Л.Е.КУББЕЛЬ

'All'AlilillilililUHAiii.

СОНГАЙСКАЯ
ДЕРЖАВА
ИНСТИТУТ ЭТНОГРАФИИ им. Н. Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ

Л. Е. КУББЕЛЬ

СОНГАЙСКАЯ
ДЕРЖАВА

ОПЫТ ИССЛЕДОВАНИЯ

СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО

СТРОЯ

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1974
Ответственный редактор
Р. Н. ИСМАГИЛОВА

В книге рассматривается социально-политическая структура од-
ного из крупнейших государственных образований доколониальной
Тропической Африки — Сонгай (XV—XVI). Основное внимание уде-
лено формированию классового, феодального по своим характери-
стикам, общества; в частности, детально характеризуются процессы
формирования основных классов такого общества — зависимого кре-
стьянства и феодалов. Значительное внимание уделено таким вопро-
сам, как характер и особенности надстроечных явлений в политиче-
ской и идеологических областях; затронуты также некоторые вопро-
сы этнической истории сонгаев и их культурной истории.

К

10603-076

013(01)-74

© Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука», 1974.
ВВЕДЕНИЕ

Предмет настоящего исследования составляет соци-
ально-политическая история последнего из трех великих
государств западносудапского средневековья —Сонгай-
ской державы — в пору его наивысшего расцвета, т. е.
во второй половине XV—XVI вв. Бассейн верхнего и
среднего течения Нигера, где располагалось сонгайское
государство (так же, как и его предшественники — Га-
на и Мали), был одним из немногих в Тропической Аф-
рике регионов, общества которых развивались без пря-
мого военно-политического воздействия со стороны сво-
их средиземноморско-ближневосточных соседей, хотя и
поддерживали с этими соседями достаточно оживленные
экономические и культурные контакты.' Поэтому у нас
есть основания рассматривать Сонгай как завершающую ,
стадию длительной исторической эволюции, начальная
точка которой лежит в III—IV вв. н. э., когда сложилась
древняя Гана, а конечная — в последнем десятилетии
XVI в., ко<гда марокканское завоевание прервало естест-
венный ход социально-экономического, политического и
культурного развития народов долины Верхнего и Сред-
него Нигера, положив начало новому этапу этого разви-
тия, завершившемуся во второй половине XIX в. коло- "
ннальпым разделом Западной Африки. Иными словами,
в истории Сонгай как бы сконцентрировался историче-
ский опыт, накопленный многими поколениями жителей
указанной части континента почти за полтора тысячеле-
тия хозяйственной, политической и духовной жизни.

При анализе этого исторического опыта едва ли не
наибольшее внимание исследователей привлекает в пос-
ледние годы соотношение общего и особенного в истории
народов Западной Африки, как, впрочем, и всего Афри-
канского континента в целом. Не приходится отрицать
существование весьма реальной и достаточно ясно вы-
раженной специфики во всех сферах жизни и развития
обществ субсахарской Африки. Если попытаться в са-
мых общих чертах определить главные особенности та-
кой специфики, то на первом месте среди них окажется,
видимо, сохранение здесь, в Африке, относительно
большего количества пережитков ранних форм социаль-
ной организации па более высоких стадиях обществен-
ного развития в сравнении с другими регионами земного
шара В частности, для Тропической Африки характер-
на исключительная устойчивость такой формы общинной
организации, как родовая община и ее модификации,
сохранившие в глубинных областях континента свое зна-
чение и свою эффективность вплоть до наших дней.

Другой особенностью социально-экономической эво-
люции обществ Африки к югу от Сахары было то, что
при переходе от доклассового общества к классовому
последнее неизменно возникало в форме раннефеодаль-
ного, ни разу, сколько нам известно при нынешнем уров-
не наших знаний, не сложившись как общество рабо-
владельческое. Эта черта истории доколониальной Афри-
ки органически связана с предшествующей. Известно,
что рабовладельческая и феодальная формации имеют
много общих черт. Но, как правило, сохранение сильной
обшины при становлении классового общества почти
однозначно предопределяет невозможность его консоли-
дации в рабовладельческом варианте. В этом отношении
история большинства африканских народов обнаружи-
вает определенное сходство с историей восточных сла-
вян, где сравнительно высокий уровень развития произ-
водительных сил в сочетании с очень медленным темпом
накопления прибавочного продукта обеспечил общине
возможность достаточно действенно и долго препятство-
вать непосредственной эксплуатации своих членов со
стороны складывавшегося класса феодалов (см., напри-
мер: 126, стр. 111—115; 127, стр. 43—45]. Конечно, уро-
вень развития производительных сил в Восточной Евро-
пе был к моменту сложения здесь раннефеодальных
обществ заметно выше, чем у большинства народов ин-
тересующего нас в данном случае западноафриканского

1 Под «пережитками» в данном случае имеются в виду явления
и институты, не вытекающие из нового, более высокого уровня раз-
вития производительных сил и не соответствующие ему.
региона. Однако более благоприятные экологические
условия на основной части этого региона до известной
степени компенсировали такое отставание.

Конечно, доколониальная Западная Африка знала
рабство и до начала европейской работорговли, ориен-
тированной на поставку рабочей силы в Новый Свет.
И все же рабы в западноафриканских обществах прак-
тически никогда не выступали как основной эксплуати-
руемый класс. Это обстоятельство объясняют либо пат-
риархальностью африканского рабства вследствие низ-
кого уровня развития производительных сил, либо тем,
что эксплуатация непосредственного производителя в
рабовладельческих формах имела в конечном счете по
гем же причинам .«маргинальный характер» — можно,
ио-видимому, полагать, что в разные периоды и в раз-
ных частях Западной Африки на первый план выходила
го одна, то другая тенденция. Но господствовала прак-
шчески всегда и повсеместно эксплуатация зависимого
непосредственного производителя такими способами, ко-
торые хорошо нам известны по раннесредневековой Ев-
ропе— способами, близкими к ссрважу и крепостниче-
ству.

Понятно, конкретно-исторические условия оказывали
сильнейшее воздействие на то, как проявлялось это ве-
дущее направление в развитии классовых отношений.
Именно поэтому мы встречаем в Африке в целом, и в
частности в Западной Африке, широчайшее многообра-
зие промежуточных форм между статусом раба и фео-
дально зависимого крестьянина, тем более что натураль-
ный характер экономики облегчал сосуществование в
рамках одной и той же социальной структуры очень
разных общественно-экономических укладов [ср. по это-
му поводу: 503, стр. 531—534]. И в этом отношении исто-
рия Сонгайской державы предоставляет историку бога-
тейший материал для изучения того, как развивались
формы эксплуатации, какие локальные особенности воз-
действовали на это развитие. Можно сказать, что Сон-
1 ай в пору расцвета убедительно показывает необосно-
ванность попыток некоторых африканских историков
отрицать единство всемирно-исторического процесса, вы-
двигая тезис об «особом пути» общественного развития
народов Тропической Африки. Внимательное и объектив-
ное рассмотрение тех черт, какие обычно выдают за от-
личительные особенности этого «особого пути»,—«преж-
де всего, довольно сильных нор-м общинного коллекти-
визма и связанных с ним социально-психологических
установок--показывает, что они вполне вписываются в
ра.мкп магистральной линии развития человеческого об-
щества от родового к классовому, оставаясь лишь спе-
цифическими вариантами локального проявления общих
закономерностей. И, таким образом, задача исследова-
теля — выявить и показать, в каких конкретных формах
эти общеисторические закономерности прокладывали
себе дорогу в условиях Западного Судана.

Некоторые историки, как африканские, так и евро-
пейские, высказывают мнение, будто Сонгай — нетипич-
ный образец средневекового западпосуданското общест-
ва и государства, поскольку в его структуре наблюда-
лось немалое число заимствованных на Ближнем Восто-
ке образцов социальной и политической организации
[ср.: 315; 312, стр. 42—44; 518, стр. 187, 216]. Этот аргу-
мент едва ли можно считать состоятельным. Во-первых,
ближневосточные элементы во все возрастающих коли-
чествах заимствовались и предшественниками сопгаев —
сонинке Ганы и малинке Мали. К тому же в более позд-
них мусульманских государствах Западного Судана та-
ких заимствований было еще больше, что, однако, ни-
кого из исследователей не побуждает считать эти госу-
дарства нетипичными. Во-вторых же, мне кажется, что
как раз наличие значительного числа ближневосточных
по происхождению и мусульманских по внешней форме
заимствований во всех сферах жизни позднего Сонгай
позволяет должным образом оценить все значение со-
хранявшихся в обществе традиционных домусульман-
ских форм социальной жизни и идеологии2. Больше
того, забегая вперед, можно сказать, что именно взаи-
модействие исконно западносуданских и заимствован-
ных мусульманских элементов создало тот сложный
комплекс социально-политических явлений, который
позволяет рассматривать Сонгайскую державу второй
половины XV—XVI вв. как своеобразный вариант фео-

2 Даже в наши дни традиционные домусульманские нормы и
представления сохраняют в жизни сонгаев важное место, о чем сви-
детельствуют те авторы, которые, в общем, отрицательно оценивают
роль мусульманских заимствований в истории средневекового Сон-
гай [ср.: 518, стр. 193; 522, стр. 48, 59].
далыюго синтеза в западносуданских условиях, прин-
ципиально аналогичный европейским или переднеазиат-
ским его образцам [общий обзор проблемы синтеза см.:
214, стр. 508—518; 233, стр. 20—21].

Такая постановка ’вопроса подводит нас к рассмот-
рению проблемы взаимоотношений центра и периферии
в конкретно-исторических условиях Западного Судана.
Если исключить из рассмотрения древнеегипетский центр
общечеловеческой цивилизации, то приходится признать,
что Африка к югу от Сахары, во всяком случае—со
времен античности, выступала в истории в роли перифе-
рийного района ойкумены. Вопрос о причинах этого за-
служивает, несомненно, специального рассмотрения; в
самом же общем виде можно с полным основанием го-
ворить о потере темпа хозяйственно-технического и об-
щественного развития по сравнению со странами среди-
земноморско-ближневосточного региона к рубежу нашей
эры (как и почему это произошло — вопрос особый).
И, собственно говоря, эта потеря темпа развития тоже
стала одной из отличительных черт «африканской спе-
цифики», подвергающейся столь оживленному обсужде-
нию в последнее время.

Но взаимодействие классового общества центра и
периферийных обществ, находившихся еще на стадии
родового общества или переходивших от последнего к
классовому, принимало в Африке разные формы в за-
висимости от региона, где оно осуществлялось. Различ-
ны были виды контактов, их интенсивность и непосред-
ственные результаты, хотя в принципе основным итогом
во всех случаях было «оттеснение» на задний план родо-
племенных структур и сложение ранних форм классово-
го общества.

Бесспорно, что во всех случаях контакты включали
как необходимый и первичный элемент обмен продукта-
ми общественного производства периферии и центра.
При этом можно, по-видимому, утверждать, что главной
отличительной особенностью этого обмена была его
большая или меньшая неэквивалентность. И как раз
уровень неэквивалентности, который мог варьировать от
обмена золота на ремесленную продукцию центра по за-
ведомо невыгодному (с точки зрения торговых отноше-
ний в центре) для владельца золота курсу до прямого
военного грабежа, и определял ведущий тип контактов
в том или ином конкретном районе Африканского мате-
рика. При этом, конечно, преобладание какого-то одного
типа контактов вовсе не означало отсутствия попыток
строить отношения с периферией ио-другому, поскольку
стремление заинтересованных в контактах социальных
групп центральных обществ к повышению уровня неэк-
вивалентности обмена оставалось (постоянным н неиз-
менным. Однако в целом мы имеем достаточные основа-
ния утверждать, что торговый тип контактов преобладал
на всем протяжении античности и средневековья во
взаимоотношениях Западного и Центрального Судана со
Средиземноморьем, тогда как для Северо-Востока кон-
тинента, в особенности для Нильской долины, ведущими
оставались контакты военно-политические. Другим ре-
гионом, где господствовали торговые контакты, было
восточное побережье Африки, и там этот тип взаимоот-
ношений сложился, пожалуй, в самом «чистом» виде.

Хронологически Западный Судан отставал от Севе-
ро-Востока: если в Нильской долине первое из извест-
ных нам периферийных государственных образований —
Нал ат а — сложилось уже в VIII—VI вв. до п. э., то
самые ранние суданские его аналоги, Канем—на во-
стоке и Гана — на западе, возникли примерно на рубе-
же III—IV вв. н. э. Однако и в суданских областях про-
являлась определенная закономерность в развитии пе-
риферийных обществ, свойственная любым вариантам
взаимоотношений центра и периферии. Именно появле-
ние первых государственных образований, бывшее уже
само по себе свидетельством разложения родового обще-
ства и сложения раннеклассового у создававших такие
образования народов периферийных областей, в то же
время вело к возникновению определенных традиций
социально-политической организации нового типа. Эти
традиции, приобретая впоследствии известную «само-
стоятельность», в свою очередь воздействовали на более
глубокие области периферии, ускоряя там процесс пе-
рехода от родового строя к раннеклассовым обществам.

Иначе говоря, обнаруживалась тенденция к непре-
рывному расширению сферы воздействия классово раз-
витых обществ центра. Однако это расширение имело
как бы ступенчатый характер, и можно довольно четко
выделить два вида периферии—ближнюю и дальнюю.
Влияние центра на последнюю никогда не было прямым,
8
а осуществлялось через посредство ближнепериферий-
пых обществ, которые тем .самым -приобретали для своих
более отдаленных от центра соседей функцию этого пос-
леднего. Западный и Центральный Судан—прекрасный
пример такого расширения центра. Если на рубеже на-
шей эры он выступал в роли дальней периферии среди-
земноморского центра, а ближней были такие государ-
ственные образования, как царство гарамантов и Нуми-
дия с Мавретанией, то со времени появления арабов в
Северной Африке Канем и Гана оказываются уже в ро-
ли ближнепериферийных обществ. Границы же дальней
периферии отодвигаются далеко на юг, к границе зоны
тропического леса.

Ведущей тенденцией развития периферийных обществ
обычно оказывалась тенденция к «подтягиванию» соци-
ально-экономического развития до уровня центральных
областей ойкумены (другой вопрос, что в Западном и
Центральном Судане она практически нигде не нашла
полного завершения). Это с неизбежностью вытекало из
необратимого и объективно прогрессивного, хотя, конеч-
но, и неравномерного, процесса расширения зоны воз-
действия центра. / Конечно, такое сближение уровней
развития в перв/ю очередь затрагивало ближне-перифе-
рийные общества — собственно, именно это и позволяет
выделить ближнюю периферию, как особый тип. И ха-
рактерной особенностью проявления этой тенденции
было то, что с течением времени в социально-экономи-
ческом развитии ближнепериферийного общества замет-
но падала относительная роль непосредственного влия-
ния контактов с центром, т. е. главным образом — тор-
говли, и все большее значение приобретали внутренние
факторы, первоначально формировавшиеся под воздей-
ствием таких контактов.

Это достаточно хорошо можно проследить на приме-
ре интересующего нас региона. Ближняя суданская -пе-
риферия, от гарамантов до Сонгай и Борну, всегда вы-
ступала в качестве посредника в торговле между Сре-
диземноморьем и внутренними районами континента,
осуществляя обмен с Севером таких товаров, которые
происходили из местностей, относившихся уже к даль-
ней периферии. Это ярче всего проявлялось в торговле
рабами и золотом: и то, и другое поступало с юга [ср.:
971, стр. 16—30; 388, стр. 188, 196—197]. А поскольку
такой состав экспорта не вызывал необходимости в
развитии собственного хозяйства и, даже наоборот, спо-
собствовал закреплению застойности суданской эконо-
мики, эту сторону дела можно рассматривать как спе-
цифически суданскую форму проявления той самой не-
эквивалентности обмена между центром и периферией,
о которой только что шла речь.

С учетом посреднической роли ближней периферии
»в Западном и Центральном Судане, понятно, что тор-
говля здесь играла роль важнейшего классообразующс-
го фактора. Но следует обратить внимание на сущест-
венную особенность процесса классообразовапия в инте-
ресующем нас регионе. Этот процесс, в особенности на
ранних своих стадиях, развивался больше через моно-
полизацию «общественной должностной функции»,
по выражению Ф. Энгельса [14, стр. 183—184], чем пу-
тем непосредственного использования возможностей по-
лучения .прибавочного продукта в собственном хозяйст-
ве суданских областей. При этом в отличие от Северо-
Востока континента, где монополизировались прежде
всего организация крупных общественных работ и ру-
ководство ими, в Судане объектом монополизации ста-
новилась функция торгово-организационная — необходи-
мое условие нормального развития обмена между Су-
даном и Северной Африкой. Именно требованиями под-
держания такого обмена вызвано было появление в
Судане административно-политической организации,
«предклассовой публичной власти», еще до завершения
сложения классового общества [179, стр. 8—12; 178,
стр. 16—17].

И в то же самое время возникшая таким образом по-
литическая надстройка становилась мощным ускорите-
лем превращения доклассовых общественных отношений
в классовые. Без нее не было бы возможным появление
тех форм «полурабской-полукрепостнической», по опре-
делению Д. А. Ольдерогге [198, стр. 57], а потом — и
просто крепостнической эксплуатации зависимого непол-
ноправного населения, которые стали отличительной
чертой доколониальных классовых обществ в суданской
зоне на всем ее протяжении от Атлантики до оз. Чад
[ср.: 291, стр. 92; 385, стр. 147—148]. Появление же та-
ких форм эксплуатации, которой подвергались главным
образом пленные, делало возможной и определенную
10
интенсификацию собственного хозяйства суданских об-
ществ. И по мере того как развивались эти возмож-
ности, решающая роль транссахарской торговли поне-
многу отходила в прошлое, уступая место нормальным
закономерностям развития раннеклассового и классово-
го общества, хорошо знакомым историку по другим ре-
гионам земного шара.

Сонгайская держава интересна именно тем, что в ней
ко второй половине XV в. сложились условия для пол-
ного перехода определяющей роли в социально-экономи-
ческом развитии общества к внутренним факторам эко-
номики Западного Судана, что нашло свое выражение
в формировании развитой в масштабах всего государ-
ства системы эксплуатации зависимого неполноправного
населения, которое сажалось на землю и служило глав-
ным источником прибавочного продукта в руках правя-
щей верхушки общества. Тенденция к нивелированию
уровней общественного развития с центром, характер-
ная для ближнепериферийного общества, достигла в
Сонгай этого времени наиболее полного выражения.
Другими словами, здесь с наибольшей полнотой в исто-
рии Западного Судана в доколониальное время выявил-
ся феодальный по своей сути характер сложившегося
классового общества и соответствовавшей ему социаль-
но-политической и идеологической надстройки.

Сонгай представляет интерес и как определенный
этап развития традиций государственности у народов
Западного Судана. Здесь исследователь впервые встре-
чается с развитым аппаратом власти, с достаточно ста-
бильной системой административного деления, перекры-
вающей часто рамки отдельных вассальных владений,
с многочисленной и сильно специализированной струк-
турой должностей. Существование такой администра-
тивно-политической надстройки уже само по себе свиде-
тельствует о значительной сложности общества, функ-
ционирование которого она призвана была регулировать,
и об определенно классовом характере этого общества.
Вместе с тем в самой этой надстройке сохранилось мно-
жество черт, вытекавших из большой устойчивости до-
классовых форм общественной организации, т. е., в ко-
нечном счёте; из сравнительно низкого уровня развития
общественного производства. Как раз поэтому Сонгай
особенно хорошо показывает достаточно типические для
суданской зоны Африканского континента формы соче-
тания общеисторической закономерности и локальной
специфики. А то, чго в истории Сонгай, как было ска-
зано, отразился многовеково?! исторический опыт наро-
дов бассейна Верхнего и Среднего Нигера, дает основу
и для более широких суждений о том, как в этой части
ойкумены происходило движение от доклассового обще-
ства к классовому, от типа общественных связей, харак-
терного для родового строя, к новому их типу;, выра-
жавшему уже классовую сущность нового общества.

Нельзя сказать, что Сонгайская держава не привле-
кала внимания исследователей. Начиная с У. Кули [293]
и Г. Барта [250], она в той или иной форме затрагива-
лась, в обшем, во всех работах, касавшихся средневеко-
вой истории Западного Судана. Однако и сейчас еще ее
изученность остается очень неравномерной, и в целом
история Сонгай исследована меньше, чем история
ето непосредственного предшественника — Мали, ко-
торому посвящено монографическое исследование одно-
го из классиков французской африканистики Ш. Монтея
[471]3. И это несмотря на то, что в числе исторических
источников в распоряжении историка и этнографа есть
столь редкие для Тропической Африки письменные
источники — хроники, написанные местными уроженца-
ми, а отчасти даже современниками описываемых в этих
сочинениях событий. Хроники использовали не раз, но,
как ни странно, никто из занимавшихся ими ученых нс
пробовал рассматривать эти сочинения как комплексное
отражение социально-экономической и социально-поли-
тической структуры сонгайюкого общества и государства
в цело’м. Поэтому мы располагаем сегодня немалым чис-
лом интересных работ о разных сторонах истории Сон-
гайской державы, однако рассмотренных вне связи с
другими аспектами жизни этого общественного и адми-
нистративно-политического организма.

Так, французский исследователь А. Лабурэ и совет-
ский африканист Д. А. Ольдерогге поставили и под-
вергли рассмотрению одну из важнейших проблем сон-
гайской истории: положение отдельных категорий непо-
средственных производителей материальных благ [201;

3 Значение этой работы гораздо шире одной только истории
средневекового Мали.
198, стр. 53—62; 385]. Но эта проблема изучалась ими
вне связи с административно-политической организаци-
ей Сонгай. Напротив, французские ученые М. Дслафосс,
ж. Руш и некоторые другие анализировали как раз по-
литическую историю и политико-административную
структуру, обходя вопросы социальной организации [301,
I, стр. 178—254, II, стр. 62—121; 518, стр. 165—201; 513,
стр. 28—65; 555, стр. 23—38], хотя как раз Рушу при-
надлежит самое полное этнографическое описание на-
рода сонгай [522]. Наконец, такие исследователи, как
О. Дюпюи-Якуба, Бубу Хама, Дж. Ниань и тот же
Ж. Руш, уделили много внимания традиционным идео-
логическим структурам соигайского общества—не свя-
зывай их с социально-политическими [324; 325; 267,
стр. 67—161; 483; 5Г9; 520; 521]. Следует также отметить
небезуспешную работу по рассмотрению экономической
истории Западного Судана в интересующее нас время,
проделанную польскими учеными, прежде всего М. Ма-
ловистом и М. Тымовским [432; 433; 434; 435; 553; 554].

Таким образом, становится очевидной правомерность
попытки рассмотреть по возможности все стороны соци-
ально-политической и идеологической структуры Сон гай-
ской державы (или хотя бы большинство их) в их сово-
купности. Речь пойдет преимущественно об этих явлени-
ях, поскольку данные, относящиеся к экономической
истории соигайского общества в XV—XVI вв., во-пер-
вых, крайне скудны, а во-вторых, подвергнуты деталь-
ному исследованию в только что упомянутых работах
польских историков.

Следовательно, задачи настоящей работы могут быть
сформулированы следующим образом:

1)	показ и анализ особого и качественно нового для
Западной Африки в период позднего средневековья об-
разца социально-политической организации, каким яви-
лась Сонгайская держава при сонни Али и государях
второй сонгайской династии. Названный образец был
новым, поскольку впервые в истории региона опирался
на завершенную классовую стратификацию, т. е. на
сложившееся уже классовое общество, оформляя эту
стратификацию соответствующими формами отношений
власти, т. е. политических 4;

2)	выявление двуединого характера этого образца
как сочетания органической преемственной связи с тра-
диционной (а по существу — еще родо-племенной) Аф-
рикой и воздействия развитых мусульманских обществ
средиземноморско-ближневосточното региона. Этот
аспект вопроса приобретает особое значение в связи с
отмечавшимся уже стремлением некоторых африканских
исследователей отнести появление классового общества
в Тропической Африке, в частности в Западном Судане,
па счет исключительно внешних воздействий;

3)	определение места Сонгайской державы в соци-
ально-экономическом и социально-политическом разви-
тии народов Тропической Африки вообще и Западного
Судана в частности. Именно этот пункт исследования
сможет дать достаточно убедительные доказательства
того, что классовое общество в Западной Африке было
столь же естественным продуктом проявления общеисто-
рических закономерностей в развитии обществ данного
региона, как и в других частях земного шара.

Поставленные в такой форме задачи работы опреде-
лили и ее структуру. После обзора источников будет дан
очерк некоторых особенностей формирования Сонгайско-
го государства и его внешних контактов. Затем в спе-
циальных главах рассматриваются социальная и адми-
нистративно-политическая структура и идеологическая
надстройка, существовавшие в исследуемом обществе, а
также значение Сонгай в историческом развитии наро-
дов Африканского континента.

4 В работе принято определение политики, даваемое Ф. М. Бур-
лацким: «Политика—это форма взаимоотношений между классами,
социальными группами, нациями, связанная прямо или косвенно с
проявлениями власти и деятельности властвования, понимаемой как
способность принудить большие массы людей к выполнению тех или
иных задач и решений» (116, стр. 47—481.
Глава 1

ИСТОЧНИКИ — ОБЗОР
И КРИТИКА

Источники, отразившие историю долины Верхнего и
Среднего Нигера в непосредственно нас интересующий
и предшествующие ему периоды, представлены, во-пер-
вых, археологическими материалами; во-вторых, запи-
сями устной исторической традиции и органически с ни-
ми связанными данными этнографических исследований
европейских и африканских ученых; наконец, в-третьих,
несколькими категориями письменных источников. Пол-
нота и относительная ценность этих трех групп материа-
лов различны, однако в совокупности они позволяют с
достаточной мерой достоверности восстановить картину
сложения и расцвета Сонгайской державы, а в извест-
ной степени — и ее предысторию.

§ 1—1. АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ

На протяжении многих столетий в Западном Судане
соседствовали, в общем, два совершенно различных хо-
зяйственно-культурных типа. Северную часть Сахеля и
прилегающие к нему районы Сахары населяли кочевые
скотоводы — туареги, а в более позднее время — и мав-
ры. К югу от этой зоны располагалось оседлое земле-
дельческое население, антропологически принадлежав-
шее к негроидной расе (в применении к этой группе
населения правильнее было бы говорить не об одном, а
о нескольких хозяйственно-культурных типах, общим
для которых было то, что все они основывались на зем-
леделии). Контакты между кочевой и оседлой зонами
были здесь столь же неизбежны, как и -в любом другом
сходном по своим 'природным условиям регионе земного
шара. ( И естественно, что такие контакты четче всего
проявлялись в тех узловых пунктах, где некогда суще-
ствовали сравнительно крупные торгово-ремесленные
центры, через которые и осуществлялся хозяйственный
обмен между кочевым и оседлым населением. Отсюда
понятен тот интерес, который с самых первых археоло-
гических разведок проявляли к действительным или
предполагаемым местам нахождения таких центров и
европейские, и — в последние полтора десятилетия —
африканские исследователи.

$ Но этим же в большой степени объясняется и очень
неравномерная археологическая изученность различных
частей региона (не говоря уже о том, что размах архео-
логических работ вообще нс соответствует огромной
территории последнего, равно как и о специфике клима-
тических условий, которая предопределяет возможность
сохранения лишь незначительных органических остат-
ков в местностях, лежащих к югу от Сахеля) .1 Внимание
ученых привлекали прежде всего конечные пункты глав-
ных торговых путей через Сахару; при этом, поскольку
прямой караванный путь из долины Нигера в Египет
пришел в упадок уже к IX в. и торговля осуществлялась
преимущественно по западной и центральной дорогам
(соответственно Сиджилмаса — Аудагост — Валата и
Гадамес — Такедда — Гао), то естественно, что подроб-
нее всего оказалась изучена территория нынешней Мав-
ритании и прилегающие к ней с востока области малий-
ской и алжирской Сахары. Районы же, расположенные
восточнее, »в долине Нигера и тем более —ниже Гао,
обследованы гораздо слабее. А между тем именно эти
районы и представляют для данной работы наибольший
интерес.! В итоге данные археологии оказываются при
изучении средневековой истории этой части долины Ни-
гера несравненно менее полными и представительными,
чем письменные материалы и устная историческая тра-
диция.^

Пионером археологического исследования Западного
Судана был Л. _Бэ1]же, экспедиция которого в 1887—
1889 гг. прошла с севера па юг от Нигера до побережья
Гвинейского^залива. Во время экспедиции Бэнже осуще-
ствил археологическую разведку в районе Ниамины,
W
между Сегу и Куликоро, где, как он полагал, /находи-
лась некогда столица -средневекового Мали. Для нашей
темы ценно не столько это оказавшееся впоследствии
ошибочным предположение французского исследователя,
сколько то, что он попытался увязать данные своих
раскопок с сообщениями хроники «Тарих ас-Судан», к
которой мне еще придется неоднократно обращаться в
дальнейшем 1 После Г. Барта, введшего эту хронику в
научный оборот, Бэнже был первым исследователем,
использовавшим ее материалы. И именно он высказал1!
правильный взгляд на историю политических взаимоот- ।
ношений между сонгайским княжеством в Гао и Малий- 
ской державой Кейта [256].

Систематическое археологическое исследование тер-
риторий вдоль Верхнего и Среднего Нигера было нача-
то полтора десятилетия спустя после экспедиции Бэнже
Л. Депланем. Деплань провел несколько экспедиций, во
время которых^осуществил оказавшиеся весьма резуль-
тативными раскопки погребений в районе Гундама и
обследовал некоторые другие районы, прилегающие к
долине Нигера, где им были обнаружены в сравнительно
больших количествах следы металлургического произ-
водства. Для нас особенно интересно то, что Деплань
первым из исследователей посетил и идентифицировал
городище древней столицы Сонгайского государства Ку-
кийи в районе сегодняшней Бентии, иа одном из остро-
вов Нигера. Ему же принадлежит и заслуга первой в
научной литературе публикации записей эпоса сорко,
осуществленных, правда, не им самим, а О. Дюпюи-
Якуба. Сам Деплань придерживался мнения о средизем-
номорском происхождении африканских культур и о
«цивилизаторской роли» ненегроидных народов, при-
шедших в Судан с Севера; собственно говоря, в начале
XX в. эта точка зрения безраздельно господствовала в
науке, ошибочный ее характер был доказан гораздо
•позднее. И ошибки в истолковании добытых материалов
не снижают фактической ценности результатов работ
Дспланя [305; 306; 307].

Дальнейшие археологические работы в районе доли-
ны Верхнего и Среднего Нигера, как уже сказано, ве-
лись преимущественно в западной его части. JH если на-
чало раскопок на городище Кумби-Сале, месте столицы
древней Ганы, было положено работами А. Боннель де

. I. Е. Куббель

17
Мезьера еще в 1913 г., а в Ниани— столице Мали —
работами Ж. Видаля в 1922 г., то первые разведочные
работы в районе Гао были осуществлены только в пос-
левоенные годы. При этом характерно для общей на-
правленности археологических исследований в Западном
Судане и то, что, хотя в 1939 г. в Гао были обнаружены
интереснейшие погребальные стелы на мусульманском
кладбище в старом городе, свидетельствующие о весьма
давних связях между этим городом и мусульманской
Испанией, первая краткая публикация этой находки по-
явилась лишь в 1948 г., а детальные описания и того
позже: в 1950 г. и 1958—1959 гг. [525; 526; 562; 563].
В то же время данные первой разведки П. Лафорга на
городище Тегдауст, осуществленной тоже в 1939 г., бы-
ли опубликованы уже на следующий год [386], а в даль-
нейшем это городище обследовалось несколько раз, пока
с 1964 г. на нем не начались систематические раскопки,
проводимые под руководством Д. и С. Роберов и Ж. Де-
висса.

; Работы Р. Мони, проведенные в Гао и его окрестно-
стях, дали достаточно убедительные подтверждения то-
го, что город служил одним из главных пунктов обмена
между кочевниками и оседлым населением и средото-
чием сравнительно развитого ремесла, в частности гон-
чарства [447; 452; 459]. Эти раскопки оказались единст-
венными, осуществленными в крупнейших городах инте-
ресующего нас региона: ни в Томбукту, ни в Дженне
никаких серьезных археологических работ не произво-
дилось.

Несомненный интерес представляют результаты ар-
хеологических обследований предполагаемого района
местонахождения древней Такедды в Аире, хотя выдви-
гавшиеся идентификации достаточно противоречивы.
Сначала Ж. Бруэн в 1950 г., затем—Ж. Ломбар и
Р. Мони в 1954 г. опубликовали материалы, как будто
свидетельствующие о существовании на городище Азе-
лик, к северо-западу от Агадеса, следов довольно разви-
того медеплавильного производства, что подтверждало
бы и имеющиеся в нашем распоряжении сообщения
'средневековых арабских авторов, в частности Ибн Бат-
туты [276; 425]. Однако уже в 1955 г. А. Лот высказал
предположение о том, что в опубликованном тексте Ибн
Баттуты речь шла не о медном руднике, а о соляных
18
.oii'Mx [413, стр. 334 и сл.]. В статье, опубликованной в
972 г., Лот приводит дополнительные данные в пользу
пкой точки зрения, одновременно опровергая иденти-
фикацию Азелика с Такеддой и помещая этот средне-
кжовый город юго-западнее Азелика, в районе Тегидда-
i-Тесемт, где и сейчас существует добыча соли [418,
I р. 456—469].

Внимание археологов привлекала и другая важней-
пая точка экономической карты средневекового Запад-
юго Судана — соляные копи Тегаззы. Результаты раз-
ведочных работ па этом городище были опубликованы
чце в конце 30-х годов [466; 467; 546]. Они подтвердили
’уществование здесь даже не одного, а нескольких по-
•олений. Керамический материал, собранный на городи-
це, свидетельствует о его существовании еще в XVII в.

«-'Наконец, существенный интерес представляют ре-
|ультаты археологических работ, осуществлявшихся сов-
местной гвинейско-польской экспедицией на городище
1иани, столицы средневекового Мали, начиная с 1964 г.
1епосредственно для темы данной работы важно то, что
)адиокарбонные датировки дали для царского города
(резиденции мансы — «объект I») время 1570±50 лет.
4наче говоря, эти данные показывают нам сохранение
'.толицы полунезависимого, вассального Мали на всем
фотяжении XVI в. и тем самым подтверждают сведе-
1ия как Льва Африканского, побывавшего в городе во
лором десятилетии, так и суданских хроник, сообщаю-
цих о походе сонгаев на Мали в 1545 г. Более того,
)аскопки польских и гвинейских археологов показали и
юлную достоверность того описания «города Мали»,
соторое принадлежит еще Ибн Баттуте][484; 334; 335;
J36; 337; 338].

Все проведенные раскопки в большей или меньшей
мере подтвердили существование некогда достаточно
•есных и регулярных контактов между Суданом и Се-
верной Африкой. Эти контакты нашли отражение как
। большом количестве археологического материала,
’ходкого с североафриканским, так и наличии плани-
ювочных и конструктивных решений построек, совпа-
(ающих с известными по сахарским городам и городам
ожных районов Магриба.

|Учет данных археологических работ заметно облег-
ается для историка тем, что подробный анализ и обзор
их итогов до I960 г. вошел составной частью в фунда-
ментальное исследование Р. Мони, посвященное истори-
ческой географии Западной Африки в средние века
[458, стр. 56—187]. Книга Мони охватывает практически
всю деятельность французских археологов (а отчасти и
геологов, в той мере, в какой они затрагивали историче-
ские сюжеты, как это делал, например, Р. Фюрон [345])
с начала нашего столетия до 1960 г. Что касается более
поздних работ, то значительная часть их учтена в обоб-
щающих трудах Дэвиса, Десмонд-Кларка и того же Мо-
ни [300; 304; 460]. Наличие таких сводок археологиче-
ского материала избавляет от необходимости детально
рассматривать здесь результаты отдельных раскопок.

^Однако следует все же несколько подробнее остано-
виться на специфически африканском археологическом
источнике, каким служат многочисленные наскальные
изображения Сахары и предсахарских областей Север-
ной Африки. Конечно, этот вид археологических мате-
риалов отнюдь не является исключительной особен-
ностью Африканского континента. Но здесь он настолько
богат количественно и разнообразен в сюжетном отно-
шении, что позволяет делать самые широкие выводы
относительно развития контактов между Северной и
Западной Африкой не только до арабского завоевания
первой из них, но и задолго до появления на Африкан-
ском материке первых пунических и римских колоний.
Изучение сотен изображений вдоль так называемой
«дороги колесниц» дает возможность утверждать, что
связи Северной Африки с районом излучины Нигера
осуществлялись вплоть до первых столетий нашей
эры — эпохи появления в Сахаре верблюда—при помо-
щи колесниц, запряженных лошадьми и быками. И как
раз район Гао служил одним из конечных пунктов этой
дороги [412; 415; 416; 417; 442; 457; 370; 323]. ^Помимо
ценности наскальных изображений как материала для
воссоздания истории духовной культуры древних оби-
тателей Сахары и их соседей опыт показывает, что,
например, такие изображения Западной Сахары в сочета-
нии с материалами современных раскопок дают осно-
вания для достаточно интересных выводов о матери-
ально-технических и отчасти экономических предпосыл-
ках сложения в этом районе наиболее ранних из извест-
ных нам государственных образований — примером
20
Может служить исследование С. Я. Берзиной о предпо-
сылках образования древней Ганы [108].

/Надо сказать, что вообще археологические исследо-
вания 60-х годов и в особенности проведенные в ходе их
радиокар'бонные датировки как будто позволяют по-но-
вому взглянуть на такие важнейшие проблемы, как
сложение производящего хозяйства в субсахарской Аф-
рике, появление металлургии железа в этой части кон-
тинента и ее характер и т. и. Но для интересующего нас
времени, т. е. XV—XVI вв., археологические материалы,
повторяю, дают сравнительно немного.

§ 1—2. УСТНАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
И ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ

В ряду исторических источников устная традиция на-
родов Западного Судана занимает особо важное место
в силу бесписьменности языков большинства обществ
этого региона. Именно этим объясняется то огромное
внимание, какое уделяется устной традиции в рамках
предпринятого ЮНЕСКО издания «Всеобщей истории
Африки». Конечно, приходится считаться с неизбежными
недостатками источников такого типа: на первом месте
среди них стоит практически полное отсутствие сколько-
нибудь надежной хронологии. Кроме того, всегда нужно
помнить и о неизбежности искажений, вольных или (что
бывает несравненно чаще) невольных, первоначального
варианта традиции. Тем не менее использование устного
исторического предания необходимо хотя бы уже пото-
му, что в нашем случае — это единственное отражение
того, как изучаемое общество рассматривало свою
историю, так сказать, «изнутри», до самого появления
суданских хроник, т. е. до XVI в. При этом даже при
наличии хроник и даже учитывая то, что традиция в
известной мере отразилась и в них, как о том свидсц,
тельствует, например, работа Дж. Т. Нианя, посвящен--’
пая элементам предания в хронике «Тарих ал-Фатташ»,
одном из главных наших источников [483], устное пре-
дание остается, по существу, единственным источником,
па основании которого можно восстановить хотя бы
основные этапы этнической истории народов региона.
Поэтому становятся понятными и обоснованными, ска-
жом, требования такого исследователя, как Бубу Хама,
«исходить из наших (т. е. африканских. — Л, /(.) ле-
генд» или его оценка традиции как «памяти народных
масс» о своем историческом и культурном прошлом
[265, стр. 102, 324]. И число подобных высказываний
африканских ученых легко можно умножить.

Проблемы и трудности, возникающие при использо-
вании устной исторической традиции в качестве источ-
ника, хорошо известны и не раз были предметом рас-
смотрения. В применении к Западной Африке на них
было обращено особое внимание во время совещания
в Уагадугу в 1968 г., в частности »в докладе Ж. Ки-Зер-
бо «Устная традиция как источник по истории Африки»
[383; ср. также: 502, а для других районов—557]. Вмес-
те с тем накоплен и определенный положительный опыт
проверки данных предания путем их сопоставления с
арабскими источниками средневековья — имеется в виду
исследование Нианем перечня правителей средневеко-
.вого Мали после Сундьяты параллельно по данным пре-
 дапия и по труду Ибн Халдупа [485]. Однако мандинг-
' ская традиция, на которую опирался гвинейский иссле-
дователь, представляет скорее отклонение от общего
правила, будучи, по определению французского истори-
ка И. Персона, «несмотря ни на что, довольно узко
ограниченной, а главное — представляя весьма исклю-
чительный случай» [502, стр. 2]. Ограниченность здесь
выражается в том, что предание отражает практически
лишь эпопею Сундьяты Кейта, в небольшой степени ка-
саясь событий, происходивших как до, так и после прав-
ления этого национального героя мандингов. Исключи-
тельность же вытекает из того, что специализированная
каста хранителей традиции — dyali, гриотов европейских
авторов,—получила у мандеязычных народов наиболь-
шее развитие в сравнении с их соседями, хотя вовсе
не представляет уникального явления: например, потом-
ственные хранители традиции — dyessere есть и у сон-
гаев. Кроме того, следует сказать, что как раз преда-
нию о Сундьяте в наибольшей степени «повезло» в
смысле внимания к нему исследователей [301; 342; 47;
29; 80; 93; 100; 201 и др.]

1 Характерно, что как раз малинкские гриоты, казалось бы,
всего более связанные с доисламской традицией, подверглись столь
I Сонгайская историческая традиция весьма сущест-
венно отличается от мандингской. Прежде всего, она
рпспадается на несколько самостоятельных циклов, воз-
никших соответственно в среде рыболовов-сорко, охот-
п и ков-гоу и земледельцев-габиби. Циклы эти между со-
г>ои не связаны, и к тому же в них не содержится, как
правило, ни каких-либо указаний на время событий, ни
•колько-нибудь реалистических мотивировок поступков
действующих лиц [общую оценку разных циклов сонгай-
•кого предания см.: 200, стр. 6—7]J Ничего подобного
цииастийной по своей сущности легенде о Сундьяте в
сонгайской традиции не зафиксировано. Однако наблю-
дения над содержанием ее, в особенности важнейшего
из циклов, связанного с сорко, позволили сделать неко-
торые выводы относительно истории освоения долины
Нигера этим народом, равно как и о взаимоотношениях
соигаев во время их экспансии вверх по реке с другими
пародами.	___

Более поздние по происхождению слои традиции J
позволяют, далее, усмотреть то сложное взаимодействие
традиционных доисламских и заимствованных мусуль- ’
минских элементов, которым характеризовалась, как я
постараюсь показать далее, вся внутренняя структура
великой Сонгайской державы, сложившейся в конце
XV в. Именно в предании с полной определенностью
оказалось зафиксировано то отсутствие резкого разрыва
между многовековой исконно негро-африканской культур-
ной традицией и новыми формами культуры и идеоло-
гии, привнесенными исламом, которое хотя и прогля-
дывает во многих местах суданских хроник, но опреде-
ленно против воли их авторов-мусульман. Как раз эта
сторона сонгайского предания представляет главную
ценность для .целей настоящей работы.

Впервые записи сонгайской устной традиции были,
как уже говорилось, опубликованы в 1907 г. Затем тот
же О. Дюпюи-Якуба издал записи легенд «охотничьего»
цикла, связанного с гоу £324; 325] (материалы, вошед-
шие в книгу Депланя, относились к циклу преданий
сорко). Позднее обширный цикл легенд, относящихся
преимущественно также к сорко, опубликовал А. Прост

сильному мусульманскому влиянию, что возникли искусственные ге-
неалогии, возводящие их к сподвижникам пророка [ср.: 569].
[83; 504, стр. 194—267]. В отличие от материалов Дю-
пюи-Якуба, собранных в районе Томбукту и к запад\
от него, записи Проста представляют район Гао и до-
лину Нигера ниже этого города — области, в большей
степени сохранившие связь с традиционным Сонгай, не-
жели важнейший центр западносуданского ислама, ка-
ким всегда был Томбукту. Общим же для работ Дюпюи-
Якуба и Проста оказывается то, что записи предания
интересуют их не сами по себе, а главным образом как
иллюстративный материал к словарям языка сонгай.

В этом смысле от них существенно отличается опу-
бликованное в 60-х годах капитальное исследование
3. Лижерса по этнографии сорко [420]. В книге Лижер-
са устная традиция исследуется в качестве важнейшего
этнографического источника, позволяющего лучше по-
нять самые разнообразные явления быта и культуры.
Значительное место в этих материалах занимают собы-
тия этнической истории. В целом записи Лижерса — са-
мый полный свод предания сорко, опубликованный до
сего времени. Правда, эта работа, строго говоря, отно-
сится не столько к сонгаям, сколько к самостоятельному,
по мнению исследователя, этносу сорко: автор исходит
именно из такого взгляда на вещи, и надо признать, что
его материалы дают к тому определенные основания
[ср. 203, стр. 177]. Однако, поскольку история сонгаев
неразрывным образом связана с сорко, правомерно рас-
сматривать устную традицию этих последних, как один
из важных источников при воссоздании истории собст-
венно сонгаев.

Что касается собственно сонгайской традиции, то она
используется как исторический источник до настоящего
времени только в работах Ж. Руша и Бубу Хама. В ча-
стности, оба этих автора убедительно продемонстриро-
вали богатые возможности исторического предания как
источника при воссоздании этнической и социально-по-
литической истории Соигайского государства, хотя, как
я уже говорил, эти проблемы не представляли главного
объекта их исследований [264 ; 265; 266; 267; 518; 522].
Крупнейший знаток устной традиции народов Западного
Судана Бубу Хама вообще пытается построить свою кон-
цепцию культурной истории народов Западной Африки
на основе преимущественного использования материалов
устного исторического предания.
| К сожалению, большая часть тех сведении устной
щипции, которые относятся непосредственно к Сонгай
кому государству, особенно к такому критическому мо-
к’нгу его истории, как приход к власти в лице аскии
। Хадж Мухаммеда I -второй сонгайской династии,^не
публикована и может использоваться только через их
1ложение и осмысление в указанных выше трудах
К. Руша и Бубу Хама. В частности, огромный матери-
1, собранный нигерским исследователем за «многие годы
переданный им в Региональный центр в Ниамее, пред-
।шагается обрабатывать силами сотрудников центра,
о не публиковать в близком будущем [см.: 389, стр. 59].
Ннако и в таком виде данные предания представляют
ггорический источник первостепенного значения для
^стоящей работы. При достаточно осторожном и кри-
ическом подходе они могут обеспечить исследователю
иодения, ценность которых вполне уравновешивает
рудности, связанные с использованием традиции]

^Необходимым условием критической оценки тради-
пп оказывается проверка ее сведений путем сопостав-
гпия с этнографическими характеристиками тех наро-
ов, которым эта традиция принадлежит. Такая провер-
а может дать полезные результаты даже в таком слож-
им вопросе, как хронология: И. Персон, например,
братил внимание на необходимость учета преобладаю-
щее у данного народа типа семейной организации при
становлении приближенной хронологии на основе ге-
еалогических списков^}—именно им определяется рас-
стный срок жизни поколения (502, стр. 8—9]. И разли-
ия могут быть достаточно ощутимыми [383, стр. 105].
^Одновременно данные этнографических работ пока-
ывают нам развитие культурной традиции народа, по-
воляя иногда реконструировать более ранние этапы
того развития, обусловленного историей этноса. Конеч-
о, строго говоря, эти этнографические описания не мо-
ут быть названы для данной работы источником в
бычном смысле, поскольку относятся ко времени, от-
тоящему от рассматриваемого в ней самое малое на
ри столетия, и в принципе такого рода ретроспекция
южет оказаться рискованной. Тем не менее этот метод
олучил довольно широкое распространение в африка-
истических исследованиях; в качестве примера можно
азвать хотя бы такую классическую работу,[как «Les
Empires du Mali» 11J. Монгол--в ней социальная орга-
низация средневекового малийского общества реконст-
руирована на основании данных этнографических иссле-
дований как самого автора, так и его коллег. Из анало-
гичной методики исходил и Делафосс в своих историче-
ских работах, j Вопрос, ^^следовательно, ставится так:
возможно ли й правомерно ли методологически экстра-
полировать информацию, относящуюся к концу XIX —
началу XX в., на общества, существовавшие в XVI и
даже XV bb.?J

^Конечно, не может подлежать сомнению, что за та-
кой длительный промежуток соответствующие социаль-
ные и политические структуры претерпевали изменения,
так что европейские этнографы имели дело с уже в
определенной степени деформированными явлениями)
И все же, по-видимому, метод «этнографической ретро-
спекции» оказывается в данном случае вполне допусти-
мым и, более того, позволяет воссоздать картину пред-
шествующих периодов достаточно достоверно.

'.Основания к этому — в очень низком темпе развития
суданских обществ, в застойном характере их социаль-
ных структур, который в наши дни недвусмысленно при-
знают даже сторонники исключительности африканской
модели общественного развития [см., например: 313,
стр. 96; 314, стр. 521]ЛПричины такой застойности ока-
зываются, в общем, те же, какие отмечал в свое время
К. Маркс для Индии. Это, с одной стороны, говоря сло-
вами Маркса, патриархальная связь между земледель-
ческим и ремесленным трудом, с другой — решающая
роль центральной власти в осуществлении крупных об-
щественных работ [1, стр. 134] (в ЗападнОхМ Судане
функцию общественных работ в таком контексте выпол-
няла крупная караванная торговля). Следовательно,
если и невозможно увидеть в обществах более поздних
совершенно неизменную картину раннего этапа их раз-
вития, то ведущая тенденция может быть восстановлена
вполне удовлетворительно^

Кроме того, реконструированные подобным образом
отношения в условиях Западной Африки могут быть со-
поставлены с данными средневековых и ренессансных
письменных источников. Например, многие сообщения
Ибн Баттуты совпадают с позднейшими на|блюдениями
тех ученых, которые изучали народы северной группы
26
цанде в XX в. Аналогичным образом обстоит дело и с
рядом сообщений Фернандиша, о чем еще будет речь в
дальнейшем. Это может служить хорошим подтвержде-
нием устойчивости форм социальной организации и быта
в данном регионе.

Следует иметь в виду и еще одно обстоятельство.
Этнографические исследования, например, мапдеязыч-
ных народов Западного Судана (эта группа народов во-
обще является одной из наиболее изученных) показали,
что у народов, разделенных довольно большими прост-
ранствами и, следовательно, испытавших воздействие
довольно разных внешних контактов, общественные от-
ношения оказались столь сходны, что их практически
можно рассматривать как одинаковые. Таким образом,
и этот факт свидетельствует в пользу допустимости
ретроспективной оценки средневековых суданских об-
ществ.

Появление большого количества этнографических
исследований по Западному Судану было непосредст-
венно вызвано нуждами колониальной администрации.
1:сли до 80-х годов прошлого века этнографические ма-
териалы появлялись почти исключительно в описаниях
путешествий по Судану (строго научные цели ставил се-
бе, в сущности, только Г. Барт, да еще в какой-то мере
Г. Нахтигаль [250; 481]), то начиная с этого времени ве-
дущая роль переходит, к французским авторам. На пер-
вом этапе это были, за очень редкими исключениями,
ушбо офицеры колониальных войск, либо чиновники.
Они ставили себе прежде всего практические цели: тре-
бовалось знать того, кем предстояло управлять. И надо
признать, что работу эту французские исследователи
конца XIX - начала XX »в. вели очень систематически и
с..большим размахом. В нервом десятилетии XX в. по
распоряжению лейтенант-губериатора Клозеля француз-
ские администраторы осуществили подробное этногра-
фическое описание населения управляемых ими окру-
гов— так называемых «monographies des cercles». Эти
(’Правки содержат огромное количество ценнейшего
исторического, этнографического, фольклорного и линг-
вистического материала. Именно такие документы в со-
четании с прекрасным знанием местной обстановки
служили главными источниками для монографических
описаний отдельных народов региона, созданных круп-
нейшими французскими африканистами М. Делафоосом,
III. Монтеем и Л. Токсьс [301; 469; 471; 476; 542; 543;
544; 545]. Сложилась устойчивая традиция таких описа-
ний, особенно окрепшая после создания Комитета исто-
рических и естественнонаучных исследований Француз-
ской Западной Африки, в 1938 г. преобразованного во
Французский Институт Черной Африки IFAN (сей-
час- Фундаментальный Институт Черной Африки).
Собственно, институт организовал исследования и опу-
бликовал результаты большинства французских этногра-
фов в Западной Африке. Фактически до организации в
1938 г. Музея Человека в Париже он был основным
центром французских этнографических работ на Афри-
канском континенте.

Именно эту традицию французской африканистики
продолжают уже не раз упоминавшиеся исследования
Ж. Руша и 3. Лижерса. Однако начало этнографическо-
го изучения сонгаев относится к более раннему времени:
строго говоря, немалый этнографический материал со-
держался уже в путевых заметках Ф. Дюбуа, хотя они
ни в коей мере не мыслились как научный труд [320].
Первым специальным трудом по этнографии сонгаев
была книга О. Дюпюи-Якуба, посвященная занятиям
сонгайского населения района Томбукту [326]. В даль-
нейшем в работах французских исследователей по изу-
чению сонгайского этноса наступил перерыв до конца
второй мировой войны; единственным исключением ока-
залась публикация в трехтомной серии «Coutumiers
Juridiques de I’A.O.F.» записок об обычном праве сон-
гайского населения округов Гао и Доссо [296; 297; 490].

В послевоенные годы начал свои работы в долине
Нигера Ж. Руш, появились несколько работ, посвящен-
ных традиционному рыболовству на Нигере, т. е., иначе
говоря, сорко [298; 436; 517; 523]. В 1953 г. вышла в свет
книга американского этнографа X. Майнера, посвящен-
ная населению Томбукту [464], а со следующего года
начали появляться одна за другой книги и статьи Бубу
Хама, Руша и Проста, которые сейчас остаются самой
полной сводкой этнографического материала по собст-
венно сонгаям, точно так же как книга Лижерса — та-
кой сводкой для сорко.

Таким образом, к настоящему времени накоплен до-
вольно обширный этнографический материал по сонгаям
28
fi неразрывно с ними связанным сорко, хотя и в этом
отношении сонгай оказываются сравнительно менее изу-
ченными, чем их мандеязычные соседи или хауса. По-
нятно, что по мере необходимости далее будет привле-
каться сравнительный материал и по иным, чем сонгай,
народам и обществам Западного Судана.

§ 1-3. ПИСЬМЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ:
АРАБОЯЗЫЧНЫЕ СОЧИНЕНИЯ

1 Письменные источники по истории интересующего
нас региона в VIII—XVI вв. четко делятся на две груп-
пы. Первую из них составляют сочинения арабоязычные,
написанные как авторами не западноафриканского про-
исхождения, так и местными уроженцами. Ко второй
относятся труды европейцев—португальцев, французов,
англичан, — начавших появляться у Западного побе-
режья Африки в конце первой половины XV в. Таким
образом, для раннего периода, т. е. для VIII—середины
XV в. арабские авторы остаются единственным нашим
письменным источником.

й Арабские источники в данном случае носят почти
исключительно нарративный характер; до пас не дошло
ничего похожего на те документальные материалы, хотя
бы в форме «махрамов» — царских указов, которые со-
хранились для государства Канем-Борну. Во всяком
случае, такие материалы неизвестны с южной стороны
транссахарского торгового пути, к западу от современ-
ной Нигерии. В какой-то мере это обстоятельство мож-
но объяснить тем, как протекало знакомство мусуль-
манского мира с Западным Суданом. Несомненно,
пришедшие в Северную Африку арабы переняли много-
вековую торговую традицию, связывавшую северный и
южный «берега» Сахары — традицию, гораздо более
древнюю, чем первый военный набег Убайдаллаха ибн
ал-Хабхаба на «страну черных» в 116/734 г. ([97,
стр. 217]; к нему восходят и сведения ал-Балазури [56,
стр. 231 и сл.]). И контакты с Суданом были делом куп-
цов, а не государственных канцелярий, в особенности
на первых порах. Письменная фиксация сведений араб-
ских путешественников и купцов происходила значи-
тельно позднее начала таких контактов; это5 конечно,
усугубило обычный недостаток арабоязычной географи-
ческой литературы средневековья - - смешение информа-
ции, относящейся, по существу» к разному времени. Та-
кое смешение особенно ощутимо у авторов XII—XIII вв.
(до Ибн Саида), повторяющих данные преимущественно
Ибн Хаукаля и ал-Бакри. Тем не менее арабские авто-
ры сообщают значительное количество сведений, позво-
ляющих достаточно достоверно воссоздать картину
исторического развития долины Верхнего и Среднего
Нигера в период, так сказать, «предыстории» и сущест-
вования великой Сонгайской державы. *

Среди арабоязычных источников можно -выделить
четыре существенно отличные одна от другой категории,
причем три из них, в свою очередь, объединяет то, что
они относятся именно к «предыстории» Сонгай, т. е. ко
времени до XV в.

Первая из них — агиографические сочинения ибадит-
ских авторов. Сложение крупных центров ибаднтства в
Северной Африке, прежде всего в Тахерте и Джебель
Нефуса, восходит к VIII в. Для нашей темы особенно
важно, что эти центры поддерживали оживленные связи
с Суданом, и в частности второй из них уже в IX в. слу-
жил начальной точкой караванного пути, заканчивав-
шегося в районе Гао (хотя и у Тахерта были с Гао не-
посредственные связи). Таким образом, сведения иба-
дитских купцов и миссионеров оказываются хронологи-
чески самым ранним источником наших знаний об об-
становке в Западном Судане па раннем этапе его
знакомства с мусульманским миром. Этого не может
изменить и то обстоятельство, что письменная фиксация
таких сведений произошла позднее, в XII в., а сводная
«Книга житий» («Китаб ас-сийяр») Абу-л-Аббаса Ахме-
да аш-Шаммахи создавалась даже на рубеже XV и
XVI вв. [32]. Ибадигскпе материалы дают определенное
представление не только относительно торговых связей
Судана с Магрибом, но и о путях и особенностях про-
никновения на южные окраины Сахары новой формы
религиозной идеологии — ислама. Сравнительно менее
отразилась в ибадитской традиции политическая обста-
новка в самом Судане, хотя и об этом можно найти по
лезныс данные.

Ибадитская житийная литература Северной Африки
изучена довольно хорошо. В частности, в работах А.Мо-
30
тылинского и И. Шахта представлен достаточно полный
перечень ибадитских рукописных собраний [479; 527]. Но
наибольшая заслуга в изучении сочинений ибадитских
авторов принадлежит, несомненно, польской арабистике
в лице лроф. Т. Левицкого, посвятившего им более трид-
цати лет труда. Именно Левицкий дал подробное иссле-
дование сочинений таких виднейших представителей
ибадитской исторической традиции, как ад-Дарджини и
аш-Шаммахи, и в серии публикаций показал, как отра-
жалось знакомство с Суданом в агиографических трудах,
написанных в различных ибадитских общинах Северной
Африки [70; 71; 402; 404; 405; 406; 408; 409].

Вторая,, категория арабоязычных источников — гео-
графические и исторические сочинения авторов домон-
гольского времени, т. е. VIII—XIII вв. Если определен-
ные указания на знакомство арабов с таким государст-
венным образованием в Судане, как Гана, содержатся
уже в сохраненных в книге ал-Масуди астрономических
таблицах ал-Фазари (конец VIII в.), то первое упоми-
нание Гао ненамного уступает им по давности. Его мы
находим в «Книге облика Земли» («Китаб сурат ал-
ард») Мухаммеда ал-Хорезми, написанной в первой
половине IX в. Появление на картах и в таблицах араб-
ских астрономов таких названий, как Гана или Гао, от-
ражало объективный процесс вытеснения новыми све-
дениями, полученными в ходе непосредственных контак-
тов с областями, лежавшими к югу от великой пустыни,
традиционных географических представлений, основан-
ных на карте Клавдия Птолемея — главном источнике
таких представлений у арабских ученых первых веков
ислама. Этот процесс можно довольно явственно про-
следить от ал-Хорезми до ал-Идриси [ср. 79 и 104].

Из авторов этого периода для нас особенно интерес-
ны пять: ал-Якуби, ал-Масуди, Ибн Хаукал, ал-Бакри
и ал-Идриси. Отдельные сообщения, полезные для на-
шей темы, можно найти и у таких авторов, как ал-
Истахри и Ибн ал-Факих [55, I, V], но именно эти пять
авторов сообщают нам более или менее систематизиро-
ванные сведения о состоянии известных арабам обла-
стей Западной Африки в целом. Показательно при этом,
что только один из них (да и то предположительно) не
то что бывал в этих областях, а просто когда-либо ока-
зывался сравнительно неподалеку от них. Учитывая, что
общие проблемы биографии и творчества этих писате-
лей, равно как и авторов более позднего периода, с
исчерпывающей полнотой отражены в классическом тру-
де И. Ю. Крачковского об арабской географической
литературе [168], мет надобности па них здесь останавли-
ваться.

Абу-л-Аббас Ахмед нон Абу Якуб ал-Якуби (ум.
284/897 г.) приводит подробное описание Западпо-го Су-
дана в своем историческом сочинении «Тарих» («Исто-
рия») (61]. Описание это построено па каких-то не до-
шедших до нас источниках; скорее всего ими были со-
общения купцов из Магриба или Египта — внимание,
уделенное ал-Якуби местностям на караванной дороге
Гао — Египет, свидетельствует скорее в пользу второго
предположения, тем более что в Египте автор жил дли-
тельное время. Труд ал-Якуби четко показывает нам три
главные если не государства, то как бы «сферы влия-
ния» на территории Западного и Центрального Судана.
Ими оказываются Канем (или же, более точно, владения
загава, подчинивших собе Канем); Гао (в форме кау-
кау) с зависимыми от него оазисами на караванном
пути в Верхний Египет; Гана — основной центр золотой
торговли западной части тогдашнего мусульманского
мира. Здесь же мы встречаемся и с первым упомина-
нием государства Мали в форме «Маллил» или «Мал-
лал» (маллил).

-h Собственно географический труд ал-Якуби—«Китаб
ал-Булдан» («Книга стран») [55, VII] — дополняет све-
дения, имеющиеся в первой книге. В частности, он сви-
детельствует о существовании ибадитской общины в
Завиле — важнейшем работорговом центре Восточной
Сахары, непосредственно связанном с Гао. Обе книги
ал-Якуби выгодно отличает полное отсутствие сказочно-
го элемента, столь частого у арабских географов; это,
по-видимому, позволяет предположить достаточно крити-
ческий .подход автора к своим источникам.

Абу-л-Хасан Али ибн ал-Хусейн ал-Масуди (ум.
345/956 г.) при описании Западной Африки опирал-
ся, видимо, на такие же источники, что и ал-Якуби, т. е.
прежде всего — на устную информацию, восходившую к
купечеству, торговавшему с Суданом (в отличие от это-
го восточноафриканское побережье ал-Масуди смог опи-
сать по личным наблюдениям). Но в какой-то степени
32
он пользовался также и современной ему научной ли-
гературой: уже говорилось, что именно в его сочинении
дошло до нас первое упоминание Ганы в арабской
астрономической традиции. Указанная цитата из труда
ал-Фазари включена в, если можно так выразиться,
популярно-географическое сочинение «Мурудж аз-захаб
ва маадин ал-джавахир» («Промывальни золота и руд-
ники самоцветов») [34]. Здесь ал-Масуди уделил главное
внимание различного рода диковинкам, с которыми
встречались мусульманские путешественники в западно-
африканских областях.

Большую ценность для данной работы представляет
огромный исторический свод «Ахбар аз-заман» («Исто-
рия времени») 2 3. В нем содержится перечисление запад-
ноафриканских государств, сопровождаемое краткими
описаниями. Особое внимание ал-Масуди уделил здесь
Гао (ал-каукау), бывшему одним из двух главных цент-
ров золотой торговли Судана, которая еще задолго до
эпохи ал-Масуди привлекала пристальное внимание
арабских купцов. В «Ахбар аз-заман» мы находим и
первый случай употребления названия «ат-Текрур» для
обозначения западных районов Судана. По существу,
материалы ал-Масуди, относящиеся к Западной Афри-
ке, исчерпываются указанными двумя книгами, так как
специально географический его труд — «Китаб ат-танбих
ва-л-ишраф» («Книга наставления и пересмотра») [55,
VIII] не содержит ничего заслуживающего внимания
по поводу этой части континента.

Абу-л-Касим Ибн Хаукал ан-Нисиби выделяется да-
же среди писателей классической географической шко-
лы X в. подчеркнуто строгим и деловым характером
своих описаний. Его книга с характерным для указан-
ной школы названием «Китаб ал-масалик ва-л-мамалик»
(«Книга путей и государств») [55, II] — издание полной
редакции по константинопольской рукописи [см. 66] —
как бы подводит итог тем сведениям, какие поступали в
распоряжение арабов с начала контактов с Суданом до
последней четверти X в., когда была закончена полная
редакция этого труда. Принято было считать, что Ибн
Хаукаля отличало от предшественников и более поздних

2 Для данной работы использована публикация: [104, HI,
fasc. XI. лл. 623 и сл.].

3 Л. Е. Куббелъ

33
авторов то, что он побывал в Судане лично, проехав
от Сиджилмасы до Аудагоста, хотя и не добрался до
Ганы. Однако недавно Дж. Фэйдж и II. Лсвцион под-
вергли эту версию достаточно обоснованному сомне-
нию [см.: 332, стр. 21, прим. 7; 393]. Впрочем, как бы
то ни было, но в труде Ибн Хаукаля содержится множе-
ство ценных сведений, причем большая их часть появ-
ляется у него впервые.

Так, он первый сообщает маршрутные данные по ка-
раванной дороге, отмечая важнейшие станции на ней.
Вдумчивый и внимательный наблюдатель, Ибн Хаукал
первым из арабских географов понял то огромное зна-
чение, которое играла соль не только в караванной
торговле, но и во всей хозяйственной жизни Западного
Судана. Традиционное для арабских географических со-
чинений внимание к торговым сюжетам приобрело у
него практически форму детального перечня основных
статей обмена между Западной Африкой, с одной сто-
роны, и Марокко и Египтом - с другой. О масштабах
такого обмена недвусмысленно свидетельствует сообще-
ние, упоминаемое, пожалуй, всеми, кто занимался в той
или иной степени средневековой историей Магриба и
Судана: Ибн Хаукал рассказывает о чеке на 42 тыс.
динаров, выписанном на плательщика в Аудагосте и
виденном им в Сиджилмасе. Достоверность сведений,
сообщаемых Ибн Хаукалем была подтверждена на при-
мере Аудагоста— Тегдауста: раскопки Лафорга, Мони,
Роберов и Девисса обнаружили здесь остатки крупного
торгового центра [386; 514], о котором и говорил автор
«Книги путей и государств». Специального описания
Гао в труде Ибн Хаукаля нет, однако он совершенно
определенно связывает этот город с восточным караван-
ным путем—тем, который выводил из излучины Ниге-
ра в Феццан. Кроме того, не исключено, что Гао упомя-
нут у него не только в обычной форме каукау, но и в
форме «Куга» (куга), поскольку идентификация этого
названия с местностью в средней дельте для текста Ибн
Хаукаля не представляется бесспорной. Для последую-
щих арабских авторов домонгольского периода материа-
лы Ибн Хаукаля наряду со сведениями ал-Бакри стали
важнейшим источником знаний о западноафриканских
областях, и в первую очередь это относится к его
маршрутным данным.
С данными Ибн Хаукаля во многом совпадают све-
дения, которые сообщает в своем географическом труде,
носящем такое же название, что и книга Ибн Хаука-
ля — «Китаб ал-масал‘ик ва-л-мамалик», — один из са-
мых интересных арабоязычных географов — Абу Убайд
Абдаллах ал-Бакри ал-Куртуби (ум. 487/1094 г.). Но
источники сведений у ал-Бакри были, видимо, совсем
иные, чем у его предшественника. Уроженец Кордовы,
происходивший из княжеской семьи, ал-Бакри и по
рождению, и по служебному своему положению имел
свободный доступ к материалам кордовских архивов,
которые собирались еще в пору существования омейяд-
ского халифата в Испании. Испанские Омейяды внима-
тельно и заинтересованно следили за тем, что происхо-
дило по другую сторону Гибралтарского пролива. По-
литическую и торговую обстановку в Судане кордовская
администрация представляла себе достаточно хорошо.
Поэтому главы книги ал-Бакри, посвященные Западно-
му Судану и основанные на архивных материалах (94],
отличают небывалая до того времени полнота описания
и исключительная осведомленность автора. Так, с одной
стороны, ал-Бакри принадлежит единственно дошедшее
до нас описание древней Ганы, причем настолько де-
тальное и яркое, что позволяет сопоставить сведения
испано-арабского географа с этнографическими наблю-
дениями европейских ученых начала нашего столетия.
Быт и структура административного управления этой
первой великой державы западносуданского средневе-
ковья показаны весьма убедительно. С другой стороны,
ал-Бакри обнаружил и неплохое знание окружавшей
Гану обстановки: он, например, описывает раннее Мали,
дает подробное перечисление важнейших областей и го-
родов региона.

