теперь состояние нашего общества. Благодаря этому
можно оценить, каково будет ее значение в будущем.

27 См. ниже кн. I, гл. VII, § II; кн. III, гл. I.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

199

III
Тот же закон управляет биологическим развитием. Те­
перь известно, что низшие животные образованы из
сходных сегментов, расположенных то правильными
рядами, то беспорядочными массами. На самой низкой
ступени эти элементы даже не только сходны между
собой, но и имеют однородный состав. Им дают обычно
название колоний. Но это выражение — не лишенное,
впрочем, двусмысленности,— не означает, что такие
ассоциации — не индивидуальные организмы, ибо «вся­
кая колония, члены которой находятся в непрерывной
связи тканей, представляет собой в действительности
индивид»28. В самом деле, индивидуальность какогонибудь агрегата характеризуется существованием дей­
ствий, совершаемых сообща всеми частями. Но между
членами колонии имеет место общее пользование пита­
тельными материалами и невозможность двигаться ина­
че как совместными движениями, пока колония не
распалась. Более того: яйцо, происходящее от одного из
ассоциированных сегментов, воспроизводит не этот сег­
мент, но всю колонию, часть которой он составлял:
«Между колониями полипов и колониями наивысших
животных нет с этой точки зрения никакой разни­
цы»29. Провести здесь резкую границу невозможно уже
потому, что нет организмов, как бы они ни были цен­
трализованы, которые не представляли бы в разных
степенях колониального устройства. Следы его находят
даже у позвоночных в устройстве их скелета, мочеполо­
вого аппарата и т. д.; особенно эмбриональное развитие
их доказывает ясно, что они — не что иное, как видоиз­
мененные колонии30.
Значит, в животном мире существует индивидуаль­
ность, «возникающая вне всякой комбинации орга­
нов»31. Но она тождественна индивидуальности об­
ществ, названных нами сегментарными. Не только ос­
тов структуры, очевидно, тот же, но и солидарность той
же природы. Действительно, так как части, составляю­
28
29
30
31

Perrier Le transformisme, p. 159
Perrier. Colonies animales, p. 778.
Ibid, livre IV, ch. V, VI h VII
Ibid. p. 779.


200

Книга I. Ф ункция разделения труда

щие животную колонию, механически прикреплены
друг к другу, то они могут действовать только совокуп­
но, по крайней мере пока они остаются соединенными.
Деятельность тут коллективная. Так как в обществе
полипов все желудки сообщаются между собой, то ин­
дивид не может есть без того, чтобы не ели другие; это,
говорит Перрье, коммунизм в полном смысле слова32.
Член колонии, особенно когда она плавает, не может
сократиться, не увлекая в своем движении полипов, с
которыми он соединен, и движение передается от одно­
го к другому33. У червя каждое кольцо жестко зависит
от других, хотя оно и может от них отделиться без
опасности.
Точно так, как сегментарный тип исчезает по мере
продвижения в социальной эволюции, исчезает и коло­
ниальный тип по мере подъема по лестнице организмов.
Он уже слабее у кольчатых, хотя еще очень явственно
заметен, затем становится почти незаметным у моллюс­
ков, и, наконец, только анализ ученого обнаруживает
следы его у позвоночных. Мы не беремся демонстриро­
вать аналогии, существующие между типом, заменяю­
щим предыдущий, и органическим обществом. В том и
другом случае структура, как и солидарность, порбждс
на разделением труда. Всякая часть животного, ставши
органом, имеет свою собственную сферу действия, в
которой она движется независимо, не принуждая дру­
гие; и, однако, с другой точки зрения, они зависят друг
от друга гораздо теснее, чем в колонии, так как не могут
отделиться, не рискуя погибнуть. Наконец, в органи­
ческой эволюции, так же как и в социальной, разделе­
ние труда начинается с использования рамок сегментар­
ной организации, но для того, чтобы впоследствии осво­
бодиться от них и развиваться автономно. Если в дей­
ствительности орган иногда и является преобразованным
сегментом, то это, однако, исключение34.
Резюмируем: мы провели различие между двумя ви­
дами солидарности. Мы признали, что есть два соответ­
ствующих им социальных типа. Подобно тому как пер­
32 Perrier. Le transformisme, p. 167
33 Perrier. Colonies animales, p. 771.
34 C m.: Ibid., p. 763 etc.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

201

вые развиваются в обратном отношении друг к другу,
из обоих соответствующих социальных типов один по­
стоянно регрессирует, по мере того как другой прогрес­
сирует, а последний определяется разделением соци­
ального труда. Помимо того, что этот результат под­
тверждает предыдущие выводы, он окончательно пока­
зывает нам все значение разделения труда. Именно оно
чаще всего делает сплоченными общества, внутри кото­
рых мы живем. Именно оно также определяет суще­
ственные черты их структуры. И все заставляет пред­
полагать, что в будущем его роль с этой точки зрения
будет несомненно возрастать.
IV
Установленный нами в последних двух главах закон
может одной, и только одной, чертой напомнить основ­
ной закон всей социологии Спенсера. Мы, как и он,
утверждали, что место, занимаемое в обществе индиви­
дом, возрастает вместе с цивилизацией, будучи вначале
почти равным нулю. Но этот неоспоримый факт пред­
ставился нам совсем иначе, чем английскому филосо­
фу, так что в конечном счете наши заключения скорее
противоположны, чем близки его заключениям.
Во-первых, по Спенсеру, это поглощение индивида
группой есть будто бы результат принуждения и искус­
ственной организации, вызванный состоянием войны, в
котором хронически живут низшие общества. На войне
действительно для успеха особенно необходимо едине­
ние. Группа может защищаться или подчинить себе
другую группу только при условии совместного дейст­
вия. Значит, нужно, чтобы все индивидуальные силы
были сконцентрированы неразрывным и постоянным
образом. А единственное средство произвести такую
концентрацию — это установить достаточно сильную
власть, которой частные лица были бы абсолютно под­
чинены. Нужно, чтобы «подобно тому, как воля солда­
та отвергается до такой степени, что он становится во
всем исполнителем воли своего офицера, воля граждан
ограничивалась волей правительства»35. Следователь­
35 Б о с ю ^ е , И, р. 153.


202

Книга I. Ф ункция разделения труда

но, это организованный деспотизм, уничтожающий роль
индивидов, а так как эта организация главным образом
военная, то сущность такого рода обществ Спенсер опре­
деляет как милитаризм.
Мы же, наоборот, видели, что это растворение инди­
вида происходит от социального типа, характеризуемо­
го полным отсутствием всякой централизации. Это —
продукт однородности, отличающей первобытные об­
щества. Если индивид не отличается от группы, то
потому, что индивидуальное сознание почти не отлича­
ется от коллективного. Спенсер и с ним другие социо­
логи истолковали, по-видимому, эти факты глубокой
древности, исходя из современных понятий. То резко
выраженное чувство своей индивидуальности, которым
каждый из нас теперь обладает, заставило их думать,
что личные права могли быть ограничены только при­
нудительной организацией. Мы с этим согласны, по­
скольку это значит, что человек не мог добровольно
отдать своих прав. Действительно, если в низших об­
ществах столь мало места отведено индивидуальной
личности, то не потому, что последняя искусственно
подавлена или устранена, а просто потому, что в этот
исторический момент она еще не существует.
Впрочем, Спенсер сам признает, что среди этих об­
ществ у многих весьма слабое военное и авторитарное
устройство, так что он сам называет их демократиче­
скими36; только он видит в них первых предвестников
тех обществ будущего, которые он называет промыш­
ленными. Но для этого ему приходится не признать тот
факт, что в этих обществах, как и в тех, которые
подчинены деспотическому правлению, индивид не име­
ет собственной сферы действия (как это доказывает
повсеместное существование коммунизма), что тради­
ции, предрассудки, всякого рода коллективные обычаи
давят на него не менее тяжело, чем установленная
власть. Поэтому, только лишая слово его обычного
значения, можно рассматривать их как демократиче­
ские. С другой стороны, если бы они действительно
были проникнуты приписываемым им ранним индиви­
дуализмом, то можно было бы прийти к странному
36 1Ыс1. II, р. 154-155.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

203

выводу, что социальная эволюция пыталась с первого
же шага произвести совершеннейшие типы, так как
«вначале существует только единственная правитель­
ственная сила, а именно сила общей воли, выражаемой
собравшейся ордой»37. Не значит ли это, что движение
истории — круговое и прогресс будет состоять в возвра­
щении назад?
Легко вообще понять, что индивиды могут быть
подчинены только коллективному деспотизму, ибо чле­
ны общества могут быть управляемы лишь силой, кото­
рая выше их. Только одна сила имеет это свойство: это
сила группы. Любая личность, как бы она ни была
сильна, ничего не сможет поделать одна против целого
общества; последнее не может, следовательно, быть
порабощено против воли. Вот почему сила авторитар­
ных правительств происходит, как мы видели, не от
них самих, а от самого устройства общества. Если,
кроме того, индивидуализм от природы присущ челове­
честву, то непонятно, как первобытные племена могли
так легко подчиниться деспотической власти вождя
повсюду, где это было необходимо. Идеи, нравы, сами
институты должны были противиться столь радикаль­
ному преобразованию. Наоборот, все объясняется, как
только поняли природу этих обществ, ибо тогда это
изменение не так глубоко, как кажется. Индивиды,
вместо того чтобы подчиняться группе, подчинились
тому, кто ее представлял, а так как коллективная
власть в диффузном состоянии была абсолютна, то и
власть вождя, являющаяся только организацией пре­
дыдущей, естественно, приняла тот же характер.
Вместо того чтобы выводить умаление личности из
установления деспотической власти, нужно, наоборот,
видеть в этом первый шаг на пути к индивидуализму.
Вожди в самом деле суть первые индивидуальные лич­
ности, выделившиеся из социальной массы. Их исклю­
чительное положение, ставя их вне ряда, создает им
особый облик и, следовательно, индивидуальность.
Управляя обществом, они больше не обязаны следовать
всем движениям его. Без сомнения, силу свою они
черпают в группе, но, как только эта сила организова­
37 ПжГ, III, р. 426-427


204

Книга

/.

Ф ункция разделения труда

на, она становится автономной и делает их способными
к личной деятельности. Открывается, стало быть, ис­
точник инициативы, до того не существовавший. С тех
пор существует кто-то, кто может производить новое и
даже, в известной мере, идти против коллективных
обычаев. Равновесие нарушилось38.
Мы настаиваем на этом пункте, чтобы установить
два важных положения.
Во-первых, всякий раз, когда мы сталкиваемся с
правительственным аппаратом, наделенным большой
властью, нужно стараться искать основание ее не в
особом положении управляющих, но в природе управ­
ляемых ими обществ. Надо наблюдать, каковы общие
верования, общие чувства, которые, воплощаясь в ка­
кой-нибудь личности или семье, сообщили ей такое
могущество. Что касается личного превосходства вож­
дя, то в этом процессе оно играет только второстепен­
ную роль; оно объясняет, почему коллективная сила
сконцентрировалась именно в этих руках, а не интен­
сивность самой силы. С того момента, как эта сила,
вместе того чтобы оставаться диффузной, должна пере­
даваться в чьи-то руки, это может происходить только
в пользу индивидов, выказавших уже какое-нибудь
превосходство; но если последнее и отмечает направле­
ние течения, то оно не создает его. Если отец семьи в
Риме пользовался абсолютной властью, то не потому,
что он самый старший, самый разумный или самый
опытный, а потому, что, благодаря обстоятельствам, в
которых оказалась римская семья, он воплотил старый
семейный коммунизм. Деспотизм, по крайней мере тог­
да, когда он не связан с патологией или упадком, есть
не что иное, как преобразованный коммунизм.
Во-вторых, из предыдущего видно, насколько ложна
теория, утверждающая, что эгоизм — отправная точка
человечества, а альтруизм, наоборот, недавнее завое­
вание.
Этой гипотезе в глазах некоторых людей придает
авторитет то, что она представляется логическим след­
38 Здесь находится подтверждение уже высказанного выше положения,
согласно которому правительственная сила — эманация жизни, внутренне
присущей коллективному сознанию.


Возрастающее преобладание органической солидарности...

205

ствием дарвинизма. Во имя догмы о жизненной конку­
ренции и естественном отборе нам рисуют в самых
грустных тонах это первобытное человечество, един­
ственными страстями которого были голод и жажда,
притом плохо удовлетворяемые. Мрачные времена, ког­
да люди не имели другой работы и занятия, как оспа­
ривать друг у друга свою жалкую пищу. Чтобы про­
тиводействовать ретроспективным грезам философии
XVIII в., а также некоторым религиозным теориям,
чтобы доказать с большим блеском, что потерянный
рай не позади нас и что в прошлом нам не о чем жалеть,
полагают, что нужно систематически затемнять и при­
нижать его. Нет ничего менее научного, чем эти попыт­
ки. Если гипотезами Дарвина и можно пользоваться в
морали, то еще с большей умеренностью и осторожно­
стью, чем в других науках. Дело в том, что они игнори­
руют существенный элемент моральной жизни, а имен­
но умеряющее влияние, которое общество оказывает на
своих членов и которое умеряет и нейтрализует жест­
кое действие борьбы за существование и отбор. Повсю­
ду, где есть общество, есть альтруизм, потому что есть
солидарность.
Поэтому мы находим его с самого начала человече­
ства и даже в неумеренной форме, ибо лишения, кото­
рые налагает на себя дикарь, чтобы повиноваться рели­
гиозной традиции, самоотречение, с которым он жерт­
вует жизнью, как только общество требует этой жерт­
вы, непреоборимая склонность, которая влечет вдову в
Индии следовать за мужем после смерти, галла — не
переживать смерти вождя клана, старого кельта —
освобождать своих товарищей от ненужного рта добро­
вольной смертью,— разве все это не альтруизм? Воз­
можно, будут смотреть на эти обычаи как на суеверия?
Но какое это имеет значение, раз они свидетельствуют
о способности к самопожертвованию? И кроме того, где
начинаются и где кончаются суеверия? Было бы весьма
затруднительно ответить и дать научное определение
этому факту. Разве не суеверие — привязанность наша
к местам, где мы жили, к людям, с которыми у нас
были продолжительные отношения? И однако, эта спо­
собность привязываться разве не признак здорового
морального устройства? Говоря строго, вся жизнь чув­


206

Книга I. Ф ункция разделения труда

ства состоит только из суеверия, так как оно чаще
предшествует суждению и управляет им, чем зависит от
него.
С научной точки зрения поведение эгоистично в той
мере, в какой оно определяется чувствами и представ­
лениями, свойственными исключительно нам лично.
Если же мы вспомним, до какой степени в низших
обществах индивидуальное сознание поглощено кол­
лективным, то мы даже подвергнемся искушению поду­
мать, что оно совершенно иное, нежели «я», что оно
целиком альтруизм, как сказал бы Кондильяк. Этот
вывод был бы, однако, преувеличением, ибо есть сфера
психической жизни, которая, как бы ни был развит
коллективный тип, изменяется от одного человека к
другому и принадлежит исключительно каждому; это
та, которая состоит из представлений, чувств и стрем­
лений, относящихся к организму и состояниям его; это
мир внутренних и внешних ощущений и движений,
прямо связанных с ним. Это первое основание всякой
индивидуальности неотчуждаемо и не зависит от соци­
ального состояния. Итак, не нужно говорить, что аль­
труизм возник из эгоизма; подобное происхождение
было бы равнозначно творению ех шЫ1о56*. Говоря
точно, эти две пружины поведения присутствовали с
самого начала во всех человеческих сознаниях, ибо не
может быть сознаний, которые не отражают одновре­
менно вещей, относящихся только к индивиду, и ве­
щей, которые не относятся к нему лично.
Одно лишь можно сказать: что у дикаря эта низшая
часть нас самих представляет более значительную часть
всего общества, потому что последнее имеет меньший
объем и высшие сферы психической жизни у него менее
развиты. Она имеет более относительное значение и,
следовательно, более власти над волей. Но, с другой
стороны, для всего того, что выходит из круга физиче­
ских потребностей, первобытное сознание, по сильному
выражению Эспинаса, целиком находится вне себя.
Наоборот, у цивилизованного человека эгоизм вмеши­
вается и в высшие представления: каждый из нас имеет
свое мнение, свои верования, свои собственные стрем­
ления и держится за них. Он даже вторгается в альтру­
изм, ибо случается, что у нас имеется собственный


Органическая солидарность и солидарность договорная

207

способ быть альтруистом, зависящий от нашего лично­
го характера и образа мысли, способ, устранить кото­
рый мы не согласны. Конечно, не нужно из этого
заключать, что доля эгоизма во всей жизни стала боль­
ше; необходимо принять в расчет, что и сознание в
целом расширилось. Тем не менее верно, что индивиду­
ализм развился в абсолютную ценность, проникая в
области, которые вначале были для него закрыты.
Но этот индивидуализм, плод исторического разви­
тия, не тот, который описал Спенсер. Общества, назы­
ваемые им промышленными, не более похожи на орга­
низованные, чем военные общества на сегментарные с
семейным основанием. Это мы и увидим в следующей
главе.

*
Глава VII
ОРГАНИЧЕСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ
И СОЛИДАРНОСТЬ ДОГОВОРНАЯ

I
В промышленных обществах Спенсера, как и в органи­
зованных обществах, социальная гармония на самом
деле происходит главным образом от разделения тру­
да1. Характеризует ее то, что она состоит в кооперации,
возникающей автоматически, благодаря тому только,
что каждый преследует свои собственные интересы.
Достаточно каждому индивиду посвятить себя специ­
альной функции, чтобы он оказался силой обстоя­
тельств солидарным с другими. Разве это не отличи­
тельный признак организованных обществ?
Но если Спенсер и справедливо указал, какова в
высших обществах главная причина социальной соли­
дарности, то он ошибся относительно способа, каким
эта причина производит свое действие, и, следователь­
но, ошибся в природе последнего.
Действительно, для него промышленная солидар­
ность, как он ее называет, представляет две следующие
черты.*
Sociologie, III, р. 332 etc.


208

Книга I. Ф ункция разделения труда

Поскольку она самопроизвольна, то нет нужды ни в
каком принудительном аппарате ни для ее создания, ни
для ее сохранения. Обществу незачем вмешиваться,
чтобы обеспечить сотрудничество, которое устанавли­
вается само собой. «Каждый человек может существо­
вать своим трудом, обменивать свои продукты на чу­
жие, предлагать свои услуги и получать плату, всту­
пать в ту или иную ассоциацию для ведения крупного
или небольшого дела, не повинуясь направлению обще­
ства в целом»2. Значит, по Спенсеру, сфера социального
действия все более сужается, ибо она не имеет более
другой цели, нежели препятствовать индивидам делать
захваты у других и вредить взаимно друг другу, т. е.
она является регулятором только отрицательным.
В этих условиях между людьми остается только одна
связь, а именно абсолютно свободный обмен. «Все про­
мышленные дела... совершаются путем свободного об­
мена. Это отношение становится в обществе преоблада­
ющим по мере того, как становится преобладающей
индивидуальная деятельность»3. Но нормальная форма
обмена — это договор; вот почему «по мере того, как с
падением милитаризма и возрастанием промышленно­
сти уменьшается могущество и значение власти и уве­
личивается свободное действие, договорное отношение
становится общим; наконец, в полностью развитом про­
мышленном типе это отношение становится универ­
сальным»4.
Этим Спенсер не хочет сказать, что общество осно­
вывается на скрытом или формальном договоре. Гипо­
теза общественного договора, наоборот, непримирима с
принципом разделения труда; чем более придают значе­
ния последнему, тем полнее нужно отказаться от посту­
лата Руссо. Ибо, для того чтобы такой договор был
возможен, необходимо, чтобы в известный момент все
индивидуальные воли пришли к согласию насчет об­
щих основ социальной организации и, следовательно,
чтобы каждое частное сознание поставило перед собой
политическую задачу во всей ее общности. Но для этого
2 1Ы<1, р. 808.
3 1Ы<1, II, р. 160.
4 1Ы<1, III, р. 813.


Органическая солидарность и солидарность договорная

209

необходимо, чтобы каждый индивид вышел из своей
отдельной сферы, чтобы все одинаково играли одну и ту
же роль, роль государственных людей и организаторов.
Представьте себе момент, когда общество устанавлива­
ет договор: если согласие единодушно, то содержание
всех сознаний тождественно. Значит, поскольку соци­
альная солидарность происходит от подобной причины,
она не имеет никакого отношения к разделению труда.
Такой договор менее всего похож на ту самопроиз­
вольную и автоматическую солидарность, которая, по
Спенсеру, отличает промышленные общества, ибо он,
наоборот, в этом сознательном преследовании социаль­
ных целей видит характерную черту военных обществ5.
Такой договор предполагает, что все индивиды могут
себе представить общие условия коллективной жизни
для того, чтобы сознательно сделать выбор. Но Спенсер
знает, что такое представление превосходит научное
знание в его теперешнем состоянии, а следовательно, и
сознание. Он настолько убежден в тщетности размыш­
ления, когда оно применяется к подобным предметам,
что не только не подчиняет их общественному мнению,
но даже не дает вмешаться сюда законодателю. Он
думает, что социальная жизнь, как и всякая жизнь
вообще, может организовываться совершенно естествен­
но только путем бессознательной и самопроизвольной
адаптации, под непосредственным давлением потреб­
ностей, а не по обдуманному плану рефлектирующего
ума. Он, следовательно, не верит, чтобы высшие обще­
ства могли строиться по торжественно обсуждаемой
программе.
Теорию общественного договора теперь трудно защи­
щать, ибо она не основана на фактах. Наблюдатель не
встречает ее, так сказать, на своем пути. Не только нет
обществ, которые бы имели такое происхождение, но
нет и таких, структура которых содержала бы хоть
малейший след договорной организации. Следователь­
но, это и не исторический факт, и не тенденция, выяв­
ляемая в историческом развитии. Поэтому, чтобы омо­
лодить это учение и придать ему какой-то вес, нужно
было назвать договором одобрение каждым ставшим
5 Ibid., II, р. 332 etc. См. также: L’individu contre l’Etat, passim. P., F. Alcan.


210

Книга I. Ф ункция разделения труда

взрослым индивидом общества, в котором он родился,
уже тем только, что он продолжает в нем жить. Но
тогда нужно называть договором всякий человеческий
поступок, не вызванный принуждением6. В этом случае
нет ни одного общества, ни в прошлом, ни в настоящем,
которое бы не было договорным, ибо нет таких об­
ществ, которые могли бы существовать благодаря одно­
му только принуждению. Мы выше привели основания
этого. Если иногда думали, что принуждение было
прежде сильнее, чем теперь, то это делали в силу
иллюзии, заставляющей приписывать принудительно­
му режиму незначительное место индивидуальной сво­
боды в низших обществах. В действительности соци­
альная жизнь повсюду, где она нормальна, самопроиз­
вольна; а если она ненормальна, то не может долго
существовать. Индивид отрекается от себя самопроиз­
вольно; и даже неправильно говорить о самоотречении
там, где не от чего отрекаться. Значит, если придать
слову это широкое и несколько произвольное употреб­
ление, то нет никакой разницы между различными
социальными типами; а если понимать под ним только
весьма определенную юридическую связь, то можно
утверждать, что никакой связи этого рода между инди­
видом и обществом никогда не существовало.
Но если высшие общества не опираются на один
основной договор, касающийся общих принципов поли­
тической жизни, то они, по Спенсеру, имеют или стре­
мятся иметь единственным основанием обширную сис­
тему частных договоров, связывающих между собой
индивидов. Последние зависят от группы постольку,
поскольку они зависят друг от друга, а друг от друга
они зависят постольку, поскольку это требуется част­
ными и свободно заключенными соглашениями. Соци­
альная солидарность поэтому — не что иное, как само­
произвольное согласие индивидуальных интересов, со­
гласие, естественным выражением которого являются
договоры. Образцом социальных отношений служит
экономическое отношение, освобожденное от всякой
регламентации и в том виде, как оно возникает из
6
Это сделал Фулье, противопоставивший договор принуждению. См.:
Science sociale, р. 8.


Органическая солидарность и солидарность договорная

211

совершенно свободной инициативы отдельных частей.
Словом, общество есть только осуществление связей
между индивидами, обменивающими продукты своего
труда, причем никакое собственно социальное действие
не регулирует этот обмен.
Таков ли характер обществ, единство которых про­
изведено разделением труда? Будь это так, было бы
основание сомневаться в их устойчивости. Если интерес
сближает людей, то всегда только на несколько мгнове­
ний; он может создать между ними только внешнюю
связь. При обмене различные стороны остаются друг
вне друга и, завершив сделку, каждый оказывается
снова один. Сознания приходят только в поверхностное
соприкосновение; они не проникают друг в друга и не
примыкают друг к другу достаточно сильно. Если по­
смотреть глубже, то окажется, что во всякой гармонии
интересов таится скрытый и только отложенный на
время конфликт. Ибо там, где господствует только
интерес, ничто не сдерживает сталкивающиеся эгоизмы, каждое «я» находится относительно другого «я» на
военном положении, и всякое перемирие в этом вечном
антагонизме не может быть долговечным. Интерес в
самом деле наименее постоянная вещь на свете. Сего­
дня мне полезно соединиться с вами; завтра то же
основание сделает из меня вашего врага. Такая причи­
на может, следовательно, породить только мимолетные
сближения и кратковременные ассоциации. Мы видим,
как велика необходимость исследовать, такова ли в
действительности природа органической солидарности.
Промышленное общество, по признанию Спенсера,
нигде не существует в чистом состоянии: это отчасти
идеальный тип, все более выделяющийся в эволюции,
но еще не вполне осуществившийся. Следовательно,
чтобы иметь право приписывать ему черты, о которых
мы сказали, нужно было бы методическим образом
установить, что общества представляют их тем полнее,
чем они выше, исключая случаи регресса.
Утверждают, во-первых, что сфера социальной дея­
тельности уменьшается все более в пользу индивиду­
альной. Но чтобы быть в состоянии доказать это поло­
жение настоящим опытом, недостаточно, как это дела­
ет Спенсер, упомянуть несколько случаев, в которых


212

Книга I. Ф ункция разделения труда

индивид действительно освободился от коллективного
влияния. Эти примеры, как бы они ни были многочис­
ленны, могут служить только иллюстрациями и сами
по себе лишены всякой доказательной силы. Весьма
возможно, что в одном месте социальное действие ре­
грессировало, но что в других оно увеличилось и что в
конце концов принимают преобразование за исчезнове­
ние. Единственный способ объективного доказательст­
ва — не приводить несколько случайно пришедших в
голову фактов, но изучать последовательно, с самого
начала до последних времен, аппарат, посредством ко
торого главным образом осуществляется социальное
действие, и посмотреть, увеличился ли он или умень­
шился с течением времени. Мы знаем, что этот аппа­
рат — право. Обязанности, налагаемые на личности
обществом, как бы незначительны и кратковременны
они ни были, принимают юридические формы. Следо­
вательно, относительные размеры этого аппарата позво­
ляют точно измерить относительный объем социально­
го действия.
Но слишком очевидно, что он не только не уменьша­
ется, а все более увеличивается и усложняется. Чем
первобытнее кодекс, тем меньше его величина; и, на­
оборот, чем он новее, тем значительнее. Сомнения в
этом быть не может. Конечно, из этого не вытекает, что
сфера индивидуального действия становится меньше.
Не надо действительно забывать, что чем больше регла­
ментированной жизни, тем больше жизни вообще. Это,
однако, достаточное доказательство того, что социаль­
ная дисциплина не ослабляется с течением времени.
Одна из затрагиваемых ею форм имеет, правда, тенден­
цию к регрессу — мы это сами установили; но другие,
гораздо более богатые и сложные, развиваются на ее
месте. Если репрессивное право теряет почву, то реститутивное, которое вначале совсем не существовало,
только увеличивается. Если социальное вмешательство
не имеет более следствием подчинение всех влиянию
общественных однообразных обычаев, то оно более со­
стоит в определении и регулировании специальных от­
ношений различных социальных функций, и оно не
уменьшилось оттого, что стало иным.
Спенсер ответит, что он говорил не об уменьшении


Органическая солидарность и солидарность договорная

213

всякого контроля, но только положительного. Допус­
тим это различие. Будет ли этот контроль положитель­
ным или отрицательным — он не менее социален, и
главный вопрос в том, сократился он или расширился.
Вмешивается ли общество для того, чтобы приказывать
или запрещать, чтобы говорить: делай это — или: не
делай этого,— нет никакого основания утверждать, что
индивидуальная самопроизвольность все более и более
в состоянии со всем справиться. Если определяющие
поведение правила умножаются, то, будь они повели­
тельными или запретительными, неверно, что оно все
более зависит от частной инициативы.
Но обоснованно ли само это различие? Под положи­
тельным контролем Спенсер понимает тот, который
принуждает к действию, между тем как отрицательный
принуждает только к воздержанию. «Человек имеет
землю; я ее обрабатываю для него целиком или частич­
но или же я предписываю полностью или частично
способ обработки; вот положительный контроль. На­
оборот, я ему при обработке не оказываю помощи и не
даю советов; я только препятствую ему трогать жатву
соседа, проходить по его земле, сбрасывать на ней
вырытую землю; вот отрицательный контроль. Суще­
ствует довольно резкая разница между тем, чтобы взять
на себя вместо другого преследование какой-нибудь
данной цели или чтобы вмешиваться в употребляемые
им для достижения ее средства, а с другой стороны —
тем, чтобы не давать стеснять другого гражданина,
преследующего свою особую цель»7. Если таково значе­
ние терминов, то положительный контроль еще далек
от своего исчезновения.
Мы знаем действительно, что реститутивное право
увеличивается; но оно в большинстве случаев или наме­
чает гражданину цель его деятельности, или вмешива­
ется в средства, которые тот употребляет для достиже­
ния своей цели. Оно решает по поводу всякого юриди­
ческого отношения два следующих вопроса: 1) в каких
условиях и в какой форме нормально существует это
отношение? 2) каковы порождаемые им обязанности?
Определение формы и условий, по существу, положи­
7

<1е тога1с, р. 194.


214

Книга I. Ф ункция разделения труда

тельно, так как оно вынуждает индивида следовать
известной процедуре для достижения своей цели. Ч т о
касается обязанностей, то если бы они принципиально
сводились к запрещению не мешать другому в отправ
лении его функции, тезис Спенсера был бы верен, гю
крайней мере отчасти. Но они чаще всего состоят н
оказании услуг положительного характера.
Однако рассмотрим это подробнее.
II
Совершенно верно, что договорные отношения, кото
рые были вначале редки или совсем отсутствовали,
умножаются по мере разделения социального труда. Но
Спенсер, по-видимому, не заметил того, что в то же
время развиваются недоговорные отношения.
Исследуем сначала ту часть права, которую неточно
называют частным правом и которая в действитель
ности регулирует отношения диффузных социальных
функций или, иначе говоря, внутреннюю жизнь соци­
ального организма.
Во-первых, мы знаем, что семейное право потеряло
первоначальную простоту и становилось все более и
более сложным, т. е. что различные виды юридических
отношений, которые порождает семейная жизнь, те­
перь гораздо многочисленнее, чем прежде. Но, с одной
стороны, вытекающие из них обязанности — главным
образом положительной природы; это взаимность прав
и обязанностей. С другой стороны, они не договорные,
по крайней мере в своей типической форме. Условия, от
которых они зависят, касаются нашего личного поло­
жения, которое зависит, в свою очередь, от нашего
рождения, от наших отношений единокровности, сле­
довательно, от фактов, неподвластных нашей воле.
Однако брак и усыновление — источники семейных
отношений, а это договоры. Но оказывается, что чем
более они приближаются к высшим социальным типам,
тем более именно эти два акта теряют свой собственно
договорный характер.
Не только в низших обществах, но даже в Риме до
конца империи брак остается совершенно частным де­
лом. Вообще, это продажа, реальная у первобытных


Органическая солидарность и солидарность договорная

215

народов, фиктивная позже, но имеющая значение в
силу одного только засвидетельствованного должным
образом согласия сторон. Тогда не было необходимости
ни в каких бы то ни было торжественных формах, ни во
вмешательстве какой-либо власти. Только с христиан­
ством брак приобрел другой характер. Христиане рано
усвоили привычку предоставлять священнику благо­
словлять свой союз. Закон императора Льва Философа
обратил этот обычай в закон для Востока; Тридентский
собор сделал то же для Запада. Отныне брак уже не
заключается свободно, но через посредство обществен­
ной власти, а именно церкви, и роль последней не
только свидетельская — она, и только она, создает
юридическую связь, для которой прежде было доста­
точно воли частных лиц. Известно, как впоследствии
гражданская власть заменила религиозную и как в то
же время доля социального вмешательства и необходи­
мых формальностей расширилась8.
История договора усыновления еще более доказа­
тельна.
Мы уже видели, с какой легкостью и в каком широ­
ком масштабе практиковалось усыновление у индей­
ских кланов северной Америки. Оно могло дать начало
всем формам родства. Если усыновляемый был того же
возраста, что и усыновитель, то они становились брать­
ями и сестрами. Если первый был женщиной и ма­
терью, то она становилась матерью того, кто ее усынов­
лял.
У
арабов до Магомета усыновление часто служило
для основания настоящих семейств9. Часто случалось,
что несколько лиц усыновляли взаимно друг друга; они
становились тогда братьями или сестрами, и связывав­
шее их родство было так же сильно, как если бы они
имели общее происхождение. Тот же род усыновления
мы находим у славян. Очень часто члены различных
семей начинают считать друг друга братьями и сестра­
ми и образуют то, что называется побратимством. Эти
общества образуются свободно и без формальностей:
для их основания достаточно одного согласия. Однако
8 Разумеется, то же самое относится к расторжению брачного союза.
9 Smith. Marriage and kinship in early Arabia. Cambridge, 1885, p. 135.


К н и г а /. Ф у н к ц и я р а з д е л е н и я т р у д а

связь, соединяющая этих выбираемых братьев, дажо
сильнее связи, происходящей от естественного брат
ства101.
У
германцев усыновление было, вероятно, столь жо
легким и частным. Для его осуществления было доста­
точно весьма простых церемоний11. Но в Индии, Гре­
ции, Риме оно было уже подчинено определенным уело
виям. Нужно было, чтобы усыновляющий достиг опре­
деленного возраста, чтобы он не был родственником
усыновляемого в степени, которая не позволила бы ему
быть его естественным отцом. Наконец, эта перемена
семьи стала весьма сложной юридической операцией,
требовавшей вмешательства власти. В то же время чис
ло имевших право на усыновление уменьшилось. Толь
ко отец семейства или холостяк sui juris57* могли усы
новлять, а первый имел на это право только тогда,
когда не имел законных детей.
В нашем теперешнем праве ограничительных уело
вий стало больше. Нужно, чтобы усыновляемый был
совершеннолетним, чтобы усыновителю было более
50 лет, чтобы он в течение долгого времени обращался
с усыновляемым как с собственным ребенком. Нужно
еще прибавить, что, ограниченное даже таким образом,
оно стало редким явлением. До составления нашего
кодекса оно даже почти совсем вышло из обычая, и еще
теперь некоторые страны, как Голландия или Нижняя
Канада, не допускают его вовсе.
Становясь все более редким, усыновление в то же
время теряло свою действенность. Вначале родство че­
рез усыновление во всех отношениях походило на есте­
ственное родство. В Риме сходство было еще очень
велико, однако полного тождества уже не было12. В
XVI в. оно уже не давало права на наследование аЪ
intestat56* усыновителю13. Наш кодекс восстановил это
право; но родство, которое создает усыновление, не
простирается далее усыновителя и усыновляемого.
Мы видим, насколько недостаточно традиционное
объяснение, приписывающее этот обычай усыновления
10 Krauss. Sitte und Brauch der Südslaven, Kap. XXXI.
Viollet. Précis de l’histoire du droit français, p. 402.
12 Accarias. Précis de droit romain, I, p. 240 etc.
11 Viollet. Op. cit., p. 406.


Органическая солидарность и солидарность договорная

217

у древних народов потребности обеспечить увековече­
ние культа предков. Народы, практиковавшие этот обы­
чай наиболее широко и свободно, такие, как североаме­
риканские индейцы, арабы, славяне, не знали этого
культа, и, наоборот, в Риме, в Афинах, т. е. в странах,
где семейная религия достигла апогея, это право впер­
вые подчинено контролю и ограничениям. Значит, если
оно и могло служить удовлетворению этой потребности,
то не для этого оно было установлено. И наоборот, если
оно стремится к исчезновению, то не потому, что мы
менее дорожим продолжением нашего имени и нашего
рода. Именно в структуре теперешних обществ и в
занимаемой в ней семьей месте нужно искать определя­
ющую причину этого изменения.
Другим доказательством этой истины служит то, что
выйти из семьи актом частной воли стало еще более
невозможным, нежели вступить в нее. Узы родства не
вытекают из договорного обязательства; подобно этому
они не могут быть разорваны как обязательство этого
рода. У ирокезов иногда часть клана покидает его,
пополняя ряды соседнего клана14. У славян член задру­
ги, уставший от совместной жизни, может отделиться
от семьи и стать для нее юридически чужим и точно так
же может быть исключен из нее15. У германцев простая
церемония позволяла всякому желающему франку пол­
ностью отказаться от всяких родственных обязанно­
стей16. В Риме сын не мог выйти из семьи по своей воле,
и в этом мы видим признак более высокого социального
типа. Но эта связь, которой не мог нарушить сын,
могла быть разорвана отцом: в этой операции и состоя­
ло освобождение. Теперь ни отец, ни сын не могут
изменить естественного состояния семейных отноше­
ний: они остаются такими, какими их определило рож­
дение.
В итоге семейные обязанности становятся многочис­
леннее и в то же время приобретают, как говорится,
общественный характер. Они не только не имеют дого­
ворного происхождения, но роль, которую в них играет
14 Morgan. Ancient society, р. 81.
15 Krauss. Op. cit., p. 113 etc.
16 Салический закон, титул LX.


218

Книга I. Ф ункция разделения труда

договор, все уменьшается; наоборот, социальный кон­
троль над способом их заключения, расторжения и
изменения только расширяется. Основание этого кроет­
ся в прогрессирующем исчезновении сегментарной ор­
ганизации. Семья на самом деле в течение долгого
времени представляет собой настоящий социальный сег­
мент. Вначале она сливается с кланом; позже она начи­
нает отличаться от него, но как часть от целого. Она —
продукт вторичной сегментации клана, тождественной
той, которая породила сам клан, а когда последний
исчез, она сохраняется в том же самом качестве. Но
всякий сегмент стремится все более раствориться в
социальной массе. Вот почему семья вынуждена видо­
измениться. Вместо того чтобы оставаться автономным
обществом внутри большого общества, она все более
втягивается в систему социальных органов. Она сама
становится одним из таких органов со своими особыми
функциями, и, следовательно, все, что происходит в
ней, может иметь общие последствия. Благодаря этому
регулирующие органы общества вынуждены вмеши­
ваться, чтобы оказывать на способ функционирования
семьи умеряющее воздействие или даже в известных
случаях положительно возбуждающее17.
Социальное действие дает себя знать не только вне
договорных отношений, но и в самих этих отношениях.
В договоре не все договорно. Этого названия заслужива­
ют только те обязательства, которых желали индивиды
и которые не имеют другого происхождения, кроме их
свободной воли. Наоборот, всякое обязательство, кото­
рое не было продуктом взаимного соглашения, не имеет
ничего договорного. Но повсюду, где существует дого­
вор, он подчинен регламентации, являющейся делом
общества, а не частных лиц и становящейся все (объ­
емистей и сложней.
17
Например, в случаях опекунства, лишения прав, когда общественная
власть вмешивается иногда по обязанности. Прогресс этого регулирующего
воздействия не противоречит отмеченному выше регрессу коллективных
чувств, касающихся семьи. Наоборот, первое явление предполагает второе,
ибо для уменьшения или ослабления этих чувств нужно было, чтобы семья
перестала сливаться с обществом и устроила себе сферу личного действия,
изъятую из общего сознания. Это же превращение было необходимо, чтобы
она могла впоследствии стать органом общества, так как орган — это инди­
видуализированная часть общества.


Органическая солидарность и солидарность договорная

219

Правда, договаривающиеся стороны могут согла­
ситься в известных пунктах идти против предписаний
закона. Но, во-первых, их права в этом отношении не
безграничны. Например, соглашение сторон не может
сделать действительным договор, который не удовле­
творяет требуемым законом условиям его действитель­
ности. Конечно, в громадном большинстве случаев до­
говор не заключается уже теперь в определенные фор­
мы; не нужно, однако, забывать, что в наших кодексах
есть еще торжественные договоры. Но если вообще
закон более не предъявляет таких же формальных тре­
бований, как прежде, то он подчиняет договор обязанно­
стям другого рода. Он отказывает во всякой принуди­
тельной силе обязательствам, заключенным неправо­
способным, или договорам фиктивным и запретным,
или совершенным лицом, не могущим продавать, или
касающимся вещи, которая не может быть продана.
Среди обязательств, вытекающих по закону из различ­
ных договоров, есть такие, которые не могут быть
изменены никаким условием. Так, продавец не может
уклониться от обязанности защитить покупателя от
всякого лишения имущества по суду, вытекающего из
лично ему известного факта (ст. 1628), от обязанности
возвратить стоимость в случае лишения имущества,
каково бы ни было происхождение его, раз покупатель
не знал об опасности (ст. 1629), от обязанности объяс­
нить ясно, к чему он обязывается (ст. 1602). Точно так
же — в известной, по крайней мере, степени — он
должен дать гарантию от скрытых недостатков (ст. 1641
и 1643), особенно если он о них знает. Если дело идет о
недвижимости, то покупатель не имеет права пользо­
ваться выгодной ситуацией и предложить цену значи­
тельно ниже реальной стоимости вещи (ст. 1674) и т. д.
С другой стороны, все, что касается доказательства,
природы действий, на которые дает право договор,
сроков, в течение которых они должны быть начаты,
абсолютно изъято из сферы индивидуального согла­
шения.
В других случаях социальное действие проявляется
не только в отказе признать договор, заключенный с
нарушением закона, но и в положительном вмешатель­
стве. Так, судья может, каковы бы ни были положения


220

Книга I. Ф ункция разделения труда

договора, позволить в известных случаях отсрочку дол­
жнику (ст. 1184, 1244, 1655, 1900) или же заставить
взявшего взаймы возвратить заимодавцу его вещь до
условленного срока, если заимодавец в ней сильно нуж­
дается (ст. 1189). Что договоры порождают обязатель­
ства, которые не были в них заключены, доказывается
еще лучше тем, что они «обязывают не только к тому,
что в них выражено, но еще ко всем последствиям,
которые справедливость, обычай или закон придают
обязательству по его природе» (ст. 1135). В силу этого
принципа нужно в договор добавить «обычные оговор­
ки, хотя они не выражены» (ст. 1160).
Но даже тогда, когда социальное действие не выра­
жается в такой явной форме, оно не перестает быть
реальным. Действительно, эта возможность идти про­
тив закона, которая, по-видимому, сводит договорное
право к роли случайного субститута собственно догово­
ров, в громадном большинстве случаев является чисто
теоретической. Чтобы убедиться в этом, достаточно
себе представить, в чем состоит договорное право.
Без сомнения, люди соединяются договором потому,
что вследствие разделения труда, сложного или про­
стого, они нуждаются друг в друге. Но для гармони­
ческой кооперации недостаточно, чтобы они вступили
в отношения или даже чтобы они чувствовали состоя­
ние взаимной зависимости, в котором они находятся.
Нужно еще, чтобы условия этой кооперации были
определены на все время их отношений. Нужно, чтобы
права и обязанности каждого были определены не
только с учетом ситуации, как она представляется в
момент заключения договора, но и с учетом обстоя­
тельств, которые могут случиться и изменить ее. Ина­
че в любой момент могли бы возникать новые кон­
фликты и разногласия. Не нужно в самом деле забы­
вать, что если разделение труда и делает интересы
солидарными, то оно их не смешивает; оно сохраняет
их раздельными и соперничающими. Внутри индиви­
дуального организма всякий орган, хотя и находится в
антагонизме с другими, кооперируется с ними; точно
так и каждый из участников договора, имея нужду в
другом, старается получить с наименьшими издержка­
ми то, в чем он нуждается, т. е. приобрести как можно


Органическая солидарность и солидарность договорная

221

больше прав в обмен на возможно меньшее количество
обязанностей.
Необходимо, следовательно, чтобы доля первых и
вторых была определена заранее; и, однако, этого нель­
зя сделать по предварительно обдуманному плану. Ни­
каким путем невозможно вывести, что взаимные обя­
занности должны доходить до такой-то границы, а не
до другой. Всякое определение подобного рода может
возникать только из компромисса; это нечто среднее
между соперничеством имеющихся налицо интересов и
их солидарностью. Это — положение равновесия, кото­
рое может быть найдено только после более или менее
тщательных поисков. Но очевидно, что мы не можем ни
возобновить этих поисков, ни восстанавливать заново
это равновесие всякий раз, как мы вступаем в какоенибудь договорное отношение. У нас для этого нет
ничего. Трудности должно разрешать не в момент воз­
никновения их, и, однако, мы не можем ни предвидеть
разнообразия возможных обстоятельств, при которых
будет действовать наш договор, ни определить наперед
с помощью простого умственного вычисления, каковы
будут в каждом случае права и обязанности каждого,
исключая те предметы, с которыми мы специально
знакомы. Кроме того, материальные условия жизни
противостоят тому, чтобы такие операции могли повто­
ряться. Во всякий момент и часто без подготовки нам
приходится заключать такие связи; покупаем ли мы,
продаем ли, путешествуем ли, пользуемся ли чьими-то
услугами, останавливаемся ли в гостинице и т. д. Боль­
шинство наших отношений с другими суть отношения
договорной природы. Значит, если бы приходилось каж­
дый раз заново начинать борьбу, начинать переговоры,
необходимые для установления в настоящем и будущем
всех условий согласия, то мы были бы доведены до
неподвижности. Из всего этого ясно, что если бы мы
были связаны только обсужденными условиями наших
договоров, то это породило бы лишь непрочную соли­
дарность.
Тут и выступает договорное право, определяющее
юридические последствия наших поступков, последст­
вия, которые мы не определили. Оно выражает нор­
мальные условия равновесия в том виде, как они мало-


222

Книга I. Ф ункция разделения труда

помалу выделились из среднего числа случаев. Так как
оно резюмирует многочисленные и разнообразные опы­
ты, то все, чего мы не можем предвидеть индивидуаль
но, в нем предвидено, чего мы не можем регулировать,
в нем отрегулировано, и эта регламентация принуди­
тельно навязывается нам, хотя она дело не наших рук,
а дело общества и традиции. Она принуждает нас к
обстоятельствам, о которых мы не договаривались в
точном смысле слова, так как мы их не обсудили напе­
ред, а иногда даже не знали. Без сомнения, первона­
чальный поступок — всегда договорного характера; но
он имеет даже непосредственные следствия, которые
более или менее выходят за рамки договора. Мы коопе­
рируемся потому, что мы этого хотели, но наша добро­
вольная кооперация создает нам обязанности, которых
мы не хотели.
С этой точки зрения договорное право выступает в
совершенно ином облике. Это уже не полезное дополне­
ние к частным соглашениям, это их фундаментальная
основная норма. Навязываясь нам вместе с авторитетом
традиционного опыта, оно составляет основу наших
договорных отношений. Мы можем уклониться от него
только отчасти и случайно. Закон дает нам права и
подчиняет нас обязанностям, как вытекающим из тако­
го-то акта нашей воли. Мы можем в известных случаях
отстоять одни или освободиться от других. Однако и те
и другие представляют собой тем не менее нормальный
тип прав и обязанностей, допускаемых обстоятельства­
ми, а для изменения последних необходимо особое уси­
лие. Поэтому изменения сравнительно редки; в основ­
ном применяется правило; новшества составляют ис­
ключения. Договорное право, стало быть, оказывает на
нас крайне важное регулирующее действие, так как оно
определяет заранее то, что мы должны делать и чего
можем требовать. Это закон, который можно изменить
только с согласия сторон; но, пока он не отменен и не
заменен, он сохраняет всю свою власть; с другой же
стороны, мы можем совершить законодательный акт
весьма редко. Следовательно, между законом, регули­
рующим обязанности, порождаемые договором, и зако­
нами, регулирующими другие обязанности граждан,
разница только в степени.


Органическая солидарность и солидарность договорная

223

Наконец, помимо этого организованного, упорядо­
ченного давления, производимого правом, существует и
другое, идущее от нравов. В способе заключения и
исполнения договоров мы должны согласовываться с
правилами, которые, хотя и не санкционированы ни
прямо, ни косвенно каким-либо кодексом, тем не менее
носят повелительный характер. Существуют профессио­
нальные обязанности чисто моральные, которые, одна­
ко, очень строги. Они особенно очевидны в так называ­
емых свободных профессиях, и если они, возможно,
менее многочисленны в других, то (как мы это увидим
далее) встает вопрос, не является ли это следствием
болезненного состояния. Но если это воздействие и
менее упорядочено, чем предыдущие, то оно все-таки
столь же социально. С другой стороны, оно тем значи­
тельнее, чем более развиты договорные отношения, ибо
оно так же разнообразно, как и сами договоры.
Итак, договор — не самодостаточное явление; он
возможен только благодаря регламентации его, имею
щей социальное происхождение. Он предполагает эту
регламентацию, во-первых, потому, что функция его
состоит не столько в том, чтобы создавать новые пра­
вила, сколько в том, чтобы применять к частным случа­
ям установленные заранее общие правила; во-вторых,
потому, что он имеет силу связывать только в извест­
ных условиях, которые необходимо определить. Если в
принципе общество придает ему принудительную силу,
то потому, что вообще согласия частных воль достаточ­
но для обеспечения — с указанными исключениями —
гармонического сотрудничества социальных диффузных
функций. Но если он идет против своей цели, если он
может нарушать правильное функционирование орга­
нов, если, как говорят, он несправедлив, то необходи­
мо, чтобы он был лишен всякой социальной ценности и
авторитета. Роль общества, стало быть, ни в коем слу­
чае не сводится к пассивному исполнению договоров;
она состоит также в том, чтобы определить, при каких
условиях они исполнимы, и, если это нужно, восстано­
вить их в нормальной форме. Соглашение сторон не
может сделать справедливой статью, которая неспра­
ведлива сама по себе, и есть правила справедливости,
нарушение которых должна предупредить социальная


224

Книга I. Ф ункция разделения труда

справедливость, даже если бы заинтересованные сторо­
ны согласились на это нарушение.
Таким образом, необходима регламентация, объем
которой не может быть ограничен заранее. Договор,
говорит Спенсер, имеет целью обеспечить работнику
эквивалент затраченного им труда18. Если такова дей
ствительно роль договора, то исполнить ее он сможет
только при условии его более тщательной регламента
ции, чем теперь; было бы чудом, если бы его достаточно
было для надежного обеспечения этой эквивалентно
сти. Фактически то прибыль превышает издержки, то
издержки превышают прибыль; диспропорция часто
поразительна. Но, отвечает целая школа, если прибыли
слишком низки, то занятие будет оставлено для дру
гих; если слишком высоки, то к нему будут стремиться,
и конкуренция понизит прибыль. Забывают, что целая
часть населения не может таким образом отказаться от
своей функции, ибо ей недоступна никакая другая.
Даже те, кто имеет больше свободы передвижения, ш
могут воспользоваться ею в одно мгновение; подобные
революции всегда совершаются с трудом. Пока они
совершаются, с участием общества заключаются не
справедливые, несоциальные по определению догово
ры, и когда равновесие восстановлено в одном пункте,
возможно, что оно нарушится в другом.
Нет нужды доказывать, что это вмешательство в его
различных формах носит весьма положительный ха­
рактер, так как оно имеет следствием определение спо
соба, которым мы должны кооперироваться. Не оно,
правда, дает толчок сотрудничающим функциям; но
как только сотрудничество началось, оно его регулиру­
ет. Как только мы совершили первый акт кооперации,
мы уже связаны, и регулирующее действие общества
простирается на нас. Если Спенсер назвал его отрица­
тельным, то потому, что для него договор состоит толь­
ко в обмене. Но даже с этой точки зрения употреблен­
ное им выражение неточно. Несомненно, когда я отка­
зываюсь представить условленный эквивалент за предо­
ставленный предмет или пользование какой-нибудь
услугой, то я беру у другого то, что ему принадлежит, и
18 В а ^ с!е 1а тога!е ¿УоЫюшшСе, р. 124 ей;.


Органическая солидарность и солидарность договорная

225

можно сказать, что общество, заставляя меня выпол­
нить обещание, только предупреждает нанесение ущер­
ба, непрямую агрессию. Но если я просто обещал услу­
гу, не получив предварительно вознаграждения за нее,
то я должен исполнить свое обязательство. Однако в
этом случае я не обогащаюсь за счет другого: я отказы­
ваюсь только быть ему полезным. Кроме того, обмен,
как мы видели, представляет еще не весь договор; есть
также гармония сотрудничающих функций. Последние
находятся в соприкосновении не только в тот короткий
промежуток времени, когда вещи переходят из рук в
руки; из этого неизбежно возникают более обширные
отношения, при поддержании которых важно сохране­
ние солидарности.
Даже биологические сравнения, на которые Спенсер
охотно опирается в своей теории свободного договора,
скорее опровергают ее. Он сравнивает, как и мы, эконо­
мические функции с внутренней жизнью индивидуаль­
ного организма и замечает, что последняя не зависит
прямо от цереброспинальной системы, но от специаль­
ного аппарата, главные ветви которого — это большой
симпатический и дыхательно-желудочный нервы. Но
если из этого сравнения можно с некоторым правдопо­
добием заключить, что экономические функции не дол­
жны помещаться под непосредственное влияние соци­
ального мозга, то из этого не следует, что они могут
быть освобождены от всякого регулирующего влияния.
Ибо если большой симпатический нерв в известной
мере не зависит от мозга, то он управляет движениями
внутренностей точно так же, как мозг — мускульными.
Значит, если в обществе есть аппарат подобного рода,
То он должен оказывать на подчиненные ему органы
аналогичное воздействие.
По Спенсеру, этому соответствует такой обмен ин­
формацией о состоянии спроса и предложения, кото­
рый совершается беспрерывно от одного места к друго­
му и который, следовательно, задерживает или стиму­
лирует производство19. Но в этом нет ничего похожего
на регулирующее действие. Передавать новости не зна­
чит управлять движением. Это функция приводящих
19
8 Зак. 152

с!е тога!е, р. 187.


226

Книга I. Ф ункция разделения труда

нервов, не имеющая ничего общего с функцией нерв­
ных ганглиев; а именно последние оказывают влияние,
о котором мы говорим. Они находятся на пути ощуще­
ний, и исключительно через их посредство последние
могут перейти в движения. Весьма вероятно, что если
бы исследование было продолжено, то мы бы увидели,
что их роль — независимо от того, центральные они
или нет,— в обеспечении гармонического сотрудниче­
ства подчиненных им функций. Это сотрудничество
было бы дезорганизовано в любой момент, если бы оно
должно было изменяться при всяком изменении воз­
буждающих впечатлений. Социальный большой симпа­
тический нерв должен, стало быть, охватывать помимо
системы передаточных путей настоящие регулирующие
органы, которые были бы обязаны комбинировать вну­
тренние действия, как мозговой ганглий комбинирует
внешние действия, и могли бы или задерживать воз­
буждение, или увеличивать его, или же умерять соглас­
но потребностям.
Это сравнение наводит даже на мысль, что регулиру­
ющее действие, которому теперь подчинена экономиче­
ская жизнь, не такое, каким ему надлежало бы быть
нормально. Конечно, оно, как мы это показали, не
равно нулю. Но оно или диффузно, или исходит прямо
от государства. В наших современных обществах труд­
но найти регулирующие центры, аналогичные гангли­
ям большого симпатического нерва. Конечно, если бы
наше сомнение не имело другого основания, кроме это­
го отсутствия симметрии между индивидом и общест­
вом, то оно не заслуживало бы внимания. Но не нужно
забывать, что до весьма недавнего времени эти органыпосредники существовали: это ремесленные цехи. Мы
не можем здесь дискутировать по поводу их преиму­
ществ или недостатков. Впрочем, такие дискуссии вряд
ли объективны, так как вопросы практической пользы
мы можем решать только по нашим личным ощущени­
ям. Но уже по одному тому, что институт был в течение
веков необходим для обществ, кажется маловероят­
ным, чтобы они внезапно могли начать обходиться без
него. Несомненно, они изменились; но законно пред­
положить, что изменения, через которые они прошли,
требовали не столько радикального разрушения этой


Органическая солидарность и солидарность договорная

227

организации, сколько преобразования ее. Во всяком
случае, они живут еще весьма мало времени в новых
условиях, чтобы можно было решить, нормально ли и
окончательно это состояние или же только случайно и
болезненно. Тревоги, дающие себя знать теперь в этой
сфере социальной жизни, не дают оснований для бла­
гоприятного ответа. Мы увидим далее и другие факты,
подтверждающие это предположение20.
III
Существует, наконец, административное право. Мы на­
зываем так совокупность правил, определяющих, вопервых, функции центрального органа и их отношения,
затем функции органов, непосредственно подчиненных
предыдущему, их отношения друг к другу, с первыми и
с диффузными функциями общества. Если продолжить
заимствовать у биологии ее терминологию, которая
хотя и метафорична, но тем не менее удобна, то можно
сказать, что они регламентируют способ функциониро­
вания цереброспинальной системы социального орга­
низма. Именно эту систему на обыденном языке назы­
вают государством.
Бесспорно, социальное действие, выраженное в этой
форме, носит положительный характер. В самом деле,
оно имеет целью определить способ кооперации этих
специальных функций. В известных отношениях оно
даже принуждает к кооперации, ибо различные органы
могут поддерживаться только посредством вкладов, ко­
торые обязательно требуются от каждого гражданина.
Но, по Спенсеру, этот регулирующий аппарат будет
регрессировать по мере выделения промышленного типа
из военного и в конце концов функции государства
сведутся только к отправлению правосудия.
Доказательства, приводимые в поддержку этого
утверждения, однако, крайне скудны. Спенсер считает
возможным вывести этот общий закон исторического
развития чуть ли не только из короткого сравнения
между Англией и Францией и между прежней Англией
20 См. кн. III, гл. I, особенно предисловие, в котором мы более ясно
высказываемся по этому вопросу.


228

Книга I. Ф ункция разделения труда

и теперешней21. Но условия доказательства в социоло­
гии — те же, что и в других науках. Доказать гипоте­
зу — это не значит показать, что она объясняет не­
сколько случайно выбранных фактов; это значит поста­
вить методические опыты. Это значит показать, что
явления, между которыми устанавливается отношение,
или полностью согласуются, или не существуют друг
без друга, или изменяются в том же направлении. Но
несколько беспорядочно изложенных примеров не со­
ставляют доказательства.
Кроме того, эти факты сами по себе ничего не дока­
зывают; они показывают только, что место индивида
становится больше, а правительственная власть — ме­
нее абсолютной. Но нет никакого противоречия в том,
что сфера индивидуального действия возрастает в то же
время, что и сфера государственная; в том, что функ­
ции, не .находящиеся в непосредственной зависимости
от центрального регулирующего аппарата, развились в
то же время, что и последний. С другой стороны, власть
может быть абсолютной и в то же время весьма про­
стой. Нет ничего проще деспотического правления вар­
варского вождя; исполняемые им функции рудиментар­
ны и малочисленны. Управляющий орган социальной
жизни может, так сказать, поглощать в себе всю ее, не
будучи от этого особенно развитым, если сама социаль­
ная жизнь не очень развита. Он имеет только исключи­
тельное превосходство по отношению к остальной части
общества, так как ничто не в состоянии сдержать и
нейтрализовать его. Но может случиться, что он увели­
чится, и в то же время образуются другие, противосто­
ящие ему органы. Для этого достаточно, чтобы весь
объем организма тоже увеличился. Несомненно, дёйствие, которое он оказывает в этих условиях, уже не той
природы; но точки, в которых оказывается это дейст­
вие, умножились, и если оно менее сильно, то тем не
менее навязывается оно столь же категорически. Фак­
ты неповиновения приказаниям власти не рассматрива­
ются более как святотатство, следовательно, не карают­
ся так сурово; но они все-таки нетерпимы; приказания
же многочисленнее и касаются более разнообразных
21 Босю^ие, III, р. 822-834.


Органическая солидарность и солидарность договорная

229

видов. Но интересующий нас вопрос не в том, интенсив­
нее или нет принудительная власть, которой располага­
ет этот регулирующий аппарат, а в том, стал ли он
более объемистым или нет.
Как только задача сформулирована таким образом,
ее решение не может вызывать сомнений. История в
самом деле показывает, что вообще административное
право тем более развито, чем к более высокому типу
принадлежат общества. Наоборот, чем далее мы про­
двигаемся к первобытным временам, тем оно рудиментарнее. То государство, из которого Спенсер делает
идеал, представляет собой в действительности перво­
бытную форму государства. Единственные принадлежа­
щие ему в норме функции, по мнению английского
философа, это функции правосудия и войны, по край­
ней мере постольку, поскольку война необходима. Но в
низших обществах оно действительно не имеет другой
роли. Несомненно, эти функции понимаются в них не
так, как у нас; но от этого они не становятся другими.
Все то тираническое вмешательство, которое отмечает в
них Спенсер,— это лишь один из способов осуществле­
ния судебной власти. Карая преступления против рели­
гии, этикета, всякого рода традиций, государство ис­
полняло ту же обязанность, что наши теперешние
судьи, когда они охраняют жизнь или собственность
индивидов. Наоборот, его атрибуты становятся все мно­
гочисленнее и разнообразнее по мере приближения к
высшим социальным типам. Сам орган правосудия,
который вначале весьма прост, все более дифференци­
руется; образуются различные суды, палаты, определя­
ется их относительная роль и отношения. Множество
функций, бывших диффузными, концентрируются. За­
бота о воспитании юношества, о здоровье граждан, о
социальной помощи, об управлении путями сообщения
входит мало-помалу в сферу действия центрального
органа. Следовательно, последний развивается и в то
же время неуклонно распространяет по всей террито­
рии все более сжатую и сложную сеть разветвлений,
которые заменяют существовавшие прежде местные ор­
ганы или ассимилируют их. Услуги статистики посто­
янно держат его в курсе всего, что происходит в глуби­
нах организма. Аппарат международных сношений —


230

Книга I. Ф ункция разделения труда

дипломатия — сам все более увеличивается. По мере
образования институтов, вроде крупных кредитных бан­
ков, которые по своим размерам и многообразию свя­
занных с ними функций имеют общий интерес, госу­
дарство оказывает на них умеряющее влияние. Нако­
нец, даже военный аппарат, об упадке которого говорит
Спенсер, по-видимому, наоборот, непрерывно развива­
ется и централизуется.
Об этой эволюции так очевидно свидетельствует ис­
торическое знание, что нам представляется излишним
более подробно ее доказывать. Достаточно сравнить
племена, лишенные всякой центральной власти, с цен­
трализованными племенами, последние — с античной
общиной, античную общину — с феодальным общест­
вом, феодальное общество — с теперешними — и тогда
шаг за шагом можно проследить главные этапы разви­
тия, общий ход которого мы очертили. Следовательно,
рассматривать теперешние размеры правительственно­
го органа как болезненный факт, вызванный случай­
ным стечением обстоятельств,— значит противоречить
всякому методу. Все вынуждает нас видеть в этом нор­
мальное явление, зависящее от самой структуры выс­
ших обществ, так как оно прогрессирует постоянно и
непрерывно по мере приближения обществ к этому
типу.
Можно, кроме того, показать (по крайней мере в
общих чертах), как явление это вытекает из самого
процесса разделения труда и преобразования, имеюще­
го следствием переход обществ от сегментарного типа к
организованному.
Пока каждый сегмент ведет свою особую, свойствен­
ную ему жизнь, он образует малое общество внутри
большого и имеет, следовательно, собственные регули­
рующие органы, как и последнее. Но их жизненность
непременно пропорциональна интенсивности этой ло­
кальной жизни; они не могут, стало быть, не ослабеть,
когда ослабляется последняя. Но мы знаем, что это
ослабление происходит вместе с неуклонным исчезно­
вением сегментарной организации. Центральный ор­
ган, сталкиваясь с меньшим сопротивлением, посколь­
ку сдерживавшие его силы потеряли свою энергию,
развивается и притягивает к себе эти функции, кото­


Органическая солидарность и солидарность договорная

231

рые подобны его функциям, но которые не могут быть
более удержаны теми, кто их исполнял до сих пор. Эти
локальные органы, вместо того чтобы сохранить свою
индивидуальность и остаться диффузными, растворя­
ются в центральном аппарате, который, следовательно,
увеличивается, и тем более, чем обширнее общество и
чем полнее слияние, т. е. он тем объекистее, чем к
более высокому виду принадлежит общество.
Это явление происходит с механической необходи­
мостью; оно, кроме того, полезно, так как соответству­
ет новому порядку вещей. По мере того как общество
перестает формироваться посредством повторения сход­
ных сегментов, регулирующий аппарат должен также
перестать формироваться посредством повторения авто­
номных сегментарных органов. Однако мы не хотим
сказать, что нормальное государство поглощает в себе
все регулирующие органы общества, каковы бы они ни
были, но только те, которые той же природы, т. е.
которые управляют коллективной жизнью. Что каса­
ется тех органов, которые управляют специальными
функциями, вроде экономических, то они находятся
вне сферы его притяжения. Между ними, конечно,
может произойти сращивание подобного же рода, но не
между ними и им; или, по крайней мере, если они и
подчинены действию высших центров, то они остаются
отличными от них. У позвоночных цереброспинальная
система очень развита, она им^ет влияние на большой
симпатический нерв, но она оставляет последнему ши­
рокую автономию.
Кроме того, пока общество состоит из сегментов, все,
что происходит в одном из них, имеет тем менее шансов
отразиться в других, чем сильнее сегментарная органи­
зация. Ячеистая система, естественно, годится для ло­
кализации социальных событий и их следствий. Так, в
колонии полипов один индивид может быть болен, а
другие этого не чувствуют. Не так обстоит дело, когда
общество состоит из системы органов. Вследствие их
взаимной зависимости все то, что затрагивает один,
затрагивает и другие, и таким образом любое скольконибудь серьезное изменение приобретает общий инте­
рес.
Это обобщение облегчается еще двумя другими об­


232

Книга I. Ф ункция разделения труда

стоятельствами. Чем более разделен труд, тем меньше
различных частей охватывает всякий социальный ор­
ган. По мере того как крупная промышленность вытес­
няет мелкую, уменьшается число различных предпри­
ятий; каждое имеет большее относительное значение,
так как представляет большую часть целого; значит,
все то, что происходит в нем, имеет более обширные
социальные последствия. Закрытие маленькой мастер­
ской вызывает только весьма ограниченные наруше­
ния, которые не ощущаются за пределами небольшой
группы. Крах большой промышленной компании вызы­
вает, наоборот, общественную пертурбацию. С другой
стороны, поскольку прогресс разделения труда вызыва­
ет большую концентрацию социальной массы, между
различными частями одной ткани, одного органа или
аппарата происходит более тесное соприкосновение,
способствующее явлениям заражения. Зарождающееся
в одной точке движение быстро сообщается другим;
достаточно посмотреть, с какой быстротой, например,
распространяется стачка в какой-нибудь отрасли про­
мышленности. Но и пертурбации известного масштаба
не могут происходить, не отзываясь в высших центрах.
Последние, будучи чувствительно задеты, вынуждены
вмешиваться, и это вмешательство тем чаще, чем выше
социальный тип. Но для этого нужно, чтобы они были
организованны; нужно, чтобы они протянули во всех
направлениях свои разветвления, имея связи с различ­
ными частями организма и держа также в более непо­
средственной зависимости некоторые органы, деятель­
ность которых могла бы иметь при случае весьма серь­
езные последствия. Словом, поскольку их функции ста­
новятся многочисленнее и сложнее, необходимо, чтобы
орган, служащий им субстратом, развивался вместе со
сводом определяющих их юридических правил.
На упрек, который часто высказывали Спенсеру,
будто он противоречит собственной теории, допуская,
что развитие высших центров происходит в обратных
направлениях в обществе и организмах, он отвечает,
что эти различные изменения органа зависят от соот­
ветствующих функциональных изменений. На его
взгляд, роль цереброспинальной системы состоит глав­
ным образом в том, чтобы регулировать отношения


Органическая солидарность и солидарность договорная

233

индивида с внешней средой, чтобы комбинировать дви­
жения, необходимые для ловли добычи и ускользания
от врага22. Как аппарат нападения и защиты она, есте­
ственно, весьма объемиста у высших организмов, где
эти внешние отношения сами весьма развиты. Так же
обстоит дело и с военными обществами, которые живут
в состоянии хронической вражды со своими соседями.
Напротив, у промышленных народов война — исключе­
ние; социальные интересы носят главным образом вну­
тренний характер; значит, внешний регулирующий ап­
парат, не имея более того же основания, неизбежно
регрессирует.
Но это объяснение основано на двойном заблужде­
нии.
Во-первых, всякий организм, имеет ли он хищниче­
ские инстинкты или нет, живет в среде, с которой он
имеет тем более многочисленные сношения, чем он
сложнее. Значит, если враждебные отношения умень­
шаются по мере того, как общества становятся более
мирными, то они заменяются другими. Промышленные
народы имеют взаимные отношения, развитые иначе,
чем те, которые поддерживают между собой низшие
народности, как бы воинственны они ни были. Мы
говорим не об отношениях, устанавливающихся прямо
от индивида к индивиду, но об отношениях, соединяю­
щих между собой социальные тела. Каждое общество
имеет общие интересы, которые оно должно защищать
против других если не оружием, то по крайней мере
путем переговоров, коалиций и соглашений.
Кроме того, неверно, будто мозг заведует только
внешними отношениями. Он не только иногда изменяет
состояние органов совершенно внутренними путями, но
даже, действуя извне, оказывает свое действие на внут­
ренние органы. Действительно, даже внутренние орга­
ны могут функционировать только с помощью веществ,
доставляемых извне, а так как мозг безраздельно гос­
подствует над последними, то он имеет, таким образом,
постоянное влияние на весь организм. Желудок, гово­
рят, не работает по его приказу; присутствия пищи
достаточно, чтобы возбудить перистальтические движе­
22

дс тога!е, р. 179.


234

К нига I. Ф ункция разделения труда

ния. Но если пища присутствует, то только потому, что
мозг этого захотел, и она присутствует в определенном
им количестве и качестве. Не он управляет биением
сердца, но с помощью известного рода действий он
может ускорить или замедлить его. Мало есть тканей,
которые не подверглись бы какому-нибудь его дейст­
вию, и обнаруживаемая им таким образом власть тем
обширнее и глубже, чем к более высокому типу принад­
лежит животное. Так происходит потому, что истинная
роль мозга — управлять не только внешними сношени­
ями, но жизнью в целом: эта функция, стало быть, тем
сложнее, чем сама жизнь богаче и концентрированнее.
Так же и с обществом. Более или менее значительное
развитие правительственного органа зависит не от боль­
шего или меньшего миролюбия народов. Он увеличива­
ется по мере того, как вследствие прогресса разделения
труда общества включают в себя большее число различ­
ных органов, между которыми существует более тесная
солидарность.IV
IV
Следующие положения резюмируют эту первую часть
нашего труда.
Социальная жизнь проистекает из двойного источ­
ника: из сходства сознаний, а также из разделения
социального труда. В первом случае индивид социали­
зирован потому, что, не имея собственной индивиду­
альности, он сливается вместе с ему подобными в одном
и том же коллективном типе; во втором — потому, что,
имея личный облик и особую деятельность, отличаю­
щие его от других, он зависит от них в той же мере, в
какой отличается, и, следовательно, зависит от общест­
ва, возникающего из их объединения.
Сходство сознаний порождает юридические правила,
которые под угрозой карательных мер налагают на всех
однообразные верования и обычаи; чем оно резче выра­
жено, тем полнее социальная жизнь сливается с рели­
гиозной, тем ближе экономические институты к комму­
низму.
Разделение труда порождает юридические правила,
определяющие природу и отношения разделенных


Органическая солидарность и солидарность договорная

235

функций, но нарушение этих правил влечет за собой
только восстановительные меры, которые не носят ха­
рактера искупления.
Каждый из этих сводов юридических правил сопро­
вождается, кроме того, сводом чисто моральных пра­
вил. Там, где уголовное право очень объемисто, коллек­
тивная мораль очень обширна, т. е. существует огром­
ное множество коллективных обычаев, охраняемых
общественным мнением. Там, где очень развито реститутивное право, для каждой профессии существует про­
фессиональная мораль. Внутри одной и той же группы
работников есть мнение, рассеянное на всем простран­
стве этого ограниченного агрегата, которое, не будучи
снабжено правовыми санкциями, заставляет, однако,
повиноваться себе. Существуют нравы и обычаи, общие
для одной категории работников, которые никто из них
не может нарушить, не рискуя подвергнуться порица­
нию всей корпорации23. Однако эта нравственность в
сравнении с предыдущей содержит различия, аналогич­
ные тем, которые различают соответствующие два вида
права. Действительно, она локализована в ограничен­
ной части общества; кроме того, карательный характер
связанных с ней санкций выражен значительно слабее.
Профессиональные проступки вызывают осуждение го­
раздо более слабое, чем покушения на общественную
мораль.
Однако правила профессиональной нравственности и
права так же повелительны, как и другие. Они вынуж­
дают индивида действовать ради достижения целей,
которые не совпадают с его собственными, делать уступ­
ки, идти на компромиссы, считаться с интересами бо­
лее высокими, нежели его собственные. Следовательно,
даже там, где общество полнее всего строится на разде­
лении труда, оно не превращается в совокупность от­
дельных атомов, между которыми могут устанавли­
ваться только внешние и мимолетные контакты. Члены
его соединены связями, простирающимися далеко за
пределы коротких моментов совершения обмена. Каж­
23 Впрочем, это порицание, как и всякое моральное наказание, выражается
во внешних действиях (дисциплинарные взыскания, увольнение, разрыв
отношений и т. д ).


236

Книга I. Ф ункция разделения труда

дая из выполняемых ими функций постоянным обра­
зом зависит от других и образует с ними единую систе­
му. Следовательно, из характера избранного занятия
проистекают постоянные обязанности. Выполняя та­
кую-то функцию, семейную или социальную, мы за­
ключены в сеть обязанностей, от которых не имеем
права уклониться. Существует один орган, относитель­
но которого наша зависимость постоянно растет: это
государство. Точки нашего соприкосновения с ним уве­
личиваются, так же как и случаи, когда оно уполномо­
чено напоминать нам о чувстве общей солидарности.
Таким образом, альтруизм не обречен стать, как это
думает Спенсер, своего рода приятным украшением
нашей общественной жизни: он всегда будет ее основа­
нием. Как бы мы могли, в самом деле, обойтись без
него? Люди не могут жить вместе без взаимных согла­
шений и, следовательно, взаимных жертв, без того,
чтобы не соединяться друг с другом сильным и продол­
жительным образом. Всякое общество — моральное
общество. В некоторых отношениях эта особенность
даже резче выражена в организованных обществах. Так
как индивид — не самодостаточная единица, то он
получает все необходимое ему от общества и в то же
время работает для него. Так образуется весьма сильное
чувство состояния зависимости, в котором находится
индивид; он приучается оценивать себя согласно истин­
ной ценности, т. е. рассматривать себя только как часть
целого, как орган организма. Такие чувства в состоя­
нии внушить не только те ежедневные жертвы, кото­
рые обеспечивают упорядоченное развитие повседнев­
ной социальной жизни, но при случае и акты полного и
безраздельного самоотречения. Со своей стороны обще­
ство приучается смотреть на составляющих его членов
не как на вещи, на которые оно имеет право, но как на
сотрудников, без которых оно не может обойтись и по
отношению к которым у него есть обязанности. Напрас­
но, стало быть, противопоставляют общество, возника­
ющее из общности верований, обществу, основанному
на кооперации. Напрасно только первому приписывают
моральный характер, а во втором видят только эконо­
мическое объединение. В действительности кооперация
также обладает своей внутренней нравственностью. Есть


Органическая солидарность и солидарность договорная

237

лишь основание думать, как мы увидим далее, что в
наших теперешних обществах эта нравственность еще
не получила того развития, которое в настоящее время
необходимо.
Но эта нравственность по своей природе отличается
от другой. Последняя сильна только тогда, когда инди­
вид слаб. Составленная из правил, которые применяют­
ся всеми без различий, она получает от этих всеобщих и
однообразных обычаев авторитет, делающий из нее не­
что сверхчеловеческое и не подлежащее обсуждению.
Другая нравственность, наоборот, развивается по мере
того, как укрепляется индивидуальная личность. Как
бы регламентирована ни была функция, она всегда
оставляет широкое место инициативе каждого. Многие
из санкционированных таким образом обязанностей
имеют своим источником добровольный выбор. Мы сами
выбираем нашу профессию и даже некоторые из наших
семейных функций. Несомненно, как только наше ре­
шение перестало быть внутренним делом и выразилось
вовне в виде социальных последствий, мы связаны: на
нас налагаются обязанности, которых мы определенно
не желали. Однако начало их лежит в волевом акте.
Наконец, так как эти правила поведения относятся не к
условиям общей жизни, а к различным формам про­
фессиональной деятельности, они в силу одного этого
имеют, так сказать, более мирской характер, который,
хотя и оставляет им их принудительную силу, делает
их более доступными воздействию людей.
Итак, существуют два больших течения социальной
жизни, которым соответствуют два не менее различных
типа структуры. То из этих течений, которое имеет
начало в социальных сходствах, первоначально дви­
жется одно, без соперника. В это время оно сливается с
самой жизнью общества. Затем оно мало-помалу сужа­
ется, разрежается, тогда как второе становится все
более мощным. Точно так же сегментарная структура
все более перекрывается другой, никогда не исчезая
полностью.
Мы установили реальность этого отношения обрат­
ного изменения. Причины его будут рассмотрены в
следующей книге.


238

КНИГА

II

П ричины и условия
*
Глава I

ПРОГРЕСС РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА
И ПРОГРЕСС СЧАСТЬЯ
Какие причины вызывают прогресс разделения труда?
Дело, конечно, не в том, чтобы найти единую форму­
лу, которая объяснила бы все возможные разновидно­
сти разделения труда. Такой формулы не существует.
Каждый частный случай зависит от частных причин,
которые могут быть определены только специальным
исследованием. Задача, поставленная нами, менее
масштабна. Если пренебречь разнообразными формами,
которые принимает разделение труда в соответствии с
обстоятельствами места и времени, то остается тот об­
щий факт, что оно постоянно развивается вместе с
историческим развитием. Этот факт зависит, несомнен­
но, от столь же постоянных причин, к исследованию
которых мы и приступим.
Конечно, дело не может заключаться в том, что
заранее представляют себе следствия, которые произво­
дит разделение труда, способствуя поддержанию равно­
весия обществ. Эти следствия слишком отдаленны, что­
бы быть понятыми всеми; большинство не имеет о них
никакого представления. Во всяком случае, они могли
стать заметными только тогда, когда разделение труда
продвинулось уже очень далеко.
Согласно наиболее распространенной теории, причи­
на разделения труда коренится исключительно в непре­
рывно растущем стремлении к счастью, присущем чело­
веку. Известно, в самом деле, что чем больше разделя­
ется труд, тем выше его производительность. Представ­
ляемые им в наше распоряжение ресурсы становятся
изобильнее и лучшего качества. Наука развивается луч­


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

239

ше и быстрее, произведения искусства — многочислен­
нее и утонченнее, промышленность производит больше
и продукты ее совершеннее. Но человек испытывает
потребность во всех этих вещах; он, по-видимому, дол­
жен быть тем счастливее, чем больше он их имеет, и,
естественно, он старается их приобрести.
Предположив это, легко объяснить постоянство, с
которым прогрессирует разделение труда. Достаточно,
говорят, чтобы стечение обстоятельств, которое легко
себе вообразить, дало людям знать о некоторых его
преимуществах; тогда они сами будут стремиться по­
стоянно развивать его как можно шире с целью извлечь
из него всю возможную пользу. Оно, стало быть, про­
грессирует под влиянием исключительно индивидуаль­
ных, психологических причин. Чтобы создать теорию
разделения труда, не обязательно наблюдать общества
и их структуру: достаточно простейшего и основного
инстинкта человеческой природы, чтобы объяснить это
разделение. Именно потребность в счастье заставляет
индивида все более специализироваться. Конечно, по­
скольку всякая специализация предполагает одновре­
менное присутствие многих индивидов и их сотруд­
ничество, она невозможна без общества. Но общество,
вместо того чтобы быть определяющей причиной ее,
является только средством, благодаря которому она
осуществляется; только материалом, необходимым для
организации разделенного труда. Оно скорее даже след­
ствие этого явления, нежели причина его. Разве не
повторяют беспрестанно, что именно потребность в ко­
операции дала начало обществам? Значит, последние
образовались для того, чтобы труд мог разделиться, а
не труд разделился благодаря социальным основаниям?
Это классическое объяснение в политической эконо­
мии. Оно, кроме того, кажется столь простым и очевид­
ным, что допускается бессознательно массой мыслите­
лей, подрывая их концепцию. Вот почему прежде всего
необходимо его исследовать.I
I
Нет ничего более бездоказательного, чем мнимая аксио­
ма, на которой основывается это объяснение.


240

Книга II. П ричины и условия

Невозможно указать никакой рациональной грани­
цы производительной силе труда. Несомненно, она за­
висит от состояния техники, капиталов и т. д. Но, как
доказывает опыт, эти препятствия всегда носят времен­
ный характер, и каждое поколение отодвигает границу,
на которой остановилось предыдущее. Даже если бы
она когда-нибудь дошла до максимума, которого не
могла бы превзойти (а это совершенно необоснованное
предположение), то по крайней мере за собой она имеет
необъятное поле развития. Если, стало быть, счастье,
как это полагают, постоянно увеличивается вместе с
ней, то нужно допустить, что оно также способно уве­
личиваться безгранично или по крайней мере что при­
рост, на который оно способно, пропорционален приро­
сту производительной силы труда. Если оно увеличива­
ется по мере того, как приятные возбуждения становят­
ся все многочисленней и интенсивней, то вполне
естественно, что человек старается производить боль­
ше, чтобы больше наслаждаться. Но в действительно­
сти наша способность к счастью весьма ограниченна.
В самом деле, теперь общепринята истина, что удо­
вольствие не сопровождает ни слишком интенсивные,
ни слишком слабые состояния сознания. Если функцио­
нальная деятельность недостаточна, то возникает стра­
дание; но чрезмерная деятельность производит то же
действие1. Некоторые физиологи думают даже, что стра­
дание связано со слишком сильной вибрацией нервов*2.
Удовольствие, стало быть, лежит между этими двумя
крайностями. Это положение, впрочем, следует из за­
кона Вебера и Фехнера. Если точность математической
формулы, в которой представили его экспериментато­
ры, сомнительна, то, во всяком случае, они поставили
вне сомнения, что изменения интенсивности, которые
может проходить ощущение, заключены между двумя
пределами. Если раздражение слишком слабо, оно не
чувствуется, но если оно переходит известную границу,
то получаемый им прирост производит все меньшее
воздействие, пока совсем не перестает ощущаться. Но
S p e n c e r H. Psychologie, I, p. 283; W u n dt. Psychologie physiologique, I,
ch. X, § 1.
2 R ich et. Doubleur: Dictionnaire encyclopédique des sciences médicales.


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

241

этот закон верен также относительно того рода ощуще­
ний, который называется удовольствием. Он даже был
сформулирован применительно к удовольствию и стра­
данию задолго до того, как был применен к другим
элементам ощущения. Бернулли применил его к слож­
ным ощущениям, а Лаплас, толкуя его в том же смыс­
ле, придал ему форму отношения между физическим
счастьем и моральным3. Значит, поле изменений, ко­
торые может проходить интенсивность удовольствия,
ограниченно.
Но это не все. Если состояния сознания, интенсив­
ность которых умеренна, обычно приятны, то не все
они представляют одинаково благоприятные условия
для создания удовольствия. Около низшего порога те
изменения, через которые проходит приятная деятель­
ность, слишком малы по абсолютной величине, чтобы
вызвать ощущения удовольствия большой энергии. На­
оборот, когда она приближается к пункту безразличия,
т. е. к своему максимуму, то величины, на которые она
прирастает, относительно слишком малы. Человек, име­
ющий небольшой капитал, не может легко увеличить
его в размерах, которые могут заметно изменить его
положение. Вот почему первые сбережения приносят с
собой так мало радости: они слишком малы, чтобы
улучшить положение. Незначительные доставляемые
ими преимущества не вознаграждают лишений, кото­
рых они стоили. Точно так же человек, богатство кото­
рого громадно, находит удовольствие только в исклю­
чительно крупных барышах, ибо он измеряет их значе­
ние по тому, чем уже обладает. Не то мы видим в случае
среднего богатства. Здесь и абсолютная, и относитель­
ная величина изменений находятся в лучших для воз­
никновения удовольствия условиях, ибо они легко при­
обретают важное значение, и при этом для того, чтобы
высоко оцениваться, они не должны быть огромными.
Начальная точка, служащая для их измерения, еще
недостаточно высока, чтобы сильно обесценивать их.
Интенсивность приятного возбуждения может, таким
образом, с пользой увеличиваться только в пределах,
3
L a p la c e . Théorie analytique des probabilités. P
Psychophysik, I, S. 236.

1847, p. 187, 432;

F ech n er.


Книга II. П ричины и условия

242

еще более тесных, чем мы это вначале сказали, так как
свое действие оно производит только в промежутке,
соответствующем средней области приятной деятельно
сти. По ту и по эту сторону удовольствие также суще
ствует, но оно не связано с порождающей его причиной,
между тем как в этой умеренной зоне малейшие колеба
ния оцениваются и ощущаются. Ничто не теряется из
энергии раздражения, которая и превращается цели
ком в удовольствие4.
То, что мы сказали об интенсивности каждого воз
буждения, можно повторить об их числе. Они переста
ют быть приятными, когда их слишком много или
слишком мало, точно так, как и тогда, когда они
переходят или не достигают известной степени интен
сивности. Не без основания человеческий опыт в аигеа
mediocritas59* видит условие счастья.
Итак, если бы разделение труда прогрессировало
только для приращения нашего счастья, то оно бы
давно уже пришло к своему крайнему пределу вместе с
основанной на нем цивилизацией и оба остановились
бы. Чтобы человек оказался в состоянии вести то скром­
ное существование, которое наиболее благоприятно для
удовольствия, не было нужды в бесконечном накопле­
нии всяческих возбуждений. Достаточно было бы уме­
ренного развития, чтобы обеспечить индивидам всю
сумму наслаждений, на которую они способны. Челове­
чество быстро пришло бы к неподвижному состоянию,
из которого оно бы уже не вышло. Это и случилось с
животными: большая часть их не изменяется уже века­
ми, потому что они пришли к этому состоянию равнове­
сия.
Другие соображения также приводят к тому же за­
ключению.
Нельзя утверждать абсолютно достоверно, что вся­
кое приятное состояние полезно, что удовольствие и
польза всегда изменяются в одном и том же направле­
нии и отношении. Однако организм, который вообще
находил бы удовольствие во вредных для себя вещах,
не мог бы, очевидно, существовать. Значит, можно
принять как весьма общую истину, что удовольствие не
4 Ср.:

W u n dt.

Ор. cit.


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

243

связано с вредными состояниями, т. е. что в общих
чертах счастье совпадает с состоянием здоровья. Только
существа, пораженные каким-нибудь физиологическим
или психологическим извращением, находят удоволь­
ствие в болезненных состояниях. Но здоровье состоит в
усредненной деятельности. Оно предполагает гармони­
ческое развитие всех функций, а функции могут разви­
ваться гармонически только при условии взаимного
умеряющего действия, т. е. взаимного удерживания в
известных границах, за которыми начинается болезнь
и прекращается удовольствие. Что касается одновре­
менного приращения всех способностей, то оно возмож­
но для данного существа только в ограниченной мере,
обозначенной природой индивида.
Понятно, таким образом, что ограничивает челове­
ческое счастье: это само устройство человека в опреде­
ленный исторический момент. Его темперамент, сте­
пень достигнутого им физического и морального разви­
тия определяют тот факт, что существует максимум
счастья, как и максимум деятельности, которые он не
может переступить. Положение это не оспаривается,
пока речь идет об организме: всякий знает, что телес­
ные потребности ограниченны и что, следовательно,
физическое удовольствие не может безгранично увели­
чиваться. Но утверждают, что духовные функции со­
ставляют исключение. «Нет такого страдания, которое
могло бы покарать и подавить... самые энергичные по­
рывы самопожертвования и милосердия, страстное и
восторженное исследование истинного и прекрасного.
Голод удовлетворяют определенным количеством пищи;
разум невозможно удовлетворить определенным коли­
чеством знания*5.
Это значит забывать, что сознание, как и организм,
представляет собой систему уравновешенных функций
и что, кроме того, оно связано с органическим субстра­
том, от состояния которого оно зависит. Говорят, что
если есть известная степень света, которую глаз не в
состоянии переносить, то для разума не бывает никогда
слишком сильного света. Однако излишнее количество
знания может быть приобретено только благодаря чрез­
5 ИаЫег. Ье^опз с!е рИИозорЫе, I, р. 479.


244

Книга II. П ричины и условия

мерному развитию высших нервных центров, которое,
в свою очередь, не может происходить без болезненных
потрясений. Значит, есть максимальная граница, кото­
рую невозможно перейти безнаказанно, и поскольку
она изменяется со средней величиной мозга, то она
была особенно низка в начале человеческой истории;
следовательно, она должна была бы быть скоро достиг­
нута. Кроме того, ум — только одна из наших способно­
стей. Значит, за известными пределами он может раз­
виваться только в ущерб практическим способностям,
нарушая чувства, верования, привычки, которыми мы
живем, а такое нарушение равновесия не может быть
безболезненным. Последователи даже грубейшей рели­
гии находят в своих зачаточных космогонических и
философских представлениях удовольствие, которое мы
отняли бы у них без достаточного вознаграждения,
если бы нам удалось внезапно пропитать их нашими
научными теориями, как бы неоспоримо ни было пре­
восходство последних. В каждый исторический момент
в сознании каждого индивида для ясных идей, для
обдуманных мнений — словом, для знания — существу­
ет определенное место, вне которого оно не может
распространяться в нормальном состоянии.
Так же и с нравственностью. Каждый народ имеет
свою нравственность, определяемую условиями, в кото­
рых он живет. Невозможно поэтому навязывать ему
другую нравственность — как бы высока она ни была,—
не дезорганизуя его; а такие потрясения не могут не
ощущаться болезненно отдельными людьми. Но разве
нравственность каждого общества, взятая сама по себе,
не допускает безграничного развития предписываемых
ею добродетелей? Никоим образом. Поступать мораль­
но — значит исполнять свой долг, а всякий долг коне­
чен. Он ограничен другими обязанностями, невозмож­
но жертвовать собой ради других, не забывая самого
себя; невозможно безгранично развивать свою личность,
не впадая в эгоизм. С другой стороны, совокупность
наших обязанностей сама по себе ограничена другими
потребностями нашей природы. Если необходимо, что­
бы известные формы поведения были подчинены дей­
ственной регламентации, характеризующей нравствен­
ность, то существуют, наоборот, другие, которые есте­


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

245

ственно противятся этому и которые, однако, имеют
существенное значение. Нравственность не может пове­
левать сверх меры промышленными, торговыми и тому
подобными функциями, не парализуя их, а они, между
тем, имеют жизненное значение. Так, считать богатст­
во безнравственным — не менее гибельная ошибка, чем
видеть в нем благо по преимуществу. Итак, могут быть
нравственные излишества, от которых, впрочем, нрав­
ственность первая же и страдает, ибо, имея непосред­
ственной целью регулирование нашей здешней жизни,
она не может отвратить нас от нее, не истощая того
предмета, к которому она применяется.
Правда, эстетико-моральная деятельность, посколь­
ку она не регулируется, кажется свободной от всякой
узды и всякого ограничения. Но в действительности
она тесно ограничена деятельностью собственно мо­
ральной, ибо она не может преступать известной меры,
не вредя нравственности. Если мы тратим много сил на
излишнее, то их не остается для необходимого. Когда в
нравственности отводят слишком много места вообра­
жению, то неизбежно пренебрегают обязательными за­
дачами. Всякая дисциплина кажется нестерпимой, ког­
да привыкли действовать исключительно по тем прави­
лам, которые себе создают сами. Избыток идеализма и
моральной возвышенности часто приводит к тому, что
человек не имеет склонности исполнять свои повсе­
дневные обязанности.
То же можно сказать о всякой эстетической деятель­
ности вообще; она здорова, пока умеренна. Потребность
играть, действовать без цели, просто из удовольствия,
не может быть развита далее известных границ без
забвения серьезной стороны жизни. Слишком сильная
художественная чувствительность представляет собой
болезненное явление, которое не может стать всеоб­
щим, не угрожая обществу. Впрочем, граница, за кото­
рой начинается излишество, изменяется в зависимости
от народа или социальной среды; она начинается тем
раньше, чем менее продвинулось вперед общество или
чем менее культурна среда. Земледелец, если он нахо­
дится в гармонии с условиями своего существования,
недоступен (и должен быть таковым) для эстетических
удовольствий, которые естественны для образованного


246

Книга II. Причины и условия

человека. Точно в таком же отношении стоит дикарь к
цивилизованному человеку.
Если так обстоит дело с духовной роскошью, то тем
более верно это относительно материальной роскоши.
Существует, следовательно, нормальная интенсивность
всех наших потребностей — интеллектуальных, мораль
ных, физических, пределы которой невозможно престу­
пить. В любой исторический момент наша жажда зна
ния, искусства, благосостояния ограничена так же, как
и наш аппетит, и все, что переходит эту границу, остав
ляет нас равнодушными или заставляет страдать. Вот
что часто забывают, когда сравнивают счастье наших
отцов с нашим. Рассуждают так, как будто все наши
удовольствия могли быть их удовольствиями; тогда,
размышляя о всех тех утонченностях цивилизации,
которыми мы пользуемся и которых они не знали, ис
пытывают склонность сожалеть об их участи. Забывают
только, что они не были способны наслаждаться ими.
Значит, если они так маялись ради увеличения произ
водительной силы труда, то не для того, чтобы овладеть
благами, которые не имели для них ценности. Чтобы
оценивать их, им нужно было бы сначала усвоить вку­
сы и привычки, которых у них не было, т. е. изменить
свою природу.
Это они действительно сделали, как показывает ис­
тория преобразований, через которые прошло человече­
ство. Чтобы потребность в большем счастье могла объ­
яснить развитие разделения труда, нужно было бы,
чтобы она была также причиной изменений, поступа­
тельно происходивших в человеческой природе, нужно
было бы, чтобы люди изменились с целью стать более
счастливыми.
Но, предполагая даже, что эти преобразования име­
ли в конечном счете такой результат, невозможно пред­
положить, чтобы они производились с таким именно
намерением. Следовательно, они зависят от другой при­
чины.
Действительно, изменение существования, и внезап­
ное, и подготовленное, всегда составляет болезненный
кризис, ибо оно насилует устойчивые инстинкты и
вызывает их сопротивление. Все прошлое тянет нас
назад даже тогда, когда прекраснейшие перспективы


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

247

влекут вперед. Всегда трудно вырвать с корнем привыч­
ки, которые укрепило и организовало в нас время.
Возможно, что оседлая жизнь предоставляет больше
шансов на счастье, чем кочевая; но когда в течение
веков ведут только последнюю, то нелегко от нее изба­
виться. К тому же, как бы незначительны ни были
такие преобразования, для их исполнения недостаточ­
но индивидуальной жизни. Недостаточно одного поко­
ления, чтобы разрушить дело ряда поколений, чтобы на
место прежнего человека поставить нового. При тепе­
решнем состоянии наших обществ труд не только поле­
зен — он необходим; все это хорошо знают, и необходи­
мость эта давно уже чувствуется. Однако еще относи­
тельно малочисленны те, кто находит удовольствие в
упорном и постоянном труде. Для большинства людей
это все еще невыносимая повинность; праздность пер­
вобытных времен не потеряла еще для нас всей преж­
ней прелести. Значит, эти метаморфозы очень долго
обходятся дорого, ничего не давая. Поколения, вводя­
щие их, не пожинают плодов (если только они имеют­
ся), потому что они появляются слишком поздно. Этим
поколениям остается только труд, потраченный на них.
Следовательно, не ожидание большего счастья вовлека­
ет их в такие предприятия.
Но правда ли, что счастье индивида возрастает по
мере того, как он прогрессирует? Нет ничего более
сомнительного.I
II
Конечно, есть много удовольствий, которые теперь нам
доступны и которых не знают более простые существа.
Но зато мы подвержены многим страданиям, от кото­
рых они избавлены, и нельзя быть уверенным, что
баланс складывается в нашу пользу. Мысль, без сомне­
ния, является источником радостей, которые могут
быть весьма сильными; но в то же время сколько
радостей нарушает она! На одну решенную задачу сколь­
ко поднятых и оставшихся без ответов вопросов! На
одно разрешенное сомнение сколько смущающих нас
тайн! Точно так же, если дикарь не знает удовольствий,


248

Книга II. П ричины и условия

доставляемых активной жизнью, то зато он не подвер­
жен скуке, этому мучению культурных людей. Он пре­
доставляет спокойно течь своей жизни, не испытывая
постоянной потребности торопливо наполнять ее слиш­
ком короткие мгновения многочисленными и неотлож­
ными делами. Не будем забывать, кроме того, что для
большинства людей труд является до сих пор наказани­
ем и бременем.
Нам возразят, что у цивилизованных народов жизнь
разнообразнее и что разнообразие необходимо для удо­
вольствия. Но цивилизация вместе с большей подвиж­
ностью вносит и большее однообразие, ибо она навязала
человеку монотонный, непрерывный труд. Дикарь пе­
реходит от одного занятия к другому сообразно побуж­
дающим его потребностям и обстоятельствам; цивили­
зованный человек целиком отдается всегда одному и
тому же занятию, которое предоставляет тем менее раз­
нообразия, чем оно ограниченнее. Организация необхо­
димо предполагает абсолютную регулярность в привыч­
ках, ибо изменение в способе функционирования орга­
на не может иметь места, не затрагивая всего организ­
ма. С этой стороны наша жизнь оставляет меньше места
для непредвиденного и в то же время благодаря своей
большей неустойчивости она отнимает у наслаждения
часть безопасности, в которой оно нуждается.
Правда, наша нервная система, став более тонкой,
доступна слабым возбуждениям, не затрагивавшим на­
ших предков, у которых она была весьма груба. Но в то
же время многие возбуждения, бывшие прежде прият­
ными, стали слишком сильными и, следовательно, бо­
лезненными для нас. Если мы чувствительны к больше­
му количеству удовольствий, то так же обстоит дело и
со страданиями. С другой стороны, если верно, что, как
правило, страдание производит в организме большее
потрясение, чем удовольствие6, что неприятное возбуж­
дение доставляет нам больше страдания, чем прият­
ное — наслаждения, то эта большая чувствительность
могла бы скорее препятствовать счастью, чем благо­
приятствовать ему. Действительно, весьма утонченные
нервные системы живут в страдании и в конце концов
6 См.: НаПтапп. РЫ1о5орЫе с1е Гшсопздеп(, II.


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

249

даже привязываются к нему. Не примечательно ли, что
основной культ самых цивилизованных религий — это
культ человеческого страдания? Несомненно, для про­
должения жизни теперь, как и прежде, необходимо,
чтобы в среднем удовольствия преобладали над страда­
ниями. Но нельзя утверждать, что это преобладание
стало значительней.
Наконец, и это особенно важно, не доказано, чтобы
этот излишек вообще служил когда-нибудь мерой
счастья. Конечно, в этих темных и еще плохо изучен­
ных вопросах ничего нельзя утверждать наверняка;
представляется, однако, что счастье и сумма удовольст­
вий — не одно и то же. Это — общее и постоянное
состояние, сопровождающее регулярную деятельность
всех наших органических и психических функций. Та­
кие непрерывные виды деятельности, как дыхание или
циркуляция крови, не доставляют положительных на­
слаждений; однако от них главным образом зависит
наше хорошее расположение духа и настроение. Всякое
удовольствие — своего рода кризис: оно рождается,
длится какой-то момент и умирает; жизнь же, наоборот,
непрерывна. То, что составляет ее основную прелесть,
должно быть непрерывно, как и она. Удовольствие
локально: это — аффект, ограниченный какой-нибудь
точкой организма или сознания; жизнь не находится ни
здесь, ни там: она повсюду. Наша привязанность к ней
должна, значит, зависеть от столь же общей причины.
Словом, счастье выражает не мгновенное состояние ка­
кой-нибудь частной функции, но здоровье физической и
моральной жизни в целом. Поскольку удовольствие
сопровождает нормальное осуществление перемежаю­
щихся функций, то оно, конечно, элемент счастья, тем
более важный, чем более места в жизни занимают эти
функции. Но оно не счастье; даже уровень его оно
может изменять только в ограниченных пределах, ибо
оно зависит от мимолетных причин, счастье же — нечто
постоянное. Для того чтобы локальные ощущения мог­
ли глубоко затронуть это основание нашей чувственной
сферы, нужно, чтобы они повторялись с исключитель­
ной частотой и постоянством. Чаще всего, наоборот,
удовольствие зависит от счастья: сообразно с тем, счаст­
ливы мы или нет, все улыбается нам или печалит нас.


250

К нига II. П ричины и условия

Не зря было сказано, что мы носим наше счастье в
самих себе.
Но если это так, то незачем задаваться вопросом,
возрастает ли счастье с цивилизацией. Счастье — ука­
затель состояния здоровья. Но здоровье какого-нибудь
вида не полнее оттого, что вид этот высшего типа.
Здоровое млекопитающее не чувствует себя лучше, чем
столь же здоровое одноклеточное. Так же должно быть
и со счастьем. Оно не становится больше там, где
деятельность богаче; оно одинаково повсюду, где она
здорова. Самое простое и самое сложное существа на
слаждаются одинаковым счастьем, если они одинаково
реализуют свою природу. Нормальный дикарь может
быть так же счастлив, как и нормальный цивилизован­
ный человек.
Поэтому дикари столь же довольны своей судьбой,
как мы — своей. Это полное довольство является даже
одной из отличительных черт их характера. Они не
желают более того, что имеют, и не имеют никакого
желания изменить свое положение. «Житель Севера,—
говорит Вайц,— не стремится к Югу для улучшения
своего положения, а житель теплой и нездоровой стра­
ны не думает покинуть ее ради благоприятного клима­
та. Несмотря на многочисленные болезни и всяческие
бедствия, которым подвержен обитатель Дарфура, он
любит свое отечество и не хочет эмигрировать из него,
но рвется домой, если он на чужбине... Вообще, какова
бы ни была материальная нищета, в которой живет
народ, он не перестает считать свою страну лучшей в
мире, свой образ жизни — самым богатым наслаждени­
ям, а на себя он смотрит как на первый народ на свете.
Это убеждение, по-видимому, господствует у всех негр­
ских народов. Точно так же в странах, которые, подоб­
но многим областям Америки, эксплуатировались евро­
пейцами, туземцы твердо уверены, что белые оставили
свою страну только для того, чтобы искать счастья в
Америке. Приводят примеры молодых дикарей, кото­
рых болезненное беспокойство погнало из дому в поис­
ках счастья; но это весьма редкие исключения»7.
Правда, наблюдатели иногда рисовали нам жизнь
\Vaitz. АпСНгорЫсвде, I, Б. 346.


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

251

низших обществ в совсем другом виде, но только пото­
му, что они приняли свои собственные впечатления за
впечатления дикарей. Однако существование, кажуще­
еся нам невыносимым, может быть приятным для лю­
дей другого физического и морального склада. Что
такое, например, смерть, когда с детства привык риско­
вать жизнью на каждом шагу и, следовательно, ставить
ее ни во что? Чтобы заставить нас сожалеть об участи
первобытных народов, недостаточно указать, что там
скверно соблюдается гигиена, что не обеспечена без­
опасность. Только индивид компетентен в оценке свое­
го счастья: он счастлив, если чувствует себя таким. Но
♦от обитателя Огненной Земли до готтентота человек в
естественном состоянии живет довольный собой и своей
участью»8. Как редко это довольство в Европе! Эти
факты объясняют, почему один опытный человек мог
сказать: «Бывают положения, когда мыслящий чело­
век чувствует себя ниже того, кого воспитала одна
природа, когда он себя спрашивает, стоят ли его самые
твердые убеждения больше, чем узкие, но милые серд­
цу предрассудки»9.
Но вот более объективное доказательство.
Единственный опытный факт, доказывающий, что
жизнь вообще хороша,— это то, что громадное боль­
шинство людей предпочитает ее смерти. Для этого не­
обходимо, чтобы в среднем счастье брало верх над
несчастьем. Если бы отношение было обратным, то
непонятно было бы, откуда появляется привязанность
людей к жизни, а особенно как она может продолжать­
ся, постоянно разрушаемая фактами. Правда, пессими­
сты объясняют это явление иллюзиями надежды. По их
мнению, если мы, несмотря на разочарования опыта,
еще держимся за жизнь, то потому, что мы ошибочно
надеемся, будто будущее выкупит прошедшее. Но даже
если допустить, что надежда достаточно объясняет лю­
бовь к жизни, она не объясняется сама собой. Она не
свалилась чудом с неба, но, как и всякое чувство,
должна была образоваться под действием фактов. Зна­
чит, если люди научились надеяться, если под ударами
8 1Ыа., Б. 347.
9 Сомгрег ЯоБе. Роиг уеаге ш ЗоиМет Мпса, 1829, р. 173.


252

Книга II. П ричины и условия

несчастья они привыкли обращать свои взоры к буду­
щему и ожидать от него вознаграждения за их тепереш­
ние страдания, то потому, что они заметили, что эти
вознаграждения часты, что человеческий организм
слишком гибок и вынослив, чтобы быть легко сражен­
ным, что моменты, когда одолевало несчастье, были
редки и что вообще в конце концов равновесие восста­
навливалось. Следовательно, какова бы ни была роль
надежды в генезисе инстинкта самосохранения, этот
последний представляет убедительное свидетельство от­
носительной ценности жизни. На этом же основании
там, где он утрачивает свою энергию или свою распро­
страненность, можно быть уверенным, что жизнь сама
теряет свою прелесть, что зло увеличивается, потому
ли, что умножаются причины страдания, или потому,
что уменьшается сила сопротивления индивидов. Если
бы, таким образом, мы обладали объективным и до­
ступным измерению фактом, выражающим изменения
интенсивности этого чувства в различных обществах,
то мы могли бы вместе с тем измерять изменения
среднего несчастья в тех же обществах. Этот факт —
число самоубийств. Подобно тому как редкость добро­
вольных смертей в первобытных обществах — лучшее
доказательство могущества и универсальности инстинк­
та самосохранения, факт увеличения их количества
доказывает, что он теряет почву.
Самоубийство появляется только с цивилизацией.
Оно очень редко в низших обществах; по крайней мере
единственный вид его, который в них постоянно наблю­
дают, содержит особые черты, делающие из него специ­
фический тип, имеющий другое значение. Это акт не
отчаяния, а самоотречения. Если у древних датчан,
кельтов, фракийцев старик, доживший до престарелого
возраста, кончал с собой, то потому, что его долг —
освободить своих сотоварищей от бесполезного рта.
Если вдова индуса не переживает своего мужа, а галл —
вождя клана, если буддист бросается под колеса колес­
ницы, везущей его идола, то потому, что моральные
или религиозные предписания принуждают их к этому.
Во всех этих случаях человек убивает себя не потому,
что он считает жизнь дурной, но потому, что идеал его
требует этой жертвы. Эти случаи добровольной смерти


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

253

в такой же мере могут считаться самоубийствами в
обычном смысле слова, как смерть солдата или медика,
которые сознательно подвергают себя гибели, чтобы
исполнить свой долг.
Наоборот, настоящее самоубийство, самоубийство
печальное, находится в эндемическом состоянии у ци­
вилизованных народов. Оно распределяется даже гео­
графически, как и цивилизация. На картах самоубийств
видно, что вся центральная область Европы занята
обширным мрачным пятном, которое расположено меж­
ду 47 и 57 градусами широты и между 20 и 40 градуса­
ми долготы. Это излюбленное место самоубийства; по
выражению Морзелли, это — суицидогенная зона Евро­
пы. Именно здесь находятся страны, где научная, худо­
жественная, экономическая деятельность достигли мак­
симума; это Германия и Франция. Наоборот, Испания,
Португалия, Россия, южнославянские народы относи­
тельно не затронуты. Италия, возникшая недавно, еще
несколько защищена, но она теряет свой иммунитет по
мере того, как прогрессирует. Одна Англия составляет
исключение; но мы еще мало знаем о точной степени ее
готовности к самоубийству. Внутри каждой страны мы
констатируем ту же связь. Повсюду самоубийство сви­
репствует в городах сильнее, чем в деревнях. Цивили­
зация концентрируется в больших городах; самоубий­
ство тоже. В нем даже видели иногда своего рода зараз­
ную болезнь, имеющую очагом распространения столи­
цы и крупные города, откуда они распространяются по
всей стране. Наконец, во всей Европе, исключая Норве­
гию, число самоубийств постоянно возрастает в течение
целого века101. По одному вычислению оно увеличилось
втрое с 1821 по 1880 г.11 Ход цивилизации не может
быть измерен с той же точностью, но известно, каким
быстрым он был за это время.
Можно было бы увеличить число доказательств. Раз­
личные классы населения доставляют для самоубийст­
ва контингент пропорционально степени их цивилизо­
ванности. Повсюду свободные профессии поражены бо­
лее других, а земледелие наиболее пощажено. То же
10 См.: таблицы Морзелли.
11 ОеМщеп. Мога^абБПк. ЕНах^еп, 1882, Б. 742.


254

Книга II. П ричины и условия

самое и с полами. Женщина менее, чем мужчина, втя
нута в движение цивилизации; она меньше участвует н
нем и извлекает из него меньше выгоды. Она болео
напоминает некоторые черты первобытных натур12, по
этому она убивает себя вчетверо реже мужчины.
Но, возразят нам, если восходящее движение само
убийств указывает, что несчастье прогрессирует в неко
торых пунктах, то не возможно ли, что в то же время
счастье увеличивается в других? В этом случае положи
тельное приращение, может быть, могло бы возместит*,
нехватки в другом месте. Так, в некоторых обществах
число бедняков увеличивается. Оно концентрируется
только в меньшем числе рук.
Но эта гипотеза малоприменима к нашей цивилиза
ции. Ибо, предполагая, что существует подобное возме
щение, из этого можно было бы вывести только то, что
среднее счастье осталось почти неизменным, или же
если оно увеличилось, то на весьма незначительную
величину, которая, не будучи пропорциональна вели
чине усилия, затраченного на прогресс, не могла бы
объяснить его. Но и сама гипотеза не имеет основания
Действительно, когда говорят об обществе, что оно
более или менее счастливо по сравнению с другим, то
говорят о среднем счастье, т. е. о том, которым наслаж­
даются члены этого общества в среднем. Так как они
находятся в одинаковых условиях существования, по
скольку подвержены действию одной и той же соци
альной и физической среды, то непременно существует
известный общий для них способ существования и,
следовательно, общий способ быть счастливым. Если из
индивидуального счастья вычесть все то, что происхо­
дит от индивидуальных и местных причин, и оставить
только продукт общих причин, то полученный таким
образом остаток составляет именно то, что мы называ­
ем средним счастьем. Это, следовательно, величина аб­
страктная, но абсолютно единственная, не могущая
изменяться в двух противоположных направлениях од­
новременно. Она может возрастать или уменьшаться,
но невозможно, чтобы она одновременно и возрастала и
уменьшалась. Она имеет то же единство и ту же реаль12 Tarde. Criminalité comparée, р. 48.