Так же как п Ибн Хаукал, ал-Бакри свидетельствует
о связи Гао с торговым путем через Тадмекку, т. е. че-
рез Адрар Ифора. Но ои дает и краткое описание го-
рода, подчеркивая мусульманский характер государст-
венно-политической надстройки. Из его сведений видно,
что и для Гао первостепенную роль играла соляная
торговля: это первое свидетельство о заинтересованности
сонгаев в соляных промыслах Сахары, в более позднее
время ставшей одишм из ведущих факторов внешней по-
литики сонгайских государей.
Последующие работы европейских ученых показали
высокую точность сведений ал-Бакри. Так, Ш. Монтей
смог достаточно убедительно 'идентифицировать значи-
тельную часть приведенных им географических назва-
ний [471, стр. 382]. Что же касается маршрутных сведе-
ний, то они надолго легли в основу последующих изы-
сканий в области средневековой истории Судана.

Авторитет труда ал-Бакри у позднейших арабоязыч-
ных авторов был очень высок. Для ‘примера можно упо-
мянуть анонимное географическое сочинение «Китаб ал-
истибсар фи аджа иб ал-амсар» («Книга проникновения
в чудеса городов»), написанное в последнем десятиле-
тии XII в. [50]. Этот труд в части, относящейся к Запад-
ному Судану, по существу, почти дословно воспроизво-
дит текст ал-Бакри.

Абу Абдаллах Мухаммед ибн Мухаммед ал-Идриси
(493/Г100—560/1L65 гг.) уделил Западной Африке до-
вольно 'много места в своем главном сочинении — «Нуз-
хат ал-Муштак фи-хтпрак ал-афак» («Развлечение истом-
ленного в странствии по областям» [описание Северной
и Западной Африки см.: 48]). Более всего ал-Идриси
интересовали вопросы, связанные с добычей золота и
торговлей им. Он весьма подробно описывает области
интенсивной золотодобычи—(Гану и Вангару, рассказы-
вает о Гао и столице раннего Мали. В его описании Гао
и его области явственно обнаруживается возросшее
влияние сонгайских царей в Западном Судане: для него
Каукау — это «знаменитый большой город в странах
черных», правители которого независимы и обладают
немалыми экономическими и военными возможностями.
Описание же столицы Мали, несмотря на его краткость,
представляет специальный интерес в связи с источника-
ми компилятивного, в общем, труда ал-Идриси. Обычно
источники его сведений об Африке можно проследить
довольно легко: в общегеографическом плане в основе
лежит старая птолемеевская схема в обработке ал-Хо-
резми, а детализация описаний проводится в основном
по материалам Ибн Хаукаля и ал-Бакри. В случае же
с «городом Маллил» сообщение ал-Идриси оказывается
не связано ни с каким из известных нам более ранних
авторов (так же как и подробности сбора золота или
описание Кавара). Конечно, ал-Идриси, никогда в Аф-
рике к югу от Сахары не бывавший, систематически сме-
шивает сведения, восходящие к совершенно разным
источникам, как литературным, так и устным, так что
значительную часть приводимых им географических на-
званий просто невозможно идентифицировать. Но имен-
но оригинальный характер его информации о некоторых
местностях заставляет предположить существование к
XII в. какой-то неизвестной нам традиции сообщений о
Западном Судане, вернее — наличие нескольких ветвей
исторической традиции. Современный французский ис-
следователь даже считает возможным говорить о созна-
тельном выборе ал-Идриси одного из вариантов такой
традиции [549, стр. 1339].

Именно в этом смысле оказывается интересен со-
временник ал-Идриси известный космограф Абу Хамид
ал-Гарнати (ум. 565/1170 г.). Его труд «Тухфат ал-ал-
баб ва нухбат ал-а'джаб» («Подарок умам и выборка
диковинок») [51] не может идти в сравнение с более
ранними географическими сочинениями по богатству и
полноте сообщаемой информации. Он содержит описа-
ние некоторых подробностей караванной торговли, а
также оценку воинских качеств «черных» («ас-судан»).
Ничего особого ценного эти сведения не представляют, и
интерес их заключен как раз в том, что ал-Гарнати вос-
производит историческую традицию, не прослеживаемую
у известных его предшественников.

В существовании такой «’параллельной» традиции как
будто убеждает и ознакомление с сообщениями о За-
падной Африке, встречающимися у некоторых второсте-
пенных арабских авторов позднего домонгольского пе-
риода. Примером может служить сочинение Ибрахима
Ибн Васиф Шаха «Китаб ал-'аджаиб ал-кабир» («Боль-
шая книга чудес») [27], окончание которой наиболее
авторитетная ленинградская рукопись B-G13 датирует
607/1211 г. Главы, посвященные западноафриканским
областям, несомненно, восходят к тому же источнику,
что и «Ахбар аз-заман» ал-Масуди; но довольно суще-
ственные расхождения в тексте заставляют предполо-
жить либо наличие в распоряжении Ибн Ва'сиф Шаха
другой рукописи ал-Масуди, чем та, на которой основы-
вается публикация Ю. Камаля, либо вообще существо-
вание какого-то третьего труда, послужившего источни-
ком обоим авторам.

О непрерывности этой исторической традиции свиде-
тельствует и пример «Тарих ал-мансури» («Мансуровой
хроники») Мухаммеда ал-Хамави (630—631/1233—
1234 гг.). Это произведение сирийско-месопотамского
автора посвящено почти исключительно Сирии, Месопо-
тамии и Египту. Тем более неожиданным оказывается
сообщение относительно постоянных дружественных
контактов между «правителем Ганы» и потомками алмо-
хадского халифа Абд ал-Мумина, стоящее в хронике
совершенно особняком {26, л. 1466].

Сведения о Западной Африке, которые мы встреча-
ем в большом географическом словаре Якута «Китаб
муджам ал-булдан» («Алфавитный перечень стран»)
[103], восходят в основном к трем авторам: уже упоми-
навшимся Ибн Хаукалю и ал-Бакри и географу конца
X в. ал-Мухаллаби (около 386/996 г.), работы которого
дошли до наших дней только в выдержках, использо-
ванных Якутом. Из сведений ал-Мухаллаби для нас
представляет 'интерес описание Гао, свидетельствующее
о том, что город в эго время был крупным торговым и
политическим центром. Археологическая разведка, про-
изведенная Р. Мони в 1950 г. и 1952 г. подтвердила до-
стоверность сведений ал-Мухаллаби [458, стр. 112—114].

Первый крупный автор послемонгольской поры, сооб-
щающий довольно обширные сведения о Западном Су-
дане, знаменует и смену круга источников, па которых
основывались такие сведения. Этим автором стал Ибн
Саид ал-Магриби (Абу-л-Хасан Али ал-Гарнати, 610—
673/1214—1274 г.г. или 685/1286 г.). Если в основном
географическое сочинение Иби Саида «Китаб джагра-
фийа фи-л-акалим ас-саб 'а» («Книга географии о семи
климатах») — а нас интересует почти исключительно
оно—построено на использовании традиции ал-Идриси,
то «африканские» его разделы написаны по сведениям,
полученным от некоего Ибн Фатимы. Последний, видимо,
был моряком и хорошо знал как восточное, так и запад-
ное побережье континента, причем познания его не ог-
раничивались только прибрежными областями. Конечно,
Ибн Саид отдал дань и традиционным источникам, в ча-
стности карте Птолемея, равно как и ал-Бакри, но все
же его книга вносит значительное количество свежей
информации, причем отражавшей, по всей видимости,
уже состояние дел па рубеже XII—XIII вв., а не в IX—
X вв., как сообщения его предшественников. Таковы, на-
пример, его рассказы о возросшем могуществе государей
Канема и об обстановке в районе оз. Чад или сообще-
ния, показывающие реальный ход проникновения ислама
в западносуданские области.

До настоящего времени издание текста «Китаб джа-
графийа фи-л-акалим ас-саб 'а» отсутствует. Частично
текст, относящийся к Африке, воспроизведен в публика-
ции Ю. Камаля на основании рукописей № 2234 Нацио-
нальной библиотеки в Париже и От 1524 Британского
музея. К тексту, послужившему основой этих двух руко-
писей, восходит и ленинградская сокращенная версия,
также использованная мною [28;	104, IV, fasc. I,

лл. 1080—^1090].

Труд Ибн Саида послужил для -первых авторов пос-
лемонгольского времени, писавших об Африке, таким же
первоисточнико’м, какими были Ибн Хаукал и ал-Бакри
для писателей предшествующего периода. Именно к «Ки-
таб джаграфийа» восходит раздел о Западной Африке,
в том числе и описание Гао, в географическом сочинении
Абу-л-Фиды (Исмаила ибн Али ал-Айюби, 662—732/
1273—1331 гг.) «Таквим ал-булдан» («Упорядочение
стран») (85]. Но опубликованный Рено и де Слэном
текст Абу-л-Фиды сохранил большие по объему отрывки
из Ибн Саида, чем те, которые дошли до нашего вре-
мени в известных рукописях Ибн Саида (полный текст
«Китаб джаграфийа» нам неизвестен, все сохранившиеся
рукописи представляют извлечение из нее, сделанное,
по-видимому, в начале XIV в.).

Точно так же, как и Абу-л-Фида, зависит от сведе-
ний Ибн Саида такой крупный космограф начала XIV в.,
как Шамс ад-дин Мухаммед ибн Абу Талиб ад-Димаш-
ки (654—727/Г256—1327 гг.). Его сочинение «Нухбат
ад-дахр фи аджаиб ал-барр ва-л-'бахр» («Выборка вре-
мени о диковинках суши и моря») [75] -практически не
сообщает ничего нового в сравнении с такими его совре-
менниками, как Абу-л-Фида; однако добросовестно -вос-
произведенный перечень городов Западной Африки и
описание торговых путей тем не менее могут быть ис-
пользованы при ознакомлении с состоянием этого регио-
на в конце XII—XIII вв.

^Первая половина XIV в. ознаменована появлением
исторического источника, построенного не на использо-
вании письменной традиции арабоязычной географиче-
ской литературы, а на свидетельствах очевидцев, непо-
следственно имевших дело с жителями Западного Суда-
на или проживших гам достаточно долго. Таким источ-
ником стали сочинения крупного чиновника финансовой
службы мамлюкского Египта Шихаб ад-дипа Ахмеда
ибн Яхьи ибн Фадл аллаха ал-Омарп ад-Димашки
(700—749/1301 —1349 гг.]. Служебное положение и связи
ал-Омари давали ему свободный доступ к официальным
документам правительственных канцелярий. И эти же
обстоятельства позволяли ему непосредственно общать-
ся с чиновниками, ведавшими контактами египетской
администрации с Западным Суданом. В силу этого текст
ал-Омари оказывается совершенно оригинален, не буду-
чи ни в малейшей степени связан с предшествующей
исторической традицией.

Было бы неверно объяснять ценность исторических
сведений, содержащихся в трудах ал-Омари, только ха-
рактером его источников. В немалой степени самое из-
менение характера последних вызывалось тем, что на
первую половину XIV в. пришелся расцвет средневеко-
вого Мали под управлением династии Кейта и Запад-
ный Судан в это время становится не только объектом
описания, но и субъектом большой политики в Среди-
земноморье. Проявлением этого послужил хаджж ман-
сы Мусы I в 1324 г., которому уделено почетное место
в сообщениях ал-Омари.

Именно описанию Мали посвящена центральная, де-
сятая глава второго отдела первой части энциклопеди-
ческого труда «Масалик ал-абсар фи мамалик ал-ам-
сар» («Пути взоров по государствам с крупными горо-
дами»). Здесь содержатся: общая политическая харак-
теристика Мали и подчиненных ему областей, описания
природных условий; затем идет детальное описание при-
дворного церемониала с попутными разъяснениями по
поводу административного устройства государств^}. Ин-
форматором ал-О.мари в данном случае был некий Абу
Саид Осман ад-Дуккали, тридцать пять лет проживший
в Мали и много путешествовавший по стране. Другая
часть сведений связана уже с упоминавшимся выше
хаджжем Мусы I — они получены от тех, кто непосред-
ственно общался с мансой, и в основном восходят к
самому Канку Мусе. Здесь рассказано о добыче меди
и золота, о приеме Мусы мамлюкским султаном Египта
ал-Маликом ан-Насиром, о финансовой и дипломатиче-
ской активности мансы и экономических последствиях
пребывания в Египте малийского государя. Здесь глав-
ное место среди информаторов занимают губернатор
Каира эмир Абу-л-Хасан Али и «мехмандар» (придвор-
ный гостеприимец) султана Абу-л-Аббас Ахмед ибн
Абу-л-Хакк.

Следующая, одиннадцатая глава «Масалик ал-абсар»
дает нам довольно подробную картину политической
обстановки на северных границах Западного Судана, в
Сахаре. Эта информация тоже основана преимущест-
венно на сообщениях очевидцев. Следует вообще отме-
тить, что западноафриканские главы содержат лишь
одну ссылку на литературный источник — в конце де-
сятой главы ал-Омари ссылается на известного басрий-
ского филолога IX в. ал-Джахиза. Для нашей темы
главный интерес представляют сведения ал-Омари о со-
циально-политической структуре Мали, учитывая то об-
стоятельство, что многие из отмеченных им черт послед-
ней позднее можно проследить и в Сонгайокой державе
периода ее расцвета.

Издание текста «Масалик ал-абсар» до настоящего
времени отсутствует. В 1937 г. в издании Юсуфа Кама-
ля были опубликованы отрывки рукописи № 5868 На-
циональной библиотеки в Париже, содержащей текст
этого произведения (104, IV, fasc. II, лл. 1240—1241].
По этой же рукописи был сделан и перевод второго
отдела первой части «Масалик ал-абсар», выполненный
М. Годефруа-Демомбином десятью годами раньше, в
1927 г. [53]. Для данной работы использована ленинград-
ская рукопись сочинения ал-Омари, восходящая к тому
же тексту, что и парижская, и отличающаяся от послед-
ней лишь очень незначительными вариантами [30]. Един-
ственное существенное отличие заключается в отсутст-
вии в ленинградском тексте части страниц 62 и 63 по
переводу Годефруа-Демомбина, где описывается произ-
водство пальмового масла.

Второй труд ал-Омари, представляющий заметную
ценность как исторический источник — краткое руковод-
ство для чиновников правительственных канцелярий, но-
сящее характерное название «Ат-Тариф би-л-мусталах
аш-шариф» («Ознакомление с принятым высоким сти-
лем»). Здесь мы встречаемся с весьма существенными
данными, которые показывают вассальную зависимость
правителей Гао от малийского маисы, а также и то, что
через сонгайские владения на востоке и северо-востоке
сфера политической гегемонии Мали распространялась
до пределов Борну, сменившего к этому времени Канем,
рост могущества которого отмечал еще Ибн Саид [31].
Это сочинение включает наряду с краткими географиче-
скими справками о Борну и Мали также и формуляры
письменных обращений к государям африканских обла-
стей к югу от Сахары.

Два десятилетия спустя после создания энциклопе-
дии ал-Омари появился труд, который оказывается для
историка бесценным источником сведений о состоянии
Западного Судана в первые годы второй половины XIV в.
Речь идет о записи рассказов о путешествии в западно-
африканские области Ибн Баттуты (Абу А'бдаллаха
Мухаммеда ибн Абдаллаха ал-Лавати ат-Танджи, 703—
779/1304—1377 гг.), замечательного путешественника
мусульманского средневековья. В 1352—1353 гг. Ибн
Баттута пересек Сахару с официальным поручением к
маисе Сулейману, правившему тогда в Мали, от мари-
пидского султана Абу Ивана, почти год провел в Мали
и возвратился в Фес по восточной дороге — через Гао
и Такедду, главный центр добычи меди в Судане. Ибн
Баттута проявил большую наблюдательность и незауряд-
ную любознательность. Его занимало все, с чем он
сталкивался: маршруты, торговля самыми разнообраз-
ными товарами, быт и обычаи населения, администра-
тивное устройство страны, внутриполитические события,
протокол приемов при дворе мандингских государей и
многое другое. Непосредственность восприятия, отличав-
шая Ибн Баттуту, хотя и создает иногда несколько ко-
мичное впечатление (вообще, его невозможно сравни-
вать с точки зрения уровня образованности с таким
серьезным автором, как ал-Омари), но именно она де-
лает его сообщения на редкость правдоподобными даже
в мелких подробностях. ] Ибн Баттута совершенно не
использовал литературные источники, он рассказывал
только о том, что видел сам, и даже существенно пре-
увеличивая важность собственной особы, оставался сов-
сем естественным. Возможность перекрестной проверки
сообщений ал-Омари и Иби Баттуты намного повышает
и без того немалую ценность рассказов последнего.
Следует иметь в виду и то, что Иби Баттута остается
одним из очень немногих авторов (вплоть до XVIII в.),
имевших возможность по личным впечатлениям судить
о состоянии Западного Судана. Поэтому запись расска-
зов Ибн Баттуты, которой составивший ее фесский писец
Ибн Джузай дал пышное название «Тухфат ан-нуззар
фи гараиб ал-амсар ва-аджаиб ал-асфар» («Подарок на-
блюдателям относительно чудес городов и диковин путе-
шествий») [46], была и остается одним из самых автори-
тетных источников при всяком историческом исследова-
нии, посвященном средневековому Судану.

./Политический и культурный подъем Западного Суда-
на под властью малийских правителей в течение первых
шести десятилетий XIV в., по-видимому, в немалой мере
объясняет и тот интерес, который обнаружил к истории
суданских областей великий арабский историк Абу
Зейд Абд ар-Рахман ибн Мухаммед ибн Халдун (734—
808/1332—1406 гг.). В его историческом сочинении «Ки-
таб ал-ибар ва диван ал-мубтада ва-л-хабар фи айям
ал-а-раб ва-л-аджам ва-л-барбар ва ман асарахум мин
завй-с-султан ал-акбар» («Книга назиданий и сборник
начала и сообщений относительно деяний арабов, пер-
сов и берберов и тех, кто был их современником из чис-
ла обладателей высшей власти») [95] мы снова обнару-
живаем следы усилившихся в XIV в. контактов Магриба
с Суданом, хотя общегеографическис представления Ибн
Халдуна основывались преимущественно на материалах
ал-Идриси и Ибн Саида. Высокое положение Ибн Хал-
дуна при дворах различных североафриканских дина-
стий, несомненно, облегчало ему доступ к самой досто-
верной информации о суданских делах. В частности,
именно от некоего шейха Османа, прожившего доста-
точно долго на южном «берегу» Сахары, получил он в
769/1393—1394 г. хронологический перечень правителей
Мали, начиная с Сундьяты и кончая Маганом 111, т. е.
последним десятилетием XIV в.; достоверность этого
перечня подтвердило его сопоставление с мандингской
устной исторической традицией, проделанное Дж. Ниа-
нем [485]. Информацию относительно правления в Мали
Мусы I Ибн Халдун почерпнул от людей, лично знавших
малийского государя: ал-Хадж Юнуса, правительствен-
ного переводчика в Каире, и некоего ал-Мамара ал-Кум-
ми, по всей видимости, -предприимчивого авантюриста,
каких много было в то беспокойное время в Северной
Африке. Наконец, сведения о событиях, последовавших
за смертью Сулеймана в 1360 г., стали доступны Ибн
Халдуну через Абу Абдаллаха Мухаммеда ибн Вассула,
в течение нескольких лет бывшего кадием в Гао. Естест-
венно, что данные Ибн Халдуна позволяют дополнить
то, что нам известно из сообщений ал-Омари н Ибн Бат-
туты. И в частности, они еще раз (Подтверждают доста-
точно оживленные, если даже не дружественные, отно-
шения между правителями из клана Кейта, которым в
этот период принадлежала политическая гегемония в
Судане, и маринидскими султанами Марокко.

♦Последний из крупных египетских энциклопедистов,
Таки ад-дии Ахмед ибн Али ал-Макризи (766—845/
1364—4445 гг.), гораздо более скуп на сообщения о
Западной Африке, чем его предшественники. По-види-
мому, падение малийской гегемонии наряду с одновре-
менным смещением центра политической активности к
•востоку обусловило усиленное внимание к Канему, ко-
торое проявлено в основном труде ал-Макризи —«Ки-
таб. ал-маваиз ва-л-итибар фи зикр ал-хитат ва-л-асар»
(«Книга увещаний и назидания в рассказе о кварталах
и памятниках») (102]. В то же время сведения о Запад-
ном Судане, приводимые ал-Макризи в другом его со-
чинении — «Аз-захаб ал-масбук фи зикр май хаджжа
мин ал мулук» («Рассыпанное золото относительно со-
общений о тех, кто был в хаджже из числа царей»),
принадлежат уже миновавшему периоду. Здесь сооб-
щается о хаджже Мусы I, но данные эти мало что при-
бавляют к известиям ал-Омари или Ибн Халдуна. Впол-
не справедливо поэтому переводчик ал-Омари расценил
отрывки из Кембриджской рукописи «Аз-Захаб ал-мас-
бук» лишь как дополнение к соответствующим отрывкам
текста ал-Омари [53, стр. 89—92].

i Последним представителем средневековой арабоязыч-
ной географической и исторической традиции, труд ко-
торого содержит самостоятельную информацию о Запад-
ном Судане, можно считать ал-Хасана ибн Мухаммеда
ал-Ваззана аз-Зайяти ал-Фаси (ум. около 1552 г.), более
известного под европеизированным именем Льва Афри-
канского. Хотя его книга «Della descrittione dell’Africa
et delle cosi notabili che ivi sono» («Об описании Африки
и о примечательных вещах, какие там есть») и известна
только в итальянском варианте, однако с арабской на-
учной литературой средневековья ее в такой же мере
связывают источники, как и этническая принадлежность
автора [54]3. Западную Африку Лев Африканский посе-
тил дважды между 1511 и 1515 гг. в составе официаль-
ных миссий ваттасидского правителя Марокко. Во вре-
мя этих поездок он посетил все важнейшие центры ин-
тересующего нас региона, оставив детальные описания
таких городов, как Гао, Том'букту и «город Меллиш
(т. е., видимо, Ниап'и, столицы некогда могущественной
Малийской державы) 4.

Лев Африканский впитал в себя многовековую тра-
дицию торговли между Магрибом и Суданом, и это ярко
отразилось в его книге. Даже в арабской географиче-
ской литературе классического периода, отличавшейся
всегда живым интересом к торговым сюжетам, нелегко
найти другое произведение, в котором торговые симпа-
тии автора так четко выступали бы на передний план,
как это чувствуется в «Описании Африки». Вместе с тем
наблюдательность и прекрасная осведомленность позво-
лили Льву подро-бно обрисовать не только хозяйство
посещенных им областей, но и политическую обстановку,
культурную жизнь (правда, этому он уделял гораздо
меньшее внимание), показать отдельные любопытные
бытовые детали. Строгость и деловой характер изложе-
ния также должны быть отнесены к сильным сторонам
«Описания». В целом Лев дает практически полную
картину состояния Западного Судана в момент, когда
завершалось в последних успешных походах аскии ал-
Хадж Мухаммеда I (эти походы и их результаты автор
«Описания Африки» видит глазами современника) уста-
новление безраздельной сонгайской гегемонии на всей
территории региона. По существу, для истории Сонгай-
ской державы его труд имеет такую же ценность, какую
сочинения ал-Омари и Ибн Баттуты имели для истории
Мали, хотя следует заметить, что территориально «Опи-
сание Африки» охватывает в Западном Судане более
широкий круг объектов; так обстоит дело, например, с
изложением взаимоотношений сонгаев с городами-госу-
дарствами хауса.

Научный авторитет книги Льва Африканского был

3 Французский перевод см. 191]. Новый перевод Эполара [49].

4 Исследование маршрутов Льва Африканского по Западной
Африке см. (454, стр. 386—391].
очень высок с самого сс появления. Европейские авторы
XVI—XVII вв. широко использовали его материалы, к
сожалению, чаще всего воспринимая их некритически,
без учета изменений в обстановке за время, истекшее
/после создания «Описания Африки» 5.

Львом Африканским завершается средпземпоморско-
египетская арабоязычная традиция географических опи-
саний Западной Африки. Последовавшие за великими
открытиями экономические перемены, завоевание осма-
нами значительной части Магриба и наступивший в этот
период общий упадок мусульманской культуры и уче-
ности на Ближнем Востоке резко ослабили интерес к
областям, лежащим к югу от Сахары. Последний из
«внешних» арабоязычных источников, освещающих
историю западносуданских областей при сонгайской ге-
гемонии, относится уже к другому времени и рассказы-
вает не столько о Судане, сколько о его завоевании
марокканцами, хотя подробности последнего и представ-
ляют определенный интерес. Я имею в виду историче-
ское сочинение Абу Абдаллаха Мухаммеда ал-Ифрани
(1080—1140/1669—1727, или 1151/1738) «Развлечение
стремящегося [к цели] рассказами о царях одиннадца-
того века» («Нузхат ал-Хади би-ахбар мулук ал-карн
ал-хади») — историю марокканских султанов саадит-
ской династии. Здесь заслуживают внимания сообщения
о подготовке экспедиции паши Джуд ар а против сонгаев
и рассматриваемые в этой связи сведения о Судане,
бывшие в распоряжении Мулай Ахмеда ал-Мансура [57;
анализ источника см.: 392, стр. 120 и сл.].

Но как раз в это время ослабления внимания к суб-
сахарской Африке в других частях тогдашнего мусуль-
манского мира и складывается последняя категория на-
ших источников, написанных по-арабски: так называе-
мые суданские хроники, т. е. труды, написанные местны-
ми западноафриканскими авторами в XVI—XVIII вв. в
Томбукту — главном культурном центре Судана.

Первая по времени из этих хроник, полное название
которой — «Тарих ал-фатташ фи ахбар ал-булдан ва-л-
джуйуш ва-акабир ан-нас» («История искателя относи-
тельно рассказов о странах, армиях и знатных людях»,

5 Подробный перечень авторов, использовавших данные Льва
Африканского, см. [444].
далее —ТФ), принадлежит перу Махмуда Кати ибн ал-
ладжжа ал-Мутаваккиля Кати. Собственно, сам Мах-
муд Кати написал, сколько можно судить, только первые
главы книги, посвященные приходу к власти и царство-
ванию основателя второй сонгайской династии — аскии
ал-Хадж Мухаммеда I. Вся же остальная часть книги
была дописана уже спустя несколько десятилетий после
смерти автора по его материалам одним из его правну-
ков, чье имя было установлено лишь совсем недавно.

Для оценки «Тарих ал-Фатташ» как исторического
источника нужно иметь в виду, что общественное и
должностное положение Махмуда Кати ставило его в
самый центр событий, современником которых он был.
Сонинке по этнической принадлежности, он родился в
1468 г. Происходя из знатной семьи, получил хорошее
по своему времени образование и уже очень молодым
человеком занял один из важнейших административных
постов в Сонгайской державе—пост кадия в Томбукту.
На протяжении многих десятилетий Махмуд Кати — он
прожил очень долгую жизнь, другая суданская хроника
относит его смерть к 1593 г., когда ему должно было
быть около 125 лет,—входил в состав ближайшего ок-
ружения (аскии ал-Хадж Мухаммеда I и его преемников.
И по личным связям, и по положению Кати должен был
быть превосходно осведомлен о внутренней/'жизни обла-
стей, входивших в состав Сонгайской державы. В част-
ности, больше, чем какой-либо другой источник, «Тарих
ал-Фатташ» содержит сведений о положении и формах
эксплуатации непосредственных производителей матери-
альных блат — прежде всего многочисленных групп за-
висимого населения. И в то же время авторы хроники
хорошо ориентировались в политической истории госу-
дарств Западного Судана, предшествовавших Сонгай;
это отражено в небольших, но богатых материалом гла-
вах о Гане, Мали и Диаре.*]

Приведенные выше биографические сведения о Мах-
муде Кати были приняты как более или менее досто-
верные издателями текста и переводчиками хроники
О. Удасом и М. Делафоссом. В то же время уже они
обратили внимание на наличие в начальной части текста
наиболее полной рукописи «С» — одной из трех, по ко-
торым осуществлялось издание, — совершенно очевид-
ных позднейших интерполяций. К тому же было хорошо
известно, что в первой четверти XIX в. фульбский прави-
тель Масины Секу Амаду Лоббо предпринял розыски
всех сохранявшихся к тому времени рукописей хроники;
эти списки были в большинстве своем уничтожены, а в
уцелевшие Амаду повелел внести дополнения, которые
способствовали бы укреплению его авторитета. Эти до-
полнения очень легко выделяются из текста: речь идет
о предсказании появления в Судане двенадцатого хали-
фа по имени Ахмед, будто бы сделанном египетским за-
коноведом ас-Суйюти—понятно, что это «пророчество»
правитель Масины относил к себе {60, стр. XI—XIII;
320, стр. 154—156, 342—344]. Основной же текст хрони-
ки не вызывал сомнений, хотя и продолжалась дискус-
сия вокруг личности автора (или авторов) хроники.
В частности, на следующий год после выхода издания
Удаса и Делафосса Ж. Брэн высказал предположение о
существовании двух людей, носивших одно и то же
имя—Махмуд Кати, из которых один был сподвижни-
ком первого аскии, а второй дописал сочинение родст-
венника, умершего не в 1593 г., как приняли издатели,
а в правление аскии Дауда—около 1552 или 1553 г.
К этой точке зрения значительно позднее присоединился
и Дж. Ханвик (277, стр. 595—596; 376; 377, стр. 102—
103]. Наконец, в 1972 г. М. Ли на основании сопостав-
ления с основным текстом издания Удаса и Делафосса
анонимного отрывка, опубликованного ими же в виде
«Приложения № 2», пришла к выводу о трех слоях ин-
формации, включенных в хронику и -восходящих соответ-
ственно к Махмуду Кати-«старшему», современнику
аскии ал-Хаджа I, альфе Кати, современнику аскии
Дауда, и Ибн ал-Мухтару Гомбеле, внуку альфы Кати,
жившему в середине XVII в. [428, стр. 474—480].

Однако в 1971 г. Н. Левцион выдвинул предположе-
ние о том, что не только легко выделяемые позднейшие
вставки, но вся целиком рукопись «С» представляет под-
делку, изготовленную по приказу Секу Амаду. Основы-
ваясь на примечаниях французских издателей хроники,
Левцион указывает, что почти все части текста, относя-
щиеся к зависимому населению, мы находим только в
этой рукописи. Кроме того, хотя исследователь и при-
знает, что в основу текста «Тарих ал-Фатташ» легли
«богатые запасы исторических сведений, передававшиеся
•в семействе Кати», однако написана она была практи-
чески одновременно с хроникой «Тарих ас-Судан», т. с.
в 60-х годах XVII в. Ибн ал-Мухтаром [395; 398,
стр. 578—580]. Что же касается мотивов будто бы имев-
шей место фальсификации отрывков, относящихся к за-
висимым, то Левцион полагает, что ими служили жела-
ние Амаду оправдать отношение к ремесленным кастам
как к рабам и приравнять их к сервильным группам
[398, стр. 588—590].

И все же подобная точка зрения, по-видимому, стра-
дает гипсркритичсским подходом к источнику. Прежде
всего, даже если не принимать во внимание отрывки,
содержащиеся только в рукописи «С» [их перечень: 398,
стр. 592—593], то и тогда текст содержал бы немалое
число деталей, так сказать, органически с ними соче-
тающихся по основному своему смыслу. Это делает
предполагаемые интерполяции достаточно достоверными
по характеру. А главное — даже если рукопись «С» в
части, относящейся к зависимому населению, и поддел-
ка, то, как замечает Дж. Ханвик, «материал XIX в. дол-
жен был основываться на некоей реальности в прош-
лом»6. Именно это соображение и заставляет с доста-
точным доверием отнестись к сообщениям хроники о
зависимых группах населения — сорко, «зипджах» и др.

Таким образом, «Тарих ал-Фатташ» остается источ-
ником первостепенной важности. Так ее оценили и евро-
пейские исследователи — в 1913 г. О. Удас и М. Дела-
фосс издали текст на основании трех известных рукопи-
сей и тогда же выпустили и французский перевод [60].

Автор второй хроники Абд ар-Рахман ибн Абдаллах
ибн Имран ибн Амир ас-Сади родился в Томбукту в
1596 г. Происходил он из знатной фульбской или ман-
дингской семьи, состоял имамом мечети в Дженне, с
1627 г. занял такой же пост в Томбукту, а с 1629 г. стал
одним из главных чиновников в административном ап-
парате марокканского наместника Томбукту. В этой
должности ас-Сади оставался до самой своей смерти
около 1655 г.

^Высокое служебное положение ас-Сади в большой
мере отразилось в его сочинении. Вероятно, и самый
замысел книги возник в непосредственной связи с теми

6 Письмо к автору настоящей работы от 21 сентября 1972 г.

4 Л. С. Куббель	49
возможностями, какие давали автору место активного
участника событий, игравшего заметную роль в «боль-
шой политике» Западного Судана*, во второй четверти
XVII в. Скорее всего, этим определялся и тот хорошо
заметный интерес именно к политической стороне собы-
тий в истории Сонгайской державы, какой чувствуется
во всей книге, носящей название «Тарих ас-Судан»
(«История Судана», далее — ТС). Социально-экономиче-
ская история занимает в книге ас-Сади гораздо мень-
шее место, и в этом смысле «Тарих ас-Судан» не может
сравниться с хроникой Махмуда Кати. Но как источник
по истории долины Среднего Нигера в период мароккан-
ского господства «Тарих ас-Судан» имеет очень большую
ценность. Значительный интерес представляют для ис-
следователя также сообщаемые ас-Сади жизнеописания
виднейших представителей мусульманской верхушки го-
рода — эти сведения интересны и в политическом, и в
историко-культурном отношениях.

''Источники сведений ас-Сади не всегда ясны, сам же
он называет их очень редко. В частности, он ссылается
на Ибн Баттуту, когда описывает историю Мали; но
сведения Ибн Баттуты дополняются восходящими к
каким-то другим источникам сообщениями об админи-
стративно-территориальной структуре мандингского го-
сударства. Правда, области Дженне и Кала описаны
более подробно, несомненно на основании личных впе-
чатлений, но остальные районы бывшего Мали и быв-
шего Сонгай явно знакомы автору -по сведениям из
третьих рук [ср. 471, стр. 440—443; 493]. Наконец, ас-
Сади использовал в своей хронике биографический сло-
варь знаменитого томбуктского ученого Ахмеда Баба,
умершего в 1627 г. Ахмед Баба столь часто упоминается
в тексте «Тарих ас-Судан», что Г. Барт, первым из ев-
ропейских исследователей познакомившийся с хроникой,
посчитал, что именно этот суданский ученый, славу ко-
торого в Судане весьма чтили, был автором ее. Все све-
дения, почерпнутые в «Тарих ас-Судан» и положенные
в основу изложения истории средневекового Судана,
Барт отнес к Ахмеду Баба. Того же мнения держался и
К. Ральфс, впервые сделавший текст хроники доступ-
нЫхМ научному использованию [510].

Окончательная ясность в вопрос об авторстве «Тарих
ас-Судан» была внесена О. Удасом, который в 1898 г.
издал текст хроники, а два года спустя, в 1900 г., —
французский перевод [58].

Тому же Удасу принадлежит заслуга введения в
научный оборот и третьей из западносуданских хроник.
Это анонимное сочинение, носящее название «Тазкират
ан-нисьян фи ахбар мулук ас-Судан» («Напоминание
забывчивому относительно сообщений о царях Судана»,
далее — TH), было написано в Томбукту в 1754 г. По
содержанию—это описание правлений марокканских
пашей и марионеточных сонгайских аскиев в Томбукту
до середины XVIII в. Не ограничиваясь только Томбук-
ту, хроника довольно подробно показывает обстановку
на Верхнем и Среднем Нигере после марокканского за-
воевания, когда сложились, по мере ослабления власти
пашей Томбукту и их связей с Марокко, несколько но-
вых политических центров—сначала в Мас-ине, Том-
букту и Денди, позднее—>бамбарские государства в
Сегу и Каарте. Хронологически описываемые в «Тазки-
рет ан-нисьян» события, строго говоря, выходят за рам-
ки рассматриваемого в настоящей работе периода. Од-
нако материалы «Тазкирет ан-нисьян» позволяют оце-
нить экономические и социальные последствия марок-
канского нашествия на Судан и сопоставить развитие
долины Нигера в период существования великих средне-
вековых «империй», в особенности — сильнейшей из них,
державы аскиев, с ее же развитием в последующий пе-
риод. Уступая как исторический источник более старым
хроникам, «Тазкират ан-нисьян», текст и французский
перевод которой были изданы в 1901 г. [59], все же со-
держит немалое количество полезного исторического ма-
териала и заслуживает внимания исследователя.

Перечень местных западносуданских письменных
источников не ограничивается тремя названными хрони-
ками. До наших дней дошел очень интересный документ,
не уступающий по давности самым ранним частям «Та-
рих ал-Фатташ»: он восходит к первым годам правления
аскии ал-Хадж Мухаммеда I, т. е. к рубежу XV и
XVI веков. Речь идет о переписке довольно известного
маликитского богослова и юриста Абд ал-Керима ал-Ма-
гили с основателем второй сонгайской династии. Собст-
венно, перепиской этот документ назвать можно с изряд-
ной долей условности: сохранилось лишь ответное посла-
ние (Ьакихя. содержащее ответы на семь вопросов сон-
гайского государя по поводу применения! коранйческИЯ
норм в повседневной жизни его подданных. Однако пе-
ред каждым ответом цитируется самый вопрос — и как
раз в вопросах и заключена главная ценность труда
ал-Магили как исторического источника. Ибо если отве-
ты не выходят за рамки достаточно хороню известных
догм маликитской теории, то вопросы аскии рисуют пе-
ред исследователем как круг проблем, возникавших пе-
ред правителем Сонгай в административно-правовой
сфере, так и тс -практические пути их разрешения, к ка-
ким склонялся аския, в то же время как бы стараясь
уже формулировкой вопроса подтолкнуть своего «кон-
сультанта» к ответу в желательном для себя смысле.

Полное издание текста документа до сего времени
отсутствует. Отдельные отрывки, вошедшие в сочинение
Османа дан Фодио, были опубликованы Палмером, из-
давшим перевод «Танбих ал-ихван». В 1962 г. Хискетт
включил довольно пространные выдержки из текста в
свою работу о реформаторских традициях в западноаф-
риканском исламе [366], а в 1972 г. сенегальский иссле-
дователь М’Байе дал полный перевод ответов ал-Магили
на французский язык [74]; более ранняя из двух руко-
писей, легших в основу этой работы, датируется 1128/
1715 годом.

И в более позднее время давние традиции мусуль-
манской образованности в долине Верхнего и Среднего
Нигера и в сопредельных областях способствовали со-
зданию арабоязычных исторических и иных сочинений,
в которых порой содержатся весьма ценные сведения и
по истории Сонгайской державы. Наиболее известны
среди них труды фульбского религиозного реформатора
начала XIX в. Османа дан Фодио и его сына, правителя
султаната Сокото Мухаммеда Белло.

В сочинении Османа дан Фодио «Напоминание
братьям» («Танбих ал-ихван») содержится немалое
число свидетельств о развитии социально-экономических
отношений в Сонгайской державе в виде изложения су-
щества консультаций по вопросам мусульманского пра-
ва, которые давали аскии ал-Хадж Мухаммеду I северо-
африканские и египетские факихи. Материалы этого
автора использовались исследователями [см., например,
367], однако издание арабского текста «Танбих ал-их-
ван» до сего времени не осуществлено, и знакомиться с
этим Источником Можно лишь по переводу Палмера [82].

В отличие от «Танбих ал-ихван», хроника Мухаммеда
Белло «Краткое изложение истории стран Текрура»
(«Инфак ал-майсур фитарих билад ат-Такрур») была
опубликована в оригинале в 1951 г. [101]. Она содержит
довольно интересные материалы по истории мусульман-
ской верхушки Томбукту, занимавшей видное место в
социально-политической структуре Сонгай в период рас-
цвета. По-види'мому как Мухаммед Белло, так и его отец
пользовались нс только известными нам текстами хро-
ник Томбукту (это хорошо видно в «Инфак ал-майсур»),
но и какими-то другими арабоязычпыми материалами,
большинство из которых до сего времени не введено в
научный оборот. Ссылки на такого рода материалы мы
встречаем, например, в работах Бубу Хама. Однако по-
ка остается лишь ожидать их публикации.

§ 1—4. ПИСЬМЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ:
СОЧИНЕНИЯ ЕВРОПЕЙЦЕВ

j Вторая большая группа письменных источников по
истории средневекового Западного Судана состоит из
сочинений па европейских языках. В большинстве своем
это отчеты о многочисленных путешествиях, которые
совершали в страны Западной Африки европейские мо-
реплаватели начиная с первой половины XV в. Конечно,
это пе означает, что предшествовавший период не знал
плаваний европейцев к западноафриканскому побе-
режью. Сколько можно судить, португальские рыболов-
ные суда спускались вдоль сахарского берега почти до
самого мыса Бохадор задолго до похода Жиля Эанниша
в 1434 г., который считается началом эпохи великих от-
крытий. Более того, >в 1426 г. Гонсало Велыо по пору-
чению инфанта дона Энрике, прозванного Генрихом
Мореплавателем, также спустился почти до этого мыса 7.
Однако сведения о плаваниях, предшествовавших Эан-
нишу, крайне скудны и не идут ни в какое сравнение с
теми материалами, которые есть в распоряжении иссле-
дователя относительно позднейших морских предприя-

7 Исследование сообщений о плаваниях к западному побережью
Африки до 1434 г. см. |[451, стр. 92—102].
гий европейцев. Кроме того, даже обогнуть Бохадор еще
не значило войти в соприкосновение с населением обла-
стей, лежащих к югу от Сахары; для этого требовалось
дойти до Сенегала.

Западный путь установления контактов с африкан-
скими областями позади великой пустыни мог быть
только морским. В то же время нельзя сказать, чтобы
в Европе нс знали о существовании северного, трансса-
харского, пути в Судан, хотя он и находился в руках
мусульманских правителей Северной Африки и непо-
средственно доступен не был. Оживленная торговля, ко-
торую вели с Магрибом торговые центры каталонского
побережья, в значительной мере способствовала накоп-
лению знаний относительно транссахарского пути в
странах европейского Средиземноморья.) И поэтому по-
явлению отчетов о плаваниях к западному побережью
предшествовала европейская картографическая тради-
ция, которая складывалась как из информации, получен-
ной собственным опытом, так и из сведений, добытых
расспросным путем. Эта традиция в известной мере воз-
никла (как примерно в то же время новая струя инфор-
мации о Западном Судане в арабоязычных источниках)
также в связи с ростом политической и экономической
активности Малийской державы, бывшей до последней
трети XIV в. ведущей силой в суданском регионе. Еще
на карте Джованни де Кариньяна в 1320 г. фигурирует
просто «Река золота» примерно на широте Сенегала
[ср.: 387, I, стр. 123, 135 и сл.; 471, стр. 300—303], а уже
в 1338 г. Анжелино Дульсерт изображает на своей кар-
те rex Meili, рассматривая его как властителя месторож-
дений золота. Мали упоминают и документы, связанные
с плаванием Феррера вдоль западного побережья около
1346 г. (451, стр. 97].

Особенно богаты материалом относительно западно-
суданских и сахарских областей карты мальоркинской
школы еврейских картографов, прежде всего — семейства
Крескесов. Иудейские общины Каталонии и Балеарских
островов играли весьма видную роль в торговых и поли-
тических отношениях между Арагоном и Северной Афри-
кой. В их руках находились многие нити, управлявшие
этой сложной системой отношений, и соответственно
именно они располагали наиболее полной информацией
о происхождении товаров, которыми обменивалась Ев-
ропа в лице каталонских купцов любого вероисповеда-
ния со своими североафриканскими контрагентами [321,
стр. 139—144]. Не случайно поэтому карта Авраама
Крескеса, составленная в 1375 г. на о-ве Мальорка, со-
держит довольно подробные пометы, рисующие состоя-
ние Западной Африки, как оно представлялось весьма
осведомленным информаторам составителя. Дальнейшая
картографическая традиция в большой степени воспро-
изводила сведения о малийско-м могуществе даже тогда,
когда это последнее давно уже отошло в прошлое.
В 1413 г. Меча Виладестес помещает на своей карте
ciudad Meili на реке veda Mel или же Rio de ого, хотя,
судя по карте, подразумевается под этой рекой Сенегал.
Мартин Бехайм на своем глобусе 1492 г. говорит о еже-
годном приезде мавров за золотом к королю Мали. Ма-
ли считали необходимым отмечать на картах и Ортелий
в 1570 г., и Меркатор — около этого же времени, и даже
составители Большого академического глобуса Россий-
ской академии наук— в начале XVIII в. Можно вообще
отметить любопытный факт: европейские источники, мно-
го говоря о мандингском государстве, даже после его
полного распада практически не упоминают Сонгай —
могущественную державу аскии ал-Хадж Мухаммеда I
и его преемников. Объяснить это можно предположи-
тельно тем, что в XVI в., на который пришелся апогей
могущества государства аскиев, внимание подавляюще-
го большинства европейских географов и мореплавате-
лей было приковано к Новому Свету, а в XV в. сонгай-
ская гегемония не стала еще общепризнанным фактом
в Западном Судане.

1 Однако только начиная с первых отчетов о плавани-
ях к западному побережью после 1434 г. мы распола-
гаем достаточно солидным фондом более или менее до-
стоверных источников на европейских языках. Эти доку-
менты дают возможность извлечь немалое число сведе-
ний о политической обстановке в Западной Африке, о
социально-экономических отношениях у различных на-
родов, об обычаях и культуре этих народов. Отчеты мо-
реплавателей, в подавляющем большинстве своем —
португальцев или итальянцев на португальской службе,
имеют ценность живого свидетельства очевидца, и это
очень повышает их значение для исследователя.

Хронология португальских плаваний, равно как и
роль, которую в деятельности португальских моряков
сыграл инфант дои Энрике, направлявший и координи-
ровавший их усилия, известны достаточно хорошо} [ем.,
например: 118; 37]8. Поэтому нет нужды задерживаться
здесь на этих вопросах и можно сразу перейти к ана-
лизу источников, отразивших первое знакомство евро-
пейских моряков с западноафриканским побережьем.

t Самым ранним из дошедших до нас описаний исто-
рии первых португальских плаваний вдоль западного
берета Африканского континента оказывается «Cronica
do descobrirnento de Guine» («Хроника открытия Гви-
неи»), /принадлежащая перу Гомиша Эапннша да Зура-
ры (или де Азурары). В отличие от большинства более
поздних португальских авторов, Зурара пс был непо-
средственным участником морских предприятий первой
половины XV в. Придворный хронист и архивариус ко-
роля дона Аффонсу V, он составил свое произведение
по прямому распоряжению последнего, использовав от-
четы мореходов, которые нс сохранились. Хроника да-
тируется вполне точно 1453 г., а изложение событий в
ней доведено до 1448 г. Сообщения Зурары содержат
немало любопытных деталей, иллюстрирующих торгов-
лю в прибрежных районах; однако информаторы его не
ограничивались сбором сведений только о тех местно-
стях, которые им оказывались доступны непосредствен-
но. В связи с торговлей черными невольниками, которая
португальцев живо интересовала, у Зурары мы обнару-
живаем и некоторые сведения о глубинных областях
континента.

«Хроника открытия Гвинеи» долгое время считалась
утраченной (как, впрочем, и главный ее источник —
сочинение предшественника Зурары — Аффонсу Сервей-
ры, и поныне не обнаруженное). Текст хроники был най-
ден только в 1837 г. в составе сборной рукописи, когда-
то принадлежавшей видному немецкому географу XVI в.
Конраду Пойтинтеру. В 1841 г. Сантарем издал его с
комментариями [89]9; с этого времени произведение Зу-

8 Легенду о будто бы относящемся к XIV в. открытию Гвиней-
ского пебережья французскими моряками большинство современных
исследователей считает несостоятельной [ер.: 379; 456; 451, стр. 116—
118].

9 Собственно, Сантарему принадлежи г и самое нынешнее на-
звание хроники: оригинал назывался «Cronica dos L'eiios de Guinea,
т. e. «Хроника гвинейских подвигов» [ср.: 429, стр. 49—51].
рары прочно входит в научный обиход. В 1896—1899 гг.
был осуществлен его перевод па английский язык, в
1934 г, — частичный перевод на французский [36; 43].
Наконец, в 1960 г, Л. Бурдон и Р. Рикар опубликовали
полный .перевод текста на французский язык, снабдив
это издание первоклассным научным аппаратом [39.
Детальный анализ источника и оценку деятельности
принца Энрике см. 232].

Следующий по времени европейский автор, сообщаю-
щий о плаваниях к .западноафриканскому побережью,
был не просто участником морских предприятий инфан-
та Энрике, но и сам руководил двумя такими экспеди-
циями. Им был венецианец на португальской службе
Альвизе да Мосто, часто не совсем точно именуемый
Кадамосто (имя свое он писал Aluise da Са da Mosto,
т. е. «Алоиз из дома да Мосто»). В двух плаваниях, со-
вершенных «в 1455—4457 гг., он дошел до устья Каза-
мансы и, таким образом, вступил уже в непосредствен-
ный контакт с населением суданской зоны. Отчет об
этих путешествиях был написан по свежим следам, в
1462 г.

? Внимательный и вдумчивый наблюдатель, да Мосто
сумел заметить и сохранить в своих записях множество
фактов, ярко обрисовывающих обстановку © странах
Западного Судана. Таковы его сообщения относительно
общественной и государственной структуры волофов и
мандингов, о работорговле в посещенных его кораблями
областях, о взаимоотношениях между отдельными пра-
вителями, о религиозных верованиях, обрядах и обычаях
населения. Да Мосто первым из европейских авторов
оценил всю важность соляной торговли в экономической
жизни западноафриканских обществ. Именно у пего мы
видим первое упоминание Тегаззы, причем он отмечает
не только такое обстоятельство, как доставка соли отту-
да в Томбукту, ио и дальнейшую транспортировку этой
соли на восток, в сонгайские области. Спокойный тон,
беспристрастность, которая порой даже кажется под-
черкнутой, в сочетании с богатством фактического ма-
териала делают записки да Мосто прекрасным истори-
ческим источником.

«Libro di Messer Aluise da Ca da Mosto» впервые
была издана в 1507 г. В 1550 г. ее опубликовал Раму-
зио вместе с «Описанием Африки» Льва Африканского.
В 1556 г. Ж. Тампораль перевел оба этих произведения
на французский язык, а в 1895 г. перевод Тампораля,
дополненный примечаниями, был 'переиздан Ш. Шефе-
ром [78; 90]. Критическое издание текста да Мосто было
осуществлено только в 1928 г. (в 1956 г. это издание
было повторено) [40].

Непосредственным и активным участником экспеди-
ций, осуществлявшихся между 1444 и 1463 гг., был и
Диогу Гомиш, занимавший позднее пост коменданта
(almoxerife) замка Синтра. Его хроника была написана,
по всей вероятности, в начале 80-х годов XV в. (но не
позднее 1483 г.). Предназначалась она для знаменитого
баварского картографа Мартина Бехайма, прибывшего
в Португалию именно в это время.

Гомиш во время своих экспедиций побывал в тех же
районах, что и да Мосто, что дает возможность проверки
сведений. Однако нужно сказать, что материалы Гоми-
ша полностью подтверждают то, что сообщал да Мосто.
Португальский автор приводит сообщения о торговых
путях и главных торговых центрах, подробно обрисовы-
вает политическую организацию посещенных им обла-
стей. Как и большинство современников, Гомиш отдал
дань рассказам о золотодобыче и о богатствах малий-
ских государей. В целом достоинства хроники Гомиша,
носящей название «De prima inventione Guineae»
(«О первом открытии Гвинеи»), как исторического
источника не уступают отчету до Мосто. Оба эти труда
особенно ярко отражают первые впечатления европей-
цев от непосредственного знакомства с западноафрикан-
скими народами.

Текст хроники Гомиша сохранила нам та же мюн-
хенская рукопись Пойтингера. Он был опубликован
И. Шмеллером в 1847 г. [92].

Младшим современником Гомиша был Эсташ де ла
Фосс — фламандский купец родом из Турне, совершив-
ший в 1479—1480 гг. неудачно закончившееся плавание
к побережью Западной Африки. К этому времени порту-
гальцы уже рассматривали подобные морские предприя-
тия как монополию своих соотечественников и всеми
доступными им мерами препятствовали проникновению в
африканские воды мореплавателей других стран. Непо-
далеку от португальского форта Сан-Жоржи да Мина на
побережье современной Ганы судно де ла Фосса со
всем его экипажем и товарами было захвачено порту-
гальскими кораблями. Сначала ему пришлось выполнять
функции приказчика португальцев при продаже местно-
му населению у него же конфискованных товаров, а за-
тем он был отправлен в Португалию, где и был приго-
ворен королевским судом к смертной казни за плавание
в африканских водах без разрешения португальских
властей. Правда, в конечном счете де ла Фоссу все же
удалось бежать, но испытанные им превратности судь-
бы, видимо, стали не последней причиной того, что рас-
сказ о своем плавании он записал на несколько деся-
тилетий позднее. Единственная известная рукопись,
хранящаяся в библиотеке в Валансьенне, на основании
которой и было выполнено издание записки де ла Фос-
са, датирована 1548 г. [52].

j Для историка сообщения де ла Фосса интересны
прежде всего как живое и непосредственное свидетель-
ство очевидца об обстановке, складывавшейся к послед-
ней четверти XV в. в прибрежных районах Западной
Африки, ^которые к этому времени уже почти полвека
имели прямые контакты с Европой.

К первому десятилетию XVI в. относится один из
самых интересных и богатых материалом источников по
истории знакомства португальцев с Западной Африкой
XV — начале XVI в. Текст его сохранился в уже упоми-
навшейся мюнхенской рукописи Пойтингера и обычно
сокращенно называется просто «Описание берега Афри-
ки» (полное название — «DescripQa de Cepta per sua
costa de Mauritania e Ethiopia pellos nomes modernos
proseguindo as vezes algflas cousas do sartao da terra
firme»). Автором его был некий Валснтим Фернандиш.

• Фернандиш и сам по себе достаточно интересная фи-
гура. Обычно к его имени в португальских текстах того
времени добавляются прозвания Alemao («немец») или'
Могао («моравец»); сейчас, конечно, едва ли возможно
установить, был ли этот Валентин Фердинанд немцем из
Моравии или чехом. Даты его жизни нам тоже неизве-
стны, можно только сказать, что книги, которые издал
Фернандиш, вышли в свет между 1495 и 1516 гг. Но
сфера интересов этого человека не ограничивалась ли-
тературой. Он выступал как издатель и переводчик, как
купец и как придворный. Многогранность интересов, ко-
торую Ф. Энгельс считал одной из определяющих черт
характера людей Возрождения [15, стр. 346], в полной
мере была присуща личности Фериапдиша. Впрочем,
сам он нс участвовал в дальних морских иоходах; един-
ственное известное его плавание в 1508 -1509 гг. не
распространилось далее Арзилы в Марокко. Таким об-
разом, трудно предположить, чтобы оно могло дать
Ферпандишу сведения о западноафриканских областях.

По своему характеру труд Фериапдиша сводка све-
дений о ранних плаваниях португальцев, написанная,
видимо, специально для Пойтингсра и отправленная
последнему в Аугсбург. Может быть, как раз этим
объясняется отсутствие в «Описании» композиционной
стройности и несколько незавершенный характер отдель-
ных его частей. При этом неясно, какие источники лег-
ли в основу материалов Фернандиша. Издатели «Опи-
сания» П. де Сениваль и Т. Моно отмечали, что для
отрезка побережья до мыса Бохадор сведения Фернан-
диша совершенно оригинальны и нс встречаются ни у
кого из его .предшественников и современников, описа-
ние участка между Бохадором и Аргуипом просто по-
вторяет хронику Зурары, а далее описание строится на
записке некоего Жуана Родритеша, принимавшего уча-
стие в плаваниях второй половины XV в. (эта записка
также содержится в рукописи Пойтингера, причем в ее
заголовке специально отмечено, что она написана Ро-
дригешем специально для Фернандиша и по прямой
просьбе последнего). Но в то же время упоминание во
второй половине «Описания» деталей, связанных с пла-
ваниями да Мосто, как будто свидетельствует о знаком-
стве автора с отчетом венецианца.

‘Вне зависимости от источников работа Фернандиша
содержит множество ценнейших сведений о торговле, о
политической обстановке. Она включает массу этногра-
фических подробностей, многие из которых были позд-
нее, в начале XX в. подтверждены наблюдениями евро-
пейских исследователей-этнологов. В частности, таковы
его сообщения о неполноправных кастах в государствах
«Жилоффа» (Джолоф) и «Мандинга». Естественным
был интерес Фернандиша к золотодобыче и торговле зо-
лотом, но наряду с этим он достаточно подробно обри-
совал и такую важнейшую отрасль западносуданской
экономики, как соляная торговля. При этом обнаружи-
вается его достаточное знакомство с такими важными
экономическими центрами региона, как Тегазза, Том-
букту и Дженне. Надо сказать, что среди источников
начала XVI в. записка Фернандиша уступает в деталь-
ном знакомстве с торговлей между суданско-сахельской
зоной и районами тропического леса лишь «Описанию
Африки» Льва Африканского. При этом характерно, что
большинство сведений об этом предмете содержит пер-
вая часть труда Фернандиша — до Сенегала. И кто бы
ни были информаторы Фернандиша, они были, несом-
ненно, наблюдательны и хорошо осведомлены.

Первое описание рукописи Фернандиша с кратким
изложением ее содержания дал в 1847 г. И. Шмеллер
[92, стр. 4—13]. Через пять лет Ф. Кунстман положил
текст «Описания берега Африки» в основу своего иссле-
дования о торговле португальцев с Томбукту, а впослед-
ствии дал подробный пересказ текста [68; 384]. Однако
полное издание памятника с переводом и серьезным на-
учным аппаратом было начато только в 1938 г., когда
де Сениваль и Моно опубликовали описание побережья
от Сеуты до Сенегала [44], а завершено только в 1951 г.
публикацией остальной части текста Моно, Р. Мони и
А. Тешейра да Мота [76]10.

Примерно к тому же времени, что и труд Фернанди-
ша, относится и географическое сочинение Иеронима
Мюицера (в латинизированной форме — Монетарную
ум. 1508 г.). Уроженец и житель Нюрнберга, он побывал
в Португалии в 1494—1495 гг. Мюнцер был лично зна-
ком с Фернандишем и даже пользовался его услуга-ми
как переводчика во время пребывания в Португалии. Но
его записка, названная «De inventione Africae mariliinae
et occidentalis, videlicet Geneae, per Infantem Henricum
Portugalliae» («Об открытии приморской и западной
Африки, то есть Гвинеи, инфантом Португалии Генри-
хом»), связана не с «Описанием берега Африки», а с
хроникой Диогу Гомиша. Доступ к ней Мюнцер получил,
по-видимому, через Бехайма, для которого хроника, соб-
ственно, и была предназначена. Мюнцер большей частью
попросту переписал текст Гомиша, а поскольку иных

10 Впрочем, как показывает недавняя работа П. Хэйр, порту-
гальское издание 1940 г., с которого готовилась эта публикация,
страдает серьезными недостатками как в смысле полноты воспро-
изведения текста рукописи, так и в транскрипции африканских слов
и названий, см. [358].
источников в его распоряжении ие было, то за редкими
исключениями «Об открытии... Африки» не сообщает
чего-либо нового в сравнении с Гомишем. Полный текст
сочинения Мюнцера был издан Кунстмапом в 1855 г.
[67].

От Мюнцера резко отличается самостоятельностью
своих сообщений о Западной Африке другой совре-
менник Фернандиша—Дуарти Патеку Перейра
(ум. 1533 г.). Он принимал видное участие в португаль-
ских морских походах конца XV — начала XVI в.; в
частности, он был заместителем Албукерки в индийских
владениях португальской короны. Такое высокое поло-
жение, естественно, обеспечивало Пашеку Перейре до-
ступ к самой разнообразной и богатой информации. Его
труд «Esmeraldo de situ Orbis» («Изумруд о положении
мира») написан, по всей вероятности, около 1505—
1506 гг., хотя очевидно и более позднее происхождение
отдельных частей книги (до 1508 г.).

Среди сочинений современников автор «Esmeraldo de
situ Orbis» несколько выделяется и тем, что включает в
качестве введения довольно обширную общегеографиче-
скую часть. За нею следуют главы, посвященные порту-
гальским походам и содержащие довольно многочислен-
ные подробности, относящиеся преимущественно к тор-
говле и торговым путям в описываемых странах, а так-
же ко взаимоотношениям португальцев с местным на-
селением. Сведения о Западной Африке сравнительно
невелики по объему (да и вообще Индийский океан с
прилегающими к нему странами явно интересовал Па-
шеку Перейру гораздо больше), но в них можно встре-
тить наряду с уже известными по более ранним источ-
никам материалами и довольно много нового — напри-
мер, о деталях соляной торговли в Томбукту и о войске
Сонгай. Надо сказать, что сведения Пашеку Перейры
вообще мало зависят от сообщений предшественников.
Причем особую ценность придает им то, что они описы-
вают нам западноафриканское побережье в той его
части, которой еще не знали да Мосто и информаторы
Фернандиша — к востоку и юго-востоку от побережья
современной Либерии. В этом смысле Пашеку Перейра
оказывается прямым предшественником Барруша. Имен-
но самостоятельность сведений Пашеку Перейры и рас-
ширение в его тр\д-л сферы португальских географиче-
ских знании обеспечили «Esnieraklo de situ Orbis» устой-
чивое внимание со стороны исследователей и хорошую
традицию издания [в данной работе использовано изда-
ние 33].

Вполне самостоятелен и следующий португальский
автор, у которого мы находим сведения о Западной Аф-
рике в первой половине XVI в., — Жуан де Барруш
(ум. 1576 г.), создатель объемистого труда «Da Asia,
dos feitos que os Portuguezes fizeram no descobrimento
e conquista dos mares e terras do Oriente» («Об Азии,
деяниях, которые совершили португальцы при открытии
и завоевании морей и земель Востока»). Для историка
Западной Африки высокая ценность этой книги, первая
«декада» которой вышла в свет в 1552 г., как источника
определяется тем, что Барруш не только широко исполь-
зовал архивные материалы, но и мог при описании аф-
риканских дел опереться на собственный опыт и личные
наблюдения. В 30-е годы XVI в. он занимал важный
пост начальника королевской фактории и крепости Сан-
Жоржи да Мина. Эта служба обеспечила Баррушу пре-
красное знакомство с политической и торговой обста-
новкой в Западном Судане, хотя его основные интересы,
так же как и у Пашеку Перейры, лежали в Индийском
океане—в Индии, в Персидском заливе, на восточно-
африканском побережье. Только от Барруша мы знаем
о нашествии фульбе на Бамбук и как следствие — о по-
пытках установления дипломатических отношений меж-
ду португальцами и мандингскими правителями, приняв-
ших форму двукратного направления португальских
послов из Эльмины в долину Нигера. Имена мандинг-
ских правителей этого времени дошли до нас лишь в
передаче Барруша. Кроме того, только «Da Asia» содер-
жит какую-то информацию о связях между побережьем
и внутренними районами; об этом молчит даже такой
первоклассный источник, как «Тарих ал-Фатташ». Об
авторитете труда Барруша у позднейших европейских
авторов, писавших об Африке, недвусмысленно говорит
то, что «Da Asia» выдержала несколько переизданий
[40] и. Вместе с «Описанием Африки» Льва Африкан-

11 IV «Декада» дописана после смерти Барруша. В настоящей
работе использованы также итальянский перевод ![98] и немецкий
пересказ [96].
сКого она долго служила главным Источником знании о
внутренних районах Африканского континента.

Последним самостоятельным португальским автором
XVI в., писавшим относительно Западной Африки, мож-
но считать Андре Алвариша д’Лл.маду моряка, 'ходив-
шего к западноафриканскому побережью между 1578 и
1594 гг. Отчет об этих плаваниях, написанный около
1594 г., носит название «Tratado breve dos rios de Guine»
(«Краткий трактах о гвинейских реках»). Ценность со-
общений Алвариша д’Алмады—в том, что они пред-
ставляют результат наблюдений трезво мыслящего оче-
видца за положением дел в прибрежных районах конти-
нента в последней четверти XVI столетия. У него мы
находим очень интересные и важные сообщения о непол-
ноправных кастах у мандеязычных народов и, конечно
же, о золотой торговле — но в отличие от предшествен-
ников Алвариш д’Алмада прекрасно видит растущую
неустойчивость в древней караванной торговле. Почему-
то сведения эти сравнительно мало привлекали внима-
ние исследователей, хотя текст записки Алвариша д’Ал-
мады был издан еще в 1841 г. [65].

| После Алвариша д’Алмады нужно упомянуть, пожа-
луй, еще одну специфичную группу европейских источ-
ников, содержащих иногда очень полезные сведения о
Западном Судане в последние годы существования Сон-
гайской державы и в начале марокканского владычест-
ва. Я имею в виду переписку европейских резидентов в
Марокко — английских и французских — со своими па-
тронами, а также некоторые официальные документы, в
том числе письма султана Мулай Ахмеда ал-Мансура
английской королеве Елизавете I. Самые ранние из та-
кого рода документов отражают довольно точно уровень
тогдашних, т. е. последней четверти XVI в., представ-
лений о географии и экономике Судана; их сопоставле-
ние со сведениями Льва Африканского показывает, что
хотя «Описание Африки» и оставалось главным источ-
ником сведений, однако параллельно с этим в Европу
поступала и определенная новая информация, пополняв-
шая уже сложившуюся географическую традицию. Бо-
лее поздние документы данной группы восходят уже к
первой четверти XVII в. Для нашей темы они имеют
ценность косвенного свидетельства об экономических
возможностях Западного Судана к моменту мароккан-
СКого вторжения, показывая размеры выкачки ценностей
из новых владений правителей Марракеша. Вместе с тем
здесь порой содержатся и довольно интересные подроб-
ности самого завоевания и его подготовки, равно как и
осуществления весьма кратковременного эффективного
управления этими владениями.

Эти материалы, хранящиеся в различных библиоте-
ках и архивных хранилищах Франции и Англии, были
опубликованы в многотомном издании А. де Кастри в
первой трети XX в. [41; 42]12, но использовались до на-
стоящего времени африканистами сравнительно мало,
главным образом в работах Э. Бовилла [270; 271].