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

255

юсть, что средний тип общества, средний человек Кет16 , ибо она представляет счастье, которым, как счита­
ется, пользуется это идеальное существо. Следователь10 , подобно тому как он не может одновременно стать
большим и меньшим, более нравственным и менее нрав­
ственным, он не может также в одно время стать и
Счастливее и несчастнее.
Но причины, от которых зависит увеличение числа
самоубийств у цивилизованных народов, имеют некото|ые общие черты. Действительно, самоубийства не про1сходят в отдельных местах, в некоторых частях обще­
ства, обходя другие; их наблюдают повсюду. В одних
странах восходящее их движение быстрее, в других —
1едленнее, но оно существует повсюду без исключения.
1емледельческие области менее подвержены самоубий­
ству, чем промышленные, но доставляемый ими кон­
тингент все возрастает. Мы, стало быть, имеем дело с
влением, связанным не с какими-то местными и осоыми обстоятельствами, но с общим состоянием соци­
альной среды. Это состояние по-разному отражается
отдельными средами (провинции, профессии, религиоз­
ные исповедания и т. д.); поэтому его действие не везде
дает себя знать с одинаковой интенсивностью; но при­
рода его от этого не изменяется.
Это значит, что счастье, о регрессе которого свиде­
тельствует развитие самоубийств, есть среднее счастье.
Возрастающее число добровольных смертей не только
доказывает, что имеется большое число индивидов,
слишком несчастных, чтобы выносить жизнь,— это
ничего бы не говорило о других, составляющих, одна­
ко, большинство,— но что общее счастье общества
уменьшается. Следовательно, так как это счастье не
может увеличиваться и уменьшаться одновременно, то
увеличение его невозможно, раз увеличиваются само­
убийства; другими словами, дефицит, существование
которого они обнаруживают, не возмещается ничем.
Причины, от которых они зависят, только часть своей
энергии расходуют в форме самоубийств; оказываемое
ими влияние гораздо обширнее. Там, где они не приво­
дят человека к самоубийству, подавляя окончательно
счастье, там они по меньшей мере сокращают в различ­
ных пропорциях нормальный избыток удовольствий

}


256

Книга II. Причины и условия

над страданиями. Конечно, благодаря особой комбина­
ции обстоятельств, может случиться, что в известных
случаях их действие нейтрализуется, делая даже воз­
можным приращение счастья; но эти случайные и част­
ные изменения не влияют на социальное счастье. Ка­
кой статистик, впрочем, не увидит в росте общей смерт­
ности в определенном обществе признаки ослабления
общественного здоровья?
Значит ли это, что нужно приписать самому прогрес­
су и составляющему его условие разделению труда эти
грустные результаты? Это обескураживающее заключе­
ние не вытекает с необходимостью из предыдущих фак­
тов. Наоборот, весьма вероятно, что оба эти разрядг
фактов просто сопутствуют друг другу. Но это сопутст
вие достаточно доказывает, что прогресс не особенно
увеличивает наше счастье, так как последнее уменьша­
ется — и даже в весьма серьезных размерах — в то
самое время, когда разделение труда развивается с не­
ведомой до сих пор энергией и быстротой. Если не
основания допускать, что оно уменьшило нашу способ­
ность к наслаждению, то тем более невозможно думать,
что оно увеличило ее.
В конечном счете все, что мы сказали, есть только
частное применение той общей истины, что удовольст­
вие, как и страдание, явление главным образом относи­
тельное. Нет абсолютного, определяемого объективно
счастья, к которому люди приближаются по мере того,
как прогрессируют. Но, подобно тому как, по словам
Паскаля, счастье мужчины не то же, что счастье жен­
щины, счастье низших обществ не может быть нашим,
и наоборот. Однако одно не больше другого. Относи­
тельную интенсивность его можно измерять только той
силой, с которой оно привязывает нас к жизни вообще
и нашему образу жизни в частности. Но самые перво­
бытные народы столь же привязаны к существованию,
и в частности к своему, как мы — к своему. Они даже
менее легко отказываются от него13. Итак, нет никако­
го пропорционального отношения между изменением
счастья и прогрессом разделения труда.
Это положение весьма важно. Из него следует, что
13 Кроме случаев, когда инстинкт самосохранения нейтрализуется религи-


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

257

для объяснения превращений, испытанных общества­
ми, не нужно выяснять, какое влияние они оказывают
на счастье людей, так как не это влияние вызвало их.
Социальная наука должна решительно отказаться от
тех утилитарных сравнений, которыми она слишком
часто пользовалась. Кроме того, такие соображения по
необходимости субъективны, ибо всякий раз, когда
сравнивают удовольствия или интересы, то за неимени­
ем объективного критерия невозможно не бросить на
весы свои собственные мнения и вкусы и не выдавать за
научную истину то, что является только личным чувст­
вом. Это принцип, который уже Конт сформулировал
»весьма ясно. «По существу, относительный дух,— гово­
рит он,— в котором необходимо трактовать любые по­
нятия положительной политики, должен сначала заста­
вить нас удалить, как тщетное и пустое, метафизиче­
ское рассуждение о приращении человеческого счастья
в различные эпохи цивилизации... Так как счастье каж­
дого требует достаточной гармонии между совокуп­
ностью развития различных его способностей и особой
системой обстоятельств, управляющих его жизнью, и
так как, с другой стороны, такое равновесие постоянно
и самопроизвольно стремится к некоторой степени, то
невозможно, говоря об индивидуальном счастье, срав­
нить положительно каким-нибудь непосредственным
чувством или рациональным путем социальные ситуа­
ции, полное приближение к которым абсолютно невоз­
можно»14.
Но желание стать счастливее — единственный инди­
видуальный двигатель, могущий объяснить прогресс;
по удалении его не остается другого. На каком основа­
нии индивид сам по себе станет вызывать изменения,
постоянно требующие от него усилий, если он не извле­
кает из них большего счастья? Следовательно, опреде­
ляющие причины социальной эволюции находятся вне
его, т. е. в окружающей его среде. Если и он и общества
изменяются, то потому, что изменяется эта среда. С
другой стороны, так как физическая среда относитель­
озными, патриотическими и тому подобными чувствами, не становясь вслед­
ствие этого слабее.
14 Cours de philosophie positive. 2e éd., IV, p. 273.
9 Зак. 152


258

Книга II. Причины и условия

но постоянна, то она не может объяснить этот непре­
рывный ряд изменений. Поэтому исходные условия
надо искать в социальной среде. Происходящие в ней
изменения вызывают те, через которые проходят обще­
ства и индивиды. Таково методологическое правило,
которое мы будем иметь случай применить и подтвер­
дить в дальнейшем.
III
Однако можно было бы спросить, не вызывают ли неко­
торые изменения, которым подвергается удовольствие
(в силу уже самого факта длительности его существова­
ния), самопроизвольные изменения в человеке и нельзя
ли объяснить таким образом прогресс разделения тру­
да? Вот как можно было бы представить это объясне­
ние.
Если удовольствие не есть счастье, то, во всяком
случае, оно элемент его. Но оно теряет свою интенсив­
ность от повторения; если же оно становится непрерыв­
ным, то совершенно исчезает. Время может нарушить
равновесие, которое стремится установиться, и создать
новые условия существования, к которым человек мо­
жет приспособиться, только изменяясь. По мере того
как мы привыкаем к известному счастью, оно убегает
от нас, и мы вынуждены пуститься в новые поиски,
чтобы его обнаружить. Нам нужно оживить это потуха­
ющее удовольствие более энергичными возбуждения­
ми, т. е. умножить или сделать интенсивнее те, которы­
ми мы располагаем. Но это возможно только тогда,
когда труд становится более производительным и, сле­
довательно, более разделенным. Таким образом, всякий
прогресс, осуществленный в науке, в искусстве, в про­
мышленности, вынуждает нас к новому прогрессу для
того только, чтобы не потерять плоды предыдущего.
Значит, можно объяснить развитие разделения труда
игрою чисто индивидуальных факторов, не вводя ника­
кой социальной причины. Словом, если мы специали­
зируемся, то не для приобретения новых удовольствий,
но чтобы возместить разрушающее влияние, оказывае­
мое временем на приобретенные удовольствия.
Но как бы реальны ни были эти изменения удоволь­


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

259

ствия, они не могут играть той роли, которую им
приписывают. Действительно, они происходят повсю­
ду, где есть удовольствие, т. е. повсюду, где имеются
люди. Нет общества, к которому неприложим этот пси­
хологический закон, но есть такие общества, в которых
разделение труда не прогрессирует. Мы видели дей­
ствительно, что весьма большое число первобытных
народов живет в неподвижном состоянии, из которого
они даже не думают выйти. Они не стремятся ни к чему
новому. Однако их счастье подчинено общему закону.
Точно так же обстоит дело с деревней у цивилизован­
ных народов. Разделение труда прогрессирует тут очень
медленно и склонность к изменениям весьма слаба.
Наконец, внутри одного и того же общества разделение
труда развивается более или менее быстро в разные
эпохи; влияние же времени на удовольствие всегда
одно и то же. Значит, не оно вызывает развитие.
Действительно, непонятно, как бы оно могло иметь
такой результат. Невозможно восстановить равновесие,
уничтоженное временем, и удержать счастье на посто­
янном уровне без усилий, тем более тягостных, чем
более мы приближаемся к высшему пределу удовольст­
вия; ибо в области, близкой к максимальному пункту,
приращения, получаемые удовольствием, все ниже и
ниже приращений соответствующего раздражения.
Нужно больше работать за то же вознаграждение. Что
выигрывают с одной стороны, то теряют — с другой, и
избегают потери только путем новых издержек. Следо­
вательно, чтобы эта операция была выгодна, нужно по
крайней мере, чтобы потеря эта была важна, а потреб­
ность возместить ее — очень сильна.
Но в действительности она имеет только весьма по­
средственную энергию, так как повторение не отнимает
ничего существенного у удовольствия. Не надо, в самом
деле, смешивать прелесть разнообразия с прелестью
новизны. Первое — необходимое условие удовольствия,
так как непрерывное наслаждение исчезает или превра­
щается в страдание. Но время само по себе не уничто­
жает разнообразия; необходима к этому еще непрерыв­
ность. Состояние, повторяющееся часто, но с перерыва­
ми, может оставаться приятным, ибо если непрерыв­
ность разрушает удовольствие, то или потому, что она


260

Книга II. Причины и условия

делает его бессознательным, или потому, что выполне­
ние всякой функции требует издержек, которые, про­
должаясь непрерывно, истощают организм и становят­
ся болезненными. Значит, если действие, будучи при­
вычным, повторяется только через достаточно большие
промежутки времени, оно все-таки будет ощущаться, и
произведенные расходы смогут быть возмещены за это
время. Вот почему здоровый взрослый человек всегда
испытывает одинаковое удовольствие, когда пьет, ест,
спит, хотя он это делает каждый день. То же происхо­
дит и с духовными потребностями, которые так же
периодичны, как и психические функции, которым они
соответствуют. Удовольствия, доставляемые нам музы­
кой, искусством, наукой, сохраняются в целостности,
лишь бы они чередовались.
Если непрерывность и может нечто, чего не может
повторение, то она все же не внушает нам потребности
в новых и непредвиденных возбуждениях. Ибо если она
целиком уничтожает сознание приятного состояния, то
мы не можем заметить, что удовольствие, которое было
связано с последним, также одновременно исчезло; оно,
кроме того, заменяется тем общим ощущением благопо­
лучия, которое сопровождает регулярное выполнение
функций, непрерывных в нормальном состоянии, и ко­
торое имеет не меньшую цену. Поэтому мы ни о чем не
сожалеем. Кто из нас имел когда-либо желание чув­
ствовать биение своего сердца или функционирование
легких? Если же, наоборот, имеется страдание, то мы
просто стремимся к состоянию, которое отличается от
причиняющего нам боль. Но, чтобы прекратить это
страдание, нет необходимости в особых ухищрениях.
Известный предмет, к которому мы обыкновенно рав­
нодушны, может в этом случае причинить нам большое
удовольствие, если он составляет контраст с тем, что
вызывает в нас страдание. Следовательно, в способе,
каким время затрагивает основной элемент удовольст­
вия, нет ничего, что могло бы побудить нас к какомунибудь прогрессу. Правда, не так обстоит дело с новиз­
ной, привлекательность которой непродолжительна. Но
если она и доставляет больше свежести удовольствию,
то она не создает его. Это только второстепенное и
преходящее качество, без которого оно может отлично


Прогресс разделения труда и прогресс счастья

261

существовать, хотя "рискует быть тогда менее прият­
ным. Поэтому, когда новизна исчезает, происходящая
от этого пустота не слишком чувствительна, а потреб­
ность ее заполнить не очень интенсивна.
Интенсивность ее уменьшает еще то, что она нейтра­
лизуется противоположным, более сильным и более
укоренившимся в нас чувством, а именно — потребно­
стью устойчивости в наших наслаждениях и регулярно­
сти в наших удовольствиях. Мы любим перемену, но в
то же время привязываемся к тому, что любим, и не
можем без боли расстаться с ним. Кроме того, это
необходимо для поддержания жизни, ибо если она не­
возможна без перемены, если гибкость ее увеличивает­
ся вместе со сложностью, то прежде всего, однако, она
представляет собой целую систему устойчивых и регу­
лярных функций. Есть, правда, индивиды, у которых
потребность новизны достигает исключительной интен­
сивности. Ничто из существующего не удовлетворяет
их; они жаждут невозможных вещей; они хотели бы
установить новую действительность на месте имеющей­
ся. Но эти неисправимые недовольные — больные, и
патологический характер этого случая только подтвер­
ждает сказанное нами.
Наконец, не нужно терять из виду, что эта потреб­
ность по природе своей весьма неопределенна. Она нас
не привязывает ни к чему определенному, так как это
потребность в чем-то, чего нет. Она, стало быть, только
наполовину сформирована; ибо полная потребность
включает два элемента: напряжение воли и определен­
ный объект. Поскольку объект не дан извне, то он не
может иметь другой действительности, кроме придан­
ной ему воображением. Этот процесс — наполовину из
области представлений. Он состоит, скорее, в комбина­
циях образов, в своего рода внутренней поэзии, чем в
действительном движении воли. Он нас не заставляет
выйти из самих себя; он только внутреннее возбужде­
ние, которое ищет путь наружу, но еще не нашло его.
Мы мечтаем о новых ощущениях, но это — неопреде­
ленное стремление, исчезающее, не найдя воплощения.
Следовательно, даже там, где оно наиболее энергично,
оно не может иметь силы твердых и определенных
потребностей, которые, постоянно устремляя волю в


262

Книга II. Причины и условия

одном и том же направлении и по проложенным путям
стимулируют ее тем повелительнее, чем менее оставля
ют места колебаниям, обсуждениям.
Невозможно допустить, что прогресс — это толькс
следствие скуки15. Эта периодическая и в чем-то непре
рывная переплавка человеческой природы была делои
трудным, осуществлявшимся в муках. Невозможно,
чтобы человечество вынесло столько страданий един
ственно с целью иметь возможность несколько разнооб
разить свои удовольствия и сохранить их первоначаль
ную свежесть.

*
Глава II

ПРИЧИНЫ
I

Итак, причину, объясняющую прогресс разделения тру­
да, следует искать в определенных изменениях соци­
альной среды. Результаты предыдущей книги позволя­
ют нам сразу же заключить, в чем они состоят.
Мы видели в самом деле, что организованная струк­
тура и, следовательно, разделение труда регулярно раз­
виваются по мере того, как исчезает сегментарная
структура. Следовательно, или это исчезновение — при­
чина развития разделения труда, или последнее — при­
чина первого. Вторая гипотеза недопустима, так как
мы знаем, что сегментарное устройство составляет для
разделения труда неодолимое препятствие, которое дол­
жно исчезнуть по крайней мере отчасти, чтобы могло
появиться разделение труда. Последнее может иметь
место только в той мере, в какой перестает существо­
вать сегментарное строение. Несомненно, поскольку
разделение труда уже существует, оно может способ­
ствовать ускорению регресса сегментарного типа; но
появляется оно только после того, как последний ре­
15 Такова была теория Жоржа Леруа; мы знаем о ней только по тому, что
говорит о ней Конт. См.: Cours de philosophie positive, IV, p. 449.


Причины

263

грессировал. Следствие реагирует на причину, но не
перестает от этого быть следствием; значит, производи­
мая им реакция вторична. Рост разделения труда про­
исходит, следовательно, оттого, что социальные сег­
менты теряют свою индивидуальность, что разделяю­
щие их перегородки становятся более проницаемыми —
словом, между ними происходит сращивание, делаю­
щее социальное вещество свободным для вступления в
новые комбинации.
Но исчезновение этого типа может иметь такое след­
ствие только по одной причине. Причина эта заключа­
ется в том, что из него вытекает сближение разделен­
ных ранее индивидов или по меньшей мере более тесное
сближение; вследствие этого происходит обмен движе­
ний между частями социальной массы, которые до тех
пор не касались друг друга. Чем более развита ячеистая
система, тем более отношения, в которых находится
каждый из нас, замкнуты в пределах ячейки, к которой
мы принадлежим. Существуют как бы моральные пус­
тоты между различными сегментами. Наоборот, по мере
нивелирования этой системы пустоты заполняются. Со­
циальная жизнь, вместо того чтобы концентрироваться
в массе небольших раздельных и подобных очагов,
обобщается. Социальные — или, точнее, внутрисоциальные — отношения становятся, следовательно, мно­
гочисленнее, так как во все стороны они простираются
далее своих первоначальных границ. Разделение труда
прогрессирует, стало быть, тем более, чем больше число
индивидов, которые находятся в достаточном соприкос­
новении, чтобы иметь возможность воздействовать и
реагировать друг на друга. Если мы условимся назы­
вать динамической или моральной плотностью это сбли­
жение и вытекающие из него активные сношения, то
мы можем сказать, что прогресс разделения труда пря­
мо пропорционален моральной или динамической плот­
ности общества.
Но это моральное сближение может производить свое
действие только тогда, когда действительное расстоя­
ние между индивидами каким-то образом уменьши­
лось. Моральная плотность не может увеличиваться без
того, чтобы не возрастала в то же время материальная
плотность, и последняя может служить для измерения


264

Книга II. Причины и условия

первой. Бесполезно, впрочем, исследовать, какая из
них породила другую; достаточно констатировать, что
они неотделимы друг от друга.
Прогрессивное уплотнение обществ в процессе исто­
рического развития происходит тремя основными спо­
собами.
1.
В то время как низшие общества располагаются на
площадях, огромных в сравнении с числом составляю­
щих эти общества индивидов, у более развитых народов
население все более концентрируется. «Сравним,— го­
ворит Спенсер,— населенность местностей, обитаемых
дикими племенами, с населенностью равновеликих мест­
ностей в Европе; или же сравним плотность населения
Англии во времена гептархии с теперешней,— и мы
признаем, что рост в результате соединения групп со­
провождается также промежуточным ростом»1. Измене­
ния, последовательно произошедшие в промышленной
жизни наций, доказывают общий характер этого преоб­
разования. Занятия кочевников, охотников или пасту­
хов требуют в самом деле отсутствия всякой концентра­
ции, рассеяния на сколь возможно большей поверхно­
сти. Так как земледелие вызывает необходимо оседлую
жизнь, то оно предполагает уже некоторое сжатие соци
альных тканей, но сжатие еще весьма неполное, ибо
между соседними семьями имеются промежуточные зе­
мельные пространства12. Хотя в городской общине плот­
ность была больше, но дома не были смежными: общ­
ность стен не была известна римскому праву3. Она
родилась на нашей почве и доказывает, что социальная
связь здесь стала крепче4. С другой стороны, в европей­
ских обществах с самого начала плотность непрерывно
возрастала, за исключением нескольких случаев вре­
менного регресса5.
1 Sociologie, II, р. 31.
2 «Colunt diversi ас discretti,— говорит Тацит о германцах,— suam quisque
domum spatio circumdat* (Germania, XVI)60*
. 3 C m . y Accarias (Précis..., I, p. 640) перечень городских сервитутов. См.:
Fustel de Coulanges. La cité antique, p. 65.
4 Рассуждая таким образом, мы не желаем сказать, что прогресс плотно­
сти зависит от экономических перемен. Оба факта обусловливают друг друга,
и этого достаточно, чтобы присутствие одного свидетельствовало о присут­
ствии другого.
5 См.: Levasseur. La population française, passim.


Причины

265

2.
Образование городов и их развитие — другой, еще
более характерный симптом того же явления. Возраста­
ние средней плотности может происходить только от
материального увеличения рождаемости и, следователь­
но, может сочетаться с весьма слабой концентрацией,
составляя мощную опору сегментарного типа. Но горо­
да всегда происходят от потребности, побуждающей
индивидов постоянно находиться в максимально воз­
можной близости друг к другу; они представляют как
бы точки, в которых социальная масса сжимается зна­
чительно сильнее, чем в других местах. Они могут,
стало быть, умножаться и расширяться только в том
случае, если увеличивается моральная плотность. Мы
увидим, впрочем, что они пополняются путем иммигра­
ции; а это возможно лишь постольку, поскольку про­
двинулось слияние социальных сегментов.
Пока социальная организация главным образом сегментарна, город не существует. Городов нет в низших
обществах; их не встречают ни у ирокезов, ни у древ­
них германцев67. Так же было и с первоначальным насе­
лением Италии. «Народы Италии,— говорит Маркардт,— первоначально жили не в городах, а в семей­
ных общинах или деревнях (pagi), в которых были
разбросаны фермы (vici, oixoi)*761*. Но в течение до­
вольно короткого времени город там появился. Афины,
Рим — города или становятся ими, и то же превраще­
ние совершается по всей Италии. В наших христиан­
ских обществах город появляется в самом начале, так
как города, оставшиеся от Римской империи, не исчез­
ли вместе с ней. Впоследствии они только увеличива­
лись и умножались. Тенденция притока деревень к
городам, столь общая в цивилизованном мире8,— толь­
ко следствие этого движения. А началось оно не со
вчерашнего дня: начиная с XVII в. оно занимает госу­
дарственных деятелей9.
Так как общества начинаются обычно с земледельче­
ского периода, то иногда рассматривали развитие город­
6 См.. Тацит. Germania, XVI; Sohm. Über die Entstehung der Städte.
7 Römische Alterthümer, IV, S. 3.
8 См. об этом: Dumont. Dépopulation et civilisation. P 1890, ch. VIII;
öttingen. Moralstatistik, S. 273 etc.
9 C m.: Levasseur. Op. cit., p. 200.


266

Книга II. Причины и условия

ских центров как признак старости и упадка10*. Но не
нужно забывать, что эта земледельческая фаза тем
короче, чем выше тип общества. В то время как в
Германии, у североамериканских индейцев и у всех
первобытных народов она существует столько же време­
ни, сколько и сами эти народы, в Риме, Афинах она
прекращается довольно скоро, а у нас она, можно ска­
зать, никогда не существовала без примесей. Наоборот,
городская жизнь начинается раньше и поэтому получа­
ет более широкое распространение. Закономерное уско­
рение этого развития доказывает, что оно не составляет
какого-то патологического явления, но вытекает из са­
мой природы высших социальных видов. Предположим
даже, что это движение достигло теперь размеров, угро­
жающих нашим обществам, не имеющим, может быть,
достаточной гибкости, чтобы к нему приспособиться.
Оно тем не менее не продолжается через них либо после
них, и социальные типы, которые возникнут после на­
ших, будут, вероятно отличаться еще более быстрым и
полным регрессом земледельческой цивилизации.
3.
Наконец, имеется множество быстрых путей сооб­
щения и связи. Уничтожая или уменьшая пустоты,
разделяющие социальные сегменты, они увеличивают
плотность общества. С другой стороны, нет необходи­
мости доказывать, что они тем многочисленней и совер­
шенней, чем выше тип общества.
Так как этот видимый и измеримый символ отража­
ет изменения того, что мы назвали моральной плотно­
стью11, то мы можем поставить его вместо последней в
предложенной нами формуле. Мы должны, впрочем,
повторить здесь то, что сказали выше. Если общество,
уплотняясь, вызывает развитие разделения труда, то
последнее, в свою очередь, увеличивает уплотнение об­
щества. Но это неважно, ибо разделение труда остается
производным фактом, и, следовательно, прогресс его
происходит от параллельного прогресса социальной
плотности, каковы бы ни были причины последнего.
Вот все, что мы хотели установить.
Но это не единственный фактор.
10 Нам кажется, что таково мнение Тарда в его «Законах подражания*.
Однако встречаются отдельные исключительные случаи, когда матери-


Причины

267

Если уплотнение общества производит этот резуль­
тат, то потому, что оно умножает внутрисоциальные
отношения. Но последние будут еще многочисленнее,
если, кроме того, общее число членов общества станет
значительнее. Если общество включает в себя больше
индивидов, находящихся в то же время в более тесном
соприкосновении, то действие непременно усилится.
Социальный объем, стало быть, оказывает на разделе­
ние труда то же влияние, что и плотность.
Действительно, общества обычно тем обширнее, чем
они далее продвинулись вперед и, следовательно, чем
более разделен в них труд. «Общества, как и живые
тела,— говорит Спенсер,— начинаются в форме зароды­
шей, возникают из масс крайне незначительных срав­
нительно с теми, какими они становятся под конец. Из
маленьких бродячих орд — какими являются низшие
виды — вышли величайшие общества: этого заключе­
ния невозможно отрицать»*12. То, что мы сказали о
сегментарном устройстве, делает эту истину неоспори­
мой. Мы знаем действительно, что общества образова­
ны из некоторого числа сегментов неравной величины,
которые включают взаимно друг друга. Но эти рамки
не создаются искусственно, особенно вначале; даже
став условными, они повторяют и воспроизводят, на­
сколько возможно, формы предшествующего естествен­
ного устройства. Древние общества воспроизводятся в
этой форме. Самые обширные среди этих подразделе­
ний те, которые охватывают другие и соответствуют
наиболее близкому низшему социальному типу. Точно
так же среди сегментов, из которых они, в свою оче­
редь, образованы, самые обширные представляют сле­
ды типа, стоящего непосредственно под предыдущим,
и т. д. У самых развитых народов находят следы самой
первобытной социальной организации13. Так, племя со­
стоит из агрегата орд или кланов; нация (например,
еврейская) и античный город — из агрегата племен;
город, в свою очередь, вместе с подчиненными ему
альная и моральная плотности целиком не связаны между собой. См. ниже,
гл. III, последнее примечание.
12 Sociologie, II, р. 23.
13 Например, деревня, которая первоначально представляет собой устой­
чивый клан.


268

Книга II. Причины и условия

деревнями входит как элемент в более сложные обще­
ства и т. д. Социальный объем, стало быть, не может не
возрастать, так как каждый вид образуется посредст­
вом воспроизведения обществ непосредственно пред­
шествующего вида.
Есть, однако, исключения. Еврейская нация до завое­
вания была, вероятно, объемистее, чем римская в IV в.;
однако она принадлежит к более низкому виду. Китай
и ^Россия значительно населеннее, чем самые цивилизо­
ванные нации Европы. У этих народов, следовательно,
разделение труда не развилось соответственно социаль­
ному объему. Дело в том, что рост объема не есть
необходимый признак превосходства, если плотность
не увеличивается в то же время и в том же отношении.
Общество может достигнуть весьма значительных раз­
меров, обнимая весьма большое число сегментов, како­
ва бы ни была природа последних; значит, если даже
обширнейшие среди них производят только общества
очень низкого типа, то сегментарная структура остает­
ся выраженной весьма резко, и, следовательно, соци­
альная организация не особенно высока. Громадней­
ший агрегат из кланов стоит ниже малейшего организо­
ванного общества, так как последнее уже прошло ста­
дии эволюции, которых тот еще не достиг. Точно так
же если число социальных единиц имеет влияние на
разделение труда, то не само по себе и с необходимо­
стью, но потому, что число социальных отношений
вообще увеличивается с числом индивидов. Но для
этого недостаточно, чтобы в обществе насчитывалось
много людей; необходимо еще, чтобы они были в до­
вольно тесном соприкосновении, чтобы быть в состоя­
нии воздействовать и реагировать друг на друга. Если,
наоборот, они отделены непроницаемыми средами, то
они могут завязывать отношения только редко и с
трудом, и все происходит так, как будто бы их было
небольшое число. Прирост социального объема не всег­
да, стало быть, ускоряет прогресс разделения труда, но
только тогда, когда масса сжимается в то же время и в
той же мере. Следовательно, это только дополнитель­
ный фактор; но, когда он присоединяется к первому, то
он усиливает следствия своим собственным действием,
и, следовательно, его нужно отличать от первого.


Причины

269

Итак, мы можем сформулировать следующее поло­
жение: Разделение труда развивается прямо пропор­
ционально объему и плотности обществ, и если оно
прогрессирует непрерывно в процессе социального р а з­
в и т и я т о потому, что общества становятся посто­
янно более плотными и, как правило, более объеми­
стыми.
Правда, во все времена было ясно, что между этими
двумя категориями фактов существует связь, ибо для
большей специализации функций необходимо, чтобы
было больше сотрудничающих индивидов, которые дол­
жны притом быть достаточно близки между собой,
чтобы быть в состоянии кооперироваться. Но обыкно­
венно в этом состоянии обществ видят только средство,
благодаря которому развивается разделение труда, а не
причину этого развития. Последнее ставят в зависи­
мость от индивидуальных стремлений к благополучию
и счастью, удовлетворяющихся тем лучше, чем обшир­
нее и плотнее общество. Совсем не таков только что
установленный нами закон. Мы не говорим, что возрас­
тание и уплотнение обществ допускают все большее
разделение труда, но утверждаем, что они обусловлива­
ют его необходимость. Это не орудие, посредством ко­
торого осуществляется разделение труда; это — опреде­
ляющая причина его14.
Но как представить себе способ, каким производит
свое действие эта двойная причина?
14
В этом вопросе мы можем опереться на авторитет Конта. «Я должен
только,— говорит он,— указать теперь на прогрессирующее уплотнение
нашего вида как на последний общий элемент, способствующий регулирова­
нию скорости социального движения. Во-первых, легко можно заметить, что
это влияние существенно способствует (особенно вначале) тому, чтобы вы­
зывать в целостной системе человеческого труда все более дробное разделе­
ние, которое по необходимости несовместимо с небольшим числом сотруд­
ничающих. Кроме того, благодаря более ejjyôoKOMy и менее известному, хотя
еще более важному, свойству такое уплотнение прямо и мощно стимулирует
более быстрый ход социальной эволюции, тем ли, что побуждает индивидов к
новым усилиям для обеспечения себя более утонченными средствами суще­
ствования, которое иначе стало бы более трудным, или тем также, что
принуждает общество реагировать с более упорной и лучше согласованной
энергией для энергичной борьбы против усиливающегося стремления к
индивидуальным расхождениям. В том и в другом случае ясно, что речь идет
здесь не об абсолютном увеличении числа индивидов, но главным образом о
более интенсивном их сотрудничестве на данном пространстве* (Cours..., IV,
Р- 455).


270

Книга II. Причины и условия

II
По Спенсеру, если рост социального объема и имеет
влияние на прогресс разделения труда, то оно не вызы­
вает его; оно только ускоряет его. Это только вспомога­
тельное условие явления. Всякая однородная масса,
неустойчивая по природе, необходимо становится раз­
нородной, каковы бы ни были ее размеры; она диффе­
ренцируется только полнее и скорее, когда она обшир­
нее. Действительно, так как эта разнородность проис­
ходит оттого, что разные массы подвержены действию
различных сил, то она тем больше, чем больше имеется
различно расположенных частей. Именно это мы и
видим в обществах: «Когда община, становясь очень
многолюдной, распространяется на большей террито­
рии и устраивается на ней так, что ее члены живут и
умирают в своих округах, то она удерживает свои раз­
личные части в различных физических условиях, и
тогда эти части не могут уже остаться сходными по
своим занятиям. Те, которые живут разбросанно, про­
должают охотиться и обрабатывать землю; живущие у
морского побережья предаются морским промыслам;
жители какого-нибудь места, выбранного, может быть,
благодаря своему центральному положению местом пе­
риодических собраний, становятся торговцами, и воз­
никает город... Благодаря различиям в почве и климате
жители деревень в различных частях страны имеют
особые занятия и отличаются тем, что выращивают или
быков, или баранов, или хлеб*15. Словом, разнообразие
сред, в которых находятся индивиды, создает у послед­
них различные склонности, вызывающие их специали­
зацию в расходящихся направлениях, и если эта специ­
ализация возрастает с размерами обществ, то потому,
что в то же время увеличиваются эти внешние разли­
чия.
Нет сомнения, что внешние условия, в которых ж и­
вут индивиды, отражаются на них и что, будучи раз­
личными, эти условия их дифференцируют. Но требу­
ется знать, достаточно ли этого различия, связанного,
без сомнения, и с разделением труда, для возникнове­
Premiers principes, р. 381.


Причины

271

ния последнего. Конечно, легко объяснить, что сообраз­
но свойствам почвы и климатическим условиям жители
выращивают тут хлеб, там баранов или быков, но функ­
циональные^ различия не всегда сводятся, как в этих
примерах, к простым оттенкам: они иногда так резки,
что индивиды, между которыми разделен труд, образу­
ют как бы различные и даже противоположные виды.
Можно было бы сказать, что они умышленно все силь­
нее удаляются друг от друга. Какое имеется сходство
между мозгом, который мыслит, и желудком, который
переваривает пищу? Точно так же, что общего между
поэтом, целиком отдающимся своей грезе; ученым, по­
глощенным своими исследованиями; рабочим, проводя­
щим всю свою жизнь в выделывании булавочной голов­
ки; земледельцам, налегающим на свой плуг; купцом за
его конторкой? Как бы велико ни было разнообразие
внешних условий, оно нигде не представляет различий,
которые были бы соразмерны с этими столь резко выра­
женными контрастами и которые, следовательно, мог­
ли бы объяснить их. Даже сравнивая не функции,
весьма удаленные друг от друга, а только различные
разветвления одной и той же функции, часто совсем
невозможно заметить, какими внешними различиями
может быть вызвано их разделение. Научный труд все
более разделяется. Каковы климатические, геологиче­
ские или даже социальные условия, которые смогли
породить столь различные таланты, как талант матема­
тика, химика, натуралиста, психолога и т. д.?
Но даже там, где внешние обстоятельства сильнее
всего склоняют индивидов к специализации в опреде­
ленном направлении, одни они не могут ее вызвать. По
своей физической конструкции женщина предрасполо­
жена вести жизнь, отличную от мужской, однако есть
общества, где занятия обоих полов почти одинаковы.
По своему возрасту, по своим кровным отношениям с
детьми отец как бы создан для того, чтобы исполнять в
семье те руководящие функции, совокупность которых
составляет отцовскую власть. Однако в материнской
семье она достается не ему. Кажется вполне естествен­
ным, чтобы различные члены семьи имели различные,
сообразно степеням их родства, функции; чтобы отец и
дядя, родной и двоюродный братья не имели ни одица-


272

Книга II. Причины и условия

новых прав, ни одинаковых обязанностей. Однако есть
семейные типы, где все взрослые играют одну и ту же
роль и вполне равны между собой, каковы бы ни были
их отношения родства. Низшее положение, занимаемое
военнопленным в победившем племени, по-видимому,
осуждает его — если ему по крайней мере оставлена
жизнь — на самые низкие социальные функции. Одна­
ко мы видели, что он часто ассимилируется с победите­
лями и становится равным им.
Дело в действительности в том, что если эти разли­
чия и делают возможным разделение труда, то они не
вызывают его непременно. Из того, что они даны, не
обязательно следует, что они используются. В итоге
они мало что значат в сравнении со сходствами, остаю­
щимися между людьми; это только едва заметный заро­
дыш. Для того чтобы из них возникла специализация
деятельности, необходимо, чтобы они были развиты и
организованны, а это развитие зависит, очевидно, от
иных причин, нежели разнообразие внешних условий.
Но, говорит Спенсер, оно произойдет само собой, так
как оно движется по линии наименьшего сопротивле­
ния и все силы природы неодолимо движутся в этом
направлении. Конечно, если люди специализируются,
то именно в направлении, отмеченном этими естествен­
ными различиями, ибо тут представляется им меньше
труда и больше выгод. Но почему они специализируют­
ся? Что побуждает их склоняться в ту сторону, где они
отличаются друг от друга? Спенсер довольно хорошо
объясняет, каким образом происходит эволюция, если
она имеет место; но он нам не говорит, какова произво­
дящая ее пружина. По правде сказать, для него этот
вопрос и не существует. Он допускает в самом деле, что
счастье возрастает вместе с производительной силой
труда. Значит, всякий раз, как представляется новое
средство еще большего разделения труда, невозможно,
по его мнению, чтобы мы им не воспользовались. Но мы
знаем, что дело обстоит не так. В действительности это
средство имеет для нас ценность только тогда, когда мы
испытываем в нем потребность. А так как первобытный
человек не испытывает никакой потребности во всех
тех продуктах, желать которых научился цивилизован­
ный человек и которые как раз и может ему обеспечи­


Причины

273

вать более сложная организация труда, то мы поймем,
откуда происходит возрастающая специализация заня­
тий, только тогда, когда узнаем, как возникли эти
новые потребности.
III
Если труд все более разделяется по мере того, как
общества становятся более объемистыми и плотными,
то не потому, что в них более разнообразны внешние
обстоятельства, а потому, что борьба за жизнь в них
более энергична.
Дарвин весьма справедливо заметил, что конкурен­
ция между двумя организмами тем сильнее, чем они
сходнее. Имея те же потребности, преследуя те же
цели, они повсюду оказываются соперниками. Пока
ресурсов у них имеется больше, чем нужно, они могут
еще жить бок о бок; но если число их увеличивается в
такой пропорции, что не все аппетиты могут быть
достаточно удовлетворены, то вспыхивает война, и она
тем яростнее, чем сильнее эта недостаточность, т. е. чем
больше число конкурентов. Совсем не то видим мы,
когда сосуществующие рядом индивиды принадлежат к
различным видам или разновидностям. Так как они не
питаются одинаковым образом и не ведутгодинакового
образа жизни, то они не стесняют друг друга; то, что
вызывает благоденствие одних, не представляет ценно­
сти для других. Конфликты случаются тем реже, чем
реже встречаются и чем дальше друг от друга находят­
ся эти виды или разновидности. «Так,— говорит Дар­
вин,— в небольшой местности, открытой для иммигра­
ции, где, следовательно, борьба между индивидами дол­
жна быть весьма сильной, постоянно замечается боль­
шое разнообразие в населяющих ее видах. Я нашел, что
покрытая дерном площадь в 12 квадратных футов,
которая в течение многих лет находилась в одинаковых
жизненных условиях, кормила 20 видов растений, при­
надлежащих к 18 родам и 8 классам, что показывает,
насколько друг от друга отличались эти растения»16.
Каждый, впрочем, знает, что на одном и том же поле
16 Origine des espèces, р. 131.


214

Книга II. Причины и условия

наряду с хлебными злаками могут расти многие вред­
ные травы. Животные также тем легче избегают борь­
бы, чем они более различаются между собой. На одном
дубе находят до 200 видов насекомых, живущих друг с
другом в полном согласии. Одни питаются плодами
дерева, другие — листьями, третьи — корой и корнями.
«Было бы абсолютно невозможно,— говорит Геккель,—
чтобы такая масса индивидов жила на этом дереве, если
бы все принадлежали к одному виду, если бы все,
например, жили только за счет коры или листьев»17.
Точно так же внутри организма конкуренцию между
различными тканями ослабляет то, что они питаются
различными веществами.
Люди подвержены тому же закону. В одном и том же
городе различные профессии могут сосуществовать, не
будучи вынуждены вредить друг другу, так как они
преследуют различные цели. Солдат стремится к воен­
ной славе, священник — к моральному авторитету,
государственный деятель — к власти, промышленник —
к богатству, ученый — к научной славе; каждый из них
может, таким образом, достигнуть своей цели, не ме­
шая другим достигнуть их цели. Так же обстоит дело
даже тогда, когда функции менее удалены друг от
друга. Окулист не конкурирует со специалистом по
психическим заболеваниям, сапожник — с шапочни­
ком, каменщик — со столяром, физик — с химиком
и т. д. Так как они занимаются разными делами, то они
могут заниматься ими параллельно.
Но чем больше сближаются функции, чем больше
между ними точек соприкосновения, тем более, следо­
вательно, они расположены к борьбе. Поскольку в этом
случае они удовлетворяют различными способами оди­
наковые потребности, они неизбежно стараются так
или иначе что-то захватывать друг у друга. Судья ни­
когда не конкурирует с промышленником; но пивовар и
виноградарь, суконщик и фабрикант шелковых изде­
лий, поэт и музыкант часто пытаются вытеснить друг
друга. Что же касается тех, которые исполняют как раз
одну и ту же функцию, то одни могут благоденствовать
только за счет других. Значит, если представить себе
17 РШЫге (1е 1а сгеа^оп паШгеИе, р. 240.


Причины

275

различные функции в виде разветвляющегося пучка,
исходящего из общего основания, то борьба минималь­
на между крайними точками, постепенно увеличиваясь
по мере приближения к центру. Так происходит не
только в отдельных городах, но и на всем пространстве
общества. Сходные профессии, расположенные в раз­
личных точках территории, тем сильнее конкурируют
друг с другом, чем они более сходны, если только
трудности сообщения и перевозки не ограничивают круг
их действия.
Исходя из этого, легко понять, что всякое уплотне­
ние социальной массы, особенно если оно сопровожда­
ется ростом населения, с необходимостью вызывает
прогресс разделения труда.
Действительно, представим себе промышленный
центр, снабжающий неким продуктом определенную
часть страны. Его возможное развитие ограничено дво­
яко: во-первых, величиной потребностей, требующих
удовлетворения, или, как говорит, величиной рынка;
во-вторых, могуществом средств производства, которы­
ми он располагает. В нормальных условиях он не про­
изводит больше, чем нужно, и, конечно, не производит
больше, чем может. Но если ему и невозможно перейти
отмеченную таким образом границу, то он все же пыта­
ется достигнуть ее, ибо всякой силе свойственно разви­
вать всю свою энергию, пока что-нибудь не остановит
ее. Раз дойдя до этого пункта, он приспособился к
условиям своего существования; он находится в состоя­
нии равновесия, которое не может измениться, если
ничего не изменится.
Но вот область, до сих пор не зависевшая от этого
центра, оказалась соединенной с ним каким-нибудь
путем сообщения, который несколько сокращает рас­
стояние. Тем самым одна из преград, сдерживавших его
подъем, падает или, по крайней мере, отступает. Рынок
расширяется: теперь приходится удовлетворять больше
потребностей. Без сомнения, если бы все отдельные
предприятия, охватываемые этим центром, уже осуще­
ствили максимум производства, которого они могут
достигнуть, то положение вещей не изменилось бы. Но
такое условие совсем неправдоподобно. В действитель­
ности всегда имеется более или менее значительное


276

Книга II. Причины и условия

число предприятий, не достигших своего предела и,
следовательно, обладающих скоростью, необходимой
для дальнейшего движения. Так как для них открыто
свободное пространство, то они непременно стараются
заполнить его. Если они встречают там подобные пред­
приятия, которые в состоянии противиться им, то они
сдерживаются ими, происходит взаимное ограничение,
и, следовательно, взаимные отношения не изменяются.
Имеется, конечно, большее число конкурентов, но, по­
скольку они делят между собой больший рынок, доля
каждой из сторон остается той же. Но если среди них
есть такие, которые в чем-нибудь ниже других, то они
неизбежно должны будут уступить занимаемое ими мес­
то, на котором они не могут более удерживаться в
новых условиях борьбы. Им остается теперь или исчез­
нуть, или преобразоваться, и это преобразование непре­
менно должно привести к новой специализации. Ибо
если бы, вместо того чтобы немедленно создать допол­
нительную специальность, слабейшие предпочли бы
освоить другую, но уже существовавшую профессию, то
им пришлось бы включиться в конкуренцию с теми,
кто занимался ею до сих пор. Борьба, стало быть, не
прекратилась бы, а только переместилась бы и ее по­
следствия сказались бы в другом месте. В конце концов
где-то необходима была бы или элиминация, или новая
дифференциация. Нет нужды добавлять, что если обще­
ство действительно насчитывает большее число членов,
которые в то же время ближе друг к другу, то борьба
еще яростнее, а порождаемая ею специализация —
быстрее и полнее.
Другими словами, пока социальное устройство сегментарно, каждый сегмент имеет свои собственные ор­
ганы, которые как бы защищены и удалены от подоб­
ных им органов перегородками, разделяющими различ­
ные сегменты. Но, по мере того как эти перегородки
исчезают, неизбежно происходит сближение подобных
органов, которые вступают в борьбу и пытаются заме­
нить друг друга. Однако каким бы путем ни происхо­
дила эта замена, из нее должен получиться какой-то
прогресс в направлении специализации. Ибо, с одной
стороны, победивший сегментарный орган, если можно
так выразиться, может справиться с выпадающей ему


Причины

277

теперь более обширной задачей только посредством
большего разделения труда, а с другой стороны, побеж­
денные могут уцелеть, только посвящая себя одной
части целой функции, которую они прежде исполняли.
Мелкий хозяин становится подмастерьем, мелкий тор­
говец — приказчиком и т. д. Эта часть, впрочем, может
быть большей или меньшей соответственно тому, на­
сколько явственно ее низкое положение. Бывает даже,
что первоначальная функция просто распадается на две
части равного значения. Вместо того чтобы начать или
продолжать конкурировать, два подобных предприятия
достигают равновесия, разделяя между собой общее
занятие; вместо того чтобы субординироваться, они
координируются. Но во всех этих случаях возникают
новые специальности.
Хотя предыдущие примеры заимствованы главным
образом из экономической жизни, но объяснение в
равной мере применимо ко всем социальным функци­
ям. Научный, художественный и другой труд разделя­
ется таким же образом, по тем же причинам. В силу тех
же причин, как мы видели, регулирующий централь­
ный аппарат поглощает в себе местные регулирующие
органы и сводит их к роли специальных помощников.
Следует ли из всех этих изменений прирост среднего
счастья? Неясно, какой причиной это могло бы быть
вызвано. Большая интенсивность борьбы требует все
новых и мучительных усилий, которые по природе
своей не могут сделать человека счастливее. Все проис­
ходит механически. Нарушение равновесия в социаль­
ной массе вызывает конфликты, которые могут быть
разрешены только посредством более развитого разде­
ления труда: таков двигатель прогресса. Что касается
внешних обстоятельств, разнообразных комбинаций
наследственности, то подобно тому как наклон местно­
сти определяет направление течения, но не создает его,
так и они обозначают направление, в котором соверша­
ется специализация там, где она необходима, но не
обусловливают ее. Индивидуальные различия, вызыва­
емые ими, остались бы в потенциальном состоянии,
если бы мы, чтобы справиться с новыми трудностями,
не были вынуждены подчеркивать и развивать их.
Итак, разделение труда есть результат борьбы за


278

Книга II. Причины и условия

существование; но оно представляет ее смягченную раз­
вязку. Благодаря ему соперники не вынуждены истреб­
лять друг друга, но могут сосуществовать бок о бок.
Кроме того, по мере своего развития оно доставляет
средства существования большему числу индивидов,
которые в более однородных обществах были бы обрече­
ны на исчезновение. У многих низших народов всякий
болезненный человек должен был фатально погибнуть,
ибо он не был годен ни к какой функции. Иногда закон,
опережая и освящая в некотором роде результаты ес­
тественного отбора, осуждал на смерть больных или
новорожденных, и сам Аристотель18 находил этот обы­
чай естественным. Совсем иначе происходит в более
развитых обществах. Тщедушный индивид может най­
ти в сложных рамках нашей социальной организации
место, в котором он может заниматься делом. Если он
слаб только телесно, а мозг его здоров, он посвятит себя
кабинетным занятиям, умственным функциям. Если
слаб у него мозг, «он должен будет, конечно, отказать­
ся от интеллектуальной конкуренции; но общество име­
ет во вторичных ячейках своего улья достаточно малые
места, которые не дадут ему погибнуть»19. У первобыт­
ных народностей побежденного врага предают смерти;
там же, где промышленные функции отделены от воен­
ных, он живет рядом с победителем в качестве раба.
Есть, конечно, некоторые обстоятельства, когда раз­
личные функции начинают конкурировать между со­
бой. Так, в индивидуальном организме после долгого
голодания нервная система питается за счет других
органов, и то же явление происходит в случае, если
мозговая деятельность слишком сильно развивается.
Так и в обществе. Во время голода или экономического
кризиса жизненные функции для своего сохранения
должны питаться за счет менее существенных функ­
ций. Промышленные отрасли, производящие предметы
роскоши, переживают кризис, и доля общественного
богатства, служившая для их поддержания, поглощает­
ся отраслями, производящими продовольствие или
предметы первой необходимости. Случается также, что
18 Политика, IV (VII), 16, 1335 Ь, 20 сл.
19 Bordier. Vie des sociétés, p. 45.


Причины

279

организм достигает ненормальной степени активности,
непропорциональной потребностям, и для возмещения
издержек, причиненных этим чрезмерным развитием,
ему приходится урывать из доли, причитающейся дру­
гим. Например, есть общества, где слишком много чи­
новников, или солдат, или офицеров, или посредников,
или священников и т. д.; от этой гипертрофии страдают
другие профессии. Но все эти случаи — патологиче­
ские; они происходят оттого, что питание организма
нерегулярно или функциональное равновесие нарушено.
Но тут возможно возражение.
Промышленность может существовать, только если
она соответствует какой-нибудь потребности. Функция
может специализироваться только при условии, что эта
специализация соответствует какой-нибудь потребно­
сти общества. Но всякая новая специализация имеет
результатом увеличение и улучшение производства.
Если это преимущество и не составляет основания раз­
деления труда, то, во всяком случае, оно — его необхо­
димое следствие. Следовательно, прогресс возможен
только в том случае, если индивиды реально чувствуют
потребность в продуктах более изобильных или лучше­
го качества. Пока не возникла индустрия транспорта,
каждый обходился средствами, которыми он распола­
гал. Но, чтобы она могла стать специальностью, необ­
ходимо было, чтобы люди перестали довольствоваться
тем, чем они до того довольствовались, и стали более
требовательными. Но откуда могут явиться эти новые
требования?
Они — следствие той самой причины, которая вызы­
вает прогресс разделения труда. Мы видели действи­
тельно, что он происходит от большей ожесточенности
борьбы. А такая борьба не обходится без большей траты
сил и, следовательно, без большего утомления. Но для
поддержания жизни необходимо, чтобы возмещение
было пропорционально трате; вот почему пища, кото­
рой до тех пор хватало для восстановления органиче­
ского равновесия, теперь недостаточна. Необходима пи­
ща более обильная и изысканная. Вот почему крестья­
нин, труд которого менее изнурителен, чем труд город­
ского рабочего, поддерживает свои силы так же хорошо
скудной пищей. Последний же не может довольство­


280

Книга II. П ричины и условия

ваться растительной пищей, и даже в таких условиях
он с трудом уравновешивает дефицит, производимый
каждый день в бюджете его организма непрерывной
интенсивной работой20.
С другой стороны, эти издержки приходятся глав­
ным образом на центральную нервную систему21; ибо
необходимо всячески изощряться, чтобы находить сред­
ства для борьбы, чтобы создавать новые специальности,
осваивать их и т. д. Вообще, чем более среда подверже­
на изменениям, тем большей становится доля интел­
лекта в жизни, ибо он один может найти новые условия
для восстановления непрерывно нарушающегося равно­
весия. Следовательно, мозговая деятельность развива­
ется в то же время и в той же мере, в какой конкурен­
ция становится сильнее. Этот параллельный прогресс
констатируют не только у элиты, но во всех классах
общества. С этой точки зрения опять-таки достаточно
сравнить рабочего с земледельцем; известно, что пер­
вый гораздо умнее, несмотря на часто механический
характер его занятий. Не случайно также умственные
болезни прогрессируют вместе с цивилизацией и сви­
репствуют в городах больше, чем в деревнях, а в боль­
ших городах — больше, чем в малых22. Более объеми­
стый и тонкий мозг имеет иные потребности, нежели
грубый. Страдания и лишения, которых последний
даже не чувствует, болезненно отражаются на первом.
Поэтому же нужны менее простые раздражения, чтобы
приятно возбудить этот орган, раз он стал тоньше,— и
они нужны в большем количестве, так как он развился
в то же время. Наконец, собственно умственные потреб­
ности возрастают более, чем все другие23; примитивные
объяснения не могут более удовлетворить изощренные
умы. Требуются новые объяснения, и наука одновре­
менно поддерживает и удовлетворяет эти стремления.
Итак, все эти изменения происходят механически, в
силу необходимости. Если наш интеллект, наша чувст­
20 См.: Bordier. Ор. cit., р. 166 etc.
21 Féré. Dégénérescence et criminalité, p. 88.
22 См. статью «Умопомешательство» в Dictionnaire encyclopédique des sci­
ences médicales.
23 Это развитие собственно интеллектуальной или научной жизни имеет
еще и другую причину, которую мы рассмотрим в следующей главе.


Причины

281

вительность развиваются и изощряются, то потому, что
мы их больше упражняем; а если мы их больше упраж­
няем, то потому, что мы вынуждены делать это из-за
большей ожесточенности борьбы. Вот каким образом,
не желая того, человечество оказывается более способ­
ным к восприятию более активной и разнообразной
культуры.
Однако если бы не вмешивался другой фактор, то это
простое предрасположение не могло бы само собой поро­
дить средство удовлетворить себя, ибо оно составляет
только способность к наслаждению, а, по замечанию
Бэна, «одни способности к наслаждению не вызывают
непременно желание. Мы можем быть так устроены,
чтобы находить удовольствие в занятиях музыкой, ж и­
вописью, наукой, и, однако, не желать этого, если нам
всегда в этом препятствовали»24. Даже когда нас побуж­
дает к чему-нибудь весьма сильный наследственный им­
пульс, мы можем желать этого, только войдя с ним в
сношения. Юноша, который никогда не слыхал разгово­
ров о половых сношениях и вызываемых ими наслажде­
ниях, может, конечно, испытывать неопределенную,
неясную тревогу; он может иметь такое ощущение, как
будто ему чего-то недостает, но он не знает, чего именно,
и не имеет, следовательно, собственно половых стремле­
ний; поэтому эти неопределенные стремления могут до­
вольно легко уклониться от своих естественных целей и
нормального направления. Но в тот самый момент, ког­
да человек становится в состоянии пользоваться этими
новыми наслаждениями и когда он призывает их бессо­
знательно, он находит их достижимыми, так как в то же
время развилось разделение труда, которое ему их до­
ставляет. Оба эти ряда факторов встречаются без всякой
предустановленной гармонии, просто потому, что они
суть следствия одной и той же причины.
Вот как можно представить себе эту встречу. При­
влекательность новизны одна уже могла бы побудить
человека испытывать эти наслаждения. Он даже тем
естественнее стремится к этому, чем больше богатство и
сложность этих возбуждений заставляют его находить
посредственными те, которыми он довольствовался до
24 ЕлпШюпб е1 Уо!оШё, р. 419.


282

Книга II. Причины и условия

сих пор. Кроме того, он может приспособиться к ним
умственно до опыта; и так как в действительности они
соответствуют изменениям, происшедшим в его орга­
низме, то он предчувствует, что ему будет хорошо от
них. Опыт затем подтверждает эти предчувствия; дре­
мавшие потребности пробуждаются, определяются, на­
чинают осознавать себя и организуются. Это не значит,
конечно, что подобное приспособление во всех случаях
так совершенно, что всякий новый продукт, порожден­
ный прогрессом разделения труда, всегда соответствует
реальной потребности нашей природы. Наоборот, очень
вероятно, что часто потребности усваиваются только
потому, что привыкли к предмету, к которому они
относятся. Этот предмет не был ни полезен, ни необхо­
дим; но случайно пришлось несколько раз иметь дело с
ним и так привыкнуть к нему, что нельзя более обхо­
диться без него. Гармония, вытекающая из чисто меха­
нических причин, не может не быть приблизительной и
несовершенной; но она достаточна для поддержания
порядка вообще. Это и происходит с разделением труда.
Происходящий в нем прогресс не всегда, но только в
целом находится в гармонии с происходящими в чело­
веке изменениями, и это позволяет ему быть продолжи­
тельным.
Однако, повторяем, от этого мы не становимся счаст­
ливее. Конечно, раз эти потребности возбуждены, то
невозможно не удовлетворить их, не причиняя себе
страдания. Но от того, что они возбуждены, наше сча­
стье не стало больше. Начальная точка, относительно
которой мы измеряем сравнительную интенсивность
наших удовольствий, переместилась; из этого следует
переворот во всей шкале. Но это перемещение удоволь­
ствия не влечет за собой его роста. Так как среда уже
более не та, то мы должны были измениться, и это
изменение вызвало другие в нашем способе быть счаст­
ливыми; но кто говорит «изменение», не говорит обяза­
тельно «прогресс».
Ясно, насколько наша точка зрения на разделение
труда отличается от точки зрения экономистов. Для
них оно состоит главным образом в том, чтобы произво­
дить больше. Для нас эта большая производительность
только необходимое следствие, отражение явления.


Причины

283

Если мы специализируемся, то не для того, чтобы
производить больше, но чтобы быть в состоянии жить
при новых условиях существования.
IV
Из всего предыдущего следует, что разделение труда
может происходить только между членами уже устано­
вившегося общества.
Действительно, когда конкуренция сталкивает меж­
ду собой изолированных и чуждых индивидов, то она
может только еще больше отдалить их. Если они распо­
лагают свободным пространством, они будут избегать
друг друга; если они не могут выйти из определенных
границ, то они дифференцируются, но так, что стано­
вятся еще независимее друг от друга. Нельзя привести
ни одного случая, когда бы чисто враждебные отноше­
ния без вмешательства какого-нибудь другого фактора
превратились в социальные отношения. Поэтому, так
как между индивидами одного и того же животного или
растительного вида вообще нет никакой связи, то борь­
ба между ними приводит только к большему расхожде­
нию, к порождению несходных разновидностей, все
более удаляющихся друг от друга. Это прогрессивное
разделение Дарвин назвал законом дивергенции при­
знаков. Разделение же труда противопоставляет, но в то
же время и соединяет; оно заставляет сходиться диффе­
ренцируемые им виды деятельности; оно сближает тех,
кого разделяет. Так как конкуренция не может вызвать
этого сближения, то оно должно существовать заранее;
необходимо, чтобы индивиды, между которыми завязы­
вается борьба, уже были солидарными и чувствовали
это, т. е. чтобы они принадлежали к одному обществу.
Вот почему там, где это чувство солидарности слишком
слабо, чтобы сопротивляться рассеивающему влиянию
конкуренции, последняя порождает совсем другие след­
ствия, чем разделение труда. В странах, где существова­
ние слишком трудно вследствие крайней плотности
населения, жители, вместо того чтобы специализиро­
ваться, окончательно или временно удаляются из обще­
ства: они эмигрируют в другие страны.
Достаточно, впрочем, представить себе, что такое


284

Книга II. Причины и условия

разделение труда, чтобы понять, что дело и не может
обстоять иначе. Разделение труда состоит на самом деле
в разделении функций, бывших ранее общими. Но это
разделение не может быть сделано по предустановлен­
ному плану; невозможно сказать заранее, где должна
находиться демаркационная линия между занятиями,
когда они отделятся; ибо она не обозначена столь четко
в природе вещей, но зависит, наоборот, от множества
обстоятельств. Надо, стало быть, чтобы разделение тру­
да осуществлялось само собой и последовательно. Сле­
довательно, чтобы в этих условиях функция могла раз­
делиться на две точно дополняющие друг друга части,
как того требует природа разделения труда, необходи­
мо, чтобы обе специализирующиеся части находились в
течение всего времени этого деления в постоянном об­
щении; нет другого средства, чтобы одна получила все
движение, которое потеряет другая, и чтобы они при­
способились друг к другу. Но подобно тому, как коло­
ния животных, все члены которой связаны между со­
бой тканями, составляет индивида, всякий агрегат ин­
дивидов, находящихся в постоянном соприкосновении,
образует общество. Разделение труда может, стало быть,
происходить только внутри уже существующего обще­
ства. Этим мы не хотим просто сказать, что индивиды
должны быть материально связаны друг с другом; нуж­
но еще, чтобы между ними существовали моральные
связи. Во-первых, материальная преемственность сама
по себе порождает эти связи, лишь бы она была продол­
жительной; но они, кроме того, необходимы и непо­
средственно. Если бы отношения, устанавливающиеся в
первоначальном, пробном периоде, не были подчинены
никакому правилу, если бы никакая власть не умеряла
конфликта индивидуальных интересов, то получился
бы хаос, из которого не мог выйти никакой новый
порядок. Воображают, правда, что все совершается тог­
да посредством частных, свободно обсуждаемых согла­
шений; таким образом, по-видимому, отсутствует вся­
кое социальное действие. Но забывают, что контракты
возможны только там, где уже существует юридиче­
ская регламентация и, следовательно общество.
Значит, в разделении труда ошибочно видели иногда
основной факт всей социальной жизни. Труд не разде­


Причины

285

ляется между независимыми и уже дифференцирован­
ными индивидами, соединяющимися для согласования
своих различных способностей. Было бы чудом, если
бы различия, рожденные случайным стечением обстоя­
тельств, могли согласоваться так точно, чтобы образо­
валось связное целое. Они не только не предшествуют
коллективной жизни, но, наоборот, проистекают из
нее. Они могут возникать только внутри общества и под
давлением социальных чувств и потребностей; это и
делает их главным образом гармоничными. Итак, суще­
ствует социальная жизнь вне всякого разделения тру­
да, но которую последнее предполагает. Именно это мы
прямо установили, показав, что есть общества, спло­
ченность которых вызвана главным образом общностью
верований и чувств, и что именно из этих обществ
вышли те, единство которых обеспечивается разделени­
ем труда. Заключения предыдущей книги и те, к кото­
рым мы пришли теперь, могут, следовательно, послу­
жить для взаимного подтверждения и проверки. Разде­
ление физиологического труда тоже подчинено этому
закону: оно всегда появляется только внутри многокле­
точных масс, уже обладающих определенной связью.
Для многих теоретиков представляется очевидным,
что всякое общество состоит главным образом в коопе­
рации. «Общество в научном смысле слова,— говорит
Спенсер,— существует только тогда, когда индивиды не
только находятся рядом друг с другом, но и коопериру­
ют»25. Мы видели, что эта мнимая аксиома противна
истине. Очевидно, наоборот, как говорит Огюст Конт,
«что кооперация не только не производит общества, но
необходимо предполагает предварительное самопроиз­
вольное устройство его»26. Людей сближают механиче­
ские причины и импульсивные силы, такие, как кров­
ное родство, привязанность к одной и той же земле,
культ предков, общность обычаев и т. д. Только когда
группа образовалась на этих началах, в ней организует­
ся кооперация.
Кроме того, единственно возможная вначале коопе­
рация до того непостоянна и слаба, что если бы соци­
25 Sociologie, III, р. 331.
26 Cours de philosophie positive, IV, p. 421.


286

Книга II. Причины и условия

альная жизнь не имела другого источника, то сама она
не имела бы ни силы, ни устойчивости. Значит, слож­
ная кооперация, вытекающая из разделения труда, и
подавно представляет собой позднейшее и производное
явление. Она происходит от внутренних движений, раз­
вивающихся внутри массы, когда она установилась.
Правда, если она появилась, она сжимает социальные
связи и делает из общества более совершенную индиви­
дуальность. Но эта интеграция предполагает другую,
которую она заменяет. Для того чтобы социальные
единицы могли дифференцироваться, необходимо сна­
чала, чтобы они притянулись и сгруппировались в силу
представляемых ими сходств. Этот процесс формирова­
ния наблюдается не только в начале, но и на каждой
стадии эволюции. Мы знаем действительно, что выс­
шие общества происходят из соединения низших об­
ществ того же типа: нужно сначала слияние последних
в направлении одного и того же коллективного созна­
ния, чтобы процесс дифференциации мог начаться или
возобновиться. Так, более сложные организмы образу­
ются посредством повторения более простых, сходных
между собой организмов, которые дифференцируются,
только ассоциировавшись. Словом, ассоциация и ко­
операция — два различных факта, и если второй, раз­
вившись, реагирует на первый и видоизменяет его,
если человеческие общества все более становятся груп­
пами кооперирующих индивидов, то от этого не исчеза­
ет двойственность этих явлений.
Если эта важная истина была отвергнута утилитари­
стами, то это заблуждение связано с их представлением
о генезисе общества. Они предполагают изначальное
существование независимых и изолированных индиви­
дов, которые впоследствии могут установить связи толь­
ко для того, чтобы кооперироваться; ибо у них нет иного
основания для преодоления разделяющего их простран­
ства и объединения. Но эта столь распространенная
теория постулирует настоящее творение ех пИгИо.
Она состоит на самом деле в выведении общества из
индивида; но ничто не позволяет нам верить в возмож­
ность подобного самопроизвольного зарождения. По
признанию Спенсера, чтобы общество могло образо­
ваться согласно этой гипотезе, необходимо, чтобы пер­


Причины

287

воначальные единицы «перешли от состояния полной
независимости к состоянию взаимной зависимости»27.
Но что может побудить их к такому полному превраще­
нию? Перспектива преимуществ, предоставляемых со­
циальной жизнью? Но они более чем уравновешивают­
ся потерей независимости; для существ, по природе
предназначенных для свободной и одинокой жизни,
подобная жертва тяжелее всего. Добавьте к этому, что в
первых социальных типах она абсолютна насколько
только возможно, так как нигде индивид не поглощен
полнее группой. Каким образом мог человек, если он
был рожден индивидуалистом, как это предполагают,
согласиться на существование, так сильно нарушающее
его основное стремление? Какой бледной должна была
показаться ему проблематичная польза кооперации в
сравнении с такой потерей! Из таких автономных инди­
видуальностей, как те, которые себе воображают теоре­
тики, не может выйти ничего, кроме индивидуального,
и, следовательно, сама кооперация, представляющая
собой социальный факт, подчиненный социальным пра­
вилам, не может из них возникнуть. Так, психолог,
замкнувшийся в своем «я», не может выйти из него,
чтобы найти «не я».
Коллективная жизнь не возникла из индивидуаль­
ной, но, наоборот, последняя возникла из первой. Толь­
ко при этом условии можно объяснить себе, как могла
сформироваться и вырасти личная индивидуальность
социальных единиц, не дезагрегируя общества. Дейст­
вительно, так как в этом случае она вырабатывается
внутри уже существующей социальной среды, она необ­
ходимо носит на себе ее печать; она устанавливается
так, чтобы не разрушить этот коллективный порядок, с
которым она связана; она остается приспособленной к
нему, хотя и отделяется от него. Она не имеет ничего
антисоциального, так как она — продукт общества. Это
не абсолютная, самодовлеющая личность монады, кото­
рая может обойтись без остального мира, это — индиви­
дуальность органа или части органа, имеющего свою
определенную функцию, но не могущего, не рискуя
погибнуть, отделиться от остальной части организма. В
27 Б осю к^е, III, р. 332.


288

Книга II. П ричины и условия

этих условиях кооперация становится не только воз­
можной, но и необходимой. Утилитаристы, стало быть,
извращают естественный порядок фактов, и это извра­
щение не представляет ничего удивительного: это част­
ная иллюстрация той общей истины, что первое в со­
знании оказывается, последним в действительности.
Именно потому, что кооперация — наиболее новый
факт, она прежде всего поражает взор. Поэтому если
придерживаться видимостей, как это делает здравый
смысл, то в ней неизбежно видят первичный факт
моральной и социальной жизни.
Но если кооперация и не представляет собой всей
нравственности, то не следует также ставить ее вне
нравственности, как это делают некоторые моралисты.
Подобно утилитаристам, эти идеалисты видят в ней
исключительно систему экономических отношений,
частных соглашений, единственная пружина которых —
эгоизм. В действительности моральная жизнь циркули­
рует во всех составляющих ее отношениях, так как она
ке была бы возможной, если бы социальные и, следова­
тельно, моральные чувства не управляли ее сознанием.
Возразят ссылкой на интернациональное разделение
труда; представляется очевидным, что по крайней мере
в этом случае индивиды, между которыми разделяется
труд, не принадлежат к одному обществу. Но нужно
вспомнить, что группа может, вполне сохраняя свою
индивидуальность, включаться в другую, более обшир­
ную, содержащую несколько групп того же рода. Мож­
но утверждать, что экономическая или другая функция
может быть разделена между двумя обществами, толь­
ко если последние соучаствуют в некоторых отношени­
ях в одной общей жизни и, следовательно, принадле­
жат к одному обществу. Предположите действительно,
что оба эти коллективные сознания не сливаются где-то
воедино, тогда непонятно, как могли бы оба эти агрега­
та иметь непрерывный и необходимый контакт, следо­
вательно, как один из них мог бы отдать другому одну
из своих функций. Для того чтобы один народ стал
доступен для проникновения другого, необходимо, что­
бы он перестал замыкаться в патриотизме исключи­
тельности и усвоил себе другой, более широкий патрио­
тизм.


П ричины

289

Впрочем, можно прямо наблюдать эту связь фактов
на самом поразительном примере международного раз­
деления труда, предоставляемом нам историей. Можно
в самом деле сказать, что по-настоящему оно произошло
только в Европе и в наше время. Но к концу прошлого
века и в начале нынешнего стало формироваться кол­
лективное сознание европейских обществ. «Существу­
ет,— говорит Сорель,— предрассудок, от которого важ­
но избавиться. Это — представление о Европе при ста­
ром порядке как о правильно устроенном обществе,
состоящем из государств, каждое из которых согласо­
вывало свое поведение с общепризнанными принципа­
ми, в котором уважение к установленному правилу
руководило сделками и трактатами, в котором добросо­
вестность управляла исполнением их, в котором чувст­
во солидарности монархий обеспечивало вместе с под­
держанием общественного порядка прочность обяза­
тельств, заключенных монархами... Европа, в которой
права каждого вытекают из обязанностей всех, была
чем-то столь чуждым государственным деятелям старо­
го порядка, что понадобилась четвертьвековая война,
самая ужасная из всех когда-либо происходивших, что­
бы внушить им понятие о ней и доказать необходимость
ее. Попытки дать Европе элементарную организацию,
сделанные на Венском и последующих конгрессах, были
шагом вперед, а не назад»28. Наоборот, всякий возврат к
узкому национализму всегда имеет следствием развитие
протекционистского духа, т. е. стремления народов к
экономической и моральной самоизоляции.
Если, однако, в некоторых случаях народы, ничем
не связанные, иногда считающие даже друг друга вра­
гами29, обмениваются между собой более или менее
регулярно продуктами, то в этих фактах нужно видеть
просто отношения мутуализма*2*, не имеющие ничего
общего с разделением труда30. Из того, что два разных
28 L’Europe et la Révolution française, 1, p. 9-10.
29 C m.: Kulischer. Der Handel auf den primitiven Culturstufen (Ztschr. für
Völkerpsychologie, X, 1877, S. 378); Schräder. Linguistisch-historische Forschun­
gen zur Handelsgeschichte. Jena, 1886.
30 Правда, мутуализм обычно происходит между особями различных ви­
дов, но явление остается таким же даже тогда, когда оно имеет место между
особями одного вида. См. о мутуализме: Espinas. Sociétés animales; Giraud. Les
sociétés chez les animaux.
10 Зак. 152


290

К нига II. П ричины и условия

организма имеют свойства, которые с пользой приспо­
сабливаются друг к другу, не следует, что между ними
имеет место разделение функций31.
*
Глава III

ВТОРИЧНЫЕ ФАКТОРЫ
ВОЗРАСТАЮЩАЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ
КОЛЛЕКТИВНОГО СОЗНАНИЯ И ЕЕ ПРИЧИНЫ
Мы видели в первой части этого труда, что коллектив­
ное сознание по мере развития разделения труда стано­
вилось слабее и неопределеннее. В силу именно этой
прогрессирующей неопределенности разделение труда
становится главным источником солидарности. Так как
оба эти явления в указанном отношении связаны, то
небесполезно исследовать причины этого’регресса кол­
лективного сознания. Несомненно, показав его законо­
31
В заключение напомним, что в этой главе мы изучили только, как
вообще происходит постоянный прогресс разделения труда, и указали опре­
деляющие этот прогресс причины. Но вполне может быть так, что в какомнибудь обществе весьма развито некоторое разделение труда, особенно эко­
номического, хотя сегментарный тип в нем еще очень резко выражен. Повидимому, это имеет место в Англии. Крупная промышленность и торговля
там так же развиты, как и на континенте, хотя ячеистая система там еще
весьма заметна, что доказывает и автономия местной жизни, и авторитет,
сохраняемый там традицией (симптоматическое значение последнего факта
будет определено в следующей главе).
Дело в том, что разделение труда, будучи, как мы видели, явлением
производным и вторичным, происходит на поверхности социальной жизни,
и это особенно верно относительно разделения экономического труда. И во
всяком организме поверхностные явления по самому своему положению
доступнее действию внешних причин, даже тогда, когда внутренние причи­
ны, от которых они вообще зависят, не изменились. Достаточно какомунибудь обстоятельству вызвать у народа более сильную потребность в мате­
риальном благосостоянии, как у него разовьется разделение экономического
труда без заметного изменения социальной структуры. Дух подражания,
контакт с более утонченной цивилизацией могут произвести это действие
Так, ум, будучи высшей и, следовательно, находящейся на самой поверхно
сти частью сознания, может быть легко изменен внешними влияниями,
такими, как, например, воспитание, причем основы психической жизни не
будут затронуты. Таким образом создаются интеллекты, достаточные для
обеспечения успеха, но не имеющие глубоких корней. Поэтому такого рода
талант не передается по наследству.
Это сравнение показывает, что не нужно судить о месте, занимаемом


Вторичные факторы

291

мерность, мы прямо установили, что оно определенно
зависит от некоторых основных условий социальной
эволюции. Но это заключение предыдущей книги было
бы еще более бесспорным, если бы мы нашли эти усло­
вия.
Этот вопрос, впрочем, связан с тем, который мы
сейчас рассматриваем. Мы только что показали, что
прогресс разделения труда вызван усиливающимся дав­
лением, оказываемым друг на друга социальными еди­
ницами и заставляющим их развиваться во все более
расходящихся направлениях. Но это давление все вре­
мя нейтрализуется противоположным давлением, ока­
зываемым коллективным сознанием на каждое отдель­
ное сознание. В то время как первое побуждает нас
становиться особой личностью, второе, наоборот, за­
ставляет нас походить на всех. В то время как первое
склоняет нас следовать влечению собственной природы,
второе сдерживает нас и мешает уклоняться от коллек­
тивного типа. Другими словами, для того чтобы могло
возникнуть и развиться разделение труда, недостаточ­
но, чтобы у индивидов были зародыши социальных
способностей или чтобы они побуждались изменяться в
направлении этих способностей; нужно еще, чтобы ин­
дивидуальные изменения были возможны. Но они не
могут произойти в том случае, когда они противостоят
какому-нибудь сильному и определенному состоянию
коллективного сознания; ибо чем сильнее состояние
сознания, тем более оно сопротивляется всему, что
может его ослабить; чем оно определенней, тем меньше
места оставляет оно изменениям. Значит, можно пред­
видеть, что прогресс разделения труда будет тем мед­
леннее и труднее, чем больше энергии и определенно­
сти будет иметь общее сознание. Наоборот, он будет тем
быстрее, чем легче индивид сможет гармонировать со
своей личной средой. Но самого существования такой
обществом на социальной лестнице, по состоянию его цивилизации, особен­
но экономической; ибо последняя может быть только подражанием, копией
и скрывать социальную структуру нашего вида. Случай этот, правда исклю­
чительный, но, однако, он встречается.
Только в таких случаях материальная плотность общества не выражает
точно состояния моральной плотности. Следовательно, установленный нами
принцип в общем верен, и этого достаточно для нашего доказательства.


292

Книга II. П ричины и условия

среды для этого недостаточно; нужно еще, чтобы каж­
дый мог свободно приспособиться к ней, т. е. был
способен независимо двигаться даже тогда, когда груп­
па не движется в то же время и в том же направлении.
А мы знаем, что собственные движения частных лиц
тем реже, чем более развита механическая солидар­
ность.
Существует множество примеров, где можно прямо
наблюдать это нейтрализующее влияние коллективного
сознания на разделение труда. Пока закон и нравы
делают из неотчуждаемости и нераздельности недвижи­
мой собственности строгую обязанность, еще нет усло­
вий, необходимых для появления разделения труда.
Каждая семья образует компактную массу, и все зани­
маются тем же: эксплуатацией наследственной вотчи­
ны. У славян задруга увеличивается часто в таких
размерах, что нищета там бывает велика; однако так
как семейный дух очень силен, то обычно продолжают
жить сообща, вместо того чтоб взяться за какие-нибудь
другие занятия на стороне, такие, как занятия моряка
или купца. В других обществах, где разделение труда
продвинулось далее, каждый класс имеет определенные
и всегда одни и те же функции, в которых запрещены
всякие нововведения. В некоторых обществах сущест­
вуют целые категории профессий, доступ к которым
более или менее определенно закрыт для граждан. В
Греции1, в Риме12 промышленность и торговля были
презираемыми занятиями: у кабилов некоторые реме­
сла, такие, как, например, ремесло мясника, сапожни­
ка и пр., осуждаются общественным мнением3. Значит,
специализация не может происходить в этих различ­
ных направлениях. Наконец, даже у народов, у кото­
рых экономическая жизнь уже достигла известного
развития, например у нас во времена старинных корпо­
раций, функции регламентировались таким образом,
что разделение труда не могло прогрессировать. Там,
1 Büsschenschütz. Besitz und Erwerb.
2 Согласно Дионисию Галикарнасскому (IX, 25), в первые времена рес­
публики ни один римлянин не смел стать торговцем или ремесленником.
Цицерон также говорит о всяком наемном труде как об унижающем ремесле.
См.: De officiis, I, 42.
3 Hanoteau et Letoumeux. La Cabylie et les coutumes cabyles, II, p. 23.


Вторичные факторы

293

где каждый обязан был работать по одному образцу,
всякое индивидуальное изменение было невозможно4.
То же явление происходит в сфере общественных
представлений. Религия, эта важная форма коллектив­
ного сознания, первоначально поглощает все функции
представлений вместе с практическими функциями.
Первые отделяются от последних только с появлением
философии. Но последняя возможна только тогда, ког­
да религия потеряла часть своей власти. Этот новый
способ представлять вещи сталкивается с коллектив­
ным мнением, которое сопротивляется. Иногда утверж­
дали, что свободная критика вызвала упадок религиоз­
ных верований; но она предполагает, в свою очередь,
предварительный упадок самих этих верований. Она
может происходить только в том случае, если это позво­
ляет общая вера.
Такой же антагонизм вспыхивает всякий раз при
образовании новой науки. Само христианство, хотя оно
сразу же уделило индивидуальной рефлексии более
широкое место, чем любая другая религия, не могло
избежать этого закона. Несомненно, противодействие
было менее энергичным, пока ученые ограничивали
свои исследования материальным миром, так как он
принципиально был отдан на обсуждение людей. При­
том, так как эта отдача никогда не была полной, так
как христианский Бог не вполне чужд делам нашей
земли, неизбежно происходило, что и естественные на­
уки не в одном вопросе находили препятствие со сторо­
ны веры. Но, когда сам человек стал объектом науки,
сопротивление стало особенно энергичным. Верующий
в самом деле не может не питать отвращения к идее,
что человек будет изучаться как естественное существо,
аналогичное другим, а моральные факты — как факты
природы. Известно, как эти коллективные чувства в
самых различных формах препятствовали развитию
психологии и социологии.
Итак, нельзя считать полным объяснение прогресса
разделением труда, когда доказано только, что он необ­
ходим в силу изменений, произошедших в социальной
среде. Он зависит еще от вторичных факторов, которые
4 Levasseur. Les classes ouvrières en France jusqu’à la Révolution, passim.


294

Книга II. П ричины и условия

могут или ускорить, или замедлить, или совсем воспре­
пятствовать его движению. Не нужно, в самом деле,
забывать, что специализация — не единственный воз­
можный исход в борьбе за существование: есть также
эмиграция, колонизация, отречение от непрочного и
все более оспариваемого существования, наконец, пол­
ное уничтожение более слабых путем самоубийств или
иным путем. Так как результат в известной мере не­
определенен и борющиеся необязательно направляются
к одному из этих выходов, исключая другие, то они
направляются к тому, который более доступен им. Без
сомнения, если ничто не мешает развитию разделения
труда, они специализируются. Но если обстоятельства
делают невозможным или слишком трудным этот вы­
ход, то приходится прибегнуть к какому-нибудь дру­
гому.
Первый из этих вторичных факторов состоит в боль­
шей независимости индивидов по отношению к группе,
независимости, позволяющей им свободно изменяться.
Разделение физиологического труда подчинено тому же
условию. «Даже близкие друг другу анатомические эле­
менты,— говорит Перье,— сохраняют относительно
свою индивидуальность. Каково бы ни было их число,
как в высших, так и в низших организмах, они питают­
ся, растут и размножаются, не заботясь о своих сосе­
дях. В этом состоит закон независимости анатомиче
ских элементов, ставший столь плодотворным в руках
физиологов. Эта независимость должна рассматривать­
ся как необходимое условие свободного развития более
общей способности пластид, а именно изменчивости
под влиянием внешних обстоятельств или даже некото­
рых внутренне присущих протоплазме сил. Благодаря
их способности изменяться и их взаимной независимо­
сти элементы, возникшие одни из других и первона­
чально подобные между собой, могли изменяться в
разных направлениях, принимать различные формы,
приобретать новые функции и свойства*5.
В противовес тому, что происходит в организмах, эта
независимость не является в обществах исходным фак­
том, так как вначале индивид поглощен группой. Но
5 Со1оте$ а т т а ^ , р. 702.


Вторичные факторы

295

мы видели, что впоследствии она появляется и постоян­
но прогрессирует одновременно с разделением труда
вследствие регресса коллективного сознания. Остается
исследовать, как это полезное условие разделения соци­
ального труда осуществляется по мере того, как оно
становится необходимым. Несомненно, дело в том, что
оно само зависит от причин, вызвавших лрогресс спе­
циализации. Но каким образом увеличение объема и
плотности обществ может порождать этот результат?
I
В небольшом обществе среда обитания группы конкрет­
на, так как все находятся приблизительно в одинако­
вых условиях существования. Она состоит из всякого
рода существ, наполняющих социальный горизонт. Со­
стояния сознания, представляющие ее, имеют, стало
быть, тот же характер. Сначала они относятся к опреде­
ленным предметам, таким, как, например, это живот­
ное, это дерево, эта естественная сила и т. д. Притом,
так как все находятся в одинаковом положении по
отношению к этим объектам, они одинаковым образом
воздействуют на все сознания. Все племя, если оно не
слишком обширно, одинаково наслаждается или стра­
дает от преимуществ или неудобств, доставляемых солн­
цем или дождем, теплом или холодом, такой-то рекой,
таким-то источником и т. д. Коллективные впечатле­
ния, возникающие из слияния всех этих индивидуаль­
ных впечатлений, определенны в своей форме, как и в
своих объектах, и, следовательно, общее сознание име­
ет определенный характер. Но оно изменяет свою при­
роду по мере того, как общества становятся более объ­
емистыми. Поскольку последние распространяются по
более широкой территории, то коллективное сознание
должно стать выше всех местных различий, должно
господствовать над пространством и, следовательно, ста­
новиться абстрактней. Ибо только общие явления мо­
гут быть общими для всех этих различных сред. Это
уже не такое-то животное, но такой-то вид; не такой-то
источник, но источники; не такой-то лес, но лес in
abstracto.
С другой стороны, так как условия жизни повсюду


296

Книга II. П ричины и условия

не одни и те же, то эти общие объекты — каковы бы
они ни были — не могут более вызывать повсюду столь
же одинаковые чувства. Коллективная равнодействую­
щая не имеет более прежней четкости, и это тем более,
чем несходнее составляющие ее элементы. Чем больше
различий между индивидуальными портретами, послу­
жившими для создания сложного портрета, тем неопре­
деленнее последний. Правда, местные коллективные
сознания могут сохранять свою индивидуальность вну­
три общего коллективного сознания, и, охватывая мень­
шие горизонты, они скорее остаются конкретными. Но
мы знаем, что они мало-помалу растворяются внутри
первого, по мере того как исчезают социальные сегмен­
ты, которым они соответствуют.
Факт, может быть лучше всего демонстрирующий
эту возрастающую тенденцию общего сознания,— это
параллельное возрастание трансцендентности наиболее
существенного из его элементов, а именно понятия
божества. Первоначально боги неотличимы от вселен­
ной или, точнее, существуют не боги, а только священ­
ные существа, причем их священный характер не свя­
зан с какой-то внешней сущностью как со своим источ­
ником. Животные или растения вида, служащего тоте­
мом для клана, являются объектом культа, но это не
значит, что какой-то принцип sui generis сообщает им
извне их божественную сущность. Эта сущность им
внутренне свойственна; они божественны сами по себе.
Но мало-помалу религиозные силы отрываются от объ­
ектов, для которых они вначале служили лишь атрибу­
тами, и гипостазируются. Так образуется понятие о
духах или о богах, которые, где бы они ни обитали,
существуют, однако, вне конкретных объектов, с кото­
рыми они преимущественно связаны6. Уже благодаря
этому они содержат в себе нечто менее конкретное. Тем
не менее независимо от того, многочисленны они или
сведены к некоторому единству, они все равно имма­
нентны миру. Отчасти отделенные от объектов, они всетаки находятся в пространстве. Они, стало быть, оста­
ются совсем близко от нас, постоянно вторгаясь в нашу
жизнь. Греко-латинский политеизм, представляющий
6 C m .:

Reville. Religions des peuples non civilises, I, p. 67 etc. II, p. 230 etc.


Вторичные факторы

297

собой более высокую и лучше организованную форму
анимизма, означает дальнейший прогресс в направле­
нии трансцендентности. Местопребывание богов более
резко отличается от местопребывания человека. Уда­
лившись на таинственные высоты Олимпа или в глуби­
ны земли, они лично только иногда вмешиваются в
человеческие дела. Но только с христианством Бог
окончательно удаляется из пространства; его царство —
уже не от мира сего: расхождение между божеством и
природой столь полно, что превращается даже в антаго­
низм. В то время понятие божества становится более
общим и абстрактным, ибо оно образовано не из ощу­
щений, как вначале, но из идей. Бог человечества
неизбежно менее конкретен, чем бог клана или антич­
ного города.
Одновременно с религией универсализируются пра­
вовые и моральные правила. Связанные сначала с мест­
ными условиями, с этническими, климатическими и
прочими особенностями, они понемногу освобождаются
от них и становятся тем самым более общими. Непре­
рывное падение определенности делает заметным это
увеличение общности. В низших обществах даже внеш­
няя форма поведения определена заранее вплоть до
деталей. Способ, каким человек должен питаться, оде­
ваться в конкретных обстоятельствах, жесты, которые
он должен делать, формулы, которые он должен произ­
носить, точно определены. Наоборот, чем дальше от
исходной точки, тем более моральные и юридические
правила теряют в ясности и точности. Они регламенти­
руют только самые общие формы поведения, причем
весьма общим образом, говоря, что должно быть сдела­
но, а не как это должно быть сделано. Но все, что
определенно, выражается в определенной форме. Если
бы коллективные чувства имели ту же определенность,
что и некогда, то они не выражались бы менее опреде­
ленным образом. Если бы конкретные детали действия
и мысли были бы так же единообразны, то они были бы
так же обязательны.
Не раз было отмечено, что цивилизация имеет тен­
денцию стать рациональнее и логичнее; теперь понятна
причина этого. Рационально только то, что универсаль­
но. Смущает ум частное и конкретное. Мы хорошо


298

Книга II. П ричины и условия

мыслим только об общем. Следовательно, чем ближе
общее сознание к отдельным вещам, тем более точный
отпечаток их оно носит и тем оно непонятнее. Вот где
источник воздействия, оказываемого на нас первобыт­
ными цивилизацйями. Не будучи в состоянии свести их
к логическим принципам, мы склонны видеть в них
только странные и случайные комбинации разнород­
ных элементов. В действительности в них нет ничего
искусственного; нужно только иск'ать определяющие
их причины в ощущениях и движениях чувства, а не в
понятиях, и если это так, то потому, что социальная
среда, для которой они созданы, недостаточно обшир­
на. Наоборот, когда цивилизация развивается на более
обширном поле деятельности, когда она применяется к
большему числу людей и вещей, то в ней неизбежно
появляются и становятся господствующими общие
идеи. Понятие человека, например, замещает в праве, в
нравственности, в религии понятие римлянина, кото­
рое, будучи более конкретным, труднее поддается науч­
ному познанию. Итак, возрастание объема обществ и их
плотности объясняет этот великий переворот.
Но чем более общим становится коллективное созна­
ние, тем больше места оставляет оно индивидуальным
изменениям. Когда Бог находится вдали от вещей и
людей, то воздействие его уже не дает себя знать еж е­
минутно и не простирается на все. Твердыми остаются
только абстрактные правила, которые можно свободно
применять весьма разнообразными способами. Притом
они не имеют ни того же влияния, ни той же силы.
Действительно, если обычаи и формулы, когда они
точны, определяют мысль и движения с необходимо­
стью, похожей на неизбежность рефлексов, то эти об­
щие принципы, наоборот, могут превратиться в дела
только с помощью интеллекта. Но как только мысль
разбужена, сдержать ее нелегко. Набравшись энергии,
она развивается самопроизвольно далее предписанных
ей пределов. Начинается с того, что некоторые пункты
веры ставятся выше обсуждения; затем это обсуждение
доходит и до них. Хотят объяснить себе их, выясняют у
них основания их существования, и, как бы они ни
выдержали этого испытания, они теряют тут часть
своей силы. Идеи, прошедшие через рефлексию, никог­


Вторичные факторы

299

да не имеют той же принудительной силы, что инстинк­
ты; так, обдуманные движения не имеют той внезапно­
сти, что непроизвольные движения. Коллективное со­
знание, становясь рациональнее, становится, стало
быть, менее повелительным, по этой же причине оно
меньше мешает свободному развитию индивидуальных
различий.
II
Но не эта причина играет важнейшую роль.
Силу коллективным состояниям сознания придает
не только то, что они являются общими для теперешне­
го поколения, но особенно то, что они в большинстве
случаев завещаны предыдущими поколениями. Общее
сознание в самом деле устанавливается весьма медлен­
но и изменяется точно так же. Требуется время, чтобы
какая-нибудь форма поведения или верования достигла
этой степени общности и кристаллизации; нужно так­
же время, чтобы она потеряла ее. Следовательно, она
почти целиком — продукт прошлого. Но то, что прихо­
дит из прошлого, вообще бывает предметом особенного
уважения. Обычай, с которым единодушно сообразуют­
ся все, несомненно, обладает большим престижем; но
если он силен, кроме того, сочувствием предков, то еще
менее осмеливаются от него уклоняться. Авторитет кол­
лективного сознания создается, стало быть, в большой
мере авторитетом традиции. Мы увидим, что последний
неизбежно уменьшается по мере исчезновения сегмен­
тарного типа.
Действительно, когда он резко выражен, сегменты
образуют известное количество маленьких обществ, бо­
лее или менее закрытых друг для друга. Там, где они
имеют семейное основание, сменить их так же трудно,
как сменить семью, и если при наличии только терри­
ториальной основы разделяющие их перегородки про­
ницаемы, то, однако, они все-таки сохраняются. Еще в
Средние века рабочему было трудно найти работу в
другом городе7; внутренние таможни образовали, кроме
того, вокруг каждого социального сегмента пояс, защи­
7 ¿ешшеиг. Ор. Ыг I, р. 239.


300

Книга II. П ричины и условия

щавший его от проникновения посторонних элементов.
В этих условиях индивид удерживается на родной зем­
ле не только потому, что он притягивается связываю­
щими его с ней узами, но и потому, что он отталкивает­
ся другими сегментами; редкость путей сообщения и
связи служит доказательством этой замкнутости каж­
дого сегмента. Вследствие этого причины, удерживаю­
щие человека в его родной среде, удерживают его в его
семейной среде. Вначале обе эти среды сливаются меж­
ду собой, и если позже они становятся различными, то
невозможно все-таки намного удалиться от второй, ког­
да нельзя выйти из первой. Сила притяжения, вытека­
ющая из единокровности, оказывает свое действие с
максимальной интенсивностью, так как каждый оста­
ется всю свою жизнь рядом с самим источником этой
силы. Чем более сегментарна социальная структура,
тем чаще семьи образуют большие, компактные, нераз­
дельные массы: это закон, не имеющий исключений8.
Наоборот, по мере того как исчезают демаркацион­
ные линии, разделяющие различные сегменты, стано­
вится неизбежным нарушение этого равновесия. Так
как индивиды не удерживаются более в местах своего
происхождения, открывающееся перед ними свободное
пространство притягивает их к себе, они не могут не
распространяться по нему. Дети уже не остаются навеч­
но связанными со страной своих родителей, но уходят
искать счастья во всех направлениях. Население сме­
шивается, и благодаря этому существовавшие в нем пер­
воначальные различия окончательно пропадают. К со­
жалению, статистика не позволяет нам проследить в
истории ход этих внутренних миграций, но имеется
факт, достаточно убедительно свидетельствующий об
их возрастающем значении,— это образование и разви­
тие городов. Города в действительности образуются не
каким-то самопроизвольным ростом, а посредством им­
миграции. Своим существованием и прогрессом они не
только не обязаны нормальному превосходству рождае­
мости над смертностью, но, наоборот, отличаются в этом
8
Читатель сам видит факты, подтверждающие этот закон, точного дока­
зательства которого мы не можем тут дать. Он следует из проведенных нами
исследований о семье, которые мы надеемся опубликовать в ближайшем
будущем


Вторичные факторы

301

отношении общим дефицитом. Следовательно, только
извне могут они получать элементы, за счет которых
они возрастают ежедневно. Согласно Дюнану9, ежегод­
ный прирост совокупности населения 31 большого го­
рода Европы обязан иммиграции (784,6 на 1000). Во
Франции перепись 1881 г. показала сравнительно с пе­
реписью 1876 г. увеличение на 766 000 жителей; де­
партамент Сены и 45 насчитывающих более 30 000 ж и­
телей городов «поглотили из числа пятилетнего приро­
ста более 661 000 жителей, оставив на долю средних
городов, мелких городков и деревень только 105 000»101.
Но эти большие миграционные движения направляют­
ся не только к большим городам; они направляются и к
соседним областям. Бертильон вычислил, что в течение
1886 г., в то время как в среднем во Франции на 100
жителей только 11,25 родились вне департамента, в
департаменте Сены их было 34,67. Эта пропорция при­
шельцев тем больше, чем многолюднее города депар­
тамента. Она равна 31,47 в Ронском департаменте;
26,29 — в департаменте Буш-дю-Рон; 26,41 — в депар­
таменте Сены и Уазы11; 19,46 — в департаменте Нор;
17,62 — в департаменте Жиронды12. Это явление свой­
ственно не только большим городам; оно происходит
также, хотя с меньшей интенсивностью, в маленьких
городах, в местечках. «Все эти агломерации постоянно
увеличиваются за счет более мелких общин, так что
при каждой переписи замечают, что число городов всех
категорий увеличивается на несколько единиц»13.
Но большая подвижность социальных единиц, свя­
занная с этими миграционными явлениями, вызывает
ослабление всех традиций.
Действительно, особенную силу традиции придают
характерные черты лиц, передающих и закрепляющих
ее,— я говорю о стариках. Они — живое выражение ее;
они одни были свидетелями того, что делали предки.
Они единственные посредники между настоящим и про­
шлым. С другой стороны, они пользуются у поколений,
9 Цит. по: Layet. Hygiène des paysans, последняя глава.
Dumont. Dépopulation et civilisation, p. 175.
11 Это высокое число — следствие соседства Парижа.
12 Dictionnaire encyclopédique des sciences médicales, статья «Миграция».
13 Dumont. Op. cit., p. 178.


302

Книга II. П ричины и условия

которые были воспитаны на их глазах и под их руко­
водством, престижем, которого ничто не может заме­
нить. Действительно, ребенок сознает свое низшее по­
ложение сравнительно с окружающими его взрослыми
людьми и чувствует, что зависит от них. Почтительное
уважение его к ним сообщается естественно всему, что
исходит от них, всему, что они говорят и что делают.
Значит, авторитет традиции в большой мере создается
авторитетом возраста. Все, что способствует продолже­
нию этого влияния за пределы детства, может только
укрепить традиционные обычаи и верования. Это и
происходит, когда человек продолжает жить в среде, в
которой он был воспитан, ибо он остается тогда связан­
ным с лицами, знавшими его ребенком, и подчиняется
их влиянию. Чувство, питаемое им к ним, сохраняется
и, следовательно, производит те же действия, т. е.
сдерживает слабые попытки нововведений. Чтобы в
обществе появились новшества, недостаточно рожде­
ния новых поколений; нужно еще, чтоб они не слиш­
ком склонны были идти по следам своих предше­
ственников. Чем глубже влияние последних, а оно тем
глубже, чем продолжительней, тем более существует
препятствий для изменений. Огюст • Конт был прав,
говоря, что, если бы человеческая жизнь была удесяте­
рена, причем не изменилась бы относительная пропор­
ция возрастов, из этого следовало бы «неизбежное,
хотя и не поддающееся измерению замедление нашего
социального развития»14.
Обратное происходит, если человек на исходе юно­
сти переносится в новую среду. Конечно, там он также
находит людей старше себя; но это не те люди, воздей­
ствие которых он испытал в течение детства. Уваже­
ние, питаемое к ним, меньше и условнее, так как оно не
связано ни с какой действительностью, ни теперешней,
ни прошедшей. Он не зависит от них и никогда не
зависел; он, стало быть, может уважать их только по
аналогии. Известно, впрочем, что почитание возраста
все более ослабевает вместе с цивилизацией. Столь
развитое некогда, оно теперь сводится к нескольким
обрядам вежливости, внушаемым своего рода сострада­
14 Соиге с1с рЫккорЫе рдекше, IV, р. 451.


Вторичные факторы

303

нием. Стариков более жалеют, чем боятся. Возрасты
нивелированны. Все люди зрелого возраста относятся
друг к другу почти как равные. Вследствие этого ниве­
лирования нравы предков теряют свое влияние, ибо они
не имеют у взрослого человека авторитетных предста­
вителей. К ним относятся свободнее, так как относятся
свободнее к тем, кто их воплощает. Связь времен менее
ощутима, так как она не имеет уже своего материально­
го выражения в непрерывном соприкосновении следую­
щих друг за другом поколений. Несомненно, действие
начального воспитания продолжает давать себя знать,
но с меньшей силой, так как оно не поддерживается.
Расцвет юности, кроме того, представляет собой вре­
мя, когда люди нетерпеливее всего относятся ко всякой
узде и больше всего жаждут перемен. Бурлящая в них
жизнь не имела еще времени утвердиться, окончатель­
но принять определенные формы, и она слишком ин­
тенсивна, чтобы подвергнуть себя дисциплине без со­
противления. Эта потребность удовлетворится тем лег­
че, чем меньше ее будут удерживать извне, а удовлетво­
риться она может только за счет традиции. Последняя
получает брешь именно тогда, когда она теряет свои
силы. Раз появившись, этот зародыш слабости с каж­
дым поколением может только развиваться; ибо прин­
ципы, авторитет которых чувствуется меньше, и пере­
даются с меньшим авторитетом.
Характерный факт доказывает это влияние возраста
на силу традиции.
Именно потому, что население больших городов по­
полняется в основном за счет иммиграции, оно состоит
главным образом из людей, которые, став взрослыми,
покинули домашний очаг и избавились от влияния
стариков. Поэтому число стариков в них весьма незна­
чительно, тогда как, наоборот, число людей в расцвете
сил очень велико. Шейссон доказал, что кривые, пред­
ставляющие население разных возрастных групп для
Парижа и провинций, пересекаются только в возрасте
15-20 лет и 50-55 лет. Между 20 и 50 годами париж­
ская кривая значительно выше; за этим возрастом она
ниже15. В 1881 г. в Париже насчитывалось 1118 чело­
15 Ьа яиеяПоп с!е 1а рориЫюп. Аппа1е5 сГЬуфепе, 1884.


304

Книга II. П ричины и условия

век от 20 до 25 лет на 874 в остальной части страны16.
Во всем департаменте Сены обнаруживается на 1000
жителей 731 от 15 до 60 лет и только 76 выше этого
возраста, между тем как провинция имеет только 618
первых и 106 вторых. В Норвегии, согласно Жаку
Бертильону, соотношения на 1000 жителей следующие:
От
От
От
От

15до 30 лет
30 до 45 »
45 до 60 »
60и выше »

Города
278
205
110
59

Деревни
239
183
120
87

Таким образом, минимум умеряющего влияния воз­
раста находится в больших городах; в то же время
нигде традиции не имеют так мало влияния на умы.
Большие города, бесспорно, очаги прогресса; в них
вырабатываются идеи, моды, нравы, новые потребно­
сти, которые затем распространяются на остальную
часть страны. Когда общество изменяется, то обычно
оно следует за ними и подражает им. Настроения в них
так подвижны, что все приходящее из прошлого кажет­
ся там несколько подозрительным; наоборот, новшест­
ва, каковы бы они ни были, пользуются престижем,
почти равным тому, какой прежде имели обычаи пред­
ков. Умы в них естественно направлены к будущему.
Поэтому жизнь в них изменяется с поразительной быс­
тротой: верования, вкусы, страсти находятся там в
постоянном развитии. Нет более благоприятной почвы
для развития всякого рода. Дело в том, что коллектив­
ная жизнь не может носить непрерывный характер там,
где различные слои социальных единиц, призванные
замещать друг друга, до такой степени оторваны один
от другого.
Обнаружив, что во время юности и особенно зрело­
сти обществ уважение к традициям гораздо больше,
чем во время старости, Тард пришел к выводу, что
упадок традиций можно представить как просто пере­
ходную фазу, как мимолетный кризис социальной эво­
люции. «Человек,— говорит он,— ускользает от ига
16 Алпа1е$ с!е 1а УЙ1е йе Рап5.


Вторичные факторы

305

обычая только для того, чтобы снова подпасть под него,
т. е. чтобы утвердить и закрепить в нем завоевания,
осуществленные благодаря временному освобождению
от него»17. Эта ошибка, по нашему мнению, связана с
применяемым автором методом сравнения, неумест­
ность которого мы уже неоднократно отмечали. Конеч­
но, если сопоставлять конец одного общества с началом
того, которое за ним следует, то мы констатируем
возврат традиционализма; но эта фаза, с которой начи­
нает всякий социальный тип, всегда гораздо менее силь­
на, чем она была у непосредственно предшествующего
типа. Никогда у нас нравы предков не были объектом
того суеверного культа, которым они пользовались в
Риме; никогда в Риме не было института, подобного
тому, что был урафЛ ларауорсоу63* в афинском праве,
противостоявшего всякому нововведению18. Даже во
времена Аристотеля в Греции стоял вопрос о том, хоро­
шо ли изменять установленные законы для улучшения
их, и этот философ высказывается в утвердительном
смысле только с величайшей осмотрительностью19. На­
конец, у евреев всякое уклонение от традиционного
правила было еще более невозможным, поскольку это
было безбожием. Но, чтобы судить о ходе социальных
событий, не следует связывать концы следующих друг
за другом обществ, а сравнивать их только в соответ­
ствующие периоды их истории. Если верно, что всякая
социальная жизнь стремится утвердиться и стать обы­
чаем, то форма, принимаемая ею, становится все менее
жесткой, все более доступной изменениям. Иными сло­
вами, авторитет обычая уменьшается постоянно. Невоз­
можно, впрочем, чтобы было иначе, так как это ослаб­
ление зависит от самых главных условий историческо­
го развития.
С другой стороны, поскольку общие верования и
обычаи черпают значительную часть своей силы из
силы традиции, то очевидно, что они все менее и менее
в состоянии препятствовать свободному распростране­
нию индивидуальных изменений.
17 Lois de l’imitation, р. 271.
18 См. о урафл: Meier, Schömann. Der attische Process.
19 Аристотель. Политика, II, 8, 1268b, 26.


306

Книга II. П ричины и условия

III
Наконец, по мере того как общество расширяется и
концентрируется, оно все менее плотно облекает инди­
вида и, следовательно, слабее сдерживает появляющие­
ся стремления к расхождению.
Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить боль­
шие города с малыми. В последних каждый, кто стре­
мится освободиться от принятых обычаев, наталкивает­
ся на сопротивление, иногда весьма сильное. Всякая
попытка обретения независимости становится поводом
для публичного скандала, и связанное с ним всеобщее
осуждение в состоянии обескуражить подражателей.
Наоборот, в больших городах индивид гораздо более
свободен от коллективного гнета; это факт, который
невозможно оспорить. Мы тем сильнее зависим от об­
щего мнения, чем более внимательно оно наблюдает за
всеми нашими поступками. Когда внимание всех посто­
янно сосредоточено на том, что делает каждый, малей­
шее отклонение замечается и немедленно подавляется;
наоборот, каждый тем легче может следовать своим
собственным путем, чем легче ускользнуть от этого
контроля. Но, как говорит пословица, нигде так хоро­
шо не скроешься, как в толпе. Чем обширнее и плотнее
группа, тем менее коллективное внимание, рассеянное
на большой поверхности, в состоянии следить за дви­
жениями каждого индивида; ибо оно не становится
сильнее от того, что они становятся многочисленнее.
Оно направляется одновременно на слишком много то­
чек, чтобы быть в состоянии сконцентрироваться на
одной. Надзор делается слабее, потому что за слишком
многими людьми и вещами требуется надзирать.
Кроме того, одна из главных пружин внимания,
интерес, так или иначе ослабевает. Мы хотим знать о
поведении личности только в том случае, если ее образ
пробуждает в нас воспоминания и связанные с ними
эмоции, и это желание тем сильнее, чем многочислен­
нее и энергичнее пробужденные таким образом состоя­
ния сознания20. Если же, наоборот, речь идет о том,
20 Правда, в небольшом городе иностранец, незнакомец — предмет не
меньшего надзора, чем тамошний житель; но это потому, что представляю­


Вт оричные факторы

307

кого мы видим только изредка и мимоходом, то все, что
касается его, оставляет нас равнодушными, не вызывая
в нас никакого отклика, следовательно, нам не хочется
ни поинтересоваться, что с ним, ни понаблюдать, что
он делает. Коллективное любопытство, значит, тем
живее, чем непрерывнее и чаще личные отношения
между индивидами; с другой стороны, очевидно, что
они тем реже и короче, чем с большим числом лиц
индивид находится в сношениях.
Вот почему давление мнения дает себя меньше знать
в крупных центрах. Внимание каждого рассеяно в
слишком многих различных направлениях; кроме того,
люди меньше знают друг друга. Даже соседи и члены
одной семьи находятся в контакте реже и менее регу­
лярно, так как они постоянно разделяются массой дел и
посторонних лиц. Конечно, если численность населе­
ния больше, чем плотность его, то может случиться,
что жизнь, рассеянная на большей поверхности, будет
меньше в каждой точке. Большой город распадается
тогда на некоторое число малых городков, и следова­
тельно, предыдущие суждения не во всем приложи­
мы21. Но повсюду, где плотность агломерата пропорци­
ональна его объему, личные связи редки и слабы. Люди
легче теряют друг друга из виду, даже тех, которые
совсем рядом, и в той же мере ослабевает интерес друг к
другу. Так как это взаимное равнодушие имеет след­
ствием ослабление коллективного надзора, то фактиче­
ски сфера свободной деятельности каждого индивида
расширяется и постепенно факт становится правом. Мы
действительно знаем, что общее сознание сохраняет
свою силу только при условии недопущения противоре­
чий; но вследствие этого уменьшения социального кон­
троля ежедневно происходят противоречащие ему дей­
ствия, на которые оно не реагирует. Значит, если есть
такие действия, которые повторяются довольно часто и
однообразно, то они в конце концов истощают затраги­
щий его образ оказывается весьма живым по контрасту, так как он —
исключение. Не так в большом городе, где он — правило и где все, так
сказать, незнакомцы.
21 Здесь есть вопрос, требующий специального изучения. Нам представля­
ется, что в многолюдных, но не плотно населенных городах коллективное
мнение сохраняет свою силу.


308

Книга II. П ричины и условия

ваемое ими коллективное чувство. Правило не кажется
столь же достойным уважения, если оно перестает быть
уважаемым, и притом безнаказанно; предмет веры не
кажется столь очевидным, если его слишком часто
оспаривали. С другой стороны, как только мы восполь­
зовались какой-то свободой, мы начинаем испытывать
потребность в ней; она становится для нас столь же
необходимой и священной, как и другие ценности. Мы
считаем невыносимым контроль, привычку к которому
мы потеряли. Устанавливается право на большую авто­
номию. Именно таким образом завоевания, осуществля­
емые индивидуальной личностью, когда ее слабее сдер­
живают извне, в конце концов освящаются нравами.
Но этот факт, будучи резче выражен в больших
городах, свойствен не только им; он имеет место также
и в других, соответственно их значению. И так как
исчезновение сегментарного типа влечет за собой все
более значительное развитие городских центров, то вот
первая причина того, что это явление должно разви­
ваться, приобретая все более общий характер. Но, кро­
ме того, по мере возрастания моральной плотности
общества оно само становится похожим на большой
город, как бы содержащий в своих стенах целый народ.
Действительно, так как материальное и моральное
расстояния между различными областями стремятся к
нулю, то они по отношению друг к другу находятся в
положении, все более аналогичном положению различ­
ных кварталов одного города. Причина, вызывающая в
больших городах ослабление общего сознания, должна
производить свое действие на всем пространстве обще­
ства. Пока различные сегменты, сохраняя свою инди­
видуальность, остаются замкнутыми друг для друга,
каждый из них тесно ограничивает социальный гори­
зонт отдельных лиц. Ничто не отвращает нас, отделен­
ных от остальной части общества более или менее не­
преодолимыми перегородками, от местной жизни, и,
следовательно, вся наша деятельность концентрируется
в ней. Но по мере того как все полнее совершается
слияние сегментов, перспективы расширяются тем бо­
лее, что в то же время само общество вообще становится
обширнее. С этого времени даже обитатель небольшого
городка уже живет не только жизнью маленькой труп­


Вторичные факторы

309

пы, окружающей его непосредственно. Он завязывает
отношения с отдаленными местностями, тем более мно­
гочисленными, чем более продвинулась концентрация.
Его более частые путешествия, более активная перепис­
ка, дела, которые он ведет вне своей группы, отвраща­
ют его взор от того, что происходит вокруг него. Центр
его жизни и занятий уже не находится целиком в месте
его жительства. Он, стало быть, менее интересуется
соседями, так как они занимают меньше места в его
жизни. Кроме того, городок имеет меньше влияния на
него уже только потому, что его жизнь шире этих
узких рамок, его интересы и привязанности простира­
ются далеко за их пределы. Благодаря всему этому
местное общественное мнение меньше давит на каждого
из нас, а поскольку коллективное мнение общества не в
состоянии заменить предыдущего, ибо оно не может
так близко надзирать за поведением всех граждан,
коллективный надзор безвозвратно ослабляется, общее
сознание теряет свой авторитет, индивидуальная из­
менчивость возрастает. Словом, чтобы социальный кон­
троль был строг и общее сознание сохранялось, необхо­
димо, чтобы общество было разделено на достаточно
малые участки, полностью облекающие индивида; на­
оборот, и то и другое ослабляются по мере исчезнове­
ния этих делений22.
Но могут сказать, что преступления, с которыми
связаны организованные наказания, никогда не остав­
ляют безразличными органы, обязанные их карать.
Будет ли город большим или малым, будет ли общество
плотным или нет — власти не оставляют безнаказан­
ным преступника. Казалось бы, ослабление, причину
которого мы указали, должно локализоваться в той
части коллективного сознания, которое вызывает толь­
ко диффузные реакции, не простираясь далее. Но в
действительности такая локализация невозможна, так
как обе эти области так тесно связаны, что одна из них
не может быть затронутой без того, чтоб это не отозва­
лось на другой. Поступки, караемые нравами, не явля­
22 К этой основной причине нужно добавить заразительное влияние боль­
ших городов на малые и последних — на деревни. Но это влияние второсте­
пенное, приобретающее, кроме того, значение только по мере возрастания
социальной плотности.


310

Книга II. П ричины и условия

ются по природе другими, нежели те, которые наказы­
вает закон; они только менее серьезны. Следовательно,
если среди них есть такие, которые полностью теряют
свое значение, то тем самым нарушается соответствую­
щая градация других; они понижаются на одну или
несколько степеней и кажутся менее возмутительными.
Кто совсем нечувствителен к незначительным проступ­
кам, тот менее чувствителен к значительным. Когда не
придают большого значения простому неисполнению
религиозных обрядов, тогда не так сильно возмущают­
ся против богохульства или святотатства. Если привык­
ли снисходительно смотреть на свободные союзы, то и
прелюбодеяние возмущает слабее. Когда самые слабые
чувства теряют свою энергию, более сильные, но того
же рода и направленные на те же объекты, не могут
полностью сохранить свою энергию. Так потрясение
понемногу передается всему коллективному сознанию.
IV
Теперь понятно, почему механическая солидарность
связана с существованием сегментарного типа, как мы
это установили в предыдущей книге. Эта специфиче­
ская структура позволяет обществу как можно теснее
сжимать в своих объятиях индивида, оно привязывает
его сильнее к семейной среде и, следовательно, к тради­
циям; наконец, способствуя ограничению социального
горизонта, оно способствует также23 тому, чтобы сде­
лать его конкретным и определенным. Итак, то, что
индивидуальная личность поглощается коллективной,
вызывается чисто механическими причинами, и такого
же рода причины способствуют тому, что она выделяет­
ся из последней. Несомненно, это освобождение оказы­
вается полезным или по крайней мере используется.
Оно делает возможным прогресс разделения труда; во­
обще оно придает социальному организму больше гиб­
кости и эластичности. Но происходит оно не потому,
23 Этот третий результат только отчасти следует из природы сегментов,
главная причина его лежит в возрастании социального объема. Остается
узнать, почему вообще плотность увеличивается одновременно с объемом
Мы выдвигаем это в качестве вопроса.


Вторичные факторы

311

что оно полезно. Оно существует потому, что не может
не быть. Опыт оказываемых им услуг может только
усилить его, если оно уже началось.
Можно, однако, задаться вопросом, не играет ли в
организованных обществах орган той же роли, что сег­
мент, не грозит ли корпоративный и профессиональный
дух заменить приходской дух и оказывать на индиви­
дов то же давление. В этом случае они бы ничего не
выиграли от перемены. Это сомнение тем понятнее, что
кастовый дух несомненно имел такой результат, а кас­
та — это социальный орган. Известно также, насколько
организация ремесленных цехов в течение долгого вре­
мени мешала развитию индивидуальных изменений;
выше мы привели примеры "того.
Бесспорно, организованные общества невозможны
без развитой системы правил, предопределяющих функ­
ционирование каждого органа. По мере разделения тру­
да утверждается множество профессиональных систем
нравственности и права24. Но эта регламентация не
уменьшает сферу деятельности индивида.
Во-первых, профессиональный дух может иметь вли­
яние только на профессиональную жизнь. Вне этой
сферы индивид пользуется большей свободой, источник
которой мы указали. Правда, каста простирает свое
воздействие дальше, но она, собственно говоря, не ор­
ган. Это сегмент, превратившийся в орган25; она, стало
быть, содержит в себе признаки и того и другого. Она
имеет специальные функции, но в то же время состав­
ляет отдельное общество внутри целостного агрегата.
Она — общество-орган, аналогичное тем индивидаморганам, которые наблюдаются у некоторых организ­
мов26. Благодаря этому она заключает индивида в го­
раздо более узкие границы, чем обыкновенные корпо­
рации.
Во-вторых, так как эти правила имеют корни только
в незначительном числе сознаний и не затрагивают
общества в целом, то они в силу этой меньшей универ­
сальности имеют меньший авторитет. Они оказывают,
24 См. выше кн. I, гл. V, особенно с. 234 сл.
25 См. выше с. 190.
26 См.: Perrier. Colonies animales, р. 764.


312

Книга II. П ричины и условия

таким образом, меньшее сопротивление изменениям.
Благодаря этому собственно профессиональные проступ­
ки не так серьезны, как другие.
С другой стороны, те же причины, которые в целом
ослабляют коллективный гнет, производят свое освобо­
дительное действие как внутри корпорации, так и вне
ее. По мере того как сегментарные органы сливаются
воедино, каждый социальный орган становится более
объемистым, тем более что в принципе одновременно и
общий объем общества возрастает. Обычаи, общие для
профессиональной группы, становятся, таким образом,
более общими и абстрактными, как и те, что свойствен­
ны всему обществу и, следовательно, оставляют больше
свободы для частных расхождений. Также и большая
независимость новых поколений по отношению к стар­
шим не может не ослабить традиционализм профессии,
что дает индивиду еще большую свободу в нововведе­
ниях.
Таким образом, не только по природе своей профес­
сиональная регламентация менее, чем любая другая,
препятствует росту индивидуальных различий, но она
препятствует ему все менее и менее.
*
Глава IV
ВТОРИЧНЫЕ ФАКТОРЫ
( продолжение)
НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ
До сих пор мы рассуждали так, как будто разделение
труда зависит только от социальных причин. Однако
оно связано также с психоорганическими условиями.
Индивид с рождением обладает способностями и склон­
ностями, больше предрасполагающими его к одним
функциям, чем к другим, и это предрасположение име­
ет, конечно, влияние на способ распределения занятий.
По наиболее распространенному мнению, следовало бы
в этом различии натур видеть даже первое условие
разделения труда, основной смысл которого — «класси­


Вторичные факторы (продолж ение)

313

фикация индивидов по их способностям»1. Интересно
поэтому определить, какова действительно доля этого
фактора, тем более что он составляет новое препятствие
для индивидуальной изменчивости и, следовательно,
для прогресса разделения труда.
Поскольку эти врожденные призвания передаются
нам предками, то они относятся не к условиям, в
которых находится теперь индивид, но к тем, в кото­
рых жили его предки. Они, следовательно, связывают
нас с нашей расой, как коллективное сознание связыва­
ет нас с группой, и, следовательно, мешают свободе
наших движений. Так как эта часть нас самих целиком
обращена к прошлому, причем не к нашему личному
прошлому, то она отвращает нас от сферы собственных
интересов и происходящих в ней изменений. Чем более
она развита, тем более она нас делает неподвижными.
Раса и индивид — две противоположные силы, изменя­
ющиеся в обратном отношении друг к другу. Пока мы
только воспроизводим и продолжаем наших предков,
мы стремимся жить, как жили они, и боремся со вся­
кой новизной. Существо, которое получило бы слиш­
ком много от наследственности, было бы почти не
способно ни к какому изменению; именно так обстоит
дело с животными, которые могут прогрессировать
только очень медленно.
Препятствие, встречаемое прогрессом с этой сторо­
ны, даже труднее одолеть, чем то, которое происходит
от общности верований и обычаев. Эти последние навя­
зываются индивиду извне и посредством морального
действия, между тем как наследственные стремления
врожденны и имеют анатомическую основу. Таким об­
разом, чем больше доля наследственности в распределе­
нии занятий, тем неизменнее это распределение, тем
труднее, следовательно, происходит прогресс разделе­
ния труда, даже если бы он был полезным. Именно это
происходит с организмом. Функция каждой клетки
определена от рождения. «В живом животном,— гово­
рит Спенсер,— прогресс организации требует не только
того, чтобы единицы, составляющие каждую из диффе­
ренцированных частей, сохраняли каждая свое положе­
1 Stuart Mill. Economie politique


314

Книга II. П ричины и условия

ние, но также, чтобы их потомство наследовало эти по­
ложения. Клетки печени, которые, исполняя свою функ­
цию, растут и дают начало новым печеночным клеткам,
уступают место последним, когда разлагаются и исчеза­
ют; происходящие от них клетки не направляются к
почкам, мускулам, нервным центрам, для того чтобы
соединиться для выполнения функций»2. Поэтому изме­
нения, происходящие в организации физиологического
труда, весьма редки, ограниченны и медленны.
Но многие факты показывают, что вначале наслед­
ственность имела весьма значительное влияние на рас­
пределение социальных функций.
Без сомнения, у самых первобытных народов она с
этой точки зрения не играет никакой роли. Несколько
начинающих специализироваться функций избиратель­
ны, так как они еще не утвердились. Вождь или вожди
мало отличаются от управляемой ими толпы; их власть
ограниченна и кратковременна; все члены группы на­
ходятся на одинаковой ступени. Но, как только более
явно появляется разделение труда, оно закрепляется в
передающейся наследственно форме; таким образом
рождаются касты. Индия дает нам совершеннейший
образец этой организации труда, но ее находят и в
других местах. У евреев единственные четко отделив­
шиеся от других функции — функции духовенства —
были строго наследственными. То же самое было в
Риме со всеми общественными функциями, которые
предполагали функции религиозные и которые были
привилегией одних патрициев. В Ассирии, Персии,
Египте общество разделяется подобным же образом.
Там, где касты стремятся исчезнуть, они заменяются
классами, которые, хотя и менее тесно закрыты по
отношению к внешнему миру, тем не менее опираются
на тот же принцип.
Конечно, этот институт — не простое следствие фак­
та наследственной передачи. Многие причины способст­
вовали его возникновению. Но он не мог бы ни стать
таким распространенным, ни существовать так долго,
если бы в общем он не имел следствием устройство
каждого в подходящем ему месте. Если бы система каст
2 Зрепсег Н. Б осю к^е, III, р. 349.


Вторичные факторы ( продолжение)

315

была противоположна индивидуальным стремлениям и
социальному интересу, то никакими искусственными
приемами нельзя было бы удержать ее. Если бы в
среднем числе случаев индивиды не были действитель­
но рождены для функций, предписываемых им законом
или обычаем, то эта традиционная классификация
граждан была бы быстро разрушена. Доказательством
служит то, что такое разрушение действительно проис­
ходит, как только возникает подобное несоответствие.
Твердость социальных рамок выражает, стало быть,
только неподвижный образ тогдашнего распределения
способностей, а сама эта неподвижность может проис­
ходить только от действия законов наследственности.
Несомненно, воспитание, поскольку оно целиком про­
исходило внутри семьи и продолжалось поздно по ука­
занным нами причинам, усиливало ее влияние; но само
оно не смогло бы привести к таким результатам. Ибо
оно действует полезно и эффективно только в том слу­
чае, если осуществляется в направлении наследствен­
ности. Одним словом, последняя могла стать социаль­
ным институтом только там, где она играла действи­
тельно социальную роль. Мы знаем, в самом деле, что
древние народы весьма живо представляли себе, что
она являет собой. Мы находим следы этого представле­
ния не только в обычаях, о которых мы говорили, и в
подобных им, но оно прямо выражено в различных
литературных памятниках3. Невозможно, чтобы столь
всеобщее представление было простой иллюзией и не
соответствовало ничему в действительности. «Все наро­
ды,— говорит Рибо,— имеют веру, по крайней мере
туманную, в наследственную передачу свойств. Можно
даже утверждать, что эта вера была живее в первобыт­
ные времена, чем в цивилизованные эпохи. Именно из
этой естественной веры возник институт наследования.
Несомненно, что социальные и политические причины
или даже предрассудки должны были способствовать ее
развитию и укреплению; но было бы нелепо думать, что
ее изобрели»4.
Кроме того, наследственность занятий весьма часто
3 ШЬо1. Ь’НегёсШе. 2е ес!, р. 360.
4 1Ыс1., р. 345.