Что касается собственно географической литературы
в Западной Европе, то после Алвариша д’Алмады она
уже практически не представляет для нас интереса, по-
скольку в том, что касается Западного Судана, чаще
всего просто некритически воспроизводит данные Льва
Африканского. Лишь очень редко живая струя новой
информации пробивается в книге младшего современни-
ка д’Алмады, испанца Луиса дель Мармоля «Общее
описание Африки» («Description General de Africa»),
вторая часть которой, посвященная областям к югу от
Сахары, вышла в свет уже в 1599 г.: таково, например,
перекликающееся с хроникой «Тарих ас-Судан» сообще-
ние о первой марокканской экспедиции через Сахару в
правление аскии ал-Хаджа II, закончившейся полной
катастрофой [72]. А более поздние авторы — голландцы
Ольферт Дайвер и Виллем Босман, французы Жан-Ба-
тист Дюкасс, Луи Моро де Шамбонно и Андре Брю —
и вовсе не дают никакого нового материала относитель-
но областей, некогда входивших в состав Сонгайской
державы. И хотя их сведения о социально-экономиче-
ской и политической организации народов Западной
Африки, несомненно, заслуживают нашего внимания в
сопоставительном плане и будут использоваться таким
образом, хронологические рамки настоящей работы по-
зволяют воздержаться от более детального рассмотре-
ния их сочинений [45; 38; 69; 86; 88].

12 «Голландская» серия де Кастри не содержит документов,
могущих быть использованными для нашей темы.

5 /1. Е. Куббель
Глава 2

НЕКОТОРЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ
ОБРАЗОВАНИЯ ДЕРЖАВЫ

В задачу настоящей работы не входит рассмотрение
политической и военной истории Сонгайского государст-
ва в пору его наивысшего расцвета.j' Эти стороны проб-
лемы, как уже сказано, с достаточной полнотой иссле-
дованы в работах прежде всего М. Делафосса и Ж. Ру-
ша. Со времени появления в 1953 г. труда Руша
«К истории сонгаев» фонд источников, которые освеща-
ют развитие военно-политической обстановки в Запад-
ном Судане за неполных сто тридцать лет существова-
ния державы ши Али, ал-Хадж Мухаммеда I и его пре-
емников, сколько-нибудь существенно не изменился. По-
этому сейчас практически ничего нельзя добавить к уже
хорошо изученной внешнеполитической и династической
истории Сонгай второй половины XV—XVI вв.

Иначе обстоит дело с этнической историей сонгаев и
экономической историей Западного Судана в интересую-
щее нас время. За последние годы появились из печати
несколько книг Бубу Хама, в которых широко исполь-
зуются данные устной традиции при освещении истории
сонгайского этноса. Вышли в свет две превосходные мо-
нографии М. Маловиста, в которых рассматривается
состояние хозяйства региона к началу и в первый пе-
риод его контактов с Западной Европой. Эти и некото-
рые другие исследования существенно дополняют мате-
риалы Делафосса и Руша, а отдельные вопросы позво-
ляют и рассматривать по-новому.

Для наших целей сжатое изложение современного
состояния проблем этногенеза сонгаев и их этнической
истории имеет весьма важное значение, поскольку со-
циально-политическая структура великой Сонгайской
державы во многих своих особенностях объясняется
тем, какими путями шло сложение единого народа сон-
гай, а также развивалось его взаимодействие с другими
этническими группами, обитавшими в долине Верхнего
и Среднего Нигера. И в то же время эта структура не
может быть понята и без хотя бы суммарного изложе-
ния особенностей экономического положения региона,
которое сложилось к 60-м годам XV в.

Наконец, поскольку эта держава складывалась в ре-
зультате активной завоевательной политики на протя-
жении довольно длительного периода, включающего все
правление ши Али и первую половину правления ал-
Хадж Мухаммеда I, представляется полезным показать
в общих чертах главные направления такой политики
сонгайских царей и важнейшие ее этапы.

Перечисленным трем аспектам истории Сонгайской
державы и посвящается настоящая глава.

§ 2—1. СОНГАЙСКИЙ ЭТНОС:
СЛОЖЕНИЕ И РАННЯЯ ИСТОРИЯ

М. Делафосс, первым обратившийся к истории сон-
гайского этноса, полагал, что в долине среднего, а тем
более верхнего течения Нигера сонгай были пришлым
элементом. Он считал их автохтонами нижнего течения
реки, с незапамятных времен занимавшими район Кеб-
би [301, I, стр. 178, 239]. Эта точка зрения, по существу,
и сейчас остается господствующей в науке, однако в
последнее время опа была подвергнута если не ревизии,
то во всяком случае попытке существенного дополнения
со стороны Бубу Хама.

Нигерский исследователь не отрицает давних связей
сонгаев с районом Кебби. Больше того, он приводит
серьезные подтверждения такого взгляда, указывая,
например, что здесь, в области целиком хаусанской в
наши дни, магические формулы рыбаков-соркава — на-
рода хаусаязычного — по сей день излагаются на языке
сонгай [265, стр. 119]. Бубу Хама не возражает против
того, ч го Кебби оставался традиционным центром сон-
гайских правителей на всем протяжении малийской ге-
гемонии в Западном Судане, что здесь сохранялось не-
зависимое сонгайское княжество весь период правления
царей первой династии — дья и ши [265, стр. 291, 293].
Однако он вводит в реконструируемую этническую
историю сонгаев новый этап, будто бы предшествовав-
ший «периоду Кебби», этап, как он выражается, перво-
элементов сонгайского народа, некогда появившихся в
долине Нигера из Сахары.

Здесь невозможно подробно рассматривать этноисто-
рическую и историко-культурную концепцию нигерского
ученого, нашедшую выражение в его последних трудах.
,-Эта концепция значительно шире рамок истории одних
только сонгаев и их культуры, она фактически ставит
своей целью дать картину того, как складывались все
важнейшие народы и культуры Западной Африки, жи-
вущие в наши дни севернее зоны тропического леса, и
заслуживала бы основательного обзора. Если говорить
в самой общей форме, то, так сказать, методологиче-
ским ядром взглядов Бубу Хама оказывается попытка
каким-то образом примирить традиционный взгляд па
мигрантов с севера и северо-востока как передатчиков
более высокой культуры негроидным народам субсахар-
ской Африки с тезисом об определенно автохтонном
происхождении культур, созданных негроидами, и в ча-
стности важнейших государств западносуданского сред-
невековья, в том числе и Сонгай. Если Делафосс просто
считал неких сиро-иудейских мигрантов, а позднее —
берберов Северной Африки и Сахары создателями госу-
дарственности в Западном Судане [301, I, стр. 192—
193, 207—215] \ то у Ж. Руша этот мотив хотя и со-
храняется, но звучит уже несколько приглушенно [ср.:
518, стр. 171, 173]. А у Бубу Хама он приобретает форму
тезиса о некоем «обрамлении» (encadrement) земле-
дельческого негроидного населения суданских областей
и уже созданных им государственных образований при-
шельцами из Сахары, включая и делафоссовских сиро-
иудеев [265, стр. 43, 91, 134, 138, 202; 264, стр. 19—32;
266, стр. 35 43, 83]. Притом Делафосс выдвигал тезис
о последних в связи с размышлениями о происхожде-
нии народа фульбе, Бубу Хама же генерализует его.

В применении к сонгаям концепция Бубу Хама при-

1 Этот тезис Делафосса — один из вариантов так называемой
«хамитской теории» [ср.: 198, стр. 27—36; 202].
нимает форму утверждения, что первоначальной зоной
расселения этого народа был к началу нашей эры Аир,
откуда он затем продвинулся к югу за нынешний Гобир
и в районе сегодняшнего Сокото создал первое госу-
дарственное образование, известное в сонгайской тради-
ции,— княжество Вейза-Гунгу. Это последнее нигерский
ученый считает современником древней Ганы, следова-
тельно датирует временем после рубежа III—IV вв.
[265, стр. 124, 269; 264, стр. 65, 158}. Очень характерно
для взглядов Бубу Хама, что причиной продвижения
предполагаемых предков сонгаев на юг он считает на-
жим кочевников Сахары. И в этом нажиме он усматри-
вает проявление соперничества между народами с
матрилинейной и патрилинейной организацией: пер-
вые — негроидное земледельческое население Судана,
вторые—берберы-кочевники Сахары [265, стр. 91, 202;
266, стр. 79—80, 81]2. Собственно, в основу разграниче-
ния здесь кладется не столько антропологическая при-
надлежность, сколько линейность счета родства у рас-
сматриваемых народов; в этом смысле Бубу Хама раз-
вивает далее выдвинутые в 1967 г. сенегальцем
Ш. А. Диопом тезисы о преобладании матрилинейного
счета родства и материнского рода у негроафриканских
народов как главном отличительном признаке этих на-
родов [ср.: 313, стр. 115—120]. С точки зрения Бубу Ха-
ма, именно в первом сонгайском «государстве» Вейза-
Гунгу воплотилось это преобладание матрилинейного
принципа.

Во взглядах нигерского исследователя содержится
немалое число верных и справедливых замечаний. В ча-
стности, заслуживает внимания его толкование катего-
рий «белый», «черный» и «красный» в обозначении тех
или иных народов в устной исторической традиции на-
родов Западного Судана, как обозначающих опять-таки
преобладающий тип счета родства [265, стр. 43, 109]3.
Бубу Хама отнюдь не прямолинейно утверждает, будто

2 В последнем случае в качестве мигрантов, подчиняющих себе
земледельческое население, названы уже сорко [ср.: 265, стр. 135].

3 Характерно, что, как отмечал в 1967 г. В. Монтей в одном
из своих выступлений на II МКА, слово «красный» обозначает у
негроидного населения Западного Судана пе столько человека с
не черным цветом кожи, сколько «чистокровного» представителя или
предка того или иного народа [ср.: 266, стр. 24].
пришельцы с севера принесли культуру и государствен-
ность народам Западного Судана: во-первых, он предпо-
читает говорить о подчинении мигрировавшим кочевым
народам государственных образований, уже созданных
к тому времени оседлыми народами суданской зоны;
во-вторых, пришельцы были, по его мнению, не просто
берберами или сиро-иудеями, а метисами — Berberes
negrifies [265, стр. 202]. Или же просто «берберо-сонгая-
ми» [264, стр. 129]. Как раз эти последние и находились,
как он полагает, в Аире к началу нашей эры.

Помимо отмеченной ранее тенденции к примирению
видоизмененной «хамитской теории» и тезиса об авто-
хтонности культур негроидного населения Африки к югу
от Сахары нельзя упускать из виду, что для Бубу Хама
главным остается стремление доказать историческое
единство народов Западной Африки и их культур.
В сущности, и ,примирить-то противоположные взгляды
он 'старается ради того, чтобы подтвердить гипотезу о
неизменном, с древнейших времен идущем единстве
Африки — «черной» и «белой». Политическая направ-
ленность такой концепции, антиимпериалистический ха-
рактер последней не вызывают никаких сомнений. Что
же касается научной доказательности ее, то здесь дело
обстоит несколько иначе. И в частности, как раз отно-
сительно берберо-сонгаев мнение Бубу Хама остается
неподтвержденным, хотя он и попытался привлечь для
этой цели сообщаемую в хрониках ТС и ТФ легенду о
пришельцах из Йемена, спасших предков сонгаев от чу-
довища и сделавшихся их царями [58, стр. 3/7—8; 60,
стр. 30—31/50—51]4. Сам он, будучи крупнейшим зна-
током сонгайской устной традиции, никаких ее свиде-
тельств в пользу данного тезиса не приводит, а другой
видный исследователь этнографии сонгаев и их истори-
ческого предания Ж. Руш прямо говорит о том, что тра-
диция не сохранила нам никаких упоминаний берберов-
пришельцев, будто бы основывавших сонгайское княже-
ство. Причем это в равной степени относится как к
сонгайской, так и к берберской традиции [518, стр. 170—
171]. Таким образом, теория берберо-сонгаев, выдвину-
тая Бубу Хама, при всей ее привлекательности с пропа-

4 Здесь и далее в числителе страницы арабского текста, в зна-
менателе — страницы перевода.
Гандистско-политической точки зрения оказывается в
лучшем случае недоказанной.

И эта .недоказанность .становится в еще большей сте-
пени заметной, если учесть, что создатель теория исхо-
дит из довольно широко распространенной среди афри-
канских ученых посылки о невозможности объективного
исследования истории и культуры африканских народов
с позиций «западной» (под этим названием пытаются
объединить и буржуазную, и социалистическую науку)
методологии. У Бубу Хама это выражено с полной оп-
ределенностью: нечего, говорит он, исходить из перено-
симых западных идей—этнологическое исследование
должно идти от иного миропонимания (spiritualite).
И «именно в свете методологии наших обычаев, нашей
мистики мы должны исследовать нашу историю, чтобы
уловить ее в контексте, который позволяет научное
объяснение» [266, стр. 10, 129]. Понятно, что историк и
этнограф, стоящие на марксистско-ленинских методоло-
гических позициях, не могут согласиться с подобным
взглядом па историческое развитие пародов Африкан-
ского континента.

Поэтому, принимая как объективный исторический
факт очень давние экономические, культурные и поли-
тические связи, существовавшие между народами Суда-
на и зоны пустыни (собственно, эту истину и отражает
в несколько преувеличенном виде концепция Бубу Ха-
ма), предпочтительно все же считать начальным пунк-
том доступной более или менее документированному
исследованию стадии этнической истории сонгаев их
пребывание в первые века существования древней Га-
ны в области Денди---ниже сегодняшнего Гао по тече-
нию Нигера.

Надо сказать, что размеры территории, обозначае-
мой этим названием, равно как и число входивших в со-
став Денди областей, не были неизменными. Можно,
по-видимому, различать, как это, например, делают
Ж. Бульнуа и Бубу Хама, старое и новое Денди: первое
из них располагалось на правом берегу Нигера запад-
нее Гао, второе же продолжало территорию области
вдоль течения реки до Ило [267, стр. 14]. В эпоху аскиев
Денди, оставаясь одной из важнейших составлявших
территорию собственно Сонгай частей державы, вклю-
чало в себя долину реки от Ансонго до w-образной из-
лучины; области Андиуру и Джермаганда; нынешнюю
область Джерма—от Ниамея до Даллоль-Маури; на-
конец, долину от w до Гайи. На севере оно образовыва-
ло полосу шириной около 100 клг, к югу заметно сужа-
лось [555, стр. 38]. Таким образом, и структура Денди,
и изменения его состава и размеров очень определенно
указывают на две важнейшие черты истории сонгайско-
го этноса: во-первых, постепенное расширение этниче-
ской территории, во-вторых, то, что осью миграций, в
ходе которых осуществлялось расширение, неизменно
оставался Нигер. Это очень хорошо можно видеть в на-
ши дни — и сейчас сонгай расселены по берегам реки
сравнительно узкой полосой, нигде не образуя сколько-
нибудь крупных вкраплений на значительном расстоя-
нии от реки.

Есть, впрочем, свидетельства того, что в раннем сред-
невековье сонгайская экспансия развивалась, во всяком
случае-- на одном участке, и на весьма удаленных от
реки территориях. Речь идет о продвижении сонгаев в
сторону Аира, вдоль караванного пути, выводившего из
долины Нигера в Египет. Вероятнее всего, именно сон-
гаями были созданы те земледельческие поселения,
остатки которых были раскопаны на дороге Гао—Агадес
и вдоль уэда Тилемси [267, стр. 30—31]. Сонгайский
элемент составлял, несомненно, важную часть населения
торговых городов на этом караванном пути [описание
этих городов см.: 458, стр. 139—142]. Датировки появ-
ления сонгаев в данном районе по внешности довольно
сильно расходятся. А. Рише полагал, что спор между
сонгаями и берберскими кочевниками Сахары из-за бе-
регов излучины Нигера начался уже в VIII—IX вв.;
появление же сонгаев в Аире и Адраре он относил к
периоду между XI и XIII вв. При этом французский
исследователь подчеркивал, что речь в большой степени
шла об аграрной колонизации этих земель сонгаями, а
не просто о расселении вдоль караванного пути [513,
стр. 58—59, 63—64]. Сходной точки зрения держатся
Ж. Бульнуа и Бубу Хама, говоря о продвижении сонга-
ев вдоль Тилемси к началу XII в. (этот вывод они де-
лают на основании сообщений ал-Идриси о «городе
Каукау» [267, стр. 33—36; 48, стр. 11 —12; 25, стр. 241 —
242/289—290]). И. Юрвуа дает более поздние даты —
XIV и даже XVI в., относя к первой дате появление
сонгайских колоний в Ин-Гале и Агадесе [555, стр. 29,
36]. По-видимому, однако, такое расхождение датировок
все же скорее кажущееся: ^следует разграничивать нача-
ло внедрения земледельческого соигайского населения,
т. е. -в конечном счете — хозяйственную экспансию, вы-
званную, как можно предположить, нехваткой удобных
земель в долине Нигера в сочетании с привлекатель-
ностью большого караванного пути, и экспансию поли-
тическую, принявшую к XIV в. форму завоевания Аира
сонганскими вассалами царей Мали, а в более позднее
время --окончательного установления соигайского сю-
зеренитета над этой областью в правление ал-Хадж Му-
хаммеда I (или, по другим вариантам устной тради-
ции, — ши Алишер. 513, стр. 65—66]).

/Но все же .продвижение ио Тилемси на северо-во-
сток от Нигера — уже сравнительно поздний этап сон-
гайской экспансии. Ему предшествовали занятие сонгая-
ми района Гао и их выход в излучину Нигера севернее
этого района. Однако и после того как это произошло,
основная масса народа довольно долго еще находилась
ниже по течению реки, в том районе между сегодняш-
ними Тиллабери и Саем, в котором Юрвуа помещал
компактное этническое ядро сонгаев к VII в. [555,
стр. 23--24]5. Центром этого раннего княжества (по-
нятно, что такое определение грешит немалой долей
условности) Сонгай была Кукийя -- один из городов,
сходные написания которых у средневековых арабских
авторов не раз запутывали позднейших исследователей
[см., например: 442, стр. XCV—CVII; 24, стр. 368—369].
Идентификация этого города с городищем, расположен-
ным примерно в 150 км к юго-востоку от Гао, напротив
сегодняшней Бентии, принадлежит, как уже говорилось,
Л. Депланю [307, стр. 72—76].^В распоряжении историка
нет материалов, которые бы позволили сколько-нибудь
определенно судить о времени формирования этого
раннего Сонгай, если исключить уже упоминавшееся
предположение Бубу Хама относительно того, что кня-
жество Вейза-Гунгу было современником Ганы, вместе с
которой представляло на противоположных концах За-

5 Ср. также |301, I, стр. 240]. Юрвуа не соглашался с гипоте-
зой Делафосса о происхождении сонгаев из Кебби, считая это экст-
раполяцией направления миграций сонгаев в более поздний период
на ранний этап их истории.
ладного Судана преобладающие у земледельческого
населения матрилинейные формы социальной организа-
ции^ (идентификация: Гунгу — Гунгийя — Кукийя). Од-
нако к концу IX в. продвижение сонгаев вверх по тече-
нию Нигера привело около 890 г. к переносу столицы
в Гао, основанный примерно двумя веками раньше ры-
боловами-сорко. И именно перемещение политического
центра раннего Сонгай к южной оконечности одного из
путей через Сахару привело к заметной активизации
экспансии, став одной из важных предпосылок, облег-
чивших как развитие классового общества у сонгаев, 1так
и сложение через несколько столетий великой Сонгай-
ской державы.

Перемещение центра раннего Сонгай в район Гао —
города, основанного сорко, как полагал Делафосс [301,
II, стр. 63], вплотную подводит нас к вопросу о соотно-
шении сорко и собственно сонгаев, о месте, которое
сорко занимали в истории не только Сонгайского госу-
дарства, но и долины Среднего и Верхнего Нигера вооб-
ще. Довольно долго этих рыболовов и охотников рас-
сматривали как касту в составе сонгайского этноса;
такого мнения держался, в частности, и Делафосс. Но
уже в 1954 г. в работе Ж. Бульнуа и Бубу Хама было
высказано сомнение в правильности подобной точки
зрения [267, стр. 23]. Указанные авторы склонялись к
мысли, что сорко и сонгай — разные народы, хотя и
тесно друг с другом связанные. После выхода в свет
труда Лижерса этот взгляд как будто получил дополни-
тельную поддержку; сам Лижерс исходит из представ-
ления о сорко как о самостоятельном этносе, происхо-
дящем непосредственно от древних египтян [420, I,
стр. VII, XVI]. Как раз последний тезис не может счи-
таться правильным — речь идет не о генетическом,
а о типологическом хозяйственно-культурном -сходстве,
лингвистические же построения Лижерса и вовсе несо-
стоятельны [ср.: 203, стр. 178], но весь материал иссле-
дования свидетельствует о том, что сорко — действитель-
но особый этносоциальный организм, существенно от-
личный от соседей и по занятиям, и по языку.

Тем не менее неразрывная связь сорко с сонгаями
па протяжении всего средневековья, да и позднее,
вплоть до XX в., остается несомненным историческим
фактом. Сорко неизменно служили головным отрядом
74
продвигавшихся вверх ho долине Нигера сонгаев (хотй
во»все не обязательно это осуществлялось, так сказать,
в рамках единого плана, чаще происходило просто от-
ступление сорко вверх по реке под натиском соседей-зем-
ледельцев, занимавших удобные в хозяйственном отно^
шении земли по берегам Нигера), они в конце концов
вошли органической составной частью в тот сложный
и пестрый в этническом смысле комплекс, который мы
обозначаем понятием «сонгайское общество», хотя со-
хранили вполне независимую социальную стратифика-
цию. Понятно, что столь тесная взаимосвязь между дву-
мя, в сущности, разными этническими общностями нуж-
дается в каком-то объяснении.

Мне представляется, что такое объяснение может
дать приложение к конкретно-историческим условиям
долины Нигера концепции хозяйственно-культурных ти-
пов, выработанной нашими этнографами [ср.: 182]. В са-
мом деле, если сорко представляли в долине Нигера
хозяйственно-культурный тип речных рыболовов и охот-
ников (с сохранением заметного места в экономике за
собирательством, что характерно и для нашего време-
ни) 6, то в лице сонгаев они вступали в контакт с со-
вершенно иным, принципиально отличным типом земле-
дельцев как на суходольных, так и на заливных землях.
Таким образом, здесь взаимодействовали не только раз-
ные хозяйственно-культурные типы, но и шире—произ-
водящий и непроизводящий типы хозяйства. Понятно
при этом, что представители первого из них неизбежно
должны были в военно-политическом отношении оказы-
ваться сильнее и сплоченнее сравнительно небольших и
разрозненных (сорко — очень типичный случай дисперс-
ного этнического расселения, обусловленного специфи-
кой природных условий и хозяйственной деятельности
[ср.: 166, стр. 98]) групп своих соседей-рыболовов. Это
довольно рано предопределило политическое преоблада-
ние сонгаев в складывавшемся в долине реки смешан-
ном в этническом и хозяйственном отношениях общест-
ве, преобладание, которое еще возросло после создания
первого государственного образования с центром в рай-
оне Кукийи —Гунгийи.

6 Показательно, что именно с собирательства начинает этно-
графическое описание народа сорко Лижерс [ср.: 420, I, стр. 1—61].
При этом следует иметь в виду, что разделение на
земледельцев и рыбаков существовало в долине Нигера
задолго до сонгаев. В частности, Ж. Руш полагает, что
как раз контакты древних земледельцев, принадлежав-
ших к пародам вольтийской группы, с рыболовами-сорко
и до стали исходной точкой сложения в районе Тилла-
бери «первого» Сонгай со столицей в Кукине [518,
стр. 165]. По-видимому, можно говорить о том, что сон-
гайский этнос просто воспринял древнюю традицию
взаимодействия различных хозяйственно-культурных ти-
пов и их тесной взаимозависимости. Ведь сорко или
вообще рыбаки, несмотря на то, чго они не могли про-
тивостоять нажиму земледельческого населения и (указы-
вались в той или иной форме зависимыми от него, оста-
вались в то же время жизненно необходимыми для
последнего: именно они снабжали земледельцев необхо-
димым количеством белковых продуктов, без которых
те не смогли бы нормально существовать. И одновре-
менно сами опи зависели от соседей, которые снабжали
рыбаков солью, получаемой из Сахары, зерном и ре-
месленной продукцией, в первую очередь железными
изделиями.

В итоге такого хозяйственного взаимодействия связи
между сопгаями и сорко сделались практически нера-
сторжимыми: одни не могли существовать без других.
В конечном счете это и привело к восприятию европей-
скими наблюдателями этноса сорко (сорогойе) в каче-
стве одной из кастовых групп в составе сонгайского эт-
носа7. Конечно, материалы исследований последних лет
показывают неправильность такой оценки. Более того,
сорко нельзя рассматривать и как этнографическую
группу в составе сонгаев, поскольку они совершенно оп-
ределенно сохраняют не только язык, но и этническое
самосознание [об этом критерии разграничения этниче-
ских и этнографических общностей см.: 112, стр. 62].
По-видимому, правильнее всего было бы квалифициро-
вать сегодняшних сорко как субэтническую группу внут-
ри сонгайского этноса. В этом их отличие от бамбара-
язычных рыболовов-сомоно, которые составляют скорее
как раз профессиональную касту в составе народа бам-

7 По существу, именно из такого взгляда исходил и Делафосс
[ср.: 301, II, стр. 240—243, 251].
бара, в значительной степени формировавшуюся из
пленников; такое различие находит выражение, в част-
ности, в том, что сомоно никогда не выступают в риту-
альной функции «хозяев воды». Даже в селениях сомоно
в качестве такового неизменно фигурирует бозо (сорко),
хотя сезон большой рыбной ловли может открывать и
вождь сомоно в данной местности [490, стр. 190—192].
Однако существующая ныне органическая связь между
сорко и сонгаями сложилась, как можно об этом судить,
сравнительно поздно: Ж. Бульнуа и Бубу Хама, напри-
мер, относят окончательное включение сорко в сферу
политического влияния сонгаев лишь ко времени приня-
тия царями первой сонгайской династии титула ши —
иначе говоря, к последней четверти XIII в. До этого
времени сонгайс=кие цари-дья управляли только оседлым
населением [267, стр. 40]. Тем не менее к интересующе-
му нас периоду такая связь уже существовала.

Но, насколько можно судить при нынешнем уровне
наших знаний, и сорко отнюдь не были первыми насель-
никами долины Нигера. Таковыми были скорее всего
оседлые земледельцы, принадлежавшие к вольтийской
группе народов (впрочем, традиция сохраняет воспо-
минание и о будто бы им предшествовавших пигмеях —
атакурма). И сорко, продвигаясь вверх по реке, посте-
пенно подчиняли себе их разрозненные группы. Нынеш-
ние до - «хозяева воды» и курумба (матрилинейные
земледельцы) отдаленные потомки как раз этого воль-
тий'ского населения. Л раннее политическое объединение,
ведущей силой которого стали сорко, возникло именно
на субстрате древних земледельцев, именуемых в языке
сонгай габиби [265, стр. 70- 71, 135; 266, стр. 18, 33, 81:
518, стр. 157—172; 522, стр. 8]. Легенды сорко, по всей
видимости, сохраняют воспоминания о столкновениях с
другими народами во время продвижения по долине.
Таковы, скажем, легенды об эпониме одной из главных
двух групп сорко -- Фаране-Мака и его борьбе с «бел-
ла» в Гурме, записанные Дюпюи-Якуба и опубликован-
ные Дсплансм. Таковы и записанные Л. Простом леген-
ды сонгаев, где перед нами ясно предстает борьба меж-
ду сорко п другими этническими общностями региона,
включая и соответствующее враждебное отношение пре-
дания к этим другим. Таковы же и некоторые предания,
записанные Лижерсом [307, стр. 326—412; 420, II,
ctp. Vtll—XI; 504, стр. 194-197, 224—235, 236-239; ср.
также: 265, стр. 113—114].

Датировка окончательного подчинения сорко сонга-
ям концом XIII в., о которой только что шла речь, на-
ходит известное .подтверждение и в реальных событиях
суданской истории этого периода. Как раз на конец
XIII в. пришлось расширение владений Мали и укрепле-
ние его 'позиций, подготовившее последующий расцвет
этого государства при мансах Мусе I (1312 - 1337 гг.) н
Сулеймане (1341 —1360 гг.). Мандинги тоже осваивали
долину Нигера, но двигались вниз по течению. Естест-
венно, что такое встречное продвижение привело к
столкновению мандингов с сорко. При сложившемся к
тому моменту соотношении сил в долине результатом
могло быть только поражение последних и их оттесне-
ние. И это нашло отражение в устной традиции сорко:
одно из записанных Лижерсом преданий рассказывает
о миграции сорко из страны Манде вниз по течению
Нигера [420, II, стр. VI—VII]. Однако дело не ограничи-
лось оттеснением. Сорко, оказавшимся в малийских
владениях, пришлось подчиниться власти мапдингов и
хЛризнать себя их данниками. И, по-видимому, правы
Ж. Руш и Бубу Хама, когда именно на мандингов воз-
лагают ответственность за превращение рыболовов и
охотников сорко в неполноправный страт сначала ма-
лийского, а затем — сонгайского общества [ср., например:
518, стр. 175, прим. 17, 180]'.

\ Впрочем, сорко и вольтийскими земледельческими
группами отнюдь не ограничивался тот этнический суб-
страт, на котором складывалась этническая общность
сонгаев. С земледельцами и речными рыболовами и
охотниками взаимодействовал еще один хозяйственно-
культурный тип — охотники саванны, обозначаемые в
языке сонгай словом гоу. По всей видимости, они высту-
пали в функции связующего звена между земледельче-
ским населением саванны и сорко. По существу, они ока-
зались столь же органически связаны с сонгаями, как и
рыбаки; в итоге миграция гоу шла параллельно движе-
нию сорко и в том же направлении, хотя и на некотором
удалении от реки. При этом они, так же как и сорко, иног-
да оказывались как бы авангардом сонгайской экспан-
сии— так было, например, в Хомбори [325, стр. II; 518,
стр. 166, 172; 522, стр. 4].
Характерно, что хозяйственный обмен как между ры-
баками и охотниками и земледельцами, так и между
этими тремя группами и сахарскими кочевниками со-
провождался появлением в наиболее удобных пунктах
долины Нигера рынков, вокруг которых затем выраста-
ли города. Так возник при продвижении сорко вверх от
порогов Лаббезенги рынок, на котором осуществлялся
обмен между сорко, гоу и земледельческим населением
и вокруг которого выросла первая столица Сонгай —
Кукийя (иначе говоря, основание Кукийи в такой же ме-
ре дело сорко, как и основание Гао) [518, стр. 172; 522,
стр. 8; 301, II, стр. 64—65]. По мере дальнейшего про-
движения вверх по Нигеру рыбаки и охотники вступили
в соприкосновение с кочевым населением прилегающих
к излучине реки районов Сахары и Сахеля. И по-
скольку это соприкосновение сразу же приобрело преж-
де всего форму хозяйственного обмена, именно здесь,
на рукаве реки у выхода в долину уэда Тилемси, сло-
жился рынок, послуживший основой Гао—будущей
столицы великой Сонгайской державы. А два столетия
спустя возраставший объем торговли через Сахару и
усиливавшаяся параллельно этому заинтересованность
сонгайских дья, сидевших в Кукийе, в такой торговле
привели к перемещению центра раннего Сонгай в Гао.

Таким образом, в формировании сонгайского этноса
с самого начала участвовало не менее четырех компо-
нентов: собственно сонгай, курумба—потомки вольтий-
ских насельников долины, сорко и гоу. В ходе миграций
сонгай вступали в контакт со многими другими народа-
ми: мандеязычными на западе, вольтийскими — на юге,
берберами — на севере, хауса — на юго-востоке. Несом-
ненно, все эти контакты оставили определенный след в
этническом облике сонгаев. Однако в целом можно го-
ворить о том, что к XV в. в основном завершилось как
формирование самого этноса, так и его этнической тер-
ритории. Продвижение вверх по течению Нигера завер-
шилось на восточной окраине средней дельты (хотя сор-
ко дошли до района Дженне). Продвинувшаяся немного
дальше в направлении стран манде часть сонгайского
народа — зарма — на протяжении XVI в. под натиском
главным образом бамбара и малинке возвратилась на
Нижний Нигер в район Денди [518, стр. 208; 266,
стр. 105—108]. Дальнейшие миграции происходили уже
только в восточной части расселения сонгаев п не имели
столь широкого характера, будучи, в сущности, посте-
пенным отступлением в юго-восточном направлении под
нажимом туарегов и фульбе в XVII—XVIII вв.

Конечно, и после XV в. продолжались контакты с
другими этническими общностями. В частности, завоева-
тельные походы аскии ал-Хадж Мухаммеда 1 и его по-
томков, 'получившая при них широкое распространение
практика создания земледельческих поселков хгнаиного
из других местностей зависимого населения в немалой
степени способствовали созданию нынешнего сложного
этнического облика сонгаев. Помимо зарма к XVI в.
относится сложение таких групп населения, как кур-
тей— потомки сорко и фульбе (ныне живут -в районе
Тиллабери и по берегам Нигера между Ниамеем и Са-
ем) и вогоу занимающие острова района Тиллабери и
частично живущие в Нпге^и. Первых из них Ж. Руш
относил к «ассимилированным» сопгаям и этническим
группам, вторых же- к «разным», хотя и считал
их родственными куртей [522, стр. 4—-5]. Понвиди-
мому, однако, такое родство сомнительно: собранные
Ж.-П. Оливье де Сарданом предания вого единодушно
свидетельствуют, что последние относят себя к народу
сонгай, п никаких намеков на родство с куртей не со-
держат (489, стр. 12—20]. Так же как и зарма, вого
проделали миграцию в направлении, обратном направ-
лению основной сонгайской экспансии, — от Тендирмы в
средней дельте до нижнего течения Нигера.

Еще позднее появилась такая специфическая этни-
ческая группа в составе сонгаев, как арма—потомки
марокканских завоевателей. Но пх распространение
осталось ограничено районом Томбукту — Гундам и в
гораздо меньшей степени районом Гао. В традиционные
сонгайские области — в Денди — они почти не проника-
ли. Точно так же появлялись в составе сонгайского эт-
носа и некоторые берберские элементы, особенно в пе-
риод широкого наступления туарегов-юллиминден на
долину Нигера в XVII—XVIII вв. Для настоящей рабо-
ты арма и эти берберы не представляют, однако, интере-
са, поскольку сложение обеих групп произошло уже за
пределами ограничивающих ее хронологических рамок.

Так складывался из достаточно разнообразных эле-
ментов сопгайский этнос. Его смешанный характер ясен
был уже для первых исследователей, обращавшихся к
изучению сонгайской истории, в частности — для М. Де-
лафосса [301, I, стр. 251]. В работах более поздних ав-
торов не только получил подтверждение этот тезис, но
и был подвергнут анализу состав этноса—в трудах
Ж. Pvma и Бубу Хама [266, стр. 17—18; 267, стр. 43;
522, стр. 3- 5. Ср. также: 504, стр. 264, прим. 1]. В то же
время общность исторических судеб на 'протяжении мно-
гих столетии способствовала формированию из этих раз-
нородных составных частей единого этноса, который и
воспринимается его членами как таковой [265, стр. 125;
266, стр. 34, 101; 522, стр. 32—33]8. И вместе с тем пе-
строта состава 'современных сонгаев привела к тому,
что, iiainpiiMcp, в устной традиции мы не находим самого
этнонима «сонгай», хотя там встречаются практически
все перечисленные ранее народы, из которых сла-
гается современный сопгайский этнос. По всей види-
мости, этнонимом это слово сделалось позднее; а для
хронистов XVI—XVII вв., например, оно могло быть
главным образом обозначением государства, созданного
и (поднятого на невиданную ранее высоту усилиями ши
Али и аскии ал-Хадж Мухаммеда I [ср. по этому пово-
ду: 157, стр. 54—55; 142, стр. 72].

Вместе с тем формирование сонгайского этноса из
элементов, представлявших очень разные хозяйственно-
культурные типы, в условиях низкого материально-тех-
нического уровня общественного ’производства неизбеж-
но вело ‘К тому, что производственная специализация
тех или иных этнических компонентов закреплялась со-
ответствующей социальной стратификацией, внешне на-
поминающей кастовую. Отсюда и представления о сор-
ко как о рыболовецкой касте в составе сонгаев или о
гоу — как 'касте охотников. Но такая стратификация не
могла не отражать те отношения господства и подчи-

8 Очень характерно, что традиционные религиозные верования
сонгаев ясно отразили исторический опыт сонгайского этноса и его
контактов с другими народами, обусловивших в конечном счете сме-
шанный характер современных сонгаев. В число фигурирующих в
зтих верованиях духов—holey входят и атакурма (atakurma—духи-
пигмеи), и гандьи коаре (gandyi коаге — белые духи, т. е. туареги),
и гандьи би (gandyi bi—черные духи,.т. е. вольтийские народы),
и духи-хауса (hausa gandyi) и даже духи, представляющие евро-
пейскую цивилизацию в лице колониальной администрации — хаука
(hauka, т. е. духи-силы) [ср.: 520, стр. 31 и 45—81].

6 Л. Е. Куббел!,

81
нения, которые возникали при «наложении» одна на дру-
гую разных этнических групп, представлявших различ-
ные отрасли общественного производства. И таким об-
разом постепенное подчинение сорко более сильными
земледельцами обязательно закреплялось в сфере соци-
ально-политической зависимым положением рыбаков в
структуре общества. Такое положение сорко обнаружи-
вается уже к моменту сложения великой Сонгайской
державы, хотя и экономическая, и военно-политическая
их роли неизменно оставались в высшей степени важ-
ными. Аналогичным образом Обстояло дело и с другими
элементами, оказавшимися в подчинении у сонгаев, на-
пример с гоу — «хозяевами саванны» — и с «хозяевами
земли», потомками вольтийских первонасельников доли-
ны, именуемыми кадоби в восточной части этнической
территории сонгаев (Андиуру, Айуру, Горуль), и габиби
арби, т. е. «черные люди», — в северной части излучины
Нигера, от То'мбукту до Гао. В итоге первоначальная
двойная стратификация, производственная и этническая,
по мере продолжения совместного существования разно-
родных элементов постепенно превращалась в социаль-
но-экономическую в среде единого народа, хотя память
о различном происхождении сохранялась, а в ряде слу-
чаев сохраняется и в наши дни: над несколькими кате-
гориями «хозяев» земли, воды и саванны стоят «чисто-
кровные» сохантъе, считающиеся потомками царей-ши
(их называют также ши хамей— ’Потомки ши’), и воз-
водящие себя к аскии ал-Хаджу I мамар хамей, т. е.
г потомки Мухаммеда’. А когда во второй половине
XV в. успешное развитие завоевательной политики сон-
гайских царей первой династии создало для собственно
сонгайской знати, служившей костяком вооруженных
сил — конницей, небывалые до того времени материаль-
ные и политические возможности и тем самым резко
ускорились темпы превращения социальной стратифика-
ции в классовую в марксистском понимании этого опре-
деления, этнические разграничения стали одним из
важнейших элементов общественной стратификации в
уже сформировавшемся классовом обществе.
§ 2—2. ОСОБЕННОСТИ ЭКОНОМИКИ СУДАНА
В XV—XVI ВЕКАХ

Хозяйственная жизнь народов Западного Судана в
интересующее нас время продолжала в основном те ли-
нии развития, которые можно проследить уже в сообще-
ниях ранних ираноязычных источников, относящихся к
XI—XII вв., и которые с совершенной ясностью предста-
ют перед исследователем в сочинениях авторов XIV в.,
таких, как Абу-л-Фида, ал-Омари и Ибн Баттута. Вместе
с тем в ней, с одной стороны, отразились те перемены,
которые произошли в мировой торговле с началом эпохи
великих географических открытий и в особенности —
после открытия Нового Света в последнем десятилетии
XV в. С другой же стороны, к этому периоду и тем -бо-
лее на протяжении XVI в. нашли свое логическое завер-
шение наметившиеся в предшествующие столетия тен-
денции экономического развития, предопределившие в
конечном счете все нараставшее увеличение технико-эко-
номического разрыва между суданскими обществами и
обществами других регионов Африканского и других
континентов. В сфере военно-политической этот разрыв
имел непосредственным результатом сокрушительный
разгром, который потерпела Сонгайская держава при
столкновении с ‘марокканскими завоевателями. А этот
разгром в свою очередь сделался одной из главных при-
чин дальнейшего нарастания отсталости западносудан-
ского региона в технико-экономической и социально-эко-
номической областях.

Основой экономики Западного Судана оставалось
земледелие. Вне всякого сомнения, ни характер сельско-
хозяйственного производства, ни состав возделывавших-
ся культур не отличались сколько-нибудь серьезно от то-
го, что описывали ал-Омари и Ибн Баттута, говоря о
Мали периода расцвета [30, л. 103 г — v; 53, стр. 62—63;
46, IV, стр. 392—394]. По-видимому, нет надобности де-
тально рассматривать эти вопросы, поскольку они тща-
тельно проанализированы в нескольких трудах Р. Мони
[455; 458, стр. 238—246, 251]. Можно, правда, с достаточ-
ным основанием предполагать, что непрерывные войны и
набеги на протяжении всей первой половины XV в. в
известной степени подорвали то изобилие предметов пи-
тания, которое восхищало Ибн Баттуту веком раньше
1'46, IV, стр. 394]. Однако в источниках мы не находйм
ничего «похожего на те сообщения о голодных годах, ко-
торыми пестрят тексты хроник ТС и TH, посвященные
XVII и XVIII вв. (анализ этих сообщений см.: 287]. Та-
ким образом, можно думать, что сельское хозяйство в
интересующий нас период обеспечивало Судан достаточ-
ным количеством продовольствия.

Скотоводство, хотя и играло гораздо меньшую роль,
чем земледелие, также было достаточно развито, в осо-
бенности на северных и западных границах Сонгайской
державы, где с земледельцами соседствовали сахарские
кочевники и фульбе. При этом наблюдались довольно
интересные формы обмена видами хозяйственной дея-
тельности, когда, скажем, фульбе брали па себя «выпас
скота оседлых жителей, получая за это определенное ко-
личество традиционной для тех продукции их общест-
венного 'производства (это могло относиться как к зем-
ледельцам, так и к рыболовам-сорко [ср.: 267, стр. 114;
473, стр. 14. См. также: 400]). Однако главным постав-
щиком белковых продуктов основной массе населения
служили в значительно большей степени, нежели ското-
водство, рыболовство и охота: хороню известный — ско-
рее престижный, чем экономический, смысл скотоводст-
ва у фульбе, а отчасти и у туарегов и мавров, сущест-
венно ограничивал возможности его использования для
нужд 'питания хозяев скота и их оседлых соседей.

Упоминавшееся в предыдущем разделе сочетание
различных хозяйственно-культурных типов в долине Ни-
гера и прилегающих к пей областях как раз и свиде-
тельствует об огромном хозяйственном значении рыбо-
ловства и охоты в общей структуре хозяйства западно-
суданских обществ. Важность этих видов экономической
деятельности в немалой степени проявляется в значи-
тельной специализации различных ее разновидностей и
в тщательном ритуальном их оформлении [252, стр. 41
(карта); 298; 420, I, стр. 62—180; 436; 517; 523].

Но это же взаимодействие различных типов хозяйст-
ва требовало и сравнительно развитой системы обмена
их продуктов. И в регионе издавна существовала сеть
локальных центров обмена — рынков. Каждый такой
рынок обслуживал зону радиусом не более полудня
ходьбы (так, чтобы за день можно было добраться до
рынка и возвратиться домой) [458, стр. 335, 381—383;
522, стр. 26. Ср. также: 345]. Однако в подавляющем
большинстве своем такие рынки оставались замкнуты-
ми в пределах своей зоны: обмена между даже 'сосед-
ними рынками .'практически не существовало. В условиях
сугубо замкнутого натурального хозяйства здесь осу-
ществлялся обмен нс столько ремесленной продукции
:ia сельскохозяйственную, сколько 'продуктов питания,
произведенных обществами, принадлежавшими к раз-
ным хозяйственно-культурным типам. Ремесло — и это
очень характерная чорта экономики средневековой За-
падной Африки — существовало в рамках все тех же
сельскохозяйственных, земледельческих, скотоводческих
или рыболовецких болыиесемейных общин, которые бы-
ли основой социальной организации всех народов Суда-
на: оно не имело товарного характера, и обмен изделий
ремесленника на продукты питания через рынок был
скорее редким исключением, чем правилом. Именно та-
кие рынки видел па своем шути Ибн Баттута, и точно
такими же рисует их нам Фернандиш полутора веками
позднее (76, стр. 70—71].

Однако при всей замкнутости натурального хозяйст-
ва средневекового Судана, любая из населявших его
болыиесемейных общин остро нуждалась в таком спе-
цифическом продукте питания, как соль. И именно по-
требность в соли в конечной мере приводила к тому, что
локальные рынки, как ни ограничена была сфера влия-
ния каждого из них в отдельности, служили, по выра-
жению Р. Мони, исходной точкой целой цепи обменных
операций (458, стр. 356]. А завершалась эта цепь круп-
ной караванной торговлей через Сахару, к которой по-
давляющее большинство жителей Западного Судана не
имело непосредственного отношения.

Характер соляной торговли, вернее — системы обме-
на «соль — золото», достаточно хорошо изучен. В част-
ности, в советской литературе этим вопросом подробно
занимались Д. А. Ольдерогге и автор настоящей работы
[198, стр. 37—52; 175, стр. 82—87]. Поэтому на деталях
такой торговли ‘можно не останавливаться. Для нас в
данном случае значительно более важно то, каким обра-
зом обмен соли на золото повлиял па главные центры
транссахарской торговли в Судане — крупные города в
долине Нигера.

Эти города возникали именно как торговые центры,
Я их географическое /положение определили 1фежде все-
го интересы ш нужды торговли. Лишь в одном случае
появление политического центра обширной державы
предшествовало 'сложению центра торгового — когда в
конце первой половины XIII в. создавался Ыиани, столи-
ца Мали. Но и здесь, как показали результаты польско-
гвинейских раскопок, немалое внимание уделили тому,
чтобы сделать новый город легко доступным для кара-
ванов с севера [334; 336; 338, стр. 611, 616—617]. Осталь-
ные четыре города, о которых идет речь, — Кумби, сто-
лица Ганы, Гао, Дженне и Томбукту — были с самого
начала в первую очередь торговыми пунктами и только
потом — политическими центрами. И только так вос-
принимали их сами жители, как свидетельствует о том
приводимое в хронике ТС моление правителя Дженне:
речь идет в нем исключительно о делах торговых [58,
стр. 12/23—34].

При взгляде на карту торговая ориентация этих го-
родов выступает с полной очевидностью. В самом деле,
самый ранний из них — Кумби — сложился у южной
оконечности западного караванного пути через Сахару.
Гао, как уже говорилось, возник у выхода в долину
Нигера восточной транссахарской дороги. И точно так
же — на Нигере, но уже в западной части излучины,
там, где к реке выходил все тот же западный путь (из
Южного Марокко, через Аудатост), был основан на ру-
беже XI—XII вв. самый молодой из торговых городов
долины Нигера — Томбукту. Собственно говоря, можно
отметить совершенно определенную тенденцию -в созда-
нии этих важнейших перевалочных пунктов транссахар-
ской торговли: они располагались по возможности -бли-
же к Нигеру, к водному пути, которым можно было лег-
че и быстрее, да к тому же и с большей безопасностью
от кочевников южной окраины Сахары, добраться в ос-
новные золотоносные области Западной Африки: снача-
ла —в (Бамбук, а позднее — и на север нынешней Ганы
[463, стр. 29—42]. И крайним южным звеном этой це-
почки торговых городов стал Дженне, основанный в
средней дельте Нигера в конце VIII в.

Кумби, выдвинутый сравнительно далеко на север,
как и сменившая его на недолгое время после разгрома
Ганы алморавидским войском в конце XI в. Валата, не
могли выдержать конкуренцию Томбукту: они лежали
86
слишком далеко от источников золота и оказывались
беззащитны перед любым предприимчивым кочевым
вождем. Естественно поэтому, что, как только прекрати-
ла свое существование военно-политическая мощь пра-
вителей Ганы, главный центр транзитной торговли сме-
стился на восточную оконечность средней дельты, в
район Томбукту. И таким образом, во второй половине
XIII в. уже существовал тот треугольник торговых пу-
тей ® Западном Судане, на вершинах которого распола-
гались Гао, Томбукту и Дженне. Три этих города замы-
кали с севера главные — западный и восточный кара-
ванные пути через Сахару, а с юга — дорогу от важ-
нейших областей добычи золота в долину Нигера, а
оттуда — в Северную Африку.

Этот треугольник оказывался естественным центром
тяжести всей системы обменов, среди которых главное
место занимал обмен золота на соль. И данное обстоя-
тельство определило, повторяю, и характер застройки
городов, и характер их экономики. Нужно при этом
иметь в виду, что северные вершины треугольника были
неравноправны: Гао располагался дальше от источников
золота, нежели Томбукту, и прямых выходов к этим
источникам не имел. Кроме того, вплоть до XVI в. тор-
говля но восточному пути (Гао - Гат — Ауджила) неиз-
менно была менее интенсивной, чем на западе. Да и
главные соляные копи в Тегаззе удалены были от Гао
больше, чем от Томбукту. Связь последнего города с
Дженне водным путем была настолько тесной, что их
можно рассматривать как единый комплексный центр
торговли с Северной Африкой. И дело заключалось не
в одной только торговой зависимости: средняя дельта
Нигера снабжала район Томбукту продовольствием.
С.-М. Сисоко показал, что нехватка продовольствия в
области Дженне неизменно имела своим следствием го-
лод в районе Томбукту [287, стр. 7].

Чужеземные наблюдатели воспринимали все упоми-
навшиеся города главным образом как торговые цент-
ры — такими их описывали все европейские авторы
рубежа XV—XVI вв.: да Мосто, Гомиш, Фернандиш,
Барруш, — хотя эти торговые центры фигурировали уже
па европейских лортуланах XIV в. [35, I, 3, 8; 44,
стр. 84—87, 90—91; 78, л. 109v; 92, стр. 21, 27 и сл.; 387,
I, стр. 123, 135—136]. Надо сказать, что как раз в на-
чале XVI в. города, так сказать, нигерского треугольни-
ка достигли наивысшего расцвета, и к их описаниям в
это время мы еще вернемся. Во время же малийской
гегемонии в Западном Судане экономический центр ре-
гиона оказался до известной степени смещенным искус-
ственно в район центра -политического — Ниани, столицы
государей из клана Кейта9. Однако стоило только прий-
ти в упадок политическому могуществу Мали, как Ниани
захирел, и центр экономической активности в долине
Верхнего и Среднего Нигера вновь, на сей раз — уже
насовсем, возвратился в треугольник Гао -Томбукту —
Дженне. Именно этим городам уделил основное внима-
ние Лев Африканский во втором десятилетии XVI в.,
ими же больше всего интересовались и авторы судан-
ских хроник. По-видимому, целесообразно будет обра-
титься -к этим описаниям для того, чтобы должным об-
разом оценить специфику городских центров Западного
Судана в сонгайскую эпоху. Думаю также, что впечат-
ления Льва и хронистов заслуживают того, чтобы быть
процитированными сравнительно подробно из-за доволь-
но показательных и характерных деталей.

Вот что говорит Лев Африканский о Дженне: «(Это
королевство] изобилует ячменем, рисом, скотом, рыбой
и хлопком. И жители получают большую выгоду от тор-
говли теми хлопчатыми тканями, которую они ведут с
берберийскими купцами. Последние же взамен продают
множество европейских тканей, ‘медных изделий, латуни,
оружия и тому подобного. Деньги этих черных — нече-
канное золото и куски железа, на которые они покупают
предметы небольшой ценности, как хлеб, молоко, мед,
весом в один фунт, в половину и четверть фунта. В этой
стране нет никаких фруктовых деревьев; и не имеется

9 Словом clan в зарубежной африканистике обозначается обыч-
но форма общественной организации, характерная для мандеязыч-
ных народов северной группы. Точного определения объема этого
понятия в применении к Западной Африке, как правило, не дается;
однако этнографические данные свидетельствуют, что мандингский
клан по принципу своего формирования аналогичен одноименной
единице у ирландцев или шотландцев. Иначе говоря, это группа
людей, возводящая себя по отцовской линии к единому предку,
в которую инкорпорируются также и не связанные с нею родством
зависимые люди различных категорий. Главное отличие мандингского
клана от кельтского заключается в основном в гораздо большей
численности первого: число людей, носящих такие клановые имена,
как, скажем, Кейта или Траоре, достигает многих десятков тысяч.
никаких плодов, кроме фиником, которые -.привозят из
Валаты или из Нумидии... Жители одеваются довольно
хорошо: их одеяние — из черной хлопковой ткани или
голубой, которой они не покрывают голову. Но священ-
ники и \чепыс употребляют белую [ткань]... На три ме-
сяца в году, то есть июль, август и сентябрь, город оста-
ется как бы островом, потому что в это время Нигер
поднимается так же, как делает это Нил. В это время
приезжают лишь купцы Томбутто, привозящие свои то-
вары <в очень длинных ладьях, сделанных из одного вы-
долбленного древесного ствола. Весь день они плывут, а
на ночь привязывают ладью веревкой и сами спят на
берегу» [54, л. 84 г—v; 91, III, стр. 289—290].

Почти через полтора столетия после Льва Африкан-
ского ас-Сади описывал Дженне еще более восторженно:
«Дженне крупный рынок мусульман. В нем встречаются
обладатели соли из копей Тегаззы и хозяева золота из
рудника Биту. Оба этих благословенных рудника не
имеют себе равных во »всем этОхМ мире. Люди находят в
торговле в этом городе большую выгоду; в нем сложи-
лись крупные состояния, которые может счесть только
Аллах. Ради этого благословенного города в Томбукту
приходят караваны со всех сторон света — с востока и
запада, с юга и севера... Земля Дженне плодородна и
возделана, она полна рынками во все дни недели. Гово-
рят, будто в этой земле имеется семь тысяч семьдесят
семь селений, прилегающих одно к другому. Тебе до-
статочно для доказательства этой близости того, что
когда государю понадобится присутствие какого-либо
человека, находящегося близ озера Дебо в своем селе-
нии, то посланный выходит к воротам в стене и зовет
того, чьего присутствия желает государь. Люди переда-
ют призыв от селения к селению, и он достигает того
человека в течение часа...» [58, стр. 12—13/23—25]. Эта
информация хрониста интересна еще и в том отношении,
что из нее видно, что марокканское завоевание на Джен-
не сказалось в гораздо более слабой степени, нежели на
Томбукту и Гао.

Томбукту Лев Африканский описывает подробнее
остальных крупных городов Судана: «В этом городе
много лавок ремесленников и купцов, в особенности —
ткачей, изготовляющих хлопчатые ткани. Попадаются и
ткани европейские, привозимые берберийскими купца-
Mil... Жители очень богаты, особенно чужестранцы, что
здесь поселились, так что нынешний король выдал двух
своих дочерей за двух приезжих братьев-купцов из-за
богатства 'последних... Имеется величайшее изобилие
зерна и скота, поэтому жители потребляют много молока
и масла; однако очень не хватает соли, так как она
доставляется из Тегаззы, отстоящей от Томбутто пример-
но на пятьсот миль. И один раз, когда я оказался в
Томбутто, вьюк соли стоил восемьдесят дукатов.

Королю принадлежит большое «богатство в пиастрах
и золотых слитках, один из которых весит тысячу триста
фунтов. Двор короля хорошо устроен и великолепен...
Король содержит около трех тысяч всадников и бесчис-
ленных пехотинцев... Он часто воюет с недружествен-
ными соседями и с теми, кто не желает платить ему
дань. Одержав победу, он повелевает^ продать в Том-
бутто всех взятых с боя, вплоть до детей.

В этой стране не водятся лошади, исключая некоторых
мелких иноходцев—на них ездят в своих путешествиях
купцы, а также некоторые придворные в городах, хоро-
шие же лошади доставляются из Берберии. Как только
они приходят с берберийским караваном, король велит
записать их количество. Проходит двенадцать дней, он
выбирает ту, какая ему «больше нравится, и оплачивает
достаточно честно...

В этом городе есть много судей, ученых и священни-
ков. Все они получают от короля хорошее жалованье.
Король весьма почитает людей ученых. В городе про-
даются также многие рукописные книги, которые при-
возят из Берберии, и они дают больше дохода, нежели
остальные товары.

Вместо денег они обычно используют куски чистого
без примесей золота, а для мелких покупок — привози-
мые из Персии раковины, четыре сотни которых оцени-
ваются в дукат. Шесть и две трети их дуката составля-
ют римскую унцию» [64, лл. 84v — 85г; 91, III, стр. 292—
296]10.

10 При анализе сообщений Льва Африканского о ценах на те или
иные товары на рынках торговых городов Западного Судана мы
оказываемся перед необходимостью установления каких-то доступ-
ных измерению эквивалентов. Исходной точкой для этого может
послужить приводимое им соотношение — «шесть и две трети их
дуката составляют римскую унцию». Как известно, золотой вес вене-
В вышеприведенном описании опущены разделы, от-
носящиеся к образу жизни и обычаям жителей, которым
Лев уделил заметное внимание. В отличие от этого, гла-
ва «Гао, королевство» даже среди его обычно сдержан-
ных заметок выделяется суховатой деловитостью: только
существенное, относящееся к хозяйству и управлению
городом и страной, видим мы в тексте. После краткого
вступления, обрисовывающего географическое 'положе-
ние города и его застройку, сразу же идет главное: «Жи-
тели— богатые купцы, и они непрерывно ездят, торгуя
своими товарами. В город приходят бесчисленные чер-
ные, которые приносят огромные количества золота, да-
бы купить одежды, привозимые из Берберии и Европы;
но их не найти столько, чтобы это соответствовало ко-
личеству золота, и их носит лишь половина или две тре-
ти. В сравнении с другими этот город весьма культурен,
и в нем — величайшее изобилие хлеба и мяса, но вина
и плодов невозможно найти. Правда, город обилен огур-
цами, дынями и великолепными тыквами и рисом...

Здесь есть площадь, на которой в базарный день
продаются бесчисленные рабы —как мужчины, так и
женщины; и подросток пятнадцати лет продается за
шесть дукатов. И так же продают и детей... Доходы
королевства велики, но еще больше расходы. Ибо ло-
шадь, которая в Европе стоит десять дукатов, здесь
продается за сорок и пятьдесят; самая дешевая евро-

цианского дуката колебался между 3,5 и 3,6 г; следовательно, для
унции вес 62/3 такого дуката оказывается слишком мал. Но если
обратить внимание на слова «их дуката», то логично предположить,
что в данном случае имеются в виду не собственно дукаты, а рас-
г ространенные в западной части мусульманского мира динары, стан-
дартный золотой вес которых был равен одному мискалю золота,
т. е. 4,235 г £238, стр. 11]. В таком случае мы получаем вполне удов-
летворительную величину унции — 28,233 г; характерно, что авторы
примечаний к переводу Эполара, пойдя тем же путем, принимали
весьма близкие цифры — соответственно 4,238 и 28,256 г [49, II,
стр. 469, прим. 52 и 53]. Другими словами, дукат европейский и «ду-
кат» в Судане соотносились грубо как 5 и 6. Что касается веса
вьюка соли, то его можно считать равным примерно 125—150 кг
[ср.: 73, стр. 37, прим. 5; 320, стр. 285—287] — такая величина вполне
согласуется с данными ал-Омари о весе вьюка золота в три кинтара
(30, л. 106; 53, стр. 75; ср. также: 238, стр. 24, 38—39; 49, II, стр. 468,
прим. 46] Каури впервые упоминаются у ал-Бакри [94, стр. 179;
25, стр. 164, 185], а затем встречаются у Абу-л-Фиды, ал-Омари и
Ибн Баттуты (85, стр. 155; 30, л. 106v; 53. стр. 75- -76; 46, IV,
стр. 435; ср. также: 367; 458, стр. 373, 420—421].
пейская ткань продастся по четыре дуката за локоть, а
тонкая и monochino—по пятнадцати. Тонкое же вене-
цианское сукно — пурпурное, или фиолетовое, или си-
нее— за тридцать дукатов локоть. Самый дрянной меч
з этой стране стоит подобным же образом три и четыре
дуката; и точно так же шпоры, уздечки — так же и пря-
ности и приправы. Но соль стоит больше любого другого
товара, какой сюда доставляется.

Остальная часть этого королевства состоит из дере-
вень и поселков, где живут обрабатывающие землю и
те, что ходят со скотом. Последние одеваются в шкуры,
остальные же остаются обнаженными и лишь некоторые
прикрывают срамные части небольшим куском ткани...»
[54, лл. 85г — 85v; 91,111, стр. 298—309].

Лев Африканский побывал и в столице Мали, в то
время находившейся уже в глубоком упадке. Ниани он
описал весьма кратко, и сейчас нам более всего интерес-
ны две фразы из этого раздела: «Страна изобилует зер-
ном, мясом и хлопком. В сечении (имеется в виду Ниа-
ни. —- Л. К.) находится много ремесленников и купцов,
туземцев и иноземных, по иностранцы гораздо более
любезны королю. Жители богаты от торговли, которую
они ведут, снабжая многими предметами Гипеа (Джен-
не.— Л. К.) и Томбутто» [54, л. 84v; 91, III. стр. 290].

Из приведенных описаний крупных городов Запад-
ного Судана начала XVI в. можно усмотреть несколько
важных особенностей, которые их отличали. Прежде
всего Лев Африканский, как и ас-Сади впоследствии,
подчеркивает преимущественно торговый характер этих
центров. В то же время ремесленное производство при-
влекло его внимание в гораздо меньшей степени. Ко-
нечно, Лев, если так можно выразиться, впитал многове-
ковую традицию торговли с Западным Суданом, бывшую
очень сильной в Северной Африке, и его коммерческие
пристрастия, бесспорно, могли сказаться в том приори-
тете, который он неизменно предоставлял в своем рас-
сказе торговым сюжетам. Думаю, однако, что этот при-
оритет имел и объективные причины.

В самом деле, если Лев и упоминает ремесленные
изделия, то ими оказывается неизменно продукция тка-
чества. Да еще из упоминания судов, на которых достав-
ляли свои товары купцы Томбукту, например в Дженне,
можно усмотреть наличие судостроения. Надо сказать,
что сравнительно высокий уровень судостроения виден
и из более ранних сообщений (ср.: 30, л. 106г; 53,
стр. 74 и сл.; 75, стр. ПО; 52, стр. 181; 78, л. 119v]. Но
этим, собственно, и ограничиваются упоминания запад-
ноафриканского ремесла в наших источниках. Впечат-
ление о преобладающей роли ткачества и связанного с
ним портняжного ремесла еще более усиливает рассказ
хроники ТФ о существовании в Томбукту ко времени
марокканского завоевания двадцати шести мастерских-
тинди (тинди), в каждой из которых работало от 50 до
100 учеников и подмастерьев [60, стр. 180/315]. Высокое
развитие текстильного производства в странах Западной
Африки сумели в это же самое время оценить и порту-
гальцы, скупавшие местные ткани в 'больших количест-
вах с тем, чтобы затем выменивать их у привычного к
такого рода и качества продукции африканского насе-
ления па золото (455, стр. 699]. Что же касается изго-
товления пирог, то эта отрасль ремесленного производ-
ства оставалась почти целиком в руках сорко, обеспечи-
вая им тем самым немаловажное место в организации
торговли вдоль долины Нигера [420, IV; 552; 553, стр.
25—26]. Кстати, рассказ Льва Африканского о Джен-
не содержит довольно интересную подробность отно-
сительно тех типов пирог, какими располагали купцы,
прибывавшие из Томбукту. Он говорит о долбленых пи-
рогах-однодеревках, однако современные этнографиче-
ские исследования убедительно показывают, что такая
конструкция судов для сорко нехарактерна: пироги это-
го народа сшивной конструкции. В то же время для
народа хауса типичны именно суда, долбленные из одно-
го ствола [267, стр. 64]. В этой связи позволительно за-
литься вопросом — не свидетельствует ли рассказ Льва
Африканского о гораздо большем размахе торговых
контактов Дженне, чем это обычно предполагалось?
Оживленные контакты между Сонгайской державой и
городами-государствами хауса как раз во времена аскии
ал-Хадж Мухаммеда I, современника Льва, как будто
заставляют ответить на подобный вопрос утвердительно.

Помимо ткачества и строительства пирог, источники
не называют никаких иных видов ремесленного произ-
водства. Бесспорно, существовало ремесло кузнечное и
гончарство. Например, качество керамического материа-
ла, обнаруженного в районе Гао, оказывается зпачп-
тельно выше современного (452, стр. 841, 849; 518,
стр. 157]. Однако и в этом случае не обнаружено ника-
ких иных следом развитого ремесла. Можно, по-видимо-
му, утверждать, что в таких центрах, как Гао, Томбукту
и Дженне, выросших на торговле солью, золотом и ра-
бами, ремесленное производство, исключая ориентиро-
ванное на экспорт ткачество (ткани служили важной
статьей обмена на соль и золото), играло крайне незна-
чительную роль по сравнению с транзитной караванной
торговлей. Другими словами, эти города возникли и
оставались преимущественно торговыми, но не торгово-
ремесленными центрами. Иначе обстояло дело в Ниани.
Здесь политический центр державы был одновременно
и крупным средоточием металлургического и кузнечного
производства; помимо этого, раскопки обнаружили сле-
ды в достаточной мере развитого гончарства [334,
стр. 229; 335, стр. 115—116; 338, стр. 617]- По-видимому,
удаление города от оконечностей торговых путей, кото-
рое первоначально вызывалось, во-первых, соображе-
ниями военной безопасности, а во-вторых, тем что сто-
лица оказывалась в самом сердце мандингских земель,
повело к тому, что значительную часть хозяйственных
нужд приходилось удовлетворять местными средствами.
Это и предопределило то, что, как свидетельствует Лев
Африканский, Ниани второго десятилетия XVI в. мог
снабжать ремесленной продукцией такие города, как
Дженне и Томбукту, несмотря на то что он к этому вре-
мени находился уже в сравнительном упадке, а послед-
ние два города переживали наивысший расцвет.

Другим свидетельством недостаточного развития ре-
месла в крупных городах долины Нигера оказываются
сообщаемые Львом необычайно высокие цепы на севе-
роафриканские и европейские изделия. Причем показа-
тельно, чго это относится и к текстильным изделиям,
хотя именно ткачество было самой развитой областью
западносуданского ремесла. И это характерно не только
для XVI в.: высокий спрос на ткани ближневосточного
производства зафиксировали в своих сообщениях еще
ал-Омари и Ибн Баттута [30, л. 107г; 53, стр. 77, прим.;
46, IV, стр. 404; ср. также: 99, стр. 155]. Сюда добавляет-
ся еще замечание Льва Африканского о явном пред-
почтении, оказываемом правителем Ниани приезжим ре-
месленникам. Все эти данные позволяют, мне кажется,
говорить не столько о количественной, сколько о каче-
ственной слабости суданского ремесла. Его изделия, как
явствует из них, не могли соперничать с продукцией ре-
месленников Европы или Ближнего Востока по своему
качеству, по своей потребительной стоимости. И поэтому
все, что сколько-нибудь превосходило в качественном
отношении местную продукцию, приходилось ввозить из
Северной Африки, будь то собственно североафрикан-
ские изделия или товары, следующие через Магриб тран-
зитом. За такие изделия расплачивались теми же пред-
метами, что и за соль — золотом и невольниками. Не-
сомненно, что в абсолютной массе поступавших в Судан
иноземных товаров доля ремесленных изделий была
сравнительно небольшой, но в ценностном выражении
она неизбежно должна была быть очень высокой. В ито-
ге эти относительно немногочисленные, но дорогие при-
возные товары могли покупать лишь те, кто располагал
для этого материальными возможностями, — социальная
верхушка, т. е. царский двор, окружающая его знать и
высшее купечество.