316

Книга II. П ричины и условия

была правилом даже тогда, когда закон ее не предписы­
вал. Так, медицина у греков вначале была предметом
занятий небольшого числа семей. «Асклепиады или
жрецы Эскулапа называли себя потомками этого бога...
Гиппократ был семнадцатым врачом в своей семье.
Искусство гадания, дар пророчества, эта высокая ми­
лость богов, по мнению греков, чаще всего передава­
лась от отца к сыну»5. В Греции, говорит Герман,
«наследственность функции была предписана законом
только в некоторых государствах и в отношении неко­
торых функций, близко касавшихся религиозной ж из­
ни, таких, как, например, в Спарте у поваров и флейти­
стов; но нравы сделали из нее для профессии ремеслен­
ников факт более распространенный, чем это обыкно­
венно думают»6. Еще и теперь во многих низших
обществах функции распределяются согласно расам. Во
многих африканских племенах кузнецы происходят от
другой расы, нежели остальное население. Так же было
у евреев во времена Саула. «В Абиссинии почти все
ремесленники принадлежат к чужой расе; каменщик —
еврей, кожевенник и ткач — магометане, оружейник и
ювелир — греки и копты. В Индии многие кастовые
различия, указывающие на различия ремесел, еще и
теперь совпадают с расовыми различиями. Во всех стра­
нах со смешанным населением потомки одной и той же
семьи следуют обычаю посвящать себя определенным
профессиям; так, в восточной Германии рыболовами в
течение веков были славяне»7. Эти факты делают весь­
ма правдоподобным мнение Люка, что «наследствен­
ность профессий — первоначальный тип, элементарная
форма всех учреждений, основанных на принципе на­
следственности моральной природы».
Но известно также, как медленно и трудно осуще­
ствляется в этих обществах прогресс. Целыми веками
труд остается организованным одним и тем же образом;
о нововведениях никто и не думает. «Наследственность
предстает здесь перед нами вместе со своими обычными
5 Ribot. Ор. cit., р. 365. Ср.: Hermann. Griech. Antiq, IV, S. 353, примем. 3.
6 Там же, с. 395, примем. 2; гл. I, с. 33. Относительно фактов см.: Платон.
Эвтифрон, 11 С ; Ал киви ад, 121 А; Государство, IV, 421 D; особенно Прота­
гор, 328 А; Плутарх, Апофт., Лакон, 208 В.
7 Schmoller. La Division du travail... Revue d ’économie politique. 1889, p. 590.


Вторичные факторы (продолж ение)

317

чертами: консервативностью, устойчивостью»8. Следо­
вательно, чтобы разделение труда могло развиться, не­
обходимо было, чтобы люди стряхнули иго наслед­
ственности, чтобы прогресс сломил касты и классы.
Прогрессирующее исчезновение последних доказывает
действительно реальность этого освобождения; ибо не­
понятно, как могла бы наследственность ослабеть как
институт, если бы она ничего не потеряла из своих прав
на индивида. Если бы статистика была в прошлом
достаточно обширной и содержала сведения по этому
вопросу, она, весьма вероятно, показала бы нам, что
случаи наследования профессии становятся все реже.
Бесспорно то, что вера в наследственность, некогда
столь интенсивная, теперь сменилась верой почти про­
тивоположной. Мы склонны верить, что индивид в
большей части — дитя своей деятельности, и готовы
даже отрицать наличие уз, связывающих его с расой и
заставляющих зависеть от нее. По крайней мере, это
весьма распространенное мнение, на которое жалуются
почти все психологи, изучающие наследственность.
Представляется довольно любопытным факт, что на­
следственность по-настоящему вступила в область на­
уки именно тогда, когда почти полностью вышла из
области верований. Впрочем, тут нет противоречия.
Коллективное сознание утверждает не то, что наслед­
ственности не существует, но что вес ее легче — и
наука, как мы увидим, не противоречит этому чувству.
Но важно прямо установить факт и особенно указать
причины его.
I
Во-первых, наследственность теряет свою власть в ходе
эволюции потому, что одновременно установились но­
вые способы деятельности, не зависящие от ее влияния.
Первое доказательство этого состояния наследствен­
ности — это неподвижное состояние основных челове­
ческих рас. С самых отдаленных времен не образова­
лось новых рас; по крайней мере, если даже вместе с
8 /?/'6оЛ Ор. ей., р. 360.


318

Книга II. П ричины и условия

Катрфажем9 обозначать этим именем различные типы,
вышедшие из 3 или 4 основных крупных типов, то
нужно добавить, что, чем дальше они от своих истоков,
тем менее они содержат существенные черты расы.
Всякий, в самом деле, согласится признать, что расу
характеризует существование наследственных сходств;
поэтому антропологи берут за основание своих класси­
фикаций физические черты, так как они больше всех
других носят наследственный характер. Но чем уже
антропологические типы, тем труднее определить их в
функции исключительно органических свойств, так как
последние теперь уже ни достаточно четко разделены,
ни достаточно многочисленны. Преобладающими ста­
новятся чисто моральные сходства, устанавливаемые с
помощью лингвистики, археологии, сравнительного
права; но нет никакого основания предположить, что
они наследственны. Они служат скорее для различения
цивилизаций, чем рас. По мере развития земной циви­
лизации формирующиеся человеческие разновидности
становятся все менее наследственными; они все менее и
менее относятся к расам. Все усиливающаяся неспособ­
ность нашего вида порождать новые расы образует при
этом сильнейший контраст с плодовитостью животных
видов. Что это означает, как не то, что человеческая
культура по мере развития все более и более противо­
стоит такой передаче свойств. То, что люди прибавляли
и прибавляют ежедневно к этому первоначальному фон­
ду, закреплявшемуся веками в исходной структуре рас,
таким образом все более и более ускользает от действия
наследственности. Но если так оно обстоит с общим
течением цивилизации, то с тем большим основанием
применимо это к каждому из образующих его частных
потоков, т. е. к каждой функциональной деятельности
и ее продуктам.
Нижеследующие факты подтверждают это заклю­
чение.
Установлено, что степень простоты психических фак­
тов дает меру их способности к передаче. Действитель­
но, чем сложнее состояния сознания, тем легче они
разлагаются, так как большая их сложность держит их
9 См.: L’espèce humaine.


Вторичные факторы (продолж ение)

319

в состоянии неустойчивого равновесия. Они похожи на
те искусные постройки, архитектура которых до того
тонка, что достаточно весьма немногого для серьезного
нарушения их равновесия; при малейшем потрясении
здание обрушивается, оставляя обнаженной почву, ко­
торую оно покрывало. Так, в случаях общего паралича
«я» медленно разлагается, пока не останется ничего,
кроме, так сказать, органического основания, на кото­
рое оно опиралось. Обыкновенно эти явления дезорга­
низации происходят под влиянием болезни. Но ясно,
что передача через семя должна иметь аналогичные
действия. Действительно, в акте оплодотворения ис­
ключительно индивидуальные черты стремятся нейтра­
лизоваться, ибо так как те черты, которые свойственны
одному иа родителей, могут передаться только с ущер­
бом для другого, то между ними происходит борьба, из
которой они не могут выйти нетронутыми. Но чем
сложнее состояние сознания, тем более оно личностно,
тем более носит оно печать особых обстоятельств, в
которых мы жили, печать нашего пола, нашего темпе­
рамента. Низшими и базовыми чертами своего сущест­
ва мы между собой похожи более, чем вершинами его;
наоборот, именно последними мы отличаемся друг от
друга. Значит, если они не исчезают полностью при
наследственной передаче, то, по крайней мере, выходят
ослабленными и менее ярко выраженными.
Но способности тем сложнее, чем они специфичнее.
Ошибочно думать, что наша деятельность упрощается
по мере того, как наши занятия ограничиваются. На­
оборот, она проста, когда разбросана на множестве
объектов, ибо, пренебрегая тогда тем, что в них лично­
го и раздельного, и направляясь только к тому, что в
них общего, она сводится к нескольким весьма общим
движениям, которые пригодны в массе различных об­
стоятельств. Но когда речь идет о нашем приспособле­
нии к отдельным, специфическим объектам так, чтобы
принимать в расчет все их оттенки, то мы можем
добиться этого, только комбинируя весьма большое
число состояний сознания, дифференцированных по
образу самих вещей, к которым они относятся. Раз
установленные и устроенные, эти системы функциони­
руют, несомненно, легче и быстрее; но они остаются


320

Книга II. П ричины и условия

весьма сложными. Какую удивительную совокупность
идей, образов, привычек можно наблюдать у типограф­
ского мастера, составляющего печатную страницу, у
математика, комбинирующего массу разнообразных тео­
рем и выводящего из них новую, у медика, который по
незаметному признаку узнает болезнь и в то же время
предвидит ее течение. Сравните элементарную технику
древнего философа, мудреца, который одной силой мыс­
ли берется объяснить мир, и технику теперешнего
ученого, которому удается разрешить какую-нибудь
весьма частную задачу только путем весьма сложных
наблюдений, опытов, благодаря чтению трудов, напи­
санных на разных языках, благодаря переписке, обсуж­
дениям и т. д. Дилетант сохраняет нетронутой свою
первоначальную простоту. Сложность его природы толь­
ко кажущаяся. Так как его занятие — интересоваться
всем, то кажется, что он имеет массу различных склон­
ностей и способностей. Чистая иллюзия! Вглядитесь
глубже, и вы увидите, что все сводится к небольшому
числу общих и простых способностей, которые, не поте­
ряв ничего из своей первоначальной неопределенности,
легко переходят от одних предметов к другим. Извне
замечают непрерывную последовательность разнообраз­
ных явлений; но это один и тот же актер, играющий все
роли, только в нескольких различных одеяниях. Эта
поверхность, на которой блистают столько искусно ню­
ансированных цветов, скрывает необычайную монотон­
ность содержания. Он сделал более гибкими и утончен­
ными способности своего существа, но не сумел преоб­
разить их, чтобы извлечь из них новое и определенное
произведение; он не воздвиг ничего личного и долговеч­
ного на почве, завещанной ему природой.
Следовательно, чем специфичнее способности, тем
труднее они передаются; если же им удается перейти от
одного поколения к другому, они не могут не потерять
своей силы и определенности. Они менее определенны и
более податливы; вследствие большей своей неопреде­
ленности они могут легче изменяться под влиянием
семьи, богатства, воспитания и т. д. Словом, чем более
специализируются формы деятельности, тем более
ускользают от действия наследственности.
Однако указывали на случаи, когда профессиональ­


Вторичные факторы (продолж ение)

321

ные способности, по-видимому, наследственны. Из таб­
лиц Гальтона „следует, что иногда встречаются настоя­
щие династии ученых, поэтов, музыкантов. Декандоль,
со своей стороны, установил, что сыновья ученых ♦час­
то занимались наукой»10. Но эти наблюдения не имеют
никакой доказательной ценности. Мы не думаем утвер­
ждать, что передача специфических способностей со­
вершенно невозможна. Мы хотим только сказать, что в
целом она не происходит, так как она может осуще­
ствиться только благодаря чудесному случаю равнове­
сия, которое не может часто повторяться. Значит, бес­
полезно приводить те или иные частные случаи, когда
она произошла (или, по-видимому, произошла); нужно
еще узнать, какую часть представляют они в совокуп­
ности научных призваний. Только тогда можно будет
судить, доказывают ли они в самом деле, что наслед­
ственность имеет большое влияние на способ разделе­
ния социальных функций.
Но, хотя это сравнение не могло быть сделано мето­
дически, установленный Декандолем факт, по-видимо­
му, доказывает, как ограниченно действие наследствен­
ности на этом поприще. Из 100 иностранных членов
Французской академии, генеалогию которых Декан­
доль смог восстановить, 14 приходится от протестант­
ских пасторов, только 5 от медиков, хирургов, аптека­
рей. Из 48 иностранных членов Лондонского Королев­
ского общества за 1829 г. восемь были детьми пасторов
и только у четверых отцы были людьми искусства.
Однако общее число последних ♦вне Франции должно
быть значительно выше числа протестантских пасто­
ров. Действительно, среди протестантского населения,
рассматриваемого отдельно, медики, хирурги, аптека­
ри и ветеринары почти столь же многочисленны, как и
священники, и если прибавить к первым чисто католи­
ческие страны, помимо Франции, то в целом в них
будет значительно больше протестантских священни­
ков и пасторов. Занятия медиков и работа, которой они
обыкновенно должны предаваться в своей профессии,
скорее находятся в области наук, чем занятия пастора.
Если бы успех в медицине был делом исключительно*1
10 Швииге с1е5 Баепсез е1 (1е5 БауатБ. 2е ёс!., р. 293.
1 Зак. 152


322

Книга II. П ричины и условия

наследственности, то в наших списках было бы гораздо
больше детей медиков, аптекарей и т. д., чем детей
пасторов»11.
Кроме того, достоверно совсем не установлено, про­
исходит ли научное призвание детей ученых из их
наследственности. Чтобы иметь право утверждать это,
недостаточно констатировать сходство склонностей у
родителей и детей; надо еще, чтобы последние прояви­
ли свои склонности, будучи воспитаны с раннего детст­
ва вне своей семьи, в среде, чуждой всякой научной
культуре. Но в действительности все дети ученых, от­
носительно которых сделаны наблюдения, были воспи­
таны в своих семьях, где, естественно, они нашли
больше интеллектуальной поддержки, чем их отцы. К
этому присоединяются советы и пример, желание похо­
дить на отца, использовать его книги, коллекции, ис­
следования, его лабораторию, что для благородного и
тонкого ума дает мощные стимулы. Наконец, в заведе­
ниях, где дети ученых завершают образование, они
соприкасаются с культурными или способными при­
нять высокую культуру умами, и влияние этой новой
среды только укрепляет влияние первой. Несомненно,
в обществе, где было бы правилом, что сын наследует
профессию отца, такая повторяемость не могла бы объ­
ясняться стечением внешних обстоятельств, ибо было
бы чудом, чтобы в каждом случае происходило такое
совершенное тождество. Но не так обстоит дело с изо­
лированными и почти исключительными случаями, ко­
торые наблюдаются теперь.
Правда, что многие из английских ученых, к кото­
рым обратился Гальтон1112, настаивали на особенной
врожденной склонности к науке, которая была замече­
на в детстве и которою позже они стали заниматься.
Но, как замечает Декандоль, трудно узнать, «происхо­
дят ли эти склонности от рождения или от живых
впечатлений юности и влияний, вызывающих и на­
правляющих их. Кроме того, эти склонности меняются,
и единственно важные для будущего — это те, которые
остаются. В этом случае индивид, который отличился в
11 Ibid., р. 294.
12 English men of science, 1874, p. 144 etc.


Вторичные факторы (продолж ение)

323

какой-нибудь науке или который продолжает зани­
маться ею с удовольствием, всегда говорит, что это у
него врожденная склонность. Наоборот, те, которые
имели специфические склонности в детстве и впослед­
ствии о них не думали, не говорят о них. Пусть вспом­
нят массу детей, которые гоняются за бабочками или
составляют коллекции раковин, насекомых и пр. и не
становятся натуралистами. Я знаю также немало при­
меров ученых, которые в молодости испытывали страсть
к сочинению стихов или драм и которые впоследствии
предались совсем другим занятиям»13.
Другое наблюдение того же автора показывает, как
велико действие социальной среды на генезис этих
склонностей. Если бы они происходили от наследствен­
ности, они были бы равно наследственны во всех стра­
нах; ученые, унаследовавшие занятия наукой, были бы
в одинаковой пропорции у народов одного и того же
типа. «Но факты свидетельствуют о другом. В Швейца­
рии же в течение двух веков имеется более ученых,
группирующихся по семьям, чем отдельных ученых. Во
Франции и Италии, наоборот, последних громадное
большинство. Физиологические законы, однако, одни и
те же для всех людей. Значит, воспитание, особое в
каждой семье, полученные советы и примеры должны
оказывать более сильное влияние на профессию моло­
дых ученых, чем наследственность. Легко, кроме того,
понять, почему это влияние было сильнее в Швейца­
рии, чем в большинстве других стран. Учение происхо­
дит там до 18- или 20-летнего возраста в каждом городе
и в таких условиях, что учащиеся живут дома у родите­
лей. Особенно распространено это было в прошлом сто­
летии и в начале нынешнего, в частности в Женеве и
Базеле, т. е. в двух городах, обеспечивших наибольшую
долю ученых, связанных между собой семейными уза­
ми. В других местах, а именно во Франции и Италии,
всегда было принято, чтобы молодые люди воспитыва­
лись в коллежах, где они живут и, следовательно,
находятся вдали от семейных влияний»14.
Нет, стало быть, никакого основания допускать «су­
13 Ор. ей., р. 320.
14 Ор. ей., р. 296.


324

Книга II. П ричины и условия

ществование врожденного и повелительного призвания
к специальным предметам»15; по крайней мере если они
существуют, то не составляют правила. «Сын великого
филолога,— замечает Бэн,— не наследует ни одного
слова; сын великого путешественника может в школе
уступать в знании географии сыну рудокопа»16. Это не
значит, что наследственность не имеет влияния, но то,
что она передает, представляет собой весьма общие
способности, а не частную способность к данной науке.
Дитя получает от родителей некоторую силу внимания,
известную дозу настойчивости, здравое суждение, вооб­
ражение и т. д. Но каждая из этих способностей может
с успехом пригодиться для массы различных специаль­
ностей. Вот ребенок, одаренный довольно живым вооб­
ражением; если он с ранних пор находится среди ху­
дожников, он станет художником или поэтом; если он
живет в промышленной среде, он станет изобретатель­
ным инженером; если случай поместит его в торговый
мир, он, может быть, будет некогда смелым финанси­
стом. Само собой разумеется, что он внесет с собой
повсюду свою собственную природу, свою потребность
творить и воображать, свою страсть к новизне; но по­
прища, на которых он сможет применить свои таланты
и удовлетворить свои склонности, весьма многочислен­
ны. Впрочем, Декандоль установил это прямым наблю­
дением. Он составил список полезных в науках ка­
честв, которые отец его получил от деда; вот этот
перечень: воля, любовь к порядку, здравомыслие, опре­
деленная сила внимания, неприязненное отношение к
метафизическим абстракциям, независимость мнения.
Это было, конечно, хорошим наследством, но с ним так
же хорошо можно было стать администратором, госу­
дарственным деятелем, историком, экономистом, круп­
ным промышленником, прекрасным медиком и, нако­
нец, натуралистом, как Декандоль. Очевидно, что об­
стоятельства сыграли важную роль в выборе им карье­
ры, и, действительно, об этом сообщает нам его сын17.
Только математический талант и музыкальное чувство
15 Ор. ей., р. 299.
16 Епкйюпб & Уо1оШё, р. 53.
17 Ор. ей., р. 318.


Вторичные факторы (продолж ение)

325

могут быть довольно часто врожденными склонностя­
ми, прямо унаследованными от родителей. Эта кажу­
щаяся аномалия не удивит никого, если вспомнить, что
оба эти таланта развились весьма рано в истории чело­
вечества. Музыка — первое из искусств, а математи­
ка — первая из наук, которыми занимались люди; эта
двойная способность должна, значит, быть более общей
и менее сложной, чем часто думают, и это объясняет
способность их к передаче.
То же можно сказать о другой склонности, к пре­
ступлению. По справедливому замечанию Тарда, раз­
личные разновидности преступления суть профессии,
хотя и вредные; иногда они обладают даже сложной
техникой. Мошенник, фальшивомонетчик, фальсифи­
катор документов должны употребить больше знаний и
искусства в своем ремесле, чем многие нормальные
работники. Но утверждали, что не только вообще мо­
ральная извращенность, но и специфические формы
преступлений — продукт наследственности; высчиты­
вали даже, что «процент родившихся преступниками»18
превышает сорок. Если бы это положение было верно,
то пришлось бы заключить, что наследственность имеет
иногда громадное влияние на способ распределения
профессий, даже сугубо специальных.
Чтобы доказать его, использовали два различных
метода. Часто довольствовались указанием на семейст­
ва, которые целиком предавались пороку, причем в
течение многих поколений. Но помимо того, что таким
образом невозможно определить относительной доли
наследственности в совокупности преступных склонно­
стей, такие наблюдения, как бы многочисленны они ни
были, недоказательны. Из того, что сын вора становит­
ся вором, не следует, что его безнравственность —
наследство, завещанное отцом. Чтобы истолковать фак­
ты таким образом, надо быть в состоянии изолировать
действие наследственности от действия обстоятельств,
воспитания и пр. Если бы дитя, будучи воспитано в
совершенно здоровой семье, проявляло склонность к
воровству, тогда с полным правом можно было бы
сослаться на влияние наследственности; но мы имеем
18 Lombroso. L’homme criminel, р. 669.


326

Книга II. П ричины и условия

весьма мало подобных наблюдений, сделанных методи­
чески. Замечание, что семьи, проявляющие такую
склонность к пороку, иногда весьма многочисленны, не
опровергает возражения. Число тут ни при чем, ибо
семейная среда, которая одинакова для всей семьи, как
бы велика она ни была, достаточно объясняет эту энде­
мическую преступность.
Метод, которому следует Ломброзо, был бы более
убедителен, если бы он давал те результаты, на которые
рассчитывает автор. Вместо того чтобы перечислять ряд
частных случаев, он устанавливает анатомический и
физиологический тип преступника. Так как анатомиче­
ские и физиологические черты, особенно первые, носят
природный характер, т. е. определены наследственно­
стью, то достаточно установить пропорцию преступни­
ков, представляющих установленный таким образом
тип, чтобы измерить точно влияние наследственности
на эту особую деятельность.
Мы видели, что, по Ломброзо, она значительна. Но
приведенное число выражает только относительную ча­
стоту преступного типа вообще. Следовательно, все, что
можно из него заключить, сводится к тому, что склон­
ность ко злу вообще довольно часто наследственна; но
отсюда нельзя ничего вывести относительно частных
форм преступления. Кроме того, теперь известно, что
этот мнимый преступный тип в действительности не
имеет ничего специфического. Многие составляющие
его черты встречаются и в других случаях. Замечено
только, что он похож на тип дегенератов, неврастени­
ков19. Но если этот факт доказывает, что среди преступ­
ников много неврастеников, то из этого не следует, что
неврастения всегда и неизбежно ведет к преступлению.
Есть по меньшей мере столько же дегенератов, которые
если не гениальны и талантливы, то, во всяком случае,
честные люди.
Итак, если способности тем менее могут передавать­
ся, чем они специфичнее, то доля наследственности в
организации социального труда тем более, чем послед­
ний менее разделен. В низших обществах, где функции
носят весьма общий характер, они требуют столь же
19 См.: Рек. Degeneгescence е1 сптшаШе.


Вторичные факторы (продолж ение)

327

общих способностей, которые могут легче и полнее
перейти от одного поколения к другому. Каждый с
рождением получает все существенное для поддержа­
ния своей личности; то, что он должен приобрести сам,
составляет весьма немногое по сравнению с тем, что он
получает по наследству. В средние века знатный чело­
век для исполнения своей функции не нуждался ни в
особенных знаниях, ни в сложных навыках — ему
нужно было главным образом мужество, и он получал
его вместе с кровью. Левит и брамин для исполнения
своих обязанностей не нуждались в какой-нибудь объ­
емистой науке; размеры ее можно определить по разме­
рам содержащих ее книг. Но им нужно было природное
превосходство интеллекта, которое делало для них до­
ступными идеи и чувства, недоступные толпе. Чтобы
быть хорошим врачом во времена Эскулапа, не было
необходимости в каком-нибудь широком образовании:
достаточно было иметь природную склонность к наблю­
дению, к конкретному, и так как она достаточно об­
щая, чтобы быть легко передаваемой, то неизбежно
было, что она передавалась в некоторых семьях и что
профессия врача была в них наследственной.
Легко объяснить себе, что в таких условиях наслед­
ственность стала социальным институтом. Без сомне­
ния, не эти, чисто психологические, причины смогли
вызвать организацию каст; но, когда последняя воз­
никла под давлением других причин, она сохранилась,
ибо оказалась совершенно согласной и с индивидуаль­
ными вкусами, и с интересами общества. Так как про­
фессиональная способность была скорее расовым каче­
ством, чем индивидуальным, то вполне естественно,
что то же имело место и относительно функции. По­
скольку функции распределялись однообразно, то мог­
ло быть только выгодным, что закон освятил принцип
этого распределения. Когда индивид имеет чрезвычай­
но малую долю в формировании своего ума и характера,
то он не может иметь большую в выборе своей карьеры,
и если бы ему было предоставлено больше свободы, то
он вообще не знал бы, что с ней делать. И если бы хоть
одна общая способность могла служить в различных
профессиях! Но именно потому, что труд малоспециа­
лизирован, существует незначительное число функций,


328

Книга II. П ричины и условия

отделенных друг от друга резкими различиями; следо­
вательно, успеть можно только в одной из них. Поле,
оставленное для индивидуальных комбинаций, ограни­
чено также с этой стороны. В конце концов с наслед­
ственностью функции дело обстоит так же, как и с
наследственностью имущества. В низших обществах
наследство, переданное предками и состоящее чаще
всего в недвижимости, представляет самую важную
часть каждой отдельной семьи; индивид, вследствие
слабой жизненности тогдашних экономических функ­
ций, не может прибавить многого к наследственному
фонду. Поэтому не он владелец, а семья, существо
коллективное, состоящее не только из всех членов дан­
ного поколения, но из всего ряда поколений. Вот по­
чему вотчинное имущество неотчуждаемо; ни один из
кратковременных представителей семейного существа
не может располагать им, так как оно ему не принадле­
жит. Оно принадлежит семье, как функция — касте.
Даже тогда, когда право ослабляет свои первые запре­
ты, отчуждение вотчины рассматривается еще как на­
рушение долга; оно для всех классов населения — то
же, что неравный брак для аристократии. Это измен;
по отношению к расе, отступничество. Поэтому, даж
допуская его, закон в течение долгого времени ставит
ему всякого рода препятствия; отсюда происходит пра­
во выкупа.
Не так обстоит дело в более развитых обществах, где
труд более разделен. Так как здесь функции более
разветвились, одна и та же способность может служить
для различных профессий. Мужество так же необходи­
мо рудокопу, аэронавту, медику, инженеру, как и сол­
дату. Склонность к наблюдению может из человека
одинаково сделать романиста, драматурга, химика, на­
туралиста, социолога. Словом, положение индивида не
так неизбежно предопределено наследственностью.
Но что особенно уменьшает относительное значение
последней, так это то, что доля индивидуальных приоб­
ретений становится все значительнее. Чтобы сделать
ценным завещанное наследство, нужно к нему прибав­
лять более, чем прежде. Действительно, по мере того
как функции более специализируются, просто общих
способностей уже недостаточно. Понадобилось подчи­


Вторичные факторы (продолж ение)

329

нить их активной разработке, приобрести целый мир
идей, движений, привычек, их координировать и систе­
матизировать, переделать их природу, дать ей новые
формы. Достаточно сравнить — а мы берем довольно
близкие между собой пункты — человека XVII в. с его
открытым и малокультивированным умом и тепереш­
него ученого, вооруженного всеми навыками, всеми
необходимыми для его науки знаниями; достаточно
сравнить дворянина былых времен с его природными
храбростью и гордостью и теперешнего офицера с его
трудоемкой и сложной техникой, чтобы увидеть значе­
ние и разнообразие комбинаций, понемногу наслоив­
шихся на первоначальную основу.
Но так как эти искусные комбинации очень слож­
ны, то они хрупки. Они находятся в состоянии не­
устойчивого равновесия, которое не может противить­
ся сильному сотрясению. Если бы они были тождест­
венными у обоих родителей, то, может быть, они могли
бы пережить кризис рождения. Но такое тождество
совершенно исключительно. Во-первых, они специфич­
ны у каждого пола; затем, по мере того как расширя­
ются и уплотняются общества, перекрещивания проис­
ходят на большей поверхности, сближая индивидов
самого различного склада. Значит, все это богатство
состояний сознания умирает с нами, и мы передаем
нашим потомкам только неопределенный зародыш его.
Именно им приходится снова оплодотворить его, и,
следовательно, они могут легче, если это необходимо,
изменить его развитие. Они не вынуждены более повто­
рять там безусловно то, что сделали их отцы. Без
сомнения, было бы ошибочно думать, что каждое поко­
ление начинает сызнова всю работу веков: это сделало
бы невозможным всякий прогресс. Из того, что про­
шлое не передается вместе с кровью, не следует, что
оно погибает: оно остается закрепленным в памятни­
ках, в традициях всякого рода, в привычках, формиру­
емых воспитанием. Но традиция — менее прочная
связь, чем наследственность; она менее жестко и четко
предопределяет мышление и поведение. Мы видели,
кроме того, как сама она становится более гибкой по
мере того, как общества становятся плотнее. Значит,
для индивидуальных изменений открывается более ши­


330

Книга II. П ричины и условия

рокое поле и оно все более и более расширяется по мере
разделения труда.
Словом, цивилизация может закрепляться в орга­
низме только самыми общими основами, на которые
она опирается. Чем выше она поднимается, тем более,
следовательно, освобождается от тела; она становится
все менее органическим и все более социальным явле­
нием. Но тогда продолжаться она может уже не через
посредство тела, т. е. наследственность все менее в
состоянии обеспечивать ее непрерывность. Она, следо­
вательно, теряет свою власть не потому, что она пере­
стала быть законом нашей природы, а потому, что для
жизни нам необходимы органы, которых она нам не
может дать. Без сомнения, из ничего мы не можем
ничего извлечь, и сырье, доставляемое нам только ею,
имеет капитальное значение; но то сырье, что к нему
прибавляется, имеет значение не меньшее. Наследствен­
ное состояние сохраняет большую ценность, но оно
представляет все более ограниченную долю индивиду­
ального достояния. В таких условиях понятно, почему
наследственность исчезла из социальных институтов и
почему масса, не замечая уже наследственного основа­
ния под закрывающими его добавлениями, не чувству­
ет более его важности.I
II
Но это еще не все. Есть основание думать, что доля
наследственности уменьшается не только относитель­
но, но и абсолютно. Наследственность становится мень­
шим фактором человеческого развития не только пото­
му, что существует все увеличивающаяся масса новых
приобретений, которых она не может передать, но еще
потому, что те, которые она передает, менее стесняют
индивидуальные изменения. Это предположение дела­
ют весьма правдоподобным нижеследующие факты.
Значение наследственного состояния для данного
вида всегда можно измерять по числу и силе инстинк­
тов. Но весьма примечательно, что жизнь инстинктов
ослабевает по мере того, как мы поднимаемся в иерар­
хии мира животных. В самом деле, инстинкт — это
определенный способ действовать, приспособленный к


Вторичные факторы (продолж ение)

331

узкоопределенной цели. Он побуждает индивида к по­
ступкам, которые неизменно одни и те же и которые
воспроизводятся.автоматически, когда даны необходи­
мые условия; он застыл в своей форме. Без сомнения,
можно заставить его уклониться от них, но, помимо
того, что эти уклонения, чтобы быть устойчивыми,
требуют долгого развития, они не имеют другого ре­
зультата, как подстановку вместо одного инстинкта
другого, вместо одного специального механизма — др у­
гого такого же. Наоборот, чем выше вид животного,
тем факультативнее становится инстинкт. «Это,— гово­
рит Перье,— уже не бессознательная способность обра­
зовать комбинацию неопределенных актов, это способ­
ность действовать различно, смотря по обстоятельст­
вам»20. Сказать, что влияние наследственности — более
общее и неопределенное, менее повелительное,— зна­
чит сказать, что оно меньше. Она не заключает более
деятельность животного в тесную сеть, но оставляет ей
больше свободы. «У животного,— говорит тот же
Перье,— с возрастанием интеллекта глубоко изменяют­
ся в то же время условия наследственности».
При переходе от животных к человеку этот регресс
еще заметнее. «Человек делает все, что делают живот­
ные, плюс некоторый излишек; только он делает, зная,
что и почему он делает; по-видимому, одно это сознание
собственных поступков освобождает его от всех ин­
стинктов, которые необходимо побуждали бы его ис­
полнить те же поступки»21. Пришлось бы слишком
долго перечислять все те движения, которые, будучи
инстинктивными у животных, перестали быть наслед­
ственными у людей. Даже там, где инстинкт остается,
он имеет менее силы и воля легче может сделаться его
господином.
Но тогда нет никакого основания полагать, что это
поступательное движение, совершающееся непрерыв­
ным образом от низших животных видов к высшим, от
последних — к человеку, внезапно прекращается с
появлением человечества. Разве человек с момента сво­
20 Anatomie et physiologie animales, p. 201. Cp. предисловие к кн.: Romanes.
L’intelligence des animaux, p. XXIII.
21 Guyau. Morale anglaise. l re éd. p. 330.


332

Книга II. П ричины и условия

его появления был вполне свободен от инстинкта? Ведь
мы чувствуем его иго еще теперь. Разве причины, вы­
звавшие это прогрессивное освобождение, непрерыв­
ность которого мы сейчас видели, внезапно потеряли
свою энергию? Но очевидно, что они сливаются с при­
чинами, определяющими общий прогресс видов, и так
как он не прекращается, то они также не могут прекра­
титься. Такая гипотеза противоречит всем аналогиям.
Она противоречит даже хорошо установленным фак­
там. Доказано в самом деле, что интеллект и инстинкт
постоянно изменяются в обратном отношении друг к
другу. Нам не требуется в данный момент выяснить,
откуда появляется это отношение; мы довольствуемся
утверждением его существования. Но с самого начала
человеческий интеллект не переставал развиваться; зна­
чит, инстинкт должен был двигаться в обратном на­
правлении. Следовательно, хотя нельзя установить это­
го положения путем прямого наблюдения фактов, сле­
дует полагать, что наследственность потеряла почву в
течение социальной эволюции.
Еще один факт подтверждает предыдущее положе­
ние. Эволюция не только не выдвинула новых рас с
начала истории, но и старые расы все более регрессиру­
ют. Действительно, раса образуется из некоторого чис­
ла индивидов, представляющих по отношению к одно­
му и тому же наследственному типу сходство, достаточ­
но большое для того, чтобы можно было пренебречь
индивидуальными различиями. Но значение последних
все увеличивается. Индивидуальные типы становятся
все рельефнее в ущерб родовому типу, существенные
черты которого, рассеянные во все стороны, смешанные
с массой других, бесконечно разветвленные, не могут
уже легко быть собраны в одно единое целое. Эти
рассеяние и исчезновение начались, впрочем, даже у
народов весьма мало развитых. Благодаря своей изоли­
рованности эскимосы, по-видимому, помещены в весь­
ма благоприятные условия для поддержания чистоты
расы. Однако «колебания роста превосходят там обыч­
ные индивидуальные пределы... У Готамского прохода
эскимос походит на негра; у Спафаретского пролива —
на еврея (Зееман). Часто встречается овальное лицо,
соединенное с римским носом (Кинг). Цвет кожи у них


Вторичные факторы (продолж ение)

333

то весьма темный, то очень светлый*22. Если так проис­
ходит в столь небольших обществах, то тем ярче долж­
но обнаруживаться это явление в наших современных
больших обществах. В Центральной Европе находят
бок о бок всевозможные вариации черепов, всевозмож­
ные формы лиц. То же самое и с цветом кожи. По
наблюдениям, сделанным Вирховым над 10 000 детей,
взятых из разных классов Германии, белокурый тип,
характерный для германской расы, наблюдался от 43
до 33 раз из 100 на севере; от 32 до 25 раз — в центре и
от 24 до 18 — на юге23. Понятно, что в этих все
ухудшающихся обстоятельствах антрополог не может
установить четко определенных типов.
Недавние исследования Гальтона подтверждают и в
то же время позволяют объяснить это ослабление влия­
ния наследственности24. Согласно этому автору, наблю­
дения и вычисления которого, кажется, трудно опро­
вергнуть, единственные регулярно и целиком передаю­
щиеся черты в данной социальной группе — это те,
соединение которых составляет средний тип. Так, сын,
родившийся от исключительно высоких родителей, не
будет иметь их роста, но более приблизится к среднему
уровню. Наоборот, если они слишком низкого роста, он
будет выше их. Гальтону удалось даже измерить — по
крайней мере приблизительно — это отношение откло­
нения. Если условиться назвать средним родителем
сложное существо, которое представило бы арифмети­
ческое среднее обоих реальных родителей (черты жен­
щины транспонированы так, чтобы можно было срав­
нить их с мужскими, прибавить и разделить вместе), то
отклонение сына по отношению к этому неизменному
эталону составляет 2/з отклонения отца25.
Гальтон установил этот закон не только для роста,
но и для цвета глаз, и для художественных способно­
стей. Правда, его наблюдения касались только количе­
ственных отношений, представляемых индивидами по
отношению к среднему типу, а не качественных. Но не
ясно, почему закон к одним применим, а к другим нет.
22 Topinard. Anthropologie, p. 438.
23 Wagner. Die Kulturzüchtung des Menschen. Kosmos, 1886, Heft I, S. 27.
24 Natural Inheritance. L , 1889.
25 Ibid., p. 104.


334

Книга II. П ричины и условия

Если правило таково, что наследственность передает
существенные черты этого типа только с той степенью
развития, с которой они в нем находятся, то она долж­
на также передавать только те черты, которые там
находятся. Что истинно об анормальных величинах
нормальных черт, должно тем более быть истинно о
самих анормальных чертах. Они должны переходить от
одного поколения к другому лишь ослабленными и
стремиться к исчезновению.
Этот закон, впрочем, легко объясним. Дитя наследу­
ет не только от своих родителей, но и от всех своих
предков; несомненно, действие первых особенно силь­
но, так как оно непосредственно, но действие предыду­
щих поколений способно накопляться, если оно совер­
шается в одном направлении, и благодаря этому накоп­
лению, возмещающему фактор отдаленности, оно мо­
жет достигнуть степени энергии, достаточной, чтобы
нейтрализовать или ослабить предыдущее. Но средний
тип естественной группы — это тот, который соответ­
ствует условиям средней жизни, следовательно, самым
обычным условиям. Он выражает способ, каким инди­
виды приспособились к тому, что можно назвать сред­
ней средой, как физической, так и социальной, т. е. к
среде, в которой живет большинство. Эти средние усло­
вия были в прошлом самыми частыми по той же причи­
не, благодаря которой они — самые общие в настоя­
щем. Значит, это те условия, в которых находилось
большинство наших предков. Правда, с течением вре­
мени они могли измениться; но вообще они изменяются
медленно. Средний тип поэтому остается почти тем же
в течение длительного времени. Следовательно, именно
он повторяется чаще всего и наиболее однообразно в
ряду предыдущих поколений, по крайней мере в тех,
которые достаточно близки, чтобы оказать заметное
действие. Благодаря этому постоянству он приобретает
устойчивость, делающую из него центр тяжести наслед­
ственных влияний. Составляющие его черты суть те,
которые представляют наибольшее сопротивление, ко­
торые стремятся передаться с большей силой и точно­
стью. Наоборот, те, которые удаляются от него, сохра­
няются в состоянии неопределенности, тем большей,
чем значительнее удаление. Вот почему происходящие


Вторичные факторы (продолжение)

335

отклонения всегда временны и сохраняются весьма не­
совершенным образом.
Однако само это объяснение, несколько отличное от
предложенного Гальтоном, позволяет предположить,
что его закон для совершенной точности нуждается в
небольшой поправке. Действительно, средний тип на­
ших предков сливается с типом нашего поколения по­
стольку, поскольку средняя жизнь не изменилась. Но
на самом деле от поколения к поколению происходят
изменения, влекущие за собой изменения в составе
среднего типа. Если собранные Гальтоном факты тем не
менее подтверждают, по-видимому, его закон в той
форме, в какой он его сформулировал, то это потому,
что он проверил его только на физических, сравнитель­
но неподвижных чертах, таких, как, например, рост
или цвет глаз. Но если по тому же методу наблюдать
другие свойства, органические или психические, то
непременно будет видно влияние эволюции. Следова­
тельно, строго говоря, черты, степень передаваемости
которых максимальна, не суть те, совокупность кото­
рых представляет средний тип данного поколения, но
те, которые получили бы, беря среднюю арифметиче­
скую средних типов последовательных поколений. Без
этой поправки, к тому же, нельзя было бы объяснить,
как среднее арифметическое группы может прогресси­
ровать, ибо, если принять буквально положение Гальтона, общества всегда и неизбежно будут приводиться к
одному уровню, так как средний тип двух поколений,
даже удаленных друг от друга, был бы тождествен. Но
это тождество — далеко не закон; наоборот, даже столь
простые физические черты, как средний рост или сред­
ний цвет глаз, изменяются понемногу, хотя очень мед­
ленно26. Истина состоит в том, что если в среде происхо­
дят продолжительные изменения, то вытекающие из
этого органические и психические изменения в конце
концов закрепляются и интегрируются в среднем типе,
который развивается. Значит, происходящие в нем в
процессе эволюции изменения не могут иметь той же
степени передаваемости, как элементы, которые в нем
постоянно повторяются.
26 Arréat. Récents travaux sur l’hérédité. Revue philosophique, avril 1890, p. 414.


336

Книга II. П ричины и условия

Средний тип происходит от наслаивания индивиду­
альных типов и выражает то, что в них есть наиболее
общего. Следовательно, черты, из которых он состоит,
тем определеннее, чем точнее они повторяются у раз­
личных членов группы; тогда эта точность полная, все
их черты в нем присутствуют вплоть до оттенков.
Наоборот, когда они изменяются от индивида к инди­
виду, то вследствие меньшего числа точек совпадения
то, что остается от них в среднем типе, сводится к
чертам тем более общим, чем различия больше. Но мы
знаем, что индивидуальные несходства все увеличива­
ются, т. е. что существенные элементы среднего типа
все более разветвляются. Значит, сам этот тип должен
заключать менее определенных черт, и это тем более,
чем общество дифференцированнее. Средний человек
имеет все менее ясный и резко очерченный облик, все
более схематичный вид. Это абстракция, все труднее и
труднее поддающаяся определению и ограничению. С
другой стороны, чем к более высокому виду принадле­
жат общества, тем быстрее они развиваются, посколь­
ку традиция, как мы это установили, становится более
гибкой. Средний тип меняется здесь, таким образом,
от поколения к поколению. Следовательно, вдвойне
сложный тип, происходящий от наслоения всех этих
средних типов, еще абстрактнее, чем каждый из них,
и становится таким все более и более. Но так как
наследственность этого типа составляет нормальную
наследственность, то очевидно, что, как говорит
Перье, условия последней глубоко видоизменяются.
Конечно, это не значит, что она абсолютно передает
меньше признаков, ибо, если индивиды представляют
более несходных черт, то они представляют также
больше черт вообще. Но то, что она передает, все
более и более состоит в неопределенных предрасполо­
жениях, в общих способах чувствовать и мыслить,
могущих специализироваться на тысячу различных
ладов. Это уже не прежние целостные механизмы,
устроенные точно для специальных целей, это весьма
неопределенные стремления, не обусловливающие
окончательно будущее. Наследство не стало менее бо­
гатым, но оно не состоит уже целиком в наличных
деньгах. Большая часть ценностей, из которых оно


Вт оричные факторы ( продолжение)

337

состоит, еще не реализована, и все зависит от их буду­
щего употребления.
Эта большая гибкость наследственных черт происхо­
дит не только от их состояния неопределенности, но и
от потрясения, полученного ими вследствие изменений,
которые они претерпели. Известно, действительно, что
тип тем неустойчивее, чем больше отклонений он вы­
держал. «Иногда,— говорит Катрфаж,— малейшие при­
чины быстро видоизменяют эти организмы, ставшие,
так сказать, неустойчивыми. Швейцарский бык, пере­
везенный в Ломбардию, через два поколения становит­
ся ломбардским быком. Достаточно также двух поколе­
ний, чтобы наши маленькие черные пчелы из Бургун­
дии стали в Брессе большими и желтыми»27. Благодаря
всему этому наследственность оставляет все более Места
для новых комбинаций. Не только возрастает число
явлений, не подпадающих под ее влияние, но и свойст­
ва, непрерывность которых она обеспечивает, становят­
ся пластичнее. Индивид, стало быть, слабее связан со
своим прошлым; ему легче приспособиться к новым
обстоятельствам, и, таким образом', прогресс разделе­
ния труда становится более легким и быстрым28.
27 Ст. «Расы» в Dictionnaire encyclopédique des sciences médicales (LXXX,
P- 372).
28 Наиболее основательные моменты в теориях Вейсмана могут подкре­
пить сказанное. Конечно, не доказано, что, как утверждает этот ученый,
индивидуальные изменения, безусловно, не передаваемы по наследству. Но
он, по-видимому, твердо установил, что нормально передаваемый тип — это
не индивидуальный тип, но родовой, имеющий в некотором отношении в
качестве органического субстрата воспроизводящие элементы, и что этот тип
не так легко затрагивается, как это думали, индивидуальными изменениями
(см.: Weismann. Essais sur l’hérédité. P., 1892, в частности третий очерк, а
также: Bail. Hérédité et exercice. P., 1891). Отсюда вытекает, что чем неопреде­
леннее и пластичнее этот тип, тем более действенным оказывается индивиду­
альный фактор.
Эти теории интересуют нас и с другой стороны. Один из выводов
нашего труда, которому мы придаем особое значение, состоит в том, что
социальные явления происходят от социальных причин, а не от психологи­
ческих; что коллективный тип — не простое обобщение индивидуального
типа, но, наоборот, последний возник из первого. Посредством другой
категории фактов Вейсман тоже доказывает, что раса — не простое продол­
жение индивида; что специфический тип с физиологической и анатомиче­
ской точек зрения — не закрепившийся с течением времени индивидуальный
тип, но что он имеет собственную эволюцию; что второй отделился от
первого, а не был его источником. Теория его, подобно нашей, как нам
кажется,— протест против односторонних теорий, сводящих сложное к про­
стому, целое — к части, общество или расу — к индивиду.


338

Книга II. П ричины и условия

Глава V
СЛЕДСТВИЯ ПРЕДЫДУЩЕГО
I

Предыдущее позволяет нам лучше понять способ функ
ционирования разделения труда в обществе.
С этой точки зрения разделение социального труда
отличается от разделения физиологического труда од
ной существенной чертой. В организме всякая клеточка
имеет свою определенную роль и не может сменить ее.
В обществе занятия никогда не были распределены
таким неподвижным образом. Даже там, где рамки
организации наиболее жестки, индивид может передви
гаться внутри той сферы, куда его поместила судьба, с
некоторой свободой. В древнейшем Риме плебей мог
свободно браться за всякое занятие, которое не было
исключительно уделом патрициев; даже в Индии по­
прище, открытое каждой касте, было достаточно широ
ко1, чтобы оставлять место некоторому выбору. Во вся
кой стране, если враг завладел столицей, т. е. самим
мозгом нации, социальная жизнь от этого не прекраща
ется: через некоторое — относительно короткое — вре
мя другой город оказывается в состоянии выполнять
эту сложную функцию, к которой, однако, ничто его не
подготовило.
По мере того как труд все более разделяется, эти
гибкость и свобода увеличиваются. Один и тот же инди­
вид переходит от самых низких занятий к самым высо­
ким. Принцип, по которому все занятия равно доступ­
ны всем гражданам, не стал бы таким всеобщим, если
бы он не получал постоянных применений. Еще чаще
встречается, что работник оставляет свое занятие ради
близкого ему. Когда научная деятельность не была еще
специализирована, ученый, охватывая почти всю на­
уку, с трудом мог переменить свою функцию, так как
ему пришлось бы отказаться от самой науки. Теперь
часто случается, что он последовательно посвящает себя
различным наукам, переходя от химии к биологии, от
физиологии — к психологии, от психологии — к социо
1 Законы Ману, I, 87-91.


Следст вия предыдущего

339

логии. Эта способность принимать различные формы
нигде не заметна так, как в экономическом мире. Так
как нет ничего более изменчивого, чем вкусы и потреб­
ности, которым соответствуют эти функции, то торгов­
ля и промышленность, чтобы быть в состоянии прино­
ровиться ко всем изменениям спроса, должны постоян­
но находиться в состоянии неустойчивого равновесия.
В то же время как прежде неподвижность была почти
естественным состоянием капитала и закон даже пре­
пятствовал его быстрым передвижениям, теперь едва
можно проследить за всеми его превращениями; так
велика быстрота, с которой он вступает в какое-нибудь
предприятие и выходит оттуда, чтоб отдохнуть гденибудь в другом месте на несколько мгновений. Поэто­
му рабочим приходится быть наготове, чтобы успевать
за ним и, следовательно, предаваться различным заня­
тиям.
Природа причин, от которых зависит разделение
социального труда, объясняет эту черту. Если роль
каждой клетки определена неподвижным образом, то
потому, что она навязана ей с самого рождения. Она
заключена в системе наследственных привычек, кото­
рые намечают ее дорогу и от которых она не может
отделаться. Она даже не может заметно изменить их,
потому что они затронули весьма глубоко субстанцию,
из которой она образована. Ее структура предопределя­
ет ее жизнь. Мы видели, что не так происходит в
обществе. Индивид не обречен своим происхождением
на какое-нибудь специальное занятие. Его природная
организация не предназначает его непременно к какойнибудь единственной роли, делая его неспособным к
любой другой; он получает от наследственности только
весьма общие, следовательно весьма гибкие, предраспо­
ложения, которые могут принять различные формы.
Правда, он сам определяет их тем, как он их упо­
требляет. Так как ему приходится применять свои спо­
собности к частным функциям и специализировать их,
то он вынужден более интенсивно развивать те из них,
которые более непосредственно требуются для его заня­
тия, предоставив другим отчасти атрофироваться. Так,
он не может развивать свой мозг далее известного пунк­
та, не теряя части своей мускульной силы или воспро­


340

Книга II. П ричины и условия

изводительной способности; он не может перевозбудить
свою способность к анализу и рефлексии, не ослабляя
своей волевой энергии и живости чувств; не может
приучиться к наблюдению, не потеряв отчасти своих
диалектических способностей. Кроме того, по природе
самих вещей та из его способностей, которую он напря­
гает в ущерб другим, должна принять определенные
формы, пленницей которых она мало-помалу становит­
ся. Она приобретает известные навыки, привыкает к
определенному функционированию, которое становит­
ся тем труднее изменить, чем оно дольше. Но так как
эта специализация вытекает из чисто индивидуальных
усилий, то она не имеет ни точности, ни твердости,
которые могут быть произведены только долгой наслед­
ственностью. Эти навыки более гибки, так как они
более недавнего происхождения. Так как индивид их
приобрел, то он может от них отделаться и приобрести
другие. Он может даже пробудить способности, притуп­
ленные продолжительным сном, возбудить их жизнен­
ность, выдвинуть их на первый план, хотя, по правде
сказать, этот род воскресения уже более труден.
В этих фактах на первый взгляд можно видеть явле­
ния регресса или доказательство низшего состояния, по
крайней мере переходное состояние незавершенного,
формирующегося существа. Именно у низших живот­
ных различные части агрегата могут так легко изме­
нять свою функцию и заменять друг друга. Наоборот,
по мере того как совершенствуется организация, им
становится все более невозможно выйти из предписан­
ной им роли. Таким образом, мы приходим к вопросу,
не настанет ли когда-нибудь время, когда общество
примет более твердую форму, в которой каждый орган,
каждый индивид будет иметь определенную функцию и
более не изменит ее. Такова, по-видимому, была мысль
Конта2, такова, несомненно, и мысль Спенсера3. Но
такое заключение, однако, поспешно, ибо это явление
подстановки свойственно не только простейшим суще­
ствам — его наблюдают также на высших ступенях
иерархии, в высших органах высших организмов. Так,
2 Cours de philosophie positive, VI, p. 505.
3 Sociologie, II, p. 57.


Следст вия предыдущего

341

«нарушения, происходящие от удаления некоторых час­
тей мозговой коры, весьма часто исчезают после более
или менее продолжительного промежутка времени. Это
явление может быть объяснено только следующим пред­
положением: другие элементы выполняют функцию
уничтоженных элементов, замещая их. Это предполага­
ет, что замещающие элементы способны к новым функ­
циям. Элемент, который в нормальных условиях дает
зрительное ощущение, становится, благодаря измене­
нию условий, фактором осязательного ощущения, мус­
кульного чувства или двигательной иннервации. Более
того, мы почти вынуждены предположить, что если
центральная сеть нервных волокон способна передавать
явления различной природы одному и тому же элемен­
ту, то этот элемент в состоянии совмещать в себе мно­
жество различных функций»4. Так, двигательные нер­
вы могут стать центростремительными, а чувствитель­
ные — центробежными5. Наконец, если новое распреде­
ление всех этих функций может совершиться, когда
изменены условия передачи, то есть основание пред­
полагать, по Вундту, что «даже в нормальном состоя­
нии возникают изменения или колебания, зависящие
от изменчивого развития индивидов»6.
Жесткая специализация в самом деле не является
непременно признаком превосходства. Она не только не
хороша во всех обстоятельствах, но часто бывает важ­
но, чтобы орган не был закреплен в своей роли. Без
сомнения, неподвижность, даже весьма большая, по­
лезна там, где сама среда неподвижна; это мы видим на
примере функций питания в индивидуальном организ­
ме. Они не подчинены большим изменениям в одном и
том же органическом типе; следовательно, не вредно,
но полезно, чтоб они приняли окончательно определен­
ную форму. Вот почему полип, внутренняя и внешняя
ткань которого замещают друг друга с такой легкостью,
хуже вооружен для борьбы, чем более развитые живот­
ные, у которых эта замена всегда неполна и почти
невозможна. Совершенно иначе происходит, когда об­
4 Wundt. Psychologie physiologique, I, р. 234.
5 См. опыт Кюне и Поля Бера, сообщаемый Вундтом (Ibid., р. 233).
6 Ibid., I, р. 239.


342

Книга II. П ричины и условия

стоятельства, от которых зависит орган, часто меняют
ся: тогда приходится изменяться самому или погиб­
нуть. Это и бывает со сложными, приспособляющими
нас к сложным средам функциями. Действительно, эти
среды по причине самой своей сложности неустойчивы:
в них непрерывно происходит какое-нибудь нарушение
равновесия, какое-нибудь новшество. Значит, чтобы
быть приспособленным к ним, нужно, чтобы функция
также постоянно была наготове изменяться, принорав­
ливаться к новым условиям. Но из всех существующих
сред нет более сложной, чем социальная среда; поэтому
вполне естественно, что специализация социальных
функций не так определенна, как в биологических
функциях, а так как эта сложность все увеличивается
по мере разделения труда, то и эластичность становится
все больше. Конечно, она по-прежнему заключена в
определенные границы, но они все более и более отсту­
пают.
В конечном счете об этой относительной и постоянно
возрастающей гибкости свидетельствует то, что функ­
ция становится все независимее от органа. Действи­
тельно, ничто не делает так неподвижной функцию,
как связь с четко фиксированной структурой, ибо из
всех устройств нет более устойчивого и неподатливого к
изменениям. Структура — это не только определенный
способ деятельности; это способ существования, необ­
ходимо вызывающий определенный способ деятельно­
сти. Она требует не только некоторого, специфического
для молекул способа движения, но и специального
устройства последних, делающего почти невозможным
всякий другой способ движения. Значит, если функция
становится более гибкой, то потому, что она находится
в менее тесной связи с формой органа, потому, что
связь между этими двумя явлениями становится сла­
бее.
Действительно, мы наблюдаем, что это ослабление
происходит по мере того, как общества и их функции
становятся сложнее. В низших обществах, где занятия
просты и носят общий для всех характер, различные
исполняющие их классы отличаются друг от друга мор­
фологическими чертами; другими словами, каждый ор­
ган отличается от других анатомически. Так как каж­


Следствия предыдущего

343

дая каста, каждый слой населения по-своему питаются,
одеваются и т. д., то эти различия образа жизни влекут
за собой физические различия. «Фиджийские вожди —
высокого роста, хорошо сложены и мускулисты; люди
низшего сословия представляют зрелище худобы, про­
исходящей от чрезмерного труда и жалкого питания.
На Сандвичевых островах вожди — большого роста,
сильные, и внешность их так превосходит внешность
простого люда, что можно было бы сказать, что они
принадлежат к различным расам. Эллис, подтверждая
рассказ Кука, говорит, что таитянские вожди почти все
без исключения настолько же превосходят людей низ­
шего слоя физической силой, насколько саном и богат­
ствами. Эрскин замечает подобную же разницу у тонганцев»7. Наоборот, в высших обществах эти контрасты
исчезают. Многие факты доказывают, что люди, посвя­
тившие себя различным социальным функциям, отли­
чаются менее, чем некогда, друг от друга формой тела,
чертами лица, осанкой. Теперь люди даже хвастают
тем, что по виду нельзя узнать их ремесла. Если бы,
согласно желанию Тарда, статистика и антропометрия
применялись для более точного определения основных
черт различных профессиональных типов, то, вероят­
но, констатировали бы, что они различаются менее,
чем в прошлом, особенно если принять в расчет все
большую дифференциацию функций.
Эту догадку подтверждает тот факт, что обычай но­
сить профессиональную одежду приходит все больше в
упадок. Действительно, хотя профессиональная одеж­
да, вероятно, служила для того, чтобы делать заметны­
ми функциональные различия, тем не менее трудно
видеть в этом ее единственное основание, так как она
исчезает по мере того, как социальные функции все
более дифференцируются. Она, стало быть, должна со­
ответствовать различиям другого рода. Если бы до уста­
новления этого обычая люди различных классов не
представляли уже каких-то заметных телесных разли­
чий, то непонятно, как бы у них возникла идея разли­
чаться таким образом. Эти внешние условные признаки
должны были быть изобретены в подражание внешним
7 Spencer Sociologie, III, р. 406.