В такой обстановке эта правящая верхушка вовсе не
была заинтересована в расширении местного ремеслен-
ного производства и в повышении качества его изделий.
До тех пор пока в ее руках оставалась монополия, юри-
дическая или фактическая, на золото и военную силу —
основное орудие получения невольников,— она всегда
могла обеспечить свои потребности в предметах роско-
ши и вообще в изделиях высококвалифицированного
иноземного ремесла. Здесь, как справедливо подчерки-
вает М. Маловист (так же, впрочем, как и в сельскохо-
зяйственном производстве), западноафриканское золото
послужило не стимулом ускоренного развития, но важ-
нейшим фактором стагнации производства [ср., напри-
мер: 435, стр. 430—432].

И если можно вообще говорить о какой-то экономи-
ческой политике средневековых западносуданских пра-
вителей, то это была почти исключительно торговая
политика, направленная на сосредоточение в руках пра-
вителя, во-первых, основной массы экспортных това-
ров — отсюда царская привилегия на золото, зафиксиро-
ванная источниками еще в Гане и Мали (94, стр. 177;
25, стр. 162/183; 30, л. 105г; 53, стр. 72] и нашедшая свое
символическое выражение в легенде о золотом самород-
ке или слитке громадных размеров, которую повторяют
практически все авторы, вплоть до Льва Африканского
(он ее относит уже к правителю Томбукту в его «время
т. е. к аскии) [95, I, стр, 266 и сл.; 92, стр. 28]. Во-вто-
рых, великие державы суданского средневековья неиз-
менно старались обеспечить себе военно-политический
контроль над узловыми пунктами торговой системы ре-
гиона, прежде всего над треугольником Гао — Томбук-
ту — Дженне. В этом отношении не было никакой прин-
ципиальной разницы между экспансионистской полити-
кой мандингских царей из клана Кейта и объединитель-
ной деятельностью ши Али двумя веками позже. К тому
же подобная политика гарантировала и малийским, и
сонгайским государям безоговорочную поддержку круп-
ного купечества—«в его руках была сосредоточена вся
техническая сторона торговли, и оно становилось все
более и более влиятельной прослойкой в составе правя-
щей верхушки (и это нашло свое логическое завершение
в двуедином правящем классе Сонгайской державы при
царях второй династии).

Г По-«видимому, даже резкое изменение торговой конъ-
юнктуры после открытия Нового Света, выразившееся в
заметном падении спроса на суданское золото в Европе,
не изменило отношения правящей верхушки западносу-
данских обществ, т. е. в первую очередь — сонгайской,
к местному ремеслу. Если в сельскохозяйственном про-
изводстве можно наблюдать существенное расширение
собственного хозяйства, то ничего похожего в отношении
ремесла ни из наших источников, ни из археологических
материалов усмотреть невозможно. Больше того, есть
совершенно недвусмысленные свидетельства того, что с
ухудшением конъюнктуры основатель второй сонгайской
династии аския ал-Хадж Мухаммед I попытался бороть-
ся привычными методами: перехватьгвая еще оставав-
шиеся свободными от сонгайского контроля торговые
пути в Северную Африку. Именно это определяло повы-
шенное внимание первого аскии к хаусанским городам-
государствам — Кано, Кацине, Кебби и другим, так же
как и попытки его преемников удержать эти города под
своим контролем.

Нужно признать, что уже само по себе повышение
торговой роли хаусапских городов было весьма симпто-
матичным для изменившейся политической и экономи-
ческой обстановки на северной оконечности торговых
путей через Сахару. Европейское 'Продвижение вдоль за-
падного побережья Африканского континента оттянуло
от транссахарской торговли значительную часть това-
ров, до того «поступавших главным образом в Марокко,
в меньшей степени в Алжир; теперь эти товары
шли в сторону европейских факторий на берегу океана.
И практически одновременно с этим турецкое завоева-
ние 'большей части Северной Африки привело к сущест-
венному перераспределению товаров средиземноморской
зоны между торговыми центрами стран Магриба. Ма-
рокко удалось избежать подчинения туркам, но зато
теперь основная масса товаров шла в Судан не через
Тафилельт, а по восточной дороге, выводившей из Фец-
цана в район оз. Чад, где как раз в это время заметно
усилилось государство «Борну, ничуть не меньше сонгаев
заинтересованное в торговле с Севером [443, стр. 22—
25]. Города хауса находились па юго-западной оконеч-
ности этой дороги, и это сразу же повысило их роль в
транссахарской торговле [369, стр. 139, 162—163, 193,
238]. Собственно говоря, описываемый в хронике ТФ
спор между жителями Гао и Кано о том, какой из этих
городов больше (вне зависимости от того, что он пока-
зывает значительные размеры сонгайской столицы) [60,
стр. 145—146/262] и, гоже достаточно симптоматичен для
последней четверти XVI в.: столетием раньше едва ли
кому-нибудь в Гао пришло бы в голову сравнивать, так
сказать, «на равных» столицу Сонгай и даже самый
крупный и богатый из хаусанских городов. Но в прав-
ление аскии Исхака II (1588—1591 гг.), когда, по сло-
вам того же хрониста, «обнаружился упадок их державы
и стали очевидными в пей смута и потрясение», такого
рода спор пи у кого по вызвал ни удивления, ни тем
более возмущения.

Мы видим, таким образом, что Соигайская держава
создалась и развивалась в эпоху, когда внешнеполити-
ческая и внешнеэкономическая обстановка складывалась
в целом не в пользу западносуданоких обществ. Тради-
ционные хозяйственные связи с Северной Африкой ока-
зались в немалой степени нарушенными, и это застав-

11 Д. А. Ольдерогге полагает, что цифры ТФ позволяют оценить
численность населения Гао примерно в 75 тыс. человек [198, стр. 59].

7 Л. Е. Коббель

97
ляло правящую верхушку Сонгайской державы искать
какие-то пути преодоления вытекавших из этих небла-
гоприятных перемен затруднений. Если в сельском хо-
зяйстве таким путем, и притом в достаточной степени
эффективным, явилось создание в масштабах всего го-
сударства системы земледельческих поселков зависимого
населения (о них пойдет речь в следующей главе), то в
сфере ремесленного производства никакой заметной ин-
тенсификации не произошло. Традиционная внешнетор-
говая ориентация средневековых государств Западного
Судана заставляла искать разрешения проблемы недо-
статочного уровня развития ремесла в регионе привыч-
ными, иначе говоря—военными, средствами, путем пе-
рехватывания все новых торговых дорог в Северную
Африку. Такая политика могла на какое-то время обес-
печить нужды социальной верхушки в высококачествен-
ных ремесленных изделиях, но одновременно углублялся
и без того уже существовавший материально-технический
разрыв между ремеслом ближневосточном и европей-
ским, с одной стороны, и западиосудапским — с другой.
Кроме того, общее неблагоприятное развитие конъюнк-
туры торговли с Севером даже таким путем не позволя-
ло получить предметы, становившиеся совершенно необ-
ходимыми в изменившейся военно-политической обста-
новке, прежде всего — огнестрельное оружие. Если тур-
ки могли снабжать им своих контрагентов на восточном
торговом пути — приоритет в применении огнестрельно-
го оружия в Западном Судане принадлежит борнуанско-
му царю-май Идрису Алума, использовавшему мушкеты
более чем на десять лет раньше паши Джудара {443,
стр. 25], — то у марокканцев вплоть до битвы при
Эль-Ксар эль-Кебире в 1578 г. таких возможностей не
было, а после этой даты султан Мулай Ахмед был прос-
то не заинтересован в поставке оружия будущим про-
тивникам. И разгром 'сонгайского войска в несколько
раз меньшим по численности марокканским экспедици-
онным корпусом в 1591 г. прежде всего объяснялся ре-
шающим военно-техническим перевесом завоевателей.
Общая слабость западиосуданского ремесленного про-
изводства, его качественное отставание от европейского
и ближневосточного обусловили неспособность сонгай-
ского войска, державшего в страхе суданских соседей и
исправно выполнявшего функцию поставщика невольни-
ков для торговли и для сажания на землю во владениях
сонгайской аристократии, оказать сопротивление органи-
зованному и вооруженному по последнему слову тогдаш-
ней военной техники противнику в открытом бою. Спе-
цифика развития суданской экономики, характеризовав-
шейся сочетанием замкнутого натурального хозяйства
подавляющего большинства населения с высокоразвитой
внешней торговлей, в которой предметом вывоза служи-
ли товары, добытые непроизводительнЫхМ путем и потому
никак не связанные с хозяйственной деятельностью на
большей части региона, — прежде всего золото и рабы —
обрекала суданские общества на все нарастающее от-
ставание от северных соседей. И в конечном счете есте-
ственным результатом этого процесса стал катастрофи-
ческий разгром того из обществ Западного Судана,
которое достигло по суданским меркам наивысшего
уровня социально-экономического и политического раз-
вития.

§ 2—3. ФОРМИРОВАНИЕ ДЕРЖАВЫ:
ШИ АЛИ И АСКИЯ АЛ-ХАДЖ I

Территориальное оформление Сонгайской державы,
как ведущей политической и военной силы в Западном
Судане конца XV и XVI вв., относится к правлениям ши
Али и аскии ал-Хадж Мухаммеда I. Тем не менее этот
процесс 'был в достаточной степени подготовлен как
собственной экспансией сонгаев вверх по течению Ниге-
ра, так и участием их в завоевательной политике малий-
ских государей в тот период, когда сонгайское княже-
ство в Гао находилось в вассальной зависимости от
Мали, т. е. на протяжении почти двух веков — с послед-
ней четверти XIII в. до вступления на престол ши Али в
869/1464—1465 г.

Впервые Гао был включен в сферу политического
влияния Мали в правление сына и преемника Сундьяты
Кейта — мансы Уле, царствовавшего до 1270 г. [ср.:
471, стр. 365]12. Затем во время смут, происходивших в
Ниани около 1274—1275 гг., сонгайским правителям в

12 Бэнже даже относил подчинение Гао мандингам к правле-
нию Сундьяты, см. [256, стр. 383 и сл.].
лице Али Колена, заменившего титул дья титулом сон-
ни, или ши, удалось на короткое время освободиться от
малийского сюзеренитета [см. об этом: 58, стр. 5—6/9—
11]. Однако уже в правление мансы Сакуры (1285—
1300) Гао, как сообщает Ибн Халдун, снова был под-
чинен мандингами и номинально оставался зависимым
от них до середины XV в. [95, I, стр. 264]. То же мы ви-
дим и у ал-Макризи [см.: 104, IV, 2, л. 1195].

По-видимому, зависимость эта все же была для сон-
гайских правителей не слишком обременительна —преж-
де всего потому, что сонгай выступали в роли привиле-
гированного вассала, на которого возлагали не просто
оборону восточных окраин мандингского государства, но
и расширение его пределов в восточном направлении.
В частности, как раз через сонгаев осуществлялась экс-
плуатация медных месторождений в Такедде, обеспечи-
вавшая мандингам одну из важных статей экспорта
[518, стр. 176 и прим. 19; ср. 46, IV, cjp. 440—441; 30,
л. 108г; 53, стр. 80—81; 458, стр. 308—313]. От имени
малийского мансы сонгайские гарнизоны размещались
вдоль караванной дороги в Египет: примерно в 1370 г.
в составе войска Мари Дьяты III сонгай подчинили на
какое-то время туарегов Аира, наметив тем самым одно
из направлений последующих сонгайоких завоеваний при
основателе второй династии [555, стр. 29; 513, стр. 65].
Степень самостоятельности 1правителей Гао, сколько
можно судить, причиняла мандингам известное беспо-
койство, и скорее всего именно это беспокойство заста-
вило мансу Мусу I при возвращении из хаджжа в со-
провождении внушительного военного эскорта избрать
маршрут через Гадамес и Гао [95, I, стр. 265; 414,
стр. 392 и сл.]13. Однако в целом подчинение сонгаев
Мали ‘было длительное время достаточно эффективным;
во всяком случае, например, в хаусанских землях Сон-
гайскую державу ассоциировали с Мали даже тогда,
когда малийская гегемония давно уже оставалась в
прошлом [555, стр. 31].

Быстрое падение военно-политического могущества
Мали начиная с 60-х годов XIV *в. сопровождалось
прежде всего ослаблением зависимости вассальных вла-

13 Отсюда и идет ошибочная датировка подчинения Гао мап-
дингам XIV в. [ср.: 250, IV, стр. 611; 301, II, стр. 186—191].
дений. Понятно при этом, что степень этого ослабления
находилась в прямой зависимости от собственной силы
вассала и его удаленности от центра державы Кейта.
Сонгай в этом смысле находились в особенно выгодном
положении, и уже около 1400 г. сонни Мухаммед Дао,
не отказываясь открыто от вассальной зависимости от
Мали, совершил первый -поход па малийские владения
[471, стр. 433]. Спустя некоторое время другой сонгай-
ский государь, Сулейман Дама (или Денди), отец ши
Али, опустошил принадлежавшую мандингам Мему [60,
стр. 42/80—81]. Все эти походы пролагали дорогу после-
дующим широким завоевательным предприятиям перво-
го из создателей великой Сонгайской державы.

К моменту вступления на сонгайский престол шиАли
обстановка в Западном Судане созрела для попытки
нового объединения долины Верхнего и Среднего Ниге-
ра под единой властью. С одной стороны, упадок малий-
ской мощи и, как его следствие, утрата мандингами
контроля над такими городами, как Томбукту и Аравап
(они были захвачены туарегами в 1433 г.), привели к
полной дезорганизации золото-соляной торговли, жиз-
ненно необходимой для на-селения Судана. Хищническое
хозяйничанье кочевников наносило ущерб и многочис-
ленным суданским правителям, и купечеству, которое
лишалось большей части привычных доходов. С другой
стороны, Сонгайское государство, фактически независи-
мое уже на протяжении столетия, обладало наибольши-
ми военными возможностями из всего множества не-
больших княжеств, располагавшихся на территории не-
когда могущественной державы Кейта. Правители Гао
были, несомненно, больше кого бы то ни было заинте-
ресованы в том, чтобы восстановить и взять под свой
контроль торговлю в долине Нигера, к тому же они бы-
ли единственными, кто располагал для этого реальной
силой, способной обеспечить объединение региона.

Таким образом, первые военные мероприятия ши Али
совершенно естественно были направлены на подчине-
ние сонгайской власти двуединого торгового центра Су-
дана: Томбукту и Дженне. Первый из этих городов его
правитель, поссорившийся с туарегами, сдал Али без
боя. 4 раджаба 873/18 января 1469 г. сонгайский госу-
дарь вошел в Томбукту, из которого бежали вместе с
туарегами многие факихи [58, стр. 65/105; 60, стр. 48/
93—94]. Однако когда сонгай подступили к Дженне, го-
род оказал им упорное сопротивление. Только после
долгой осады горожане согласились на почетную капи-
туляцию, и в 877/1472—4473 г. ши Али сумел завершить
объединение треугольника нигерских городов под единой
•властью (58, стр. 14—15/26—27; 60, стр. 50/96]. Это оз-
начало, что в руках сонгаев сосредоточен контроль над
важнейшими узловыми точками торговых связей Судана
с Северной Африкой. Очень показательно, что Али, по
единодушному сообщению хроник, обошелся с Дженне
в высшей степени мягко — тот самый ши Али, которого
хронисты охотно обвиняли в самых ужасных жестоко-
стях и беззакониях. По всей видимости, сонгайский го-
сударь не считал возможным прибегать к крутым мерам
против столь важного торгового центра.

Подчинение сонгаями района, бывшего центром тя-
жести всей экономической жизни Западного Судана вто-
рой -половший XV в., отнюдь не означало прекращения
завоевательных походов. Думается, однако, что походы
Али после взятия Дженне имели в виду прежде всего
одну главную цель: обезопасить от агрессивных соседей
район Дженне —Томбукту — Гао, обеспечить нормаль-
ные усло»вия торговли (и соответственно получения дохо-
дов царской казной). Если просмотреть сообщения хро-
ник об этих походах, то сразу же бросается в глаза, что
направлены они были почти исключительно на юг и юго-
запад от экономического и политического центра держа-
вы. С одной стороны, это можно рассматривать как
продолжение многовековой традиции продвижения сон-
гаев вверх по течению Нигера. Но с другой — как раз к
70—80-м годам XV в. очень активизировались моей, ко-
торым падение военной мощи мапдингов открывало
весьма заманчивые перспективы. С начала столетия на-
беги царей этого народа не встречали сколько-нибудь
серьезного сопротивления. Но в конце 70-х годов на пу-
ти моей появился самый серьезный соперник, с каким
им когда-либо приходилось сталкиваться, — формирую-
щаяся Сонгайская держава ши Али.

В 882/1477—1478 г., когда Али находился в Кабаре,
войско царя моей вошло в южные пограничные области
но»вых сонгайских владений. А через два года во время
очередного набега моей цошли до Валаты и оставались
там целый месяц. Характерно при этом сообщение ТС о
женитьбе моси-коя — царя моей — па местной урожен-
ке: учитывая то значение, которые большинство народов
региона (Придавало матрилинейному счету родства и на-
следованию по материнскому праву, такую женитьбу
приходилось рассматривать, как претензию на владель-
ческие права в отношении Балаты [58, стр. 68—69/112—
113].

Через несколько лет вождь Насеге снова попытался
продвинуться в сторону Балаты. Но на сей раз моей
столкнулись с главными силами сонгайского войска и
потерпели жестокое поражение в местности Дьенке-той.
Это произошло в 888/1483—1484 г., а через два года уже
ши Али предпринял поход в Гурму, на правый берег
Нигера, в пограничные области государства Насеге [58,
стр. 70/115].

Эти операции, видимо, па какое-то время смягчили
угрозу со стороны южных соседей, и ши Али смог обра-
титься против других опасных соседей — фульбе, про-
никших к этому времени в Гурму. А заодно — и против
врага внутреннего: ТС объединяет в описании послед-
него похода Али фульбе и дьогорани, зависимое кре-
стьянство (более подробно я надеюсь рассмотреть воп-
рос об этой категории населения Сонгай в последующих
главах) [58, стр. 71/146]. Другими словами, речь опреде-
ленно шла о том, чтобы обезопасить завоеванное полити-
ческое господство в долине Нигера и вытекающие из
него экономические преимущества от любых покушений
с чьей бы то ни было стороны.

После смерти Али и захвата власти в 898/1492—
1493 г. аскией Мухаммедом I первое время не произо-
шло изменений в направлении и целях военных пред-
приятий сонгаев. Продолжались походы в западном и
юго-западном направлениях. На втором году правления
аскии его брат и ближайший помощник канфари Омар
Комдьяго совершил поход на Дьягу, а еще через два
года он же, осваивая плодородные области в средней
дельте Нигера приступил к строительству столицы всего
запада государства— Тендирмы [58, стр. 72/118; 60,
стр. 61—162/118-1'19]. Здесь наметился уже определенный
новый элемент в сонгайской политике: стремление не
только завоевать и получать дань, но и экономически
освоить завоеванные земли. Однако поход против моей
в 904/1498—<1499 г., хотя он и проводился под лозунгом
джихада, в целом продолжал все те же тенденции, ко-
торые оформились еще в годы ши Али [58, стр. 74/121 —
122; 60, стр. 70/135]. Но он и остался единственным в
-правление первого аскии.

Военное давление на западных -соседей 'продолжалось
и в последующие годы. В 914/1508—1509 г. сам аския
ходил походом «в Галам (ТС датирует этот поход 913/
1507—1508 г.), а в 918/1512—>1513 г. канфари Омар про-
делал блестящую военную экспедицию против фульбе
Фута-Джаллона [58, стр. 76/126, 77/127—128; 60,
стр. 75/143, 77/145—147, 40/72—73]. Эти операции, сколь-
ко можно судить, не преследовали цели подчинения но-
вых территорий непосредственно сонгайской админист-
рации; не исключено, что даже не стремились обеспе-
чить более или менее регулярное поступление дани.
Речь шла скорее о том, чтобы обеспечить безопасность
на границе, точнее — отбить у соседей охоту нару-
шать се.

Но уже в начале царствования, почти сразу же пос-
ле возвращения из Мекки, ал-Хадж Мухаммед I пред-
принял поход в направлении, диаметрально противопо-
ложном: в 906/1500—1501 г. сонгай впервые после дли-
тельного перерыва двинулись на Аир [58, стр. 75/124;
60, стр. 70/135—136]. А в последующие годы предприни-
мается серия походов в совершенно новом направле-
нии — юго-восточном, в сторону соседивших с сонгай-
скими владениями в Денди хаусанских городов-госу-
дарств.

О причинах этого мимоходом говорилось в предыду-
щем разделе. Как раз с конца XV в. наметилась замет-
ная активизация торговых операций на восточном пути
через пустыню. Хаусанские города, прежде всего Кане
и Кацина, оттягивали на себя все большую часть това-
рооборота с Северной Африкой. И сонгайский государь,
следуя многовековой традиции западносуданских пра-
вителей средневековья, которые рассматривали контроль
над торговлей в качестве важнейшего атрибута своего
суверенитета, неизбежно должен был попытаться вос-
препятствовать такому развитию событий. А средство к
тому и аския ал-Хадж I, и его предшественники знали
только одно: установить свой контроль на новых торго-
вых путях, обеспечить их эффективное подчинение [518,
стр. 199].
Обе хроники — ТФ и ТС—относят поход на хаусан-
ские города (они упоминают только Кацину) к 919/
1513—1514 г. [58, -стр. 78/129; 60, стр. 77/147]. Лев Аф-
риканский, чья вторая поездка в Судан приходится на
1514—’1515 гг., говорит о подчинении сонгаям не только
Кацины, но и Кано, Зегзега, Замфары и Гобира [54,
лл. 85v —86г; 91, III, стр. 302, 304, 306—307]. В устной
традиции сонгаев округа Тера сохранилось воспомина-
ние о походе через эти города даже на Борну [264,
стр. 156]. Судя по всем этим сообщениям, ал-Хаджу 1
действительно удалось обеспечить себе контроль над
южной оконечностью торгового пути от Феццана в Су-
дан. Конечно, едва ли следует преувеличивать степень
жесткости и полноты такого контроля: скорее всего, он
ограничивался даннической зависимостью (данничество
понимается здесь в соответствии с определением его ос-
новных черт и особенностей, даваемым с наибольшей
полнотой в работе А. И. Першица об этой форме экс-
плуатации [206, стр. 2—3, 11 —12]), которая к тому же,
как полагал И. Юрвуа, сопровождалась полюдьем, ко-
торое он рассматривает как «классический механизм
[сбора податей] в стране черных» [555, стр. 32]14. По-ви-
димому, поддержание даже такого сравнительно слабого
контроля требовало от сонгайской администрации не-
малого напряжения сил, учитывая отдаленность хаусан-
ских городов от центра державы. Во всяком случае,
после 919/1513—1514 г. в наших источниках отсутствуют
какие-либо упоминания крупных походов на западе и
юго-западе. В то же время непосредственно вслед за
походом в страны хауса ал-Хадж Мухаммед I повторил
в 921/1515—1516 г. поход на Ага дес [58, стр. 78/130].

Именно после этого предприятия стала очевидной
полнейшая неудача попыток аскии подчинить наряду с
хау-оанскими городами еще и выходы к новым золото-
носным областям на севере нынешней Ганы. Начались
эти попытки походом в Боргу в 911/1505—1506 г., един-
ственным результатом которого была гибель цвета сон-
гайского войска и позорное бегство самого ал-Хаджа с
сыновьями [58, стр. 76/125; 60, стр. 69—70/133—134; 518,
стр. 196 -197]. Когда же после похода па А га дес ссора

14 Собственно, аналогична была и практика сбора золота в Мали
[ср.: 175, стр. 86—87. См. также: 373, стр. 162 — 163, 193].
между денди-фари, наместником области Денди, и вас-
сальным правителем Кебби из-за дележа добычи приве-
ла к отпадению последнего от своего сюзерена, все по-
пытки наказать строптивого бывшего союзника окон-
чились неудачей: ас-Сади констатирует, что Кебби отпал
«до конца державы Сонгай» [58, стр. 78/130]. После
923/1517—1518 г. сведений о походах на Кебби больше
не встречается до правления Дауда I.

Подчинением сонгайскому контролю хаусанеких тор-
говых городов в основном закончилось создание терри-
тории державы. Точнее было бы, видимо, назвать эту
территорию сферой сонгайской гегемонии: наряду с об-
ластями, которые управлялись непосредственно сонгай-
скими чиновниками, в нее входило большое число вас-
сальных владений, зависимость которых вряд ли пре-
восходила по жесткости ту, о которой только что гово-
рилось в применении к хаусанским городам-государст-
вам. И подобные владения занимали, несомненно, боль-
шую часть такой сферы гегемонии. Однако пока держа-
ва находилась на подъеме и располагал^достаточными
военными возможностями, т. е. примерно до конца прав-
ления аскии Дауда I (1549—1583 гг.), контроль за вас-
салами оставался достаточно эффективным. В частности,
Кацина оставалась под сонгайским сюзеренитетом до
1554 г., как, видимо, и остальные города хауса [58,
стр. 103/168—169; 373, стр. 139]. Но попытки Дауда
удержать ее под своим контролем и дальше потерпели
неудачу.

Мы видели, таким образом, что направления, в ко-
торых расширяла свои границы Сонгайская держава при
ши Али и аскии ал-Хадж Мухаммеде I, как равным об-
разом и те пределы, которыми ограничилось это расши-
рение в конечном счете, определялись в большой степе-
ни интересами крупной караванной торговли с Северной
Африкой и Египтом. В этом смысле Сонгай продолжало
традицию своих предшественников — Ганы и Мали, в
которых такая торговля на протяжении всей их истории
была одним из важнейших классообразующих факторов.
В Сонгай периода расцвета эта функция торговли если
и пс совсем отпала, то, во всяком случае, играла не-
сравненно меньшую роль. Но и в этих условиях тради-
ционная внешнеторговая ориентация государственной
политики заключала в себе угрозу серьезных потрясений
106
Ё случае сравнительно быстрого и невыгодного для го-
сударства изменения конъюнктуры на привычных рын-
ках. Собственно, это и произошло с Сонгайской держа-
вой в конце концов. Правда, -правящий класс общества
сумел «в какой-то степени противопоставить этим небла-
гоприятным изменениям торговой обстановки опреде-
ленные меры по развитию собственного хозяйства За-
падного Судана. В результате по достигнутому уровню
социально-экономических и политических отношений в
обществе Сонгай продвинулось заметно дальше своих
предшественников, в чем нас недвусмысленно убеждает
рассмотрение формирования, структуры и главных осо-
бенностей основных классов соигайского общества и ре-
гулировавшей функционирование этого общества поли-
тической и отчасти идеологической надстройки.

К такому рассмотрению мы сейчас и перейдем, имея
в виду продемонстрировать как отличия Сонгайской
державы от предшественников, так и ее органическую
преемственную связь с ними.
Глава 3

НЕПОСРЕДСТВЕННЫЕ ПРОИЗВОДИТЕЛИ

МАТЕРИАЛЬНЫХ БЛАГ

Даже самое беглое ознакомление с сообщениями
источников, в первую очередь хроник ТФ и ТС, Относи-
тельно непосредственных производителей позволяет за-
метить немалую сложность структуры этой группы на-
селения. Она предстает перед исследователем многослой-
ной в этническом, социальном и конфессиональном
смыслах. При этом следует иметь в виду еще и, так
сказать, хронологическую неоднородность, т. е. разно-
временность формирования различных ее составляющих.
Конечно, и в условиях западноевропейского или ближ-
невосточного средневековья это не представляло бы ни-
чего необычного. По в Сонгайской державе, как, пожа-
луй, редко где еще, можно найти удивительное много-
образие сочетаний отмеченных выше принципов члене-
ния.

Не учитывая сложности структуры непосредственно
производительного населения, едва ли можно правильно
понять и надлежащим образом оценить как события
истории собственно Сонгай, так и то место, которое при-
надлежит этому государству периода расцвета в истории
Западной Африки в целом. Поэтому представляется це-
лесообразной попытка проанализировать отмеченную
неоднородность этого населения «в качестве первой ста-
дии рассмотрения положения непосредственных произво-
дителей, которые в самом общем виде делились на три
главные группы. Этими группами были: свободные ря-
довые сонгай; жители многочисленных вассальных вла-
дений державы (включая сюда и такие крупные, как
Мали под управлением клана Кейта); наконец, разно-
^образные группы неполноправного зависимого населё-
1Гия.17аиГ“аТ1"алйз мы начнем с положения именно послед-
v те1Т~из трех названных групп производительного насе-
ления.

§ 3-1. ЗАВИСИМОЕ НАСЕЛЕНИЕ
И СЕРВИЛЬНЫЕ КАСТЫ: СОСТАВ

Однако прежде чем приступить к такому анализу,
представляется необходимым сделать некоторые поясне-
ния как по существу проблемы, так и относительно упо-
требляемой в дальнейшем терминологии.

«Предпочтение», оказываемое в данном случае не-
полноправному зависимому населению, оправдывается,
мне думается, несколькими причинами. Прежде всего
положение этих людей, происхождение разнообразных
их групп, методы их формирования и повинности осо-
бенно хорошо документированы письменными источни-
ками. В то же время к собственно сонгайскому населе-
нию относятся практически лишь два сообщения хроник
ТФ и ТС. Первое из них — краткий рассказ ас-Сади о
разделении основателем второй сонгайской династии
аскней ал-Хаджем I народа сонгай на две главные ка-
тегории: воинов и «подданных», «тогда как в дни ха-
риджита (т. е. сонни Али.—Л. К.) весь он был военно-
обязанным» [58, стр. 72/118]. Иначе говоря, функции
воина и земледельца были превращены в пожизненные.
Второе же сообщение принадлежит автору ТФ, вернее
его продолжателю, так как относится уже ко времени
правления аскии Дауда I. В этом сообщении отмечены
важнейшие изменения в положении воинов, о которых
нам еще придется говорить в дальнейшем [60, стр. 116/
211]. Вся остальная информация хроник о непосредст-
венных производителях касается самых различных по
своей этнической принадлежности групп, но не сонгаев.
Понятно, что при всей важности отмеченных двух сооб-
щений нам придется при рассмотрении положения мас-
сы рядовых сонгаев исходить в большей степени из дан-
ных этнографических работ XIX — XX вв., нежели из
сведений, сообщаемых письменными источниками XVI
и XVII вв. И совершенно естественно, что результаты
такой этнографической ретроспекции будут по овоей точ-
пости в известной мере уступать свидетельствам совре-
менников рассматриваемых событий.

И все же главная причина сугубого внимания к за-
висимому населению заключается для исследователя не
в этом. Различные группы зависимых составляли важ-
нейшую часть производительных сил общества как в
сельском хозяйстве, так и в ремесле. Больше того, как
я постараюсь показать в дальнейшем, именно они опре-
деляли главную характеристику сонгайского общества —
его формационную принадлежность. Лишь незначитель-
ная часть этих людей, как, например, упоминаемое Мах-
мудом Кати «племя» тьиндикета (джиндиката), из кото-
рого набирались царские конюхи [60, стр. 57/109], несла
повинности, связанные с теми или иными формами услу-
жения царскому двору. Остальные были непосредствен-
но заняты в материальном производстве.

Практически до последнего десятилетия XV в. Сонгай
развивалось как военная держава, живущая в первую
очередь за счет ограбления более слабых соседей. Со-
зданная царями первой династии военная мощь на два
века обеспечила сонгаям непререкаемый политический
авторитет в регионе; Р. Мони даже определяет державу
аскиев как «величайшее военное государство, какое
знал Судан» [458, стр. 514}. Однако как раз при аскиях
уже не существовало столь острой необходимости в под-
держании, так сказать, состояния мобилизационной го-
товности для всего мужского населения Сонгай, что
служило основой военного могущества при царях дина-
стии сонни. После победоносных завоевательных походов
сонни Али мало кому в Западном Судане приходило в
голову оспаривать ставшую фактом сонгайскую гегемо-
нию. И в таких благоприятных внешнеполитических ус-
ловиях совершенно естественно стала ощущаться по-
требность в переходе, хотя бы в центральных областях
государства, от прямого военного грабежа к более или
менее регулярному хозяйственному использованию за-
воеванных территорий. Таким путем центральная власть
и аристократия могли бы обеспечить себе достаточно
регулярное поступление -продовольствия и ремесленных
изделий, иначе говоря — создать себе сравнительно ста-
бильную собственную экономическую базу. На это в
первую очередь и была направлена реформа ал-Хадж
Мухаммеда I.
Вместе с тем очень вероятно, что это мероприятие
первого аскии имело и еще одну важную социально-по-
литическую сторону. Сонгайская знать могла рассчиты-
вать еще более укрепить свои социальные позиции серь-
езным ограничением числа военнообязанных: путем
исключения из состава войска основной массы сопле-
менников-сонгаев знать, по существу, создавала для се-
бя монополию военной силы. И если принять точку зре-
ния Ж. Руша, то придется сделать вывод о том, чТо в
дальнейшем, по мере укрепления державы аскиев, рядо-
вые сонгай были вообще вытеснены из войска: конница
формировалась из сонгайской аристократии, а пехоту
набирали из жителей области Хомбори, т. е. из людей,
принадлежавших к вольтийским народам. Эти tondi ka-
do поначалу даже были просто пленными [518, стр. 183,
206; ср. также 301, II, стр. 89]. И совершенно естествен-
но, что создаваемое таким путем войско обнаруживало
неизменную тенденцию к превращению в замкнутое
военное сословие, пользовавшееся определенными приви-
легиями по сравнению с простыми сонгаями-земледель-
цами.

Но именно земледельческое хозяйство становилось
главной проблемой для сонгайских правителей по мере
того, как успешно развивалось продвижение их войска
вверх по долине Среднего Нигера (что касается рыбо-
ловства, то оно неизменно оставалось сферой деятель-
ности сорко, на чью монополию сонгай в этом смысле
никогда не покушались). Поскольку сонгайская экспан<
сия веками шла вдоль течения реки, редко выходя за
пределы заливаемых земель, самым логичным и выгод-
ным типом земледелия представлялось поливное рисо-
сеяние. Самый же характер рисоводческого хозяйства,
на всемерное расширение которого, казалось бы, натал-
кивало сонгаев безостановочное развитие их экспансии
вверх по Нигеру, требовал -существенного изменения тра-
диционных форм организации хозяйственной деятель-
ности.

Дело в том, что, хотя рис был известен в Западном
Судане достаточно давно (во всяком случае — еще до
контактов с арабами) и занимал важное место в мест-
ной агрикультуре [455, стр. 781; 458, стр. 242—243], он
тем не менее оставался второстепенным по сравнению
с просом — традиционным у сонгаев злаком, дающим
достаточно устойчивые урожаи на неполивных землях.
Собственно говоря, такое положение сохраняется и в
наши дни [522, стр. 17]. Сонгай, несомненно, вполне от-
давали себе отчет в гораздо более высокой продуктив-
ности поливного рисосеяния [ср.: 478, стр. 81—83. Об-
щий обзор рисосеяния в Западной Африке см.: 319,
стр. 295—312]. Но нехватка орошаемых земель в Денди,
древнем центре государства, да и на остальной части
его территории при первой династии, сохранявшаяся все
время, пока движение вдоль долины Нигера не привело
сонгаев к восточной окраине средней дельты, не давала
возможности расширить поливное рисосеяние. К тому
же своими силами сравнительно немногочисленным сон-
гаям и не справиться было с теми трудовыми затратами,
каких требует такая более интенсивная форма земле-
дельческого хозяйства; и это особенно стало ощущаться
как раз тогда, когда приход в среднюю дельту резко
расширил фонд доступных для обработки орошаемых
земель. Реформа ал-Хаджа 1 лишь в небольшой степени
могла разрешить это затруднение. Но теперь, в период
небывалого подъема военно-политического могущества
государства, наступивший после быстрого и резкого
ослабления Мали, т. е. примерно с начала XV в., дела-
лось возможным получение практически любых коли-
честв несонгайской по этнической принадлежности ра-
бочей силы в виде полона, который во все нарастающих
масштабах захватывало войско уже при последних ца-
рях династии ши.

В этих условиях напрашивалось естественное реше-
ние: создание в местностях, благоприятных для ведения
орошаемого рисоводческого хозяйства, земледельческих
поселков, в которых бы жили и работали военноплен-
ные и угнанное во время военных действий мирное на-
селение. Собственно говоря, такая система использова-
ния результатов успешных походов не была сама по
себе чем-то новым или необычным для средневекового
Западного Судана. Она зафиксирована арабскими ав-
торами, писавшими о Мали — непосредственном пред-
шественнике Сонгайской державы [ср.: 30, лл. 104v—
105г; 53, стр. 67, 70]. Она известна н но маидингской
устной исторической традиции (хотя в этом случае воз-
можны и более поздние пигерполяции) |80, стр. 141 —
143]. Маконец, она широко применялась и в более
позднее время, скажем в фульбских государствах
XVIII—XIX вв. в обоих Фута [158, стр. 13—14; 385г
стр. 151; 465, стр. 180—185]. Но как раз в сонгайское
время земледельческие поселки зависимых людей стали
едва ли не основой экономики государства, во всяком
случае — той экономической базой, на которой строилась
вся структура власти в этом государстве, превратились
именно всистему эксплуатации.

Л став таковой, они обеспечили сравнительно быст-
рый прирост общественного продукта и тем самым —
возможность решающих изменений во всей социальной
структуре: возможность завершения сложения классово-
го общества, каким Сонгай окончательно сделалось во
времена второй династии, особенно во второй половине
этого периода, с правления аскии Дауда. Именно это
возрастание общественного продукта привело к тому,
что и ранее существовавшее социальное и имуществен-
ное неравенство между членами общества полностью
приобрело качественно новый характер, превратясь в
неравенство между сложившимися классами — боль-
шими группами людей, различающимися по их месту в
исторически определенной системе общественного произ-
водства [21, стр. 15]. Ведь сложение системы эксплуа-
тации зависимых людей, но существу, создавало правя-
щей верхушке общества собственную экономическую
базу, мало или даже вовсе не связанную с традиционной
хозяйственной деятельностью остальной части народа
сонгай. А такая независимая экономическая база обес-
печивала этой верхушке окончательную возможность
поставить себя над обществом в целом. И вот по этой-то
причине и представляется логичным и обоснованным
начать с зависимого населения исследование положения
непосредственных призводителей материальных благ в
Сонгайской державе периода ее расцвета.

Что же касается терминологии, то следует иметь в
виду, что наши источники употребляют при описании за-
висимого населения Сонгай слова и выражения, словар-
ный смысл которых по передает конкретно-исторического
содержания описываемых явлений, а то и искажает это
содержание. Без известной осторожности при употребле-
нии таких слов и понятий было бы довольно трудно
установить, о чем, собственно, рассказывает источник.

Сказанное относится прежде всего к понятию «раб»
и егб синонимам. Для обозначения зависимого населения
хроники чаще всего употребляют слово 'абд (мн. ч.
'ибад; 'абид). Встречаются определения мамлук и pa-
кик, равно как используется и глагол последнего кор-
ня— ракка,—в IV и X породах (соответственно —
аракка; истаракка) со значением 'обращать в рабство,
порабощать’. Однако, забегая вперед, следует -со всей
определенностью сказать, что лишь в незначительном
меньшинстве случаев зависимость этих людей может
рассматриваться, как рабство в строгом смысле слова,
т. е. как положение instrumentum vocale римского пра-
ва, — индивида, чья личность отчуждена полностью, ко-
торый не находится ни в каком отношении к условиям
труда, будучи, по выражению К. Маркса, неорганиче-
ским условием производства [9, стр. 478]. В то же время
более позднее выражение ракик ал-ард — «крепостной»
в хрониках не зафиксировано. По существу, самым удач-
ным для перевода приведенных выше арабских обозна-
чений было бы слово «серв», не имей оно такого под-
черкнуто западноевропейского оттенка. Поэтому, поль-
зуясь определениями «раб» или «невольник», нужно все
время помнить, что такое употребление их в известной
-Мере условно.

Для обозначения зависимого населения, принадле-
жавшего к самым различным группам, хроники широко
используют и хорошо известное арабское слово «зицдж».
Оно употребляется обычно в форме «зинджи» (зинджи)
и без артикля, с множественными числами аз-занад-
жийа; аз-занаджийун. Характерная для арабских сочи-
нений классического периода форма множественного
числа аз-зунудж в хрониках Махмуда Кати и Абд ар-
Рахмана ас-Сади практически не употребляется. Как
известно, в классической арабской литературе начиная
с Ибн Хордадбеха (конец первой половины IX в.) сло-
вом «аз-зиндж» обозначилось коренное негроидное на-
селение восточноафриканского побережья, противопо-
лагаемое таким образом как эфиопам («ал-хабаша»),
так и негрским народам Западного и Центрального Су-
дана («ас-судан») [24, стр. 361—362; 445, стр. 1281 —
1282]!. Учитывая вывоз большого числа африканских

1 В «Китаб ал-маариф» Ибн Кутайбы содержится возводимый
к Вахбу ибн ал-Мунаббиху рассказ, свидетельствующий об употреб-
лении слова «аз-зиндж» уже в начале II в. х, (20-е годы VIII в.).
невольников, использовавшихся затем на тяжелых ра-
ботах по мелиорации и рассолонению земель в Южном
Ираке, с IX в. зафиксировано употребление слова «аз-
зиндж» как обозначения этих невольников независимо
от того, из какой части континента они были вывезены
(хотя, конечно, среди них преобладали люди из восточ-
ноафриканских областей). Именно это, уже переосмыс-
ленное значение слова вошло в лексикон западносудан-
ских арабоязычных авторов. В данном случае слово
«зиндж» также совершенно утратило характер этнонима,
окончательно превратившись в социальный термин, и
именно в качестве такового употреблялось вне всякой
связи с этнической принадлежностью обозначаемой им
в том или ином конкретном случае группы зависимых
людей 2. В недавней работе Дж. Ханвика об этом тер-
мине в суданской хронике Махмуда Кати высказы-
вается мнение, что точное его значение—'«сервильные
касты, составляющие особую и личную собственность
правителя». Вместе с тем сам же Ханвик отмечает и
случаи употребления этнонима «сорко» в качестве экви-
валента термина «зиндж», что делает высказанную им
гипотезу довольно убедительной, поскольку, как можно
судить по источникам, сорко обычно рассматривались,
как личная собственность государя (375, стр. 107]. Мне,
однако, представляется, что термином «зиндж» очень
часто пользовались и как общим обозначением непол-
ноправных и зависимых людей.

Другим примером употребления этнических терминов
и понятий при обозначении явлений социальной жизни
сонгайского общества может служить применение хро-
нистами слова «племя» (кабила, мн. ч. кабаил), когда
речь идет о больших и компактных группах зависимых.
И в данном случае такие группы, как правило, имели
очень мало общего с тем содержанием, которое вкла-
дывают в это слово как классический арабский язык,
так и современная этнографическая наука. Опять-таки
забегая вперед, можно сказать, что такие группы го-
раздо ближе к кастам, хотя нередко их старались, так
сказать, в административном порядке снабдить всеми

2 Как сообщает Бубу Хама, в датируемой им 1410 г. рукописи
некоего Улд Аудара «Аджнас Ифрикийя» (мне она осталась недо-
ступна) слово «зиндж», мн. ч. «занудж», используется для передачи
понятия «дикие» (265, стр. 210].
внешними формальными признаками «настоящего» пле-
мени, создавая их искусственно. Ввиду сказанного мне
представляется целесообразным по возможности воздер-
живаться от употребления слова «племя» в применении
к этим группам, определенно носившим в первую оче-
редь социально-экономический, но не этнический харак-
тер (впрочем, справедливо, что их замкнутость в опре-
деленной мерс способствовала и стабилизации этниче-
ского состава). В случаях же применения в таком кон-
тексте этого слова следует всегда иметь в виду услов-
ность подобного его употребления.

Понятно, что письменные источники XVI—XVII вв.,
говоря о зависимом населении (мы, как сказано, пока
воздерживаемся от определения характера этой зави-
симости), затрагивают преимущественно те его группы,
которые стали таковыми лишь в связи с завоеваниями
и набегами сонгайских государей этого времени. Вместе
с Тем как хроники, так и устная историческая традиция
сонгаев и этнографические материалы свидетельствуют
о том, что формирование разнообразных категорий за-
висимых началось значительно раньше этого периода.
Ж. Руш отмечал, что7 во времена второй сонгайской ди-
настии среди зависимых довольно явственно выступали
три главных слоя: бывшие «хозяева земли», т. е. потом-
ки тех, кого традиция считала первыми насельниками
той или иной местности; посаженные на землю пленни-
ки; и, наконец, потомки тех 24 «племен», принадлежав-
ших аскиям, о которых подробно рассказывает хроника
ТФ [518, стр. 205]. Но и среди «хозяев земли» этногра-
фические исследования европейских ученых в считаю-
щихся сонгайскими районах долины Среднего Нигера
легко обнаруживают несколько разновидностей. Сюда
входят собственно «хозяева земли»: kadobi— на востоке
ареала расселения сонгаев (Андиуру, Айуру) и gabibi
arbi (букв, «черные люди») — в северной части большой
излучины Нигера. К ним примыкают «хозяева воды»,
т. е. различные группы сорко: fono — в озерной области
Бара, faran—по всему течению Нигера от оз. Дебо до
Яури и менее многочисленные do и korongoy. А в са-
ванных местностях (Бара, Хомбори, Андиуру) роль
«хозяев земли» играют gow — «хозяева чащи», т. е.
охотники [520, стр. 9—11; 522, стр. 3—4]. Повсеместно
устная традиция сонгаев считает «хозяевами земли»
курумба или гурманчё, т. е. народы вольтийскои группы
[518, стр. 157]. Что же касается сорко — «хозяев воды»,
то, по-’видимому, можно считать обоснованным мнение
Бубу Хама о том, что этот народ при своем продвиже-
нии вверх по Нигеру подчинял себе древнейшее земле-
дельческое население речной долины, которое и состави-
ло впоследствии низший слой «черных» земледельцев —
gabibi [265, стр. 135; 266, стр. 81; ср. также: 518,
стр. 165]. В этой связи следует, видимо, отметить, что,
таким образом, справедливость мнения, будто возникно-
вение в среде сонгаев противоположения «сорко — габи-
би» - явление сравнительно позднее, высказанного в
свое время Ж. Бульнуа и Бубу Хама [267, стр. 43], ока-
зывается под сомнением. В то же время неправомерно
и рассматривать это противоположение как относящееся
к собственно сонгаям — такая точка зрения весьма рас-
пространена, и ее придерживался ранее и автор этих
строк [181, стр. 91]. По всей видимости, отражением про-
цесса подчинения древнейших земледельцев наступаю-
щими сорко можно считать и записанные Дюпюи-Якуба
легенды о борьбе Фарана-Сорко с некими «белла» в
области Гурма [307, стр. 386—412]. Термин «белла» в
данном случае скорее всего — позднейшее наслоение,
главный же смысл легенды заключен именно в подчи-
нении сорко Гурмы, издавна населенной народами воль-
тийской группы.

Что касается самих сорко, то их превращение в за-
висимых произошло еще в малийскую эпоху, в ходе по-
бедоносного продвижения державы Кейта на северо-во-
сток от коренных мандингских земель [518, стр. 175,
прим. 17, 180]. Впрочем, малийской власти подчинились,
как полагает Дела-фосс, в первую очередь западные
группы сорко — рыбаки и охотники [301, I, стр. 244].
Подчинение сорко восточных, в число которых входили
некоторые земледельческие группы, а также рыболо-
вы — kurtcy, т. е. потомки сорко и фульбе, было делом
сонгайской администрации [ср. 267, стр. 40]. Эта разно-
временность обусловила впоследствии и существенное
различие в положении сорко на востоке и на западе
ареала расселения сонгаев: в последнем случае их ста-
тус был гораздо более высоким.

Следует, правда, сказать, что зависимое положение
сорко отличалось (и очень серьезно) от зависимости
других неполноправных групп населения Сонгайской
державы. Ведь они были не просто податным населе-
нием, хотя и несли определенные натуральные повин-
ности. Определяющим в их положении были не эти по-
винности, а то обстоятельство, что сорко были важ-
ным элементом военной и административной мощи
государства: ими укомплектовывался флот, игравший ог-
ромную роль во всей истории Сонгайской державы
(собственно говоря, без флота едва ли достижима была
сонгайская гегемония в Судане) [518, стр. 483; 532; 552,
сдр. 93—95; 553, стр. 241—242]. К этому следует еще
добавить, что традиция и посейчас сохраняет за сорко
монополию на магическое общение с духами реки; при-
вилегии «хозяев воды» оказываются в этом регионе не-
сравненно более устойчивыми и реальными, нежели пра-
ва «хозяев земли» [267, стр. 64—65; 518, стр. 205; 520,
стр. 11; 523, стр. 5—21].

Показательно, что Махмуд Кати счел необходимым
привести в ТФ легенду о происхождении сорко, кото-
рую едва ли можно расценить иначе, чем попытку дать
«моральную санкцию» на поддержание зависимого ста-
туса сорко, на причисление их — во всяком случае не-
которых из них — к категории «зинджей». Хроника воз-
водит сорко к потомству легендарного великана Уджа
от некоей рабыни [60, стр. 28/64]. В этом сюжете одина-
ково характерны как самая необходимость какого-то
объяснения зависимого статуса сорко и их отнесения к
«зинджам», так и определение статуса детей по проис-
хождению их матери, о чем нам еще предстоит говорить
в дальнейшем.

Упоминания в источниках «зинджей» — сорко доволь-
но многочисленны, причем к ним относят и тех сорко, ко-
торые были «сервилизованы» еще в малийские времена,
войдя в состав 24 «племен», принадлежавших мансам
из клана Кейта, а впоследствии отобранных у послед-
них царями первой сонгайской династии, и тех, кто был
обращен в зависимое состояние уже при аскиях.

Так, рассказывается о том, как ал-Хадж Мухаммед!
пожаловал приезжему шерифу Ахмеду ас-Сакли 1700,
а по другой версии того же сообщения — 2700 «зинд-
жей», из пятого называемого хроникой «племени». При
этом хронист совершенно определенно указывает этно-
ним этих людей: «А ему (шерифу, названному здесь
Сакли ибн Али.— Л. К.) аския пожаловал всех потомков
зинджа, которого звали Фаран-Така»— аулад зинджи
йусамма фарантака [60, стр. 57/ПО]. Но Фаран-Така
(или Фаран-Мака)—имя легендарного эпонима одной
из главных групп сорко, великана, некогда обитавшего
на островах Нигера и обладающего в устной традиции
сонгаев некоторыми чертами культурного героя (ему
приписывается, например, введение рисосеяния) (267,
стр. 68, 106, 114; 307, стр. 425—433; 518, стр. 166, 170—
171; 520, стр. 11]. К тому же, как уже говорилось, на-
звание фаран и в наши дни носят сорко, живущие ме-
жду оз. Дебо и Яури. Совершенно очевидно и то, что
причисление Фарана к «зинджам» — позднейшая экстра-
поляция на него современных хронисту социальных от-
ношений.

Сорко-фаран упоминаются и в рассказе, относящемся
уже к правлению ал-Хадж Мухаммеда II. В 991/1583 г.
один из захваченных этим аскией «зинджей» правителя
Вагаду, угнанный в Гао, сумел бежать в Тендирму.
«Там,— рассказывает хронист,— он нашел зинджа по
имени Тотиама и детей его и взял в жены дочь Тотиамы.
И этот... (беглый] стал предком жителей Килли, кого
жители Кур мины из числа зинждей зовут иса-фарам.
Они собирались па реке, в местности Сантиер-кой, для
ловли рыбы» [60, стр. 119/219]. Это сообщение интерес-
но в нескольких отношениях. Во-первых, из названия
«иса-фарам», т. е. «речные фаран», равно как и из обо-
значения их занятий — рыболовства,— достаточно опре-
деленно явствует, что речь идет о сорко. Во-вторых, сам
беглый из Гао не был сорко: он принадлежал, по-ви-
димому, к народу сонинке. Во всяком случае, хроника
относит его к «зинджам», говорящим на языке уакоре
(ва-хаулаи-з-занаджийун аллазина йатакалламун би-лу-
га ва'кури)\ он становится предком группы сорко толь-
ко через брак с женщиной-сорко. Иначе говоря, здесь
перед нами опять определение статуса детей по статусу
матери. В-третьих, в данном случае можно говорить о
Том, что во времена Сонгайской державы, со второй
половины XV в., успехи сонгайской экспансии вверх по
Нигеру в свою очередь стали облегчать и ускорять про-
движение в этом направлении сорко — тех самых сорко,
которые в более ранние времена служили авангардным
отрядом этой экспансии.
Самый характерный пример в этом смысле — засе-
ление Курмины, озерной области в средней дельте. Хро-
ника сообщает, что когда канфари Омар Комдьяго, брат
аскии ал-Хаджа I, в последние годы XV в. появился в
этих местах, имея в виду создание здесь обширного
района рисосеяния, то встретил лишь одного старого
сорко с его многочисленным потомством (60, стр. 63—•
64/121—122]. Согласно хронике, столица Курмины, по-
строенная Омаром Комдьяго, была названа Тендирмой
по имени этого сорко — Тенди — и его жены — Марма.
В этом сообщении обращают па себя внимание несколь-
ко подробностей. Прежде всего, на вопрос канфари о
своем происхождении сорко ответил: «Мое племя —
зинджи Тембо, острова между Гао и Денди». Иначе го-
воря, сам Тенди считал себя «зинджем». Это еще под-
тверждается и тем, что, когда канфари, продолжая раз-
говор, задал вопрос — свободные ли люди жители Тем-
бо, сорко ответил отрицательно и уточнил, что они-де
рабы (*абид) марракешского шерифа Мулай Ахмеда.
Последнее замечание интересно и в том отношении, что
еще раз свидетельствует о тесных связях, существовав-
ших между мусульманской верхушкой Марокко и Суда-
ном.

Далее, на вопрос, давно ли этот сорко нахо-
дится в тех местах, последовал ответ: тридцать пять
лет. Поскольку хроника датирует постройку Тендирмы
902/1496—1497 годом [60, стр. 62/119], нетрудно подсчи-
тать, что первые сорко должны были прийти в этот
район в начале 60-х годов XV в. и что их появление
здесь более или менее совпадает по времени с началом
завоевательных походов сонни Али. Таким образом,
можно предположить, что завоевательная политика по-
следнего государя первой сонгайской династии способст-
вовала ускорению продвижения сорко на запад.

Наконец, хронист сообщает, что до сорко в этой мест-
ности обитали некие иудеи (бану исраил), успешно за-
нимавшиеся поливным огородничеством и оставившие
после себя больше трехсот колодцев, которые поразили
канфари и его людей качеством постройки. Оставляя
в стороне интересный, но второстепенный для нас здесь
вопрос о возможности обитания в средней дельте в первой
половине XV в. каких-то групп иудаизированпого насе-
ления [60, стр. 62/119, 64/122. Подробнее об этой пробле-
Me см.: 368, особенно стр. 329—332; 450; 475], нельзя
вместе с тем не обратить внимание на то, что этот рас
сказ хрониста как бы перекликается с упоминавшейся
уже мыслью Бубу Хама о первоначальном подчинении
сорко земледельческого населения, жившего вдоль Ни-
гера— главной оси миграций сорко.

Не вызывает особых сомнений, что к сорко принад-
лежало все «племя», из числа членов которого были по-
жалованы ал-Хаджем I шерифу ас-Сакли потомки Фа-
ран-Така. В хронике ТФ оно названо просто «зинджи»
(аз-занаджийа). Принадлежность к сорко определяется
в данном случае характером повинности: поставкой су-
шеной рыбы ко двору аскии [60, стр. 57/110]. По этому
же признаку Делафосс отнес к числу сорко и «племя»
арби (арба) [60, перевод, стр. 21, прим. 5]. Однако едва
ли с этим можно согласиться: помимо того что gabibi
arbi — это одна из групп «хозяев земли», как уже было
сказано, ТФ содержит прямое указание, во-первых, па
то, что от этих людей требовали услужения аскии и
его родне, а во-вторых, на то, что «арби обрабатывают
землю для аскии и его детей» [60, стр. 57/110]. Кроме
этого, можно заметить, что при первом перечислении
24 «племен» аския ал-Хадж Мухаммед I называл деся-
тым средн них просто «сорко» [60, стр. 14/21]. Здесь, од-
нако, приходится иметь в виду определенные расхожде-
ния в тексте ТФ между первым и вторым сообщениями
о 24 зависимых «племенах»; в частности, во втором от-
рывке отсутствует упоминание сорко, а в первом —
«зинджей». Это заставляет предположить, что эти два
слова обозначают одну и ту же группу зависимых.

Таким образом, источники подтверждают существо-
вание среди зависимого населения Сонгайской державы
довольно многочисленного и важного слоя бывших «хо-
зяев земли» и особенно «хозяев воды», иначе говоря —
сорко. Опи несли определенные повинности, по одновре-
менно сохраняли и какие-то ритуальные функции. Од-
нако стать опорой земледельческого хозяйства эти ка-
тегории зависимых не могли: сорко и гоу — уже в силу
своей традиционной рыболовецкой или охотничьей спе-
циализации (даже если принять во внимание, что от-
дельные группы сорко и могли заниматься земледелием),
а «хозяева земли», т. е. остатки древнейшего земле-
дельческого населения, относившегося к вольтийской
группе, — из-за cbocii малочисленности. И поэтому в
правление сонни Али и второй сонгайской династии рез-
ко возросло хозяйственное значение другого слоя зави-
симого населения — полоняников, которых захватывали
и сажали на землю уже в этот период истории Сонгай,
т е. во второй половине XV и в XVI в.

Нужды сельскохозяйственного освоения небывало
расширившихся владений державы диктовали необходи-
мость широкого использования труда зависимых людей,
относившихся к этническим общностям, издавна зани-
мавшимся в интересующем нас регионе земледельческим
трудом. И сонгайские правители привлекали для этого
прежде всего мандеязычное население. Если проследить
направление наиболее частых военных предприятий ал-
Хадж Мухаммеда I и его преемников, то окажется, что
они были направлены преимущественно в западном и
юго-западном направлениях, т. с. на традиционные райо-
ны расселения мандингов и родственных им народов.
В этом не было ничего удивительного: народы, говорив-
шие на языках группы манде-тан, были в этом регионе
едва ли не древнейшими земледельцами. Дж. Мёрдок
полагал даже, что именно на Верхнем Нигере сложил-
ся около 4500 г. до н. э. совершенно самостоятельный
агрикультурный комплекс и что центром его были как
раз, как он выражается, «nuclear Mande»—манде север-
ной группы, от которых земледелие было впоследствии
заимствовано как «периферийными манде», т. е. манде-
фу, так и вольтийскими народами [480, стр. 67—70].
Археология дает достаточно давние датировки земле-
дельческих поселений в бассейне Среднего Нигера: нача-
ло III тысячелетия до н. э. [461, стр. 1317—1321], а эти
районы населяли именно мандеязычные народы. Таким
образом, в преимущественном внимании сонгайских го-
сударей к этим народам отражалось определенное при-
знание многовекового хозяйственного опыта последних.

Источники дают нам неоднократные упоминания
мандеязычных зависимых групп, происходивших из плен-
ников, угнанных во времена сонни Али и правителей
второй сонгайской династии. Так, уже отмечен был слу-
чай угона «зинджей» правителя Вагаду в Гао, причем
люди эти, как поясняет хронист, принадлежали к «тем,
что говорят на языке уакоре», т. с. к сонинке (см. выше,
стр. 119). Возможно, впрочем, усмотреть в этом раюска-
зе Махмуда Кати и определенное свидетельство важ-
ной роли, которую земледельцы-сонинке играли в ин-
тенсивной колонизации Курмины, бывшей одним из глав-
ных направлений хозяйственно-политической деятельно-
сти сонгайских аскиев.

В той же Курмине хронист отмечает селение Киру-
ни-Булунгу (кируни бу лунку), пожалованное аскией
Даудом некоему шерифу Ибн ал-Касиму ибн Музавиру
в качестве виры за убиение «по ошибке», как выражает-
ся хронист, его брата — шерифа Мухаммеда ибн Му-
завира. О жителях этого поселка говорится: «Их проис-
хождение— от остатка добычи аскии Мухаммеда, когда
он обратил в рабство жителей города Кусата в стране
Запада после их разгрома» [60, стр. 117/214]. Кусата —
местность в южной части Масины, а эта территория, как
и соседние районы, издавна была заселена сонинке.

Совершенно аналогично говорит ТФ о втором посе-
лении, полученном Ибн ал-Касимом ибн Музавиром,—
Хаджар ас-сугра в Бургу, т. е. в заливаемой паводковы-
ми водами Нигера части Масины. Здесь жили люди,
чьих предков ал-Хадж Мухаммед I угнал с западной
границы державы: «А корень их — [захваченные в плен],
когда аския Мухаммед обратил в рабство жителей
Галамбута» [там же]. Речь идет, таким образом, о ны-
нешнем Галаме на Верхнем Сенегале — области, где
давно уже жили малинке, другой мандеязычный народ.

Надо сказать, что угнанные манде использовались
сонгаями отнюдь не только как опытные земледельцы.
Аския Дауд в 957/1550 г. после похода на область Ва-
гана с мандеязычным населением угнал в плен «много-
численных рабов — певцов и певиц, называемых маби.
Дауд выделил им в Гао [особый] квартал, подобно тому
как сделал его в нем для моей повелитель, аския ал-
Хадж Мухаммед» [58, стр. 102/168]. В самом начале
правления ал-Хаджа I, в 900/1494—1495 г., его войско
взяло город Дьяга. Здесь были захвачены 500 «строи-
телей» (банна)3. Аския «четыреста увел в Гао, дабы

3 О. Удас и М. Делафосс едва ли правомерно сузили значение
слова в своем переводе, передав его как masons «каменщики». В са-
мом деле, слово albanna имеет в современном языке сонгай значе-
ние *каменшик’ (ср.: 324, стр. 21; 504, стр. 279]. Однако мы имеем
дело в данном случае, вероятнее всего, с переосмыслением заимст-
вованного арабского слова, причем более поздним. Нет никаких ос-
использовать их для себя (имя их начальника было то-
гда Карамоко) вместе со строительными орудиями. Бра-
гу же своему, Омару Комдьяго, он пожаловал остав-
шуюся сотню» [60, стр. 61—62/118]. Судя по имени
предводителя этих пленников — Карамоко,— они тоже
принадлежали к мандеязычным народам. По-видимому,
и в этом случае при хозяйственном использовании
мандеязычных пленников сонгайские администраторы
проявили несомненное уважение, пусть даже неосознан-
ное, к богатому производственному опыту мандингов:
ведь Мали, в общем, всегда оставалось для сонгаев об-
разцом для подражания. Небезынтересно в этой связи
напомнить, что как раз во времена аскии ал-Хадж Му-
хаммеда I Лев Африканский писал о мандингском на-
селении Судана: «Эти люди суть те, кто наиболее куль-
турен, наиболее разумен и наиболее уважаем из всех
негров» (sono costoro i piu civili i pin ingeniosi, e i pin
ripulati di tutti i Negri) [54, л. 84v; 91, III, стр. 290].

На следующем месте по количеству угонявшихся в
полон находились, по-видимому народы вольтийской
группы,-в частности — моей Только что шла речь о спе-
циальном квартале, отведенном ал-Хаджем I для моей в
столице государства. Моей фигурируют и среди тех, кого
получил в составе виры за брата шериф Ибн ал-Касим
ибн Музавир; в число пожалованных ему Даудом се-
лений вошло Буньобугу (бунйу буку) возле Тендирмы,
населенное потомками моей, угнанных тем же аскией
ал-Хадж Мухаммедом I: «Корень их — от остатков по-
лона из страны моей, когда поработил тех ал-Хадж»
(ва-аслухум мин бакийа ганима балад муси хина арак-
кахум) [60, стр. 117/214]. Надо сказать, что по мере того,
как укреплялась сонгайская власть над западными и
ого-западными областями, населенными манде, внима-
ние аскиев и их наместников все более обращалось на
ог, против моей. Для сонгаев, так же как и для их
предшественников и преемников, царства моей оказались
непреодолимым барьером: им можно было нанести от-
дельные поражения, но разгромить не удавалось. Это хо-
рошо понял ал-Хацж Мухаммед I и после единствен-

ювапий предполагать, что хронист, писавший по-арабски, придавал
этому слову (притом сохраняя его литературную форму) значение,
этличное от того, какое оно имело в классическом арабском языке.
ного похода под лозунгом джихада, совершенного в
$04/1498—1499 гг., не обращал более оружия против
моей [58, стр. 74/123]. Его преемники и не помышляли,
видимо, о покорении этого народа, но зато при них райо-
ны правобережья, в особенности Гурма, превратились в
излюбленное поле походов за невольниками. Моей несли
от этих походов немалый урон. И очень симптоматичен^
оказывается рассказ ТФ о гибели аскии Исхака И.
Бывшему правителю Сонгай пришлось просить у «сул-
тана Гурмы» покровительства. «Но Исхак,— поясняет
хронист,— дважды воевал их и совершал на них набеги
во время своего правления, перебив большинство му-
жей войска султана, так что почти истребил их. Потом
же всемогущество Аллаха и решение Его толкнули ас-
кию к ним. И они возрадовались достижению своего
мщения аскии» [60, стр. 154/275; 58, стр. 149/231]. Таким
образом, обе хроники непосредственно связывают гра-
бительские набеги сонгаев и ответную неприязнь моей
к одному из виновников таких набегов. Что же касается
главного направления, в котором угонялся полон после
подобных военных предприятий, то им оставалась, как
и в случае с мандеязычными группами людей, Курми-
на — основной рисосеющий район государства.

Впрочем, хотя тенденция к размещению зависимого
населения в средней дельте Нигера определенно преоб-
ладала в политике сонгайской администрации, неволь-
ничьи поселки все же создавались по всей территории
государства, во всяком случае — центральной его части,
находившейся под прямым управлением сонгайских на-
местников. Понятно, что такие поселки существенно об-
легчали задачу освоения новых земель. Характерным
примером расселения зависимых в средней дельте мо-
жет служить размещение по всей ее территории 297 «до-
мов» людей, именуемых в хронике ТФ «его рабы-зинд-
жи» ('абидуху аз-занаджийа) и принадлежавших ко
времени появления на Нигере экспедиционного корпуса
паши Джудара шерифу Мухаммеду ибн ал-Касиму [60,
стр. 249/267—168]4. Что же касается примеров расселе-
ния зависимых людей по всей территории державы, то
самым ярким из них будет описание размещения посел-

4 Арабское «дом» (байт) в данном случае имеет, вероятнее
всего, смысл «домохозяйство», т. е. практически обозначает боль-
шую патриархальную семью.
ков, принадлежавших аскии Дауду: «По всей земле, под-
чинявшейся ему, от Эрей, Денди... до окончания гаваней
Дебо были у аскии возделанные участки... Не было
ни одного селения среди поселков, что мы упомянули,
в котором бы у аскии не было рабов и начальника над
ними. Под началом некоторых из последних возделыва-
ли землю до ста рабов из их числа, у других же — пять-
десят, сорок и двадцать» [60, стр. 94/178]. Иначе говоря,
царские сельскохозяйственные поселки существовали
вдоль всего среднего течения Нигера, от древних сон-
гайских земель в Денди до западной границы средней
дельты.

Если практика создания земледельческих неволь-
ничьих поселков в пору наивысшего подъема Сонгай-
ской державы была привычной и не вызывала никаких
затруднений у администрации, то сложнее обстояло де-
ло со скотоводческим населением покоряемых обла-
-стей — прежде всего с фульбе, как раз к концу XV в.
начавшими свое продвижение на восток из сенегальско-
го Фута. Правда, и здесь можно встретить сообщение,
скажем, о походе денди-фари Афумбы, еще в правле-
ние сонни Али, на фульбские племена в озерной части
средней дельты; за этим походом последовал угон за-
хваченных фульбе в Гао (60, стр. 47/91]. Не приходится
сомневаться, что и сам аския ал-Хадж I, и Омар
Комдьяго, и остальные сонгайские военачальники во
время почти не прекращавшихся в царствование основа-
теля второй сонгайской династии военных действий про-
тив фульбе захватывали многочисленный полон [58,
стр. 75/124, 77/127—128, 78/128—129; 60, стр. 40/72—73,
76—77/145—147]. Но использовать этот народ привыч-
ными способами, т. е. в первую очередь сажая его на
землю, было невозможно. Во-первых, исконные ското-
воды фульбе просто не годились для работы в земледе-
лии. А во-вторых, крепкая военная организация кочев-
ников обеспечивала им неизмеримо большие возможно-
сти сопротивления сонгайскому военно-административ-
ному нажиму, чем те, какими располагало оседлое на-
селение Судана. Собственно, именно последнее обстоя-
тельство вызывало и эти непрерывные военные пред-
приятия против фульбе, и ту острую неприязнь, кото-
рую испытывали к ним п сонни Али [58, стр. 67/109,
71/116; 60, стр. 44/83—81], и преемники первого аскии, и
126
сами хронисты, не делавшие секрета из своего отноше-
ния к этому народу [ср., например: 60, стр. 39/71].

В результате сонгайским властям приходилось, в об-
щем, мириться с тем, что зависимое положение фульбе
выражалось в формах, давно уже сложившихся в местах
их расселения по соседству с земледельцами. По тради-
ции фульбе брали на себя выпас скота, принадлежав-
шего последним, и уход за ним, а за это получали оп-
ределенное количество продуктов земледелия5. Не ис-
ключено, что подобного рода взаимоотношения склады-
вались не только между фульбе и земледельцами, но и
между фульбе и рыболовами. Во всяком случае,
Ж. Бульнуа и Бубу Хама отмечают существование ле-
генды (которую, правда, они считают сравнительно позд-
ней), рассказывающей об установлении аналогичных по
своей сущности отношений между скотоводами-фульбе
и рыболовами-сорко [267, стр. 114].	-

Фульбе были не единственными кочевниками-ското-
водами, которым приходилось признавать верховную
власть сонгайских царей. Традиция такого рода зависи-
мости не с сонгаев началась, она была известна в за-
падноафриканских обществах давно. Можно, например,
напомнить, что еще ал-Омари писал о признании ма-_
лийского сюзеренитета арабскими кочевниками Сахары
[30, л. 103г; 53, стр. 59—60]. Рассказывая об истории
дьяварского государства в Каньяге, Махмуд Кати со-
общает, что власть правителей дьявара признавали
«арабы Футути, Тишита и Таганака» (т. е., очевидно,
Тагганта. — Л. /<.) [60, стр. 39/71]. Здесь, однако, прихо-
дится говорить уже не столько о зависимости в соци-
альном смысле, сколько о той или иной форме чисто по-
литических вассальных отношений между кочевниками
и более сильными оседлыми соседями. Практически
единственной возможной разновидностью эксплуатации
кочевников в этих случаях было их использование в
качестве вспомогательной военной силы. Это мы и ви-

5 Примеры таких отношений см. |[296, стр. 333; 473, стр. 14;
ср. также: 175, стр. 75]. Внешне такой обмен видами хозяйственной
деятельности весьма схож с саунными отношениями; однако, на-
сколько можно судить по имеющимся в нашем распоряжении этно-
графическим материалам, во взаимоотношениях кочевых фульбе и
их оседлых соседей обычно отсутствовал элемент эксплуатации,
в общем, присущий практически всем формам сауна [ср.: 207].
дим в истории Сонгайского государства: Ж. Руш, на-
пример, отмечает включение отрядов туарегов-мехари-
стов в состав войска при второй династии [518, стр. 206J,
а их эффективное использование преемниками ал-Хадж
Мухаммеда I засвидетельствовано хроникой ТС в рас-
сказе об ответе Исхака I на требование саадидского сул-
тана Марокко Мухаммеда аш-Шейха о передаче марок-
канцам соляных копей Тегаззы [58, стр. 99/163—164].
Но эта форма эксплуатации весьма специфична и прин-
ципиально не отличается от тех повинностей, которые
несло население вассальных по отношению к Сонгай
княжеств суданской полосы. Поэтому рассматривать ко-
чевников, за исключением фульбе, как зависимое насе-
ление в том смысле, какой придается этому понятию в
настоящей работе, мы не имеем оснований.

Третий слой зависимого населения Сонгайской дер-
жавы в пору ее расцвета — люди, принадлежавшие к
24 «зинджским племенам», которым особенное внима-
ние уделяет хроника ТФ. Хронологически, т. е. по дав-
ности обращения в зависимое состояние, они занимали
промежуточное положение между древними «хозяевами
земли» и «хозяевами воды» и потомками пленников, за-
хваченных сонгайскими правителями при второй дина-
стии. Впрочем, иногда довольно трудно провести четкую
границу между этими группами зависимых — это особен-
но относится к случаям, в которых исследователь стал-
кивается с сорко.

В научной литературе «племена» обычно обозначаюi
как касты; например, Ж- Руш и А. Лабурэ говорят и
сервильных кастах, Д. А. Ольдерогге — о касъах рабов
[198, стр. 53—62; 385, стр. 147—153; 518, стр. 203; 522,
стр. 41]. Анализ характера зависимости еще предстоит
проделать, так же как и рассмотрение форм ее правовой
фиксации, поэтому отмечу пока только то, что и плен-
ников младшего поколения сонгайская администрация
старалась по возможности тоже превратить в замкнутые
группы кастового типа, и, таким образом, кастовые при-
знаки вовсе не были монопольной особенностью этих
24 «племен».

Собственно говоря, хроника перечисляет только
половину из таких племен, хотя рассказывает о них
дважды. Как уже говорилось, в передаче названий есть
некоторые расхождения, но в целом речь определенно
идет об одних и тех же группах людей, которых, как со-
общает хронист, видный египетский юрист и историк
Абд ар-Рахман ас-Суйюти будто бы счел законно при-
надлежащими аскии ал-Хадж Мухаммеду I [60,
стр. 14/19—20]. Особенностью этих «племен» было то,
что они достались первому аскии от свергнутого им сы-
на сонни Али — ши Баро, «а тот,— поясняет Махмуд Ка-
ти,— унаследовал их от своих предков» [там же]. Воз-
вращаясь затем к перечислению «племен» и их повинно-
стей, хронист сообщает, что первые три из них принадле-
жали ранее малли-кою, т. е. правителю Мали, и были
отобраны у последнего сонгайским государем ши Мало-
го (Мухаммедом Дао) [60, стр. 55/106]. Таким образом,
мы можем довольно точно датировать время перехода
этих трех «племен» во владение сонгайских царей: побе-
доносные походы Мухаммеда Дао на ослабленное Ма-
ли относятся к первым годам XV в. [471, стр. 433].
О времени перехода в руки царей из династии ши ос-
тальных девяти «племен», какие перечисляет ТФ, у нас
нет сведений, но едва ли приходится сомневаться в том,
что и они стали, так сказать, коронным имуществом на-
протяжении XV в. Давность зависимого состояния этих
людей, существовавшая по меньшей мере на протяже-
нии нескольких поколений, делала в глазах общества
законными любые акты дарения или передачи их из рук
в руки. Кати специально подчеркивал, говоря все о тех
же трех первых «племенах»: «Однако эти три племени
были из числа потомственных рабов малли-коя» [60,
стр. 55—56/107]6. Впрочем, для хрониста такое примеча-
ние имело, по-видимому, в первую очередь политико-
пропагандистский смысл: свою задачу он видел в со-
здании своего рода панегирика ал-Хадж Мухаммеду 1
и потому обращал особое внимание читателя на строгую
законность действий аскии, противополагая его сонни
Али, который-де продавал в рабство свободных мусуль-
ман. Поэтому он и говорит уже обо всех 24 «племенах»:

«И обнаружил он в своей собственности в тот день
двадцать четыре племени его (имеется в виду ши Ба-

9 Хронист не случайно подчеркнул это употреблением слова
тилад, имеющего как значение просто 'наследственный’ (о любо*м
имуществе), так и специально 'скот или рабы, рожденные в доме’,—
на это обратили внимание еще издатели i[cp.: 60, перевод, стр. 107,
прим. 3].
ро.— Л, Д.) рабов —по нс свободных, которые бы былй
обращены в рабство» (ариккау ла-ху ла ахрар устурик-
ку) [60, стр. 55/106].

Среди зависимых групп этой категории на первом
месте по численности стояли, по-видимому, так же как
и среди угнанных в полон аскиями, представители
мандеязычных народов. Ими, вне всякого сомнения, бы-
ли те, кого хронисты обозначили как «язычников-бам-
бара» (саласа минху мин куффар кабаил банбара) —
первые три «племени» из 24 [там же]. Конечно, риско-
ванно воспринимать это прямо, как указание на их дей-
ствительную этническую принадлежность. Ведь извест-
но, что вплоть до XIX в. «бамбара» зачастую именовали
любое неисламизованное население этой части Запад-
ного Судана, хотя само по себе существование в между-
речье Нигера и Бани каких-то бамбарских элементов —
вовсе не фантастическое предположение, поскольку бам-
барская устная традиция позволяет говорить о появле-
нии предков этого народа в указанном районе примерно
с XII в. [ср.: 496, стр. 45]. Однако хронист указывает, что
упоминаемые им «неверующие из племен бамбара» по-
началу обитали в районе Бакуну (северо-западнее Гум-
бу), т. е. в местностях, с давних пор населенных сонни-
ке. Но ведь и в том, и в другом случае мы определенно
имеем дело с народом мандеязычным.

Мандингское по характеру название носит и кузнеч-
ное «племя» саматьеко (самашаку), возводимое хрони-
кой к некоему «рабу христиан», женившемуся на рабы-
не одного из ши 1[60, стр. 58/112]. Наконец, среди «зинд-
жей», подаренных ал-Хаджем I шерифу Ахмеду ас-Сак-
ли, названы люди, о которых хроника говорит совершен-
но определенно: «Их отец был уакоре родом, и потому
они называются тункара» (кана абухум ва'кури-л-асл
ва-ли-залика йукалу тункара) [60, стр. 23/38]. Очень ве-
роятно, что мандеязычным было и «племя» курункой:
наряду с этой, по внешности — сонгайской, формой на-
звания хроника ТФ дает и совершенно очевидно мандинг-
скую форму — «гаранке». К тому же, как сообщает хро-
нист, они были ответвлением «племени» саматьеко [60.
стр. 58/112].

Последний случай заставляет обратить внимание на
еще один немаловажный аспект использования зависи-
мых в Сонгайской державе. Дело в том, что коронгой
130
(курункой, гаранке) — не земледельцы, а ремесленники.
И точно так же не земледельческими были «племена»
саматьеко, дьям-тене, дьям-уали, коме и соробанна, ко-
торые хроника именует прямо «племенами Кузнецова
(кабаил ал-хаддадин) [60, стр. 57/110]. Ремесленный ха-
рактер этих групп людей отражен уже в их названиях:
слово dyam обозначает в языке сонгай не только кузне-
ца, ио и любого ремесленника. Аналогично ремеслен-
ник может быть обозначен суффиксом — коу, который
мы видим в названии курункой. Не менее распростране-
ны были, по всей видимости, и мандингские обозначе-
ния ремесленников разных специальностей. Так, среди
пожалованных аскией ал-Хаджем I факиху Мухаммеду
Талю зависимых людей на первом месте названы «длин-
новолосые хаддаданке» (хаддаданке агимма) [60, стр.
71/136]7. Название это интересно тем, что в отличие от
чисто сонгайских или мандингских названий других
групп составлено из арабского имени действователя —
хаддад, т. е. 'кузнец’, и мандингского суффикса—nket
передающего этническую принадлежность; иначе гово-
ря, это название, которое можно перевести как ’кузнеч-
ные люди’, столь же ясно, как и остальные, пере-
дает ремесленный характер обозначавшегося им «пле-
мени».

Таким образом, мы видим, что в число принадлежав-
ших аскиям зависимых людей входили не одни только
земледельцы и рыболовы, но и ремесленники различных
специальностей. И это позволяло центральной власти
удовлетворять за счет эксплуатации потомков 24 «пле-’
мен», доставшихся ей в наследство от правителей Мали,
практически все свои хозяйственные потребности. Ис-
пользуя труд этих людей, уже не вся социальная вер-
хушка державы, а только ее высший сектор — царский
дом, носитель верховной власти,— мог чувствовать себя

7 Название «гаранке», аналогичное по форме, обозначает, на-
пример, кожевников у бамбара и хасонке [ср.: 473, стр. 341; 469].
Близка к ней форма сонгайского названия кожевников, зафиксиро-
ванного А Простом в диалекте Гао: garase, мн. ч. garasey [504,
стр. 367; 505, стр. 181]. Прост отмечает, что люди, обозначавшиеся
этим словом, выполняли также и кузнечные, и плотничные работы.
Названия ремесленных специальностей в диалекте Томбукту см.
[324, стр. 50, 135; 326]. О разделении видов ремесленного производ-
ства в Томбукту между различными этническими группами населе-
ния города см. [464, стр. 52—59].
сравнительно независимым не только от рядовых сон-
гаев, но и от остальных слоев аристократии — как воен-
ного так и духовно-купеческой.

§ 3-2. ЗАВИСИМОЕ НАСЕЛЕНИЕ И СЕРВИЛЬНЫЕ КАСТЫ:
СПОСОБЫ ФОРМИРОВАНИЯ И ФИКСАЦИИ
ЗАВИСИМОГО СТАТУСА

Каковы же были способы и пути формирования этого
зависимого населения? Из предшествующего, в общем,
довольно легко усматривается, что главным источником
невольничьей рабочей силы служили в интересующее
нас время (так же, впрочем, как и в любое другое) по-
чти непрерывные военные действия, шедшие на южной
и юго-западной границах Сонгайской державы. Практи-
чески уже с начала XVI в., после первого десятилетия
царствования ал-Хадж Мухаммеда I, гегемония сонгаев
на всей территории Западного Судана была общеприз-
нанным фактом. Никакой сколько-нибудь серьезный про-
тивник ей не угрожал, и 'поэтому походы самого основа-
теля второй сонгайской династии, а тем более — его сы-
новей и внуков на всем протяжении XVI в. все более но-
сили характер ничем (обычно — даже предлогом джиха-
да) не прикрытой охоты за полоном. И очень характер-
ной для понимания того, как это воспринимали сами
сонгай, оказывается любопытная подробность, сообщае-
мая хроникой ТФ.

Когда аския Дауд пожаловал свободу небольшой
группе зависимых людей, перешедших в его собствен-
ность, как выморочное имущество ^после смерти своего
господина, он призвал всех своих сыновей и объявил им
об этом. Царевичи выразили почтительное согласие, и
при этом старший из них в ответной речи заявил: «Вот
это — Сулейман, брат наш, который младший из нас го-
дами (будущий марионеточный аския при марокканских
наместниках.— Л. К.). Если ты примешь решение о по-
сылке отряда в какую-<нибудь область стран неверных,
то он не проведет в разлуке с тобою и этой ночи, как
захватит добычей десять тысяч невольников или более»
[60, стр. 105/195]. Конечно, в самой цифре содержится, ви-
димо, немалый элемент преувеличения. Однако основную
тенденцию в данном вопросе этот эпизод передает зерно.
Да и в действительности число людей, угонявшихся!
в хполон, было немалым. Счет в таких случаях шел на
сотни и тысячи. А после особо «удачных» походов мас-
са пленников, которых не сажали на землю, вызывала
резкое падение цен на невольничьих рынках суданских
торговых городов: явление, хорошо известное еще са
времен древнего Рима. Скажем, если Лев Африканский
рассказывал, что при его посещении Гао, т. е. в начале
второго десятилетия XVI в., на рынке этого города, где,
как он рассказывает, продавались «бесчисленные рабы»
(infiniti schiavi), цена пятнадцатилетнего подростка
обоего пола составляла шесть дукатов [54, л. 85г; 91, III,
стр. 298—299], то в конце 30-х годов, в правление аскии
Исмаила, после очередного похода на Гурму взрослый
раб продавался в Томбукту за 300 раковин-каури [60,
стр. 95/157], иначе говоря, в восемь раз дешевле, если
исходить из приводимого тем же Львом эквивалента (см.
выше стр. 90). Небезынтересно отметить, что и в пер-
вые годы марокканского управления цены на неволь-
ничьем рынке в Томбукту после успешных карательных
экспедиций колебались около последней цифры. Хроника
ТС сообщает, например, что после возвращения каида
Мами бен Берруна из такой экспедиции против дъогора-
ни области Йуруа в 1000/1591 —1592 г. захваченные жен-
щины и дети продавались в городе за 200—400 каури
[58, стр 157/243]. Не случайно, по-видимому, продолжа-
тель Махмуда Кати, желая если не вполне оправдать
марокканские бесчинства, то хотя бы как-то смягчить
неблагоприятное от них впечатление, специально подчер-
кивает: марокканцы-де «не хватали своими руками ни
единого человека, помимо тех, кого к ним пригоняли
руки аскиев и господ страны» [60, стр. 182/317]. Речь,
таким образом, шла о том, что марокканцы сами были
избавлены от необходимости охотиться за невольниками,
поскольку сумели превосходно использовать богатые
традиции сонгайской знати в этом деле.

Нельзя забывать, что на всем протяжении существо-*
вания Сонгайской державы невольники неизменно оста-
вались одной из ведущих статей торговли между Суда-
ном и Северной Африкой. Больше того, значение этого
«товара» в XVI в. в известной степени даже возросло
в связи с заметным ослаблением спроса на африканское
золото после открытия Нового Света, хотя территория
Сонгай и не была в то время включена в сферу воздей-
ствия европейской работорговли на атлантическом по-
бережье8. Р. Мони оценивает размеры ежегодного выво-
за невольников на север в 20 тыс. человек, причем под-
черкивает, что это цифра почти наверняка ниже действи-
тельной [458, стр. 377—379]. Невольники оставались
весьма выгодным товаром, и не случайно некий купец
Абд ал-Васи ал-Месрати из Гао проявил готовность
скупить оптом у аскии Дауда всех доставшихся тому
от умершего сановника 500 «рабов» [60, стр. 104/193]. Це-
ны на них сохранялись примерно на том же уровне, что
в период первого знакомства европейцев с западноаф-
риканской работорговлей, как сохранялась и заинтере-
сованность сонгайских правителей в продаже неволь-
ников в абмен на лошадей: ведь конница служила
основой военной мощи государства. Не случайно ТФ под-
черкивает, рассказывая об одном из 24 «племен» цар-
ских зависимых людей: «И брал аския Мухаммед неко-
торых из их детей, обращая их в цену лошадей» {60,
стр. 56/108]. При этом, как можно судить, сопоставляя
данные Льва Африканского и сведения да Мосто и Фер-
нандиша, лошади заметно подорожали за те шесть де-
сятков лет, что прошли между плаваниями да Мосто
и двумя поездками в Западный Судан североафрика.н-
ского путешественника. А к концу XVI в. цены подня-
лись еще выше. Анонимное португальское «Описание им-
перии и королевств шерифов в Берберии в Африке и не-
которых земель черных», датируемое 1596 г., в специ-
альном разделе «Цена лошадей» сообщает, что за одну
лошадь в Гао и Кано платили помимо 12 невольников
несколько одежд, две коровы, продовольствие и другие
товары, в основном 'продовольствие9. Численность же
сонгайской конницы составляла около 20 тыс. человек 10,
и лошадей для нее можно было получить только с се-

8 Об этой торговле см. [435, стр. 306, 321—324], хотя Маловист
и не согласен с количественными оценками Мони.

9 О ценах на лошадей см. |[42, II, стр. 305—306; 54, л. 86v; 91,
III, стр. 312; 76, стр. 8—9, прим.; 78, л. 114].

10 Сообщение Пашеку Перейры о 20 тыс. всадников у «короля
мандингов» i[33, стр. 50] по условиям конца XV — начала XVI в. мог-
ло относиться только к сонгаям; по сообщению Махмуда Кати, при
Тондиби (1591) аския Исхак II имел 18 тыс. конницы [60, стр.
147/264].
вера. В свете этого можно с\дию о важности торговли
невольниками для сонгайской правящей верхушки.

II все же не привлекательность торговли с Северной
Африкой, и даже, по-видимому, не потребность в ремон-
те конницы определяли важность захвата все новых и
новых масс пленников для сонгайских правителей, в
особенности — принадлежавших ко второй династии.
Притом торговля невольниками все же не была основ-
ной формой хозяйственного их использования.

Главная причина заключалась в том, что существен-
ные изменения в структуре и характере правящей вер-
хушки соигайского общества, ее превращение в господ-
ствующий класс в полном смысле этого понятия (о чем
у нас еще будет речь в дальнейшем) в сочетании с от-
носительным падением роли транссахарской торговли
после великих географических открытий резко повыси-
ли заинтересованность этой верхушки в создании собст-
венного хозяйства. Это особенно относилось к военно-
административной знати: у нес не было ни тех экономи-
ческих возможностей, какими располагало купечество
крупных городов — Дженне, Томбукту и Гао, ни сколь-
ко-нибудь серьезных шансов потеснить это купечество в
делах внешнеторговых. Правда, следует сразу же ска-
зать, что и городская верхушка отнюдь нс оставалась в
стороне от общей тенденции к созданию сельскохозяй-
ственных и ремесленных поселений с использованием
труда зависимых людей — ведь, как уже говорилось, это
было в естественноисторических условиях долины Верх-
него -и Среднего Нигера единственной возможностью серь-
езного расширения собственного хозяйства. Но, в свою
очередь, единственным реальным путем получения нуж-
ного количества несонгайской рабочей силы был и ос-
тавался путь военный. Л это означало, что основной мас-
сой пригоняемого полона неизбежно будет распоряжать-
ся тот, кто располагает военной силой. Поскольку же
монополия военной силы во времена расцвета Сонгай-
ской державы принадлежала центральной власти в ли-
це аскии и его наместников, в руках царей второй ди-
настии концентрировалось и подавляющее большинство
«зинджей». И перераспределение этой главной и совер*
шенно необходимой для правящего класса производи*
тельной силы стало и для сонни Али, и для ал-Хадж
Мухаммеда I и его преемников мощным и высокоэффек-
гивным, особенно поначалу, средством укрепления своих
внутриполитических позиций и сплочения вокруг цен-
тральной власти различных соперничавших между собой
группировок знати. Ведь и военные сановники, и купе-
чество с факихамн в деле получения зависимых рабочих
рук практически одинаково зависели от аскии. Конеч-
но, тот или иной сильный сановник мог попытаться до-
быть себе невольничью рабочую силу и минуя царскую
администрацию. Так, например, ТС рассказывает, что
могущественный фаран Али Котийя, попытавшийся за-
тем организовать заговор против аскии Исхака I, в
пору наивысшего подъема своего влияния не раз прода-
вал в рабство свободных людей, что вызывало протесты
кадия Томбукту Махмуда ибн Омара [58, стр. 97—
98/161]. Впрочем, такие же обвинения хронисты выдви-
гали и против фактического создателя великой Сонгай-
ской державы — сонни Али [60, стр. 44/94]. Но подоб-
ного рода исключения лишь подтверждают основное пра-
вило: главным распорядителем в получении и распре-
делении рабочей силы зависимых людей оставался но-
ситель верховной власти — сонни или аския.

Материал хроник дает множество свидетельств того,
что в период правления второй сонгайской династии
«дарение» аскиями целых групп «зинджей» как отдель-
ными партиями, так и в форме пожалования поселков,
-где уже имелось принадлежавшее царскому двору и ра-
ботавшее на него зависимое население, приобрело весь-
ма большое распространение. Такие пожалования полу-
чали и военные чины, и факихи, в особенности кадии
больших мечетей, хотя, конечно, происхождение и со-
циальное положение авторов обеих главных хроник, ТФ
и ТС, обусловило их преимущественное внимание имен-
но ко второй из этих групп знати.

Материал для таких пожалований аскии черпали из
самых разных групп зависимых. Так, выше уже говори-
лось о потомках полона, угнанного ал-Хадж Мухамме-
дом I из разных местностей на границах державы, по-
жалованных аскией Даудом в качестве виры шерифу
Ибн ал-Касиму ибн Музавиру [60, стр. 117/214]. Другой
рассказ ТФ относится к дарению тем же Даудом «ра-
бов», входивших в состав выморочного наследства вид-
ного сановника Мусы Сансаро: получив это наследство,
аския почти всех зависимых людей раздал факихам из
136
своего ближайшего окружения, а остальное имущество
(за исключением лошадей, в таких случаях безоговороч-
но забиравшихся на нужды войска) раздал жителям
столицы [60, стр. 106—108/198—200]. Случалось, что ас?
кии отбирали поселки с «зинджами» у одних своих при-
ближенных и жаловали их другим. Так произошло, на-
пример, с имением Дьянгадья, которое автор ТФ Мах-
муд Кати выпросил опять-таки у аскии Дауда: имение
принадлежало кабара-фарме, т. с. наместнику и на-
чальнику гавани Кабары— порта Томбукту, но аския
отобрал его и передал факиху [60, стр. 109/201]. Любо-
пытным примером такого рода перераспределения за-
висимых может служить рассказ ТФ о том, как аския
ал-Хадж II по ходатайству томбуктского кадия ал-Аки-
ба ибн Махмуда отобрал у курмина-фари, наместника
всего Запада державы, право на взимание повинностей
с уже упоминавшегося ранее «зинджа» Тотиамы и его
потомков около Тендирмы на том (довольно сомнитель-
ном) основании, что эти «зинджи» были-де «рабами по
рождению» марракешского шерифа Али ибн Мулай Ах-
меда [60, стр. 123/225]. Хроника, правда, не говорит, ко-
му стали поступать повинности Тотиамы после этого:
можно, однако, с достаточной уверенностью предполо-
жить, что если упомянутый шериф и начал их получать,
то именно через руки кадия Томбукту.

Наконец, аскии широко использовали для своих по-
жалований и «племена», унаследованные от царей пер-
вой династии. Из них происходили 2700 «зинджей», по-
жалованных шерифу Ахмеду ас-Сакли аскией ал-Хадж
Мухаммедом I; в данном случае, однако, мы сталкиваем-
ся скорее с исключением. Дело в том, что «племя» аз-за-
наджийя (в другом месте хроники названное просто
«сорко») в принципе не подлежало передаче кому-либо,
кроме членов царствующего дома, и ал-Хадж отступил
от этого правила лишь ради того, что «шериф — из по-
томков пророка», как уточняет хроника [60,
стр. 57/110]. Не исключено, что к этому же «племени»
относились и те 500 «прислужников» (худдам), кото-
рых аския подарил тому же шерифу еще до водворе-
ния его в Гао [60, стр. 18/31].

К наследству первой династии восходили и шесть
«племен», пожалованных ал-Хадж Мухаммедом I своим
ближайшим советникам, факихам Мухаммеду Талю и
Салиху Дьявара в районе Гао в 907/1501 —1502 г.; ха-
рактерно при этом, что два из пожалованных племен —
дьям-уали и соробанна— имели как бы смешанный куз-
нечно-земледельческий характер, «потому что у дьям-уа-
ли и соробанна матери были арби, отец же — кузнец из
Масины», поясняет хронист {60, стр. 71/136]. Впрочем,
для него в этом случае главным было подчеркнуть как
бы удвоенный статус зависимого: и мать, и отец при-
надлежат к разным, но равным образом зависимым
группам населения.

Таким образом, мы вплотную подходим к вопросу о
способах и формах фиксации зависимого статуса тех
или иных общественных групп в Сонгайском государст-
ве. Необходимость такой фиксации вытекала, как легко
понять, из того обстоятельства, что рабочая сила зави-
симых была непременным условием существования всей
социально-экономической структуры Сонгай, как она
сложилась к середине XV в. При этом в поддержании
и закреплении зависимого состояния как можно боль-
шего количества непосредственных производителей бы-
ла заинтересована едва ли не сильнее всех царская
власть: для нее дело шло не только об экономических
возможностях, но, как мы только что говорили, о са-
мой основе ее политического авторитета, позволявшей
до какой-то степени держать в руках аристократию. По-
этому правители как первой, так и второй сонгайских
династий неизменно проявляли большое внимание к
различного рода мерам по поддержанию всех катего-
рий зависимого населения на уровне раз и навсегда за-
крепленного статуса (это не исключало и известной со-
циальной мобильности, но всегда в рамках одной и той
же группы), и хроника ТФ содержит множество приме-
ров такого внимания. Эти сведения рассматривались в
работах А. Лабурэ и Д. А. Ольдерогге [196, стр. 246—
250; 198, стр. 56—57; 385, стр. 151 и сл.]. Тем не менее
представляется небесполезным еще раз обратиться к
их анализу.

Конечно, первоосновой закрепления многочисленных
«зинджей» в зависимом состоянии оставалась монопо-
лия военной силы в руках правящей верхушки общества,
в руках, прежде всего, сонни или аскии — обобщенного
и персонифицированного выражения этой верхушки.
Без такой монополии вообще нельзя было бы говорить
ilH о приобретении зависимых, ни об Их удержании b
повиновении. И какими бы законодательными и адми-
нистративными мерами сонгайская власть ни закрепля-
ла то или иное положение зависимого человека, фоном
для этих мер всегда служила никем не оспариваемая
на протяжении полутора столетий военная мощь. —

Однако сама по себе военная сила была совершенно
необходимым, но отнюдь нс достаточным средством под-
держания сформировавшейся общественной структуры.
Точнее сказать, ее использование имело пределы, за ко-
торыми она становилась малодейственной, означая про-
сто разрушение производительных сил. Поэтому непо-
средственным орудием фиксации зависимого статуса
служила целая система мер социального и социально-
психологического порядка. Ведущей тенденцией в при-
менении этих мер было стремление к созданию макси-
мально раздробленных и замкнутых групп зависимых.

В условиях, когда сонгайским (а до них — малий-
ским) администраторам приходилось иметь дело с этни-
ческими группами, из которых многие к моменту кон-
такта с сонгаями или мандингами находились еще на
стадии разложения родо-племенного строя, а другие —
на уровне первых этапов становления раннеклассового
общества, совершенно естественно было использовать
привычные для таких уровней развития формы социаль-
ного разграничения людей как средство закрепления
того или иного общественного статуса уже в рамках
иной социально-экономической формации. К тому же и
у самих сонгаев сохранялось немалое количество пере-
житочных явлений в их внутренней общественной орга-
низации. Отсюда и вытекало стремление к установлению
строгой эндогамии во вновь организуемых группах за-
висимых людей, поскольку при их формировании почти
всегда искусственно воссоздавались привычные для дан-
ного общества формы семейно-родственной структуры.
Именно «эндогамизация» зависимых групп стала ма-
гистральным направлением в сонгайской административ-
ной практике при фиксации их статуса.

При этом такая искусственно создаваемая эндогам-
ность носила как бы двойной характер: в первую оче-
редь и совершенно безусловно запрещались браки ме-
жду свободными сонгаями и членами любых «зиндж-
ских» групп. Единственным, сколько можно судить по
Источникам, Исключением из этой нормы была правя-
щая династия, но в ней практически действовал уже,
особенно с середины XVI в., только мусульманский
принцип определения статуса ребенка — по отцу, поэто-
му и стало возможным воцарение, скажем, Исхака II,
носившего царевичем прозвание «дьогорани» (по проис-
хождению матери) [60, стр. 133/242].

При этом группы «зинджей» были большей частью
эндогамны и но отношению к другим «зинджам», хотя
в этих случаях запреты не были столь строгими, и мы
только что это видели на примере «племен» соробанна
и дьям-уали. Аналогичным образом отступил от строгой
правовой нормы, скажем, и аския ал-Хадж Мухаммед I,
которому принадлежала главная роль в создании огра-
ничительного законодательства о браках в среде «ра-
бов»: в начале своего правления он разрешил семи
«зинджам» и дьям-кириа из местности Лиганда женить-
бу на женщинах из других «зинджей». Впрочем, дав это
разрешение, аския тут же «поставил им условием... что-
бы потомство одних из них не вступало в браки с по-
томством других» {60, стр. 141/256]. Таким образом, сде-
лав исключение, ал-Хадж I в то же время подтвердил
правовой принцип эндогамии для зависимых людей.

Принцип этот проводился в законодательстве второй
сонгайской династии очень последовательно, хотя корпи
его уходят еще в малийский период истории Западного
Судана. Порядок, существовавший при сонни Али, был
установлен, как отмечает хроника ТФ, «с того времени,
как оказались они (первые три из унаследованных ас-
кией ал-Хадж Мухаммедом I 24 „племен". — Л. К.) во
власти малли-коя» [60, стр. 56/107—108]. Этот порядок,
предусматривавший выплату за женитьбу члена «пле-
мени» на свободной женщине 40 тыс. каури, просущест-
вовал до момента возвращения первого аскии изхаджжа
в конце 903/1497—1498 г., когда ал-Хадж на основании
совещаний с египетскими законоведами, в частности Абд
ар-Рахманом ас-Суйюти, внес в него довольно сущест-
венные изменения. Смысл их заключался, коротко гово-
ря, в том, что при свободном отце и несвободной мате-
тери ребенок наследовал статус матери безоговороч-
но. При свободной матери и несвободном отце статус
определялся в зависимости от того, в чьей семье ребе-
нок остается: при уходе в семью матери он считался
свободным, в противном случае зависимое положение
отца распространялось и на него [60, стр. 14—15/19—22].
Мы видим, таким образом, что основа принципа, т. е.
определяющее значение происхождения матери, сохра-
нилась незатронутой; однако наряду с этим новая пра-
вовая норма оказывалась гораздо более жесткой в том,
что касалось потомства свободных женщин и несвобод-
ных мужчин. Надо признать, что это новшество вполне*
шло в русле главного направления политики второй ди-
настии в отношении непосредственных производителей:
всемерного увеличения численности зависимого населе-
ния.

Показательно, что разрешение брать в жены женщин
из любого народа расценивается хроникой как знак
высокой милости со стороны государя. Об этом свиде-
тельствует рассказ о пожаловании иммунитетной грамо-
ты внукам некоего шейха Мухаммеда Хаугаро. Цитируе-
мый Махмудом Кати текст последней гласит: «И до-
зволяю я... им и их потомкам вступать в брак по всему
моему царству, от Канты до Сибпридугу, которое слу-
жит границею между нами и султаном Мали, с любой
женщиной, какая им понравится,— и дети их от нее
будут свободными» '[60, стр. 73—74/140—141]. Працда^
тут же содержится и ограничение: мать тоже освобожда-
ется, если она из числа зависимых, но только если она
не сорко или арби, «ибо они, — продолжает грамота,—
наши невольники». Дети же в любом случае должны
были считаться свободными.

Эта грамота относится к 913/1507—1508 г. Выше го-
ворилось об указе о жителях Анганды, который датиру-
ется временем около 898/1492—1493 г. и о распоряжении
о брачных ограничениях среди «зинджей» 903/1497—
1498 г. Текст хроники ТФ позволяет видеть, сколь дей-
ственными оказались эти законодательные акты ал-Хадж
Мухаммеда I на всем протяжении правления государей
второй сонгайской династии. По-видимому, практически
законодательство ал-Хаджа не дополнялось ни одним
из его преемников. Что же касается его соблюдения, то,
насколько можно судить, исполнялись главным образом
те положения, которые способствовали развитию все той
же ведущей тенденции к увеличению числа зависимых,
находящихся в руках знати.

В этом смысле весьма характерен рассказ о трех жи-
гелях Анганды, который относится уже к Правлению
внука основателя второй династии, аскии Исхака II,
т. е. к рубежу 80—90-х годов XVI в. К Исхаку явились
трое мужчин из Анганды, причем двое из них опреде-
ленно были членами зависимых групп — дьям-кириа и
«зинджей-багабер»,— а третий считал себя свободным
сонгасм. Но когда выяснилось, что он женат на сестре
своего товарища — дьям-кириа, аския, разгневанный,
обратился к этому свободному с такой речью: «Эй ты,
что толкнуло тебя на брак с жительницей Анганды? Разве
же дед наш, аския ал-Хадж Мухаммед... не поставил
им условия, запретив вступать в брак с прочими?
И разве ты об этом не слышал?». Спрошенный признал-
ся, что знал о запрете, и был вместе со своими това-
рищами закован в железа и возвращен шерифу Ибн ал-
Касиму, которому принадлежали дьям-кприа и «зинд-
жи» Анганды [60, стр. 144/270]. Таким образом, Исхак II
в данном случае нс просто строго следовал букве зако-
на, а даже истолковал его расширительно, поскольку
установленные указами ал-Хадж Мухаммеда 1 правила
нс распространялись, сколько можно судить по источ-
никам, на мужей несвободных женщин, относясь лишь
к их детям.

Привилегии, пожалованные основателем второй ди-
настии потомкам шейха Мори Хаугаро в иммунитетной
грамоте, также строго соблюдались. Как явствует из
теката ТФ, эти постановления оставались в силе долгое
время даже после разгрома Сонгайской державы пашой
Джударом, и были отменены только после смерти марио-
неточного аскии Мухаммеда Бенкаи (1044/1634—1635 г.),
так что в середине 60-х годов на рынке в Томбукту про-
давали людей, заявлявших, что они-де внуки Мори Хау-
гаро [60, стр. 75/142].

Итак, у нас едва ли есть основания сомневаться в
том, что ограничения, приводившие к эндогамии внутри
зависимых групп населения Сонгай, соблюдались до-
статочно строго. Их соблюдение облегчалось в извест-
ной мере тем, что в административной практике той
поры обычно старались жалуемые или переселяемые
группы «зинджей», равно как и угоняемый из какой-
либо местности полон, не распылять, а сохранять в срав-
нительно компактном и многочисленном виде. Этим
достигалось сразу несколько целей: отпадала нужда в
1’42
искусственном воспроизведении традиционных форм со-
циальной организации и, следовательно, сразу же скла-
дывались более благоприятные условия для естествен-
ного воспроизводства зависимой рабочей силы; помещен-
ные в чуждую им окружающую среду зависимые, в об-
щем, не доставляли власти особых хлопот, связанных с
их сопротивлением существующему режиму и способу
их использования. В такой обстановке сравнительно лег-
ко формировались социально-психологические установ-
ки, направленные на сохранение сложившейся таким
образом системы отношений между правящим классом
и непосредственными производителями. Такая система
освящалась традицией, сама становилась традицией, и
этим и объясняется ее устойчивость на протяжении ве-
ков у большинства народов саванной полосы Западного
Судана. Ведь, как указывал К. Маркс, «при том при-
митивном и неразвитом состоянии, на котором покоятся
это общественное производственное отношение и соот-
ветствующий ему способ производства, традиция долж-
на играть решающую роль» [5, ч. II, стр. 356].

Принимая во внимание наследственный, закреплен*
ный традицией характер занятий каждой категории за-
висимых, можно говорить, как это и делает большинство
исследователей, о существовании в Сонгайской державе
своего рода каст, т. е. групп, характеризуемых, во-пер-
вых, эндогамностью, во-вторых, потомственным закре-
плением профессий. В то же время следует особо под-
черкнуть, что в данном случае принципы кастовой орга-
низации производительного населения распространялись
практически на все виды производственной деятельно-
сти, поэтому у пас нет оснований определять образо-
вывавшиеся в результате деятельности сонгайских
администраторов человеческие общности только как
«касты специалистов-ремесленников» [ср., например: 198,
стр. 57]. Ведь земледельцы подчинялись тем же право-
вым нормам, закреплявшим эндогамию в их среде, что
и ремесленники — кузнецы, плотники — строители судов,
кожевники и другие. Изложенные в хронике ТФ поста-
новления аскии ал-Хадж Мухаммеда I, равно как и
предшествовавшие им ограничения в отношении браков
зависимых, относятся в первую очередь как раз к земле-
дельцам из «племен бамбара». И именно с учетом дей-
ствительности эндогамии для земледельческого населе-
ния, т. е. той части непосредственных производителей,
которая была занята в ведущей отрасли экономики, мы
и можем говорить о том, что прикрепление человека к
определенной касте было в Сонгайской державе периода
ее расцвета первой по важности формой фиксации за-
висимого статуса.

В то же время в связи с пожалованиями царской
властью тех или иных групп зависимого населения, осо-
бенно в тех случаях, когда шла речь о передаче новому
хозяину уже созданных поселков вместе с населявшими
их «зинджами», можно поставить и такой вопрос: чему
принадлежал приоритет в таких актах пожалования?
Иначе говоря, что было в таких случаях главным —
земельные угодья или же сидящие на них люди?
И каким образом эти люди были связаны в глазах со-
временников с обрабатывавшейся ими землей? Конечно,
в условиях, когда земледелие служило основой всей
экономики общества, эти вопросы нс могут ставиться в
упрощенно-абстрактной форме: так сказать, что важнее,
земля или люди? Одно не имеет смысла без другого.
И все же попытка хотя бы в самых общих чертах выяс-
нить соотношение между этими двумя важнейшими со-
ставными частями производительных сил в конкретно-
исторических условиях Сонгай может оказаться доволь-
но -небезынтересной в свете тех дискуссий о соотношении
личностных и вещных факторов в социальной структуре
раннего феодализма, которые развернулись в нашей
исторической науке в последние годы и в ходе которых
было высказано немало ценных, но, к сожалению, часто
взаимоисключающих мыслей [ср., например: 124; 128,
стр. 386, 410—413, 416—417; 122, стр. 21—24; 133; 135,
стр. 20—22; 136, стр. 57—63; 137, стр. 131 — 142; 172,
стр. 8—10; 211; 229, стр. 83—86].

В общем, интересующий нас сейчас вопрос не при-
влекал специального внимания исследователей, а если и
затрагивался, то главным образом с точки зрения кон-
центрации зависимой рабочей силы и ее использования.
В этом смысле нет принципиальной разницы между тру-
дами Ш. А. Диона и Ж. Сюрэ-Каналя или упоминав-
шимися уже трудами А. Лабурэ и Д. А. Ьльдероггс
[198, стр. 55—57; 312, стр. 115—118; 385; 538, стр. 101 —
106]. И сам автор этих строк касался пожалований сон-
гайских государей преимущественно с точки зрения пере-
распределения рабочей силы {180; 181, стр. 113—118].
В известных пределах такой подход к проблеме имеет
определенные основания. Прежде всего, самое сущест-
вование в доколониальной Африке, в том числе и в За-
падном Судане, крупной земельной собственности — а
при се отсутствии оказывается беспредметным самый
вопрос о приоритетах — вовсе не общепризнанно даже
среди исследователей, стоящих на одинаковых методо-
логических позициях [ср., например: 204, стр. 242—252;
540, стр. 33]. Достаточно широко распространен и
взгляд, отрицающий для большей части Тропической
Африки нехватку земель для обработки,— а без этого
едва ли может возникнуть крупная земельная собствен-
ность, и главным оказывается численность рабочей
силы.

Однако как раз последний тезис в применении к кон-
кретно-историческому случаю Сонгайской державы ока-
зывается далеко не бесспорным. В самом деле, если он
абсолютно правилен в применении к суходольным зем-
лям саванны (это и было, кстати, характерной предпо-
сылкой устойчивости подсечно-огневой системы земледе-
лия, скажем, на большей части территории средневе-
кового Мали), то избытка пригодных для обработки,
тем более орошаемых, земель никогда, видимо, не ощу-
щалось в узкой долине Нигера, в особенности ниже
Ансонго и Лаббезенги, т. е. в исконно соигайском Ден-
ди. Это достаточно хорошо видно из этнографических и
географических описаний сонгайских областей данного
района [см., например: 274, стр. 119—130; 286,
стр. 398—408; 307; 440, стр. 247—150; 478, стр. 258—
262]. Правда, в средней дельте удобных земель было зна-
чительно больше, но они нуждались в освоении, при-
чем каждый освоенный участок становился новым, еще
более выдвинутым на запад или юго-запад опорным
пунктом сонгайской военно-политической гегемонии.
Интерес предшественников сонни Али к пространствам
средней дельты возбуждало, видимо, прежде всего это
последнее обстоятельство, хозяйственное же использо-
вание оставалось на втором плане. Однако и в этой об-
ласти запасы удобных земель были не безграничны,
что и обнаружилось довольно быстро после того, как
завершилось объединение долины Среднего Нигера под
властью сонни Али. И именно поэтому в правление

Щ ,1. Кхббель

145
второй сонгайской династии возможности дарения
«зинджей» на вывод начали уменьшаться. А параллель-
но стало расти внимание как участников акта пожало-
вания, так и свидетелей таких актов к связи между ра-
бочей силой и территорией, на которой эта сила может
быть использована.

При более внимательном рассмотрении всего ком-
плекса сообщений хроники ТФ о пожалованиях различ-
ным представителям правящей верхушки Сонгай зави-
симых людей возникает совершенно определенное впе-
чатление, что по мере дальнейшего развития державы
после сонни Али все реже встречаются случаи пожало-
вания зависимых на вывод, причем относится это по
большей части к слугам, т. е. к элементу, строго говоря,
непроизводительному. Зато, напротив, все более часты-
ми становятся случаи дарения не просто «зинджей» или
«рабов», а поселений с этими людьми. Иначе говоря,
зависимое население во все большей степени начинали
воспринимать, если и нс в неразрывной, то, во всяком
случае, в очень тесной связи с тем или иным конкрет-
ным участком территории государства.

Это хорошо видно, например, в рассказе о пожало-
вании аскией ал-Хадж Мухаммедом I 1700 «зинджей»
шерифу Ахмеду ас-Сакли. Вот как звучит этот рассказ:
«И поселил его аския в ограде своего дворца и пожа-
ловал ему тысячу семьсот зинджей. А среди них были
область Кеуей... и зинджи Койну... — это название го-
рода между Томбукту и Денди... И зинджи Гагунгу —
это земледельческий поселок в земле Масины; зинджи
острова Берегунгу... зинджи острова Тейтауан... и зинд-
жи острова Гунгукоре» [60, стр. 23/38] н. Мы видим, во-
первых, ясное разграничение — с одной стороны, «горо-
да» и «земледельческие поселки», с другой — «острова»,
т. е. хронист разделяет земледельческое и рыболовецкое
население. Во-вторых, что касается «области Кеуей»,
то здесь топоним просто используется как синоним на-
звания какой-то (видимо, земледельческой) группы за-
висимых, что свидетельствует о закреплении этих людей
за определенной территорией.

Тот же ал-Хадж Мухаммед I пожаловал своим со-

11 Здесь опущены приводимые хронистом транскрипции названий
этих поселков.
веТникам Салиху Дьявара и Мухаммеду Талю шесть
«зинджских племен», но сделал это следующим обра-
зом: предложил обоим факихам проехать определенное
расстояние с тем, что все, что окажется между началь-
ной и конечной точками их маршрута, станет их соб-
ственностью. «Когда идут по местности, известной под
названием Иса-Кейна, до места, называемого Ка,— все
это будет твое владение, Салих Дьявара!». И далее:
«О Мухаммед Таль! Когда достигают местности Харкун-
са-Кайгоро, и едет человек прямо перед собою с восхо-
да солнца до того, как оно сядет,— эта земля принадле-
жит тебе, твое владение. А на ней — три племени в
твоей собственности...» [60, стр. 71/136]. Таким образом,
здесь на первое место явственно выступает террито-
риальный принцип, а подневольное население рассмат-
ривается юлько как принадлежность определенного зе-
мельного владения. Кстати сказать, и в сокращенном ва-
рианте только что упоминавшегося рассказа о пожало-
вании «зинджами» шерифа ас-Сакли тоже как будто
подчеркнут территориальный принцип дарения: аския,
говорит Махмуд Кати, «пожаловал шерифу Ахмеду ас-
Сакли область с селениями и островами» (а'та ли-ш-ша-
риф ахмад ас-сакли нахийат ал-кура ва-л-джазаир) [60,
стр. 12/16]12.

Обращаясь вновь к пожалованию аскией Даудом
трех «зинджских» групп в виде виры за убиение одного
из шерифов, следует обратить внимание на то, что в
состав виры было включено не просто какое-то количе-
ство «зинджей», а именно три селения в средней дельте
вместе с жившими в них зависимыми людьми. Анало-
гично тот же аския Дауд при пожаловании Махмуду
Кати отобранного у кабара-фармы имения подарил
своему историографу отнюдь не 13 «рабов», которые
там находились: эти люди воспринимались в данном
случае именно как принадлежность имения Дьянгадья
[60, стр. 108—109/201, 117/214].

Еще позднее, при разборе казуса с жителями Анган-
ды, аския Исхак II, как можно понять из текста, рас-

12 Едва ли можно согласиться с мнением О. Удаса и М. Дела-
фосса, будто речь идет об области, «прилегающей» (avoisinant) к
селениям и островам, образовывавшим территорию столицы госу-
дарства (I’agglomeration de Gao). Приведенный выше текст не дает
к тому видимых оснований.
сматривал самую принадлежность к населению этого
невольничьего поселка как свидетельство зависимого
статуса наравне с родственными отношениями с членом
зависимой группы: последние для него были именно
«зинджи Анганды». Итак, и в этом случае перед нами
единство генеалогического п территориального принци-
пов в определении социального статуса.

Основываясь на только что сказанном, можно, как
мне представляется, говорить о том, что в правление
второй сонгайской династии, т. е. с 90-х годов XV в.
по 90-е годы XVI в., в актах пожалования преобладаю-
щее значение стала приобретать земля, па которой рас-
селялись зависимые производители. Конечно, сохраня-
лись и случаи дарения людей без земли (и они были,
видимо, нс столь уж и редкими), да и для тех, кому жа-
ловались селения с людьми, как равным образом и для
тех, кто эти акты осуществлял, едва ли воспринимались
отдельно друг от друга различные стороны пожалован-
ного. Но все же явственно ощутима совершенно опре-
деленная тенденция: наряду с кастовой эндогамией
важнейшим средством фиксации зависимого статуса де-
лается чисто территориальное — закрепление человека
за тем или иным поселением, причем самый факт проис-
хождения из такого селения уже служил свидетельством
зависимости.

Одновременно с этой стороной дела отмеченная тен-
денция имела и другое, нс менее важное социально-эко-
номическое значение. В ней нашло выражение то, что
на первый план в хозяйственной деятельности высших
слоев сонгайского общества все более выступало чисто
вещное отношение: крупная земельная собственность
сонгайской военной аристократии и мусульманской ку-
печеско-богословской верхушки крупных торговых
центров. Речь, понятно, идет о фактической земельной
собственности, а не о правовом се оформлении. Это яв-
ление уже отмечалось в литературе [ср.: 435, стр. 397,
431—432. Об аналогичных процессах в средневековом
Мали ср.: 175, стр. 65—66], и в следующих разделах
настоящей работы нам его еще предстоит рассматри-
вать. Пока же ограничимся тем, что подчеркнем: в дан-
ном случае перед нами несомненное свидетельство того,
что историческая эволюция обществ Среднего и Верх-
него Нигера подчинялась тем же общеисторическим за-
148
кономерностям, что и общественное развитие в других
регионах земного шара.

Вместе с тем укрепление вещной «составляющей» в
общественных отношениях ни в коем случае не означа-
ло прекращения воздействия на эти последние со сто-
роны личностного элемента. Я далек от мысли пре-
уменьшать значение личностных факторов во взаимоот-
ношениях зависимых и тех, кому сонганекие государи
этих зависимых жаловали. Отношения личной зависимо-
сти, господства и подчинения оставались важнейшим
связующим средством во внутренней структуре общест-
ва. С общеисторической точки зрения это было вполне
закономерно: несмотря на значительное место, которое
принадлежало крупной караванной торговле с Северной
Африкой в истории Западного Судана, такая торговля
затрагивала лишь очень малочисленную социальную вер-
хушку (даже распределение соли, жизненно необходи-
мой всем слоям населения, оставалось в подавляющем
большинстве случаев в руках этой верхушки). На бо-
лее низких уровнях социальной структуры Сонгайской
державы хозяйство оставалось натуральным и замкну-
тым, обмен вовсе не был необходимым средством функ-
ционирования экономики. Л в такой обстановке, под-
черкивал К. Маркс, чем меньше общественная мощь
средства обмена, тем больше должна была быть сила
связующей общности, принимавшей форму власти одно-
го человека над другим, т. с. отношений личной зависи-
мости (8, стр. 100—101]. Но при этом, продолжает он,
люди «вступают друг с другом в общение только как
индивиды в той или иной [социальной] определенности,
как феодал и вассал, помещик и крепостной и т. д., или
как члены касты и т. д., или как члены какого-либо со-
словия и т. д.» [8, стр. 106—107]. Именно поэтому вер-
хушка Сонгай и отражавшие ее взгляды хронисты всегда
так старательно подчеркивали как раз личную_зави£И^.
мр£ть.лрризводителей материальных благ от администра-
ции в целом, от их господ, наконец, лично от аскии. Пре-
красным свидетельством того может служить системати-
ческое употребление, скажем, в ТФ выражения «раб ас-
кии» для обозначения совершенно разных и по своему
происхождению, и по своему статусу, и по своим повин-
ностям групп производящего населения. Наиболее важ-
ной представлялась хронисту прежде всего эта личная
зависимость, Хотя непосредственно к обслуживанию
царского двора и особы правителя прикреплены были
лишь сравнительно немногие категории зависимых лю-
дей, например «племя» арби и отчасти тьиндикета {60,
стр. 57/110]. И социальная неполноценность человека
рассматривалась с этой точки зрения как прямое след-
ствие его личной зависимости от аскии, а не наоборот.

В этом смысле очень характерен рассказ ТФ о не-
коем Мисакуллахе, начальнике одного из принадлежав-
ших аскии Дауду зависимых поселков, и его благочести-
вом деянии: пожаловании в виде «садаки» тысячи сун-
ну, т. е. более 200 т риса [60, стр. 95—101/179--189].
В рассказе характерны несколько обстоятельств, но с
интересующей нас в данный момент точки зрения наи-
большего внимания заслуживает описание реакции на
благочестивые дела Мисакуллаха как самого аскии, так
и его ближайшего окружения. Те, кто сообщил аскии
о поступке этого человека, восприняли его действия как
проявление безумия: «Мисакуллаха, раба твоего, обуя-
ли джинны, он стал безумен и беспокоен!» У самого же
Дауда вызвало неудовольствие другое: «Он мне при-
бавил раздражения тем, что этот раб, при его [общест-
венном] положении, бедности и ничтожестве, дает ми-
лостыню с посевов, которые приносят тысячу сунну!
А что же буду раздавать милостыней я? И чего он до-
бивается этим, как не прославленного имени, которым
бы он выделился среди своей общины?!». И дальше:
«Мисакуллах желал лишь возвысить свое имя над
моим: ведь я ни единого раза нс давал тысячи сунну!
Так как же наш раб превзойдет нас щедростью и бла-
городством?!» Иначе говоря, государя Сонгай беспо-
коили в первую очередь престижные соображения.
Но, продолжает хронист, присутствовавшие у аскии ска-
зали: «Это же возвеличение твоего имени!» И один из
сановников, выражая общую точку зрения, завершил
дискуссию таким очень показательным заявлением: «Все
рабы одинаковы: ни один из них не возвысится иначе,
как через возвышение своего господина, а его достоя-
ние— достояние его господина. Ведь когда возгор-
дится царь из числа тебе подобных или султан Гурмы,
Айяры или канта тем, что раб, который ему принадле-
жит, подарил-де то-то и то-то, то ему отвечают: раб
аскии подарил бедным тысячу сунну!». А еще позже,
150
когда Дауд раздарил наследство некоего Мусы Сансаро,
доставшееся ему за смертью хозяина, его церемоний-
мейстер — «уандо»— сказал: «Твоя щедрость и благо-
родство твое затмили благородство Мисакуллаха и щедт
рость его... Такова разница между слоном и мышью!» [60,
стр. 107/198]. Таким образом, хроника свидетельствует
о том, что, с точки зрения приближенных Дауда, пре-
стиж государя не подвергался никакой опасности, по-
скольку благочестие «раба аскии» было, так сказать,
по определению несравненно ниже благочестия царского,
а попытка этого «раба» выделиться из среды себе по-
добных была непростительной дерзостью.

Надлежит здесь иметь в виду, что сам Мисакуллах,
как явствует из рассказа Махмуда Кати, имел рабов.
И вообще из этого рассказа делается совершенно оче-
видным, что даже по столичным меркам он был весьма
состоятельным человеком: ведь тысячу сунну, пожало-
ванную милостыней, он возместил аскии из собственных
запасов! К тому же под его началом состояли еще чет-
веро фанафи (мн. ч. от фанфа). Мы видим, что в исто-
рии Мисакуллаха (который, вне всякого сомнения, был
не единичным явлением — о таких фанафи в каждом из
принадлежавших Дауду селений хроника говорит впол-
не определенно) столкнулись два принципа определе-
ния социального статуса, вещный и личностный, и пре-
имущество, вернее — решающая роль в глазах совре-
менников, безоговорочно оставалась на стороне второго,
Итак, в конечном счете положение человека в державе
последнего сонни и аскиев определялось его наследст-
венным статусом, который определял и допустимые для
каждого индивида рамки социальной мобильности, в
общем (это станет особенно очевидным при рассмотре-
нии состава правящего класса), намного более жест-
кие, чем они были в Мали и других, более поздних,
мандингских государствах.

В целом можно сказать, что отношения личной за-
висимости, существовавшие в Сонгайской державе, в
значительной степени соответствуют тем критериям, ко-
торые предлагаются в одной из недавних работ
Ж. Баландье, включая и возможности существования
неравенства внутри групп равного статуса [248, стр. 348]„

Таким образом, положение зависимых групп насе-
ления Сонгайской державы фиксировалось несколькими
способами. Можно сказать, что практически все эти
люди были прикреплены к своим эндогамным группам.
С течением времени все более развивалось прикрепление
зависимых и к тем или иным специально созданным
земледельческим и ремесленным поселениям, самый
факт проживания в которых был признаком зависимого
статуса человека. Наконец, все эти люди были привяза-
ны узами личной зависимости к определенным предста-
вителям социальной верхушки, чаще всего — непосредст-
венно к государю. Переплетение этих разных принципов
закрепления зависимого состояния создавало развитую
и весьма устойчивую систему статусов и взаимных обя-
зательств, сумевшую продержаться вплоть до 50-х го-
дов нашего столетия, когда се существование засвиде-
тельствовали этнографические исследования Ж. Руша,
Бубу Хама, Ж. Бульнуа. О жизнеспособности этой си-
стемы говорит, между прочим, и тот факт, что все по-
пытки французской колониальной администрации «урав-
нять в правах» потомков зависимых и полноправное
свободное население не дали сколько-нибудь заметных
результатов — и главным образом из-за сопротивления
именно зависимых групп населения [ср., например: 522,
стр. 41].

Вместе с тем хозяйственная роль различных групп
зависимого населения в Сонгайском государстве, их спе-
циализация на тех или других видах производственной
деятельности, которая в силу эндогамного характера
этих групп становилась неизбежно наследственной, при-
водила к окончательному превращению этих последних
в касты. Эту кастовую специализацию можно, видимо,
рассматривать как еще один из путей фиксации зави-
симого статуса, как своего рода прикрепление к опреде-
ленной повинности в пользу государства или отдельного
лица. Таким образом, мы естественно подходим к не-
обходимости рассмотреть формы и характер повинно-
стей зависимых непосредственных производителей ма-
териальных благ, что даст нам возможность определить,
какой тип эксплуатации был ведущим в Сонгай-
ской державе и какова была формационная при-
надлежность соигайского общества в период расцвета по-
следней.
§ 3-3. ЗАВИСИМОЕ НАСЕЛЕНИЕ И СЕРВИЛЬНЫЕ КАСТЫ:
ПОВИННОСТИ И ХАРАКТЕР ЭКСПЛУАТАЦИИ

Хроника ТФ позволяет нам не только увидеть те по-
винности, которым подлежали зависимые группы во вре-
мена расцвета Сонгай, но в некоторых случаях и просле-
дить эволюцию этих повинностей во времени. Самый ха-
рактерный пример этого — описание положения первых
трех из 24 «племен», перешедших во власть сонгайских
царей от правителей Мали, где можно увидеть разные
стадии формирования повинностей. Эти «неверные-бам-
бара», как именует их хронист, находясь в собственно-
сти малли-коя, обязаны были «сорока локтями на {каж-
дых] мужа и жену». Мера «сорок локтей», вне всякого
сомнения, обозначает здесь размеры земельной площа-
ди, с которой собирали урожай для мансы. Затем, го-
ворит хронист, «во времена ши... их подать [была тако-
ва]: собирали сто душ мужчин и женщин вперемежку,
им отмерялся участок в двести локтей земли, они соби-
рались с барабанами и флейтами и возделывали участок
для ши, крича, как кричат земледельцы, и ударяя в ба-
рабаны. А когда эти посевы убирали, ши делил их
[урожай] между своими воинами. Если же посев бывал
испорчен, ши заставлял их платить и привлекал их к
ответственности». Наконец, смена династии повела и к
смене повинностей этих «бамбара». Аския ал-Хадж Му-
хаммед I определил: «С того из них, кто мог дать де-
сять мер [зерна], он их брал; с того, кто мог дать
двадцать мер, брал их, и таким образом — до тридцати
мер, не превышая это число, ибо оно было пределом,
выше коего не увеличивали [побор], даже если облагае-
мый податью был в состоянии дать тысячу» [60,
стр. 56/108].

Точные цифровые данные встречаем мы и в других
эпизодах, описываемых хроникой. Так, в уже затра-
гивавшейся выше истории «садаки» Мисакуллаха, ясно
сказано, что с имения Абда, которым последний управ-
лял, «аскии поступала... тысяча сунну риса—эта [ве-
личина] была окончательной, она не возрастала и не
уменьшалась» [60, стр. 95/179]. Среди «зинджей-рабов»
шерифа Мухаммеда ибн ал-Касима, потомка Ахмеда ас-
Сакли, получившего этих людей от ал-Хадж Мухамме-
да I, те сорок «домов», которые находились в городе
Койну, обязаны бы.чп давать господину ежегодно по грн
тысячи мер зерна каждый [60, стр. 149/267]. По-видимо-
му, как-то фиксировались и размеры подати с тьинди-
кета — «резчиков травы», как поясняет хронист, которые
поставляли ко двору ис продовольственное зерно, а корм
для царских лошадей, хотя параллельно с этим первый
аския возложил на них еще и службу при лошадях и
изготовление судов для перевозки последних [60,
стр. 57/109].

Если с зависимого населения, относившегося преиму-
щественно к мандеязычным народам, брали повинности
продуктами земледелия, то сорко обычно платили пода-
ти сушеной (реже — свежей) рыбой. И хроника неодно-
кратно рассказывает о таких податях. Например, сооб-
щение о том, как сорко Тенди «поднес Омару [Комдья-
го] свежей рыбы в знак гостеприимства по отношению к
нему, а Омар и его люди оставались там девять дней
и ели вместе с ним рыбу» [60, стр. 64—65/122], можно
рассматривать, вероятно, нс только как сообщение о
единичном факте, но и как символическое выражение
зависимости сорко от второй сонгайской династии.

Такая зависимость хорошо видна и в рассказе о со-
здании в Курмине «зинджской» группы иса-фарам: «Они
собирались в местности на Реке, именуемой Сантиер-
кой, для ловли рыбы „до“ (ду<). И только люди Сонгай
съедали их дань; однако узы их рабского состояния
[привязаны] к шерифам до сего времени» [60,
стр. 119/218—219]. Если учесть, что под словосочетани-
ем «люди Сонгай» (ахл сугай) обычно подразумевается
прежде всего социальная верхушка, т. е. династия и ее
окружение, то этот рассказ хорошо иллюстрирует уже
упомянутое выше дело о передаче в руки кадия Том-
букту повинностей потомков Тотиамы.

Фиксированную подать сушеной рыбой платили
люди, принадлежавшие к пятому из 24 «племен», кото-
рые хронист в одном случае обозначает как «аз-занад-
жийя», а в другом — как «сорко», причем взимание пода-
ти было приурочено ко времени окончания главного
рыболовного сезона. «Их повинность,— рассказывает
ТФ,— взималась всякий раз, как спадала Река (т. е.
Нигер.— Л. К): с того, с кого следовало, брали десять
связок сушеной рыбы; с кого следовало девять, — де-
вять, а с кого следовало семь,— семь, вплоть до того, с
кого полагалась одна связка,— с каждого по его воз-
можности, однако нс увеличивая сверх десяти». Впрочем,
и в этом случае аския наложил на зависимых людей
дополнительную повинность — корабельную [60, стр.
57/109].

При этом размер нодати, как можно судить, уста-
навливался в определенном соответствии с природными
условиями, в каких находилась та или иная зависимая
группа. Иначе трудно объяснить, почему, например, при-
надлежавшие Мухаммеду ибн ал-Касиму «рабы-зинджи»
в местности Таутала платили но связке сушеной рыбы
раз в три месяца, а его же «зинджи» в Анганде — ту
же связку, но раз в год [60, стр. 149/267—268]13.

Повинность могла выражаться не только в продо-
вольствии или фураже. Ее могла составлять и ремеслен-
ная продукция, и охотничья добыча. Например, кузнеч-
ные «племена» платили подать в размере 100 копий и
100 стрел с каждого дома {60, стр. 58/112]. Правда, хро-
нист подчеркивает, что такова была норма «до времени
аскии Мухаммеда», не давая дальнейших пояснений (в
частности, не уточняется, не изменялись ли повинно-
сти при дарении кузнечных поселков приближенным
государя). Но едва ли есть основания предполагать
принципиальное изменение характера повинности, воз-
ложенной в данном конкретном случае на специализиро-
ванные кузнечные касты. Не вызывает особых сомнений
и то, что двенадцатое из «племен», доставшихся царям
второй сонгайской династии от их предшественников, а
именно — кожевники-курункой, также выплачивало свои
подати ремесленными изделиями: хроника, повторяю,
достаточно ясно указывает на его ремесленный харак-
тер, рассматривая курункой как ответвление кузнечного
«племени» саматьеко.

Среди людей, принадлежавших шерифу Мухаммеду
ибн ал-Касиму в селении Гума, часть должна была
ежегодно снаряжать для шерифа одно судно, а осталь-
ные— доставлять ему слоновую кость [58, стр. 145/267—
268]. Его же люди из селения Думбу обязаны были слу-
жить на судах господина. В последнем случае повин-
ность была та же, что и у царских «зинджей», о которых
только что была речь.

13 По всей видимости, речь идет о том селении Таутала, которое
ранее названо в хронике «островом Тейтауан» [60, стр. 24/39].
По-видимому, достаточно широко была распростра-
нена и такая форма повинностей, как участие в строи-
тельстве различных гражданских и гидротехнических
сооружений. Именно так, мне думается, можно рассмат-
ривать и использование ал-Хадж Мухаммедом I и его
братом на работах в Гао и Тендирме тех 500 «строите-
лей», которые были угнаны в 900/1494—1495 г. из
Дьяги после ее захвата войском аскии [60, стр. 61 —
62/118]. Скорее всего, эти люди принадлежали к какой-
то группе кузнецов: и сейчас еще в местах расселения
народа сонгай все плотничные работы, не связанные со
строительством пирог, выполняют обычно кузнецы, в
отдельных случаях превращающиеся в «чистых» специа-
листов-плотников— bundu-dyam (522, стр. 24].

Использование зависимых на гидротехнических рабо-
тах имело в Западном Судане если и не столь длитель-
ную историю, как их сажание па землю, то все же до-
статочную давность. В этом смысле показателен эпи-
зод, связываемый хроникой ТФ с личностью малийского
мансы Мусы I (1312—1337). При всей его неправдопо-
добности рассказ о постройке за одну ночь плаватель-
ного бассейна в пустыне для любимой жены мансы ин-
тересен, во-первых, как явная реминисценция каких-то
вполне реальных крупных гидротехнических работ в
бассейне Нигера. Во-вторых, заслуживает внимания упо-
минаемый в сообщении масштаб применения рабочей
силы зависимых людей: говорится о 9 тыс. царских ра-
бов, использованных на этом строительстве [60,
стр. 35/60—61]. Учитывая хорошо известную относитель-
ность рабского статуса в мандингских обществах, едва
ли можно сомневаться, что к строительствам крупного
масштаба широко привлекалось именно сидящее на
земле зависимое население (что, понятно, ни в коем слу-
чае не исключает и применения настоящих рабов, san
to dyon-u) [анализ рабского статхСа у мандингов см.:
175, стр. 59—60, 62—63].