344

Книга II. П ричины и условия

естественным чертам. Одежда, по-нашему,— не что
иное, как профессиональный тип, который, проявляясь
даже в одеянии, отмечает его своей печатью и диффе­
ренцирует его по своему образу. Это как бы продолже­
ние его. Особенно очевидно это в тех различиях, кото­
рые играют ту же роль, что одежда, и происходят,
конечно, от тех же причин; например, привычка стричь
бороду тем или иным образом или вовсе не носить ее,
иметь волосы короткие или длинные и т. п. Это именно
черты профессионального типа, которые, произойдя и
установившись спонтанно, воспроизводятся искусствен­
но и путем подражания. Разнообразие одежды симво­
лизирует прежде всего морфологические различия; сле­
довательно, если оно исчезает, то потому, что исчезают
последние. Если представители различных профессий
не испытывают более потребности различаться друг от
друга видимыми признаками, то, стало быть, это разде­
ление не соответствует более ничему реальному. Однако
функциональные несходства становятся многочислен­
нее и резче; следовательно, именно морфологические
типы нивелируются. Это не значит, конечно, что все
мозги одинаково способны ко всем функциям; их функ­
циональная неспециализированность, оставаясь всетаки ограниченной, становится более значительной.
Но это освобождение функции совсем не признак
низшего состояния; оно доказывает только, что она
становится сложнее. Если составным элементам тканей
труднее располагаться так, чтобы воплощать и, следо­
вательно, закреплять ее, то потому, что она слагается
из весьма искусных и тонких навыков. Можно даже
спросить себя, не ускользает ли она начиная с извест­
ной степени сложности от них окончательно, не выхо­
дит ли она в конце концов настолько за пределы орга­
на, что последнему становится невозможно поглотить
ее полностью. Что в действительности она независима
от формы субстрата — это истина, давно уже установ­
ленная натуралистами; только когда она обща и проста,
она не может долго оставаться в этом состоянии свобо­
ды, так как орган легко ассимилирует и вместе с тем
сковывает ее. Но нет основания полагать, что эта спо­
собность ассимиляции безгранична. Все заставляет, на­
оборот, предполагать, что начиная с известного момен­


Следствия предыдущего

345

та диспропорция между простотой молекулярных и
сложностью функциональных устройств становится
больше. Значит, связь между последними и первыми
все ослабляется. Без сомнения, из этого не следует ни
что функция может существовать вне всякого органа,
ни даже что когда-нибудь исчезнет всякая связь между
этими двумя явлениями; только связь эта становится
менее непосредственной.
Итак, прогресс имеет следствием то, что отрывает
все более, не отделяя, однако, функцию от органа,
жизнь от материи, что, следовательно, усложняя ее, он
ее спиритуализирует, делает более гибкой, свободной.
Спиритуализм, чувствуя, что таков характер высших
форм существования, постоянно отказывался видеть в
психической жизни простое следствие молекулярного
строения мозга. Действительно, мы знаем, что функци­
ональное безразличие разных частей мозга если не аб­
солютно, то велико. Поэтому мозговые функции позже
всех могут облечься в неподвижные формы. Они долее
пластичны, чем другие, и сохраняют тем более пластич­
ности, чем они сложнее; так, их развитие продолжается
гораздо дольше у ученого, чем у необразованного чело­
века. Итак, если социальные функции представляют
еще более резким образом ту же черту, то не вследствие
какого-нибудь особенного исключения, но потому, что
они соответствуют еще более высокой стадии развития
природы.I
II
Определяя главную причину прогресса разделения тру­
да, мы определили тем самым и существенный фактор
того, что называется цивилизацией.
Она сама — необходимое следствие изменений, про­
исходящих в объеме и плотности обществ. Если наука,
искусство, экономическая деятельность развиваются,
то вследствие необходимости; для людей нет другого
способа жить в новых условиях. С тех пор как число
индивидов, между которыми установились социальные
отношения, становится значительнее, эти индивиды
могут сохраниться только в том случае, если больше
специализируются, больше работают, сильнее напряга-


346

К нига II. П ричины и условия

ют свои способности; и из этой общей стимуляции
необходимо вытекает более высокая степень культуры.
С этой точки зрения цивилизация является, стало быть,
не целью, которая двигает народы оказываемым ею на
них притяжении, не благом, предвиденным и желае­
мым заранее, возможно большей частью которого они
стараются завладеть, но следствием причины, необхо­
димой равнодействующей данного состояния. Это не
полюс, на который ориентируется историческое разви­
тие и к которому люди стремятся приблизиться, чтобы
стать счастливее или лучше; ибо ни счастье, ни нрав­
ственность не возрастают непременно с интенсивностью
жизни. Они продвигаются потому, что надо двигаться,
и быстроту этого движения определяет более или менее
сильное давление, оказываемое ими друг на друга соот­
ветственно тому, более или менее они многочисленны.
Это не значит, что цивилизация ничему не служит;
но не оказываемые ею услуги заставляют ее прогресси­
ровать. Она развивается потому, что не может не разви­
ваться. Как только это развитие начало осуществлять­
ся, оно оказалось полезным или по крайней мере ис­
пользуется; оно отвечает потребностям, образовавшим­
ся в то же время, потому что они зависят от тех же
причин. Но это — приспособление задним числом. При­
том оказываемые цивилизацией благодеяния — не по­
ложительное обогащение, не приращение нашего капи­
тала счастья, они только возмещают наносимые ею же
потери. Именно потому, что избыток активности общей
жизни утомляет и делает утонченной нашу нервную
систему, последняя чувствует потребность в возмеще­
ниях, пропорциональных потерям, т. е. в более разно­
образном и сложном удовлетворении. Отсюда мы еще
лучше видим, насколько ложно делать из цивилизации
функцию разделения труда; она только отражение его.
Она не может объяснить ни его существование, ни
прогресс, так как она не имеет сама по себе внутренней
и абсолютной ценности, но, наоборот, имеет основание
лишь постольку, поскольку оказывается необходимым
само разделение труда.
Значение, приписываемое таким образом количест­
венному фактору, не покажется удивительным, учиты­
вая, что он играет столь же капитальную роль в исто­


Следствия предыдущего

347

рии организмов. Действительно, живое существо опре­
деляется двойным свойством: питанием и воспроизвод­
ством, из которых последнее только следствие питания.
Следовательно, интенсивность органической жизни про­
порциональна, при прочих равных условиях, деятель­
ности питания, т. е. числу элементов, которые орга­
низм способен инкорпорировать. Поэтому появление
сложных организмов сделалось не только возможным,
но и необходимым потому, что при известных условиях
более простые организмы группируются и образуют
более объемистые агрегаты. Так как существенные час­
ти животных тогда многочисленнее, то их отношения
уже не те, условия социальной жизни изменились, и
эти изменения, в свою очередь, вызывают и разделение
труда, и полиморфизм, и концентрацию жизненных
сил, и их большую энергию. Приращение органической
субстанции — вот факт, доминирующий над всем зоо­
логическим развитием. Неудивительно, что и социаль­
ное развитие подчинено тому же закону.
Кроме того, легко и не прибегая к этим аналогиям
объяснить фундаментальное значение этого фактора.
Вся социальная жизнь состоит из системы фактов, про­
исходящих от положительных и продолжительных
отношений, установившихся между множеством инди­
видов. Значит, она тем интенсивнее, чем чаще и энер­
гичнее происходящие между составными единицами
реакции. Но от чего зависят эти частота и энергия? От
природы имеющихся налицо элементов, от их большей
или меньшей жизненной силы? Но мы увидим еще в
этой главе, что индивиды — скорее результат совмест­
ной жизни, чем ее создатели. Если от каждого из них
отнять то, чем он обязан воздействию общества, то
полученный остаток, помимо того, что он представляет
весьма немногое, не может обнаружить большого разно­
образия. Без разнообразия социальных условий, от ко­
торых они зависят, отделяющие их различия были бы
необъяснимы. Следовательно, не в неравных способно­
стях людей нужно искать причины неравного развития
обществ. Может быть, в неравной продолжительности
этих отношений? Но время само по себе не производит
ничего. Оно необходимо только для того, чтобы появи­
лись на свет скрытые энергии. Итак, не остается друго­


348

Книга II. П ричины и условия

го переменного фактора, кроме числа индивидов, нахо­
дящихся в отношениях, и их материальной и мораль­
ной близости, т. е. объема и плотности общества. Чем
многочисленнее они и чем больше воздействуют они
друг на друга, чем сильнее и быстрее они реагируют
друг на друга, тем интенсивнее, следовательно, стано­
вится социальная жизнь. Но эта интенсификация и
создает цивилизацию8.
Но цивилизация, будучи следствием необходимых
причин, может стать и целью, предметом желания
словом, идеалом. Действительно, для общества в каж­
дый момент его истории имеется известная интенсив­
ность коллективной жизни, которая нормальна при
данных числе и распределении социальных единиц.
Конечно, если все происходит нормально, это состояние
осуществляется само собой; но можно поставить себе
целью поступать именно так, чтобы данные явления
происходили нормально. Если здоровье существует в
природе, то и болезнь также существует. Здоровье в
обществах, как и в индивидуальных организмах, толь­
ко идеальный тип, нигде не осуществленный целиком.
Каждый здоровый индивид имеет более или менее мно­
гочисленные черты его; но никто не соединяет их в себе
все. И вполне достойная цель — стараться приблизить,
насколько можно, общество к этой степени совершен­
ства.
С другой стороны, дорога для достижения этой цели
8
Мы не намерены исследовать здесь, объясняется ли механически сам
факт, вызывающий прогресс разделения труда и цивилизации, т. е. прираще
ние социальной массы и плотности; необходимый ли он продукт действую­
щих причин или же средство, придуманное для желаемой цели и предвиди­
мого большего блага. Мы ограничиваемся только установлением этого зако­
на тяготения в социальном мире, не идя далее. Однако кажется, что тут, как
и в других случаях, нет необходимости в телеологическом объяснении. Пере­
городки, отделяющие различные части общества, все более и более исчезают
в силу самой природы вещей, в силу своеобразного естественного износа,
действие которого, впрочем, может быть усилено действием насильственных
причин, движения населения становятся, таким образом, многочисленнее и
быстрее и прокладывают себе пути прохода, по которым совершаются эти
движения: это пути сообщения. Они особенно активны в местах, где скрещи­
ваются многие из этих путей: это города. Таким образом, увеличивается
социальная плотность. Что касается роста объема, то он происходит от
причин того же рода. Разделяющие народы перегородки подобны тем, кото­
рые разделяют различные ячейки одного и того же общества, и исчезают
таким же образом.


Следствия предыдущего

349

может быть сокращена. Если, вместо того чтобы предо­
ставлять причинам на произвол случая производить их
следствия сообразно направляющим их силам, вмеши­
вается рефлексия и управляет их движением, то она
может предохранить людей от многих болезненных
проб. Развитие индивида воспроизводит развитие вида
только сокращенно; оно не проходит всех тех фаз, через
которые проходит вид. Одни оно совсем пропускает,
другие проходит быстрее, потому что родовой опыт
позволяет ему ускорить свой. Но рефлексия может
производить аналогичные результаты, ибо она также
представляет собой использование предыдущего опыта
с целью ускорения будущего опыта. Впрочем, под ре­
флексией не следует понимать исключительно научное
сознание цели и средств. Социология в теперешнем
своем состоянии мало может помочь нам в разрешении
этих Практических проблем. Но, кроме ясных пред­
ставлений, в кругу которых живет ученый, есть темные
представления, с которыми связаны стремления. Чтобы
потребность стимулировала волю, нет необходимости,
чтобы она была освещена наукой. Беспорядочных проб
достаточно, чтобы научить людей, что им недостает
чего-то, чтобы пробудить стремления и дать в то же
время почувствовать, в каком направлении они должны
приложить свои усилия.
Таким образом, механистическая концепция обще­
ства не исключает идеала, и напрасно упрекают ее в
том, что она делает из людей бездеятельных свидетелей
их собственной истории. В самом деле, что такое идеал,
как не предвосхищаемое представление о желаемом
результате, реализация которого возможна только бла­
годаря самому этому предвосхищению? Из того, что все
делается согласно законам, не следует, что нам делать
нечего. Может быть, найдут такую цель мизерной, так
как в общем дело идет лишь о том, чтобы дать нам жить
в состоянии здоровья. Но это значит забыть, что для
культурного человека здоровье состоит в регулярном
удовлетворении самых возвышенных потребностей, как
и других, ибо первые не менее, чем вторые, укорени­
лись в его природе. Правда, такой идеал близок и
открываемые им горизонты не имеют ничего беспре­
дельного. Он ни в коем случае не может состоять в том,


350

К нига II. П ричины и условия

чтобы безмерно экзальтировать силы общества, но толь­
ко в том, чтобы развивать их в пределах, указанных
определенным состоянием социальной среды. Всякое
излишество — зло, как и всякая недостаточность. Но
какой другой идеал можно перед собой поставить? Ста­
раться реализовать цивилизацию, более высокую, чем
та, которую требует природа окружающих условий,—
значит хотеть обострить болезнь в том самом обществе,
часть которого составляешь; ибо невозможно перевоз­
будить коллективную деятельность всех пределов, ука­
занных состоянием социального организма, не рискуя
его здоровьем. И действительно, во всякую эпоху су­
ществует некоторая утонченность цивилизации, о бо­
лезненном состоянии которой свидетельствуют сопро­
вождающие ее всегда беспокойство и тревога. Но бо­
лезнь никогда не содержит в себе ничего желательного.
Однако если идеал всегда определяется, то он никог­
да не определяется окончательно. Так как прогресс есть
следствие изменений, совершающихся в социальной
среде, то нет никакого основания полагать, что он
когда-нибудь кончится. Для этого необходимо было бы,
чтоб в известный момент среда стала неизменной. Но
такая гипотеза вряд ли допустима. Пока будут сущест­
вовать различные общества, число социальных единиц
по необходимости будет изменчивым в каждом из них.
Предполагая даже, что число рождений начнет когданибудь держаться на постоянном уровне, надо учесть,
что всегда сохраняется миграция населения из страны в
страну, вследствие насильственных ли завоеваний или
вследствие медленных и тихих инфильтраций. Невоз­
можно, действительно, чтобы наиболее сильные народы
не пытались инкорпорировать более слабые; это — ме
ханический закон социального равновесия, не менее
непреложный, чем тот, который управляет равновеси­
ем жидкостей. Чтобы было иначе, нужно было бы, чтоб
все человеческие общества имели одинаковую жизнен­
ную энергию и плотность, что неосуществимо хотя бы в
силу разнообразия мест обитания.
Правда, этот источник изменений иссяк бы, если бы
человечество в целом составляло одно и то же общест­
во. Но, помимо того, что мы не знаем, осуществим ли
такой идеал, нужно было бы еще, чтобы внутри этого


Следствия предыдущего

351

гигантского общества отношения между социальными
единицами были также закрыты для всяких измене­
ний. Нужно было бы, чтобы они постоянно были рас­
пределены одинаковым образом; чтобы не только це­
лый агрегат, но и каждый из изолированных агрегатов,
из которых он бы состоял, сохранял те же размеры. Но
такое однообразие невозможно уже потому, что эти
частные группы не имеют ни одинакового объема, ни
одинаковой жизненной силы. Население не может быть
сконцентрировано одинаковым образом во всех местах;
самые крупные центры, те, где жизнь наиболее интен­
сивна, неизбежно оказывают на другие притяжение,
пропорциональное их значению. Происходящая таким
образом миграция имеет следствием большую концен­
трацию социальных единиц в определенных областях
и, следовательно, новый прогресс, понемногу иррадиирующий из очагов своего возникновения на остальную
часть страны. С другой стороны, эти изменения влекут
за собой другие в путях сообщения, которые, в свсю
очередь, вызывают еще другие, так что невозможно
сказать, где прекращаются эти отражения. В действи­
тельности общества по мере своего развития не только
не приближаются к неподвижному состоянию, но, на­
оборот, становятся более подвижными и пластичными.
Если тем не менее Спенсер мог допустить, что соци­
альная эволюция имеет предел, который не может быть
преодолен9, то потому, что, согласно его взглядам, про­
гресс не имеет другого основания, кроме приспособле­
ния индивида к окружающей его космической среде.
Для этого философа совершенствование состоит в росте
индивидуальной жизни, т. е. в более полном соответст­
вии организма с его физическими условиями. Что каса­
ется общества, то оно скорее одно из средств, с помо­
щью которых устанавливается это соответствие, чем
субъект особого соответствия. Так как индивид — не
один на свете, а окружен соперниками, оспаривающи­
ми у него его средства к существованию, то он заинте­
ресован в установлении таких отношений между собой
и себе подобными, чтобы последние не препятствовали,
а служили ему. Так возникает общество, и весь соци9 Premiers principes, р. 454 etc.


352

Книга II. П ричины и условия

альный прогресс состоит в улучшении этих отношений
таким образом, чтобы заставить их полнее производить
результат, для которого они были установлены. Таким
образом, несмотря на биологические аналогии, на кото­
рых Спенсер так настаивал, он не видит в обществе
собственно реальности, которая существует сама по
себе, в силу специфических и необходимых причин,
которая, следовательно, навязывается человеку вместе
со своими собственными свойствами и к которой он
должен приспособляться точно так же, как к физиче­
ской среде. Это устройство, созданное индивидами, что­
бы распространить индивидуальную жизнь в длину и
ширину10. Оно целиком состоит в кооперации, как по­
ложительной, так и отрицательной, и обе не имеют
другой цели, кроме приспособления индивида к его
физической среде. Несомненно, в таком понимании
оно — вторичное условие этого приспособления; оно
может, смотря по способу, каким оно организовано,
приблизить человека или отдалить его от состояния
совершенного равновесия, но само оно не есть фактор,
способствующий определению природы этого равнове­
сия. С другой стороны, так как космическая среда
отличается относительным постоянством, так как изме­
нения в ней медленны и редки, то развитие, имеющее
целью гармонизировать наши отношения с ней, необхо­
димо ограниченно. Неизбежно наступает момент, когда
нет более внешних отношений, которым бы не соответ­
ствовали внутренние отношения. Тогда социальный
прогресс не сможет не остановиться, так как он придет
к цели, к которой стремился и которая была его основа­
нием: он кончится.
Но в этих условиях становится необъяснимым сам
прогресс индивида.
Действительно, почему стремится он к этому более
совершенному соответствию с физической средой? Что­
бы быть счастливее? Мы уже высказались на этот счет.
Нельзя сказать о соответствии, что оно полнее, чем
другое, только потому, что оно сложнее. В самом деле,
об организме говорят, что он в равновесии, когда он
отвечает известным образом не всем внешним силам, но
10 Ва5е5 с!е 1а тога!е ¿Уо1Шюпгш(е, р. 11


Следствия предыдущего

353

только тем, которые влияют на него. Если есть силы,
которые его не касаются, то они как бы не существуют
для него, и, следовательно, к ним не приходится адап­
тироваться. Какова бы ни была их материальная бли­
зость, они находятся вне круга его адаптации, потому
что он находится вне сферы их действия. Значит, если
субъект обладает простым и однородным строением, то
существуют весьма немногие внешние обстоятельства,
способные беспокоить его, и, следовательно, он будет в
состоянии отвечать на это беспокойство, т. е. осущест­
влять состояние безусловного равновесия, с весьма не­
значительными издержками. Если, наоборот, он очень
сложен, то условия адаптации будут многочисленнее и
сложнее, но сама адаптация не будет от этого полнее.
Поскольку на нас действуют многие возбудители, кото­
рые оставляли нечувствительной грубую нервную сис­
тему человека былых времен, то мы вынуждены для
приспособления к ним прибегнуть к более значительно­
му развитию. Но продукт этого развития, т. е. вытека­
ющее из него приспособление, не совершеннее в одном
случае, чем в другом; оно только различно, так как
приспособляющиеся организмы сами различны. Ди­
карь, кожный покров которого нечувствителен к коле­
баниям температуры, так же хорошо приспособлен к
ним, как и цивилизованный человек, защищающийся
от них с помощью одежды.
Итак, если человек не зависит от изменчивой среды,
то непонятно, в силу чего мог бы он изменяться; поэто­
му общество — не вторичный, но определяющий фак­
тор прогресса. Оно — реальность, которая столь же
мало дело наших рук, как и внешний мир. Мы, стало
быть, должны приноровиться к ней, чтобы существо­
вать, и именно потому, что изменяется она, должны
изменяться и мы. Следовательно, для прекращения
прогресса необходимо, чтобы настал момент, когда со­
циальная среда достигла бы неподвижного состояния, а
мы только что видели, что такая гипотеза противоре­
чит всем научным предположениям.
Таким образом, механистическая теория прогресса
не только не лишает нас идеала, но позволяет нам
думать, что мы никогда не будем лишены его. Именно
потому, что идеал зависит от социальной среды, кото12

Зак. 152


354

Книга II. П ричины и условия

рая по существу подвижна, он непрерывно изменяется.
Поэтому нет основания опасаться, что когда-нибудь у
нас не будет почвы, что наша деятельность придет к
концу и столкнется с закрывающимся горизонтом. Хотя
мы преследуем только определенные и ограниченные
цели, всегда между крайними точками, до которых мы
доходим, и целью, к которой мы стремимся, будет
пустое, открытое для наших усилий пространство.
III
Вместе с обществами видоизменяются и индивиды
вследствие изменений, происходящих в числе социаль­
ных единиц и в их отношениях.
Во-первых, они все более освобождаются от гнета
организма. Животное находится почти исключительно
в зависимости от физической среды; его биологическое
строение предопределяет его существование. Человек,
наоборот, зависит от социальных причин. Конечно,
животные также образуют общества; но, так как они
весьма малы, то коллективная жизнь в них очень про­
ста; она в то же время и неподвижна, так как равнове­
сие таких малых обществ непременно устойчиво. По
двум этим причинам она легко закрепляется в организ­
ме; она не только имеет в нем свои корни, но целиком
воплощается в нем, так что теряет свои собственные
черты. Она функционирует благодаря системе инстинк­
тов, рефлексов, не отличающихся, по существу, от тех,
которые обеспечивают функционирование органической
жизни. Они содержат, правда, ту особенность, что при­
способляют индивида к социальной среде, а не к физи­
ческой; их причины — явления совместной жизни.
Однако они по своей природе те же, что в известных
случаях без предварительного воспитания вызывают
движения, необходимые для полета и ходьбы. Совсем
иное видим мы у человека, потому что образуемые им
общества обширнее; даже самые малые из известных
человеческих обществ превосходят по величине боль­
шинство обществ животных. Будучи более сложными,
они также более изменчивы, и благодаря обеим этим
йричинам социальная жизнь в человечестве не закреп­
ляется в биологической форме. Даже там, где она наи­


Следст вия предыдущего

355

более проста, она сохраняет свою специфичность. По­
стоянно существуют верования и обычаи, которые яв­
ляются общими для людей, не будучи начертанными в
их тканях. Но эта черта проявляется резче по мере
приращения социального вещества и плотности. Чем
больше ассоциировавшихся лиц и чем сильнее они воз­
действуют друг на друга, тем более также продукт этих
воздействий выходит из пределов организма. Человек,
таким образом, оказывается во власти причин sui gene­
ris, относительная доля которых в устройстве человече­
ской природы становится все значительней.
Более того, влияние этого фактора увеличивается не
только относительно, но и абсолютно. Та же причина,
которая увеличивает значение коллективной среды,
влияет на органическую среду так, что делает ее более
доступной действию социальных причин и подчиняет
ее им. Так как больше индивидов живут вместе, то
общая жизнь богаче и разнообразнее; но, чтобы это
разнообразие было возможно, необходима меньшая
определенность органического типа, с тем чтобы он был
в состоянии разветвляться. Мы видели, в самом деле,
что стремления и способности, передаваемые по наслед­
ству, становятся все более общими и неопределенными
и, следовательно, не подверженными принятию формы
инстинктов. Таким образом, происходит явление как
раз обратное тому, которое наблюдается в начале эво­
люции. У животных организм ассимилирует социаль­
ные факты и, лишая их особой природы, превращает в
факты биологические. Социальная жизнь материализируется. В человечестве, наоборот (особенно в высших
обществах), социальные причины замещают органиче­
ские. Организм спиритуализируется.
Вследствие этого изменения формы зависимости ин­
дивид преобразуется. Так как та деятельность, которая
перевозбуждает специфическое действие социальных
причин, не может закрепиться в организме, то к телес­
ной жизни присоединяется новая жизнь, также sui
generis. Черты, отличающие эту более сложную, более
свободную, более независимую от поддерживающих ее
органов жизнь, проявляются все резче по мере того,
как она прогрессирует и укрепляется. По этому описа­
нию можно узнать существенные черты психической


356

Книга II. П ричины и условия

жизни. Без сомнения, было бы преувеличением утверж­
дать, что психическая жизнь начинается только вместе
с обществами, но верно и то, что она становится значи­
тельной только тогда, когда общества развиваются. Вот
почему, как это часто замечали, прогресс сознания
находится в обратном отношении к прогрессу инстинк­
та. Что бы об этом ни говорили, не первое разлагает
последний; инстинкт, продукт накопленных в течение
поколений опытов, обладает слишком большою силою
сопротивления, чтобы перестать существовать только
потому, что он становится сознательным. Истина в том,
что сознание захватывает лишь те области, которые
покинул инстинкт, или те, где он не может установить­
ся. Не оно заставляет отступать его; оно только запол­
няет оставленное им свободное пространство. С другой
стороны, если он регрессирует, вместо того чтобы уве­
личиваться с увеличением общей жизни, то причина
этого лежит в большей важности социального фактора.
Таким образом, важное различие между человеком и
животным, а именно большее развитие психической
деятельности, сводится к его большей социальности.
Чтобы понять, почему психические функции с первых
шагов человека были подняты на неизвестную живот­
ным степень совершенства, надо было бы сперва узнать,
каким образом случилось, что люди, вместо того чтобы
жить одиноко или небольшими группами, стали обра­
зовывать более обширные общества. Если, повторяя
классическое определение, человек — разумное живот­
ное, то потому, что он общественное животное или по
крайней мере бесконечно более общественное, чем дру­
гие животные11.
Но это не все. Пока общества не достигают опреде­
ленных размеров и определенной степени концентра­
ции, единственная истинно развитая психическая
жизнь — это та, которая присуща всем членам группы,
которая у всех одинакова. По мере того как общества
становятся обширнее и особенно плотнее, возникает
психическая жизнь нового рода. Индивидуальные раз­
11
Определение Катрфажа, делающее из человека религиозное животное,
есть частный случай предыдущего, ибо религиозность человека — следствие
его высокой социальности. См. выше с. 176 сл.


Следствия предыдущего

357

личия, сначала затерянные и слившиеся в массе соци­
альных сходств, выделяются из нее, становятся рельеф­
нее. Масса явлений, оставшихся вне сознаний, так как
они не затрагивали коллективного существа, становит­
ся объектами представлений. В то время как прежде
индивиды действовали только увлекаемые друг другом,
кроме случаев, когда их поведение вызывалось физи­
ческими потребностями, теперь всякий из них стано­
вится источником самопроизвольной деятельности. Об­
разуются отдельные личности, которые начинают со­
знавать себя, и, однако, это приращение индивидуаль­
ной психической жизни не ослабляет социальную, а
только преобразует ее. Она становится свободнее, об­
ширнее, и так как в конце концов она не имеет другого
субстрата, кроме индивидуальных сознаний, то послед­
ние в силу этого увеличиваются, становятся более слож­
ными и гибкими.
Таким образом, та же причина, которая вызвала
различия, отделяющие человека от животных, прину­
дила его возвыситься над самим собой. Все увеличиваю­
щееся расстояние между дикарем и цивилизованным
человеком не имеет другого источника. Если из перво­
начального смутного мира чувств выделилась малопомалу способность порождать идеи; если человек на­
учился образовывать понятия и формулировать зако­
ны; если его ум охватывает все увеличивающиеся объ­
емы пространства и времени; если, не ограничиваясь
сохранением прошлого, он все больше посягает на буду­
щее; если его эмоции и стремления, сначала простые и
малочисленные, так умножились и разветвились, то все
это потому, что социальная среда непрерывно изменя­
лась. Действительно, эти изменения — если только они
не возникли из ничего — могли иметь причинами лишь
соответствующие изменения окружающей среды. Но
человек зависит только от троякого рода среды: от
организма, внешнего мира, общества. Если игнориро­
вать случайные изменения, происходящие от наслед­
ственных комбинаций, а их роль в прогрессе человече­
ства, конечно, не очень значительна, то организм не
изменяется самопроизвольно; необходимо, чтобы он был
к этому принужден какой-нибудь внешней причиной.
Что касается физического мира, то с начала истории он


358

Книга II. П ричины и условия

остается приблизительно тем же, если только не прини­
мать в расчет изменений социального происхождения12.
Следовательно, остается только общество, которое до­
статочно изменилось, чтобы этим можно было объяс­
нить параллельные изменения природы индивида.
Итак, теперь нет ничего безрассудного в утвержде­
нии, что, какие бы успехи ни сделала психофизиоло­
гия, она всегда сможет представлять собой только часть
психологии, так как большая часть психических явле­
ний не происходит от органических причин. Это поня­
ли философы-спиритуалисты, и великая услуга, ока­
занная ими науке, состоит в борьбе со всеми доктрина­
ми, сводящими психическую жизнь к некоему расцвету
физической жизни. Они весьма справедливо думали,
что первая в своих высших проявлениях слишком сво­
бодна и сложна, чтобы быть лишь продолжением по­
следней. Только из того, что она отчасти независима от
организма, не следует вовсе, что она не зависит ни от
какой материальной причины и что ее должно помес­
тить вне природы. Все те факты, объяснения которых
нельзя найти в строении тканей, происходят от свойств
социальной среды; по крайней мере, это гипотеза, име­
ющая на основании предыдущего весьма большое прав­
доподобие. Но социальное царство не менее естествен­
но, чем органическое. Следовательно, из того, что есть
обширная область сознания, генезис которой не объяс­
ним одной только психофизиологией, не надо заклю­
чать, что оно образовалось само по себе и что оно не
подвластно никакому научному исследованию, но толь­
ко, что оно относится к другой положительной науке,
которую можно было бы назвать социопсихологией.
Составляющие ее содержание явления действительно
смешанной природы; они имеют те же существенные
черты, что и другие психические факты, но происходят
от социальных причин.
Не следует, стало быть, согласно Спенсеру, представ­
лять социальную жизнь как простую равнодействую­
щую индивидуальных существ; наоборот, скорее по­
следние вытекают из первой. Социальные факты не
12
Изменения почвы, течения вод под влиянием земледельцев, инженеров
и т. д.


Следствия предыдущего

359

представляют собой простого продолжения психиче­
ских фактов; последние главным образом не что иное,
как продолжение первых внутри сознаний. Это положе­
ние весьма важно, так как противоположная точка
зрения постоянно подвергает социолога риску принять
причину за следствие и наоборот. Например, если (как
это часто случается) в организации семьи видят логи­
чески необходимое выражение человеческих чувств,
внутренне присущих всякому сознанию, то опрокиды­
вают реальный порядок фактов; как раз наоборот: со­
циальная организация отношений родства вызвала чув­
ства родителей и детей. Они были бы совсем иные, если
бы социальная структура была иной, и доказательством
этому служит то, что действительно отцовское чувство
неизвестно во многих обществах13. Можно было бы
привести много других примеров подобной же ошиб­
ки14. Бесспорна та истина, что нет ничего в социальной
жизни, чего не было бы в индивидуальных сознаниях;
но почти все, что в них находится, взято ими у общест­
ва. Большая часть наших состояний сознания не появи­
лась бы у изолированных существ и проявилась бы
совсем иначе у существ, сгруппированных иным обра­
зом. Значит, они вытекают не из психологической при­
роды человека вообще, но из способа, каким ассоцииро­
вавшиеся люди воздействуют друг на друга, сообразно
их количеству и степени сближения. Так как они про­
дукты групповой жизни, то только природа группы
может объяснить их. Само собою разумеется, что они не
были бы возможны, если бы индивидуальные строения
не были годны для этого; но последние — только отда­
ленные условия их, а не определяющие причины. Спен­
сер сравнивает в одном месте15 работу социолога с вы­
числением математика, который из формы известного
числа ядер выводит способ, каким они должны комби­
нироваться, чтобы удерживаться в равновесии. Сравне­
ние это неточно и неприложимо к социальным фактам.
13 Это имеет место в обществах, где господствует материнская семья.
14 Приведем только один пример — религию, которую объясняли из
индивидуальных эмоций, между тем как эти эмоции только продолжение у
индивида социальных состояний, порождающих религии. Мы затронули этот
вопрос в статье «Études de science sociale» (Revue philosophique, juin 1886).
15 Introduction à la science sociale, ch. I.


360

К нига II. П ричины и условия

Здесь скорее форма целого определяет форму частей.
Общество не находит в сознаниях вполне готовыми
основания, на которых оно покоится; оно само создает
их себе16.

16
На наш взгляд, этого довольно, чтобы ответить людям, надеющимся
доказать, что все в социальной жизни индивидуально, так как общество
состоит только из индивидов. Бесспорно, оно не имеет другого субстрата; но,
поскольку индивиды образуют общество, возникают новые явления, которые
имеют причиной ассоциацию и которые, реагируя на индивидуальные созна­
ния, в большой мере формируют их. Вот почему — хотя общество ничто без
индивидов — каждый из последних скорее продукт общества, чем его автор.


361

КНИГА

III

А норм альны е формы
*
Глава I
АНОМИЧЕСКОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА
До сих пор мы изучали разделение труда только как
нормальное явление. Но, подобно всем социальным или,
шире, всем биологическим фактам, оно имеет и пато­
логические формы, которые необходимо проанализиро­
вать. Если в нормальном состоянии разделение труда
производит социальную солидарность, то случается,
однако, что оно имеет совсем отличные от этого или
даже противоположные результаты. Важно исследо­
вать, что заставляет его отклоняться таким образом от
его естественного направления; ибо, пока не установле­
но, что эти случаи носят исключительный характер,
можно было бы заподозрить, что их требует сама логи­
ка разделения труда. Кроме того, изучение отклоняю­
щихся форм позволяет нам лучше определить условия
существования нормального состояния. Когда мы узна­
ем обстоятельства, при которых разделение труда пере­
стает порождать солидарность, мы будем лучше знать,
что необходимо ему для полного проявления своего
действия. Патология здесь, как и повсюду,— ценный
помощник физиологии.
Можно было бы пытаться поместить среди непра­
вильных форм разделения труда профессию преступни­
ка и другие одиозные профессии. Они представляют
собой само отрицание солидарности и в то же время —
специальные виды деятельности. Но, выражаясь точно,
здесь нет разделения труда, а одна только простая,
чистая дифференциация; оба эти термина не следует
смешивать. Так, туберкулез, рак увеличивают разно­
образие органических тканей, однако невозможно ви­
деть в них новой специализации биологических функ­


362

Книга III. Анормальные формы

ций1. Во всех таких случаях нет разделения общей
функции; внутри организма — индивидуального или
социального — образуется другой, который старается
жить за счет первого. Здесь даже совсем нет функции,
ибо какой-нибудь образ действия заслуживает этого
имени только тогда, когда он сотрудничает с другими в
поддержании общей жизни. Этот вопрос, стало быть, не
входит в рамки нашего исследования.
Мы сведем к трем типам исключительные формы
изучаемого нами явления. Это не значит, что оно не
имеет других патологических форм; но те, о которых
мы будем говорить, самые важные и самые распростра­
ненные.
I

С первым случаем этого рода мы сталкиваемся в про­
мышленных или торговых кризисах, в банкротствах,
являющихся частичными нарушениями органической
солидарности. В самом деле, они свидетельствуют, что
в определенных частях организма некоторые общест­
венные функции не приспособлены друг к другу. Но, по
мере того как труд все более разделяется, эти явления,
по-видимому, встречаются чаще, по крайней мере в
некоторых случаях. С 1845 по 1869 г. банкротства во
Франции увеличились на 70%*2. Невозможно приписы­
вать этот факт расширению экономической жизни, так
как предприятия скорее концентрировались, чем умно­
жались.
Антагонизм труда и капитала — другой, еще более
яркий пример того же явления. По мере того как все
больше специализируются промышленные занятия,
вместо возрастания солидарности замечается обостре­
ние борьбы. В средние века работник повсюду жил
вместе с хозяином, деля с ним труд «в той же лавке, за
тем же станком»3. Оба составляли часть одной и той же
Этого различия не делает Спенсер; для него, кажется, оба термина —
синонимы. Однако дезинтегрирующая дифференциация (рак, микроб, пре­
ступник) сильно отличается от той, которая концентрирует жизненные силы
(разделение труда).
2 См.: Block. Statistique de la France.
Levasseur Les classes ouvrières en France jusqu'à la Révolution, II, p. 315.


Аномическое разделение труда

363

корпорации и вели одинаковое существование. «И тот и
другой были почти равны; кто прошел ученье, мог по
крайней мере во многих ремеслах устроиться самостоя­
тельно, если он имел необходимые для этого средства»4.
Таким образом, столкновения были абсолютным ис­
ключением. Начиная с XV в. положение вещей стало
изменяться. «Цех более не общее убежище — это ис­
ключительная собственность хозяев, которые сами вер­
шат там все дела... С тех пор устанавливается глубокая
демаркационная черта между мастерами и подмастерья­
ми. Последние образовали особое сословие; они имели
свои привычки, свои правила, свои независимые ассо­
циации»5. Когда произошло это отделение, столкнове­
ний стало много. «Как только подмастерья сочли, что
имеют основание быть недовольными, они стали устра­
ивать стачки или поражали отлучением город, патрона,
и все обязаны были подчиниться решению... Сила ассо­
циации дала рабочим возможность бороться равным
оружием против своих патронов»6. Однако положение
вещей было тогда далеко от «того, какое мы видим
теперь. Подмастерья восставали, чтобы получить боль­
шую плату или какое-нибудь другое изменение в усло­
виях труда, но они не считали патрона вечным врагом,
которому повинуются по принуждению. Хотели заста­
вить его уступить в одном пункте и этого энергично
добивались, но борьба не была постоянной; мастерские
не заключали в себе двух враждебных рас: наши со­
циалистические идеи были неизвестны»7. Наконец, в
XVII в. начинается третья фаза этой истории рабочих
классов: появление крупной промышленности. Рабо­
чий вполне отделяется от патрона. «Он в некотором
роде завербован. Каждый имеет свое занятие, и система
разделения труда несколько прогрессирует. В мануфак­
туре Ван-Робе, в которой было занято 1692 рабочих,
были особые мастерские для колесного, ножевого мас­
терства, для стирки, крашения, набирания основы, и
даже сами ткацкие мастерские заключали в себе не­
сколько видов рабочих, труд которых был совершенно
4 Ibid., I, p. 496.
5 Ibid.
6 Ibid., p. 504.
7 Hubert Valleroux. Les corporations d ’arts et de métiers, p. 49.


364

Книга III . Анормальны е формы

различен»8. Параллельно с возрастанием специализа­
ции учащаются бунты. «Малейшего повода к неудо­
вольствию было достаточно, чтобы навлечь на какойнибудь дом отлучение, и горе подмастерью, который бы
ослушался решения общины»9. Достаточно хорошо из­
вестно, что с тех пор борьба только обострялась.
Мы увидим, правда, в следующей главе, что эта
натянутость социальных отношений отчасти происхо­
дит оттого, что рабочие классы не согласны с созданны­
ми для них условиями, но слишком часто принимают
их вынужденно, не имея средств завоевать себе другие.
Однако одно это принуждение не может объяснить раз­
бираемого явления. В самом деле, оно давит с одинако­
вой тяжестью на всех, обделенных судьбой, и, однако,
это состояние постоянной вражды свойственно только
промышленному миру. Кроме того, внутри этого мира
оно одно и то же для всех рабочих. Но мелкая промыш­
ленность, где труд менее разделен, представляет зрели­
ще относительной гармонии между хозяином и рабо­
чим10; только в крупной промышленности так остры
эти междоусобицы. Значит, отчасти они зависят от
другой причины.
В истории наук часто отмечалась другая иллюстра­
ция того же явления. Вплоть до довольно позднего вре­
мени наука, не будучи очень разделена, могла почти вся
быть предметом занятий одного человека. Поэтому ощу­
щение ее единства было весьма живо. Частные истины,
составлявшие ее, не были ни так многочисленны, ни
так разнородны, чтоб нельзя было без труда заметить
связь, соединявшую их в одну систему. Методы, будучи
весьма общими, мало различались друг от друга, и лег­
ко можно было заметить общий ствол, начиная у кото­
рого они незаметно расходились. Но, по мере того как
специализация завладела научным трудом, каждый уче­
ный стал все более замыкаться, не только в частной
науке, но в особой категории проблем. Уже О. Конт
жаловался, что в его время в ученом мире «весьма мало
Людей, охватывающих в своих концепциях всю сово­
* Levasseur. Ор. cit., II, р. 315.
9 Ibid., р. 319.
10 См.: Cauwès. Précis d ’économie politique, II, p. 39.


Аномическое разделение труда

365

купность хоть одной науки, представляющей, однако, в
свою очередь, только часть великого целого. Большин­
ство,— говорит он,— уже целиком ограничивается изо­
лированным изучением более или менее обширного раз­
дела какой-нибудь науки, не особенно интересуясь от­
ношением этих частных работ к общей системе позитив­
ного знания»11. Но в этом случае наука, разорванная на
множество детальных, не соединенных между собой ис­
следований, не образует уже единого целого. Что, мо­
жет быть, лучше всего демонстрирует это отсутствие
согласия и единства, так это столь распространенная
теория, будто каждая частная наука имеет абсолютную
ценность и будто ученый должен предаваться специаль­
ным исследованиям, не интересуясь тем, служат ли они
чему-нибудь и тяготеют ли куда-нибудь. «Это разделе­
ние интеллектуального труда,— говорит Шеффле,— дает
серьезные основания опасаться, чтобы указанное воз­
вращение нового александризма снова не привело к кру­
шению всякой науки»1112.
II
Серьезное значение указанным фактам придает то, что
в них иногда видят необходимое следствие разделения
труда, как только оно перешло известную степень раз­
вития. Утверждают, что в этом случае индивид, погло­
щенный своим занятием, перестает глядеть за пределы
той маленькой сферы, где он действует. Он изолируется
в своей специальной деятельности; он не замечает более
сотрудников, занятых рядом с ним тем же делом; он
даже совсем не имеет представления об этом общем
деле. Разделение труда, стало быть, не может быть
проведено слишком далеко, не становясь источником
дезинтеграции. «Так как всякое разложение,— говорит
О. Конт,— неизбежно стремится вызвать соответствую­
щее рассеяние, то основное распределение человече­
ских работ не может не вызвать в пропорциональной
степени индивидуальных расхождений, как интеллек­
туальных, так и моральных, совместное влияние кото­
11 Cours d e P h i l o s o p h i e p o s i t i v e , I, p . 27
12 Bau und Leben des socialen Körpers, IV, S. 113.


366

Книга III. Анормальные формы

рых требует в той же мере постоянной дисциплины,
способной предупреждать или непрестанно сдерживать
их несогласованное движение. В самом деле, если, с
одной стороны, отделение социальных функций дает
сильное, не достижимое никаким иным образом разви­
тие духу частностей, то, с другой стороны, оно самопро­
извольно стремится подавить дух общего или по край­
ней мере сильно воспрепятствовать ему. Подобным об­
разом с моральной точки зрения каждый оказывается в
тесной зависимости от массы и в то же время естествен­
но отталкивается от нее собственным движением своей
специальной деятельности, постоянно призывающей его
к его частному интересу, настоящее отношение которо­
го к общественному интересу он замечает только смут­
но... Таким образом, тот же самый принцип, который
один только дал возможность развитию и расширению
общества, угрожает, с другой стороны, разложить его
на массу несвязанных корпораций, которые кажутся
принадлежащими почти к различным видам»13. Эспинас выражается почти в тех же словах: «Разделение,—
говорит он,— это рассеяние»14.
Итак, разделение труда оказывает в силу самой своей
природы разлагающее действие, которое особенно за­
метно там, где функции весьма специализированны.
Конт, однако, не заключил из своего принципа, что
должен возвратить общества к тому, что он сам называ­
ет веком общности, т. е. к тому состоянию неразличи­
мости и однородности, которое было их отправной точ­
кой. Разнообразие функций полезно и необходимо; но
так как единство, которое не менее необходимо, не
появляется из него стихийно, то забота об осуществле­
нии и сохранении его должна составить в общественном
организме специальную функцию, представляемую не­
зависимым органом. Этот орган — государство или
правительство. «Общественное назначение правитель­
ства,— говорит Конт,— мне кажется, состоит главным
образом в том, чтобы сдерживать и предупреждать,
насколько возможно, эту фатальную наклонность к
фундаментальному рассеянию идей, чувств, интере­
13 Cours, IV, р. 429.
14 Sociétés animales, заключение, IV


Аномическое разделение труда

367

сов,— неизбежный результат самого принципа челове­
ческого развития, которое, если оно сможет беспрепят­
ственно следовать своему естественному движению, не­
избежно в конце концов остановит социальный про­
гресс во всех важных отношениях. Эта концепция со­
ставляет, в моих глазах, первую положительную и
рациональную основу элементарной и абстрактной тео­
рии собственно правительства, рассматриваемого в его
благороднейшем и полнейшем научном значении, т. е.
как характеризуемого, вообще, универсальной необхо­
димой реакцией, вначале стихийной, а затем отрегули­
рованной реакцией целого на части. Очевидно, действи­
тельно, что единственное реальное средство помешать
полному рассеянию состоит в том, чтобы сделать из
этой неизбежной реакции новую специальную функ­
цию, способную подобающим образом вмешиваться в
обычное исполнение всех различных функций общест­
венной экономии, чтобы непрерывно будить мысль о
целом и чувство общей солидарности»15.
То, что государство представляет собой для общества
в целом, тем философия должна быть для науки. Так
как разнообразие наук стремится разрушить единство
знания, то необходимо возложить на новую науку обя­
занность восстановить его. Поскольку исследование
подробностей заставляет нас терять из виду человече­
ское познание в целом, то необходимо установить осо­
бую систему исследований, чтобы найти это целое и
сделать его ощутимым. Другими словами, «из изучения
научных обобщений нужно сделать еще одну большую
специальность. Пусть новый класс ученых, подготов­
ленных для этого подходящим воспитанием, не занима­
ясь специальными исследованиями какой-нибудь част­
ной ветви естественной философии, занимается только
(рассматривая различные положительные науки в тепе­
решнем их состоянии) тем, чтобы точно определить дух
каждой из них, чтобы найти все отношения и связи,
чтобы резюмировать, если возможно, все их отдельные
принципы в самом незначительном числе общих прин­
ципов... и разделение труда в науках сможет продви­
гаться без всякой опасности настолько далеко, насколь­
15 Соиге с!е рЫкхорЫе режиме, IV, р. 430-431


368

Книга III. Анормальны е формы

ко этого потребует развитие различных видов зна­
ния»16.
Мы сами показали, что правительственный орган
развивается вместе с разделением труда, развивается не
для того, чтобы составить ему противовес, но в силу
механической необходимости17. Поскольку там, где
функции основательно разделены, органы тесно взаи­
мосвязаны, то все, что затрагивает один орган, затраги­
вает и другие, и социальные факты легче приобретают
общий интерес. В то же время в силу исчезновения
сегментарного типа они легче распространяются на всем
пространстве одной и той же ткани или одного органа.
Благодаря этому имеется больше фактов, прямо отра­
жающихся в управляющем органе, функциональная
деятельность которого от более частого применения
увеличивается, равно как и объем его. Но его сфера
деятельности не простирается дальше.
Но под этой общей и поверхностной жизнью есть
внутренняя — мир органов, которые, не будучи вполне
независимыми от первого, функционируют, однако, без
его вмешательства, не доходя даже до его сознания, по
крайней мере в нормальном состоянии. Они избавлены
от его воздействия, так как он слишком далек от них.
Правительство не может каждое мгновение регулиро­
вать условия различных экономических рынков, не
может определять цены вещей и услуг или устанавли­
вать производство пропорционально нуждам потребле­
ния и т . д. Все эти практические проблемы содержат
массу деталей, связаны с тысячами частных обстоя­
тельств, которые известны только находящимся совсем
близко к ним лицам. Тем более правительство не может
приспособить эти функции друг к другу и заставить их
сотрудничать гармонически, если они не сотрудничают
сами по себе. Значит, если разделение труда оказывает
приписываемое ему рассеивающее действие, то оно дол­
жно без сопротивления развиваться в этой части об­
щества, так как никакое препятствие не может здесь
16 Это сравнение правительства и философии не представляет ничего
удивительного; на взгляд Конта, эти два института неотделимы друг от друга.
Правительство в его понимании возможно только в том случае, если уже
установлена позитивная философия.
17 См. выше кн. I, гл. VII, § III.


Аномическое разделение труда

369

сдержать его. Однако единство организованных об­
ществ, как и всякого организма, создается самопроиз­
вольным консенсусом частей, это та внутренняя соли­
дарность, которая не менее необходима, чем регулиру­
ющее действие высших центров, и которая представля­
ет даже его необходимое условие; ибо они только
переводят ее на другой язык и, так сказать, освящают
ее. Так, мозг не создает единство организма, он выра­
жает и венчает его. Говорят о необходимости воздейст­
вия целого на части; но нужно предварительно, чтобы
это целое существовало, т. е. части должны быть уже
солидарны между собой, чтобы целое стало сознавать
себя и воздействовало как таковое. Мы, стало быть,
должны были бы видеть, что по мере разделения труда
происходит своего рода прогрессивное разложение не в
таких-то и таких-то пунктах, но на всем пространстве
общества, между тем как в действительности мы на­
блюдаем все увеличивающуюся концентрацию.
Но, скажут, нет необходимости входить во все эти
подробности. Достаточно напоминать повсюду, где это
необходимо, «дух целого и чувство общей солидарно­
сти», а это может делать только правительство. Это
верно, но такое воздействие носит слишком общий
характер, чтоб оно могло обеспечить сотрудничество
социальных функций, если оно не осуществляется само
собой. О чем действительно идет речь? О том, чтобы
дать почувствовать каждому индивиду, что он не само­
довлеющее целое, а составляет часть целого, от которо­
го зависит? Но такое представление, абстрактное, неяс­
ное и непостоянное, как все сложные представления, не
имеет никакой силы в сравнении с живыми, конкрет­
ными представлениями, которые постоянно вызывает у
каждого из нас его профессиональная деятельность.
Значит, если последняя имеет приписываемые ей след­
ствия, если занятия, заполняющие нашу повседневную
жизнь, стремятся оторвать нас от социальной группы,
к которой мы принадлежим, то представление, пробуж­
дающееся только по временам и занимающее только
незначительную часть поля сознания, никогда не в
состоянии будет удержать нас в этой группе. Чтобы
ощущение состояния зависимости, в котором мы нахо­
димся, было плодотворно, необходимо, чтоб оно было


370

К нига III . Анормальны е формы

непрерывно, а быть таким оно может, только будучи
связано с самой деятельностью каждой специальной
функции. Но тогда специализация не производила бы
тех последствий, в которых ее обвиняют. Или, может,
правительственное действие будет иметь целью поддер­
живать среди профессий некоторое моральное однооб­
разие, препятствовать тому, чтобы «социальные эмо­
ции, постепенно концентрируемые у индивидов одной и
той же профессии, не становились там все более чужды­
ми другим классам за отсутствием достаточного сходст­
ва нравов и мыслей?»18. Но это однообразие не может
сохраняться силой и вопреки природе вещей. Функцио­
нальное разнообразие влечет за собой моральное, кото­
рое ничто не может предупредить; одно неизбежно воз­
растает вместе с другим. Мы, впрочем, знаем, почему
эти два явления развиваются параллельно. Коллектив­
ные чувства все более бессильны сдерживать центро­
бежные тенденции, которые, как думают, порождаются
разделением труда; ибо, с одной стороны, эти тенден­
ции увеличиваются по мере усиления разделения тру­
да, а с другой стороны — сами коллективные чувства в
то же время ослабевают.
По той же причине философия все более неспособна
обеспечивать единство науки. Пока один и тот же чело­
век мог одновременно заниматься различными наука­
ми, возможно было приобрести знания, необходимые
для восстановления их единства. Но, по мере того как
они специализируются, эти громадные синтезы превра­
щаются лишь в скороспелые обобщения, так как стано­
вится все более невозможно для одного человеческого
ума иметь достаточно точное знание бесчисленной мас­
сы явлений, законов, гипотез, которую они (т. е. обоб­
щения) должны резюмировать. «Интересно было бы
узнать,— справедливо говорит Рибо,— чем сможет быть
философия как общая концепция мира, когда частные
науки, вследствие возрастающей своей сложности, ста­
нут недоступными в подробностях и философы должны
будут ограничиваться познанием наиболее общих ре­
зультатов, познанием неизбежно поверхностным»19.
18 Cours de philosophie positive, IV, p. 429.
14 Psychologie allemande, p. XXVII.


Аномическое разделение труда

371

Конечно, есть некоторое основание считать чрезмер­
ной надменность ученого, который, замкнувшись в сво­
их специальных исследованиях, отказывается от всяко­
го постороннего контроля. Однако верно и то, что, для
того, чтобы иметь хоть какое-то представление о науке,
нужно практически заниматься ею и, так сказать, пере­
жить ее. На самом деле вся она не состоит из несколь­
ких окончательно доказанных положений. Наряду с
этой действительной и осуществившейся наукой есть
другая, конкретная и живая, которая отчасти еще сама
себя не знает и себя ищет. Наряду с достигнутыми
результатами есть надежды, привычки, инстинкты, по­
требности, предчувствия, столь неясные, что нельзя их
выразить словами, и столь, однако, могущественные,
что они иногда господствуют над всей жизнью ученого.
Все это тоже наука; это даже лучшая и большая часть
ее, ибо открытые истины составляют незначительную
часть тех, которые еще остается открыть, а с другой
стороны, чтобы понять весь смысл первых и все, что в
них сконденсировано, нужно увидеть научную жизнь
вблизи, когда она еще в свободном состоянии, т. е.
прежде чем она приняла твердую форму определенных
положений. Иначе будут владеть ее буквой, а не духом.
Всякая наука имеет, так сказать, душу, которая живет
в сознании ученых. Только часть этой души облекается
в плоть и осязаемые формы. Выражающие ее формулы,
будучи общими, легко передаются. Но не так обстоит
дело с другой частью науки, не выраженной никаким
внешним символом. Здесь все лично и должно быть
приобретено личным опытом. Чтобы иметь тут свою
долю, нужно приняться за дело и обратиться непосред­
ственно к фактам. По Конту, для обеспечения единства
науки достаточно, чтобы методы были объединены20; но
именно методы труднее всего привести к единству. Так
как они внутренне присущи самим наукам, так как
невозможно полностью выделить их из свода установ­
ленных истин, чтобы кодифицировать их особо, то
невозможно познать их, не имея с ними практически
дела. Но в настоящее время одному и тому же человеку
невозможно заниматься множеством наук. Поэтому
20 Ор. си. I, р. 45.


372

Книга I II. Анормальны е формы

крупные обобщения могут основываться только на до­
вольно беглом обзоре явлений. Если, кроме того, пред­
ставить себе, как медленно и с какими терпеливыми
предосторожностями ученые обыкновенно приходят к
открытию даже самых частных истин, то понятно бу­
дет, что эти как бы импровизированные дисциплины
должны иметь на них весьма слабое влияние.
Но какова бы ни была ценность этих философских
обобщений, наука не сможет найти в них необходимого
ей единства. Они выражают то, что есть общего между
науками, законами, частными методами, но наряду со
сходствами есть и несходства, которые остается инте­
грировать. Часто говорят, что общее содержит в потен­
циальном состоянии резюмируемые им частные фак­
ты,— но это выражение неточно. Общее содержит толь­
ко то, что в них есть общего. Но в мире нет и двух
явлений, сходных между собой, как бы просты они ни
были. Вот почему всякое общее положение оставляет
нетронутой часть материала, который оно должно охва­
тить. Невозможно выразить конкретные черты и отли­
чительные свойства вещей в одной безличной и одно­
родной формуле. Пока сходства превосходят различия,
их достаточно, чтобы интегрировать сближаемые таким
образом представления; диссонансы деталей исчезают в
гармонии целого. Наоборот, по мере того как различия
становятся многочисленнее, связь становится неустой­
чивей, и необходимо укрепить ее другими средствами.
Представим себе возрастающее многообразие специаль­
ных наук с их теоремами, законами, аксиомами, пред­
положениями, методами — тогда мы поймем, что ко­
роткая и простая формула, как, например, закон эво­
люции, не может интегрировать столь поразительную
массу сложных явлений. Если даже эти общие точки
зрения точно применимы к действительности, то объяс­
няемая ими часть ее составляет весьма немного сравни­
тельно с тем, что они оставляют необъясненным. Зна­
чит, не этим путем удастся когда-нибудь вырвать по­
ложительные науки из их изолированности. Между
детальными исследованиями, питающими их, и такими
синтезами — расстояние слишком велико. Связь, со­
единяющая эти два вида познания, слишком тонка и
слаба, и, следовательно, если частные науки могут


Аномическое разделение труда

373

осознать свое взаимное единство только внутри заклю­
чающей их в себе философии, то чувство, которое эти
науки будут иметь об этом единстве, будет всегда слиш­
ком неясным, чтобы быть плодотворным.
Философия — это как бы коллективное сознание
науки, и здесь, как и повсюду, роль коллективного
сознания уменьшается с усилением разделения труда.
III
Хотя О. Конт заметил, что разделение труда — источ­
ник солидарности, но он, по-видимому, не заметил, что
это солидарность sui generis, мало-помалу становящая­
ся на место той, которую порождают социальные сход­
ства. Вот почему, замечая, что последние исчезли там,
где функции очень специализированы, он увидел в этом
исчезновении болезненное явление, угрозу для общест­
венной связи, вызванную чрезмерной специализацией.
Таким образом он объяснил факты некоординированности, сопровождающие иногда развитие разделения тру­
да. Но так как мы установили, что ослабление коллек­
тивного сознания — нормальное явление, то мы не
можем рассматривать его как причину изучаемых нами
ненормальных фактов. Если в некоторых случаях орга­
ническая солидарность — не все то, чем она должна
быть, то это, конечно, не потому, что механическая
солидарность потеряла почву, но потому, что не реали­
зовались еще все условия существования первой.
Мы знаем в самом деле, что повсюду, где ее наблюда­
ют, встречают в то же время достаточно развитую ре­
гламентацию, определяющую взаимные отношения
функций21. Для существования органической солидар­
ности недостаточно, чтобы была система органов, необ­
ходимых друг другу и ощущающих в целом свою соли­
дарность. Нужно еще, чтобы способ, которым они дол­
жны сотрудничать, был определен заранее если не для
всех возможных случаев, то по крайней мере для наи­
более распространенных. Иначе приходилось бы посто­
янно прибегать к непрестанной борьбе, чтобы органы
21 См. кн. I, гл. VII


374

Книга III . Анормальные формы

могли приходить в равновесие, ибо условия этого рав­
новесия могут быть найдены только беспорядочными
попытками, в которых каждая сторона видит в другой
почти в той же мере противника, как и сотрудника. Эти
конфликты повторялись бы без конца; следовательно,
солидарность была бы только в потенциальном состоя­
нии, если бы приходилось в каждом частном случае
снова спорить о взаимных обязанностях. Можно ска­
зать, что существуют договоры. Но, во-первых, не все
общественные отношения способны принять эту юриди­
ческую форму. Мы знаем, кроме того, что договор
недостаточен сам по себе, что он предполагает регла­
ментацию, которая расширяется и усложняется вместе
с самим существованием договоров. Притом связи, име­
ющие это происхождение, всегда кратковременны. До­
говор — это только перемирие, и довольно непрочное;
он прекращает враждебность только на время. Как бы
точна ни была регламентация, она всегда оставит сво­
бодное место для многих разногласий. Но не необходи­
мо и даже невозможно, чтобы общественная жизнь
обходилась без борьбы. Роль солидарности — не унич­
тожение конкуренции, но ее укрощение.
Впрочем, в нормальном состоянии эти правила сами
выделяются из разделения труда; они как бы продол­
жение его. Конечно, если бы оно сближало только
индивидов, соединившихся на некоторое время с целью
обмена личными услугами, то оно не смогло бы поро­
дить никакого регулирующего действия. Но оно сбли­
жает функции, т. е. определенные способы действия,
одинаково повторяющиеся при данных обстоятельст­
вах, так как они зависят от общих и постоянных усло­
вий социальной жизни. Отношения, завязывающиеся
между этими функциями, не могут, стало быть, не
достичь той же степени устойчивости и регулярности.
Существуют определенные способы воздействия друг на
друга, которые, оказавшись более сообразными с при­
родой вещей, повторяются чаще и становятся привыч­
ками; привычки затем, по мере того как они становятся
сильнее, превращаются в правила поведения. Прошлое
предопределяет будущее. Другими словами, существует
известный отдел прав и обязанностей, устанавливае­
мый обычаем и становящийся в конце обязательным.