В северной части Гурмы сохранилось немало следов
гидротехнических сооружений, которые традиция припи-
сывает предкам сонгаев, что опять-таки свидетельству-
ет об их значительной давности (518, стр. 156—157].

Наконец, и относительно Сонгайского государства
мы имеем свидетельство хроники ТС о попытке сонни
Али прорыть канал Рас-эль-хМа от Нигера до Валаты,
прерванной известием о нападении моей на восточные
районы Сонгай. Хроника сообщает: «Он занимался этим
с усердием и старанием, с большой силой» [58,
стр. 70/114—115]. Очевидно, что такая характеристика
работ означает привлечение к ним значительных масс
рабочей силы, среди которой зависимые занимали если
и нс преобладающее (Али широко использовал в ка-
честве рабочей силы своих воинов), то во всяком случае
видное место.	X

К сожалению, для этого вида повинностей мы не име-
ем каких-либо цифровых данных, которые бы позволили
нам составить представление о соотношении между сво-
бодными и зависимыми людьми при выполнении такого
рода работ. И можно только с достаточной уверенностью
утверждать, что привлечение к строительству и иррига-
ционным работам зависимого населения было более или
менее обычной практикой.

Таким образом, мы видим, что практически любой
вид производственной деятельности мог в Сонгайской
державе превратиться в повинность. Но и непроизводи-
тельное зависимое население вовсе не было свободно от
той или иной формы повинностей. Среди «зинджей», до-
ставшихся сонгайским царям по наследству от правите-
лей Мали, мы отмечали уже «племена», основной функ-
цией которых было обслуживание нужд двора. Люди из
тьиндикета служили царскими конюхами, «зинджи»-сор-
ко помимо поставок сушеной рыбы и корабельной
службы должны были исполнять обязанности личных
слуг аскии: «Аския Мухаммед приспособил это племя
и избрал его для личной службы своей и людей своего
дома» [60, стр. 57/110]. Всего полнее такие формы по-
винностей выражены были v «племени» арби: «Они ра-
бы аскии, его свита и слуги, а их дочери прислуживают
его женам. И арби обрабатывают землю для аскии и его
детей. Их юноши несут перед ним и позади него ору-
жие— на войне и без нее. Он посылает их по своим лич-
ным надобностям. У них нет какой-либо обязанности,
кроме службы аскии: поэтому на арби не лежит ника-
кая продуктовая повинность (ла галла 'алайхим)» (60,
стр. 57/111]. В этом тексте как будто присутствует види-
мое противоречие: если на арби не была наложена ни-
какая продуктовая повинность, то фраза относительно
обработки земли для аскии представляется нс вполне
понятной. Однако я полагаю, что, если истолковывать
ее как свидетельство того, что эти люди не находились
на содержании аскии, а должны были сами себя кор-
мить, возделывая землю, противоречие окажется снятым.

Бесспорно, угнанные аскией Даудом из Багапы пев-
\1ъ\-маби, о которых рассказывает хроника ТС, исполь-
зовались на службе царского двора. В личное услуже-
ние шерифу Ахмеду ас-Сакли поступили те люди из чи-
сла зависимых, которых аския ал-Хадж I пожаловал
ему по прибытии шерифа в Гао; характерно, однако, что
хроника ТФ как будто ясно разграничивает различные
категории пожалованных шерифу людей. 500 ^прислуж-
ников» (худдам) и терминологически отличаются в тек-
сте от «зинджей», повинности которых носили чисто про-
изводственный характер. Аналогично, рассказывая об
отправлении аскии Мухаммеда I в хаджж. хронист под-
черкивает, что государя сопровождали 800 не просто
«рабов», как можно было бы ожидать, хотя бы сопостав-
ляя этот рассказ со сходным сообщением о хаджже
мансы Мусы I, где употреблено слово 'абид, а «рабов-
прислужников» (ва-мин 'абид ал-худдам саманамиа)
[60, стр. 16/26]. К сожалению, эти терминологические раз-
граничения не отразились в переводе Удаса и Делафос-
са: в первом случае говорится о cinq cents esclaves, а во
втором — в переводе появился союз et — «и», никак не
вытекающий из арабского оригинала.

Наконец, в последние десятилетия существования
Сонгайской державы хроники отмечают наличие весьма
специфической группы непроизводительного зависимого
населения — евнухов. Причем численность этой катего-
рии слуг все возрастала. Известно, что евнухи с давних
пор были одним из главных предметов вывоза из Завп-
лы, куда из Судана поступали специально предназначен-
ные для совершения над ними операции молодые неволь-
ники. Царские евнухи в Сонгай, по-видимому, содержа-
лись при дворе, во-первых, из престижных соображе-
ний, для придания блеска царским приемам: ТФ сооб-
щает, что во время пятничных аудиенций аскии Дауда в
зале присутствовало около 700 евнухов [60, стр. 114/209].
Во-вторых у сыновей Дауда евнухи стали довольно ши-
роко использоваться в качестве лейб-гвардии государя.
Так, во время междоусобной войны между аскиями Му-
хаммедом-Банн и Исхаком П и бя.чамой Садиком в со-
ставе войска Мухаммеда-Бани было, как сообщает ,\|х>
ника ТС, 4 тыс. «всадников из евнухов», а в личную ох-
рану аскии Исхака II, сменившего умершего Мухамме-
да-Бани, входили, сообщает ТФ, кроме 4 тыс. сонгай-
ской пехоты еще и 2 тыс. «рабов-евнухов» [58,
стр. 124/199; 60, стр. 137/249]. О причинах включения
этой группы невольников в состав вооруженных сил дер-
жавы нам еще придется говорить. Здесь же мы можем
сказать, что их военное применение тоже было одной из
форм повинности в пользу правителя.

Приведенные сведения источников позволяют, мне
думается, высказать определенные суждения о том, ка-
ков был характер эксплуатации зависимых в сонгай-
ском обществе интересующего нас времени. Что такая
эксплуатация существовала, становится совершенно
очевидным при первом же ознакомлении с источника-
ми. Хронисты вполне сознательно применяют термин
«раб» для обозначения всех без исключения категорий
зависимого населения. Однако можем ли мы также
считать это население рабами?

По-видимому, такое суждение было бы слишком по-
спешным. В самом деле, известно, что раб «работает
при помощи чужих условий производства и не само-
стоятельно» [5, ч. II, стр. 354]. Именно в этом К. Маркс*
видел отличие производства феодально-зависимого
крестьянина от рабского, или плантаторского, хозяйства.
Но, за редкими исключениями, непосредственные произ-
водители, о которых идет речь в хрониках, не подпадают
под приведенное определение раба. Напротив, созда-
ется вполне определенное представление об их известной
хозяйственной самостоятельности.

Начнем с рассмотрения рассказа ТФ о «неверных-
бамбара». Здесь, как уже говорилось, видно, как повин-
ности изменялись во времени: сначала облагается по-
датью в размере урожая с 40 локтей земли каждая па-
ра; затем создаются своего рода «рабочие отряды»;
наконец, повинность фиксируется уже в виде определен-
ного количества зерна. Д. А. Ольдерогге расценивает
вторую из перечисленных трех стадий развития повин-
ности следующим образом: «Совершенно очевидно, что
правители первой сонгайской династии сохранили ста-
ринную систему рабовладельческих латифундий, по всей
вероятности существовавшую задолго до них» [198,
vfp. 56]. Что порядок, установленный сонгайскимп госу-
дарями со времен ши Мухаммеда Дао, действитель-
но на первый взгляд очень напоминает лагифундиаль-
ное хозяйство, не подлежит сомнению. И все же прихо-
дится обратить внимание на два обстоятельства. Во-пер-
вых, этот порядок ввели именно сонгайские цари пер-
вой династии: ведь, как отмечает хроника, до перехода
«племен» в собственность последних повинность состоя-
ла в урожае с 40 локтей земли с каждой пары и
ни о каких крупных «рабочих отрядах», которые бы тру-
дились по команде и под наздором, речи не было. Та-
ким образом, можно предположить, что подлежавший
передаче малли-кою урожай выращивался в рамках
обычных для Западного Судана большесемейных ячеек
производства, с одной стороны, и что раз^едьипроизвод-
ства зерна вовсе не ограничивались тем, что передава-
лось в виде повинности царскому двору — с другой. Ина-
че говоря, какая-то часть произведенного продукта,
по-видимому, оставалась в распоряжении самих непо-
средственных производителей.

Во-вторых, и при описании положения «племен» во
времена первой династии, как легко заметить, ничего
нс сказано о том, что эти люди получали содержание от
царя; наоборот, ясно говорится о том, что-де ши делили
урожай между своими воинами. Следовательно, и для
данного случая у нас есть основания предполагать, что
члены таких «рабочих отрядов» имели какие-то источ-
ники существования помимо полей, возделывавшихся
ими по команде и под контролем. Об этом, кстати, как
будто говорит и фраза: «если же посев бывал испорчен,
ши заставлял их платить и привлекал к ответственно-
сти»— фа-иза фасадат ал-мазари* аграмахум ва-дам-
манахум — и этот нюанс арабского текста точно отражен
во французском переводе Удаса и Делафосса, где ска-
зано: «frappait les gens d’une imposition et les en rendait
responsables» [60, перевод, стр. 109]. Коль скоро речь
шла о возмещении ущерба, понесенного царской каз-
ной, то понятно, что для возмещения требовались какие-
то экономические возможности, независимые от царского
поля. Поэтому и здесь, как мне кажется, едва ли можно
говорить о рабовладельческой латифундии. Скорее все-
го, мы имеем дело со своеобразной формой барщинных
работ, когда зависимый большую часть недели работает
на господина, а остальные дни — на себя. В пользу та-
кого предположения свидетельствует распространен-
ность барщинных работ на территории Западного Суда-
на, зафиксированная, в частности, как раз для середины
XV в. такими европейскими авторами, как да Мосто
или Фернандиш. При этом, например, Фернандиш ясно
говорит: «В этой стране (речь идет о государстве Джо-
лоф.— Л. К.) рабы работают на своего сеньора шесть
дней, а седьмой [день] зарабатывают то, чем живут [эти]
шесть» {76, стр. 10—11; 78, л. 110г]. В более позднее
время аналогичная практика была отмечена европей-
скими исследованиями у большинства мандеязычных
народов [обзор этих сообщений см.: 175, стр. 58—59].

Наконец, со времени аскии ал-Хадж Мухаммеда I
повинность уже не носит формы непосредственного тру-
дового вклада зависимых в создание материальных
ценностей для царского двора на специально для этого
отведенном поле. Она выражается в определенном,
строго фиксированном количестве зерна, которое пере-
дает царским сборщикам каждый облагаемый податью.
А производится это зерно, несомненно, в рамках собст-
венного хозяйства облагаемого.

Правда, рассказывая в дальнейшем о невольничьих
поселках, принадлежавших аскии Дауду, хронист под-
черкивает, что жившие в этих поселках «рабы» возделы-
вали землю под начальством фанфа. Но этот рассказ
едва ли можно понимать как свидетельство о каких-то
крупных коллективных работах на царском поле. Сле-
дующий сразу же после этого эпизод, связанный с са-
дакой Мисакуллаха, показывает, что речь шла скорее
о своего рода ритуале контроля, а не о непосредствен-
ном руководстве полевыми работами: «Был их с аски-
ей обычай, чтобы однажды посланцы фанафи приходили
к их начальнику Мисакуллаху, извещая его о наступле-
нии времени уборки их посевов. Но они не касались ру-
кой серпа, пока начальник (т. е. Мисакуллах.— Л. К.)
не придет и не взглянет на посевы, не обойдет их три
дня, [пока он] не обойдет кругом четыре их стороны, а
затем возвратится на свое место и прикажет им убирать
урожай» [60, стр. 95/180]. Следовательно, и здесь не об-
наруживается следов организации массовых работ по
команде и под непрерывным контролем. И, по-видимому,
можно даже предположить, что барщинные работы «не-

П Л. Е. Куббель

161
верных-бамбара» нашли отражение в хронике ТФ как
раз потому, что были чем-то не вполне обычным не
только для времени, когда жил ее автор, но и для бо-
лее ранних времен первой сонгайской династии.

Итак, на всех этапах развития повинностей «невер-
ных-бамбара» сохранялось, по-видимому, в той или иной
форме собственное хозяйство производителя. Мы мо-
жем в целом оценить и главную тенденцию в развитии
повинностей этой группы зависимых (которая может
рассматриваться в силу своей связи с основой всей эко-
номики общества — сельским хозяйством как наиболее
типичная). Таковой мне кажется тенденция к неуклон-
ному повышению нормы эксплуатации зависимых людей.
В общем, она принципиально аналогична наблюдавше-
муся на мусульманском Ближнем Востоке классического
периода стремлению к замене хараджа мукасама, т. е.
взимания определенной доли реального урожая, харад-
жем мисаха — раз навсегда установленной и независи-
мой от превратностей сельскохозяйственного производ-
ства массы продукта. Данная тенденция, как кажется,
выступает в рассказе хрониста очень ясно: сначала —
просто урожай с определенного участка; затем — возме-
щение возможного недобора с царского поля против
ожидавшейся суммы; и на последнем этапе — просто ко-
личество мер зерна, какое обязан сдать любой облагае-
мый вне зависимости от урожая. Если сюда добавить
также и использование молодежи «племен» для опла-
ты покупавшихся двором лошадей, общее направление
развития выступит еще рельефнее. Надо при этом иметь
в виду, что у царских людей повинности были, вероятно,
тяжелее, чем у частновладельческих. Такое впечатление
создается хотя бы потому, что «неверные-бамбара», как
явствует из текста, платили повинность индивидуально,
так сказать с головы трудоспособного населения. В то
же время «зинджи» шерифа Мухаммеда ибн ал-Касима,
жившие в Койну, платили господину по 3 тыс. мер с
«дома», т. е., несомненно, с большой патриархальной
семьи, что в какой-то степени могло облегчить бремя,
ложившееся на каждого члена последней.

Но если обычной практикой было сохранение у непо-
средственного производителя — земледельца какого-то
собственного хозяйства, то с еще большей степенью уве-
ренности можно сказать это о неземледельческих груп-
пах зависимого населения. Мы видим в источниках фик-
сированные подати рыбой и ремесленными изделиями,
которые выплачивали сорко и ремесленники. Ни о ка-
ких попытках организовать для этих групп зависимых
какое-либо подобие барщинных работ нет и речи. И со-
вершенно очевидно, что производительные возможности
сорко или кузнецов никоим образом не исчерпывались
тем количеством продуктов их труда, которое они от-
давали царской казне.

Если говорить о причинах того, чго присвоение
прибавочного труда непосредственных производи гелей
из числа зависимых групп населения в его натуральной
форме не получило во времена расцвета Сонгай широко-
го распространения, на первое место придется, видимо,
поставить, как это ни кажется парадоксальным, низ-
кий уровень развития общественного производства.
Именно, доля общественного продукта, поступавшая в
распоряжение правящего слоя общества, не позволяла
содержать тот многочисленный аппарат административ-
но-полицейского контроля, без которого невозможно
эффективно эксплуатировать производителей в форме
барщины, тем более — античного рабства. Проще было
изымать прибавочный продукт в форме подати.

И этот же сравнительно низкий уровень развития
общественного производства, выражавшийся, прежде
всего, в очень замедленном темпе прироста обществен-
ного продукта, препятствовал в конечном счете превра-
щению многочисленных сажавшихся на землю пленных
в рабов в античном понимании, т. е. в людей, чья лич-
ность полностью «отчуждена» — и экономически, и со-
циально. Сохранение у самих сонгаев множества пере-
житков родо-племепной организации оказывало по-
стоянное давление на формы зависимого состояния, во
многом предопределяя нестабильный характер рабского
статуса, поскольку в принципе его изменение даже в
компактных группах посаженных на землю пленников
следовало тем же нормам, что и изменение положения
неполноправного человека в большой патриархальной
семье. Потомки посаженных на землю пленников, нося^
щие у сонгаев района Томбукту название horso, всеми
европейскими исследователями справедливо рассматри-
ваются }же не как рабы, а как сервы. Больше того, в
северных областях расселения сонгаев уже потомки hor-
ьо через четыре поколения уравнивались в правах с
членами ремесленных каст (horso — sale — sulehule —
— gabibi), что позволяет, скажем, Ж. Рушу рассматри-
вать ремесленные касты как «продолжение сервильных»
[522, стр. 41—42; 385, стр. 151 и сл.].

Рассмотренные сообщения источников дают нам
определенный материал для того, чтобы судить о харак-
тере ведущего типа эксплуатации зависимого населе-
ния. Мы видим, что повинности, о которых была речь
выше (во всяком случае, те, какие несло производящее
население в главной отрасли хозяйства — земледелии),
все строились в конечном счете на монополии «извест-
ных лиц распоряжаться определенными участками земли
как исключительными, только им подчиненными сферами
их личной воли» [5, ч. II, стр. 165]. В самом деле,
только имея возможность бесконтрольно распоря-
жаться, скажем, вновь осваиваемыми землями в сред-
ней дельте Нигера, правители Сонгай смогли создать
систему эксплуатации жителей множества поселков за-
висимых, размещенных по всей территории государства.
Речь, по существу, идет о появлении крупной земельной
собственности сонгайской правящей верхушки, в пер-
вую очередь, конечно, царской семьи и ее ближайшего
окружения (понятно, что здесь имеется в виду земель-
ная собственность в том смысле, какой придаст этому
понятию К. Маркс в цитированном выше отрывке из
III тома «Капитала», а нс правовое се оформление —
последнего интересующий нас регион Африканского кон-
тинента практически нс знал до самого колониального
раздела Африки).

Надо особо подчеркнуть, что речь здесь идет о пра-
ве монопольно распоряжаться именно землей как важ-
нейшей составной частью производительных сил обще-
ства, а не государственной территорией, которая состав-
ляет категорию прежде всего политическую. Указанное
различие очень хорошо просматривается в том, что, во-
первых, сколько можно судить по данным источников,
земельные пожалования, о которых шла речь выше, осу-
ществлялись только на землях, непосредственно подчи-
ненных сонгайской администрации, не затрагивая тер-
риторию многочисленных вассальных владений. В сущ-
ности, скажем, на новых землях средней дельты
действовал традиционный принцип землепользования:
164
право распоряжаться землей принадлежит тому, кто на-
чал ее возделывать. Только в роли первопользователя
выступал уже не тот или иной изолированный индивид,
а центральная власть пли отдельные царские прибли-
женные, начавшие обработку при помощи подчиненных
им зависимых людей (понятно, что аналогичные про-
цессы могли происходить и в рамках вассальных
княжеств, но там они осуществлялись не сонгайской
администрацией, почему и не нашли отражения в
хрониках).

Во-вторых, ни одно из известных нам по источникам
пожалований не связывается с отправлением каких бы
то ни было государственных административных функ-
ций на пожалованной территории. Больше того, даже
самые благочестивые мусульмане из царей второй сон-
гайской династии — такие, как сам ал-Хадж Мухам-
мед I или Дауд, — не создавали новых иммунитетных
владений; те города, которые пользовались адми-
нистративным и фискальным иммунитетом, находясь
под управлением своих кадиев, получили свои при-
вилегии в основном в малийское время [ср.: 60, стр.
179/319].

Речь идет, таким образом, о праве на чисто хозяй-
ственное использование пожалованных территорий и
живущего на них населения, иначе говоря, не о терри-
ториальном суверенитете, а о земельной собственности.
Но, как указывал К. Маркс, «экономическая форма, в
которой реализуется земельная собственность» есть при-
своение ренты [5, ч. II, стр. 183]. При этом для нас не
имеет значения преобладание в данном случае того или
другого из ранних типов ренты — отработочной или про-
дуктовой, потому что, во-первых, последняя ничего нс
изменяет в том обстоятельстве, что в данных условиях
развития общественного производства «земельная рента
есть единственная... форма прибавочной стоимости или
прибавочного труда» в обществе, и, во-вторых, ввиду
того что, даже будучи для того или иного общества (как
это было и в случае интересующей нас Сонгайской дер-
жавы) ведущей и самой развитой, рента продуктами не-
изменно сопровождается остатками более ранней фор-
мы ренты — отработочной [5, ч. II, стр. 357]. И действи-
тельно, источники (главным образом, хроника ТФ) все
время показывают переплетение этих двух типов ренты
в хозяйственной практике Сонгай XV—XVI вв., не остав-
ляя в то же время никакого сомнения в том, что рент-
ный способ присвоения прибавочного продукта, произво-
дившегося зависимым населением, был основным спосо-
бом получения такого продукта.

В свою очередь, только возможность распоряжаться
большими количествами зависимой рабочей силы поз-
воляла верхушке сонгайского общества вне зависимости
от того, к какой ее части — военной или же купеческо-
богословской — принадлежал тот или иной конкретный
представитель аристократии, продолжать освоение зе-
мель все выше по течению Нигера, в частности в сред-
ней дельте. Другими словами, самая реализация моно-
полии «распоряжаться определенными участками
земли» требовала в качестве необходимого условия
наличия зависимого работника. Ведь рентный способ
присвоения прибавочного продукта предполагает, что
необходимый продукт в большей или меньшей степени
остается в распоряжении непосредственного производи-
теля, т. е. что последний пользуется определенной хо-
зяйственной самостоятельностью (и, как мы видели,
именно таким образом обстояло дело с зависимым на-
селением Сонгайской державы). И именно эта хозяйст-
венная самостоятельность, как показал К. Маркс, тре-
бовала ограничения социального статуса работника:
«Во всех формах, при которых непосредственный работ-
ник остается „вл а дел ьцем“ средств производства и ус-
ловий труда, необходимых для производства средств его
собственного существования, отношение собственности
должно в то же время выступать как непосредственное
отношение господства и порабощения, следовательно,
непосредственный производитель — как несвободный;
несвобода, которая от крепостничества с барщинным
трудом может смягчаться до простого оброчного обяза-
тельства» [5, ч. II, стр. 353]. Аналогично оценивал необ-
ходимость личной зависимости непосредственного произ-
водителя, т. е. внеэкономического принуждения, в фео-
дальную эпоху и В. И. Ленин, подчеркивая при этом,
что «формы и степени этого принуждения могут быть
самые различные, начиная от крепостного состояния и
кончая сословной неполноправностью крестьянина» [19,
стр. 185]. В рамках весьма распространенной в Запад-
ном Судане подвижности зависимого статуса все эти
166
формы п степени принуждения проходились за несколь-
ко поколений.

Если теперь попытаться на основании всего сказан-
ного определить характер ведущей формы эксплуатации
непосредственных производителей, какой мы ее видим в
источниках, то представляется, что есть достаточные
основания к тому, чтобы утверждать, что по своей основ-
ной тенденции — это эксплуатация феодальная, посколь:
ку строилась она на сочетании рентного способа при-
своения произведенного сохранявшими известную сте-
пень хозяйственной самостоятельности работниками в
рамках их собственных хозяйственных ячеек прибавоч-
ного продукта с личной зависимостью непосредственного
производителя материальных благ от получателя соз-
данного этим производителем прибавочного продукта.

Определив как феодальную по основной тенденции
ведущую форму эксплуатации зависимых групп населе-
ния и сервильных каст в Сонгайской державе периода
се расцвета, мы имеем достаточные основания для
утверждения, что зависимость, в которой находились
эти категории подданных второй сонгайской династии,
была по сущности своей крепостной зависимостью. От-
мечавшаяся уже нестабильность социального статуса
внутри всей массы зависимого населения, его изменение
с течением времени от поколения к поколению создава-
ли многочисленные группы непосредственных произво-
дителей, различавшиеся именно степенью ослабления
первоначальной зависимости от господина. Принципи-
ально этот процесс был аналогичен тому, что происхо-
дило на территории Западной Европы в раннем средне-
вековье и достаточно подробно рассмотрено, скажем,
в работах М. Блока, Л. И. Неусыхина, С. Д. Сказкииа и
других исследователей 1[110; 257; 259; 261; 262; 163; 189;
191; 224 и др.]. Подчеркиваю, что речь в данном случае
идет именно о принципиальной аналогии, ибо сравни-
вать конкретные проявления процесса в Западной Аф-
рике и Западной Европе трудно из-за известной неадек-
ватности выработанной на европейском материале тер-
минологии африканским реалиям. Что же касается
принципиальной общности смысла развития, то она ста-
новится еще более очевидной при анализе положения
остальных групп непосредственных производителей, от-
меченных в начале этой главы.
§ 3—4. СВОБОДНЫЕ СОНГАЙ

II НАСЕЛЕНИЕ ВАССАЛЬНЫХ ВЛАДЕНИИ

В сравнении с зависимыми людьми положение и по-
винности собственно сонгаев и жителей вассальных вла-
дений державы, как уже было сказано в начале настоя-
щей главы, документированы несравненно слабее. Имен-
но это заставляет в данном случае относительно широ-
ко прибегать к использованию метода этнографической
ретроспекции, при всех его слабостях, в особенности
ощутимых при исследовании социальных структур в ре-
гионе, испытавшем с конца XVI в. превратности, свя-
занные с многочисленными миграциями туарегских пле-
мен и фульбе и завоеванием ими ряда областей в до-
лине Нигера. Этнографические материалы тем более
интересны, что (об этом тоже была речь), создавая
новые зависимые группы населения, сонгайская адми-
нистрация обычно старалась воспроизвести искусствен-
ным путем традиционные формы социальной организа-
ции, знакомые и привычные сонгаям, в первую очередь
большую семью.

При рассмотрении этого вопроса мы сравнительно
подробно остановимся лишь на собственно сонгайском
населении. Внутри вассальных владений сонгай, как
правило, не пытались вносить какие бы то ни было
структурные изменения в -социальную организацию, со-
хранявшуюся, таким образом, в практически неизмен-
ном виде [обзор социальной организации у народов
манде северной группы см.: 175, стр. 57—67. Для дру-
гих народов см.: 297а, I—III; 301, III].

Основной ячейкой социальной организации у сонга-
ев, как и у большинства народов Западного Судана,
служит большесемейная община — dumi. При этом в от-
личие, например, от мандеязычных народов большая
семья — это и самая крупная структурная единица; ха-
рактерное для манде объединение нескольких таких
общин, получившее в европейской этнологической лите-
ратуре название «клан», у сонгаев отсутствует. Правда,
М. Делафосс говорил о существовании кланов Хайда-
ра и Майга в северо-западных районах ареала расселе-
ния сонгаев. Однако Ж. Руш, допуская в принципе воз-
можность каких-то бамбарских влияний на сонгайское
население этих районов, в то же время указывает на
крайнюю расплывчатость употребления этих имен ниже
по течению Нигера, так что в конечном счете «майга»
именуют себя просто люди, претендующие на «благород-
ное» происхождение [522, стр. 33]. Сомнения Руша в су-
ществовании у сонгаев клановой организации подтвер-
ждает самый характер хозяйственной деятельности сон-
гайского населения: земледелие на островах Нигера и
на небольших участках по берегам реки, заливаемых в
половодье, не требовало столь больших количеств рабо-
чей силы, как возделывание суходольных земель в са-
ванне. Больше того, такие небольшие по площади поля
и не могли прокормить многочисленные группы людей
даже при более интенсивном ведении хозяйства. Дроб-
ность экономическая неминуемо влекла за собой дроб-
ность демографическую и социальную.

Счет родства в сонгайской dumi патрилпнеен. Но в
то же время — и это, пожалуй, одна из характернейших
черт сонгайской социальной организации, с которой нам
еще не раз придется сталкиваться, — материнский счет
родства продолжает существовать параллельно отцов-
ской филиации, будучи, по выражению Руша, «офи-
циозным». В сонгайской системе родственных отноше-
ний сын брата матери всегда выше по статусу, нежели
сын сестры отца [464, стр. 135]. Матрилинейная филиа-
ция ясно проявляется при заключении брака между
представителями двух разных большессмейных общин
(в принципе у сонгаев рассматриваются как предпоч-
тительные кросскузенные браки [464, стр. 136]). Важ-
ное значение счета родства по матери видно и из того,
что матрилиния в той или иной форме принимается во
внимание при наследовании имущества и власти, не-
смотря на преобладание мусульманской правовой нор-
мы в этих вопросах. Исключительно патрилинейны лишь
семьи mamar hamey—(потомков аскиев, — в которых
власть вождя передается строго по отцовской линии
младшим братьям или сыновьям. В то же время у зар-
ма власть передается в пределах одного поколения чле-
нов семьи — nyakafosina; только если не осталось в жи-
вых представителей старшего поколения, наследует
старший член следующего nyakafosina [522, стр. 35—
36]".

14 Ср. рассмотренную В. М. Мисюгиным систему	у суа-

хили (188, стр. 61—64].
Многовековое воздействие ислама оказалось бес-
сильно подорвать высокое положение женщины в сон-
гайском обществе. Это относится как к хозяйственной
сфере, так и особенно к области духовной жизни. При
всей длительности контакта с исламом сонгай сохрани-
ли почти в неприкосновенности традиционные магиче-
ские представления, уходящие корнями далеко в доис-
ламское время, и не случайны заявления о «слабом на-
лете» ислама на этом древнем субстрате [267, стр. 132—
133; 518, стр. 174; 519; 520, стр. 13—17, 31; 521; 522,
стр. 59—60]. Ж. Руш справедливо говорит о редкой
устойчивости культурной традиции у сонгаев и ее спо-
собности ассимиляции новых форм и явлений духовной
культуры [522, стр. 52]. Но, по твердому убеждению сон-
гаев, магические качества и способность к магическим
действиям передаются только по материнской линии
[267, стр. 111; 265, стр. 124]. Характерно, что практи-
чески по всему ареалу расселения сонгаев женщине,
хранительнице домашнего очага, принадлежит самый
дом, в котором находится этот очаг; и даже в тех срав-
нительно редких случаях, когда постройка считается соб-
ственностью мужчины, находящийся внутри нее полог
из циновок и помещенное под ним супружеское ложе
остаются собственностью женщины {274, стр. 125—128;
505, стр. 184—192]. Не менее показательно то, что при
встрече на дороге женщины и мужчины, он приветст-
вует ее первый [505, стр. 196, 210—211]. Далее сейчас,
в эпоху широкого распространения коранической право-
вой нормы, женщины нередко наследуют в равных до-
лях с мужчинами, хотя мусульманское наследственное
право предусматривает для женщины лишь половину
доли мужчины [506, стр. 490—491]. Надо сказать, что
вопрос о наследовании имущества по женской линии —
сыном сестры умершего — еще во времена ал-Хадж Му-
хаммеда I вызывал резкое осуждение со стороны Абд
ал-Керима ал-Магили [74, стр. 260—261]. Характерно,
что с наибольшей полнотой отмеченные выше признаки
высокого общественного статуса женщины у сонгаев
проявляются нс в исконно сонгайских областях, напри-
мер в Денди или в районе Тиллабери, а как раз в райо-
не Гао, испытавшем едва ли не самое сильное после
Томбукту мусульманское влияние.

Большая семья у сонгаев, как и других народов За-
йадНого Судана, включает людей, относящихся к рат-
ным социальным категориям. В се состав наряду со
свободными — boro kini— входят и зависимые люди,
обозначаемые словом idye (ize)—сын. Следует, впро-
чем, сказать, что подобная терминология распростране-
на, сколько можно судить, главным образом в северных
и западных районах расселения сонгаев, так же как и
отмечавшееся уже многоступенчатое изменение социаль-
ного статуса зависимых. В районе Гао и ниже по тече-
нию Нигера границы зависимого состояния оказываются
значительно более жестки и труднопреодолимы. Это мож-
но увидеть из простого сопоставления словарных мате-
риалов, собранных О. Дюпюи-Якуба и А. Простом
соответственно в Томбукту и в Гао. Так, словарь Про-
ста не фиксирует употребления слова ize для обозначе-
ния включенных в семью зависимых [504, стр. 424]. Сло-
во horso, обозначающее в диалекте Томбукту первое
поколение детей рабов, пользующихся определенными
преимуществами сравнительно с рабами в полном смыс-
ле слова (в частности, они в принципе не подлежали
продаже), в диалекте Гао обозначает просто 'раба, уна-
следованного от деда’ [324, стр. 161; 504, стр. 417].
Я специально останавливаюсь па этих лексических разли-
чиях потому, что в районах, послуживших колыбелью
Сонгайского государства, свобода и зависимость раз-
граничивались заметно строже, нежели у мандингских
соседей сонгаев, оказавших несомненное влияние на сои-
гайское общество в местностях, расположенных выше
по Нигеру.

В состав dumi включались и члены ремесленных
каст. При этом, понятно, постепенно размывалась касто-
вая эндогамия, так что в настоящее время (точнее — в
середине 50-х годов) Ж. Руш справедливо определял
касты ремесленные как «продолжение» каст сервиль-
ных, подчеркивая, что .к началу 50-х годов строго эндо-
гамны оставались лишь кузнецы [522, стр. 41—42]. Впро-
чем, размывание границ между различными социаль-
ными группами происходило нс только в среде членов
каст. Тот же Ж. Руш отмечает двойственный характер
происхождения современных boro kini, т. е. основной
массы сонгаев: это либо бывшие знатные семьи, либо
бывшие члены каст (в число последних он включает и
сорко)—все оказывается вопросом времени [522,
стр. 42]. Иначе говоря, внутри самой большесемейной
общины происходило слияние в более или менее одно-
родную в социальном отношении массу диаметрально
противоположных по своему происхождению групп лю-
дей. К моменту исследований Руша в какой-то степени
сохраняли свою обособленность люди из семей «май-
га», которые в большинстве случаев занимали должно-
сти деревенских вождей. Это замечание французского
этнолога представляется мне весьма существенным, и к
нему еще придется вернуться 15.

Несмотря па отмечавшееся выше включение в со-
став большесемейных общин — dumi — членов ремес-
ленных каст, эти касты, как таковые, продолжали су-
ществовать, поскольку сохранялось профессиональное
ремесло, не вписывавшееся в рамки хозяйственной дея-
тельности больших семей свободных. Если исключить
сравнительно высокую концентрацию ремесленного про-
изводства в таких городских центрах, как Гао или —
в особенности — Томбукту [см.: 326], то в целом процент
ремесленников в общей численности населения был
очень невысок. Например, в Андиуру в 1947 г., по дан-
ным, приводимым Ж. Рушем, на 7350 жителей прихо-
дилось 5 кузнецов, 3 кожевника и 29 ткачей, т. с. всего
полпроцента населения [522, стр. 25]. Тем не менее в
сонгайских селениях сохранялась тенденция к выделе-
нию особых кварталов ремесленников, точно так же как
существовали особые кварталы рыболовов (т. е. сорко),
потомков рабов («полоняников» — captifs) и благород-
ных [522, стр. 31; 255, стр. 57]. Главным же видом хо-
зяйственной деятельности оставалось земледелие, хотя
по мере продвижения к северу все большую роль в хо-
зяйстве играет скотоводство; при этом, однако, выпас
скота осуществляют не сами сонгай, а белла,
туареги или фульбе (предпочтительно — последние)
[505, стр. 176—183]. Характерно, что в большинстве за-
селенных сонгаями районов женщины не выполняют тя-
желых работ по обработке земли. В то же время гон-
чарное производство остается исключительной сферой
деятельности свободных женщин.

Для отношений собственности внутри сонгайской

15 Более подробно о взаимоотношениях различных категорий
лиц, входящих в сонгайскую большесемейную общину, см. [464,
стр. 132—140; 198, стр. 128—130].
большесемейной общины, какой ее застали на рубеже
XIX и XX вв. европейские ученые, характерно было от-
сутствие права на отчуждение земли, хотя доходы с зе-
мель свободно отчуждались. Таков был принцип; одна-
ко. по-видимому, в практике от него могли быть нема-
лые отклонения. Так, в одном из этнографических
описаний сонгаев, подготовленных для французской адми-
нистрации, прямо указывалось па то, что земля при-
надлежала вождю [276, стр. 329]. Не исключено, впро-
чем, что под принадлежностью понималось в данном
случае право вождя или старосты на получение доли
дохода с любого вида хозяйственной деятельности—
земледелия, рыболовства, охоты, обосновывавшееся его
ритуальными правами на территорию, где такая дея-
тельность осуществлялась. Опять же Ж. Рушу принад-
лежит предположение о «некогда существовавшей»
земельной собственности вождей на территории Сонгай-
ского государства, от которой к моменту прихода евро-
пейцев сохранилась-де только ритуальная власть преж-
них chefs de terres. Едва ли это было так; можно
уверенно утверждать, что земельной собственности, вклю-
чавшей право отчуждения земельных владений, в сон-
гайских областях никогда по существовало (как. впро-
чем, ни в каком другом из традиционных обществ За-
падного Судана, известных этнографической науке).
Однако отсутствие таковой нисколько не препятствова-
ло имущественному расслоению в сонгайской деревне,
какой се увидели французские исследователи на рубе-
же веков. В этом отношении заслуживает внимания за-
мечание М. Делафосса о том, что сонгайское общество
делилось не только на «классы по праву» (classes de
droit), т. е. по рождению, по «благородству» происхож-
дения, но и на «фактические классы» (classes de fait),
где определяющим фактором служило прежде всего
имущественное положение [301, III, стр. 114].

Конечно, нельзя не учитывать того, что районы За-
падной Африки, заселенные сонгаями, подверглись дли-
тельному и достаточно сильному воздействию мусуль-
манских правовых и поведенческих норм. Вопрос соот-
ношения мусульманского и доисламского элементов в
жизни сонгайского общества нам еще предстоит рас-
сматривать особо. Здесь же хочу отметить только, что
в имущественных отношениях влияние мусульманского
Права было достаточно сильным, хотя и неодинаковым
в разных местностях. В частности, исследования и этно-
графические описания, вышедшие в свет в 30-е годы и
после второй мировой войны, определенно показывают,
что в колониальный период роль ислама в обществен-
ной жизни и имущественных отношениях значительно
усилилась, вплоть до того, что описание обычного пра-
ва округа Гао в сущности пересказывает правовую нор-
му, известную по любому маликитскому руководству
[297, стр. 303—337]. Это описание восходит к 1935 г.;
двумя десятилетиями позднее Ж. Руш отмечал, что на-
следование имущества осуществляется у сонгаев в це-
лом в соответствии с нормами мусульманского права
[522, стр. 47].

Приведенные выше краткие описания социальной
организации и хозяйственной деятельности сонгаев по
материалам европейских исследователей конца XIX —
XX вв. рисуют нам результаты довольно длительной
эволюции общества. Логично будет теперь попытаться,
обратясь к источникам более раннего периода, отыскать
в отношениях, существовавших в Сонгайской державе,
хотя бы некоторые исходные пункты такой эволюции.
Повторяю, мы не будем здесь рассматривать несонгай-
ское население вассальных владений, хотя одна из
групп этого населения все же заслуживает отдельного
упоминания.

Речь идет о людях, которые в хрониках носят на-
звание дьогорани (аз-заграни) —сонгайская передача
мандингского слова dyongoron, ’вольноотпущенник,
клиент’. У мандеязычных народов этим словом обозна-
чались потомки рабов в четвертом поколении, считав-
шиеся свободными и пользовавшиеся, пусть хотя бы в
теории, равными правами со свободными по рождению.
Собственно говоря, мандингское дьонгорон соответствует
gabibi у сонгаев района Томбукту [ср., например: 198,
стр. 59—60]. Тем не менее хронисты предпочитали
употреблять вместо сонгайского мандингское слово. Чем
это можно объяснить?

Самое простое объяснение заключается, конечно, в
том, что ga bibi имело такое значение лишь в диалекте
Томбукту. А. Прост дает для диалекта Гао просто зна-
чение 'сонгаи-земледельцы, не рыболовы’ [504, стр. 361].
И все же представляется, что такое объяснение было бы
несколько облегченным, тем более что авторы всех хро-
ник жили и писали как раз в Томбукту.

Известно, что практика создания поселений зависи-
мых земледельцев была очень широко рапространена в
Мали; практика многоступенчатого изменения рабского
статуса тоже существовала достаточно давно — во вся-
ком случае еще за несколько веков до образования Сон-
гайской державы. В этих условиях число лиц, входив-
ших в категорию dyongoron, как на территориях, непо-
средственно включаемых в состав сонгайских владений,
так и состоявших в вассальной зависимости от Гао,
должно было исчисляться многими тысячами. Они жи-
ли целыми поселками на большей части центральных
областей державы аскиев, образуя здесь особый слой
населения. По существу, дьогорани составляли отдель-
ную этносоциальную группу, несомненно — мандеязыч-
ную.

Именно это и отразили в своих произведениях хро-
нисты, переняв вместе с названием дьогорани и высоко-
мерно-пренебрежительное отношение к людям неблаго-
родного происхождения. Едва ли можно сомневаться
в том, что и отношение такое тоже было в Западном Су-
дане давней традицией. Для нас здесь важно помимо
всего прочего то, что дьогорани были не только ман-
деязычными, но, скорее всего, усвоили за длительное
время и формы социальной организации, присущие на-
родам, говорящим на языках манде-тан.

Повеление аскии ал-Хадж Мухаммеда I о разделе-
нии народа сонгай «на подданных и войско», о чем со-
общает хроника ТС [58, стр. 72/118], означало закрепле-
ние сложившегося уже социального, а затем и имущест-
венного неравенства в среде сонгаев. Часть народа
просто превращалась в податное сословие, призванное
содержать другую его часть, получившую весьма ощути-
мые экономические и социально-политические привиле-
гии. Однако источники почти ничего не говорят нам о
том, каким образом происходило изъятие прибавочного
продукта у крестьян-сонгаев. И все же можно полагать,
что это изъятие осуществлялось преимущественно в
форме традиционных повинностей в пользу правителей-
ши, существовавших еще до сложения державы аски-
ев— особенно при самом ал-Хадже I н непосредствен-
ных его преемниках. Логично предположить, что норма
эксплуатации собственно сонгайского населения была
сравнительно умеренной. Помимо свойственного средне-
вековому обществу пиетета перед установившейся тра-
дицией, эта умеренность поддерживалась двумя весьма
существенными факторами. Во-первых, сонгайское насе-
ление оставалось и после разделения на войско и под-
данных важнейшей военной опорой второй династии.
И не только военной: ритуальная связь госуцаря со сво-
ими подданными сохраняла, несмотря на подчеркнутое
мусульманское благочестие ал-Хаджа I п его наследни-
ков, значение основной идеологической опоры режима
среди простого народа. В таких условиях прямой и от-
кровенный нажим на податное сословие был не просто
нежелателен, но в известной мере просто опасен. Во-вто-
рых же, династия и окружавшая ее знать, военно-адми-
нистративная и духовно-купеческая, первое время после
реформы не испытывали особой надобности в повыше-
нии нормы эксплуатации рядовых сонгаев: многочислен-
ное зависимое население, источники которого казались
практически неисчерпаемыми, обеспечивало господст-
вующей верхушке все возрастающую массу прибавочного
продукта. И это к тому же не требовало усиленных ад-
министративно-полицейских мер, которые были бы не-
избежны, если бы этот прибавочный продукт пришлось
выколачивать из «подданных» — сонгаев. Таким обра-
зом, зависимые в довольно ощутимой степени облегчали
судьбу простых сонгайских крестьян. Этот фактор дей-
ствовал на всем протяжении существования державы,
хотя и далеко не одинаково эффективно.

Однако даже во времена наивысшего подъема Сон-
гай -повинности рядовых сонгаев, по-видимому, были
«легкими» только в сравнении с повинностями зависи-
мых людей, сервов. Лев Африканский, дважды побывав-
ший в Судане в правление самого ал-Хадж Мухамме-
да I, обратил внимание на то, что «король» берет со
своих подданных такие дани, что им едва остается, на
что жить [54, л. 85г; 91, III, стр. 300]. Упоминание здесь
«Гао и его королевства» (Gago et suo Regno) важно для
пас потому, что свидетельствует о положении в цент-
ральных областях державы аскиев. Очень показательны
и вопросы, которые аския ал-Хадж I ставил Абд ал-Ке-
риму ал-Магили: из семи вопросов три прямо касаются
путей пополнения царской казны, и устремления цент-
ральной власти более чем очевидны. В самом деле, уже
второй из вопросов включает и такой пункт (наряду с
просьбой об общей оценке личности ши Али и его прав-
ления): нельзя ли наложить руку на достояние прибли-
женных предшественника, поскольку-де это достояние в
большой степени было приобретено несправедливыми пу-
тями? Далее, идет речь о поборах, взимавшихся ши Али
с подданных, и снова: имею ли я, аския ал-Хадж Мухам-
мед, право на взимание этих поборов и на получение
заката (кстати, весь текст свидетельствует о том, что и
это но идее благочестивое даяние в пользу бедняков-
мусульман аския рассматривал просто как регулярную
подать, хотя переводчик в примечании и пытается воз-
мущенно отмести такую мысль)? Наконец, когда дело
касается наследования сыном сестры (что, конечно, не-
законно с точки зрения мусульманского права), опять
возникает тот же мотив: нельзя ли спорные имущества
в таких случаях обращать в доход казны? Позиция во-
прошающего во всех трех случаях совершенно недву-
смысленна и свидетельствует о всемерном стремлении
государя любыми путями увеличить свои доходы [74,
стр. 249—251, 258, 260—261]. Конечно, и ал-Магили бы-
ло ясно, чего от него хотят: хотя он и осуждает доволь-
но энергично «незаконное» (ал-мукс) в административ-
ной и фискальной деятельности сонгайских государей,
причем на первом месте стоят здесь недозволенные по-
боры с мусульман и вымогательство правителей [74,
стр. 251—252, 259—260; 366, стр. 582—583, 586], однако
по всему видно, что вину за это стремится возложить на
ши Али, не слишком затрагивая интересы аскии. Надо
учесть, что упоминание им «мусульман» достаточно оп-
ределенно указывает именно на сонгаев, поскольку, как
справедливо отметил в свое время Ж. Руш, многочис-
ленные «рабы» в Сонгайском государстве не включа-
лись в понятие «мусульманин», ведь мусульманин мог
быть только свободным человеком [339, стр. 22—23; 518,
стр. 193].

И у Льва Африканского, и у ал-Магили речь шла о
регулярных повинностях сонгайского населения. Но, кро-
ме них, существовали и чрезвычайные поборы но раз-
личным поводам. Так, например, тот же аския ал-Хадж I
обложил всех своих подданных специальным налогом
на покрытие расходов, связанных с его хаджжем [60,

Г? Л. Е. Куббель	177
стр. 65/124]. К аналогичным методам обращался почти
двумя столетиями ранее и малийский манса Муса I
[60, стр. 33/56]. Конечно, хаджж государя — действитель-
но чрезвычайное обстоятельство; но вряд ли можно со-
мневаться в том, что поводов для экстренных поборов с
населения могло быть гораздо больше. Так, например,
вне всякого сомнения, достаточно обременительными для
жителей Томбукту оказывались те дары, которые приня-
то было подносить, скажем, аскии Дауду при его посе-
щениях этого города [60, стр. 110/202]. Во всяком случае,
и возражения ал-Магили довольно убедительно показы-
вают, что такого рода поборы были достаточно распро-
страненной практикой.

Не приходится особенно сомневаться в том, что пра-
вящая верхушка Сонгайской державы чем дальше, тем
больше старалась увеличить массу прибавочного про-
дукта, получаемую ею не только с зависимого несонгай-
ского населения, о чем я уже говорил, но и со свободных
сонгаев, причем отнюдь не ограничиваясь входившими в
категорию «подданных». Решающий шаг в этом направ-
лении сделал сын ал-Хадж Мухаммеда I аския Дауд
(1549—1583). Хроника ТФ рассказывает: «Он был тем,
кто начал [получать] наследство воинов; он говорил, что
они-де — его рабы. Раньше того [так] не бывало: после
воина наследовались [казной] только его лошадь, щит и
дротик — но не более» [60, стр. 116/212]. В этом рассказе
мы должны обратить внимание на два существенных об-
стоятельства. Прежде всего, утверждая, что воины (не
говоря уже о «подданных») —его «рабы», Дауд тем са-
мым приравнивал их к многочисленным группам зави-
симого населения. При такой постановке вопроса даже
рядового воина уже не защищала традиционная норма
повинностей, действовавшая, пока он считался свобод-
ным сонгаем; перед аскией и окружавшей его знатью
открывались широкие возможности увеличения этой
нормы.

Правда, на это можно было бы возразить, что войско
комплектовалось в большой степени за счет жителей
Хомбори, не принадлежавших к сонгаям. Но это воз-
ражение опровергается упоминаемым в тексте хроники
наследованием лошадей воинов казной: конница Сон-
гайской державы состояла из свободных сонгаев, из жи-
телей Хомбори набиралась пехота. Таким образом, ди-
настия проявила уже в середине XVI в. явную тендер
цию к слиянию свободных рядовых сонгаев и зависимых
людей, принадлежавших к другим народам, «в единое
подвергающееся различным формам эксплуатации по-
датное сословие. На разнообразие форм эксплуатаций
рядовых сонгаев указывает и непосредственно следую-
щий за сообщением о наследовании имущества воинов
рассказ о захвате аскиями дочерей воинов и обращении
их в наложниц еще до царствования Дауда. Конечно,
превращение в царскую наложницу — не то же самое,
что «обращение в цену лошадей»; по, однажды начав-
шись, этот процесс неминуемо вел к уравнению и внеш-
них форм зависимости. Все становилось лишь вопросом
времени.

В свете этих данных мы можем возвратиться к уже
упоминавшемуся соображению Ж. Руша о двойственном
характере происхождения современных boro kini — из
бывших знатных и бывших зависимых. Если сведения о
зависимых людях, постепенно входивших в состав сон-
гайских большесемейных общин, показывали нам одну
сторону процесса, то в ТФ перед исследователем пред-
стает другая составляющая того же процесса: сложения
единого в социально-экономическом смысле класса фео-
дально-зависимого крестьянства.

Процесс этот по своему историческому смыслу со-
вершенно идентичен тому, что происходило, например, в
раннесредневековой Европе или в Иране во времена
Бундов и Сельджуков. И в том, и в другом случаях еди-
ный класс феодально-зависимого крестьянства, вполне
отвечающий по своему содержанию цитированному вы-
ше ленинскому определению класса, формировался, с
одной стороны, из постепенно утрачивавших личную сво-
боду и гражданскую полноценность свободных, а с дру-
гой — из людей, первоначально находившихся в полной
собственности своих господ и не располагавших даже
самым минимумом гражданских прав, но приобретав-
ших затем известную хозяйственную самостоятельность
(скажем, во Франции IX—X вв. от 10 до 20% сельского
населения официально считались рабами [269, стр. 131]).
Что же касается интересующего нас случая, то здесь
понятен и объясним и довольно большой хронологиче-
ский разрыв между процессами сложения единого клас-
са в масштабах всей Сонгайской державы и уничтоже-
пия различий между разными составными частями
этого класса. В самом деле, администрация сравнитель-
но легко могла уравнять между собой, в смысле подчи-
нения одинаковому режиму эксплуатации, большесемей-
ную общину свободных сонгаев и аналогичную (хотя во
многих случаях и воссозданную искусственно) общину
зависимых: это могло быть выполнено военно-админист-
ративными средствами. Но гораздо сложнее было раз-
рушить освященные традицией правовые и особенно со-
циально-психологические перегородки между бывшими
свободными и бывшими рабами. Средства принуждения
здесь были непригодны — только время могло выполнить
эту работу. Но сонгайская правящая верхушка не слиш-
ком и стремилась ее проделать: сохраняя внутри в ос-
новном сложившегося в XVI в. класса феодально-зави-
симого крестьянства правовые, а отчасти и социальные
различия между отдельными его группами, из которых
каждая пользовалась определенными привилегиями в
сравнении с нижестоящей, династия и знать могли пре-
дотвратить практически любые объединенные действия
крестьянства, направленные против эксплуатации.

Как кажется, достаточно интересна именно с точки
зрения иллюстрации многослойности сложившегося
класса крестьянства фигура начальника сельскохозяйст-
венного поселения зависимых людей — фанфы. Фанфа
составляет неотъемлемую часть рисуемого нам хроника-
ми социально-политического облика Сонгайской держа-
вы. Были эти люди свободными сопгаями или происхо-
дили из числа зависимых?

Хроники не сообщают па этот счет ничего определен-
ного. Правда, в рассмотренном ранее рассказе о садаке
Мисакуллаха (стр. 150) и сам аския Дауд, и его при-
ближенные неизменно называют Мисакуллаха «рабом».
Но, помимо обычной для хроник расплывчатости опре-
деления «раб», история начальника селения Абда содер-
жит некоторые детали, делающие это мнение не столь
бесспорным. Уже говорилось о богатстве Мисакуллаха, о
том, что он владел довольно многочисленными рабами.
Кроме того, у Мисакуллаха был собственный дом в Гао;
а сверх того, как можно понять из речей его, обращен-
ных к Дауду, постоянным его местом жительства была
именно столица [60, стр. 99/186]. Под начальством Ми-
сакуллаха находились еще четверо фанафи: здесь сле-
дует, очевидно, напомнить сообщение хроники ТФ о paJ^
ной численности зависимых людей, живших в принадле-
жавших Дауду поселках [60, стр. 94/178]. Логично пред-
положить, что число подчиненных людей определяло
ранг фанфы, его место в иерархии начальников посел-
ков. Поэтому очень вероятно, что те, кто занимал в этой
иерархии нижние ступени, были по происхождению ра-
бами, но на верхних ступенях вполне могли находиться
свободные сонгай 16. Характерно, кстати, что хроника не
прилагает к самому Мисакуллаху определения фанфа —
оно употребляется только для обозначения начальников
низших рангов. Наконец, напомню, что рассказ хрониста
относится ко времени аскии Дауда, у пас же только что
шла речь о резко проявившейся именно у этого аскии
тенденции приравнивать к рабам свободных людей. Та-
ким образом, очень вероятно, что Мисакуллах принад-
лежал к свободным сонгаям, тогда как начальники раб-
ских поселков низших рангов могли быть рабского про-
исхождения. Однако и эти последние обладали уже
несравненно большими, чем рядовые жители таких посе-
лений, возможностями накопления материальных благ,
не говоря уже о более высоком их социальном статусе.
Мы можем, следовательно, говорить о том, что институт
фанафи дает исследователю увидеть как бы вертикаль-
ный срез той иерархической системы, какую образовы-
вал в Сонгайской державе единый с социально-экономи-
ческой точки зрения класс феодально-зависимого кресть-
янства.

Аналогичный процесс происходил не только у сонга-
ев, но и у их соседей. В частности, в Мали периода рас-
цвета (вторая половина XIII — 50-е годы XIV в.) мы
могли наблюдать его начальный этап [ср.: 175, стр. 65—
•68; 178, стр. 179—182]. Как уже сказано, сонгайская ад-
министрация не вмешивалась во внутренние дела своих
вассальных владений и, следовательно, население таких
владений не подвергалось с их стороны непосредствен-
ной эксплуатации. Изъятие прибавочного продукта осу-
ществлялось здесь традиционной властью и традицион-
ными методами. Методы эти, особенно в наиболее
развитых в Западном Судане районах, населенных ман-

16 В современном диалекте Томбукту famfa обозначает просто
собственника или арендатора судна 1[324, стр. 142].
деязычными народами, не могли принципиально отличать-
ся от тех, которыми пользовались в собственно сонгай-
ских землях. Однако можно, видимо, утверждать, что в
последних, в особенности после установления сонгайской
гегемонии в Судане и связанных с нею экономических
преимуществ, сложение системы рентной эксплуатации
шло гораздо быстрее, чем у вассалов.

Вассалы находились в даннической зависимости от
правителей Гао. Причем размеры дани обычно ложились
тяжелым бременем на экономику вассального владения,
т. е. в первую очередь - - на непосредственных произво-
дителей (п на более слабых соседей, которые могли
быть подвергнуты военному грабежу). Хорошо известно,
например, описание Львом Африканским бедственного
положения правителя Мали, попавшего в зависимость от
аскии ал-Хадж Мухаммеда I, «который его сделал дан-
ником, так что [ныне] этому сеньору (т. е. малийскому
мансе. — Л. К.) нс хватает, чем прокормить свое семей-
ство из-за тяжести [того], что ему приходится отдавать»
(di modo che questo Signore non puo awanzare tanto que
pasca la sua famiglia, per la gravezza che li vien data)
[54, л. 84v; 91, III, стр. 290]. А ведь в то же время путе-
шественник подчеркивал, насколько богата еще была в
те годы страна! Положение в Валатс, судя по рассказу
того же Льва Африканского, было не лучше, причем к
тяготам даней добавилось еще и резкое сокращение
торговли, >центры которой сместились, как отмечает ав-
тор, в Томбукту и Гао [54, л. 84г; 91, III, стр. 286—287].

Тяжесть повинностей, налагаемых сонгайской адми-
нистрацией на различные группы подданных, нс могла
не вызывать недовольства с их стороны. Конечно, подав-
ляющая военная мощь правителей державы в сочетании
с иерархической структурой класса непосредственных
производителей и господствовавшими в основной массе
этих производителе?! социально-психологическими уста-
новками, ориентированными на сохранение традицион-
ного порядка вещей, делали открытое выражение про-
теста если нс совсем бесперспективным, то, во всяком
случае, весьма рискованным. В общем, можно с доста-
точной уверенностью сказать, что сопротивление эксплуа-
тируемых слоев населения ire причиняло центральной
власти сколько-нибудь серьезного беспокойства до конца
Сонгайской державы, т. е. до 90-х годов XVI в.
Это, однако, не означает, что проявления социального
протеста отсутствовали совершенно. При всей скупости
сообщений хронистов относительно подобных сюжетов
мы все же можем увидеть, что нередки бывали открытые
выступления против сложившейся общественно-полити-
ческой системы. Причем традиция таких выступлений
начала складываться, насколько можно судить, еще в
досонгайское время, как ни сбивчивы сообщения хроник
на эту тему. Так, например, внимание исследователей
не раз привлекал рассказ ТФ о большом восстании, ко-
торое повело к смене правящей династии в древней Га-
не. Здесь для нас особенно интересно ясное осознание
хронистом социального характера переворота: «Аллах...
воцарил самых низких из них над великими их народа.
И низкие перебили великих и перебили всех детей своих
царей» [60, стр. 42/77]. Характерно, что ту же самую
формулу употребляет хронист, говоря о гораздо более
позднем периоде: в Томбукту-де низшие стали высшими
во время смут и беспорядков в первые годы мароккан-
ского владычества [60, стр. 175/308].

Однако сведения об антиправительственных выступ-
лениях социальных низов в собственно сонгайское время
не содержат столь четких формулировок, что затрудняет
определение характера этих выступлений. Можно тем не
менее заметить закономерность в хронологическом рас-
пределении этих движений: они приходятся либо на вре-
мя правления ши Али, т. е. на период становления ве-
ликой Сонгайской державы, либо на самые последние
годы ее существования — непосредственно во время ма-
рокканского вторжения и сразу же после падения влас-
ти аскии Исхака II. Объяснить подобную закономер-
ность нетрудно: подавление открытых форм социального
протеста было одним из необходимых условий создания
державы — и ши Али выполнил эту задачу. После же
окончательного установления второй династии отмечен-
ный выше комплекс военных и административных мер
создавал достаточные гарантии спокойствия в государ-
стве. Но стоило только заколебаться созданному ал-Хад-
жем I и его преемниками военно-полицейскому аппара-
ту, как недовольство широких масс непосредственных
производителей немедленно вышло наружу. Нс исключе-
но, что это явление ускорила окончательно оформив-
шаяся в правление Дауда тенденция власти к уничто-
жению различий между свободными сонгаями и зави-
симым населением, хотя источники нам не сообщают
прямо об участии свободных сонгаев в народных вы-
ступлениях последних лет существования державы по-
томков ал-Хаджа I.

Зато участие различных групп зависимого населения
в восстаниях XV и XVI вв. зафиксировано хрониками
очень ясно. Так, например, Махмуд Кати рассказывает
о пяти кузнечных «племенах», входивших в число 24
«племен», унаследованных сонгайскими государями от
правителей Мали и происходивших от некоего «раба хри-
стиан»: их-де отец «был тираном, насильником, распут-
ником, самовластным, невеждой, гордецом и упрямцем.
Он и сыновья его стали разбойничать па дорогах, уби-
вая, уводя в полон и отбирая имущество» [60, стр. 58/
112]. Подобный лексикон в высшей степени характерен
для средневекового источника, описывающего выступле-
ние народных масс; едва ли можно сомневаться в том,
что именно так и обстояло дело в данном случае. Не ме-
нее характерна оказывается в изложении хрониста и
реакция власти. «Их дело, — сообщает ТФ,—было до-
ведено до государя-ши, а он приказал, чтобы убили от-
ца и чтобы взяли его сыновей, ибо они — его, ши, рабы
и сыновья его рабыни. И отца убили, а пятерых сыновей
привели; и ши их разделил по [разным] странам, дабы
не собирались они вместе и не чинили беззаконий». Если
добавить, что непосредственно за этим следует описание
повинностей, наложенных ши Али на расселенных таким
образом потомков кузнеца, то характер выступления за-
висимых кузнецов как формы социального протеста ста-
новится вполне очевиден [аналогичный рассказ о восста-
нии «кузнеца» против бара-коя во времена ши Али см.:
60, стр. 141—142/256].

Хроника ТС сообщает, что последний свой поход в
Гурму ши Али совершил против «дьогорани и фульбе»
в начале 898/1492 г. Заслуживают особого внимания две
особенности этого сообщения [58, стр. 71/116]. Первая —
упоминание дьогорани, т. е. одной из самых многочис-
ленных групп неполноправного зависимого населения.
С этого времени дьогорани будут неизменными участ-
никами всех народных выступлений, о которых расска-
зывают хроники, что уже само по себе дает представле-
ние о характере таких выступлений.
Вторая, тоже почти неизменно повторяющаяся Де-
таль — сочетание среди участников восстания дьогора-
пи и фульбе, О том, что отношения между этим послед-
ним народом и сонгайской администрацией оставались
натянутыми на всем протяжении существования держа-
вы сонни Али и второй династии, уже говорилось, равно
как и о причинах этого. И совершенно естественно, что
подобные отношения с властью делали фульбе потенци-
альными союзниками любого, кто против этой власти
выступал. Справедливо и обратное: любой выступающий
против сонгайских правителей оказывался естественным
союзником фульбе. Конечно, едва ли между крчевника-
ми-фульбе и земледельцами-дьогорани существовала
всегда и повсеместно полная гармония интересов; к то-
му же кочевники были и менее уязвимы от карательных
мероприятий сонгайского правительства. Но в основ-
ном— во враждебности к установленному ши Али и его
преемниками строю — интересы фульбе и дьогорани
если и не совпадали совершенно, то, во всяком случае,
были очень близки. Таким образом, периодически воз-
никало, пользуясь современной терминологией, нечто
вроде единого фронта, направленного против сонгайской
администрации и сменивших ее марокканских намест-
ников. Причем состав его участников нс ограничивался
только дьогорани и фульбе: за время существования
великой Сонгайской державы накопилось немало остро-
го недовольства у разных народов, оказавшихся под тя-
желой рукой государей Гао.

Чтобы убедиться в этом, достаточно просмотреть со-
общения хроник о «смутах», вспыхнувших по всей до-
лине Верхнего и Среднего Нигера с появлением марок-
канцев и разгромом главных сил сонгайского войска.
Вот как выглядит описание положения в стране во вто-
рой половине 1591 г., приводимое Абд ар-Рахманом ас-
Сади: «Теперь все переменилось, и стала безопасность
страхом, благосостояние — мукой, а спокойствие —бе-
дой и насилием... Эта порча была всеобщей... Первым,
кто ее начал, был Самба-Ламду, правитель Денке
(фульбский вождь.—Л. К.). Он многих погубил в стра-
не Рас-эль-Ма, захватил все их богатства... Подобно
этому и дьогорани разорили страну Бара и подобным же
образом — страну Дирма. Что же касается земли Джен-
не, то ее разорили страшным и омерзительным разоре-
ином Неверующие бамбара, на -востоке и на западе, на
юге и на севере. Они опустошили все области, захватили
все богатства, делали свободных женщин наложницами
и рождали от них детей, а потомков воспитывали мага-
ми (т. е. немусульманами. — Л. К.)» [58, стр. 142—143/
223]. В этом описании помимо всего прочего обращает
на себя внимание и то, что движение иногда бывало на-
правлено и против ислама, который усердно внедряли в
покоренных областях правители второй сонгайской дина-
стии: для «неверующих бамбара» ислам был религией
их угнетателя.

Марокканской администрации с первых же дней
пришлось перенять карательную функцию по отношению
к дьогорани. В самом конце 1591 г. каид Мами бен Бер-
рун выступил из Томбукту в поход против дьогорани,
обитавших в области Иуруа [58, стр. 157/243]. Дьогорани
приняли активное участие в попытке томбукту-мундио
Яхьи поднять восстание против марокканцев и захва-
тить построенную ими в городе касбу [58, стр. 147/229].
В этот же период они составили существенную часть
войска туарегского вождя Абу Бакра Улд ал-Гандаса,
пытавшегося отобрать у марокканских командиров Том-
букту [58, стр. 165/253]. И не случайно хроника Махмуда
Кати, восхищаясь восстановлением Томбукту и устано-
вившимися в городе мирными отношениями между жите-
лями и марокканцами, в то же время горестно конста-
тировала: «Только воинственные фульбе причиняли вред
стране, опустошали города, грабили ее имущества и про-
ливали кровь мусульман; да [еще] туареги от Гао до
Дженне (т. е. практически на всей территории централь-
ных областей державы аскиев. — Л. /С), так что дього-
рани вместе с ними начали опустошения и возмущение»
[60, стр. 181—182/318]. По существу, восстаниями была
охвачена, как видно из этого сообщения, вся долина
Верхнего и Среднего Нигера. И таким образом, если в
эпоху расцвета Сонгайской державы недовольство на-
родных масс или вовсе не проявлялось открыто, или же
это происходило столь редко, что не казалось хронистам
заслуживающим того, чтобы быть отмеченным, то в мо-
мент всеобщего и необратимого кризиса государственно-
политической системы, созданной ши Али и аскией ал-
Хадж Мухаммедом I, народные движения почти мгно-
венно достигли таких масштабов, что младший из ав-
торов хроники ТФ счел необходимым среди причин
гибели этой системы поставить «бесчинства рабов»
в один ряд с «отклонением от истин Аллаха» и «горды-
ней и заносчивостью знатных» и был, видимо не так да-
лек от истины исторической [60, стр. 152/272].

*

Мы рассмотрели состав и положение непосредствен-
ных производителей материальных благ в Сонгайской
державе периода ее расцвета, т. е. промежутка между
60-ми годами XV и 90-мн годами XVI в.

/В указанное время на территориях, непосредственно
подчинявшихся сонгайской администрации (а также, по
всей видимости, и в пределах бывшей державы Кейта),
в основном завершилось сложение единого в социально-
экономическом смысле класса феодально-зависимого
крестьянства. Этот класс формировался в ходе двух
встречных процессов: с одной стороны, — непрестанно
расширявшейся (практики сажания на землю рабов из
числа пленных, которые при этом фактически превра-
щались в сервов или крепостных, с другой — постепен-
ной утраты личной свободы и гражданского полнопра-
вия свободными сонгаями. Складывание единого класса
феодально-зависимого крестьянства сопровождалось не-
прерывным повышением нормы его эксплуатации, тен-
денцией к увеличению изымаемой у непосредственных
производителей массы прибавочного продукта. При этом
преобладающей формой изъятия последнего служила
рента продуктами; отработочная форма рентной экс-
плуатации, насколько мы можем судить, не получила
сколько-нибудь широкого распространения. В то же вре-
мя внутри складывавшегося единого класса продолжали
сохраняться многочисленные социальные, в частности
кастовые, перегородки. Низкий уровень развития обще-
ственного производства способствовал их сохранению в
некоторых случаях до середины XX в.