Аномическое разделение труда

375

Правило, стало быть, не создает состояние взаимной
зависимости, в котором находятся солидарные органы,
но только выражает его определенным и ясным образом
в функции данной ситуации. Точно так же нервная
система не только не господствует над эволюцией орга’ низма, как это думали прежде, но, наоборот, вытекает
из нее22. Нервные нити, вероятно, не что иное, как
линии прохода, по которым следовали волны движений
и возбуждений, которыми обменивались различные ор­
ганы. Это каналы, которые сама себе вырыла жизнь,
постоянно двигаясь в одном направлении, и нервные
узлы — это только места пересечения нескольких та­
ких линий23. Некоторые моралисты, не заметив этой
стороны явления, обвиняли разделение труда в том, что
оно не производит подлинной солидарности. Они виде­
ли в нем только частные обмены, кратковременные
комбинации, без прошлого и будущего, где индивид
предоставлен самому себе. Они не заметили той медлен­
ной работы по консолидации, той сети связей, которая
мало-помалу сплетается сама по себе и которая ‘делает
из органической солидарности нечто постоянное.
Но во всех описанных нами выше случаях эта регла­
ментация или не существует, или не связана со степе­
нью развития разделения труда. В настоящее время нет
более правил, определяющих число экономических
предприятий; в каждой отрасли индустрии производст­
во не регламентировано настолько, чтобы оставаться
точно на уровне потребления. Мы, впрочем, не хотим
извлечь из этого факта никакого практического выво­
да; мы не утверждаем, что необходимо ограничитель­
ное законодательство; мы не думаем здесь взвешивать
выгоды и невыгоды его. Верно одно — что это отсутст­
вие регламентации мешает правильной гармонии функ­
ций. Экономисты, правда, доказывают, что эта гармо­
ния восстанавливается сама по себе, благодаря повыше­
нию или понижению цен, которые в соответствии с
потребностями ускоряют или замедляют производство.
Но во всяком случае оно восстанавливается таким обра­
зом только после нарушений равновесия и более или
См.: Perrier. Colonies animates, р. 746.
23 См.: Spencer. Principes de biologie, p. 438 etc.


376

Книга III. Анормальные формы

менее продолжительных пертурбаций. С другой сторо­
ны, эти пертурбации, естественно, тем чаще, чем функ­
ции более специализированны; ибо, чем организация
сложней, тем сильнее дает себя чувствовать необходи­
мость обширной регламентации.
Отношения капитала и труда остаются до сих пор в
том же состоянии юридической неопределенности. До­
говор найма услуг занимает в наших кодексах весьма
незначительное место, особенно если вспомнить о слож­
ности и разнообразии отношений, которые он призван
регулировать. Впрочем, нет необходимости настаивать
на пробеле, который теперь все народы ощущают и
пытаются заполнить24.
Правила метода для науки — то же, что правовые и
нравственные правила — для поведения; они управля­
ют мыслями ученого так же, как последние управляют
действиями людей. Но если каждая наука имеет свой
метод, то осуществляемый им порядок — чисто вну­
тренний. Он координирует поступки ученых, занимаю­
щихся одной и той же наукой, а не их отношения с тем,
что лежит вовне. Мало есть дисциплин, соединяющих
усилия различных наук для общей цели. Это особенно
верно относительно моральных и социальных наук, ибо
математические, физико-химические и даже биологи­
ческие науки, по-видимому, не чужды друг другу до
такой степени. Юрист, психолог, антрополог, эконо­
мист, статистик, лингвист, историк приступают к сво­
им исследованиям так, как если бы различные изучае­
мые ими ряды фактов составляли независимые миры. В
действительности же они проникают друг в друга со
всех сторон; следовательно, то же самое должно быть с
соответствующими науками. Вот откуда берется анар­
хия, которую отмечали (впрочем, не без преувеличе­
ния) в науке вообще, но которая особенно дает себя
знать в этих именно науках. Они действительно пред­
ставляют собой некое нагромождение разделенных, не
сотрудничающих между собой частей. Если же они
образуют целое без единства, то не потому, что они не
24 Это было написано в 1893 г. С тех пор промышленное законодательство
заняло в нашем праве более важное место. Это доказывает, насколько пробел
был серьезен, и он далеко еще не заполнен


Аномическое разделение труда

377

имеют достаточного ощущения своего сходства, а пото­
му, что они не организованы.
Эти различные примеры — разновидности одного и
того же вида. Если разделение труда во всех этих
случаях не производит солидарность, то потому, что
отношения органов не регламентируются, потому, что
они находятся в состоянии аномии.
Но откуда берется это состояние?
Так как совокупность правил есть определенная фор­
ма, которую со временем принимают отношения, уста­
навливающиеся стихийно между социальными функци­
ями, то можно сказать a priori, что состояние аномии
невозможно повсюду, где солидарные органы находят­
ся в достаточно тесном и продолжительном соприкосно­
вении. Действительно, соприкасаясь, они легко преду­
преждаются в каждом случае о потребности друг в
друге и, следовательно, обладают живым и непрерыв­
ным ощущением своей взаимной зависимости. Так как
по той же причине обмены между ними происходят
легко, то они совершаются часто; будучи регулярными,
они регулируются сами собой, и время мало-помалу
завершает дело консолидации. Наконец, поскольку ма­
лейшие реакции могут быть замечены всеми сторона­
ми, то образующиеся таким образом правила носят
отпечаток этого, т. е. они предвидят и устанавливают
вплоть до подробностей условия равновесия. Но если,
наоборот, между ними оказывается некая непроницае­
мая, непрозрачная среда, то только воздействия опреде­
ленной интенсивности могут сообщаться от одного к
другому. Отношения, будучи редкими, не повторяются
настолько часто, чтобы прочно установиться; с каждым
разом начинаются новые попытки. Линии прохода, по
которым следуют волны движения, не могут быть вы­
рыты, так как сами эти волны слишком часто прерыва­
ются. Если же какие-нибудь правила все-таки устано­
вятся, то они будут носить общий и расплывчатый
характер, ибо при этих условиях могут определиться
только самые общие контуры явлений. То же самое
произойдет, если соприкосновения, будучи достаточно
значительными, недостаточно продолжительны25.
25 Встречаются, однако, случаи, когда аномия может возникать, хотя со-


378

Книга I II. Анормальны е формы

Вообще это условие осуществляется самим ходом
вещей; ибо функция может разделиться между двумя
или несколькими частями организма только в том слу­
чае, если последние более или менее активно соприка­
саются. Кроме того, если труд разделился, то, посколь­
ку они нуждаются друг в друге, они, естественно, стре­
мятся уменьшить отделяющее их расстояние. Вот поче­
му, по мере того как мы поднимаемся по лестнице
животного мира, мы замечаем, как органы сближаются
и, по выражению Спенсера, проникают в щели друг
друга. Но вследствие стечения исключительных обстоя­
тельств может произойти совсем иначе.
Именно это и произошло в занимающих нас случаях.
Пока сегментарный тип резко выражен, существует поч­
ти столько же экономических рынков, сколько различ­
ных сегментов; следовательно, каждый из них весьма
ограничен. Производители, находясь вблизи потребите­
лей, могут легко выяснить объем потребностей, требую­
щих удовлетворения. Равновесие, стало быть, устанав­
ливается без труда, и производство регулируется само
собой. Наоборот, по мере того как развивается органи­
зованный тип общества, взаимное проникновение сег­
ментов влечет за собой слияние рынков в один рынок,
охватывающий почти все общество. Он простирается
даже дальше и стремится стать универсальным*, так как
границы, разделяющие народы, исчезают одновремен­
но с теми границами, которые разделяли сегменты каж­
дого из них. Из этого вытекает, что каждая отрасль
промышленности производит продукцию для потреби­
телей, разбросанных по всей стране или даже по всему
миру. Соприкосновение, значит, уже недостаточное.
Производитель не может более охватить рынок взгля­
дом или даже мыслью. Он не может представить себе
границы, так как он, так сказать, безграничен. Следо­
вательно, производство лишено узды, правила; оно мо­
жет только ощупывать наугад, и нет ничего удивитель­
ного, что в процессе этого ощупывания мера нарушает­
прикосновение достаточно велико. Это бывает тогда, когда необходимая
регламентация может установиться только за счет преобразований, на кото­
рые социальная структура уже не способна; ведь пластичность общества не
безгранична. Когда она доходит до своего предела, то даже необходимые
изменения оказываются невозможными.


Аномическое разделение труда

379

ся то в одном направлении, то в другом. Отсюда вытека­
ют кризисы, периодически нарушающие экономические
функции. Увеличение банкротств, т. е. местных, огра­
ниченных кризисов, по всей вероятности, следствие той
же причины.
По мере того как расширяется рынок, появляется
крупная промышленность. Она имеет своим следствием
изменение отношений между хозяевами и рабочими.
Большее истощение нервной системы вместе с заража­
ющим влиянием крупных агломераций увеличивает по­
требности последних. Машинная работа заменяет чело­
веческую; мануфактурная — работу в мелких мастер­
ских. Рабочий завербован, отнят на целый день у своей
семьи; он живет, все более отдаляясь от того, у кого
работает, и т. д. Эти новые условия индустриальной
жизни требуют, естественно, новой организации. Но
так как эти преобразования совершились чрезвычайно
быстро, то конфликтующие интересы не имели еще
времени прийти в равновесие26.
Наконец, вышеуказанное состояние социальных и
моральных наук объясняется тем, что они последними
вступили в круг позитивных наук. Действительно, не
прошло и столетия, как эта новая область явлений
стала предметом научного исследования. Ученые распо­
лагались в ней одни здесь, другие там, сообразно их
личным склонностям. Разбросанные по этой обширной
поверхности, они до последнего времени оставались
слишком удаленными друг от друга, чтобы замечать все
связывающие их узы. Но уже в силу только того, что
они будут продолжать свои исследования все далее от
исходных, отправных точек, они в конце концов неиз­
бежно встретятся и, следовательно, осознают свою со­
лидарность. Единство науки образуется, таким обра­
зом, само собой; не отвлеченное единство формулы,
слишком узкое вдобавок для той массы явлений, кото­
рую она должна охватить, но живое единство органи­
ческого целого. Для того чтобы наука была единой, нет
необходимости, чтоб она заключалась целиком в поле
26
Напомним, однако, что (как мы увидим в следующей главе) этот антаго­
низм происходит не только от быстроты этих преобразований, но в значи­
тельной части от еще слишком большого неравенства внешних условий
борьбы. На этот фактор время не оказывает влияния.


380

Книга III. Анормальны е формы

зрения одного и того же сознания. Это, впрочем, и
невозможно; достаточно, чтобы все занимающиеся ею
чувствовали, что сотрудничают в одном и том же деле.
Предыдущее лишает всякого основания один из наи­
более серьезных упреков, сделанных разделению труда.
Часто обвиняли его в том, что оно умаляет личность,
низводя ее к роли машины. Действительно, если чело­
век не знает, чему служат операции, которых от него
требуют, если он не связывает их ни с какой целью, то
он неизбежно будет исполнять их рутинным образом.
Каждый день он повторяет одни и те же движения с
монотонной регулярностью, не интересуясь ими и не
понимая их. Это уже не живая клетка живого организ­
ма, непрерывно вибрирующая при соприкосновении с
соседними клетками, действующая на них и отвечаю­
щая в свою очередь на их действия, вытягивающаяся,
сокращающаяся, видоизменяющаяся сообразно потреб­
ностям и обстоятельствам. Это — лишь инертное коле­
со, приводимое в действие внешней силой и движущее­
ся постоянно в одном направлении и одним и тем же
образом. Как бы себе ни представляли нравственный
идеал, невозможно, очевидно, оставаться равнодушным
при таком уничтожении человеческой природы. Если
нравственность имеет целью совершенствование лично­
сти, она не может допустить таких гибельных воздейст­
вий на индивида. Если же она имеет целью общество,
она не может дать иссякнуть самому источнику общест­
венной жизни, ибо зло угрожает не только экономиче­
ским функциям, но всем общественным функциям, как
бы высоки они ни были. «Если,— говорит О. Конт,— в
материальном плане часто справедливо жалели рабоче­
го, занятого в течение всей своей жизни исключительно
изготовлением рукояток от ножей или булавочных го­
ловок, то здравая философия, по существу, не менее
должна жалеть в интеллектуальном плане исключи­
тельное и непрерывное употребление человеческого моз­
га на решение нескольких уравнений и классифициро­
вание нескольких насекомых: нравственный результат
в обоих случаях, к сожалению, весьма сходен»27.
Иногда в качестве противодействия предлагают да­
27 Сонге с!с рЫ1ояорЫс ро51ПУс, IV, р. 430.


Аномическое разделение труда

381

вать рабочим помимо специальных и технических све­
дений общее образование. Предположим даже, что мож­
но было бы таким образом загладить некоторые из
вредных последствий, приписываемых разделению тру­
да; это, однако, не средство предупредить их. Разделе­
ние труда не изменяет своей природы оттого, что ему
предпосылают общее образование. Хорошо, конечно,
чтобы рабочий был в состоянии интересоваться искус­
ством, литературой и т. д.; но тем не менее остается
дурным то, что весь день с ним обращались как с
машиной. Кто, кроме того, не знает, что два эти рода
существования слишком противоположны, чтобы они
могли примириться и соединиться в одном и том же
человеке? Если привыкнуть к широким горизонтам и
точкам зрения, к прекрасным обращениям, то невоз­
можно терпеливо замыкаться в узких границах специ­
альной задачи. Такое лекарство делает специализацию
безвредной, только сделав ее невыносимой и, следова­
тельно, более или менее невозможной.
Противоречие устраняется тем, что, вопреки обыч­
ному мнению, разделение труда не производит этих
следствий необходимо по своей природе,, но только в
исключительных и ненормальных обстоятельствах.
Чтобы оно могло развиваться без этого гибельного вли­
яния на человеческий дух, нет необходимости умерять
его противоположным ему фактором; необходимо и до­
статочно, чтобы оно было самим собой, чтобы ничто
извне не извращало его. Нормально каждая специаль­
ная функция требует, чтоб индивид не замыкался в ней
совсем, но чтобы он поддерживал постоянные связи с
соседними функциями, осознавал их нужды, происхо­
дящие в них изменения и т. д. Разделение труда пред­
полагает, что работник не только не занят исключи­
тельно своим занятием, но что он не теряет из виду
своих непосредственных сотрудников, воздействует на
них и испытывает их воздействие. Он, таким образом,
не машина, повторяющая движения, направление кото­
рых он не понимает. Он знает, что они направляются
куда-то, к цели, которую он различает более или менее
ясно. Он чувствует, что он служит чему-то. Для этого
нет необходимости, чтобы он охватывал обширные об­
ласти социального горизонта; ему достаточно воспри­


382

Книга I II. Анормальные формы

нимать его настолько, чтобы понять, что его действия
имеют цель вне их самих. Тогда, как бы специальна,
как бы однообразна ни была его деятельность, это
деятельность разумного существа, так как она имеет
смысл, и он знает его. Экономисты не оставили бы в
тени этой существенной черты разделения труда и,
следовательно, не подвергли бы его этому незаслужен­
ному упреку, если бы не сводили его роль к тому, чтобы
быть орудием общественного дохода, увеличения про­
изводительности социальных сил, если бы они видели,
что оно прежде всего — источник солидарности.
*
Глава II

ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА
I

Недостаточно, однако, того, чтобы существовали пра­
вила; иногда сами эти правила бывают причиной зла.
Это мы и видим в классовых войнах. Институт классов
или каст составляет организацию разделения труда,
притом организацию сильно регламентированную, од­
нако она часто служит причиной раздоров. Низшие
классы, недовольные положением, доставшимся им по
обычаю или по закону, стремятся к функциям, которые
им запрещены, и стараются отнять их у владеющих
ими. Отсюда междоусобные войны, вызываемые спосо­
бом разделения труда.
Ничего подобного не наблюдается в организме. Без
сомнения, в кризисные моменты различные ткани вою­
ют между собой и питаются одни за счет других. Но
никогда клетка или орган не стремятся завладеть дру­
гой функцией, помимо принадлежащей им. Причина
состоит в том, что каждый анатомический элемент
механически идет к своей цели. Его устройство, его
место в организме определяют его назначение; его заня­
тие — необходимое следствие его природы. Он может
справляться с ним плохо, но он не может взять на себя
работу другого элемента, разве только этот последний
оставит ее, как бывает в редких случаях замены, о


П ринудит ельное разделение труда

383

которой мы говорили. Не так обстоит с обществами.
Здесь свобода более велика; между наследственными
склонностями индивида и функцией, которую он будет
выполнять, лежит большое расстояние; первые не вле­
кут за собой вторую с такой неизбежностью. Этот про­
стор, открытый для проб и обсуждения, открыт также
для действия многих причин, которые могут заставить
природу индивида уклониться от своего нормального
направления и создать патологическое состояние. Это
организация более гибкая, поэтому она также более
хрупка и более доступна изменениям. Мы, конечно, не
предназначены с самого рождения к какому-то специ­
альному занятию; однако мы имеем способности и
склонности, ограничивающие наш выбор. Если с ними
не считаются, если они нарушаются нашими повседнев­
ными занятиями, то мы страдаем и ищем средство
положить конец нашим страданиям. Но нет другого
средства, как изменить установленный порядок и со­
здать новый. Чтобы разделение труда производило со­
лидарность, недостаточно, стало быть, того, чтоб каж­
дый имел свое занятие; необходимо еще, чтоб это заня­
тие ему подходило.
Но именно это условие не соблюдено в разбираемом
нами случае. В самом деле, если институт классов или
каст иногда порождает эти мучительные явления, вмес­
то того чтобы порождать солидарность, то это потому,
что распределение социальных функций, на котором он
базируется, не соответствует или, точнее, больше не
соответствует естественному распределению талантов;
ибо (что бы об этом ни говорили1) не в силу только духа
подражания низшие классы в конце концов стремятся
к жизни высших. Подражание даже, собственно гово­
ря, ничего не может объяснить само по себе, так как
оно предполагает нечто другое, чем оно само. Оно воз­
можно только между существами уже сходными, и в
той мере, в какой они сходны; оно не происходит
между различными видами или разновидностями. О
нравственном заражении можно сказать то же, что и о
физическом: оно проявляется только на предрасполо­
женной почве. Для того чтобы потребности распростра1 Тагс1е. Ьсж с!е ПтйаПоп.


384

Книга III . Анормальны е формы

нились от одного класса к другому, необходимо, чтобы
различия, разделявшие первоначально эти классы, ис­
чезли или уменьшились. Необходимо, чтобы в силу
происшедших в обществе изменений одни стали способ­
ны к функциям, которые вначале были выше их, а
другие потеряли свое первоначальное верховенство.
Когда плебеи стали оспаривать у патрициев честь ис­
правления религиозных и административных функций,
то это было не только для того, чтоб подражать послед­
ним, но потому, что они стали умнее, богаче, многочис­
леннее и их вкусы и желания изменились вследствие
этого. В результате этих изменений в целой социальной
сфере оказалось нарушенным согласие между способно­
стями индивидов и предназначенными им видами дея­
тельности. Однако только принуждение, более или ме­
нее сильное и прямое, связывает их с этими функция­
ми; следовательно, возможна только несовершенная,
нарушенная солидарность.
^
Результат этот, стало быть, не есть необ^ .
стедствие разделения труда. Он происходит только ,
совершенно особых обстоятельствах, а именно тогда,
когда оно является следствием внешнего принуждения.
Иначе обстоит дело, когда оно устанавливается чисто
внутренне и самопроизвольно, когда ничто не стесняет
индивидуальной инициативы. При этом условии между
природой индивидов и социальными функциями не
может не возникать гармонии, по крайней мере в сред­
нем числе случаев. Если ничто не мешает или не бла­
гоприятствует неподобающим образом конкурентам,
оспаривающим друг у друга те или иные занятия, то
неизбежно, что только наиболее способные к каждому
роду деятельности добьются его. Единственная причи­
на, определяющая тогда способ разделения труда,— это
различие способностей. В силу самой природы вещей
разделение происходит тогда в направлении способно­
стей, так как нет основания, чтобы было иначе. Таким
образом, сама собой осуществляется гармония между
способностями каждого индивида и его положением.
Скажут, что этого не всегда достаточно для удовлетво­
рения людей, что есть люди, желания которых всегда
превышают их способности. Это так; но это исключи­
тельные и, можно сказать, болезненные случаи. Нор­


П ринудит ельное разделение труда

385

мально, когда человек находит счастье в осуществле­
нии своих природных склонностей, а его потребности
пропорциональны его средствам. Так в организме каж­
дый орган требует только пропорционального его зна­
чению количества пищи.
Итак, принудительное разделение труда — второй
признанный нами болезненный тип, но не нужно обма­
нываться насчет смысла слова: не всякого рода регла­
ментация составляет принуждение, ибо, наоборот, раз­
деление труда, как мы видели, не может обойтись без
регламентации. Даже тогда, когда функции разделяют­
ся по установленным заранее правилам, разделение —
не всегда следствие принуждения. Это верно даже по
отношению к кастовому режиму, пока он коренится в
природе общества. Этот институт в самом деле не всегда
и не везде произволен. Но когда он функционирует в
^тттр^^е регулярно и не испытывая сопротивления, то
1жает (по крайней мере в общих чертах) непод„ххый способ распределения профессиональных спо­
собностей. Вот почему, хотя занятия в известной мере
распределяются законом, каждый орган исполняет свое
дело самопроизвольно. Принуждение начинается толь­
ко тогда, когда регламентация, не соответствующая
более природе вещей и, следовательно, не имеющая
основания в нравах, поддерживается только силой.
Можно сказать и наоборот, что разделение труда
производит солидарность, только если оно самопроиз­
вольно и в той мере, в какой оно самопроизвольно. Но
под самопроизвольностью надо понимать отсутствие не
только всякого явного и формального насилия, но всего
того, что даже косвенно может помешать свободному
развитию социальной силы, которую каждый носит в
себе. Она предполагает не только то, что индивиды не
принуждаются насильно к определенным функциям, но
также и то, что никакое препятствие какой бы то ни
было природы не мешает им занимать в социальной
среде место, соответствующее их способностям. Сло­
вом, труд разделяется самопроизвольно только тогда,
когда общество устроено таким образом, что обществен­
ное неравенство точно выражает естественное неравен­
ство. Но для этого необходимо и достаточно, чтобы
никакая внешняя причина не переоценивала и не недо13 Зак. 152


386

Книга III. Анормальны е формы

оценивала их достоинства. Совершенная самопроизволь­
ность — только следствие и другая форма иного факта:
абсолютного равенства во внешних условиях борьбы.
Она представляет собой не состояние анархии, которая
позволила бы людям свободно удовлетворять все свои
стремления, дурные или хорошие, но искусную органи­
зацию, где каждая социальная ценность, не будучи ни
преувеличена, ни уменьшена ничем посторонним, оце­
нивалась бы по настоящему своему значению. Можно
возразить, что даже в этих условиях также существует
борьба и, следовательно, победители и побежденные, а
последние признают свое поражение только тогда, ког­
да будут принуждены к этому. Но это принуждение не
похоже на первое, с которым оно имеет только общее
наименование. Принуждение в собственном смысле со­
стоит в том, что сама борьба невозможна, что к ней
даже не допускаются.
Правда, эта совершенная самопроизвольность не
встречается нигде как осуществившийся факт. Нет об­
щества, где она была бы без примесей. Если институт
каст и соответствует естественному распределению спо­
собностей, то только приблизительным, грубым обра­
зом. Наследственность нигде не действует с такой точ­
ностью, чтобы даже там, где она встречает самые бла­
гоприятные для себя условия, дети полностью повторя­
ли своих родителей. Есть всегда исключения из правил
и, следовательно, случаи, когда индивид не находится
в гармонии с приписываемыми ему функциями. Эти
несоответствия становятся многочисленнее по мере
того, как общество развивается, пока в известный мо­
мент не ломаются рамки, оказавшиеся слишком тесны­
ми. Когда кастовый режим исчез юридически, он пере­
живает себя самого в нравах благодаря стойкости пред­
рассудков. Одним оказывается покровительство, другие
оказываются в немилости, независимо от их заслуг.
Наконец, даже тогда, когда более не остается, так
сказать, следов прошлого, достаточно передачи богатст­
ва по наследству, чтобы сделать весьма неравными
внешние условия, в которых завязывается борьба, ибо
эта передача дает некоторым преимущества, которые не
соответствуют непременно их личной ценности. Даже
теперь у наиболее культурных народов существуют по­


П ринудит ельное разделение труда

387

прища или совсем закрытые, или более трудные для
лишенных состояния. Казалось бы, нет никакого права
принимать за нормальную ту черту, которую разделе­
ние труда никогда не содержит в чистом виде, если бы,
с другой стороны, не заметно было, что чем выше мы
поднимаемся по социальной лестнице, чем более исче­
зает сегментарный тип в организованном, тем сильнее
также стремится сгладиться это неравенство.
Действительно, прогрессивный упадок каст с момен­
та установления разделения труда — закон истории;
будучи связаны с политико-семейной организацией, они
регрессируют вместе с ней. Предрассудки, порожден­
ные ими и остающиеся после них, не переживают их
навсегда, но мало-помалу исчезают. Общественные за­
нятия становятся все свободнее для каждого, независи­
мо от его состояния. Наконец, даже последнее неравен­
ство, происходящее оттого, что существуют богатые и
бедные от рождения, хотя и не исчезает вполне, однако
несколько смягчается. Общество старается уменьшить
его, насколько возможно, помогая различными сред­
ствами выйти из него тем, кто находится в слишком
неблагоприятном положении. Оно свидетельствует та­
ким образом, что чувствует себя обязанным открыть
свободное место для всех заслуг и что оно считает
несправедливым незаслуженное и лично низкое поло­
жение. Но еще лучше обнаруживает это стремление
столь распространенная теперь вера в то, что равенство
между гражданами все усиливается, и это усиление
справедливо. Столь общее чувство не может быть иллю­
зией, оно должно выражать — хотя и неясно — некото­
рую сторону действительности. С другой стороны, по­
скольку прогресс разделения труда предполагает, на­
оборот, все возрастающее неравенство, то равенство,
необходимость которого утверждается общественным
мнением, может быть только таким, о котором мы
говорим, т. е. равенством во внешних условиях борьбы.
Легко, впрочем, понять, что делает необходимым это
нивелирование. Мы видели в самом деле, что всякое
внешнее неравенство нарушает органическую солидар­
ность. Это не очень опасно для низших обществ, где
солидарность обеспечивается преимущественно общно­
стью верований и чувств. Действительно, как бы натя­


388

Книга III . Анормальны е формы

нуты ни были там узы, происходящие от разделения
труда, для общественной связи это не представляет
угрозы, так как не эти узы сильнее всего связывают
индивида с обществом. Недомогание, возникающее от
противоположных стремлений, недостаточно сильно,
чтобы обратить страдающих от них против социального
порядка, вызвавшего их, ибо они связаны с обществом
не потому, что находят в нем необходимое для развития
их профессиональной деятельности поприще, а потому,
что оно резюмирует в их глазах множество верований и
обычаев, которыми они живут. Они связаны с ним
потому, что вся их внутренняя жизнь связана с ним,
потому, что все убеждения предполагают его, потому,
что, служа основой религиозному и моральному поряд­
ку, оно представляется им как бы священным. Частные
и непродолжительные нарушения, очевидно, слишком
слабы, чтобы потрясти состояния сознания, имеющие
благодаря такому происхождению исключительную
силу. Кроме того, поскольку профессиональная жизнь
малоразвита, то эти нарушения случаются только вре­
мя от времени. В силу всего этого они ощущаются
слабо. К ним привыкают без труда; эти виды неравенст­
ва находят даже не только терпимыми, но и естествен­
ными.
Совсем другое происходит, когда преобладающей
становится органическая солидарность; тогда все, что
ослабляет ее, затрагивает общественную связь в ее ж из­
ненно важной области. Во-первых, так как в этих усло­
виях специальные деятельности исполняются почти
непрерывным образом, то все, что препятствует им, не
может не вызвать постоянных страданий. Затем, так
как коллективное сознание ослабляется, то происходя­
щие нарушения не могут более быть так полно нейтра­
лизованы. Общие чувства не имеют прежней силы,
чтобы удержать индивида в группе; разрушительные
стремления, не имея более противовеса, проявляются
легче. Социальная организация, теряя все более и более
свой трансцендентный характер, помещавший ее как
бы в сферу высшую, чем человеческие интересы, не
имеет более той силы сопротивления. В то же время в
ней пробивается большая брешь; дело рук человече­
ских, она не может более с той же энергией противить­


П ринудит ельное разделение труда

389

ся человеческим требованиям. В тот самый момент,
когда прилив становится сильнее, потрясена сдержива­
ющая его плотина: от этого он значительно опаснее.
Вот почему в организованных обществах необходимо,
чтобы разделение труда все более приближалось к опре­
деленному выше идеалу самопроизвольности. Если они
стремятся — а они и должны стремиться — уничто­
жить, насколько возможно, внешнее неравенство, то не
потому только, что это прекрасное дело, но потому, что
вопрос здесь идет о самом их существовании. Ибо они
могут существовать только тогда, когда все образую­
щие их части солидарны, а солидарность возможна
только при этом условии. Поэтому можно предвидеть,
что это справедливое дело будет продвигаться далее по
мере развития организованного типа. Как бы важны ни
были сделанные в этом направлении успехи, они, по
всей вероятности, дают только слабое представление об
успехах будущих.
II
Равенство во внешних условиях борьбы необходимо не
только для того, чтобы привязывать каждого индивида
к его функции, но еще и для того, чтобы связывать
функции между собой.
Договорные отношения неизбежно развиваются вмес­
те с разделением труда, ибо последнее невозможно без
обмена, юридической формой которого является дого­
вор. Иначе говоря, одна из важных разновидностей
органической солидарности есть то, что можно было бы
назвать договорной солидарностью. Без сомнения, оши­
бочно думать, что все общественные отношения могут
быть сведены к договору, тем более что договор пред­
полагает нечто иное, чем он сам; однако существуют
особые узы, берущие начало в воле индивидов. Суще­
ствует своеобразный consensus, который выражается в
договоре и который в высших видах представляет важ­
ный фактор общего consensus*а. Необходимо, стало
быть, чтобы в этих самых обществах договорная соли­
дарность была как можно лучше защищена от всего,
что может ее нарушить. Если в менее развитых общест­
вах неустойчивость ее не представляется особенно опас­


390

К нига III . Анормальны е формы

ной по причинам, которые мы уже описали, то там, где
она является одной из основных форм социальной соли­
дарности, угроза ей является одновременно угрозой
единству социального организма. Происходящие из-за
договоров конфликты становятся, таким образом, важ­
нее, по мере того как сам договор приобретает большее
значение в общей жизни. Поэтому, в то время как
существуют первобытные общества, которые даже не
вмешиваются для разрешения таких конфликтов2, до­
говорное право цивилизованных народов становится
все объемистей; оно не имеет другой цели, кроме как
обеспечить регулярное сотрудничество вступающих та­
ким образом в отношения функций.
Но для достижения этого результата недостаточно,
чтобы общественная власть следила за исполнением
заключенных договоров. Необходимо еще, чтоб, по
крайней мере в среднем числе случаев, они исполня­
лись добровольно. Если бы договоры соблюдались толь­
ко благодаря силе или из страха силы, то договорная
солидарность была бы очень ненадежной. Чисто внеш­
ний порядок плохо скрывал бы раздоры, которые труд­
но было бы без конца сдерживать. Но, говорят, для
избежания этой опасности достаточно, чтобы договоры
заключались добровольно. Это верно; но трудность от
этого не исчезает: что, в самом деле, представляет собой
добровольное соглашение? Словесное или письменное
согласие — недостаточное доказательство добровольно­
сти; такое согласие может быть вынужденным. Значит,
необходимо, чтобы отсутствовало всякое принуждение;
но где начинается принуждение? Оно не состоит только
в прямом применении насилия, ибо непрямое насилие
также успешно подавляет свободу. Если обязательство,
вырванное угрозой смерти, юридически и морально
равно нулю, то почему оно будет иметь значение, если
для получения его я воспользовался положением, при­
чиной которого я, правда, не был, но которое поставило
другого в необходимость уступить мне или умереть.
В данном обществе каждый объект обмена постоянно
имеет определенную ценность, которую можно было бы
2 См.:
р. 702. Точно так же и в Пятикнижии мы не находим
регламентации договора.


П ринудит ельное разделение труда

391

назвать его социальной ценностью. Она воплощает ко­
личество заключенного в нем полезного труда; под этим
нужно понимать не весь вложенный в него труд, а часть
этой энергии, способную производить полезные соци­
альные результаты, т. е. результаты, соответствующие
нормальным потребностям. Хотя такая величина не
может быть вычислена математическим образом, она
тем не менее реальна. Легко даже заметить главные
условия, от которых она зависит; это прежде всего
сумма усилий, необходимых для производства объекта,
интенсивность удовлетворяемых им потребностей и,
наконец, величина приносимого им удовлетворения. В
действительности, впрочем, средняя ценность колеб­
лется около этого пункта. Она удаляется от него только
под влиянием ненормальных факторов; в таком случае
общественное сознание более или менее живо ощущает
это удаление. Оно находит несправедливым всякий об­
мен, в котором цена вещи непропорциональна затра­
ченным на нее усилиям и оказываемым ею услугам.
Дав это определение, мы скажем, что договор только
тогда заключен при полном согласии, когда обменивае­
мые услуги имеют эквивалентную социальную цен­
ность. При этом условии в самом деле каждый получает
желаемую им вещь и отдает в обмен другую, равноцен­
ную. Это равновесие воль, констатируемое и освящае­
мое договором, происходит и удерживается само собой,
так как оно — только следствие и другая форма самого
равновесия вещей. Оно поистине самопроизвольно.
Правда, мы желаем иногда получить за уступаемый
нами продукт больше, чем он стоит; наши притязания
безграничны и умеряются только потому, что сдержи­
вают друг друга. Но это принуждение, принуждение,
препятствующее нам удовлетворять безмерно даже
наши необузданные потребности, не следует смешивать
с тем, которое отнимает у нас возможность получить
настоящее вознаграждение за наш труд. Первое не су­
ществует для здорового человека. Только Ёторое заслу­
живает быть названным этим именем; только оно рас­
страивает соглашение. Но оно не существует в разбира­
емом нами случае. Если, наоборот, обмениваемые цен­
ности неэквивалентны, то они могут уравновеситься
только благодаря какой-нибудь внешней силе. Проис­


392

Книга III. Анормальны е формы

ходит нарушение с той или с другой стороны; воли
могут прийти в согласие, только если одна из них
испытает прямое или косвенное давление, а это давле­
ние составляет насилие. Словом, чтобы обязательная
сила договора была полной, недостаточно, чтобы он
был предметом выраженного согласия. Необходимо так­
же, чтобы он был справедливым, а одно только словес­
ное соглашение не делает его справедливым. Простое
состояние субъекта неспособно одно породить эту свя­
зующую силу, присущую договорам. По крайней мере,
чтобы соглашение обладало этой силой, необходимо,
чтоб оно само опиралось на объективное основание.
Условие, необходимое и достаточное для того, чтобы
эта эквивалентность была правилом в договорах, состо­
ит в том, чтоб договаривающиеся стороны находились в
одинаковых внешних условиях. Действительно, так как
оценка вещей не может происходить a priori, а выво­
дится из самих обменов, то нужно, чтобы производя­
щие обмен индивиды могли оценивать стоимость своего
труда только той силой, которую они извлекают из сво­
их социальных достоинств. В этом случае ценность ве­
щей точно соответствует оказываемым ими услугам и
труду, которого они стоят, так как всякий другой фак­
тор, который мог бы изменять ее, согласно гипотезе,
устранен. Без сомнения, неравные достоинства всегда
будут создавать для людей неравные положения в обще­
стве. Но^ эти виды неравенства, по-видимому, только
кажутся внешними, ибо они выражают внешним обра­
зом внутренние виды неравенства. Влияние их на опре­
деление ценностей сводится, стало быть, к тому, чтобы
установить среди последних градацию, параллельную
иерархии социальных функций. Не так обстоит дело,
если некоторые получают из какого-нибудь другого ис­
точника дополнительное количество силы; ибо послед­
няя имеет необходимым следствием перемещение точ­
ки равновесия, и ясно, что это перемещение не зависит
от социальной ценности вещей. Всякое превосходство
оказывает влияние на способ заключения договоров;
поэтому если оно не зависит от личности индивидов, от
их общественных заслуг, то оно извращает нормальные
условия обмена. Если какой-нибудь класс общества
вынужден, чтобы жить, предлагать за любую цену свои


П ринудит ельное разделение труда

393

услуги, между тем как другой класс может без них
обойтись благодаря имеющимся у него ресурсам, не
вытекающим, однако, из какого-то социального превос­
ходства, то второй класс несправедливо предписывает
законы первому. Иначе говоря, невозможно, чтоб были
богатые и бедные от рождения, без того чтоб не было
несправедливых договоров. Тем более было так тогда,
когда само социальное положение было наследствен­
ным и всякого рода неравенство освящалось правом.
Но эти несправедливости ощущаются слабо, пока
договорные отношения малоразвиты, а коллективное
сознание сильно. Благодаря редкости договоров они
имеют меньше возможностей проявиться, и, кроме того,
общие верования нейтрализуют их последствия. Общег
ство не страдает от них, так как оно не оказывается в
опасности от этого. Но, по мере того как труд все более
разделяется, а социальная вера ослабевает, эти неспра­
ведливости становятся все невыносимее, так как по­
рождающие их обстоятельства встречаются чаще, а вы­
зываемые ими чувства не могут так же полно умеряться
противоположными чувствами. Об этом свидетельству­
ет история договорного права, все более стремящегося
лишить всякого значения договоры, в которых догова­
ривающиеся стороны оказываются в слишком нерав­
ном положении.
Вначале всякий заключенный по форме договор име­
ет принудительную силу, каким бы образом он ни со­
стоялся. Соглашение не составляет даже его первосте­
пенного фактора. Согласия воль недостаточно, чтобы
их связать, и заключенные связи не вытекают прямо из
этого согласия. Для существования договора необходи­
мо и достаточно, чтобы были произнесены известные
слова и природа обстоятельств определена не намерени­
ем сторон, а употребленными формулами3. Договор по
соглашению появляется только в сравнительно позднее
время4. Это первый шаг по пути справедливости. Но в
течение долгого времени соглашение, которого было
достаточно для скрепления договора, могло быть весь­
3 См. договор verbis, litteris и re в римском праве. Ср.: Esmein. Études sur les
contrats dans le très ancien droit français. P?, 1883.
4 Ульпиан рассматривает договоры по соглашению как принадлежащие к
juris gentium (кн. V, 4, 7 и § 1; De pact., II. 14). Но все juris gentium, конечно,


394

Книга III . Анормальны е формы

ма несовершенным, т. е. исторгнутым силой или хитро­
стью. Только довольно поздно римский претор позво­
лил жертвам хитрости или насилия иск de dolo64* и
quod metus causa5 в5*; притом насилие признавалось по
закону, только если имели место угрозы смертью или
телесными истязаниями56. Наше право стало требова­
тельнее в этом пункте. В то же время нанесение ущер­
ба, надлежащим образом доказанное, было отнесено к
числу причин, которые могут в известных случаях сде­
лать недействительным договор7. Не на этом ли основа­
нии, между прочим, все цивилизованные народы отка­
зываются признавать ростовщический договор? Дей­
ствительно, этот договор предполагает, что один из
договаривающихся находится в слишком большой за­
висимости от другого. Наконец, общепринятая нрав­
ственность осуждает еще суровей всякого рода хищни­
ческие договоры, где одна из сторон эксплуатируется
другой потому, что она слабейшая, и не получает спра­
ведливой цены за свои труды. Общественное сознание
все настойчивей требует точной взаимности в обменива­
емых услугах и, признавая весьма ограниченную обяза­
тельную силу за договорами, не исполняющими этого
основного условия справедливости, оказывается гораз­
до более снисходительным к нарушителям их, чем за­
кон.
Экономистам принадлежит та заслуга, что они пер­
выми отметили самопроизвольный характер обществен­
ной жизни, что они показали, как под влиянием при­
нуждения она уклоняется от естественного направле­
ния, вытекая нормально не из навязанного извне по­
рядка, но из свободной внутренней работы. Этим они
оказали важную услугу науке о морали, но они ошиб­
лись насчет природы этой свободы. Так как в ней они
видят основное свойство человека, так как они выводят
более позднего происхождения, чем гражданское право. См.: Voigt. Jus gen­
tium.
5 Иск quod metus causa, несколько предшествующий иску de dolo, относит­
ся ко времени после диктатуры Суллы. Его датируют 674 г.
6 См.: Ульпиан, кн. 3, § 1; кн. 7, § 1.
7 Диоклетиан постановил, что договор может быть уничтожен, если цена
б^ла ниже половины действительной ценности. Наше право допускает унич­
тожение договора по причине нанесения ущерба только при продаже недви­
жимости.


П ринудит ельное разделение труда

395

ее логически из понятия индивида в себе, то она пред­
ставляется им целиком относящейся к естественному
состоянию, независимой от всякого общества. Социаль­
ное действие, согласно им, не прибавляет к ней ничего;
все, что оно может и должно делать,— это регулировать
внешнее ее функционирование так, чтобы конкурирую­
щие свободы не вредили друг другу. Но если оно не
замыкается строго в этих границах, то оно посягает на
их законную область и уменьшает ее.
Во-первых, неверно, будто всякая регламентация —
продукт принуждения; сама свобода бывает продуктом
регламентации. Она не только не противоположна со­
циальному действию, но вытекает из него. Она — не
свойство, внутренне присущее естественному состоя­
нию, а, наоборот, завоевание общества у природы. По
природе люди неравны физически; они помещены в
неодинаково выгодные внешние условия; сама семей­
ная жизнь, с предполагаемой ею наследственностью
имущества и с вытекающим отсюда неравенством, из
всех форм социальной жизни более всего зависит от
естественных причин. А мы видели, что все эти виды
неравенства суть отрицание свободы. В конце концов
свобода есть подчинение внешних сил социальным си­
лам, ибо только при таком условии последние могут
развиваться свободно. Но эта субординация скорее нис­
провержение естественного порядка8. Она, значит, мо­
жет осуществляться только поступательно, по мере того
как человек поднимается над вещами, чтобы предписы­
вать им закон, чтобы отнять у них случайный, неле­
пый, аморальный характер, т. е. по мере того, как он
становится социальным существом. Он может избежать
влияния природы, только создав себе другой мир, отку­
да он господствует над ней, а именно общество9.
Итак, можно сказать, что задача наиболее развитых
обществ — дело справедливости. Мы уже показали, и
8 Само собой разумеется, мы не хотим сказать, что общество находится
вне природы, если понимать под этим совокупность явлений, подчиненных
закону причинности. Под естественным порядком мы понимаем только тот,
который возникает в так называемом естественном состоянии, т. е. под
влиянием исключительно физических и органико-психических причин.
9 См. кн. II, гл. V Мы видим еще раз, что свободный договор — не
самодовлеющее явление, так как он возможен только благодаря весьма
сложной социальной организации.


396

Книга III. Анормальные формы

это нам доказывает ежедневный опыт, что в действи­
тельности они чувствуют необходимость двигаться в
этом направлении. Подобно тому как для низших об­
ществ идеалом было создать или сохранить во всей ее
интенсивности общую жизнь, в которой индивид был
растворен, наш идеал — вносить постоянно как можно
более справедливости в наши общественные отноше­
ния, чтобы обеспечивать свободное развитие всех соци­
ально полезных сил. Однако, если подумать, что в
течение веков люди довольствовались гораздо менее
совершенной справедливостью, начинаешь спрашивать
себя, не вызваны ли эти стремления необоснованным
нетерпением, не представляют ли они скорее уклонение
от нормального состояния, чем предвосхищение состоя­
ния нормального? Словом, средство излечить зло, су­
ществование которого они обнаруживают, состоит в
том, чтобы удовлетворить их, или в том, чтобы бороть­
ся с ними. Установленные в предыдущих книгах поло­
жения позволили нам точно ответить на занимающий
нас вопрос. Нет более основательных потребностей, чем
эти стремления, так как они суть необходимые следст­
вия происшедших в структуре обществ изменений. Так
как сегментарный тип исчезает, а организованный раз­
вивается, так как мало-помалу органическая солидар­
ность заменяет ту, которая происходит от сходств, то
обязательно выравнивание внешних условий. Дело идет
о гармонии функций и, следовательно, о существова­
нии обществ. Точно так же, как древние народы, для
того чтобы жить, нуждались прежде всего в общей
вере, мы нуждаемся в справедливости. И можно быть
уверенным, что эта потребность будет становиться все
настоятельней, если — как все заставляет думать —
управляющие эволюцией условия останутся теми же.

*
Глава III

ДРУГАЯ АНОРМАЛЬНАЯ ФОРМА
Нам остается описать последнюю анормальную форму.
Часто в торговом, промышленном или другом пред­
приятии встречается такое распределение функций, что


Д ругая анормальная форма

397

для деятельности индивидов не доставляется достаточ­
но материала. Очевидно, при этом происходит напрас­
ная потеря сил. Но мы не собираемся заниматься эконо­
мической стороной этого явления. Нас должен интере­
совать другой факт, постоянно сопровождающий эту
трату сил, а именно — отсутствие или недостаток коор­
динации этих функций. Известно в самом деле, что в
административной машине, в которой должностные
лица не имеют достаточно занятий, движения плохо
приспосабливаются друг к другу, операции осуществля­
ются несогласованно — словом, солидарность ослабля­
ется, появляется беспорядок, нарушается социальная
связь. При дворе Восточной Римской империи функции
были специализированы до бесконечности и, однако, из
этого выходила настоящая анархия. Таковы случай,
когда разделение труда, проведенное слишком далеко,
производит весьма несовершенную интеграцию. Отчего
это происходит? Можно было бы пытаться ответить,
что тут нет регулирующего органа, управления. Объяс­
нение это малоудовлетворительно, так как весьма часто
такое ненормальное состояние — дело самой управляю­
щей власти. Чтобы оно исчезло, недостаточно регули­
рующего действия, нужно еще, чтоб оно совершалось
известным образом. Мы знаем, каким образом оно дол­
жно совершаться. Первая задача опытного и разумного
руководителя — это уничтожить бесполезные должно­
сти, распределить труд таким образом, чтобы всякий
был достаточно занят, увеличить, следовательно, функ­
циональную деятельность каждого работника — и тог­
да самопроизвольно утвердится порядок и труд в то же
время будет более экономично организован. Как это
происходит? На первый взгляд это не совсем ясно. Ведь
если каждый имеет точно определенное занятие, если
он исполняет его как следует, он непременно будет
испытывать нужду в своих товарищах по делу и не
сможет не чувствовать себя солидарным с ними. Что до
того, скажут, велико или нет это занятие, раз только
оно специально? Что до того, поглощает ли оно или нет
его время и силы?
Наоборот, это очень важно. Действительно, солидар­
ность вообще зависит очень тесно от функциональной
деятельности специализированных частей. Эти два яв­


398

К нига I II. Анорм альны е формы

ления изменяются пропорционально. Там, где функции
действуют вяло, их специализация напрасна; они очень
плохо координируются между собой и неполно чувству­
ют свою взаимную зависимость. Этот факт прояснят
некоторые примеры. У человека «удушение представ­
ляет собой сопротивление проходу крови через капил­
лярные сосуды, и это препятствие сопровождается при­
ливом крови и остановкой деятельности сердца; в не­
сколько секунд происходит большое замешательство во
всем организме, и через одну-две минуты функции
прекращаются«1. Значит, вся жизнь весьма сильно за­
висит от дыхания. Но у лягушки дыхание может быть
задержано надолго, не вызывая никаких нарушений,
потому ли, что для нее хватает окисления крови через
кожу, или потому, что, даже будучи лишена воздуха,
она довольствуется кислородом, накопленным в ее тка­
нях. Существует, стало быть, довольно большая незави­
симость и, следовательно, несовершенная солидарность
между дыхательной функцией лягушки и другими
функциями организма, так как последние могут суще­
ствовать без помощи первой. Это происходит оттого,
что ткани лягушки, имея меньшую функциональную
деятельность, чем человеческие ткани, меньше нужда­
ются также в возобновлении запасов своего кислорода и
в выделении углекислоты, производимой сгоранием их.
Точно так же млекопитающее нуждается в регулярном
приеме пищи; ритм его дыхания в нормальном состоя­
нии остается приблизительно одинаковым; периоды его
отдохновения не очень продолжительны; другими сло­
вами, его функции дыхания, питания, сношения посто­
янно необходимы друг другу и всему организму, так
что ни одна из них не может быть задержана надолго
без опасности для других и для общей жизни. Змея,
наоборот, принимает пищу только через длинные про­
межутки времени; ее периоды деятельности и спячки
далеки друг от друга; ее дыхание, весьма явное в неко­
торые моменты, иногда почти равно нулю — значит, ее
функции не очень тесно связаны между собой, но могут
без вреда отделяться друг от друга. Причина состоит в
том, что ее функциональная деятельность меньше, чем*
Зрепсег Н. РппареБ с1е Ыо1о#е, II, р. 131.


Д ругая анормальная форма

399

деятельность млекопитающих. Так как трата тканей
меньше, то они менее нуждаются в кислороде; так как
износ меньше, то и починки нужны реже, так же как и
движения, предназначенные для преследования и хва­
тания добычи. Спенсер, кроме того, указал, что в неор­
ганической природе обнаруживаются примеры того же
явления. «Посмотрите,— говорит он,— на очень слож­
ную машину, части которой плохо прилажены или
разболтаны вследствие износа; исследуйте ее, когда она
собирается остановиться. Вы заметите некоторую нере­
гулярность движения перед ее остановкой: некоторые
части останавливаются первыми, но снова приходят в
движение в силу продолжающегося движения других,
и тогда они, в свою очередь, становятся причинами
возобновления движения в других частях, которые пе­
рестали двигаться. Другими словами, когда ритмиче­
ские движения машины быстры, действия и реакции
их друг на друга регулярны и все движения хорошо
интегрированы. Но по мере уменьшения скорости воз­
никает нерегулярность, движения дезорганизуются»2.
Всякое увеличение функциональной деятельности
вызывает увеличение солидарности, так как функции
организма могут стать активней только при условии
увеличения их непрерывности. Рассмотрите какую-ни­
будь из них отдельно. Так как она бессильна без сотруд­
ничества других, то производить более она может толь­
ко тогда, когда другие также производят больше; но
производительность последних может подняться, в свою
очередь, только если производительность первой под­
нимется благодаря новому отражению еще раз. Всякий
рост активности в одной функции, вызывая соответ­
ствующие приращения в солидарных функциях, вызы­
вает еще новое в первой, что возможно только тогда,
когда последняя становится непрерывнее. Само собой
разумеется, что эти отражения не продолжаются без
конца; наступает момент, когда снова устанавливается
равновесие. Если мускулы и нервы работают больше, то
им нужна более обильная пища, которую доставит ж е­
лудок при условии более деятельного функционирова­
ния. Но для этого необходимо, чтобы он получал для
2 Ibid.


400

Книга III. Анормальны е формы

переработки больше пищевых материалов, а эти мате­
риалы могут быть получены только новой затратой
нервной или мускульной энергии. Более крупное про­
мышленное производство требует иммобилизации боль­
шего капитала в форме машин. Но этот капитал, в свою
очередь, чтобы быть в состоянии содержать себя, возме­
щать свои потери, т. е. платить за найм, требует более
крупного промышленного производства. Когда движе­
ние, воздействующее на все части машины, очень быст­
ро, то оно непрерывно, так как постоянно переходит от
одних к другим. Они, так сказать, взаимно увлекают
друг друга. Если притом не одна отдельная функция, а
все сразу станут активнее, то непрерывность каждой из
них еще более увеличится.
Следовательно, они будут более солидарны. Действи­
тельно, будучи более непрерывными, они находятся в
более продолжительных отношениях и непрестанно
нуждаются друг в друге. Таким образом они лучше
ощущают свою взаимную зависимость. При господстве
крупной промышленности предприниматель больше за­
висит от рабочих, если они умеют действовать сообща;
ибо стачки, останавливая производство, мешают капи­
талу воспроизводиться. Но рабочий, со своей стороны,
не так легко может бастовать, так как вместе с трудом
возросли его потребности. Когда, наоборот, активность
меньше, то взаимная нужда носит менее постоянный
характер, и точно так же обстоит дело с отношениями,
связывающими функции. Они только время от времени
ощущают свою солидарность, которая вследствие этого
ослабевает.
Значит, если доставляемая работа незначительна и
недостаточна, то естественно, что сама солидарность не
только менее совершенна, но даже целиком или частич­
но отсутствует. Это бывает на тех предприятиях, на
которых занятия распределены таким образом, что ак­
тивность каждого работника ниже той, какой она дол­
жна быть нормально. Различные функции тогда слиш­
ком прерывисты, чтобы точно приспособиться друг к
ДРУГУ и действовать согласованно; вот откуда исходит
констатируемое в них отсутствие связи.
Но необходимы исключительные обстоятельства,
чтобы разделение труда происходило таким образом.


Д ругая анормальная форма

401

Нормально с его развитием в той же мере и в то же
время возрастает функциональная активность. Действи­
тельно, те же причины, которые заставляют нас больше
специализироваться, заставляют нас также больше ра­
ботать. Когда число конкурентов увеличивается во всем
обществе, то оно увеличивается также в каждой отдель­
ной профессии. Борьба там становится оживленнее, и,
следовательно, требуется более усилий, чтобы быть в
состоянии выдержать ее. Кроме того, разделение труда
само по себе стремится сделать функции активней и
непрерывней. Экономисты давно уже объяснили причи­
ны этого явления; вот главные из них: 1) когда работа
не разделена, приходится каждый раз перемещаться,
переходить от одного занятия к другому. Разделение
труда производит экономию всего этого потерянного
времени; по выражению Карла Маркса, оно сужает
поры рабочего дня; 2) функциональная деятельность
увеличивается вместе с развиваемыми в работнике раз­
делением труда ловкостью и талантом; меньше времени
тратится на пробы и колебания.
Американский социолог Кэри очень рельефно пред­
ставил эту черту разделения труда. «В движениях изо­
лированного поселенца,— говорит он,— не может суще­
ствовать непрерывности. Будучи зависим в средствах к
существованию от своей способности приспособления,
принужденный преодолевать необъятные пространства,
он часто рискует умереть от недостатка пищи. Даже
тогда, когда ему удается завладеть ею, он вынужден
прекратить свои поиски и думать о перемене своего
местопребывания, необходимой, чтоб перенести сразу
свои запасы, жалкое жилище и себя самого. Сделав это,
он должен становиться то портным, то поваром... Так
как он лишен помощи искусственного света, то его
ночи проходят совсем без употребления; возможность
же плодотворно использовать дни целиком зависит от
капризов температуры. Обнаружив, наконец, что у него
есть сосед3, он начинает обмениваться с ним; но так как
оба занимают различные части острова, то они вынуж­
3
Само собой разумеется, что это только способ изложения. Исторически
ход вещей был иной. Человек не открыл в один прекрасный день, что он
имеет соседа.
14 Зак. 152


402

Книга III. Анормальные формы

дены сблизиться подобно камням, с помощью которых
они растирают зерно... Кроме того, когда они встреча­
ются, возникают трудности при определении условий
торговли, из-за отсутствия регулярности в снабжении
различными товарами, которыми они хотят обмени­
ваться. Рыболову повезло — и он наловил громадное
количество рыбы; но случай позволил охотнику достать
себе рыбу, и в этот момент он нуждается только в
плодах, а рыболов не обладает ими. Различие, как мы
знаем, необходимо для ассоциации; поэтому отсутствие
его создало бы здесь трудно одолимое препятствие для
ассоциации.
Однако с течением времени развивается богатство,
возрастает население и вместе с тем обнаруживается
усиление движения в обществе; с тех пор муж обмени­
вается услугами с женой, родители — с детьми, а дети —
между собой. Один доставляет рыбу, другой — мясо,
третий — хлеб, в то время как четвертый превращает
шерсть в сукно. На каждом шагу мы констатируем уве­
личение в быстроте движения наряду с увеличением
силы человека»4.
Можно, кроме того, наблюдать в действительности,
что труд становится непрерывнее по мере большего
своего разделения. Животные, дикари работают самым
прихотливым образом, побуждаемые к тому необходи­
мостью удовлетворить какую-нибудь непосредственную
потребность. В исключительно земледельческих и пас­
тушеских обществах труд почти совсем прекращается
во время неблагоприятного времени года. В Риме он
прерывался благодаря множеству праздников и несчаст­
ливых дней5. В Средние века работа останавливалась
еще чаще6. Однако по мере движения вперед труд ста­
новится постоянным занятием, привычкой и даже (если
эта привычка достаточно укрепилась) потребностью.
Но эта привычка не могла бы установиться и соответ­
ствующая потребность не могла бы возникнуть, если бы
труд оставался нерегулярным и перемежающимся, ка­
ким он был некогда.
4 Science sociale, I, p. 229-231.
5 C m.: Marquardt. Römische Staatsverwaltung, III, S. 545 etc.
6 C m.: Levasseur. Les classes ouvrières en France jusqu’à la Révolution, I,
p. 4 7 4 , 475.


Д ругая анормальная форма

403

Таким образом, мы пришли к признанию еще одной
причины, благодаря которой разделение труда являет­
ся источником социальной связи. Оно делает индиви­
дов солидарными не только потому, что оно (как мы
видели до сих пор) ограничивает деятельность каждого,
но еще потому, что оно увеличивает ее. Оно увеличива­
ет единство организма уже тем, что увеличивает жизнь
его; по крайней мере, в нормальном состоянии оно не
производит одно из этих действий без другого.


404

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
I

Теперь мы можем разрешить практическую задачу, ко­
торую мы перед собой поставили в начале этого труда.
Если есть правило поведения, моральный характер
которого неоспорим, так это то, которое повелевает нам
осуществить в себе существенные черты коллективного
типа. Оно достигает максимальной строгости в низших
обществах. Там первая обязанность — это походить на
всех, не иметь ничего личного ни в верованиях, ни в
обычаях. В более развитых обществах требуемые сход­
ства менее многочисленны; однако, как мы видели, и
здесь есть такие сходства, отсутствие которых пред­
ставляет собой моральный проступок. Преступление
здесь имеет, без сомнения, меньшее число различных
категорий; но теперь, как и прежде, если преступник —
предмет осуждения, то потому, что он не подобен нам.
Точно так же на низшей ступени просто безнравствен­
ные и запрещенные поступки суть те, которые свиде­
тельствуют о несходствах менее глубоких, хотя и также
серьезных. Впрочем, разве не то же самое правило
выражает общепринятая нравственность, хотя и не­
сколько иным языком, когда она повелевает человеку
быть человеком в полном смысле слова, т. е. иметь все
идеи и чувства, составляющие человеческое сознание?
Конечно, если понимать эту формулу буквально, то
человек, которым она нам предписывает быть, это чело­
век вообще, а не человек такого-то и такого-то социаль­
ного типа. Но в действительности это человеческое
сознание, которое мы должны полностью осуществить в
себе, есть не что иное, как коллективное сознание
группы, к которой мы принадлежим. Из чего, в самом
деле, может оно состоять, как не из идей и чувств, к
которым мы более всего привязаны? Где будем мы
искать черты нашей модели, как не в нас и вокруг нас?
Если мы думаем, что этот коллективный идеал есть
идеал всего человечества, то это потому, что он стал


Заклю чение

405

довольно общим и абстрактным, чтобы оказаться под­
ходящим ко всем людям без различия. Но на деле
каждый народ создает себе из этого так называемого
человеческого типа частное представление, зависящее
от его собственного темперамента. Каждый представля­
ет его себе по своему образу. Даже моралист, вообража­
ющий, что он в состоянии силой мысли избавиться от
влияния окружающих идей, не сможет достигнуть это­
го, ибо он проникнут ими насквозь, и, что бы он ни
делал, именно их он найдет в результате своих дедук­
ций. Вот почему всякий народ имеет свою школу мо­
ральной философии, зависящую от его характера.
С другой стороны, мы показали, что это правило имеет
функцией предупредить всякое потрясение общего со­
знания и, следовательно, социальной солидарности и
что оно может исполнить эту роль только тогда, когда
оно обладает моральным характером. Если оскорбления
наиболее фундаментальных коллективных чувств будут
терпимы, то общество неизбежно подвергнется дезин­
теграции; необходимо, чтобы с ними боролись посредст­
вом той особенно энергичной реакции, которая связана
с моральными правилами.
Но обратное правило, повелевающее нам специали­
зироваться, имеет ту же самую функцию. Оно также
необходимо для сплоченности обществ, по крайней мере
начиная с известного момента их эволюции. Без сомне­
ния, обусловленная им солидарность отличается от
предыдущей; но если она и иная, то все же не менее
необходимая. Высшие общества могут удерживаться в
состоянии равновесия, только если труд в них разде­
лен; притяжения подобного подобным все менее доста­
точно для достижения этого результата. Если, стало
быть, моральный характер для первого из этих правил
необходим, чтобы оно могло играть свою роль, то он не
менее необходим и для второго. Оба они отвечают одной
и той же социальной потребности и различаются только
способом удовлетворения ее, потому что самые условия
существования обществ тоже различны. Следователь­
но, не вдаваясь в спекулятивные соображения о перво­
основе этики, мы можем заключить о моральной ценно­
сти одного по ценности другого. Если с некоторых
точек зрения между ними существует настоящий анта­


406

Заклю чение

гонизм, то не потому, что они служат различным це­
лям, но потому, наоборот, что они ведут к одной цели,
но противоположными путями. Следовательно, нет не­
обходимости ни выбирать между ними раз навсегда, ни
осуждать одно во имя другого; нужно в каждый исто­
рический момент уделять каждому подобающее ему
место.
Вероятно, можно позволить себе дальнейшее обоб­
щение.
Предмет нашего исследования заставил нас класси­
фицировать моральные правила и обозреть главные их
виды. Благодаря этому мы теперь в состоянии составить
себе представление или, по крайней мере, строить пред­
положение не только о внешнем признаке моральных
правил, но и о внутренней черте, общей всем им и могу­
щей служить для их определения. Мы разделили их на
два рода: правила с репрессивной санкцией — как диффузивной, так и организованной — и правила с реститутивной санкцией. Мы видели, что первые выражают
условия той солидарности sui generis, которая вытекает
из сходств и которой мы дали название механической;
вторые выражают условия отрицательной1 и органиче­
ской солидарности. Мы можем, таким образом, сказать
вообще, что характерная черта моральных правил за­
ключается в том, что они выражают основные условия
социальной солидарности. Право и нравственность —
это совокупность уз, привязывающих нас друг к другу и
к обществу, создающих из массы индивидов единый
связный агрегат. Морально, можно сказать, все то, что
служит источником солидарности, все, что заставляет
человека считаться с другими, регулировать свои дви­
жения не только эгоистическими побуждениями. И нрав­
ственность тем прочнее, чем сильнее и многочисленнее
эти узы. Неточно, очевидно, определять ее (как это час­
то делали) через свободу; она состоит скорее в состоянии
зависимости. Она не только не служит освобождению
индивида, выделению его из окружающей среды, но,
наоборот, имеет существенной функцией сделать из него
неотъемлемую часть целого и, следовательно, отнять у
него кое-что из свободы его действий.
1 См. кн. I, гл. III, § II.


Заклю чение

407

Иногда встречаются, правда, умы, не лишенные бла­
городства, которые, однако, находят нестерпимой
мысль об этой зависимости. Но они не замечают источ­
ников, откуда вытекает их собственная нравственность,
так как эти источники слишком глубоки. Сознание —
плохой судья того, что происходит в глубине бытия,
потому что оно туда не проникает.
Общество, стало быть, не чуждый, как часто думали,
нравственности или же имеющий на нее только второ­
степенное влияние фактор. Наоборот, оно — необходи­
мое условие ее. Оно не простая сумма индивидов, кото­
рые приносят, вступая в него, какую-то внутреннюю
нравственность; человек моральное существо только
потому, что он живет в обществе, ибо нравственность
состоит в том, чтобы быть солидарным с группой, и она
изменяется вместе с этой солидарностью. Пусть исчез­
нет социальная жизнь, и тотчас же, не имея точки
опоры, исчезнет жизнь моральная. Естественное состо­
яние у философов XVIII в. если не безнравственно, то,
по меньшей мере, не нравственно; это признавал еще
сам Руссо. Впрочем, мы вследствие этого не возвраща­
емся к формуле, которая выражает нравственность как
функцию общественной пользы. Общество, без сомне­
ния, не может существовать, если части его несолидар­
ны; но солидарность — только одно из условий его
существования. Есть много других, которые не менее
необходимы и неморальны. Кроме того, может случить­
ся, что в этой сети уз, составляющих нравственность,
есть такие, которые неполезны или имеют силу, непро­
порциональную степени их полезности. Таким образом,
понятие полезного не входит в качестве существенного
элемента в наше определение.
Что касается того, что называется индивидуальной
нравственностью, то, если под этим понимать совокуп­
ность обязанностей, одновременно субъектом и объек­
том которых был бы индивид, обязанностей, которые
связывали бы его только с самим собой и которые,
следовательно, существовали бы даже тогда, когда он
был бы один,— это абстрактная концепция, не соответ­
ствующая ничему в действительности. Нравственность
во всех своих степенях встречается только в обществен­
ном состоянии и изменяется только как функция соци­


408

Заклю чение

альных условий. Спрашивать себя, чем бы она могла
быть, если бы общество не существовало, значило бы
выйти из области фактов и вступить в область неосно­
вательных гипотез и фантазий, которые невозможно
проверить. Обязанности индивида по отношению к са­
мому себе суть в действительности обязанности по отно­
шению к обществу; они соответствуют известным кол­
лективным чувствам, которые не позволено более
оскорблять, составляют ли оскорбитель и оскорблен­
ный одно или два различных лица. Теперь, например,
во всех здоровых сознаниях существует очень живое
чувство уважения к человеческому достоинству, чувст­
во, с которым мы должны сообразовывать наше поведе­
ние как в наших отношениях с самим собой, так и в
отношениях с другими; в этом и заключается вся сущ­
ность так называемой индивидуальной цравственности.
Всякий нарушающий ее поступок порицается даже тог­
да, когда преступник и его* жертва составляют одно
лицо. Вот почему, согласно кантовской формуле, мы
должны уважать человеческую личность повсюду, где
она встречается, т. е. как у себя, так и у себе подобных.
Чувство, объектом которого она является, в одном слу­
чае оскорблено не менее, чем в другом.
Разделение труда не только содержит в себе черту,
по которой мы определяем нравственность; оно стре­
мится все более и более стать существенным условием
социальной солидарности. По мере продолжения в про­
цессе эволюции ослабляются узы, связывающие инди­
вида с его семьей, с родной землей, с завещанными
прошлым традициями, с коллективными обычаями
группы. Становясь более подвижным, он легче меняет
среду, покидает родных, с тем чтобы жить в другом
месте более автономной жизнью, более самостоятельно
формирует свои идеи и чувства. Без сомнения, от этого
не исчезает всякое общее сознание; всегда остается, по
крайней мере, тот культ личности, индивидуального
достоинства, о котором мы сейчас говорили и который
теперь является единственным объединяющим центром
стольких умов. Но как мало этого, особенно когда
думаешь о все возрастающем объеме социальной жизни
и вследствие этого — индивидуальных сознаний! Ибо
так как они становятся объемистее, так как интеллект


Заклю чение

409

становится богаче, деятельность разнообразнее, то, что­
бы нравственность стала постоянной, т. е. чтобы инди­
вид остался прикрепленным к группе с силой, хотя бы
равной прежней, необходимо, чтобы связывающие его с
ней узы стали сильнее и многочисленнее. Значит, если
бы не образовалось других уз, помимо тех, которые
происходят от сходств, то исчезновение сегментарного
типа сопровождалось бы регулярным понижением уров­
ня нравственности. Человек бы не испытывал достаточ­
ного умеряющего воздействия; он не чувствовал бы
более вокруг себя и над собой того здорового давления
общества, которое умеряет его эгоизм и делает из него
нравственное существо. Вот что создает моральную цен­
ность разделения труда. Благодаря ему индивид начи­
нает сознавать свое состояние зависимости по отноше­
нию к обществу; именно от него происходят сдержива­
ющие и ограничивающие его силы. Словом, так как
разделение труда становится важным источником соци­
альной солидарности, то оно вместе с тем становится
основанием морального порядка.
Можно, стало быть, в буквальном смысле сказать,
что в высших обществах обязанность состоит не в том,
чтоб расширять нашу деятельность, но в том, чтобы
концентрировать и специализировать ее. Мы должны
ограничить свой горизонт, выбрать определенное заня­
тие и отдаться ему целиком, вместо того чтобы делать
из своего существа какое-то законченное, совершенное
произведение искусства, которое извлекает всю свою
ценность из самого себя, а не из оказываемых им услуг.
Наконец, эта специализация должна быть продвинута
тем далее, чем к более высокому виду принадлежит
общество. И другого предела ей поставить нельзя2. Без
сомнения, мы должны также работать для того, чтобы
2 Существует, может быть, другой предел, о котором мы не будем гово­
рить, так как он касается скорее индивидуальной гигиены. Можно было бы
утверждать, что вследствие нашего органикопсихического устройства разде­
ление труда не может переступить известной границы, не вызывая рас­
стройств. Не входя подробно в этот вопрос, заметим, однако, что крайняя
специализация, до которой дошли биологические функции, по-видимому, не
подтверждает эту гипотезу. Кроме того, разве в самом мире психологических
и социальных функций вследствие исторического развития разделение труда
не было доведено до крайней степени между мужчиной и женщиной? Разве
последняя не утратила множество способностей и наоборот? Почему то же


410

Заклю чение

осуществить в себе коллективный тип, поскольку он
существует. Есть общие чувства, идеи, без которых,
как говорится, человек не человек. Правило, повелева­
ющее нам специализироваться, остается ограниченным
противоположным правилом. Наше заключение состо­
ит не в том, что хорошо продвигать специализацию,
насколько только это возможно, но насколько это необ­
ходимо. Что касается относительной доли каждой из
этих противоположных обязанностей, то они определя­
ются опытом и не могут быть вычислены a priori. Для
нас было достаточно показать, что вторая не отличается
по природе от первой, что она так же моральна и что,
кроме того, эта обязанность становится все важней и
настоятельней, потому что общие качества, о которых
шла речь, все менее способны социализировать инди­
вида.
Не без основания, значит, общественное мнение ис­
пытывает все более явную антипатию к дилетанту и
даже к тем людям, которые, увлекаясь исключительно
общим культурным развитием, не хотят отдаваться це­
ликом какому-нибудь профессиональному занятию.
Действительно, они слабо связаны с обществом, или,
если угодно, общество мало привязывает их; они усколь­
зают от него, и именно потому, что они не чувствуют его
ни с должной живостью, ни с должным постоянством.
Они не сознают всех обязанностей, которые возлагает
на них их положение социальных существ. Так как
общий идеал, к которому они привязаны, по вышеизло­
женным основаниям носит формальный и неопределен­
ный характер, то он не может далеко вывести их из них
самих. Когда не имеешь определенной цели, не многим
дорожишь и, следовательно, ненамного можешь под­
няться над более или менее утонченным эгоизмом. На­
оборот, тот, кто отдался определенному занятию, каж­
дое мгновение слышит зов общей солидарности, исхо­
дящий от тысячи обязанностей профессиональной мо­
рали3.
явление не может произойти между индивидами одного пола? Без сомнения,
всегда нужно время, чтобы организм приспособился к этим изменениям; но
неясно, почему настанет когда-нибудь время, когда это приспособление
станет невозможным
' Среди практических следствий, которые можно вывести из установлен-


Заклю чение

411

II
Но разве разделение труда, делая из каждого из нас
неполное существо, не влечет за собою умаления инди­
видуальной личности? Вот упрек, часто ему адресуе­
мый.
Заметим прежде всего, что трудно понять, почему
сообразнее с логикой человеческой природы развивать­
ся вширь, а не вглубь. Почему более обширная, но
более разбросанная деятельность выше деятельности
более концентрированной, но ограниченной? Почему
достойнее быть полным и посредственным, чем жить
более специальной, но более интенсивной жизнью, осо­
бенно если у нас есть возможность найти то, что мы
таким образом теряем благодаря ассоциации с другими
существами, обладающими тем, чего нам недостает, и
дополняющими нас? Исходя из принципа, что человек
должен осуществить свое 0 1 х е 1о у ёруоу, как говорит
Аристотель66*. Но эта природа не остается постоянной в
различные моменты истории; она изменяется вместе с
обществами. У низших народов собственно человече­
ское действие — это походить на своих товарищей,
осуществлять в себе все черты коллективного типа,
который тогда еще более, чем теперь, смешивают с
человеческим типом. Но в более развитых обществах
его природа в значительной мере — это быть органом
общества и его подлинное действие, следовательно, это
играть свою роль органа.
Более того: индивидуальная личность не только не
уменьшается благодаря прогрессу специализации, но
развивается вместе с разделением труда.
Действительно, быть личностью — это значит быть
ного нами положения, есть одно, интересующее педагогику. В вопросах
воспитания всегда рассуждают так, как будто моральная основа человека
состояла из общих универсальных устремлений. Мы видели, что это совсем
не так. Человек предназначен исполнять специальную функцию в социаль­
ном организме, и, следовательно, нужно, чтобы он заранее приучился играть
свою роль органа; для этого необходимо воспитание точно так же, как для
того, чтобы приучить его, как говорится, к роли человека. Мы не хотим,
впрочем, сказать, что нужно воспитывать ребенка заранее для такого-то и
такого-то занятия, но нужно приучить его любить ограниченные задачи и
определенные горизонты. А эта склонность сильно отличается от склонности
к общим вещам и не может развиваться теми же средствами.


412

Заклю чение

самостоятельным источником действия. Человек при­
обретает это качество только постольку, поскольку в
нем есть нечто, принадлежащее лично ему и индивиду­
ализирующее его, поскольку он — более чем простое
воплощение родового типа его расы и группы. Скажут,
что во всяком случае он одарен свободной волей и что
этого достаточно для основания его личности. Но, как
бы дело ни обстояло с этой свободой, предметом столь­
ких споров, не этот метафизический, безличный, неиз­
менный атрибут может служить единственной основой
конкретной, эмпирической и изменчивой личности ин­
дивида. Последняя не может быть установлена абстракт­
ной властью выбирать между двумя противоположно­
стями; нужно еще, чтоб эта способность проявлялась в
целях и мотивах, свойственных именно действующему
лицу. Другими словами, необходимо, чтобы сами мате­
риалы сознания имели личностный характер. Но мы
видели во второй книге этого сочинения, что такой ре­
зультат происходит прогрессивно, по мере того как про­
грессирует само разделение труда. Исчезновение сег­
ментарного типа, обусловливая большую специализа­
цию, выделяет в то же время отчасти индивидуальное
сознание из поддерживающей его органической среды и
облекающей его социальной среды, и вследствие этого
двойного освобождения индивид все более становится
независимым фактором своего собственного поведения.
Разделение труда само способствует этому освобожде­
нию, ибо индивидуальные натуры, специализируясь,
становятся сложнее и в силу этого отчасти избавлены
от коллективного воздействия и от наследственных вли­
яний, которые могут действовать только на простые и
общие вещи.
Только благодаря какой-то иллюзии можно было
думать, что личность была более цельной до проникно­
вения в нее разделения труда. Без сомнения, рассма­
тривая с внешней стороны разнообразие охватываемых
тогда индивидом занятий, можно подумать, что он
развивается более свободным и полным образом. Но в
действительности эта демонстрируемая им деятель­
ность — не его деятельность. Это общество, раса, дей­
ствующая в нем и через него; он только посредник,
через которого они осуществляются. Его свобода только


Заклю чение

413

кажущаяся, а его личность заимствована. Так как
жизнь этих обществ в некоторых отношениях менее
регулярна, то думают, что оригинальные таланты могут
проявляться там легче, что всякому легче следовать
собственным вкусам, что более широкое место оставле­
но для свободной фантазии. Но это значит забывать,
что личные чувства тогда весьма редки. Если движу­
щие силы, управляющие поведением, не возвращаются
с той же периодичностью, как теперь, то тем не менее
они коллективны, следовательно, безличны, и то же
самое с внушаемыми ими действиями. С другой сторо­
ны, мы выше показали, как деятельность становится
богаче и интенсивнее, по мере того как она специализи­
руется4.
Таким образом, прогресс индивидуальной личности
и прогресс разделения труда зависят от одной и той же
причины. Невозможно хотеть одного, не желая друго­
го. Но никто теперь не оспаривает повелительного ха­
рактера правила, приказывающего нам быть — быть
все более и более — личностью.
Еще одно последнее соображение покажет, насколь­
ко разделение труда связано со всей нашей моральной
жизнью.
Давно уже люди лелеют мечту об осуществлении
наконец на деле идеала человеческого братства. Наро­
ды взывают к состоянию, когда война не будет законом
международных отношений, когда отношения между
обществами будут мирно регулироваться, как регули­
руются уже отношения индивидов между собой, когда
все люди будут сотрудничать в одном деле и жить одной
жизнью. Хотя эти стремления отчасти нейтрализуются
другими, направленными на то отдельное общество,
часть которого мы составляем, тем не менее они весьма
живы и все более и более усиливаются. Но они могут
быть удовлетворены только тогда, когда все люди обра­
зуют одно общество, подчиненное одним законам. Точ­
но так, как частные конфликты могут сдерживаться
только регулирующим действием общества, заключаю­
щего в себе индивидов, так и интерсоциальные кон­
фликты могут сдерживаться только регулирующим дей­
4 См. выше с. 279 сл., а также с. 319.


414

Заклю чение

ствием одного общества, заключающего внутри себя все
другие. Единственная сила, способная умерять индиви­
дуальный эгоизм,— это сила группы; единственная
сила, способная умерять эгоизм групп,— это сила дру­
гой охватывающей их группы.
Если поставить задачу в таком виде, то нужно при­
знаться, что этот идеал еще далек от своего полного
осуществления, ибо имеется слишком много интеллек­
туальных и моральных различий между социальными
типами, сосуществующими на земле, чтоб они могли
жить по-братски внутри одного общества. Но зато воз­
можно соединение обществ одного и того же вида, и в
этом направлении, по-видимому, движется наша эво­
люция. Мы уже видели, что над европейскими народа­
ми стремится образоваться самопроизвольным движе­
нием европейское общество, обладающее отныне неко­
торым самосознанием и первоначальной организацией56.
Если образование единого человеческого общества во­
обще невозможно (что, однако, не доказано)®, то, по
крайней мере, образование все более обширных об­
ществ бесконечно приближает нас к цели. Этот факт,
впрочем, ни в чем не противоречит данному нами опре­
делению нравственности, так как, если мы связаны с
человечеством и должны быть с ним связаны, то пото­
му, что оно — общество, которое находится в процессе
самореализации и с которым мы солидарны7.
Но мы знаем, что более обширные общества не могут
формироваться без развития разделения труда, ибо они
не могут удерживаться в равновесии без большей спе­
циализации функций; но и одного увеличения числа
конкурентов было бы достаточно, чтобы произвести
механически этот результат; и это тем более, что прира­
щение объема обычно не совершается без приращения
5 См. с. 288-289.
6 Ничто не доказывает, что интеллектуальное и моральное разнообразие
обществ должно сохраниться. Все бёльшая экспансия высших обществ с
вытекающим отсюда поглощением или элиминацией менее развитых об­
ществ стремится, во всяком случае, уменьшить его.
7 Поэтому наши обязанности относительно него не имеют преимущества
над теми, которые связывают нас с нашим отечеством. Последнее — един­
ственное в настоящее время осуществленное общество, часть которого мы
составляем; другое — только desideratum , осуществление которого даже не
гарантируется.


Заклю чение

415

плотности. Можно, стало быть, сформулировать следу­
ющее положение: идеал человеческого братства может
осуществляться только в той мере, в какой прогресси­
рует разделение труда. Нужно сделать выбор: или отка­
заться от своей мечты, или мы откажемся далее сужать
свою деятельность, или же продолжать ее осуществле­
ние, но при указанном нами условии.
III
Но если разделение труда производит солидарность, то
не потому только, что оно делает из каждого индивида
обменщика (échangiste), как говорят экономисты8, а
потому, что создает между людьми целую систему прав
и обязанностей, надолго связывающих их друг с дру­
гом. Точно так же, как социальные сходства дают
начало праву и нравственности, защищающим их, раз­
деление труда дает начало правилам, обеспечивающим
мирное и регулярное сотрудничество разделенных функ­
ций. Если экономисты думали, что оно порождает до­
статочную солидарность, каким бы образом она ни
совершалась, и если, следовательно, они утверждали,
что человеческие общества могут и должны распадать­
ся на чисто экономические ассоциации, то это потому,
что они считали, будто оно затрагивает только индиви­
дуальные и временные интересы. По этой теории, сле­
довательно, только индивиды правомочны судить о кон­
фликтующих интересах и о способе, каким они должны
уравновешиваться, т. е. именно они правомочны опре­
делять условия, при которых должен происходить об­
мен. А так как эти интересы находятся в беспрерывном
становлении, то ,ни для какой постоянной регламента­
ции нет места. Но такая концепция во всех отнршениях
не соответствует фактам. Разделение труда ставит друг
против друга не индивидов, а социальные функции. Но
общество заинтересовано в деятельности последних: со­
образно тому, сотрудничают они правильно или нет,
оно будет здоровым или больным. Его существование,
таким образом, зависит от них, и тем теснее, чем они
более разделены. Вот почему оно не может оставить их
8 Это выражение Молинари. См.: La morale économique, р. 248.


416

Заклю чение

в состоянии неопределенности; да, впрочем, они опре­
деляются сами собой. Так образуются эти правила,
число которых возрастает по мере того, как труд разде­
ляется, и отсутствие которых делает органическую со­
лидарность или невозможной, или несовершенной.
Но недостаточно, чтоб были правила, необходимо
еще, чтоб они были справедливы, а для этого необходи­
мо, чтобы внешние условия конкуренции были равны.
Если, с другой стороны, вспомнить, что коллективное
сознание все более и более сводится к культу индивида,
то мы увидим, что нравственность организованных об­
ществ сравнительно с нравственностью сегментарных
обществ характеризуется тем, что она имеет нечто бо­
лее человеческое, следовательно, более рациональное.
Она не связывает нашу деятельность с целями, которые
прямо не затрагивают нас; она не делает из нас служи­
телей идеальных сил, по природе совершенно отличных
от нашей силы и следующих собственным путем, не
занимаясь человеческими интересами. Она требует от
нас только быть гуманными и справедливыми к нам
подобным, хорошо делать свое дело, работать над тем,
чтобы каждый был призван к функции, которую он
может лучше всего исполнять, и получал настоящую
цену за свои усилия. Составляющие ее правила не
имеют принудительной силы, подавляющей всякое ис­
следование; так как они сделаны для нас и, в известном
случае, нами, то мы более свободны по отношению к
ним. Мы хотим понять их и меньше боимся их изме­
нять. Нужно, впрочем, остерегаться считать такой иде­
ал недостаточно основательным под предлогом, что он
слишком земной и слишком достижимый. Идеал быва­
ет выше не оттого, что он трансцендентнее, но оттого,
что раскрывает перед нами более обширные перспекти­
вы. Важно, чтобы он не парил над нами высоко, рискуя
стать для нас чуждым, но открывал для нашей деятель­
ности достаточно обширное поприще, а пока до осуще­
ствления нашего идеала еще далеко. Мы слишком хо­
рошо чувствуем, какое это трудное дело — создать
общество, где каждый индивид будет занимать то мес­
то, которого он заслуживает, и будет вознаграждаться
так, как он заслуживает; где, следовательно, все будут
сотрудничать для блага всех и каждого. Точно так же


Заклю чение

417

одна нравственная система не выше другой оттого, что
она повелевает более жестко и авторитарно, оттого, что
она избавлена от рефлексии. Несомненно, требуется,
чтобы она привязывала нас к чему-то иному, нежели
мы сами, но она не обязательно должна привязывать
нас до такой степени, чтобы делать нас неподвижными.
Справедливо было сказано9, что мораль, а под ней
следует понимать не только учения, но и нравы, испы­
тывает опасный кризис. Предшествующее изложение
может помочь нам понять природу и причины этого
болезненного состояния. За небольшой промежуток вре­
мени в структуре наших обществ произошли глубокие
изменения; они освободились от сегментарного типа со
скоростью и в масштабах, подобных которым нельзя
найти в истории. Поэтому нравственность, соответству­
ющая этому типу, испытала регресс, но другая не раз­
вилась достаточно быстро, чтобы заполнить пустоту,
оставленную прежней нравственностью в наших созна­
ниях. Наша вера поколеблена; традиция потеряла свою
власть; индивидуальное суждение освободилось от кол­
лективного. Но, с другой стороны, у функций, разъеди­
нившихся в ходе переворота, еще не было времени для
взаимного приспособления, новая жизнь, как бы сразу
вырвавшаяся наружу, еще не смогла полностью органи­
зоваться, причем организоваться прежде всего так, что­
бы удовлетворить потребность в справедливости, овла­
девшую нашими сердцами. Если это так, то лекарство
от зла состоит не в том, чтобы стараться во что бы то ни
стало воскресить традиции и обычаи, которые, не отве­
чая более теперешним социальным условиям, смогут
жить лишь искусственной и кажущейся жизнью. Что
необходимо — так это прекратить аномию, найти сред­
ства заставить гармонически сотрудничать органы, ко­
торые еще сталкиваются в беспорядочных движениях,
внести в их отношения больше справедливости, все
более ослабляя источник зла — разного рода внешнее
неравенство. Наше болезненное состояние не носит ин­
теллектуального характера, как иногда думают; оно
зависит от более глубоких причин. Мы страдаем не
потому, что уже не знаем, на каком теоретическом
9 См.: Веа1ш 1ге. ЬеБ р п п а д а с!е 1а тога1е. 1тго<1ис1юп.


418

Заклю чение

понятии основывать нравственность, практиковавшую­
ся до сих пор, но потому, что в некоторых своих
элементах эта нравственность необратимо потрясена, а
та, которая нам необходима, находится еще в процессе
формирования. Наше беспокойство происходит не отто­
го, что критика ученых разрушила традиционное объ­
яснение наших обязанностей; следовательно, никакая
новая система не сможет его рассеять. Но из того, что
некоторые из этих обязанностей не основаны на дей­
ствительном положении вещей, следует ослабление свя­
зи, которое будет исчезать только вместе с установле­
нием и упрочением новой дисциплины. Словом, наш
первейший долг в настоящее время — создать себе
нравственность. Такое дело невозможно осуществить
посредством импровизации в тиши кабинета; оно мо­
жет возникнуть только самопроизвольно, постепенно,
под давлением внутренних причин, благодаря которым
оно становится необходимым. Рефлексия же может и
должна послужить тому, чтобы наметить цель, которую
надо достигнуть. Именно это мы и попытались сделать.


419

Оглавление
Предисловие ко второму и зд ан и ю ...................................................
Предисловие к первому изданию ......................................................
ВВЕДЕНИЕ................................................................................................
Развитие разделения общественного труда; общий характер этого
явления. Отсюда проблема: должны ли мы подчиниться этому
движению или сопротивляться ему, иными словами, вопрос о
нравственном значении разделения труда.
Неопределенность нравственного сознания в этом вопросе; проти­
воречивые решения, предлагаемые одновременно. Метод преодо­
ления этой неопределенности. Исследование разделения труда в
себе и для себя. План книги.

5
39
46

Книга I
Функция разделения труда
Глава I
МЕТОД ОПРЕДЕЛЕНИЯ ЭТОЙ Ф У Н К Ц И И .................................
Смысл слова функция
I. Функция разделения труда не состоит в том, чтобы создавать
цивилизацию.
II. Случаи, когда функция разделения труда заключается в том,
чтобы порождать группы, которые без него не существовали бы.
Отсюда гипотеза, что оно играет ту же роль в высших обществах
и является главным источником их единства.
III. Для проверки этой гипотезы нужно сравнить социальную
солидарность, имеющую в качестве источника разделение труда,
с другими видами солидарности и, следовательно, классифициро­
вать их. Необходимость изучения солидарности по ее выражению
в системе юридических правил; сколько классов этих последних,
столько и форм солидарности. Классификация юридических пра­
вил: правила с репрессивной санкцией; правила с реститутивной
санкцией.
Глава I I
МЕХАНИЧЕСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ, ИЛИ СОЛИДАРНОСТЬ
ПО СХОДСТВАМ....................................................................................
I. Связь социальной солидарности, которой соответствует уголов­
ное право,— это та связь, нарушение которой составляет преступ­
ление. Поэтому если мы будем знать, что представляет собой по
существу преступление, то мы будем знать, в чем состоит эта
связь.
Существенные черты преступления — это те, которые встреча­
ются повсюду, где есть преступление, каков бы ни был социальный

55

77


420

О главление

тип. Но единственными признаками, общими для всех преступле­
ний, когда-либо признававшихся таковыми, являются следую­
щие: 1) преступление оскорбляет чувства, обнаруживаемые у всех
нормальных индивидов рассматриваемого общества; 2) эти чув­
ства сильны; 3) они определенны. Следовательно, преступление
есть поступок, задевающий сильные и определенные состояния
коллективного сознания. Точный смысл этого утверждения. Рас­
смотрение случая, когда преступление создается или, по крайней
мере, усиливается актом правительственного органа. Сведение
этого случая к предшествующему определению.
II. Проверка этого определения; если оно точно, оно должно
объяснять все признаки наказания. Определение этих признаков:
1) наказание — это реакция, внушенная страстью и обладающая
различной степенью интенсивности; 2) эта реакция исходит от
общества; 3) эта реакция осуществляется через посредство специ­
ально установленного органа.
III. Эти прйзнаки могут быть выведены из нашего определения
преступления. 1) Всякое оскорбленное сильное чувство механиче­
ски вызывает страстную реакцию; польза такой реакции для
поддержания самого этого чувства. Коллективные чувства, будучи
самыми сильными, вызывают реакцию того же рода, энергичную
тем более, чем интенсивнее эти чувства. Объяснение квазирелигиозного характера искупления. 2) Коллективный характер этих
чувств объясняет социальный характер этой реакции; в чем польза
ее социальности. 3) Интенсивность и особенно определенность
этих чувств объясняют образование определенного органа, посред­
ством которого осуществляется реакция.
IV. Итак, правила, санкционируемые уголовным правом, выража­
ют наиболее существенные социальные сходства. Следовательно,
оно соответствует социальной солидарности, происходящей от
социальных сходств, и изменяется вместе с ней. Природа этой
солидарности. Можно, стало быть, измерить ее долю в общей
интеграции общества, установив, какую часть всей системы юри­
дических правил составляет уголовное право.
Глава I I I
СОЛИДАРНОСТЬ, ВЫЗВАННАЯ РАЗДЕЛЕНИЕМ ТРУДА,
ИЛИ ОРГАНИЧЕСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ
I. Сущность реститутивной санкции предполагает: 1) что соответ­
ствующие правила выражают эксцентрические состояния коллек­
тивного сознания или состояния, чуждые ему; 2) что определяе­
мые ими отношения связывают индивида с обществом только
косвенным обозом . Эти отношения бывают положительными или
отрицательными.
II. Отрицательные отношения; их образец — вещное право. Они
отрицательны, потому что связывают вещь с личностью, а не
личности между ф>бой. Сведение к этому типу личных отношений,
устанавливаемых в связи с осуществлением вещных прав или
вследствие преступления и неумышленного проступка. Поскольку
солидарность, выражаемая этими правилами, отрицательна, она

119


О главление
не имеет собственного существования, а является лишь продолже­
нием положительных форм социальной солидарности.
III. Положительные отношения, или отношения сотрудничества,
вызываемые разделением труда. Они управляются определенной
системой юридических правил, которую можно назвать коопера­
тивным правом; проверка этого утверждения на разных частях
кооперативного права. Аналогии между функцией этого права и
функцией нервной системы.
IV. Заключение. Два вида положительной солидарности: один,
вызываемый сходствами, другой — разделением труда. Механи­
ческая солидарность, органическая солидарность. Первая изменя­
ется в обратном отношении к индивидуальной личности, вторая —
в прямом. Первой соответствует уголовное право, второй — коопе­
ративное.
Глава IV
ДРУГОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ПРЕДЫ ДУ Щ ЕГО.........................
Если предыдущий вывод точен, то уголовное право должно превос­
ходить кооперативное тем более, чем обширнее социальные сход­
ства и рудиментарнее разделение труда, и наоборот. Именно так
все и происходит.
I. Чем примитивнее общество, тем больше сходств между индиви­
дами; физические сходства, психические сходства. Противопо­
ложное мнение основано на смешении коллективных типов (на­
циональных, провинциальных и т. д.) с индивидуальными. Пер­
вые действительно разрушаются, тогда как вторые умножаются и
становятся более четко выраженными. С другой стороны, разделе­
ние труда, вначале ничтожное, все более развивается.
II. Первоначально всякое право носит уголовный характер. Право
первобытных народов. Еврейское право. Индусское право. Разви­
тие кооперативного права в Риме, в христианских обществах. В
настоящее время первоначальное отношение опрокинуто. Преоб­
разование уголовного права у первобытных народов не вызвано
грубостью нравов.
Глава V
ВОЗРАСТАЮЩЕЕ ПРЕОБЛАДАНИЕ ОРГАНИЧЕСКОЙ
СОЛИДАРНОСТИ И СЛЕДСТВИЯ ЭТОГО.....................................
I. Теперешнее преобладание кооперативного права над уголовным
доказывает, что в настоящее время социальные связи, порожден­
ные разделением труда, многочисленнее тех, которые вызваны
социальными сходствами. Это преобладание все сильнее по мере
приближения к высшим социальным типам; это доказывает, что
оно не случайно, но зависит от природы этих типов. Эти узы не
только многочисленнее, но и сильнее. Критерий для измерения
относительной силы социальных уз. Применение этого критерия.
II. Узы, происходящие от социальных сходств, менее сильны и в
то же время ослабляются вместе с эволюцией общества. Действи­
тельно, механическая солидарность зависит от трех условий: 1) от
относительной величины коллективного и индивидуального со­

421

141

155


422

О главление

знаний; 2) от интенсивности; 3) от степени определенности состо­
янии коллективного сознания. Первое из этих условий в лучшем
случае остается постоянным, другие два регрессируют. Способ
доказательства этого по численным изменениям криминологиче­
ских типов. Классификация этих последних.
III. Упадок и постепенное исчезновение большого числа этих
типов.
IV. Эти потери не были возмещены новыми достижениями. Проти­
воположная теория Ломброзо; ее опровержение. Итак, число
сильных и определенных состояний общего сознания уменьши­
лось.
V. Другое доказательство. Особенно сильные состояния коллек­
тивного сознания приобретают религиозный характер; но религия
охватывает все уменьшающуюся долю общественной жизни. Дру­
гое доказательство, подчеркнутое из уменьшения значения посло­
виц, поговорок и т. д. Итак, органическая солидарность становит­
ся преобладающей.
Глава VI
ВОЗРАСТАЮЩЕЕ ПРЕОБЛАДАНИЕ ОРГАНИЧЕСКОЙ
СОЛИДАРНОСТИ И СЛЕДСТВИЯ ЭТОГО.....................................
(продолжение )
I. Социальные структуры, соответствующие этим двум видам
солидарности. Сегментарный тип; его описание; он соответствует
механической солидарности. Его различные формы.
II. Организованный тип; его признаки; он соответствует органи­
ческой солидарности. Антагонизм этих двух типов; второй разви­
вается по мере исчезновения первого. Тем не менее сегментарный
тип полностью не исчезает. Он принимает все более размытые
формы.
III. Аналогия между развитием социальных типов и развитием
органических типов в животном царстве.
IV. Предыдущий закон не следует смешивать с теорией Спенсера
о военных и промышленных обществах. Изначальное растворение
индивида в обществе происходит не от чрезмерной военной центра­
лизации, но скорее от отсутствия всякой централизации. След­
ствия предыдущего: 1) методическое правило; 2) эгоизм не явля­
ется отправной точкой развития человечества.
Глава V II
ОРГАНИЧЕСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ И СОЛИДАРНОСТЬ
ДОГОВОРНАЯ
I. Различие органической солидарности и промышленной солидар­
ности Спенсера. Последняя является исключительно договорной;
она лишена всякой регламентации. Неустойчивый характер такой
солидарности. Недостаточность доказательств примерами, давае­
мыми Спенсером. Величина социального действия выражается в
величине юридического аппарата, а он все увеличивается.
II. Верно, что договорные отношения развиваются, но в то же

182

207


О главление

423

время развиваются и недоговорные отношения. Проверка этого
факта на социальных диффузных функциях: 1) семейное право
становится более объемным и сложным; но в принципе оно не
договорное. Кроме того, ограниченное место, занимаемое в нем
частным договором, становится все меньше: брак, усыновление,
отказ от семейных прав и обязанностей; 2) чем большее место
занимает договор, тем более он регламентирован. Эта регламента­
ция предполагает положительное общественное действие. Необхо­
димость этой регламентации. Разбор биологических аналогий, на
которые опирается Спенсер.
III. Проверка того же факта на цереброспинальных функциях
социального организма (административные и правительственные
функции). Административное и конституционное право, не имею­
щее ничего договорного, все более развивается. Разбор фактов, на
которых Спенсер основывает противоположное мнение. Необходи­
мость этого развития вследствие исчезновения сегментарного типа
и прогресса организованного типа. Биологические аналогии про­
тиворечат теории Спенсера.
IV. Заключение первой книги: моральная и социальная жизнь
вытекает из двойного источника; противоположные изменения
этих двух течений.

Книга II
Причины и условия
Глава I
ПРОГРЕСС РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА И ПРОГРЕСС СЧАСТЬЯ ..
Согласно экономистам, разделение труда имеет причиной потреб­
ность в увеличении нашего счастья. Это предполагает, что в
действительности мы становимся более счастливым!^. Нет ничего
более спорного.
I. Во всякий момент истории счастье, которое мы способны
испытать, ограниченно. Значит, если бы разделение труда не
имело других причин, то оно быстро остановилось бы, раз достиг­
нув предела счастья. Этот предел, правда, отступает по мере того,
как человек изменяется. Но эти изменения (допуская даже, что
они делают нас счастливее) не были совершены с целью достиже­
ния этого результата, ибо в течение длительного времени они
носят болезненный характер, не обеспечивая никакого возмеще­
ния.
И. Достигают ли они, впрочем, этого результата?
Счастье — это состояние здоровья; но здоровье не возрастает по
мере возвышения видов. Сравнение дикаря и цивилизованного
человека. Довольство первого. Умножение самоубийств с развити­
ем цивилизации. Важные следствия с точки зрения социологиче­
ского метода.
III. Происходит ли прогресс от скуки, вызываемой удовольствия­
ми, ставшими привычными? Не следует смешивать разнообразие,

238


424

О главление

составляющее существенный элемент удовольствия, с новизной,
вторичным элементом. Патологический характер потребности в
новизне, если эта потребность слишком велика.
Глава I I
П РИ Ч И Н Ы ................................................................................................

262

I. Причины прогресса разделения труда: 1) исчезновение сегмен­
тарного типа, т. е. возрастание моральной плотности общества,
символизируемое возрастанием материальной плотности; основ­
ные формы последней; 2) возрастание объема обществ лри усло­
вии, что оно сопровождается возрастанием плотности.
II. Теория Спенсера, согласно которой воздействие возрастания
объема состоит только в умножении индивидуальных различий.
Ее опровержение.
III. Возрастание объема и плотности механически вызывает про­
гресс разделения труда, усиливая интенсивность борьбы за суще­
ствование. Как формируется потребность в большем количестве и
лучшем качестве продуктов; это следствие причины, обусловлива­
ющей специализацию, а не причина последней.
IV. Итак, разделение труда происходит только внутри сложив­
шихся обществ. Ошибка тех, кто представляет разделение труда и
кооперацию в качестве основного факта социальной жизни. При­
менение этого положения к международному разделению труда.
Случай мутуализма.
Г лава I I I
ВТОРИЧНЫЕ ФАКТОРЫ. ВОЗРАСТАЮЩАЯ
НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ КОЛЛЕКТИВНОГО СОЗНАНИЯ
И ЕЕ П Р И Ч И Н Ы ....................................................................................
Разделение труда может прогрессировать только тогда, когда
возрастает индивидуальная изменчивость, а последняя возрастает
только в случае регресса коллективного сознания. Реальность
этого регресса установлена. Каковы его причины?
I. Поскольку социальная среда расширяется, коллективное созна­
ние все более отдаляется от конкретных вещей и, следовательно,
становится более абстрактным. Факты, подтверждающие это:
трансцендентность идеи Бога; более рациональный характер пра­
ва, морали, цивилизации в целом. Эта неопределенность оставляет
больше места индивидуальной изменчивости.
II. Исчезновение сегментарного типа, отрывая индивида от его
родной среды, освобождает его от влияния предков и таким
образом уменьшает авторитет традиции.
III. Вследствие исчезновения сегментарного типа общество, менее
плотно охватывая индивида, слабее сдерживает расходящиеся
стремления.
IV. Почему социальный орган не может с этой точки зрения играть
;роль сегмента.

290


О главление
Г лава IV
ВТОРИЧНЫЕ ФАКТОРЫ (продолжение)
НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ........................................................................

425

312

Наследственность — препятствие для прогресса разделения труда.
Факты, доказывающие, что она становится менее важным факто­
ром распределения функций. Отчего это происходит?
I. Наследственность теряет свою силу потому, что образуются все
более важные способы деятельности, не передаваемые наслед­
ственным образом. Доказательства: 1) не образуется новых рас;
2) наследственность передает только общие и простые склонности,
но деятельность, специализируясь, становится сложнее. Наслед­
ственный фонд становится менее важным фактором нашего разви­
тия еще и потому, что к нему необходимо больше прибавлять.
II. Наследуемые свойства становятся неопределеннее. Доказатель­
ства: 1) инстинкт регрессирует от низших видов животных к
высшим, от животного — к человеку. Значит, есть основание
думать, что регресс продолжается в человеческом мире. Это
доказывает непрерывный прогресс интеллекта, изменяющегося
обратно пропорционально инстинкту; 2) не только не образуются
новые расы, но и старые исчезают; 3) исследования Гальтона.
Регулярно передается только средний тип. Но средний тип стано­
вится все неопределеннее вследствие развития индивидуальных
различий.
Глава V
СЛЕДСТВИЯ ПРЕДЫДУЩЕГО
I. Более гибкий характер разделения общественного труда в
сравнении с разделением труда физиологического. Причина в том,
что функция становится более независимой от органа. В каком
смысле эта независимость есть признак превосходства.
II. Механическая теория разделения 'груда исходит из того, что
цивилизация — продукт необходимых причин, а не цель, сама по
себе порождающая деятельность. Но, будучи следствием, она
становится целью, идеалом. Каким образом? Нет основания пред­
полагать, что этот идеал примет когда-нибудь неподвижную фор­
му, что прогресс имеет предел. Обсуждение противоположной
теории Спенсера.
III. Возрастание объема и плотности, изменяя общества, изменя­
ет также и индивидов. Человек более свободен от воздействия
организма, поэтому психическая жизнь развивается. Под влия­
нием тех же причин индивидуальная личность выделяется из
коллективной. Поскольку эти преобразования зависят от соци­
альных причин, психофизиология может объяснить только низ­
шие формы нашей психической жизни. Индивида в большой мере
объясняет общество. Важность этого положения с точки зрения
метода.

338


426

О главление

Книга III
Анормальные формы
Глава I
АНОМИЧЕСКОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУ Д А ........................................

361

Анормальные формы, когда разделение труда не производит соли­
дарность. Необходимость изучить их.
I. Анормальные случаи в экономической жизни: все учащающиеся
по мере разделения труда промышленные кризисы; антагонизм
труда и капитала. Точно так же единство науки теряется по мере
специализации научного труда.
II. Теория, согласно которой эти последствия внутренне присущи
разделению труда. По Конту, лекарство состоит в сильном разви­
тии правительственного органа и в утверждении философии наук.
Бессилие правительственного органа регулировать детали эконо­
мической жизни; философии наук — обеспечивать единство зна­
ния.
III. Если во всех этих случаях функции не сотрудничают, то
потому, что их отношения не отрегулированы; разделение труда
аномично. Необходимость регламентации. Как в нормальном со­
стоянии она следует из разделения труда. Ее недостает в приведен­
ных примерах.
Эта аномия происходит оттого, что солидарные органы не
находятся в достаточном или достаточно продолжительном кон­
такте. Такой контакт — состояние нормальное.
Итак, разделение труда, когда оно нормально, не замыкает
личность в одном виде занятий, не давая видеть ничего за его
пределами.
Глава I I
ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ Т Р У Д А ..............................
I. Война классов; она происходит оттого, что индивид не находит­
ся в гармонии со своей функцией, которая ему навязана принуди­
тельно. Что составляет принуждение: всякое неравенство во внеш­
них условиях борьбы. Правда, нет общества, где бы не встречалось
неравенство такого рода, но оно все более уменьшается. Замеще­
ние механической солидарности органической делает это умень­
шение необходимым.
II. Другая причина, делающая необходимым прогресс на пути к
равенству. Договорная солидарность становится все более важным
фактором социального консенсуса. Но договор по-настоящему
связывает только тогда, когда обмениваемые ценности эквива­
лентны, а для этого нужно, чтобы обменивающиеся стороны были
поставлены в равные внешние условия. Причины, делающие
такого рода несправедливость нетерпимой по мере преобладания
органической солидарности. Договорное право и мораль становят­
ся в этом отношении все требовательнее.
Итак, настоящая индивидуальная свобода не состоит в уничто­
жении всякой регламентации, но есть продукт регламентации, ибо

382


О главление
такое равенство не существует в природе. Это справедливое дело
есть задача высших обществ; они могут выжить только при этом
условии.
Глава I I I
ДРУГАЯ АНОРМАЛЬНАЯ ФО РМ А ................................................
Случаи, когда разделение труда не производит солидарности,
потому что функциональная деятельность каждого работника
недостаточна. Как органическая солидарность возрастает вместе с
функциональной деятельностью в организмах и в обществе. Функ­
циональная деятельность возрастает в то же время, что и разделе­
ние труда, если оно нормально. Вторичная причина, делающая из
этого последнего источник солидарности.
ЗАКЛЮ ЧЕНИ Е........................................................................................
I. Разрешение поставленной вначале практической проблемы.
Правило, повелевающее нам осуществить черты коллективного
типа, имеет функцией обеспечение социальной связи; с другой
стороны, оно морально и может справиться со своей задачей
только потому, что имеет моральный характер. Но правило,
повелевающее нам специализироваться, имеет ту же функцию;
значит, оно также имеет моральную ценность.
t
Другой способ доказательства этого положения. Предположение
относительно существенного характера нравственного вывода,
извлеченного из предыдущей классификации. Нравственность —
это совокупность условий общественной солидарности. Разделе­
ние труда соответствует этому критерию.
II. Разделение труда не умаляет значения индивидуальной лично­
сти. 1) Почему было бы в логике нашей природы развиваться
скорее в ширину, чем в глубину? 2) Более того, индивидуальная
личность прогрессирует только под влиянием причин, вызываю­
щих разделение труда.
Идеал человеческого братства может осуществиться только при
условии прогресса разделения труда. Оно, стало быть, связано со
всей нашей нравственной жизнью.
III. Но разделение труда порождает солидарность только в том
случае, если оно одновременно создает право и мораль. Ошибка
экономистов в этом вопросе. Особенности этой нравственности: она
более человечна, менее трансцендентна, более справедлива. Сооб­
ражения о теперешнем кризисе нравственности.

427

396

404


428

Примечания
Первое издание книги Эмиля Дюркгейма «О разделении общественного
труда» вышло при жизни автора в 1893 г. в Париже. Работа представляет
собой публикацию успешно защищенной докторской диссертации. Содержа­
ние книги гораздо шире ее названия, по существу, это изложение общей
теории социальных систем и их развития, в которой эволюционистский
подход сочетается со структурно-функциональным. Автор разрабатывает
здесь ключевые понятия своей социологической теории, такие как «социаль­
ная функция», «коллективное сознание», «аномия»... С помощью этих поня­
тий Дюркгейм уходит в этой работе от плоского эволюционизма, разрабаты­
вая идею сложности, многообразия путей социальной эволюции.
На русском языке книга «О разделении общественного труда» впервые
была напечатана в Одессе в 1900 г. в переводе известного философа и
переводчика П. С. Юшкевича (1873-1945). Несмотря на большое научное
значение прежнего перевода, он в значительной мере устарел. К тому же он
был сделан по первым изданиям трудов Дюркгейма, и поэтому не отражает
тех изменений и дополнений, что были внесены автором в последующие
издания. Это потребовало подготовки нового перевода, который и публику­
ется в настоящей книге. Перевод сделан А. Б. Гофманом по изданию:
Durkheim Е. De la division du travail social. 3"* éd. P., Alkan, 1911. Более
подробно о творчестве Э, Дюркгейма см. в: Дюркгейм Э. Социология. М.,
Канон, 1995. Послесловие А. Б. Гофмана «Социология Эмиля Дюркгейма».
'* «Элементы, образующие государство, не могут быть одинаковы. Госу­
дарство — не то же, что военный союз» (Аристотель. Соч.: В 4 т. М., 1984.
Т. 4. С. 404).
2* Французский государственный деятель, философ и экономист А. Р. Ж.
Тюрго (1727-1781), находясь на посту генерального контролера финансов,
осуществил ряд антифеодальных реформ (1774—1776), в частности упразднил
в городах цеховые корпорации. Подробнее см.: Фор Э. Опала Тюрго 12 мая
1776 г. М., 1979. С. 440-446.
3* Lar familiaris (лат.) — фамильный Лар (дух-хранитель).
4* Genius publicus (лат.) — дух-хранитель государства.
s* Genius collegii (лат.) — дух-хранитель корпорации.
6* Columbarium (лат.) — хранилище урн с прахом после кремации.
7* Sodales (лат.) — члены товариществ (sodalitates) — объединений рим­
ских граждан в пределах трибы, чаще всего преследовавшие культовые цели.
В Риме были, например, товарищества sodales Titii и sodales Augustales, члены
которых обслуживали культ богов, введенных царем Титом Тацием и импе­
ратором Августом.
** Pius in collegio (лат.) — почтителен к коллегии.
9* Pius in suos (лат.) — почтителен к своим.
,0* Когнаты — в римском праве лица, состоящие в юридически признанном
родстве по женской линии, а также кровные родственники вообще.
п* Tignarii, aeran i, tibicines, cornicines (лат.) — плотники, эрарии (налого­
плательщики), флейтисты, горнисты.
,2* Eiç TÖv TtoXepóv (греч.) — в состоянии войны.
,3* Gentes (лат.) — племена, народности. Племя, согласно классификации,
разработанной Цицероном, занимает по степени общности людей промежу­


П римечания

429

точное положение между человеческим обществом (человечеством вообще —
societas) и гражданской общиной (civitas) (см.: Цицерон. Об обязанностях. I,
53). Каждой общности соответствует своя система права: Jus (ratio) naturae,
jus gentium, jus civile (подробнее см.: Утченко С. Л. Политические учения
древнего Рима. М., 1977. С. 136-137).
и* Forenses, mercatores (лат.) — ремесленники, торговцы.
,5* Jus civile (лат.) — гражданское право. См. также примеч. 13.
,6* Jus fori (лат.) — торговое право.
,7* Эшевены — должностные лица в северных городах Франции с админи­
стративными и судебными функциями. В зависимости от степени свободы
эшевены назначались сеньорами или избирались горожанами. Институт эшевенов существовал до Великой французской революции.
1Й* Городская коммуна — организация городского самоуправления, суще­
ствовавшая в Западной Европе, преимущественно во Франции и Италии, в
X-XV вв. Города-коммуны самостоятельно распоряжались своими финанса­
ми и регулировали налогообложение, избирали из числа своих граждан
членов совета, судей и других должностных лиц.
|9* Totius substantiae (лат.) — всего существа.
*** «Ведь (общественные) взаимоотношения возникают не тогда, когда есть
два врача, а когда есть, скажем, врач и земледелец и вообще разные и
неравные стороны, а их-то и нужно приравнять» (Аристотель. Соч.: В 4 т. М.,
1984. Т. 4. С. 155-156).
2|* Desideratum (лат.) — желание.
22* Ultima ratio (лат.) — последний (крайний) довод.
23* Munus publicum (лат.) — общественная обязанность.
24* fHA.iaía (грен.) — гелиея, суд гелиастов (присяжных) в Афинах в составе
600 человек.
25* Тальон — принцип наказания-возмездия «равным за равное» («око за
око», «зуб за зуб»), возникший в родовом обществе с целью ограничить
родовую месть. В новое время идеи тальона нашли отражение у представите­
лей классической школы уголовного права, а также во взглядах Канта и
Гегеля.
26* Вендетта — обычай кровной мести за убитого родственника на Корсике
и в Сардинии.
27* Crimen perduellionis (лат.) — государственное преступление, измена.
Delictum privatum (лат.) — частное преступление.
29* Crimina (лат.) — преступления.
Arbitrio et officio judicie (лат.) — решение и приговор судьи.
3|* Узуфрукт — право пожизненного пользования чужой вещью и доходами
от нее с условием сохранения ее целостности и хозяйственного назначения.
32* Сервитут — право пользования чужим имуществом в определенных
пределах, например право прохода, проезда через соседний участок земли; а
также ограничение права собственности в определенном отношении, напри­
мер запрещение прорубать из дома окно в чужой двор.
33* Антихреза — договор, в силу которого кредитор получает право извле­
кать в свою пользу доходы из залога, переданного ему в обеспечение долга.
** Ипотека — залог недвижимого имущества для получения ссуды.
35* Ipso facto (лат.) — в силу самого факта.
** Гра<рл xaxtôaecoç (греч.) — обвинение в плохом обращении с родителя­
ми, женой или опекаемыми.
37* «Патрон, если он обманет клиента, да будет проклят» (лат.)
38* Lex regia (лат.) — «Царский закон», закон, издававшийся Императором.
39* Stuprum (лат.) — букв.: бесчестие, разврат.
** Гра<рг| otoepeiaç (греч.) — обвинение в нечестивости.


430

П римечания

4|* ’Aoépeiaç {грен.) — нечестивость.
42* Scelera expiabilia и scelera inexpiabilia (лат.) — преступление искупаемое
и неискупаемое.
4341 Locus sacer (лат.) — освященное место.
4441 Locus religiosus (лат.) — религиозное место.
45* Брак per confarreationem (конфарреация) — самый торжественный и
священный из трех видов бракосочетания, к которому в Риме допускались
только патриции. Конфарреация совершалась в присутствии верховного пон­
тифика и десяти свидетелей.
4641 Ауспиции — у древних римлян гадание по полету и крику птиц, которое
совершалось авгурами.
4741 Sacra (лат.) — здесь: священнодействие; право римлянина участвовать в
религиозных торжествах.
4841 Legis actio (лат.) — правовой акт.
4941 Feriae (лат.) — праздничные, выходные дни.
5041 Говоря о коммунизме, Э. Дюркгейм имеет в виду принципы первобыт­
ного коммунизма.
5141 Gens (лат.) — племя, род. См. также примеч. 13.
52* Comitia curiata (лат.) — куриальное собрание в Риме; курия — объеди­
нение десяти патрицианских родов.
5341 Comitia centuriata (лат.) — центуриальная комиция (собрание); центу­
рия — группа граждан, имеющих одинаковый имущественный ценз.
5441 Comitia tributa (лат.) — окружное собрание; триба — административный
округ в Риме (первоначально — объединение десяти курий).
5541 Tévoç (греч.) — род, семья.
5641 Ex nihilo (лат.) — из ничего.
5741 Sui juris (лат.) — «Собственного права». Термин римского права, озна­
чающий полноту гражданских прав, дееспособность.
5841 Ab intestat (лат.) — от лица, не оставившего завещания.
5941 Aurea mediocritas (лат.) — золотая середина; выражение Горация (Оды.
11, 10, 5).
6041 «Они селятся отдельно и по разным местам. ...Каждый окружает дом
свой пространством» (Тацит К. Соч. СПб., 1886. T. 1. С. 49).
6,41 Vid (лат.), oïxoi (греч.) — крестьянский двор.
62* Мутуализм — одна из форм симбиоза, при котором каждый из сожи­
тельствующих организмов приносит какую-либо пользу другому.
6341 Графя napavóp.ü)v (греч.) — обжалование принятого или даже вступив­
шего в силу постановления.
м* De dolo (лат.) — иск о возмещении вреда, возникшего в результате
обмана.
6541 Quod metus causa (лат.) — иск о возвращении имущества, с которым
лицо рассталось под угрозой.
6641 O íx e ío v ëpyov (греч.) — определенное назначение; выражение Аристоте­
ля в «Никомаховой этике». См.: Аристотель. Соч.: В 4 т. М., 1984. Т. 4. С. 63.


Содержание
ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ И ЗД А Н И Ю .....................................

5

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДА НИ Ю ........................................

39

ВВЕДЕНИЕ.....................................................................................................

46

КНИГА I. ФУНКЦИЯ РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА

55

КНИГА II. ПРИЧИНЫ И УСЛОВИЯ..................................................

238

КНИГА III. АНОРМАЛЬНЫЕ ФОРМЫ

361

ЗАКЛЮ ЧЕНИЕ............................................................................................

404

П римечания (В. В. Сапов).......................................................................

428


НАУЧНОЕ ИЗДАНИЕ

Э миль

ДЮРКГЕЙМ
О РАЗДЕЛЕНИИ ОБЩЕСТВЕННОГО ТРУДА

Научный редактор Е. И. Рачин
Художественный редактор И. В. Жарко
Корректоры Л. И. Базанова, О. Б. Андрюхина
Компьютерная верстка М. А. Федосеев

Издательство «Канон»
117049, Москва, Крымский вал, 8
ЛР № 071037

Подписано в печать с оригинал-макета заказчика 15.12.95.
Формат 84* Юв'/зз. Гарнитура Школьная. Бумага офсетная.
Печать офсетная. Усл.-печ. л. 21,1. Тираж 10 000 экз.
Заказ N9 152.
Отпечатано с оригинал-макета заказчика в типографии
издательства «Белорусский Дом печати». 220013, Минск,
пр. Ф. Скорины, 79.