В целом процесс складывания феодально-зависимого
крестьянства на территории Сонгайской державы, при
всех достаточно многочисленных и важных локальных
особенностях его, можно рассматривать как проявление
в исторических условиях Западного Судана общеистори-
ческих закономерностей, хорошо известных науке ио ма-
териалам Европы и Ближнего Востока.
Глава 4

ВЫСШИЕ СОЦИАЛЬНЫЕ СЛОИ —
ГОСПОДСТВУЮЩИЙ КЛАСС

Сложение единого класса феодально-зависимого кре-
стьянства было, несомненно, одним из главных и опре-
деляющих результатов социальной эволюции в Сонгай-
ской державе, но нс единственным. В правление ши Али,
особенно же государей второй сонгайской династии, на-
шла в целом свое завершение и противоположная, едва
ли менее важная и характерная сторона процесса клас-
сообразования. А именно к середине XVI в. на терри-
ториях, прилегающих к долине Среднего и Нижнего Ни-
гера, впервые в истории Западной Африки сформировал-
ся из разных этнических и общественных компонентов
единый господствующий класс, в полной мере отвечаю-
щий марксистско-ленинскому определению данного поня-
тия. Этот класс успешно и достаточно эффективно объ-
единил в своих руках руководство всеми сторонами
жизни общества — хозяйственной, военно-политической
и идеологической.

Насколько мне известно, это явление пока не при-
влекало специального внимания исследователей. Во вся-
ком случае, сложение господствующего эксплуататор-
ского класса в средневековых государствах Западной
Африки неизменно оставалось на втором плане по срав-
нению с образованием единого класса крестьянства как
в марксистских, так и немарксистских работах. Но, при-
знавая первостепенную важность такого аспекта классо-
образования, как консолидация единого класса непо-
средственных производителей, нельзя недооценивать и
другой: консолидацию в единый класс эксплуататоров, с
этого момента противостоящих непосредственным произ-
188
водителям уже как единое целое, поскольку это — раз-
ные, но неразрывно связанные друг с другом стороны
единого исторического процесса.

Изложенные соображения заставляют обратиться к
детальному рассмотрению социальной верхушки сонгай-
ского общества XV—XVI вв., какой она предстает перед
нами в источниках. Но предварительно следует обра-
тить внимание на некоторые существенные особенности
этой верхушки, принципиально ее отличающие как от
малийских предшественников, так и от большинства гос-
подствующих групп в более поздних государствах инте-
ресующего нас региона.

Как уже сказано, высшие социальные слои Сонгай
XV—XVI вв. не были однородны ни этнически, пи соци-
ально. В общем, они состояли из представителей трех
главных категорий знати: собственно сонгайской; вождей
и аристократии вассальных владений державы; купече-
ства и мусульманского духовенства крупных торговых
городов — Дженне, Томбукту и Гао. К началу формиро-
вания в правление ши Али великой Сонгайской держа-
вы первые две группы представляли в основном военную
мощь, последняя же — опиралась на экономические воз-
можности, которые предоставляла транссахарская тор-
говля. Такое положение возникло задолго до рассматри-
ваемого времени, оно наблюдалось еще в Гапе и Мали,
но там духовно-купеческая верхушка, в общем, не при-
нимала участия в руководстве общественно-политической
жизнью. В отличие от этого в Сонгайской державе пе-
риода расцвета купцы и факихи стали органической
составной частью правящего социального слоя и приня-
ли самое непосредственное и активное участие в управ-
лении государством. Это, конечно, не означало слияния
с военной знатью; помимо несомненного различия инте-
ресов, оставался и определенный этнический барьер.
Вернее, барьер этот следует считать не столько реально
этническим, сколько этнопсихологическим: несмотря на
многочисленные смешанные браки, практически озна-
чавшие метисацию подавляющего большинства крупных
купцов и духовных лиц, мусульманская аристократия
больших городов по-прежнему считала себя «арабами»
и в качестве таковых противопоставляла «суданцам».
И хотя реальных трений между теми и другими, по всей
видимости, не возникало,, не считаться с таким разгра-
ничением исследователь не может, ибо оно накладыва-
лось на социально-экономические и политические проти-
воречия внутри социальной верхушки и в какой-то сте-
пени их поддерживало.

Не меньшее значение имела в истории Сонгайской
державы и вторая черта, принципиально отличающая ее
как от предшественников, так и от преемников: отсутст-
вие войска, составленного из невольников и сыгравшего
огромную роль в истории Мали [ср.: 471, стр. 312—314;
175, стр. 78—79]. В применении к рассматриваемому
нами сейчас вопросу это означает, что внутри сонгайской
знати просто не было такой специфической социальной
прослойки, как командиры невольничьих отрядов, т. е.
рабская аристократия. Создание специального военного
сословия в результате реформ аскии ал-Хадж Мухамме-
да I устраняло возможность ее появления, и, таким об-
разом, собственно сонгайская аристократия не должна
была делить власть и выгоды, ею даваемые, с кем-либо,
кроме вассальных правителей и купцов торговых
центров.

Это, понятно, нс означает совершенного отсутствия
возможностей для выдвижения на те или иные долж-
ности людей рабского происхождения. Такие случаи бы-
вали и отражены в источниках — например, должность
начальника города и гавани Кабары всегда занимал до-
веренный вольноотпущенник аскии, и традиция эта
строго соблюдалась [60, стр. 126/230] *. Есть и сообщения
о том, что аския Дауд дважды назначал вольноотпущен-
ников-дьогорапи на высший пост в государстве — канфа-
ри, наместника западных областей [60, стр. 116/213].
Надо сказать, что в правление Дауда, видимо, вообще
наметилась определенная тенденция к увеличению роли
царских рабов в дворцовом ведомстве и в гвардии — у
нас была уже речь о больших отрядах евнухов в охране
этого аскии и его сыновей. Но эта тенденция как раз и
подтверждает косвенно высказанную выше мысль об от-
сутствии рабской «составляющей» в администрации и
гвардии предшественников Дауда, и ее легко объяснить.
Вероятно, именно абсолютное преобладание знати в этих
сферах общественно-политической жизни постепенно за-

1 «Кабара-фарма был по обычаи? их рабом аскнн, [поставлен-
ным] над Кабароп».
ставляло даже таких сильных правителей, как Дауд,
пытаться использовать зависимых людей, на чью пре-
данность можно было бы рассчитывать, в качестве про-
тивовеса своевольной и ненадежной военной аристокра-
тии. Как бы то ни было, сообщения о подобных назна-
чениях остаются единичными: резкому увеличению их
числа ставила предел все та же всесильная в средне-
вековом обществе традиция. Ничего .похожего на харак-
терное для Мали засилье dyon-santigi-u—«начальников
рабов» —в Сонгай не существовало. Наоборот, приводи-
мые в хрониках перечни лиц, занимавших самые ответ-
ственные посты в государстве, свидетельствуют о том,
что этими лицами бывали, как правило, люди, состояв-
шие в родстве с правящей династией. Эта особенность
многое предопределила в истории Сонгайской дер-
жавы.

С учетом названных отличительных особенностей гос-
подствующего класса Сонгайской державы периода ее
расцвета мы можем теперь перейти к более подробному
его рассмотрению.

§ 4—1. ФОРМИРОВАНИЕ
И ЭТНИЧЕСКИЙ СОСТАВ

Тезис о пестроте состава высших слоев общества в
полной мере распространяется на правящую династию.
Начиная с Г. Барта и М. Делафосса в науке господ-
ствует мнение, -будто сам аския ал-Хадж Мухаммед I
был не сонгаем, а сонинке из клана Силла [250, IV,
стр. 623; 301, II, стр. 83]. Эта точка зрения, в общем
подтверждаемая хрониками, свидетельствует о сохране-
нии в Сонгайской державе значительных мандингских
влияний, равно как и о том, что в сознании общества
принадлежность к мандеязычным народам служила до-
казательством более высоких по сравнению с другими
этническими группами личных достоинств индивида.
Иначе говоря, на более высоком социальном уровне со-
хранялось то же уважение к производственному и соци-
ально-политическому опыту народов манде, о котором
уже шла речь применительно к зависимым людям.

Существенно то, что подобное предпочтение обосно-
вывалось историческими традициями народов Западно-
го Судана. Хроника ТФ содержит в общем довольно за-
урядную легенду, долженствующую доказать йеменское,
т. е, «благородное», с мусульманской точки зрения, про-
исхождение этих народов и их правящих династий.
Идеологический и политический смысл такого рода ле-
генд в истории Судана достаточно очевиден и изучен
[ср., например: 198, стр. 53—54]. И нас сообщение ТФ
интересует сейчас по другим соображениям: с одной
стороны, хронист подчеркивает, что пращуры народов
сонгай, уакоре (т. е. сонинке) и вангара (т. е. малинке)
были «единоутробными братьями» (ихван шакаик)
[60, ст-р. 24—25/40—42]. Таким образом, хронист дает нам
убедительную иллюстрацию к тезису Бубу Хама об
осознании исторического традицией давнего историко-
культурного единства жителей региона, принадлежавших
к разным этническим группам [265, стр. 191]. С другой
же стороны, легенда утверждает, что предок сонгаев
был средним из братьев, в то время как «старший из
них, Уакоре, был их государем; опи же его называли
кайамага» [60, стр. 26/42—43].

* Как известно, такой титул носили правители Ганы —
об этом сообщает та же хроника [60, стр. 41/75]2. И, сле-
довательно, можно предположить, что авторы ТФ выра-
жали определенную претензию на утверждение истори-
ческой преемственности между тремя великими держа-
вами западносуданского средневековья — Ганой, Мали
и Сонгай. Так оно и было, и то высокое уважение, ка-
ким пользовались в Сонгайской державе мандингские
правовые нормы или административные традиции, рав-
но как и высокая оценка хронистами людей, принадле-
жавших к мапдеязычным этническим общностям, слу-
жили несомненным отражением конкретного историче-
ского опыта.

Происхождение аскии ал-Хадж Мухаммеда I из на-
рода сонинке отмечено в хронике ТФ дважды: первый
раз правитель носит нисбу ат-Тороди, т. е. из торо; вто-
рой раз Махмуд Кати говорит — «по племени из сила,
но говорят — из торо» [60, стр. 10/9, 59/115]. Эти два
упоминания и послужили основанием для причисления

2 Надо сказать, что хронист, дважды упоминая титул кайамага,
дает ему разные истолкования: «Да продлится наследие [царей]!»
и «Царь золота».
первого аскии к соннике. Надо, однако, заметить, что
помимо хроник существует еще и устная традиция, и
она на всей территории расселения народа сонгай еди-
нодушно утверждает, что основатель второй династии
был племянником шп Лли, сыном его сестры [266,
стр. 44—48; 518, стр. 187]. И захват власти аскией ока-
зывается в изложении традиции не правоверной мусуль-
манской реакцией на «языческие» склонности ши Али
и его незадачливого преемника ши Баро, а результатом
довольно обычной династической усобицы между Мухам-
медом и сыновьями ши [518, -стр. 188]. Ж. Руш не исклю-
чает того, что хронисты могли попытаться элиминировать
из памяти потомства столь «неудобное» с позиций офи-
циальной идеологии державы при второй династии
родство с «хариджитом» такого борца за правоверие,
как ал-Хадж I [518, стр. 189]. Что такого рода тенден-
ции могли существовать в ближайшем окружении пра-
вителя, свидетельствует брошенное в ТФ мимоходом
замечание о том, что находились некие люди, возводив-
шие родословную матери аскии к одному из ансаров.
Правда, солидаризироваться с этим хронист не рискнул,
ограничившись замечанием, что «в следовании этому
[заключен] отход от цели [повествования]» [60,
стр. 59/115].

Тем не менее легендарная традиция сонгаев, связан-
ная с деяниями их правителей как из первой, так и из
второй династий, передается на языке сонинке. И это
заставляет Бубу Хама предположить, что вторая дина-
стия была по происхождению сонинкской, но самый клан
сонинке, к которому принадлежал аския, был сильно и
уже давно «сонгаизован» [265, стр. 115]. Таким образом,
вне зависимости от того, кем действительно был буду-
щий ал-Хадж Мухаммед I, он, сколько можно судить,
был достаточно прочно связан как с собственно сонгая-
ми, так и с мандеязычным населением Судана. Впро-
чем, связи этим не ограничивались. По поводу неудач-
ного похода аскии на Боргу в 911/1505—1506 г. тради-
ция отмечает, что предприятие это было обречено на
неудачу с самого начала, поскольку ал-Хадж Мухам-
мед I был по материнской линии связан родственными
узами с бар-иба, населяющими эту область, и попрание
этих уз не могло пройти безнаказанно [518, стр. 196—
197].
Что касается этнической принадлежности первой сон-
гайской династии, то этот вопрос в свое время был .пред-
метом довольно оживленной дискуссии. В результате
последней молчаливо было признано чисто негрское про-
исхождение сонтайских дья, хотя и Ж. Руш, пожалуй,
больше кого бы то ни было сделавший для опроверже-
ния гипотезы о берберском происхождении правителей
Гао, и в последние годы Бубу Хама все же пытались
найти какое-то компромиссное решение вопроса, в кото-
ром бы нашлось место для «сиро-иудейских» мигрантов,
впервые появившихся в трудах М. Делафосса. В этом
отношении весьма характерны предположения Бубу Ха-
ма о будто бы имевшем место «обрамлении» (encadre-
ment) пришельцами с севера негрского земледельческо-
го населения Судана, результатом чего стало сложение
древней Ганы. Точно так же и царей -первой династии —
сонни, он рассматривает как «иегро-берберов», обрам-
лявших чисто негрский народ гинга, придя из Ганы или
из Мали. Соответственно и первого сонни Али Колена,
и его брата и преемника Слимапа Нара нигерский ис-
следователь считает берберами по отцу [265, стр. 91,
290, 328; 266, стр. 35; ср. также: 518, стр. 171, 173; 520,
стр. II—42]. Рациональное зерно всех этих концепций за-
ключено, как представляется, в подчеркивании комп-
лексного характера складывавшейся на территории са-
хельско-суданской зоны цивилизации, одинаково принад-
лежащей разным по расовым и этническим признакам
группам людей. К тому же заслуживает, мне кажется,
внимания мнение об относительности границ расовой
принадлежности в данной зоне, где далеко продвинулась
метисация, так что расовая принадлежность определяет-
ся не столько антропологическими .признаками, сколько
линейностью счета родства: матрилинейны негрские на-
роды, латрилинейны арабо-берберы [264, стр. 88; ср.: 313,
стр. 115 и сл.].

По-видимому, обе сонгайские династии в полной ме-
ре обладали и в этническом, и в культурном отношени-
ях упомянутым выше комплексным характером. Поэтому
ничего нет удивительного в том, например, что в обиходе
потомков аскии ал-Хадж Мухаммеда I название сонинк-
ского клана Тункара сделалось почетным званием, ко-
торым полагалось титуловать двух высших сановников
государства—курмина-фари и баламу. «Это слово, ко-
торым выражают почтение к баламе и курмина-фа-
ри», — говорит ас-Сади [58, стр. 128/204—205]3.

Вместе с тем нужно сказать, что именно среди чле-
нов правящего дома быстрее всего шло размывание эт-
нических границ. В этом отношении очень показательно
замечание хроники ТФ: «Аскии все были детьми налож-
ниц, кроме одного только аскии Мухаммеда...» [60,
стр. 81/151]. Наложницей могла быть женщина из лю-
бого народа, так что к концу существования Сонгайской
державы правившая ею династия едва ли была сонгай-
ской в большей степени, чем была русской династия
Романовых к началу XX в. При этом, как говорилось
уже, внутри династии не действовал принцип определе-
ния социального статуса индивида по статусу его мате-
ри, поэтому претендовать на высокие посты мог-
ли сыновья практически любой женщины. Довольно
ярким примером в этом отношении могут служить
фульбе.

Неприязненное отношение к этому пароду не мешало
правителям обеих династий и всей сонгайской военной
аристократии высоко ценить фульбских женщин. Как
знак особого монаршего благоволения хроника ТС рас-
ценивает пожалование ши Али тем из факихов, кто со-
хранял добрые отношения с государем, фульбских жен-
щип-наложииц [58, стр. 67/109]. Правда, в среде духов-
но-купеческой аристократии нелюбовь к фульбе, в те
времена еще сохранявшим в большинстве своем до-
исламские верования, была едва ли не более острой,
чем у знати военной. Так, например, Мухаммед Акит,
дед кадия Томбукту Махмуда ибн Омара, одного из
главных столпов западноафриканского ислама в XVI в.,
в свое время переселился из Масины в Валату единст-
венно из-за ненависти к фульбе. Он, говорит хронист,
«твердо верил, что не будет его брака с ними, однако
же опасался того со стороны детей своих: чтобы они не
дали потомства от фульбе» [58, стр. 35/57—58]. Впро-
чем, подобная последовательность была, видимо, все же
исключением даже среди факихов: сам Абд ар-Рахман

3 В таком употреблении этого титула сохранялись, видимо, ка-
кие-то воспоминания о тех временах, когда правители из клана Тун-
кара управляли областью Мема, располагавшейся как раз па гра-
нице между наместничествами обоих этих должностных лиц дер-
жавы.
ас-Сади был праправнуком одной из подаренных ши Али
женщин.

Еще менее влияло дурное отношение к фульбе на
брачные союзы военной аристократии. И мы встречаем,
например, на должности бенга-фармы, одного из выс-
ших административных чинов государства, некоего Бал-
лу— сына аскии ал-Хадж Мухаммеда I от фульбской
женщины. Правда, назначение Баллы бенга-фармой вы-
звало неудовольствие у остальных царевичей, но только
потому, что Балла был, как отмечает хронист, «из числа
младших сыновей» [58, стр. 79—80/131—132, 84/139]. На-
ряду с сыновьями сонгаев от фульбе в хрониках упоми-
наются и чистокровные фульбе на постах губернаторов
и правителей вассальных княжеств. Таковы, например,
сидевшие в Масине во главе отдельного княжества Бубу
Марьяма и сменивший его Хамади Амина (58,
стр. 117/188—189].

По-видимому, немалое распространение получило то,
что можно назвать династическими браками — и это,
естественно, означало расширение круга аристократии
не только количественно, но и этнически. Так, в правле-
ние аскии Дауда видную роль в дворцовых интригах иг-
рал некий Мухаммед Улд Далла, достигший в конце
концов сана баламы. Этого царевича хронист именует
«сыном сестры Дауда» [58, стр. 101/165, 112/181]. Следо-
вательно, племянник аскии, внук основателя второй
сонгайской династии, носил чисто арабское (маврское)
имя, и, значит, мать его была выдана за какого-то из
кочевых князей, которых сонгайская администрация
всеми мерами стремилась привязать к себе и тем обезо-
пасить. Впрочем, традиция таких браков, и не только с
кочевниками, восходила к значительно более раннему
времени: еще Ибн Баттута сообщал о родственных от-
ношениях между мансой Сулейманом и двумя северо-
африканскими купцами, жившими в Ниани [46, IV,
стр. 398]. Об аналогичном браке в Томбукту и именно
во времена ал-Хаджа I рассказывает и Лев Африкан-
ский: «Нынешний король выдал двух своих сестер за-
муж за двух братьев-купцов» (54, л. 84v; 91, III,
стр. 292].

Браки аскиев и царевичей позволяли достигнуть вы-
сокого социального статуса даже лицам, относившимся
по материнской линии к зависимым группам населения.
196
В первую очередь это относится к многочисленной кате-
гории дьогорани. Я уже говорил об аскии Исхаке II,
прозванном «Дьогорани», поскольку из этих людей про-
исходила его мать. Пример Исхака показывает, что ли-
ния матери практически не мешала царевичам дости-
гать даже высших ступеней социально-политической ие-
рархии Сонгай. Нс удивительно поэтому видеть упоми-
нание бар-коя Букара, носившего такое же прозвище —
«Дьогорани» [60, стр. 65/124]. Однако следует, мне ка-
жется, разграничивать обладателей этого прозвища,
передаваемого в арабском тексте просто нисбой аз-за-
грани, и тех, относительно кого в хронике ТФ, например,
сказано: «...а был он дьогорани» (так охарактеризова-
ны в ТФ Касия и Дауд, последовательно бывшие в прав-
ление аскии Дауда на должности канфари) [60,
стр. 116/212]. Эти люди, по всей видимости, действи-
тельно были дьогорани по происхождению и в глазах
окружающих оставались таковыми даже на самых вы-
соких постах в государстве. В то же время на царевичей
никому бы не пришло в голову смотреть таким обра-
зом, и нисба «аз-заграни» оставалась просто свиде-
тельством того, что их матерями были царские налож-
ницы родом из зависимых людей.

Итак, появление в составе правящей верхушки пред-
ставителей зависимого неполноправного населения ока-
зывалось, в виде исключения, возможным. Однако в со-
циально-политической структуре Сонгайской державы
существовали должности, которые традиция позволял?
отдать только таким людям. Уже говорилось о посте
кабара-фармы; положение начальника гавани, через ко-
торую осуществлялась связь столицы со вторым по важ-
ности городским центром государства, было, вне вся-
кого сомнения, очень ответственным и обеспечивало то-
му, кто его занимал, немалые возможности для обогаще-
ния и политических интриг. Очевидно, поэтому, хотя на
это место всегда ставился доверенный человек аскии, его
власть была ограниченной: он был только начальником
гавани, войско же в этом районе подчинялось баламе.
Но еще более важным и влиятельным был хи-кой — на-
чальник царских кораблей, один из самых высоких са-
новников в государстве. И им всегда был сорко — здесь
помимо соображений практической целесообразности
(весь флот, без которого держава не смогла бы просу-
шествовать, обслуживали сорко) играла немалую роль
и освященная традицией ритуальная связь сорко с Ни-
гером. Ведь сорко были «хозяевами воды». При этом
хи-кой выступал еще и как хранитель традиционных
царских регалий: это очень хорошо видно в сообщении
хроники ТФ о том, как именно хи-кой не дал низложен-
ному аскии Исхаку II увезти с собой в Гурму казну и
знамена и угнать царских лошадей (60, стр. 153/274].

Все же наличие людей из числа зависимых на столь
высоких постах было скорее исключением, нежели нор-
мой. Косвенным подтверждением такого взгляда можно
считать, то, что хронисты считали нужным особо отме-
чать происхождение назначенного сановника в каждом
таком случае. По-видимому, по такой же причине отме-
чаются и аналогичные назначения на низших уровнях
административной иерархии. Их хроники приводят
только два: в первом случае речь идет о том, что в прав-
ление аскии Мухаммеда-Бани (1586—1588) на пост
кала-тьяга, т. е. губернатора области Кала, был назна-
чен, по выражению ас-Сади, «один из харатин Тендир-
мы» [58, стр. 122/196]. Характерно здесь, что хронист
не счел нужным даже указать имя этого человека: про-
исхождение из харатин (ед. ч.— хартани), черных жи-
телей сахарских оазисов, находившихся в зависимости
от кочевников, презираемых суданской элитой, как бы
автоматически делало его не заслуживающим особого
внимания.

Второй случай относится к правлению аскии Дауда.
Речь идет о некоем сорко, поставленном на должность
начальника селения Корка в Тендирме. Причем рассказ
довольно любопытен не только сам по себе, по и как
своего рода жанровая картинка. Во время похода аскии
Дауда па Мали в 966/1558—1559 г. к нему явились,
ища царской милости, двое внуков низложенного раньше
аскии Мухаммеда Бенкан-Керей (1531 —1537). Дауд
принял их благосклонно и беседовал с ними о разных
предметах. «Потом,— рассказывает хроника ТС,— аския
спросил о корка-мундио Сорко, сыне коли-тьяга, — жив
ли он. Оба царевича ответили, что да. Дауд сказал:
„Он по-прежнему в своем низком положении?" Они от-
ветствовали: „Да...". Когда об этом прослышал помяну-
тый сорко — а был он остроязычен,— то сказал: „Что
лучше: изгнание его (т. с. аскии Мухаммеда Бенкан-
198
Корей.— Л. К.) с его высокого положения или же сохра-
нение меня в моем низком?» [58, стр. 101/170—171]. Этот
сорко просидел на своем посту до правления мароккан-
ского паши Махмуда бен Зергуна, пережив самого Дау-
да и всех его преемников.

Таким образом, и здесь мы видим исключительные
случаи. Помимо всего прочего следует обратить внима-
ние на то, что оба рассмотренных только что назначения
относились уже к правлению Дауда и его сыновей, т. е.
ко времени, когда, как уже говорилось, наметилась оп-
ределенная тенденция к назначению на влиятельные
должности всецело зависимых от аскии и потому более
надежных людей из низших социальных групп. В более
ранние правления таких случаев, по-видимому, не бы-
вало: граница между знатным свободным и зависимым
человеком оставалась почти непроницаемой.

Та же хроника Абд ар-Рахмана ас-Сади рассказы-
вает о том, как аския Исхак I (1539—1549) отрешил от
должности бенга-фармы некоего Али-Бендикони — сына
аскии ал-Хадж Мухаммеда I от «рабыни Аджеро из
жителей Кисо». Этот человек (единокровный брат Ис-
хака I), как сообщает хронист, не справился со своими
обязанностями, и аския сместил его. В этом бы не бы-
ло ничего особенного или необычного, но далее ТС до-
бавляет: «И он жил у хозяев матери своей» [58,
стр. 135/213—214]. По-видимому, мать-рабыня не была
даже официальной наложницей основателя второй дина-
стии— и остальные царевичи поспешили отделаться от
брата, причем рабское происхождение его матери лиши-
ло этого Али-Бендикони тех привилегий, которыми
обычно пользовались члены царского дома. Случай этот
исключителен в том отношении, что он — единственный,
в котором рабский статус матери отрицательно повлиял
на судьбу царского сына. Но он весьма показателен, как
свидетельство стремления сонгайской социальной вер-
хушки оградить свои ряды от проникновения людей
«низкого» происхождения.

Если теперь обратиться к рассмотрению этнического
состава другой части социальной верхушки — духовно-
купеческой аристократии больших городов, прежде все-
го Томбукту и Дженне, то первое, о чем следует ска-
зать,— это то, что к XV в. в нем уже определенно пре-
обладали люди, принадлежавшие к негрской расе. Ко-
нечно, арабское происхождение, тем более родство С
пророком, оставались в глазах общества весьма облаго-
раживающим обстоятельством. Династия стремилась в
максимальной степени укрепить cBoii авторитет, привле-
кая в Западный Судан шерифов, Аския ал-Хадж I при-
гласил из Мекки шерифа Ахмеда ас-Сакли и всячески
подчеркивал свое к нему благоволение; потомки проро-
ка неизменно пользовались вниманием царей второй ди-
настии. В данном случае сонгайские цари просто про-
должали традицию, начатую еще малийским Мусой I,
попытавшимся привезти с собой в Судан потомков ко-
рейшитов [60, стр. 37/63]. Однако к рассматриваемому
нами времени арабское происхождение подавляющего
большинства местных шерифов давно уже было всего-
навсего благочестивой фикцией: метисация духовно-ку-
печеской верхушки Сонгай зашла очень далеко.

С этой точки зрения небезынтересно присмотреться
к некоторым сообщениям хроники ТС о факихах — има-
мах и хатибах мечетей Томбукту и других городов. Ко-
нечно, ас-Сади с глубоким почтением относился ко всем
праведным факихам, возводившим свою родословную к
основателю ислама,— достаточно прочитать хотя бы
жизнеописание Сиди Яхьи ат-Таделси [58, стр. 50/82—
83]. Но одновременно с этим нельзя не обратить внима-
ние на настойчиво повторяющиеся указания на «черное»
происхождение того или иного факиха и — шире — на
то место, которое именно местные уроженцы занимали
в развитии мусульманского благочестия и учености на
территории Судана. Вот рассказ о кадиях Дженне —
при жизнеописании каждого указано его происхожде-
ние, и все они оказываются либо уакоре, либо вангара
[58, стр. 18—20/33—35]. Вот аналогичное перечисление
славных факихов города Томбукту — и снова каждое
имя снабжено нисбой, показывающей суданское проис-
хождение упоминаемого [58, стр. 27—37/45—61]. Вот
замечание о том, что в мечети Джингаребер в Томбукту
с первых дней ее существования при государях малий-
ской династии Кейта и даже при туарегах имамами
всегда были «факихи-суданцы» (ал-фукаха ас-суданий-
ун), а первый из белых имамов этой мечети (к слову
сказать, прапрадед хрониста) появился лишь в самом
конце туарегского правления [58, стр. 57/91]4. Наконец,
рассказ о посрамлении привезенного мансой Мусой I
магрибинского факиха, которому пришлось доучивать-
ся, чтобы сравняться с суданскими коллегами в учено-
сти (58, стр. 51/84 и сл.]. Не случайно, видимо, под-
черкнуто, что факих Салих Дьявара, один из ближай-
ших советников аскии ал-Хадж Мухаммеда I, был уа-
коре родом [58, стр. 72/119]. Рассеянные по всему тексту
хроники, эти отдельные замечания, будучи собраны
вместе, создают совершенно определенное впечатление,
что ас-Сади хотел показать именно негрский характер
мусульманской цивилизации в Судане, во всяком слу-
чае— огромную роль, которую в ее создании сыграли
местные уроженцы.

Не исключено, что это было проявление патриотиче-
ских чувств автора, писавшего в эпоху всеобщего раз-
ложения государственно-политических структур долины
Нигера в результате «белого» марокканского завоева-
ния. Однако при всем том несомненно, что какая-то тра-
диция противопоставления знати арабо-берберской по
происхождению и местной, мандингской и сонгайской,
существовала еще во времена Сонгайской державы?
Но одновременно бесспорным представляется и то, что в
составе духовно-купеческой знати в XV—XVI вв. люди
с черным цветом кожи составляли все возрастающее
большинство. А это имело довольно существенное зна-
чение: в Мали, а тем более в Гане, расовые и этнические
границы, поддерживавшиеся главным образом тем, что
экономические интересы купечества и военной знати
шли <в разных направлениях, затрудняли формирование
единого господствующего класса. В эпоху же Сонгай-
ской державы, созданной ши Али и аскией ал-Хадж
Мухаммедом I, взаимопроникновение арабо-берберского
и негроидного элементов в антропологическом облике
верхних слоев населения крупных торговых городов при-
вело к тому, что этнические границы внутри крупного
купечества и мусульманского духовенства оказались в
очень большой степени размытыми. Вследствие -явного,
преобладания негроидного элемента указанная социаль-

4 Здесь следует еще добавить, что в мечети Санкоре, второй
крупной мечети города, построенной значительно позднее, имамами
по традиции были люди арабо-берберского происхождения, как то
явствует из приводимого ас-Сади перечня их имен [58, стр. 63].
мая группа заметно сблизилась с аристократией воен-
ной в этническом отношении. Это, в свою очередь, су-
щественно упростило и облегчило процесс консолидации
в сонгайском обществе единого эксплуататорского
класса — процесс, начавшийся еще в досонгайское вре-
мя, но с начала XVI в. намного ускорившийся из-за па-
дения относительной роли транссахарской торговли в
экономической жизни Западного Судана после великих
географических открытий. Заметный спад в торговле со
странами Магриба способствовал известной переориента-
ции интересов духовно-купеческой верхушки в сторону
внутренней, суданской, хозяйственной деятельности и,
следовательно, определенному их сближению с интере-
сами военной знати.

Конечно, различия между военной и торгово-духов-
ной знатью остались. И не только различия, но и ост-
рые противоречия. Но теперь это были противоречия
внутри единого эксплуататорского класса. Этнический
элемент хотя и присутствовал в них, но играл, сколько
можно судить, все меньшую и меньшую роль, а эконо-
мические и социально-политические интересы, лежавшие
в основе борьбы разных слоев внутри господствующего
класса, выступали все более обнаженно. В конечном же
счете именно эти интересы, причем в совершенно непри-
крытом виде, и определили поведение обеих соперни-
чавших групп знати Сонгайской державы в момент кри-
зиса, вызванного марокканским вторжением и первыми
неудачами. Попытаемся же подробнее рассмотреть эти
категории знати — военно-административную и торгово-
духовную, их состав, экономические возможности, вза-
имоотношения внутри них и между ними.

§ 4—2. ВОЕННО-АДМИНИСТРАТИВНАЯ
АРИСТОКРАТИЯ

Эту группу правящего класса составляли: сонгай-
ская военная знать и ее олицетворение и основной 'эле-
мент— царская династия; царские наместники и губер-
наторы; вассальные правители и окружавшая их знать
вассальных владений; наконец, сонгайское военное со-
словие, в первую очередь конница. Определить количе-
ственный состав данной группы довольно затруднитедь-
но: никаких цифровых данных в хрониках, нашем основ-
ном источнике, за редчайшими исключениями, нс содер-
жится. Однако какое-то представление о численности
можно составить по косвенным сведениям, относящимся
к правящей династии и военному устройству государ-
ства.

«Абсолютные» показатели встречаются в наших ис-
точниках три раза. Это уже упоминавшееся в пред-
шествующей главе сообщение Пашеку Персйры о
20 тыс. всадников «короля мандингов», которое по усло-
виям места и времени могло относиться только к сон-
гайскому государю, и подтверждающее данные порту-
гальца свидетельство ТФ о том, что аския Исхак II
имел при Тондиби 18 тыс. конных воинов [33, стр. 50; 60,
стр. 147/264]5. В промежутке между началом и 90-ми го-
дами XVI в., к которым относятся соответственно эти
цифры, мы встречаем лишь краткое сообщение хроники
ТФ об аскии Мухаммеде Бенкан-Керей: «В его дни уве-
личилось сонгайское войско. И об аскии рассказывают,
будто он сказал: „Я к нему прибавил тысячу семьсот
человек"» [60, стр. 85/160]. Включение этого рассказа в
хронику позволяет думать, что такое увеличение со-
временники рассматривали как нечто весьма значи-
тельное.

Что касается «относительных» свидетельств, то к ним
можно отнести прежде всего перечисления царевичей и
высших сановников государства, приводимые практиче-
ски в описаниях всех царствований государей второй ди-
настии. Во всех случаях эти перечни включают десятки
имен. В качестве примера можно привести описание по-
томства основателя династии аскии ал-Хадж Мухамме-
да I в хронике ТФ. Здесь названы имена 34 сыновей и
19 дочерей царя [60, стр. 79—80/150—151]6. При этом

5 Хроника ТС дает другую цифру численности сонгайской кон-
ницы при Тондиби — 12,5 тыс. человек. Но это сообщение едва ли
можно рассматривать, как опровергающее соображения об общей
численности конного войска: здесь же подчеркнуто, что состав войска
при Тондиби был неполным: «Войско не собиралось к нему (аскии
Исхаку II.— Л. К.), так как сонгай не верили известию о марок-
канцах, пока те не остановились на Реке (т. е. на Нигере.—Л. К.)»
[ср.: 58, стр. 140/219].

6 Незадолго до этого хронист сообщает, что в неудачном походе
на Берго (Боргу) аскию сопровождали его сыновья «и было их
ровно сто» [60, стр. 69—70/134—135].
относительно сыновей хроййст добавляет: «Это те, кто
мне сейчас помнится, а большая их часть пропущена!».
Непосредственно за этим перечисляются дети брата и
ближайшего помощника ал-Хадж Мухаммеда 1 — кан-
фари Омара Комдьяго, правда с оговоркой: «Но боль-
шинство их не составило себе ни имени, ни положения,
которыми бы прославилось, хотя все они были доб-
лестными воинами...» [60, стр. 80/151]. Хронист имел в
виду, что из детей Омара лишь один стал аскией и
один — канфари, причем «дни их были кратки». Но для
нас важно, что даже не слишком прославившиеся дети
канфари входили в состав высшего слоя военной ари-
стократии и, следовательно, имели право на долю при-
бавочного продукта, поступавшего в распоряжении дина-
стии. Таким образом, численность лиц, так или иначе со-
стоявших в родстве с царским домом (при этом следует
иметь в виду и потомков царских дочерей, выдаваемых
замуж за тех или иных сановников или за вассальных
владетелей), достигала многих сотен человек. Притом
каждый из них был окружен более или менее многочис-
ленной свитой, что еще более увеличивало число тех,
кто жил за счет эксплуатации труда непосредственных
производителей. Сюда следует добавить еще высших чи-
пов администрации — таких чинов хроники называют
около 60 — травителей вассальных княжеств. Правда,
все эти категории знати: родственники аскиев, админи-
стративная верхушка и вассальные правители — в значи-
тельной степени перекрывают одна другую, но тем не
менее очевидно, что речь шла о тысячах, если не десят-
ках тысяч человек.

Здесь интересно попытаться представить себе соот-
ношение между численностью сонгайского населения в
целом и численностью его непроизводительной части, ка-
кой была эта военно-административная знать. Если ру-
ководствоваться данными Б. В. Андрианова и В. И. Коз-
лова {106, стр. 74, 85, 90, 91, 93; 152, стр. 240 и табл. 12;
153, стр. 8, 239] об отношении численности народа сон-
гай к общей численности населения Африканского кон-
тинента к началу 60-х годов нашего столетия и числен-
ности населения Африки около 1500 г., то, предполагая
сохранение основных пропорциональностей, получаем
для сонгаев на рубеже XV и XVI вв. цифру около
300 тыс. человек, по-видимому, достаточно близкую к
Истинной. Количественный состав военного сословия
(имея в виду только конницу), как уже говорилось, ко-
лебался на уровне 18—20 тыс. человек. С учетом коэф-
фициента семейности, который в африканских условиях
никак не мог быть меньше трех, и прибавив численность
слоя аристократии — двора, администрации, вассаль-
ных владетелей и царских родственников,— получаем,
что непроизводительный слой военно-административной
знати составлял около */4 общей численности сонгайско-
го народа. Конечно, такого рода подсчеты носят весьма
условный характер. Но даже учитывая это обстоятель-
ство, мы, приняв во внимание низкую производитель-
ность общественного труда в традиционном хозяйстве,
прежде всего земледелии, с еще большей очевидностью
убеждаемся в огромной важности для Сонгайской дер-
жавы использования в экономике труда зависимого не-
сонгайского населения >в массовых масштабах. Ведь
после реформы аскии ал-Хадж Мухаммеда I такие явле-
ния, как обработка земель сонгайскими воинами, оса-
ждавшими Дженне [58, стр. 14/26], становились невоз-
можными. И вся тяжесть знати ложилась на специали-
зированное земледельческое и ремесленное население,
независимо от его этнической принадлежности.

Главное внимание наших источников приковано, по-
нятно, к правящей династии. Но последняя, как сказа-
но, была высшим олицетворением сонгайской аристо-
кратии в целом и образцом поведения для всей военной
знати — как сонгайской, так и принадлежавшей по про-
исхождению к другим народам, входившим в состав
державы. Поэтому относящиеся к династии сведения
можно с достаточным основанием рассматривать и как
характеристику всех отмеченных выше прослоек этой ча-
сти господствующего класса, взятых как единое целое.
Немалую роль играло здесь и то, что лица, находившие-
ся в родстве с правителями, составляли и костяк адми-
нистративно-политической структуры: как уже сказано,
многие важнейшие государственные должности замеща-
лись членами царского семейства — сыновьями и пле-
мянниками. Формула типа «а из сыновей его такой-то
сан имел (или чаще — „имели") тот-то (или та-то)» до-
вольно обычна при перечислении царевичей в хронике
ТФ. Собственно говоря, даже подчеркнутую хронистом
малочисленность высоких сановников среди потомков
Омара Комдьйго мы Можем рассматривать как свиде-
тельство того, что подобное положение Махмуду Кати
представлялось чем-то не совсем обычным.

Положение этой части социальной верхушки — я
имею в виду военно-административную знать в целом —
определялось тем, что именно в ней воплощалась моно-
полия военной силы, которая служила основой всей
структуры Сонгайской державы, и прежде всего ее эко-
номической базы в виде системы эксплуатации много-
численного зависимого населения. В силу этого данная
группа аристократии (условно ее можно обозначить как
«светскую») располагала немалыми возможностями в
материальной сфере. Причем возможности приобретения
материальных благ были и достаточно многообразны.

Самым простым способом был прямой военный гра-
беж. По-видимому, эта форма обогащения воинства пре-
обладала во времена, предшествовавшие правлению ши
Али. Не следует забывать, что период между падением
малийской гегемонии в Западном Судане и началом ста-
новления гегемонии сонгайской был заполнен непрерыв-
ными войнами сонгайских царей первой династии со сво-
ими соседями, и в ходе этих войн сонгайская знать за-
хватывала огромные количества рабов, золота и иных
ценностей. Подобные методы приобретения богатства
сохранялись и в более поздние времена: заявления сы-
новей аскии Дауда о возможностях захвата рабов, при-
водившиеся в предыдущей главе, достаточно убедитель-
но об этом свидетельствуют. Причем использоваться они
могли не только против немусульманских соседей, но_и
против свободных подданных Сонгайского государства.
Так, о фаране Али Котийе, крупном сановнике в Том-
букту, хроника ТС рассказывает: «В дни высокомерия
своего Али Котийя попирал ногами права свободных,
продавая их [в рабство]». При этом показательно, что,
когда кадий Махмуд ибн Омар спросил у фарана, поче-
му он продает свободных и не боится ли он, что прода-
дут его самого, тот возмутился, но сказал только: «Как
это я буду продан?!» 1[58, стр. 97/161]. То есть самый
факт продажи им свободных людей фарану, по всей ви-
димости, представлялся делом совершенно естествен-
ным.

И все же во времена второй сонгайской династии к
прямому военному ограблению соседей прибавились и
206
другие способы обогащения сонгайской знати. Правда,
хроники, наш основной источник в этом случае, весьма
скупы на сообщения об этих способах, однако все же в
них можно найти достаточно интересный материал. Пре-
жде всего, как уже отмечалось, во второй половине XV
и в XVI вв. сильно выросло значение хозяйства, так ска-
зать, внутрисуданского, не ориентированного преимуще-
ственно на торговлю с Северной Африкой.

Основой этого хозяйства стала широко развитая си-
стема эксплуатации зависимого населения, сидевшего на
земле. И военная знать приобщилась к этой системе, со-
здавая такие поселения и изымая прибавочный продукт
у их обитателей. В самом деле, вся деятельность брата
аскии ал-Хаджа I канфари Омара Комдьяго в запад-
ных областях державы может служить прекрасной ил-
люстрацией данного положения [60, стр. 62/118 и сл.].
Поселения зависимых, принадлежавшие военной знати,
находились, по-видимому, по всей территории Сонгай,
так же как и царские. Так, например, хроника ТФ
дважды упоминает селения, принадлежавшие кабара-
фарме в области Юна (западная часть средней излучи-
ны Нигера; не вполне ясно, об одном и том же поселе-
нии идет речь, или о разных) [60, стр. 109/201, 130/240].
Интересно при этом, что кабара-фарма в споре с факи-
хом, коему пожаловал аския это поселение, утверждал,
как сообщает хронист, что «оно-де, то есть то поле, на-
ходится в руках того, кто занимает должность кабара-
фармы, а он — тот, кто его возделывает для дворца ас-
кии» {60, стр. 130/240]. Мы видим, таким образом, что
могли существовать сельскохозяйственные поселения,
«приписанные» к той или иной государственной долж-
ности; едва ли можно сомневаться, что, чем выше была
должность, тем большее число таких имений получал в
свое распоряжение ее обладатель.

Немалые богатства попадали в руки знати и в виде
прямых пожалований государя. Например, когда в руки
аскии Дауда попало выморочное наследство Мусы Са-
гансаро, он, отобрав в казну всех лошадей, а рабов раз-
дав факихам, все остальное имущество — скот и продо-
вольствие— раздарил жителям Гао; судя по отдельным
из упомянутых жителей, львиная доля досталась зна-
ти, хотя и имелось в виду разделить богатства между
бедняками и неимущими [60, стр. 108/200]. Причем пожа-
лования такого рода могли быть результатом отнюдь
не одной только инициативы правителя. Все та же хро-
ника ТФ рассказывает о том, как бара-кой манса Кура
во время хаджжа аскии Мухаммеда I воспользовался
благочестивым настроением государя, стоявшего возле
могилы пророка, для того чтобы выпросить у него до-
вольно существенные льготы себе и своим приближен-
ным [60, стр. 69/132—133]. Впрочем, эти льготы достаточ-
но интересны сами по себе и заслуживают того, чтобы
их упомянуть. Показательно, что на первом месте сре-
ди них проситель назвал такую: «Чтобы ты (т. е. ас-
кия.— Л. К.) не помещал моих дочерей во дворец иначе
как посредством (законного] брака». По-видимому,
крупная знать — а бара-кой, т. е. правитель области
Бара (район к северо-востоку от Дженне), безусловно,
принадлежал к таковой — не слишком охотно соглаша-
лась с тем, чтобы се дочери оказывались в царском га-
реме на равной ноге с пленницами. Такая претензия
могла, впрочем, носить и политический характер: поми-
мо этого, бара-кой потребовал и получил от аскии ад-
министративно-судебный иммунитет для своих владе-
ний. А ведь, как уже говорилось, и сам основатель вто-
рой династии и его преемники старались не создавать
новых иммунитетных владений.

В рассмотренном только что случае весьма примеча-
тельно и то, что сановник носил двойной титул, точ-
нее— два титула: сонгайский бара-кой, 'правитель Ба-
ры’, и мандингский манса, 'царь’. Едва ли можно сомне-
ваться, что перед нами — вассальный правитель, сохра-
нивший свой мандингский титул (время после падения
мандингской гегемонии в Судане характеризуется поми-
мо всего прочего и определенной «девальвацией» по-
следнего: «манса» стали именовать себя многочислен-
ные владетели сравнительно «небольших княжеств, тогда
как в XIII—XIV вв. так обозначали только верховного
правителя из клана Кейта [об этом см.: 471, стр. 351 и
сл.; 175, стр. 52, 53]). И если дело обстояло именно так,
то требование об отказе от обычая брать дочерей бара-
коя наложницами во дворец аскии можно расценить как
претензию вассальной мандингской знати па равные пра-
ва при сонгайском дворе с «коренной» сои гайской ари-
стократией.

Однако и сами правители второй династии не до-
вольствовались при получении материальных благ дохо-
дами со своих многочисленных и богатых имений, воен-
ными трофеями и выморочными имуществами. Цареви-
чи, если бы кому-либо пришло в голову упрекать их за
вымогательства и поборы, могли бы указать на пример
аскии Исхака I. Вот что сообщает хроника ТС: «То, что
аския Исхак отобрал из богатств у купцов Томбукту
несправедливо и силой, оценили после его смерти; и
оно составило семьдесят тысяч золотом (саб'ина алфан
захабан) 7. [Он делал это] через своего слугу Махмуда
Яза, брата ал-Амипа Яза — по происхождению оба они
были невольники-певцы. Махмуд ездил взад и вперед
между Томбукту и Гао, беря с каждого по его возмож-
ности. При жизни Исхака никто не говорил об этом,
боясь его крутого нрава» (58, стр. 100/165]. В этом сооб-
щении заслуживают внимание несколько деталей.

Прежде всего в самом факте, что аския взимал «не-
законные» поборы с купечества (о возражениях Мухам-
меда ибн Абд ал-Керима ал-Магили против таких побо-
ров— ал-мукс — мы уже говорили), очень ярко отрази-
лось изменение общей социально-экономической обста-
новки в Судане к началу XVI в. по сравнению с пред-
шествующим периодом, в первую очередь — снижение
относительной роли торговли с Магрибом как одно из
главных проявлений этих перемен. В самом деле, вымо-
гательство такого рода шло вразрез с многовековыми
традициями отношений между властью в суданских
государствах и купцами, занятыми транссахарской тор-
говлей. Максимальное благоприятствование купечеству
всегда оставалось основой, на которой эти отношения
строились. Двумя столетиями раньше, в середине XIV_b„
жалоба одного из купцов на вымогательства наместни-
ка Валаты привела, как рассказывает Ибн Баттута, к
немедленному смещению этого наместника малийским
мансой Сулейманом — так заботились малийские прави-
тели о безопасности торговли [46, IV, стр. 404]. Но в
40-х годах XVI в. аския Исхак I уже мог себе позво-
лить нс считаться с интересами купцов (до определен-
ного предела, конечно). Теперь, когда династия распо-
лагала собственной хозяйственной базой в виде сотен

7 Здесь и в других местах, когда по приведено название едини-
цы, речь, очевидно, идет о мискалях золота; 1 мнекаль = 4,235 г
(238, стр. II, 17].
земледельческих поселков с зависимым населением, ее
собственная зависимость от купечества крупных торго-
вых городов заметно ослабла.

Вторая, заслуживающая внимания подробность — то,
что операция осуществлялась руками доверенного не-
вольника аскии. В этом можно видеть иллюстрацию того
процесса обращения правителей к более надежным и
преданным господину зависимым людям, о котором шла
речь ранее. Характерно здесь и то, что зависимый чело-
век принадлежит не к многочисленным «зинджам», а к
непроизводительному слою дворцовых слуг.

Наконец, третья важная деталь — сумма, отобранная
у купцов (к слову сказать, при всем уважении хрониста
к преемнику Исхака — аскии Дауду — мы не находим
прямых указаний на то, что Дауд возвратил изъятые бо-
гатства их прежним хозяевам). Конечно, 70 тыс. миска-
лей— значительная сумма, однако она все же невелика
в сравнении хотя бы с теми 300 тыс. мискалей золота,
которые взял с собой в хаджж аския Мухаммед I полу-
веком раньше [58, стр. 73/118]. Но ведь и они, эти
300 тыс., были остатками богатств ши Али: «Что же
касается денег, то их было 300 тыс. золотом, которые
взял он у хатиба Омара из денег сонни Али, бывших у
хатиба на хранении». К середине же XVI в. переклю-
чение потока золота, ранее двигавшегося в Северную
Африку, на европейские фактории западного побережья
ощутимо уменьшило золотые запасы сонгайских госу-
дарей и всей сонгайской аристократии. Эта тенденция
развивалась на всем протяжении XVI столетия, и ею
можно в немалой степени объяснить то разочарование,
которое постигло марокканцев довольно скоро после за-
воевания Судана. Правда, еще в 1607 г. Арну де Лиль,
эмиссар Генриха IV в Марокко, сообщал, что в Марра-
кеше в начале этого года ожидали прибытия каравана
с золотом «из королевства Гаго и Тумукету, которым
шериф владеет в Гвинее, по великой реке Нигер» (du
royaume de Gago et Toumouquetou que le Cherif tient en
Guynee, le long la grande riviere Niger) на сумму в
4 млн. 600 тыс. ливров [42, И, стр. 358—359]. Но в это
же самое время его английские современники отмечали,
что к моменту смерти Мулай Ахмеда в 1603 г., т. е. все-
го через 12 лет после завоевания Сонгай, султан задол-
жал своим войскам жалованье за 16 месяцев [84, 6,
стр. 68]. А ведь речь шла о том самом Мулай Ахмеде,
которого прозвали «Золотым» — аз-Захаби — именно за
то, что он благодаря суданскому золоту, как восторжен-
но сообщал ал-Ифрани, платил своим чиновникам толь-
ко «добрым металлом и полновесными динарами» (ан-
нудар ас-сафи ва-д-динар ал-вафи) [57, стр. 95/167]. При-
том вывезенные из Судана богатства и в самом деле
были очень велики: тот же ал-Ифрани свидетельствует,
что паша Махмуд бен Зергун только золотого песка от-
правил в Марракеш 40 вьюков [57, стр. 96—97/169]. Это
впечатление подтверждается подсчетами Э. Бовилла
[270, стр. 181]. И сам аския Исхак II, пытаясь заклю-
чить перемирие с марокканцами, предлагал выплатить
им 100 тыс. золотом, а значит, располагал такими сред-
ствами [58, стр. 141/221]. И все же нельзя отделаться от
впечатления, что во всех этих случаях дело шло о ранее
накопленных запасах ценного металла, а вовсе не о ре-
гулярном его поступлении в цар-скую казну. По-видимо-
му, косвенным отражением этого ощутимого падения
материальных .возможностей правящего дома служат
настойчивые упоминания в хронике Махмуда Кати о
тех богатствах, которыми располагали предшественники
сонгайских царей — правители Ганы и Мали. Я говорил
уже о. том, что хронисты, по-видимому, воспринимали
Сонгайскую державу как естественного и законного
продолжателя традиций государственности, начатых эти-
ми государствами. Конечно, это в немалой степени объ-
ясняет внимание к церемониалу царских приемов и во-
обще к дворцовому протоколу предшественников, прояв-
ляемое ТФ. Но настойчивые упоминания богатств, кото-
рыми располагали и «кайамага», и цари Мали, застав-
ляют читателя ощутить некоторое сожаление о столь
блистательном прошлом. Именно так воспринимаются
рассказы о «россыпях золота в земле Мали», о конюш-
нях «кайамаги» или его вечерних пирах, во время кото-
рых от царского стола кормились 10 тыс. человек (60,
стр. 39/71, 41—42/75—76].

Однако независимо от сравнения с предшественника-
ми материальные возможности сонгайских царей второй
династии были достаточно велики. И яростное соперни-
чество за преимущества при распределении этих благ, за
долю прибавочного продукта, изъятого у непосредствен-
ных производителей, вырисовывается в источниках в ка-
Цестве ведущего мотива поведения в средё Представит^
лей военной знати Сонгай периода расцвета. Конечно, это
соперничество далеко не всегда выступало в совершенно
обнаженной форме: обычно оно переплеталось с борьбой
за власть, за более .высокий должностной статус, наконец,
за близость к главному источнику любых благ —лично-
сти правителя. Но ib конечном счете все эти мотивы име-
ли, при всей их субъективной важности для людей 'Сред-
невековья с его вниманием к традиции, статусу, обяза-
тельствам и правам, очень определенную материальную
основу.

Сонгайская гегемония завершила длившийся несколь-
ко десятилетий период раздробленности и междоусобных
войн множества независимых и полунезависимых мел-
ких владетелей, наступивший после быстрого ослабле-
ния Мали в последней четверти XIV в. Хроника ТС дает
очень точную характеристику обстановки в Судане до
начала правления ши Али: «Каждый на своем клочке
земли со своим отрядом считал себя государем» [58,
стр. 11/21]. Понятно, что все эти правители не могли и
думать противостоять военной мощи сонгаев; и не толь-
ко сонгаев — в таких центрах, как Томбукту, не менее
страшны были туареги. И как раз поведение томбукту-
коя, правителя этого города, непосредственно перед со-
зданием великой Сонгайской державы и в первые годы
се существования может, по-видимому, рассматриваться
как образец, которого держались в той или иной сте-
пени все местные владетели, ставшие одной из состав-
ных частей военно-административной верхушки этой
державы.

Томбукту-кой Мухаммед Надди был родом бербер
(хроника ТС именует его «санхаджа»), правивший го-
родом на протяжении почти полувека. Его деятельность
началась еще во времена малийского сюзеренитета, т. е.
до 837/1433—1434 г., продолжалась при туарегских вла-
стителях после этой даты и при этом, как отмечает ас-
Сади «со сменою династии сменился [только его] титул,
власть же была в его руках...» [58, стр. 22/38]. Несом-
ненно, такая практика была вполне обычной при за-
воевании той или иной области на всем протяжении
средневековой истории Судана: зависимость ограничи-
валась выплатой дани завоевателю.

Но при сыне и преемнике Мухаммеда томбукту-кое
Аммаре туарегский вождь Акил вознамерился лишить
правителя города традиционной трети всех доходов, по-
ступавших в виде дани. При этом султан довольно ос-
корбительно отозвался о самом Аммаре. И тогда, сооб-
щает хроника, «Аммар разгневался, собрал свою хит-
рость для мести султану и тайком послал к сонни Али —
чтобы тот пришел, а он-де ему передаст Томбукту, и
сонни будет им править... И сонни ответил ему согласи-
ем» [58, стр. 23—24/40—41]. Таким образом, Аммар стал
сторонником сонгаев лишь после того, как туареги по-
пытались изменить в свою пользу распределение дохо-
дов. И притом томбукту-кой, видимо, не сомневался в
том, что сонгайскому государю вполне ясны мотивы его
поведения — этим объяснялись и его колебания в момент
появления войска Али перед городом. Но недаром ТС
именует Аммара «человеком умным, проницательным,
рассудительным» — он сумел добиться того, чтобы ши
Али назначил на должность томбукту-коя его брата
ал-Мухтара и, таким образом, дом Надди по-прежнему
остался правящим в Томбукту со всеми вытекавшими
из этого выгодами.

Надо сказать, что ТС дает и второй вариант этого
же рассказа. Он отличается от только что приведенного
тем, что обращение к сонгайскому правителю приписы-
вает не Аммару, а его отцу — Мухаммеду. При этом со-
держание письма Мухаммеда Надди в передаче хрони-
ста не оставляет никакого сомнения относительно побу-
ждений, которыми руководствовался томбукту-кой: к
аскии обращались с просьбой, чтобы он «не отбирал
его, Мухаммеда, достояние, ибо тот — из его семьи (т. е.
из числа сторонников.— Л. К.)». Аммар же, по сообще-
нию ТС, придя к власти в городе, попытался припугнуть
Али своей силой (основное же содержание послания,
несомненно, касалось того же вопроса — оставления до-
ма Надди у власти в Томбукту). Понятно, что сложив-
шаяся к тому времени, т. е. к началу 60-х годов XV в.,
военно-политическая обстановка в Судане делала без-
надежными любые попытки разговаривать с сонгайским
государем в таком тоне. Это, конечно, прекрасно пони-
мал и ши Али, который, как рассказывает ас-Сади, иро-
нически сказал своим приближенным: «Велика разница
между разумом этого юнца и разумом отца его!» (58,
стр. 64—65/105]. Этот вариант рассказа как будто про-
Ясняет причины несколько неожиданной в нервом вари-
анте рассказа боязни Аммара в момент появления возле
Томбукту сонгайских войск.

Насколько можно судить по данным хроник, превра-
щение тех или иных правителей в вассалов Сонгайской
державы сопровождалось, если, понятно, дело шло о
крупных и сильных вассалах, предоставлением им опре-
деленных протокольных привилегий. Пользовались этим
способом укрепления преданности знати и ши Али, и
основатель второй династии. Так, обе хроники сооб-
щают, что дирма-кой, правитель области Дирма, был
единственным, кто имел право въезжать во дворец вер-
хом. При этом ТС приписывает установление этой при-
вилегии ши Али, а* ТФ — аскии Мухаммеду I [58,
стр. 64/104; 60, стр. 11/15]. По всей видимости, она дей-
ствительно была установлена Али, а аския, придя к
власти, подтвердил ее, тем более что, придя к власти
путем переворота, он был заинтересован в том, чтобы
привлечь на свою сторону знать, которая на начальном
этапе борьбы между аскией и ши Баро в большинстве
своем поддержала законного наследника ши Али.

Характерно, что на первом месте среди обладателей
такого рода привилегий в хронике ТФ стоит дженне-
кой — правитель Дженне. Он получил право сидеть на
ковре в присутствии аскии и при обращении к государю
посыпать голову не пылью, как все прочие сановники,
а мукой. Подобная деталь протокола могла бы пока-
заться мелочью, однако при ознакомлении с привиле-
гиями остальных высших чинов державы мы обнаружи-
ваем, что она ставила дженне-коя, вассального
правителя, в более высокое положение, чем первого са-
новника государства—курмина-фари (канфари), намест-
ника всего запада сонгайских владений и в большинстве
случаев — брата правившего аскии или его сына. Кан-
фари, правда, имел право не снимать головной убор при
посыпании головы прахом, что выделяло его из числа
прочих сановников [60, стр. 11/15]. Однако бесспорно, что
статус дженне-коя оказывался несколько выше, особен-
но если принять во внимание характерную для любо-
го средневековья, и африканского в том числе, значи-
мость в глазах людей мельчайших подробностей ритуа-
ла. Хроника ТС объясняет привилегии правителей Джен-
не доблестным сопротивлением, которое они оказали
осаждавшему город ши Али: это сопротивление внуши-
ло-де сонгаям глубокое уважение к достоинствам со-
перников (58, стр. 14—15/27]. Правильнее, видимо, рас-
сматривать особое положение дженне-коя в иерархии
сонгайской знати прежде всего как признание важности
этого города для всей экономической жизни долины
Верхнего и Среднего Нигера. Ведь Дженне был важ-
нейшим торговым центром, через который поступала ос-
новная масса суданского золота из рудников Биту, о ко-
тором хронист писал (так же как и о соляной копи в Те-
газзе), что он «не имеет себе подобных во всем этом
мире» [58, стр. И—12/22]. Отразилось в привилегиях
дженне-коя и быстрое увеличение значения Дженне по
сравнению с предшествующим периодом. Ведь в малий-
ское время, по сообщению ТФ, правитель Дженне «был
из числа нижайших рабов малли-коя и самых малых
его слуг. Тебе достаточно того, что он допускался лишь
к его жене — то есть жене малли-коя — и ей же переда-
вал дани (или „подати“.—Л. К.) области. А малли-кой
и не видел его!» [58, стр. 37/63; ср. 476, стр. 38].

Об иммунитете, который выпросил у аскии ал-Хадж
Мухаммеда I бара-кой Кура, уже была речь. Вместе с
тем хронист особо подчеркивает одну из сторон того, что
получил бара-кой от государя: своеобразное право вето
по отношению к распоряжениям аскии. «Нет среди них
никого,— говорит он,— кто бы запретил аскии какое-ли-
бо дело, а он бы повиновался, добровольно или против
воли, кроме бара-коя» [58, стр. 11/15].

И вместе с тем, как явствует из сообщений источни-
ков, протокольные привилегии распространялись не
только на вассалов, но и раздавались собственно сонгай-
ским высшим чинам. В том же перечне, где названы
права дирма-коя, дженне-коя и бара-коя, хроника на-
зывает и таких сановников, как курмина-фари (о нем
уже была речь в этой связи), денди-фари и гиссиридон-
ке. Денди-фари, наместник провинции Денди, исконного
ядра Сонгайского государства, сохранявшего во времена
второй династии важнейшее политическое и ритуально-
идеологическое значение, получил привилегию «обра-
щаться к аскии с откровенной речью». Иначе говоря,
денди-фари представлял при дворе аскиев традиционное
Сонгай — важнейшую составную часть всей системы
политической и идеологической организации державы
(нам еще предстоит рассмотреть его место в этой систе-
ме). Наконец, гиссиридонке тоже представлял древнюю
традиционную организацию Сонгай: это был глава грио-
тов, носящий у сегодняшних сонгаев Денди название
dyessere-dunka [264, стр. 95]8. Показательна и дарован-
ная ему привилегия — обращаться к аскии по имени в
царском совете. В привилегиях денди-фари и гиссири-
донке явственно проглядывает характерное представле-
ние о представителях народа при правителе, осущест-
вляющих своего рода моральный контроль над действия-
ми последнего [340, стр. 12—13; 362, стр. 23—25].

Такого рода привилегии, которые можно определить
как имеющие политический характер, жаловались аски-
ей ал-Хаджем I преимущественно светской знати.
Из представителей духовно-купеческой аристократии в
перечне ТФ сходные права приписаны лишь кадию:
только он-де «может призвать раба аскии и послать его
за [каким-либо] делом; а тот не имеет права отказаться
и делает для кадия то, что делал бы относительно этого
дела для аскии» [60, стр. 11/15]. Права таким образом
определены довольно расплывчато, к тому же не указа-
но, ко всем ли кадиям государства это установление
относилось или же оно касалось только кадиев крупных
городов. Следует иметь в виду при этом, что отношения
между династией и кадиями, скажем, Томбукту и Гао
складывались по-разному. Что же касается прочих при-
вилегий лиц духовного звания — шерифов и «ученых»,—
то им были дарованы чисто протокольные права, на-
пример, исключительное право есть вместе с аскией.
Мне думается, что это различие в характере пожало-
ванных привилегий отражает именно озабоченность ас-
кии ал-Хадж Мухаммеда I тем, чтобы обеспечить себе
поддержку высшего слоя военной аристократии — как
сонгайской, так и вассальной после совершенного пере-
ворота, о чем я уже говорил.

Но не менее характерно и замечание Махмуда Кати,
следующее непосредственно за перечислением привиле-
гий знати. «Все это было в начале его (аскии.— Л. К.)
дела ради согласия сердец его народа. Когда же власть
его укрепилась и государство утвердилось, аския от все-

8 Правда, автор почему-то считает частицу -dunka деформацией
сонинкского тунка (см. выше).
1'0 этого отошел» ![60, стр. 11 — 12/16]. Автор хроники,
долгие годы проведший в самом центре политической
жизни Сонгай, очень ясно видел и побудительные моти-
вы основателя второй династии, и внешние условия, ка-
кими эти мотивы определялись. Понятны и причины, по
которым сам же ал-Хадж Мухаммед I постарался
«отойти» от собственных установлений: предоставление
слишком широких прав знати в политической сфере ста-
новилось, довольно быстро притом, ощутимым препятст-
вием для осуществления прерогатив центральной власти,
в частности в получении ею желаемого количества при-
бавочного продукта от эксплуатируемых непосредствен-
ных производителей.

Кстати, о том, как оценивал ал-Хадж Мухаммед I
военную аристократию, довольно интересный рассказ дает
ТС. В начале 911/1505—1506 г. аския совершил поход
на Боргу. Поход сопровождался большими потерями;
погибли очень многие представители высшей аристокра-
тии. Брат ал-Хаджа, канфари Омар Комдьяго, придя в
отчаяние, обвинил аскию в том, что тот погубил держа-
ву. Ответ ал-Хаджа заслуживает того, чтобы быть про-
цитированным: «Напротив, я оживил Сонгай! Эти люди,
которых видел ты,— разве была бы нам приятна жизнь
в Сонгай, если бы они были вместе с нами?! Потому и
привели мы их в эту местность, дабы они в ней взаимо-
уничтожились. И мы будем от них избавлены...» [58,
стр. 76/125]. И канфари полностью одобрил аргумента-
цию брата.

Говоря о прерогативах центральной власти, конечно,
менее всего следует ее воспринимать, так сказать, аб-
страктно, в виде системы государственно-политических
институтов. Такая система существовала, и все же цен-
тральная власть была неотделима от царского семейст-
ва, от многочисленных царевичей, всеми силами и на
любых постах стремившихся урвать побольше матери-
альных благ и власти как важнейшего средства обеспе-
чения себе этих благ. Неоднократно упоминавшийся фа-
ран Али Котийя был в этом отношении не одинок. Так,
например, в 990/1582—1583 г. сын аскии Дауда фаран
Мухаммед Бенкан, воспользовавшись тем, что разбой-
ники-фульбе напали на царское судно, шедшее из Джен-
не, самовольно организовал карательную экспедицию в
Масину и, как говорит хронист, «разорил ее великим
разорением» [58, стр. 113/182—183]. При этом характер-
но, что против похода были не только младшие братья
фарана (правда, не высказывавшие своего недовольства
открыто), но и сам аския.

Проблема удержания в узде царевичей оставалась
одной из центральных для сонгайской администрации
на всем протяжении существования второй династии.
Понятно, что сами царевичи старались по возможности
не позволять царской власти каким бы то ни было обра-
зом их ограничивать. В этом отношении характерно, что
сановники аскии Мухаммеда-Бани, узнав о его смерти,
прежде всего попытались отстранить от власти сыновей
аскии Дауда, говоря «тем будет достигнута безопасность
нашего могущества» (60, стр. 133/240—242]. Что же ка-
сается детей Дауда, то сановники не строили никаких
иллюзий на их счет: «Сыновья... присутствуют все, но ни
один не передаст никому эту царскую власть. Аллах
бросил между ними вражду и ненависть, но ни у одного
из них нет силы отобрать у своего брата эту власть,
иначе как убив его» [60, стр. 133/242]. Эту обстановку
ожесточенного соперничества среди царевичей — а в ус-
ловиях типичного для мусульманского государства, ка-
ким стремились сделать аскии Сонгай, отсутствия твер-
дого порядка престолонаследия все они были законны-
ми претендентами на верховную власть — современники
чувствовали очень хорошо. Недаром свергнутый с пре-
стола аския Мухаммед Бенкан-Керей многозначитель-
но объяснял тем, кто еще оставался ему верен, что «лю-
ди Сонгай не добры» и что «люди Сонгай, когда не
одобрили [что-либо], не прощают» (58, стр. 92—93/153—
154].

Характерным примером того, как сами участники
«большой политики» Сонгайской державы оценивали
поведение царевичей в борьбе за власть, может служить
содержащийся в хронике ТФ рассказ о предсказании
аскией ал-Хаджем II (1583—1586) поведения его брата
Мухаммеда-Гао в момент грядущих несчастий [60,
стр. 120/220]. То, что этот рассказ в высшей степени сом-
нителен в смысле фактической достоверности, для нас
не играет существенной роли. Важно, какими представ-
ляли себе царевичей, сыновей Дауда, современники: го-
товыми любой ценой получить царскую власть хотя бы
на сорок дней! Не менее показательна история мятежа
218
балами Садика против аскии Мухаммеда-Бани, описы-
ваемая в обеих хрониках. Этот мятеж вполне типичен
как по хищническим мотивам, которыми руководствовал-
ся его зачинщик, так и по той атмосфере подозритель-
ности и недоверия в отношениях между царевичами,
которая привела к убийству главного союзника и брата
баламы — канфари Салиха {58, стр. 122—123/196—197;
60, стр 126—129/231—235]. Но не менее показательно и
то, что практически вся знать на западе державы — и
светская, и духовно-купеческая — поддержала мятежни-
ка, присоединившись к его войску или оплачивая его
расходы. «В том их поддерживала чернь Томбукту и
купцы его, некоторые ученые города, чиновники аскии,
что жили в Томбукту,— мундио и тасара-мундио. Куп-
цы поддержали его деньгами, а имамы мечетей в пятни-
цу читали хутбу на его имя» [60, стр. 131/231 и сл.].
Помимо обычных эгоистических интересов отдельных
групп правящего класса, здесь сказывалось уже начало
общего кризиса Сонгайской державы, в полной мере
проявившегося при вторжении марокканских завоевате-
лей четырьмя годами позже. И поведение всех слоев зна-
ти оказалось как бы репетицией того, как она себя дер-
жала во время столкновения с превосходившим Сонгай
в военно-техническом отношении войском Мулай Ахмеда
ал-Мансура.

Бесспорно, значительная часть военной аристократии
а полной мере проявила воинскую доблесть, которая
всегда -считалась у сонгаев высшим человеческим до-
стоинством. Олицетворением этого слоя аристократии
можно считать аскию Нуха и его окружение [57,
стр. 94/165; 58, 153/236, 171/262; 60, стр. 147—148/264—
265, 170/300]. Но в то же время и эгоистические узко-
классовые мотивы быстро обнаружились в поведении
знати, в частности царевичей.

Для этой группы знати очень характерна история
провозглашения аскией царевича Мухаммеда-Гао.
По сообщению ТФ, он получил повеление своего брата,
аскии Исхака II, напасть на марокканцев с отрядом
конницы в тысячу человек, но, отойдя на сутки от ла-
геря аскии, провозгласил государем себя и атаковать
марокканцев не стал. Еще более выразительна версия
ТС: согласно ей, Мухаммед-Гао самовольно присоеди-
нился к отряду отборной конницы под командованием
хи-коя Лаха-Соркийи. Последний разгадал замысел ца-
ревича, разоблачил его властолюбивые помыслы и воз-
вратился к аскии с несколькими человеками своей сви-
ты, а Мухаммед-Гао провозгласил себя аскией. При
этом показательно, что узурпатор воспользовался тем,
что сан баламы, который он носил, выше сана хи-коя —
воины повиновались ему, как старшему рангом (58,
стр. 148—149/229—230; 60, стр. 152—153/272—273]
Впрочем, и сам аския Исхак II не проявил понимания
той опасности, которая угрожала государству, хотя пе-
ред битвой у Тондиби высшие военные чины обнаружи-
ли и преданность династии, и рациональность суждений
в противоположность факихам, с самого начала заняв-
шим капитулянтскую позицию [60, стр. 150—152/268—
271, 160—161/284—286]. Но уже после поражения в этой
битве, когда необходимо было организовывать сопротив-
ление захватчику, аския, очевидно по инерции, послал
бара-коя в набег против фульбе [58, стр. 152/235; 60,
стр. 160/284, 169/299]. И одновременно от аскии бежа-
ла к марокканцам группа царевичей, в том числе и
Сулейман, сын аскии Дауда, предложивший мароккан-
цам свои услуги и ставший затем первым «аскией над
сонгаями» по распоряжению паши Махмуда бен Зер-
гуна.

Надо, правда, сказать, что Сулейман, поступая та-
ким образом, лишь следовал примеру самого аскии Ис-
хака: ведь последний, предлагая марокканскому пол-
ководцу стотысячную дань, по существу, соглашался
признать себя вассалом султана. Да и последний ас-
кия — Мухаммед-Гао — фактически придерживался той
же линии поведения, надеясь, видимо, как-то умиротво-
рить марокканцев: ТС сообщает, что, когда в войсках
паши Махмуда бен Зергуиа начался голод и паше при-
шлось обратиться к аскии с просьбой о продовольствии,
Мухаммед-Гао с готовностью выполнил эту просьбу —
«аския повелел сжать то, что там созрело из злаков в
стороне хауса (на левом берегу Нигера.— Л. /С) (это
было белое просо), и послал это марокканцам» [58,
стр. 150/232]. А военная знать в целом, за исключением
той ее части, что ушла с Нухом, убедившись в том, что
Сонгайская держава, объединявшая весь Западный Су-
дан, разгромлена, принялась устанавливать добрые от-
ношения с марокканцами. В этом отношении показатель-
на история восстания в Дженне багена-фари Букара,
сына аскии Мухаммеда Бенкан. Когда Букар со своими
сыновьями и приближенными прибыл к городу, то и
дженне-кой, и дженнс-мундио — представитель цен-
тральной власти при вассальном правителе — долго не
хотели его впускать в город, «боясь, что те принесут им
смуту». Когда Букар все же занял город и привел жи-
телей к присяге аскии, вступив в открытую борьбу с
марокканцами, крупнейшие местные владетели — джен-
не-кой и султаны Масины и Сангары — единодушно под-
держали усилия каида Мами, прибывшего из Томбукту
на подавление мятежа [58, стр. 159/244—246, 161 —
162/248 и сл.]. Можно добавить к этому, что дженне-кои
отлично ужились с марокканскими пашами, и в ТС мы
видим убедительное тому подтверждение [58, стр. 163—
164/250—252].

Такое поведение аристократии вполне соответствова-
ло всему ее воспитанию, тем социально-психологическим
установкам, которые господствовали в этой среде. На
первое место среди моральных качеств человека ста-
вилась воинская доблесть; еще сейчас фольклорная
традиция сохраняет многочисленные рассказы о подви-
гах воинов прошлых времен. И характерно, что такая
традиция полнее всего сохранилась среди зарма — части
сонгайского этноса, населяющей древнее Денди, колы-
бель Сонгайского государства вообще (266, стр. 159—
188]. И знать обычно отличалась всем комплексом воин-
ских достоинств, которого требовала от нее многовеко-
вая морально-этическая норма, сложившаяся в обста-
новке экспансии и вытекавших из нее постоянных воен-
ных столкновений с разными противниками. Но за пре-
делами этой нормы оказывалась допустимой и даже
обычной любая разновидность коварства, жестокости и
предательства. Конечно, это же можно сказать практи-
чески о любой группе феодального класса в любой ча-
сти земного шара (правда, в отличие от Западной Ев-
ропы, Японии или мамлюкского Египта требование вер-
ности сюзерену, сколько можно судить, не входило в
моральный кодекс сонгайского аристократа). И это толь-
ко лишний раз обнаруживает в специфических условиях
Западного Судана общую тенденцию развития, харак-
терную для феодального общества.

Хроники дают нам множество примеров морального
облика военной знати. Если небольшая часть из них
свидетельствует просто о политической ловкости и гибко-
сти (как, скажем, описание поведения брата аскии ал-
Хаджа I — будущего канфари Омара Комдьяго — при
дворе грозного ши Али [58, стр. 68/111]), то большинство
показывает значительно менее привлекательные черты.
Обычной практикой среди преемников основателя вто-
рой династии сделалось, например, если не полное, то
хотя бы частичное истребление других возможных пре-
тендентов на престол. Так поступали и аския Муса, и
аския Мухаммед Бенкан-Керей, и аския Исмаил — прак-
тически все государи, правившие в Гао после ал-Хадж
Мухаммеда I [58, стр. 86 и сл./142—144, 91/151, 95—
96/157—158, 98—99/163, 122—123/195—196; 60, стр. 83/
156]. По-видимому, только авторитет самого ал-Хаджа I
помешал его сыну Мусе и племяннику Мухаммеду Бен-
кан-Керей избавиться от свергнутого отца и дяди при-
вычными методами, заставив их ограничиться изгнанием
его из столицы.

Понятно, что при такого рода переменах менялось и
большинство высших должностных лиц: новый государь
ставил на ключевые позиции своих людей, причем очень
часто рассчитывался такими назначениями за оказан-
ные ему услуги. Так, например, уже упоминавшийся
Мухаммед Улд Далла, племянник аскии Дауда, сни-
скал благорасположение дяди тем, что по его поруче-
нию тайком убил хи-коя Мусу, с которым у нового ас-
кии были давние счеты. В конце концов Улд Далла по-
лучил от Дауда второй по значению сан баламы (58,
стр. 101/165, 112/181]. Впрочем, убийство хи-коя вообще
очень характерно для той обстановки, которая царила
при дворе в момент смены правителей: сместить этого
сановника в открытую Дауд не решился, тем более что
сам, придя к власти, заявил: «Все слуги заслуживают
наказания, кроме одного только хи-коя Мусы, потому
что он — бескорыстный слуга и вел себя в должности
преданно!» [58, стр. 100/165].

Но раздача должностей происходила не только по
инициативе самих правителей: случалось, что сановники
выпрашивали или даже вымогали их у аскии. Например,
во время мятежа курмина-фари ал-Хади против аскии
ал-Хаджа II, хи-кой Букар Тьими-идье предложил по-
следнему захватить мятежника в обмен на сан денди-
222
фари и был немедленно назначен на эту должность (58,
стр. 102/166—167, 119/191—192].

Надо сказать, что обладатели таких должностей, как
хи-кой, или высшие войсковые командиры всегда служи-
ли для правителей предметом немалого беспокойства.
В этом смысле довольно интересен рассказ хроники ТС
о смещении «начальника пути» (рабб ат-тарик, т. е.
командира всей пехоты) Данколоко аскией Мухамме-
дом Бенкан. Данколоко отличался воинской доблестью,
полководческими способностями и во время одного из
походов на Гурму устыдил самого аскию за склонность
к панике. Как уточняет хронист, после этого «аския бо-
ялся Данколоко великим страхом» и воспользовался
первым же удобным случаем, чтобы отправить того в по-
четную ссылку на должность кала-тья, наместника об-
ласти Кала. Больше того, Мухаммед Бенкан побоялся
назначить преемником Данколоко на должности «началь-
ника пути» того, кого ему рекомендовал полководец
[58, стр. 89/147/148]. Можно отметить, что в некоторых
случаях правители старались применить, так сказать,
классический прием разделения командования. Так бы-
ло, скажем, при походе фарана Мухаммеда Бенкан, сы-
на аскии Дауда, против «жителей горы Дом»: аския дал
сыну войско, но командование над ним вверил не са-
мому фарану, а хуку-корей-кою, начальнику дворцовых
евнухов, приказав тому, как говорит хроника, «чтобы он
не подвергал войско опасности и риску» [58, стр. 112/181].
Выполняя это повеление, хуку-корей-кой Яси фактически
не позволил царевичу вступить в решительный бой и
одержать победу, несмотря на все оскорбления, которы-
ми осыпал его фаран. Если учесть, что Мухаммед Бен-
кан был тем сыном аскии, которого тот прочил себе в
преемники и держал на посту курмина-фари, есть все
основания предположить, что Дауд опасался доверить
войско слишком 'предприимчивому наследнику. Другой
пример такого же рода — рассказ о том, как аския Ис-
хак II поставил командовать погоней за разбитым бала-
мой Садиком двоих: хасал-фарму Алу Улд Сабиля и
«своего раба евнуха Атакурма Дьякате» [60, стр.
137/149]9. В обоих случаях видна все та же тенденция

9 Имя этого персонажа хроники интересно еще в том отноше-
нии, что в него входит этноним атакурма, которым и по сие время
обозначают в сонгайских землях полулегендарных насельников ре-
контролировать аристократию при помощи царских
ближних рабов.

Если такие отношения царили в среде самой военной
аристократии, то легко себе представить, насколько
тяжким бременем ложились алчность и своеволие по-
следней на трудящееся население державы. Хронисты
очень скупы на сообщения об этом, однако отдельные
подробности позволяют в какой-то степени оценить по-
ведение военной знати Сонгай по отношению к простому
народу. В этом смысле интересен, например, рассказ о
пожаловании аскией ал-Хадж Мухаммедом I иммунитет-
ной грамоты потомкам шейха Мори Хаугаро. Послед-
ние, получив от государя по десяти невольников и по
сотне коров, потребовали охранную грамоту, «чтобы не
был над нами властен беззаконием и враждебными
действиями какой-либо из притеснителей, воинов твоих».
Приводимый дальше текст грамоты свидетельствует о
том, что аския хорошо представлял себе, о чем идет
речь: «Из регулярных частей войска нашего, из наших
слуг в поездках, наших рабов и гонцов пусть не при-
ближается к ним (никто] с несправедливостью, обидой и
принижением!» [60, стр. 72/139]. Но ведь потомки Мори
Хаугаро сами принадлежали к социальной верхушке,
пусть и к другой ее части. Не менее показательно и то,
что, скажем, аския Исхак I перед смертью попытался
отдать своего сына Абд ал-Малика под покровительство
хатиба соборной мечети в Гао «из-за того бесстыдства и
унижения, с которыми обращался с сонгаями помяну-
тый Абд ал-Малик от высокомерия своего и своей не-
справедливости» [58, стр. 99/163]. И сам Абд ар-Рахман
ас-Сади, характеризуя одного из сыновей аскии Дауда,
несправедливо убитого Исхаком II, как бы мимоходом
сообщает: он-де был из числа лучших детей Дауда —
«он вовсе не предавался излишествам, а среди них это
совершенно отсутствовало» (58, стр. 131/209]. Можно
только догадываться, во что обходились «излишества» со-
тен царевичей и свободным рядовым сонгаям, и зави-
симым людям.

гиона, обнаруженных первыми сонгайскими мигрантами,— пигмеев
(негриллей по обозначению Бубу Хама). В представлениях сонгаев,
сохранивших традиционные верования, атакурма выступают в ка-
честве «невидимого соседа», своего рода духа местности [ср.: 267,
стр. 67; 266, стр. 70].
В свете всего сказанного вполне понятно стремление
правящей династии как-то уменьшить свою зависимость
от военной аристократии. Конечно, нечего было и ду-
мать о том, чтобы совсем избавиться от такой зависи-
мости— военное сословие и его верхушка оставались
главной и неизменной опорой державы. Повторяю, имен-
но в нем, этом сословии, воплощалась монополия воен-
ной силы, без которой эта держава не могла бы быть
создана и просуществовать почти полтора столетия. Но в
то же время и политические, и экономические интересы
высших слоев соигайского общества, в частности цар-
ского дома, настоятельно требовали определенного рас-
ширения социальной опоры центральной власти. Отсю-
да становится понятным союз основателя второй сон-
гайской. династии с-духовно-купеческой верхушкой тор-
говых городов, союз, результатом которого стал небы-
вало быстрый рост силы и влияния этой социальной
группы и как прямое следствие — превращение ее в рав-
ноправную с военными составную часть складывавшего-
ся единого господствующего класса.

§ 4-3. АРИСТОКРАТИЯ КУПЕЧЕСКАЯ И ДУХОВНАЯ

Возникновение этой социальной группы относится ко
времени начала торговых контактов между мусульман-
ской Северной Африкой и Суданом. Как можно судить
по материалам ибадитских сочинений, ибадитские купцы
из североафриканских городов, прежде всего из Тахер-
та, не только посещали Западный Судан, но и сравни-
тельно подолгу жили там. И относятся эти сведения по
меньшей мере к концу VIII в. [71, стр. 10, 11, 12—13,
20—21; 403, стр. 515—516, 524; 409]. Притом с самого
начала Гао фигурировал в этих сообщениях, как один
из главных центров торговли с Северной Африкой, и
именно ибадитские контакты с этим городом многое
предопределили впоследствии в развитии ислама в Сон-
гайской державе [403, стр. 521, 531, 534; 405; 443,
стр. 16—17; 275, стр. 357—358; 571]. Дальнейшее раз-
витие торговых связей Гао со Средиземноморьем нашло
отражение в «Истории» ал-Якуби, где видны контакты
уже не только с Марокко и Ифрикийей, но и с долиной
Нила [61, I, стр. 219—220; 24, стр. 38—39/41]. Эти ранние
сообщения ничего не говорят нам о положений, в каком
находились североафриканские купцы в странах к югу
от Сахары. Но первое сравнительно подробное описа-
ние столицы древней Ганы можно, мне думается, рас-
сматривать, как отражение обстановки, сложившейся в
итоге почти трех столетий торговых, культурных и иных
взаимоотношений. И сравнение с ним принадлежащего
тому же ал-Бакри описания Гао показывает, что к это-
му времени «город мусульман» выделялся в западноаф-
риканских городских поселениях в отдельный квартал,
пользовавшийся заметной автономией [94, стр. 175; 25,
стр. 160—161/181—182]. Точно так же изображает поло-
жение мусульманской колонии и Ибн Баттута, расска-
зывая о столице Мали, но в его время, видимо, уже зна-
чительно ослабела изолированность мусульманских куп-
цов и факихов, которых становилось в Судане все боль-
ше, от правящей верхушки малийского общества — это
видно из уже упоминавшейся женитьбы купцов на се-
страх мансы Сулеймана [46, IV, стр. 397]. Ибн Баттута
при этом проводил достаточно ясную разграничительную
линию между мусульманами белыми и черными: он, на-
пример, считал нужным подчеркивать то, что встречен-
ный им в Ниани кадий Абд ар-Рахман был «из черных»
[46, IV, стр. 398]. Вместе с тем марокканский путе-
шественник зафиксировал и значительно продвинувший-
ся к его времени процесс вытеснения ибадитов сторон-
никами правоверного ислама маликитского толка; отме-
ченные им терминологические различия в обозначении
этих двух групп мусульман к началу XX в. еще сохраня-
лись в языках народов Судана [471, стр. 418; 421,
стр. 198—200].

Но Ибн Баттута описал центральные области ма-
лийского государства гораздо подробнее, нежели их
вассальное владение, каким было еще тогда сонгайское
княжество в Гао. А здесь, насколько можно судить по
тому, что в ТС ши Али назван «хариджитом», вытесне-
ние ибадитства заняло гораздо больше времени, чем
для этого потребовалось в районах, лежавших выше по
течению Нигера. По-видимому, это вполне естественно:
ведь именно Гао был одним из самых ранних центров
взаимодействия ислама с традиционной Западной Афри-
кой, но самый-то ислам появился в данном регионе ско-
рее всего в его ибадитской разновидности [403, стр. 535;
528, стр. 23—24]. Надо, впрочем, сказать, что в Гао
скорее всего до поры до времени не особенно обращали
внимание на богословские различия в исламе. Во вся-
ком случае, давние и прочные связи с ибадитскими цент-
рами Северной Африки и Сахары не препятствовали
правителям Гао устанавливать и поддерживать контак-
ты с мусульманской Испанией, где хариджитство в лю-
бой его разновидности никогда не имело сколько-ни-
будь заметной массовой поддержки. Тем более это от-
носится к рубежу XI—XII вв.— времени, которым да-
тированы найденные в Гао мусульманские надгробные
стелы, основное свидетельство судано-испанских свя-
зей. Эти стелы, из которых самая ранняя датирована
495/1103 г., сначала изготовлялись испанскими масте-
рами, а затем воспроизводились по этому образцу мест-
ными камнерезами (525, стр. 428—429, 431—432; 562,
стр. 371; 563, стр. 461—462].

В отличие от Гао Томбукту, основанный на несколь-
ко столетий позднее, формировался как торговый центр
уже в то время, когда ибадитское преобладание в транс-
сахарской торговле стало прошлым. Кроме того, этот
город связан был преимущественно с Марокко, а не
с территорией нынешних Туниса и Алжира, где распо-
лагались главные центры ибадитов. В Марокко после
объединения страны иод властью Алморавидов оконча-
тельно и бесповоротно возобладал маликитский толк
суннитского ислама. И Томбукту с самого начала вы-
ступал как центр маликитства, не отягощенный никаки-
ми хариджитскими традициями — ни ибадитскими, из
Тахерта или Джебель Нефуса, ни суфритскимн, из Сид-
жилмасы [ср.: 403; 408]. Я так подробно останавливаюсь
на этом различии потому, что оно многое определило
во взаимоотношениях между факихами Томбукту и Гао,
а главное — между мусульманской верхушкой Томбукту
и сонгайскими государями в Гао. Об этих взаимоот-
ношениях нам еще предстоит говорить.

Тем не менее при всех различиях в положении Гао
и Томбукту по отношению друг к другу и к центральной
власти Сонгай общим как для них, так и для третьего
большого городского центра Судана — Дженне было
то, что ислам здесь с самого начала был неразрывно свя-
зан с торговлей. И для современников такая связь была
бесспорным, как бы само собой разумеющимся фактом.
Пожалуй, лучше всего отразилось это в рассказе ТС
о принятии ислама правителем Дженне султаном Кон-
боро в конце VI в. хиджры (около 1203—1204 гг.). Как
сообщает ас-Сади, Конборо собрал всех факихов, какие
находились в окрестностях города — показательно, что
их количество хронист определяет в 4200 человек,— и
приказал им молить Аллаха о даровании Дженне трех
милостей. Прежде всего султан желал обогащения тех.
кто прибывает в Дженне со своей родины, покинутой
из-за бедности. Затем — чтобы число таких иммигрантов
превысило число коренных жителей города. И наконец,
«чтобы отобрал Аллах терпение у прибывающих в Джен-
не для торговли тем, что они имеют, дабы они быстро
уезжали из города, продав свои товары жителям его по
низкой цене, а те бы получали от этого прибыль» [58,
стр. 12—13/23 и сл.]10.

Факихи принимали самое деятельное участие в тор-
говле. К середине XV в. грань между ними и купцами
была уже в значительной степени условной: сочетание
в одном лице процветающего негоцианта и праведного
законоведа становилось вполне обыденным явлением.
Конечно, внимание к мирским благам не очень вязалось
с благочестивыми занятиями. Но в практике эти сферы
деятельности легко примирялись. О том, как мотивиро-
валось такое примирение, свидетельствует рассказ ТС
о жизни одного из самых почитаемых праведников Том-
букту— Сиди Яхьи ат-Таделси. Этот рассказ, пожалуй,
заслуживает того, чтобы его привести более подробно.
«Вначале...— сообщает хронист,— Сиди Яхья... воздер-
живался от торговых дел, впоследствии же в конце
концов занялся ими. И рассказывал он, что до того как
занялся торговлей, видел пророка... каждую ночь. Потом
стал он его видеть только раз в неделю, затем — раз в
месяц, и наконец — раз в год. Его спросили, что тому
причиной. Он сказал: „Я считаю, что только эти торго-
вые дела..." Ему сказали: „Почему же ты их не бро-
сишь?" Сиди Яхья ответствовал: „Нет, я не люблю нуж-
даться [;в помощи] людей!". Смотри же, сколь вредонос-
на торговля...— и это при том, что сей благословенный
шейх совершеннейшим образом воздерживался в ней от

10 Об источниках формирования и численности этого нового
для Судана социального слоя в интересующее нас и непосредствен-
но предшествующее ему время см. [536, стр. 35—44].
недозволенного! И взгляни также, сколь велика у лю-
дей нужда, раз оставил ради нее этот благословенный
сейид высокую и великую милость!» [58, стр. 50—51/82—
83]. Здесь характерны как самый ответ Сиди Яхьи, так
и попытка ас-Сади, глубоко чтившего память шейха,
задним числом оправдать торговые дела последнего.
Вместе с тем в словах Сиди Яхьи о том, что он не лю-
бит «нуждаться в помощи людей» (или «зависеть от
них» — ихтаджа ила-н-нас], можно усмотреть и еще один
довольно существенный оттенок: проявление тенденции
духовной знати Томбукту к независимости от светских
властей.

Что касается нужды, на которую ссылается хронист,
то такая точка зрения, по всей видимости, сильно пре-
увеличена. Верхушка духовенства Томбукту — а Сиди
Яхья был одним из типичнейших се представителей —
была очень богата. Сам же ас-Сади рассказывает о сы-
не кадия Махмуда ибн Омара факихе Абдаллахе, кото-
рый, по его словам, «был... равнодушным к благам жиз-
ни сей», что Аллах наделил того таким состоянием, что
«он почти не ведал его размеров» [58, стр. 34/56]н.
Братья Абдаллаха — Мухаммед и ал-Акиб, бывшие по-
следовательно кадиями в Томбукту после смерти отца,
тоже не страдали от бедности. Причем характеристики,
какие дает им ас-Сади, примечательны именно тем, что
подчеркивают, так сказать, двустороннюю — религиозно-
правовую и торгово-политическую — направленность их
деятельности. О факихе Мухаммеде сказано: «Эта жизнь
ему благоприятствовала, и он достиг (всего], чего же-
лал из могущества и власти; и пришли к нему обшир-
ные богатства». Об ал-Акибе: «И был он богат своим
состоянием, удачлив в своих делах и очень уважаем; его
боялись и повиновались ему» [58, стр. 40/66]. Можно
отметить небезынтересную деталь: приведенная выше
оценка успехов Мухаммеда почти слово в слово повто-
ряет оценку другой суданской хроникой царствования
самого крупного из преемников ал-Хадж Мухамме-
да I — аскии Дауда, современником которого Мухаммед
был [60, стр. 93/175]. *

11 Здесь же любопытна и такая деталь: сын кадия Махмуда ибн
Омара и будущий кадий Томбукту Мухаммед ибн Махмуд при рож-
дении получил в подарок тысячу мискалей золота — единственно- в
ознаменование того, что он оказался первенцем у своего отца.
Конечно, потомки кадия Махмуда выделялись средн
факихов своими богатствами, но они вовсе не были
исключением. К середине XV в. в Судане уже довольно
многочисленны были шерифы, располагавшие немалыми
материальными возможностями: наличие «собственных»
шерифов рассматривалось суданскими правителями со
времен мансы Мусы I малийского как необходимый
престижный фактор. И для привлечения таковых в Су-
дан средств не жалели — сам Муса 1 пожаловал пригла-
шенным им корейшитам по тысяче мискалей золота
каждому (60, стр. 37/63—64]. Еще более ярко видно,
какими богатствами осыпала шерифов сонгайская вер-
ховная власть, из рассказа о прибытии в Судан шерифа
Ахмеда ас-Сакли в правление аскии ал-Хадж Мухамме-
да I [60, стр. 12/15, 18/30—31]. Значительные доходы
получали имамы и хатибы мечетей главных торговых
городов. В этом отношении характерен рассказ о том,
как имам мечети Джингаребер в Томбукту Али ал-Геззу-
ли обратился к кадию Махмуду с жалобой на своих
прихожан: вместо обычных пятисот мискалей золота они
преподнесли ему в рамадан лишь двести. Кадий немед-
ленно принял меры. В ближайшую пятницу он через
муэдзина обратился к молящимся с такой речью: «Ваш
имам [стоит] этой суммы; если вы не увеличиваете до-
бром обычную его долю, то (хоть] не урезайте ее ему!
Сейчас же дайте ему известные вам пятьсот мискалей
сверх двухсот!» [58, стр. 61/98]. Наконец, и «простые»
факихи, странствовавшие по всему Судану, как, напри-
мер, описанный в ТС Махлуф ибн Али ал-Белбали, объ-
ехавший не только сонгайские владения и Марокко, но
и крупнейшие хаусанские города — Кано и Кацину, на-
верняка не испытывали нужды, кормясь за счет верую-
щих [58, стр. 39/64]12.

Но главным источником богатств купечества и факи-

12 Надо сказать, что именно свободное перемещение по всей
территории Западного Судана, в такой же мере связанное, по-ви-
димому с благочестивыми деяниями, как и с торговыми надобностя-
ми, обеспечивало духовно-купеческой знати немалую часть ее силы
и влияния за счет создания широкой сети связей в главных торго-
вых центрах. В частности, хроника Мухаммеда Белло «Инфак ал-
м ап сур фи-тарих билад ат-Текрур» свидетельствует о контактах с
хаусанскими городами все того же семейства потомков Мухаммеда
Акита, из которого происходили кадии Томбукту [ср.: 101, стр. 195—
196]
хив оставалась на всем протяжении пребывания у вла-
сти в Сонгай первой династии караванная торговля с
Северной Африкой. Здесь они были, в сущности, моно-
полистами, так как, насколько можно судить, ни цари
Ганы, ни мансы Мали, ни сонгайские государи первой
династии не принимали в торговле прямого участия, ог-
раничиваясь получением пошлин и преимущественным
правом первого выбора наиболее ценных товаров, как
это делали и в начале XVI в. цари Борну с лошадьми
[54, л. 86v; 91, III, стр. 312—313]. Только золото в пред-
сонгайские времена составляло предмет царской моно-
полии— так .было и в Гане, и в Мали, хотя, по-види-
мому, строгость соблюдения монопольных царских прав
со временем смягчалась [94, стр. 177; 25, стр. 162/183;
30, л. 105г; 53, стр. 72; 175, стр. 83—84].

Но именно торговля предопределила и неизбежное
соперничество между двумя главными центрами транс-
сахарских контактов — старым, в Гао, и молодым, в
Томбукту. Это соперничество не затрагивало третий важ-
нейший торговый город региона — Дженне: он был оди-
наково необходимым участником любых обменов, свя-
занных с золотом, и для Томбукту, и для Гао. Ведь имен-
но сюда, в Дженне, собиралось почти все золото из
древних россыпей в Бамбуке, предназначавшееся для
обмена на соль и другие товары. И без купцов Дженне
не могли обойтись ни на западной оконечности средней
излучины Нигера, ни на восточном ее конце.

В период малийской гегемонии это соперничество не
выступало на передний план, поскольку существовал
еще один центр притяжения для купечества — Ниани,
столица царей из клана Кейта. Этот город пользовал-
ся в. то время неоспоримым приоритетом перед всеми ос-
тальными, хотя такое положение создано было искусст-
венно— чисто политическим путем. С началом упадка
Мали Ниани быстро потерял сколько-нибудь существен-
ное значение в торговле, и это немедленно сказалось на
отношениях между главными торговыми городами на
северной окраине Судана.

Впрочем, положение их было неодинаковым. Томбук-
ту, избавившись от малийских наместников, в то же вре-
мя остался и без малийского гарнизона. И сразу же, с
1433 г., фактическими хозяевами города сделались ко-
чевники-туареги; оправдывалось замечание Р. Мони,
Сделанное, Правда, iio поводу Гао, но применимое к
любому торговому центру на границе с кочевой степью, —
«сильная центральная власть означала... процветание,
тогда как ослабление этой власти с вытекавшей из это-
го анархией немедленно притягивало совсем близкого
разбойника из пустыни» [452, стр. 840]. Хозяйничанье
туарегов носило откровенно хищнический характер. Они,
сообщает ТС, «проявили несправедливость, многочислен-
ные жестокости, великие притеснения» i[58, стр. 23/40].
Городской верхушке приходилось в этих условиях от-
давать кочевникам значительную долю своих доходов,
и доля эта обнаруживала постоянную тенденцию к уве-
личению: недаром в конечном счете вождь туарегов-
магшарен Акил решил избавиться от участия правите-
ля города в распределении податей, о чем у нас уже
была речь. Но помимо недовольства городской верхуш-
ки можно говорить и о том, что туарегское владычество
на самом деле замедлило хозяйственное развитие Том-
букту: объем торговли сократился. Весьма симптоматич-
но в этом смысле заявление хроники ТС о том, что-де
«благосостояние Томбукту окончательно утвердилось
только в конце IX в. (хиджры.— Л. К.), а застройка
была завершена в [своей] целостности и непрерывности
лишь к середине X в.» [58, стр. 22/37].

Обстановка в Гао была совсем иной. Падение ма-
лийской гегемонии в Судане происходило при непрерыв-
ном усилении сонгайских правителей этого города, их
походы оказались одним из факторов, ускорявших раз-
вал державы Кейта. Политическое влияние царей пер-
вой династии простиралось, до Аира, и кочевники в этот
период не могли составить серьезной угрозы для города
и его торговых связей со Средиземноморьем. Не поку-
шались на Гао и моей, которые не раз опустошали
Томбукту. Торговые связи города с Северной Африкой
сохранялись на достаточно высоком уровне. И когда в
этих условиях ши Али начал завоевание всей долины
Среднего Нигера, заложившее основы великой Сонгай-
ской державы, купеческая и духовная верхушка Том-
букту неожиданно оказалась перед неприятной перспек-
тивой укрепления позиций давних соперников — купцов
и факихав Гао. Не говоря уже о том, что последние не
понесли таких потерь от туарегского господства и общей
смуты в Судане после исчезновения малийской мощи, на
их стороне было и преимущество близости к новой цен-
тральной власти — к сонгайским государям.

Конечно, в Томбукту прекрасно понимали, что силь-
ное и достаточно централизованное государство — со-
вершенно необходимое условие для процветания торгов-
ли, для безопасности главных дорог, по которым эта
торговля осуществлялась. В этом смысле у купечества
не могло быть принципиальных разногласий с ши Али.
И двойственность отношения верхушки Томбукту к со-
зданию державы определялась именно тем, что, будучи
объективно вынужденными приветствовать организа-
цию единой твердой власти на территории Судана, куп-
цы и факихи, составлявшие эту верхушку, не на шутку
опасались оказаться под властью сонгаев в невыгодном
положении по сравнению с купцами Гао. Идеологиче-
ским выражением этих опасений стала подчеркнутая не-
приязнь, которую проявляли в Томбукту ревнители ма-
ликитского правоверия к старинному центру ибадитства
в Гао. Впрочем, немалое место занимало и сохранение
в Гао заметных элементов доисламских верований, ко-
торые отражались в церемониале соигайского двора.
Для наиболее фанатичных представителей мусульман-
ского духовенства в Томбукту первая династия была,
бесспорно, еретической.

Двойственный характер отношения духовно-купече-
ской аристократии Томбукту к сложению великой Сон-
гайской державы во второй половине XV в. очень хоро-
шо виден в противоречивости тех оценок, какие хроники
ТФ и ТС дают личности и деяниям ши Али. В самом
деле, с одной стороны, он, как сообщает ТС, «был при-
теснителем, порочным, несправедливым, тираничным,
кровожадным. Он убил столько людей, что счесть их
может лишь Аллах Всевышний. Он преследовал ученых
и праведников убийством, презрением и унижением» (58,
стр. 64/103]. Еще более сурово осуждение правителя в
ТФ: он-де позволял именовать себя «Дали», а это не-
допустимо, ибо означает «Всевышний» (впрочем, тут же
хронист сообщает, что в сто время этим титулом име-
нуют кума-коя и дженне-коя) [60, стр. 44—45/83]. И та,
и другая хроники возмущенно описывают многочислен-
ные жестокости и бесчинства Али. Но рядом с этим
возмущением ТС сообщает, что сонни Али «обладал ве-
ликой силой и большой твердостью», а ТФ подчерки-
вает, что «этот порочный... был царем, коему повинова-
лись и которого почитали» [58, стр. 64/103].

По-видимому, враждебные действия ши Али по отно-
шению к факихам — это, пожалуй, основной пункт обви-
нений, которые ему предъявляют хронисты, отражавшие
точку зрения того социального слоя, к которому они са-
ми принадлежали,— в немалой степени вызывались
именно неприязнью духовно-купеческой знати Томбукту
к объединителю Судана. И тем не менее ТС несколько
неожиданно завершает рассказ о злодеяниях Али слова-
ми: «Но при всех тех несчастьях, что причинял он уче-
ным, сонни Али признавал их превосходство и говорил:
если бы не ученые, жизнь сия не была ни сладка, ни
приятна» [58, стр. 67/109]. И действительно, та часть
факихов, которая проявляла лояльность, не имела ни-
каких оснований жаловаться на сонгайского государя.
Насколько можно судить, ши Али был беспощаден лишь
ъ подавлении всяких претензий мусульманской верхуш-
ки Томбукту и других городов на какую-то степень по-
литической самостоятельности внутри создаваемой им
великой Сонгайской державы. И в этом смысле Али оп-
ределенно нельзя отказать в проницательности, ибо для
государей второй династии как раз такого рода претен-
зии сделались серьезной проблемой, которую они так и
не смогли разрешить окончательно.

Было бы, однако, несправедливо, возлагать вину .на
рост претензий мусульманской верхушки торговых горо-
дов только на нее самое. Аския ал-Хадж Мухаммед I
со своей стороны немало сделал для того, чтобы, ска-
жем, резко возросло чисто политическое влияние кадиев
Томбукту. Конечно, основатель второй сонгайской дина-
стии не мог не отдавать себе отчета в том, что фактиче-
ское превращение кадия Махмуда ибн Омара в полу-
независимого правителя крупнейшего торгового центра
государства наносит ущерб интересам центральной вла-
сти. В этом смысле в достаточной мере показателен рас-
сказ о том, как аския пытался в споре с Махмудом до-
биться от того ясного ответа на вопрос: кто хозяин в
городе — он, аския ал-Хадж Мухаммед I, или его собе-
седник? Причем очень симптоматична не только поста-
новка вопроса, но и то, как кадий обосновал свое са-
мовольство и свой отказ от выполнения повелений пра-
вителя. Махмуд ибн Омар заявил: «Разве ты забыл — или
делаешь вид, что забыл? — тот день, когда ты вошеЛ
в мой дом... и сказал: „Я пришел вступить под покрови-
тельство твое и прошу тебя [за себя], чтобы стал ты
между мною и адом. Помоги мне... а я доверяюсь тебе!“»
[60, стр. 60—61/116]. Конечно, в таком виде эта фор-
мулировка выглядит как результат благочестия нового
правителя; но, по существу, она очень точно описывает
вполне реальные политические факты.

Такие исследователи, как Ж. Руш и Бубу Хама, рас-
ценивают «победу ал-Хаджа I над сыном и наследником
ши Али, как победу ислама над традиционной Африкой
и даже как «мусульманскую революцию» [265. стр. 52;
518, стр. 187]. На первый взгляд процитированный толь-
ко что ответ кадия Махмуда как будто подтверждает
правильность такого взгляда. И все же мне кажется, что
этот ответ Махмуда ибн Омара можно и должно пони>
мать гораздо шире. В самом деле, привилегии, получен-
ные духовенством и купечеством крупных городов от
основателя второй сонгайской династии, были прежде
всего платой за ту поддержку, которую эта социальная
группа оказала ему в момент переворота и захвата
власти.	* "

Я уже говорил об озабоченности аскии тем, чтобы
обеспечить себе поддержку знати военной, и о предо-
ставлении ей протокольных привилегий — как выраже-
нии этой озабоченности. Дело в том, что, выступив про-
тив ши Баро, аския оказался практически без союзни-
ков среди военно-административной знати Сонгай.
Из описания решающего столкновения между аскией и
законным государем, приводимого в ТФ явствует, что
почти все сановники и вассальные владетели приняли
сторону ши: «При нем в то время было больше десяти
везиров... У каждого эмира в отдельности было свое
войско; и все они были с ши Баро, кроме одного лишь
мансы Куры (ставшего впоследствии бара-коем.—Л. К.),
а он бежал к повелителю, аскии Мухаммеду, и при-
сягнул ему. Что же касается дирма-коя Санди, таратон-
коя, бани-коя, кара-коя, дженне-коя и прочих, то из
этих упомянутых у каждого в отдельности имелось мно-
гочисленное войско, но все они [были] с ши Баро» [60,
стр. 54/104]. В этом едва ли можно усмотреть что-либо
необычное или удивительное: сонгайская военная вер-
хушка, которую походы ши Али сделали хозяйкой всей
долины Верхнего и Среднего Йигера и которая получала
от этих походов огромные по тогдашним представлениям
богатства, не имела никаких серьезных оснований к то-
му, чтобы отказаться от поддержки законного, прави-
теля — сына того, кто ей доставил все эти выгоды.
В этих условиях у претендента на верховную власть не
было иной возможности как-то оправдать свое выступле-
ние в идеологическом плане, кроме как провозгласить
себя борцом за правоверие против еретических заблу-
ждений ши Али и его сына. Но если так, то духовно-ку-
печеская верхушка торговых центров, прежде всего Том-
букту и Дженне, становилась естественным политиче-
ским союзником такого претендента.

Это мы и видим в истории борьбы за власть между
аскией и ши Баро. В противоположность последнему,
Мухаммеда Туре окружали главным образом факихи —
мы встречаемся здесь с именами будущих ближайших
советников аскии: Салиха Дьявара, Мухаммеда Таля, са-
мого автора ТФ Махмуда Кати. Именно эти люди вы-
полняли дипломатические поручения претендента, при-
чем надо думать, что эти поручения не ограничивались
одними только призывами к Баро — отречься от заблу-
ждений и вступить на путь истинного ислама. Аския уси-
ленно вербовал себе сторонников. Не случайно ас-Сади,
не связанный своим положением с двором ал-Хадж Му-
хаммеда I и не имевший оснований считать первого ас-
кию своим благодетелем, излагает историю прихода того
к власти в следующих словах: «Он задумал в глубине
души добиться халифата и ради того прибегнул ко мно-
гим хитростям. И когда он завершил укрепление веревки
этих хитростей, то направился против Абу Бакара Дао...
и напал на того...» {58, стр. 71/116]. Не исключено, что к
подобным хитростям относились и привилегии, предо-
ставленные им крупнейшим сановникам и вассалам: точ-
ная дата установления этих привилегий в хрониках не
дана, а выражение «все это было в начале дела его»
(фи аввали амрихи) в ТФ как раз и можно понять та-
ким образом, что это было даровано в виде обещания в
самый острый момент борьбы за власть. В случае, если
бы аския даровал такие права аристократии, уже 'на-,
ходясь на престоле, хронист, вероятнее всего, употребил
бы иное слово вместо амр.

Поддержка купечества и факихов, в руках которых
была торговля с Северной Африкой, оказалась весьма
эффективной. Но, придя к власти, аския должен был
расплачиваться за эту поддержку. И если отобрать про-
токольные привилегии было сравнительно несложно, о
чем и свидетельствует ТФ [60, стр. 11 —12/16], то ликви-
дировать политические позиции, приобретенные духовно-
купеческой верхушкой в результате поддержки, оказан-
ной ею основателю второй сонгайской династии, было го-
раздо сложнее. Надо при этом иметь в виду, что, ста-
раясь, с одной стороны, ограничить политические пре-
тензии факихов и купечества, и сам ал-Хадж Мухам-
мед I, и его преемники, с другой стороны, продолжали
использовать эту группу знати в качестве противовеса
аристократии военной. Это сопровождалось заметным
увеличением, экономических возможностей духовных
лиц; причем здесь аскии старались поддерживать неко-
торое равновесие между факихами Томбукту и Гао, хотя
в целом политика второй династии, особенно в правле-
ние первых ее представителей, в большой степени спо-
собствовала смягчению опасений, которые мусульман-
ская верхушка первого из этих городов испытывала пе-
ред конкуренцией со стороны купцов столицы державы.

Традицию всемерного увеличения материальных воз-
можностей факихов создал сам аския ал-Хадж Мухам-
мед I. Не случайно Махмуд Кати особо подчеркивал в
жизнеописании основателя династии, что «он любил уче-
ных, добродетельных и ищущих знания; любил обиль-
ные подаяния и выплату обязательного и дополнитель-
ных даров... Был он смиренным с учеными и щедро да-
вал им людей и богатства...» [60, стр. 59/115]. О некото-
рых из его пожалований у нас уже была речь — напри-
мер, о тех землях, которые получил шериф Ахмед ас?
Сакли. Но надо иметь в виду, что дары аскии вовсе
не ограничивались землями с живущими на них людьми.
Когда шериф появился в Судане, аския в качестве пер-
вого дара пожаловал тому 100 тыс. динаров, 500 слуг
и 100 верблюдов. Но мало этого: шериф получил от
аскии иммунитетную грамоту, освобождавшую его от
любых государственных повинностей 1[60, стр. 18/30—31].
Пожалования земель и людей распространялись и на
других факихов, например <на советников Салиха Дьява-
ра и Мухаммеда Таля, на шерифов — потомков ас-Сак-
ли, на кадиев, хатибов и имамов больших мечетей, на
самого автора хроники ТФ. Помимо земельных пожало-
ваний факихам всех рангов доставались от царской вла-
сти обильные подарки типа того, который получил от
аскии Исхака II его правитель канцелярии, аския-алъфа
Букар Ланбаро. Придя к власти, аския пожаловал
Букару десятую долю царского гардероба, доставшегося
ему в наследство от аскии Мухаммеда-Бани; остальная
часть одежд была аскией пожалована в качестве зака-
та— иначе говоря, попала в руки других факихов [60,
стр. 144—145/260 и сл.]. Об этом же Исхаке II рассказы-
вается, что он облагодетельствовал своими подарками
всех сонгаев — «сановников города Гао, его знать и
простонародье» [60, стр. 145/261]; едва ли можно сомне-
ваться, что наибольшая часть царской «милостыни» по
случаю рамадана досталась именно первым двум кате-
гориям «всех сонгаев».

Щедрости правителей вполне соответствовала и при-
верженность получателей царских даров к матери-
альным благам. Многовековой.,,..опыт торговли^ слу-
жившей для городской верхушки основным видом
хозяйственной деятельности, воспитал у этой верхушки
соответствующие социально-психологические установки.
Пожалуй, в концентрированном виде эти установкй~из-
ложены в хронике ТС при описании качеств жителей
Дженне, одного из главных торговых центров региона.
Хронист, по-видимому, не обратил внимания на явное
противоречие в этом описании: «Жители города отзыв-
чивы, благожелательны и сострадательны. Однако они по
своей природе завистливы к мирским благам. Всякий
раз, когда увеличивается выгода {кого-нибудь] одного
среди них, они объединяются в ненависти к нему, но не
выказывают ему ее. И ненависть обнаруживается, лишь
если с ним случится какое-либо из несчастий судьбы...
В этот момент каждый обнаруживает то, что есть у не-
го из числа злых слов и поступков» [58, стр. 11/22]. Ма-
териалы суданских хроник дают нам достаточно приме-
ров того, как в поведении факихов материальные инте-
ресы откровенно выступали на передний план. Неодно-
кратно уже упоминавшаяся история пожалования само-
му автору ТФ Махмуду Кати имения в области Юна
помимо всего прочего интересна еще и тем, что хронист
достаточно откровенно описал, как он, используя по-
средничество того же аския-альфы, выпросил у аскии
Дауда не только это имение (оно скромно названо в
просьбе альфы Кати «посевным участком с пабами на
нем, семенами для его засева и сорока дойными коро-
вами»), но и'немалые количества разнообоазного имуще-
ства для себя и своих девятерых детей. Дауд прекрасно
понял хитрость факихов и не без юмора сказал аския-
альфе: «У всякого человека есть начальник, которого он
старается ублаготворить. Я полагаю, этот шейх— твой
начальник, [раз] ты желаешь у меня вытянуть (таг-
сибу минни) то, чем бы ты его ублаготворил?» [60,
стр. 109/201]. Тем не менее аския полностью удовлетво-
рил домогательства Махмуда Кати.

Достаточно интересна и история подарка аскии ал-
Хадж Мухаммеда I потомкам шейха Мори Хаугаро — об
этой истории нам тоже уже пришлось говорить, но в
ней имеется еще один аспект, заслуживающий внимания.
Первые трое из внуков шейха выпросили у аскии щед-
рый подарок и отправились восвояси. Но по дороге они
встретились со своими братьями, и те потребовали, что-
бы им тоже была выделена доля. Пожалованные отка-
зались делиться, и все вместе братья отправились к ал-
Хаджу и потребовали ст него наделить и всех осталь-
ных. Аския уступил и на этот раз — недаром хронисты
так восхваляли его щедрость [60, стр. 71—72/137 и сл.].

Но ссоры и зависть среди факихов проявлялись не
только в тех случаях, когда речь шла непосредственно
о материальных благах. Не менее обострены бывали от-
ношения в тех случаях, когда вопрос касался возможно-
сти получить то или иное место в иерархии, связанное с
возможностью поступления крупных доходов или с
властью. Хроника ТФ сохранила нам описание склоки,
вспыхнувшей между факихами Томбукту из-за должно-
сти кадия. Смысл дела сводится к тому, что кадий Абд
ар-Рахман, заменивший кадия Махмуда ибн Омара на
время его хаджжа, по возвращении Махмуда отказался
вернуть ему должность. Только вмешательство самого
ал-Хадж Мухаммеда I позволило Махмуду снова стать
кацием в Томбукту, хотя он и заставил посланных ас-
кии хорошенько себя попросить [60, стр. 75—76/143—
145].

Надо, впрочем, сказать, что такую поддержку кадии
Томбукту получали сравнительно легко в первый период
правления второй сонгайской династии. Во второй же
половине XVI в., когда отношения между факихами и
царской властью значительно обострились, аския ал-
Хадж II на протяжении почти полутора лет старался
уйти от решения вопроса о новом кадии в Томбукту, не
желая назначать на эту важнейшую должность третьего
сына кадия Махмуда ибн Омара — кадия Омара. Толь-
ко неоднократные требования исполнявшего обязанности
кадия имама Мухаммеда Багайого, одного из видней-
ших представителей духовно-купеческой верхушки Том-
букту, в конечном счете заставили аскию поставить
Омара на должность кадия (и тем самым продлить гос-
подство в городе «династии» потомков кадия Махмуда).
При этом на протяжении всего срока этого спора в
Томбукту шла непрерывная грызня между факихами [60,
стр. 124—125/227 и сл.].

Не следует думать, что имущественные интересы ду-
ховной знати касались только крупных богатств и пожа-
лований. Отдельные имамы и хатибы не брезговали и
более скромными возможностями обогащения. Так, на-
пример, хроника ТФ сообщает, что имам Кабары Мори
аг-Самба, которому поручено было обмыть тело кан-
фари Салиха, убитого в ссоре со своим братом, баламой
Садиком, во время восстания последнего, £у.нес»_Дт. е.
np.QCTQ .похитил- Л. К.) два из трех кусков ценной
«сусской» ткани, которые балама дал на саван для бра-
та [60, стр. 130/237].

О том, насколько бесспорным был для духовно-купе-
ческой верхушки крупных городов приоритет имущест-
венных интересов над любыми политическими сообра-
жениями, свидетельствует рассказ о некоем купце Хами
из Дженне. Во время уже упоминавшейся попытки ба-
гена-фари Букара сделать Дженне центром сопротивле-
ния марокканцам этот купец по собственной инициативе
первым отправился в Томбукту — сообщить об угрозе
марокканским военачальникам. Когда же каид Мами
бен Беррун выступил из Томбукту на багена-фари, Хами,
как сообщает хроника ТС, «отправился с двумя судами
соли, обнаружил, что соль в Дженне полностью кончи-
лась, продал ее и получил за нее большую прибыль» [58,
стр. 161—162/246—247]. Здесь характерен и самый посту-
пок купца — торговля должна вестись при любой поли-
тической власти, важно только, чтобы такая власть бы-
ла!— и то спокойствие, с каким сообщает об этом по-
ступке хронист: ему, человеку того же социального кру-
га, деловая активность Хами не представлялась чем-то
из ряда вон выходящим.

Огромным экономическим возможностям верхушки
Томбукту и Дженне соответствовали и ее политические
амбиции. Здесь дело не ограничивалось требованиями
предоставить кадиям какое-то участие в управлении го-
родами. Это не представляло бы в общем ничего нового.
Ведь еще во времена державы Кейта были дарованы
иммунитеты некоторым торговым городам: например,
хроника ТФ упоминает в качестве таких городов Дьябу-
в Мали и Кундиоро— в Каньяге [60, стр. 179/314]. При
этом хронист прямо именует Дьябу «городом факихов»,
подчеркивая, что в ней «никто не имел [права] на реше-
ние, кроме ее кадия»; о Кундиоро сказано еще опреде-
леннее— это-де был «город кадия». Однако то, что срав-
нительно просто осуществлялось в небольших городах,
не имевших большого хозяйственного и политического
значения, в таком центре, как Томбукту, неизбежно
должно было встретить ту или иную степень сопротив-
ления со стороны царской власти. Конфликт превра-
щался, пользуясь определением К. Карлетона, из «по-
литического» в «конституционный» [ср.: 281, стр. 36—37].

Политические претензии факихов—как олицетворе-
ние этой социальной группы выступали кадии — и круп-
ного купечества возникли гораздо раньше сложения
Сонгайской державы. Уже во времена туарегского гос-
подства над городом Акил, вождь туарегского племени
магшарен, только после долгих уговоров согласился раз-
решить жить в городе кадию Мухаммеду Акиту — деду
факиха Махмуда, родоначальника династии томбукт-
ских кадиев в правление второй сонгайской династии.
Акил при этом прямо ссылался на неприятности, при-
чиненные ему факихом (58, стр. 36/59]. А при ал-Хадж
Мухаммеде I и его преемниках претензии эти, к тому же
подкрепленные первоначальными уступками основателя
новой династии, были сформулированы уже совершенно
открыто. Упоминавшийся здесь спор аскии ал-Хаджа I
и кадия Махмуда ибн Омара (вступил в должность в
904/1498—1499) о том, кто же истинный хозяин в Том-
букту, показывает нам помимо уже отмеченной мотиви-
ровки кадием своих действий и то, как аския пытался
сослаться па прецеденты малийского и туарегского пе-
риодов истории города (впрочем, вполне безуспешно),
и то, что фактически кадий своими действиями совер-
шенно парализовал всякое управление городом со сто-
роны центральной власти государства [60, стр. 60—
61/115]. В это время кадий высказывает притязания не
только на духовную власть, но и на совершенно опреде-
ленные владельческие права. Об этом свидетельствует,
например, рассказ о том, как аския ал-Хадж Мухаммед!
назначил кадием в Иендибого, небольшой городок в ок-
рестностях Томбукту, некоего факиха Омара. Кадий
Махмуд немедленно принес аскии жалобу на то, что-де
один из родственников Омара «коварно передает жите-
лям Иендибого речи людей Томбукту». Когда дело до-
шло до разбора, кадий Омар обвинил аскию в том, что
тот назначил кадиев и в Томбукту, и в Иендибого. Если
оставить в стороне явственно проглядывающее в ответе
Омара притязание на пост кадия в Томбукту, то оста-
ется не менее важный элемент: в сознании факихов ка-
дию Томбукту определенно принадлежала верховная ад-
министративная власть в округе города. Этой властью
кадии пользовались очень широко, действуя как вполне
светские правители. В качестве примера этого можно
привести рассказанную в ТФ историю муэдзина мечети
Джингаребер Абдаллаха Улд Конгой: этот человек
ошибся при чтении комментария к богословскому труду
Ибн ал-Мухиба, исказий смысл текста. По приказу ка-
дия ал-Акиба ибн Махмуда его схватили и убили — ина-
че говоря, кадий в данном случае присвоил прерогати-
вы царской администрации [60, стр. 125/227].

Дело, однако, не ограничивалось присвоением адми-
нистративных функций. Притязания мусульманской вер-
хушки Томбукту и тесно с нею связанных купцов и фа-
кихов Дженне были гораздо серьезнее. Исследователи,
видимо, более всего сделавшие для изучения внутрен-
ней структуры Сонгай, Ж. Руш и Бубу Хама, как уже
говорилось, единодушны в противопоставлении «чисто
негрской» традиционной цивилизации в лице ши Али и
ислама в лице аскии ал-Хадж Мухаммеда I [265,
стр. 52; 266, стр. 14; 518, стр. 181, 184, 186]. Резкое
усиление мусульманских элементов во всей жизни сон-
гайского общества при второй династии — бесспорный
факт. И все же при такой постановке вопроса как-то от-
ходит на второй план то обстоятельство, что отношения
Между факихами й ал-Хадж Мухаммедом I отличались
достаточной сложностью и были довольно далеки от той
картины идиллического сотрудничества, какую мы ви-
дим у хронистов (речь идет именно о первом аскии, по-
тому что противоречия между духовной аристократией
Томбукту и его преемниками выступают в хрониках со-
вершенно явственно).

По-видимому, благочестие ал-Хаджа I было вполне
искренним. Но в данном случае нас прежде всего инте-
ресуют политические аспекты его подчеркнуто благоче-
стивого поведения. В этой связи заслуживает, мне ка-
жется, внимания история пожалования аскии во время
его пребывания в Мекке сана «халифа в земле ат-Тек-
рура», описанная в ТФ. Самый факт инвеституры ничего
не менял в соотношении сил в Судане. Однако аския,
получив эту инвеституру от мекканского шерифа, ста-
новился тем самым духовным главой мусульман Запад-
ной Африки [60, стр. 12/16]. В условиях, когда новый пра-
витель только что пришел к власти путем переворота,
это оказывалось дополнительной идеологической санк-
цией его владычества.

Но при чтении хроник возникает впечатление, что
как раз духовное главенство аскии-халифа мусульман-
ская верхушка менее всего хотела признавать. Выра-
женная в ответе кадия Махмуда ибн Омара на вопрос
о мотивах его действий в Томбукту претензия на духов-
ное руководство поступками ал-Хадж Мухаммеда I
очень определенна: факих приписывает правителю такую
просьбу, как «Помоги мне, возьми меня за руку, чтобы
не упал я в ад!» ([60, стр. 61/118]. Если так относились
факихи к основателю второй династии, то по отношению
к его потомкам и преемникам, власть которых была
намного слабее, чем при ал-Хадже I, в то время как кд^
дии Томбукту все более освобождались от царского кон-
троля, такого рода претензии уже ничем не прикрыва-
лись. Так, например, кадий Дженне Махмуд Багайого
публично обвинил аскию Исхака I в притеснении жите-
лей города. При этом интересно, что обвинение как бы
подчеркивает чисто торговые интересы верхушки города;
речь идет явно о торговых пошлинах. «Те деньги, что
тебе доставляют отсюда,— говорил факих,— и которых
у тебя много, разве это твои деньги? Или у тебя есть
здесь рабы, возделывающие для тебя землю?!» [60,
bp. 8У/168]. Последняя фраза любопытна й как свиде-
тельство того, что в крупнейшем вассальном городе п
его окрестностях не существовало царских поместий.

Еще более явно стремление отказать аскиям в каких
бы то ни было притязаниях на духовное главенство в
мусульманской общине проявилось в том, что кадии
Томбукту сами назначали имамов в главные мечети
города [58, стр. 52—53/86 и сл.]. Между тем это опять-
таки традиционная прерогатива государственной власти,
когда верховный ее носитель считается и духовным гла-
вой общины. Своеобразным выражением этой тенден-
ции можно считать и историю того, как кадий ал-Акиб
изо всех сил старался -нс допустить аскию ал-Хаджа II
к участию в ремонтных работах в соборной мечети
Джингаребер. В конце концов он прямо заявил: «Здесь
[есть] мужи, которым не нравится, чтобы кто-либо до-
гнал их в расходах на эту постройку, и они станут то
оспаривать!» — и запретил предлагать какие-либо сум-
мы. При этом хронист поясняет: «А под людьми, о кото-
рых упомянул он, что-де не понравится им, чтобы их
догнали, кадий подразумевал себя» [60, стр. 122—
123/223 и сл.].

Понятно, рассматривая эти сообщения источников,
нельзя забывать, что мы имеем дело с людьми средне-
вековья, для которых все описываемые события вовсе
не обязательно осознавались в осмысленных рациональ-
но политических и социальных категориях: религиозное
мироощущение этих людей делало в очень большой сте-
пени искренним их благочестие13. Таких примеров бла-
гочестия, зачастую фанатичного и даже граничащего,
по-видимому, с душевным заболеванием, хроники при-
водят предостаточно 14. И все же не приходится сомне-
ваться, что в деятельности виднейших представителей
верхушки факихов и купечества Дженне и Томбукту на-
ряду с искренней религиозностью проявлялся и трезвый
политический расчет. Дело шло о всемерном укреплении
власти этой верхушки в городах в ущерб власти цар-

13 В этом смысле мироощущение жителей Судана едва ли су-
щественно отличалось от мироощущения жителей средневековой За-
падной Европы, рассмотренного в интересной работе А. Я. Гуре-
вича (129].

N Ср., например, рассказ о полубезумном факихе Мухаммеде по
прозвищу «Урьян ар-Рас» (58, стр. 52—53/87 и сл.].
ской; йе случайно хроника ТФ, восторженно описывая
положение в Томбукту накануне марокканского вторже-
ния, особо подчеокивает это обстоятельство. «В нем...
не было в то время правителя, ведавшего правосудием;
и не было в нем государя. А государем был кадий, и
только в его руках находились разрешение и запреще-
ние» [60, стр. 179/314]15. Сходство правления кадиев со
светской администрацией делалось еще большим из-за
того, что они образовывали настоящие династии. Здесь
тоже нс было ничего особенно нового: еще в Мали
должность старшего кадия — единственного, кто имел
право подавать руку маисе,— наследственно пребывала
в клане Комайоро [60, стр. 35/60; 471, стр. 315 и сл.].
Однако только в Томбукту XVI в. мы встречаемся впер-
вые с таким явлением, как пребывание в должности ка-
дия отца, Махмуда ибн Омара, и последовательно трех
его сыновей, Мухаммеда, Акиба и Омара, на протяже-
нии почти целого столетия. При этом семейства факихов
были тесно связаны друг с другом не только общностью
интересов, но и многочисленными родственными узами,
так что можно даже говорить о традиции династических
браков в этой среде (ср.: 58, стр. 30/50—51]. Не говоря,
уже об очень часто встречавшемся совмещении в одном
лице купца и богослова, эти же родственные связи ук-
репляли и единство духовной и купеческой частей му-
сульманской верхушки.

Конечно, в этой среде случались и очень острые про-
тиворечия. Например, тяжелая рука Махмуда ибн Ома-
ра далеко не всей знати Томбукту нравилась, и хрони-
ки рассказывают о попытке убрать его с должности ка-
дия. При этом показательно, что в ТС можно заметить
свидетельства существования своего рода блока между
временно исполнявшим обязанности кадия факихом Абд
ар-Рахманом и его родней, с одной стороны, и потомка-
ми томбукту-коя Мухаммеда Надди, прежнего правите-
ля города,— с другой [58, стр. 77/126—127]. В момент
назначения Махмуда на должность против этого резко
протестовали его дядья по материнской линии, считав-
шие, что должность кадия по праву должна принадле-
жать им [58, стр. 75/123]. Впрочем, в этом случае нашло

15 Хронист употребил слово султан, подчеркивая тем самым, что
речь идет именно о светском правителе.
выражение не только противодействие назначению Мах-
муда со стороны недовольной родни, но и неизменно су-
ществовавшее соперничество между двумя главными ме-
четями Томбукту — Джингаребер и Санкоре: Махмуд
пришел на должность кадия с поста имама последней,
тогда как его дядья связаны были с мечетью Джинга-
ребер — старейшей из мечетей города. И сам кадий
Махмуд весьма цепко держался за свою должность, и
эту традицию поддерживали его сыновья. Например,
ал-Акиб позаботился о том, чтобы проследить за отъ-
ездом семейства своего двоюродного брата и возмож-
ного конкурента Букара-Биро, когда тот отправлялся во
вторичный хаджж: после выезда семьи Букару попросту
нечего было делать в Томбукту (конечно, все это объ-
яснялось кадием как проявление любви к благочести-
вому родственнику) [58, стр. 32/53].

/ В результате такой политики мусульманской вер-
хушки Томбукту в Сонгайской державе при второй ди-
настии сложились два центра: один — в Гао, царской
столице, другой — в Томбукту, важнейшем торговом го-
роде страны. Вынужденная снисходительность ал-Хадж
Мухаммеда I настолько быстро и резко усилила позиции
кадиев Томбукту и стоявшей за ними духовно-купече-
ской верхушки этого города, что последующие прави-
тели Сонгай уже ничего не могли поделать для ликвида-
ции этого положения — это оказалось не под силу даже
такому государю, как аския Дауд. И именно двухцентро-
вость, пусть даже и не признававшаяся официально, ста-
ла характернейшей чертой всей административно-поли-
тической структуры Сонгайской державы при царях вто-
рой династии. При этом в такой двухцентровой системе
духовно-купеческая аристократия Томбукту довольно
рано перешла в оппозицию по отношению к царской
власти в Гао. В этом смысле очень характерен рассказ
ТС о том, как аския Мухаммед Бенкан-Керей, потерпев
поражение от канты, 1. е. царя Кебби, больше всего
сокрушался по поводу того, что-де в Томбукту известие
о его разгроме вызовет злорадное шушуканье, а потом
и приведет недоброжелателей к мысли о том, что теперь
аскии бояться нечего (58, стр. 88—89/146—147. Аналог
гичные сведения об оппозиции в Гао см.: 265, стр. 209].

Конечно, аскии в Гао видели складывавшееся опас-
ное положение. И не только видели, но и пытались как-
246
то ему противодействовать. Однако династия, с самого
начала связавшая себя с поддержкой со стороны той
мусульманской верхушки, с которой сейчас предстояло
бороться, не могла пользоваться теми чисто террористи-
ческими методами, какими удавалось сдерживать оп-
позицию факихов и купцов основателю Сонгайской дер-
жавы ши Али Беру. Поэтому уже аския ал-Хадж Му-
хаммед I попытался бороться против чрезмерных пре-
тензий знати Томбукту ее же собственным оружием.
Очень характерен в этом смысле первый же из семи во-
просов, заданных им факиху ал-Магили. Смысл его сво-
дится к следующему: должен ли государь прислуши-
ваться к мнению и рекомендациям тех, кто скорее
«мусульмане по внешности», т. е. живя рядом с настоящи-
ми арабами, набрались поверхностных познаний в араб-
ском языке (не зная его по-настоящему) и теперь пы-
таются выдавать себя за подлинных ученых? Налицо
явное стремление центральной власти ослабить влияние
духовно-купеческой верхушки, объявив большинство ее
состава (поскольку к тому моменту неарабы составляли
уже явное большинство) недостойным того почтения, ка-
кого заслуживают «подлинные» факихи [74, стр. 242—
243].

Главное же средство ограничения влияния этой ча-
сти знати состояло в том, что аския ал-Хадж I, на-
сколько можно судить, постарался опереться в противо-
вес факихам Томбукту на эту же социальную прослой-
ку в Гао. С этой точки зрения немалый интерес пред-
ставляет одна деталь рассказа хроники ТФ о приезде
в Западный Судан шерифа Ахмеда ас-Сакли. Речь идет
о том, что этот шериф по прибытии своем в Судан по-
селился сначала в Томбукту. Но, говорит хронист, «за-
тем имам аския ал-Хадж Мухаммед... когда не смог вы-
терпеть разлуки с шерифом, прибыл к нему лично и
силой перевез его в Гао» (60, стр. 23/37 и сл.]. Здесь, в
Гао, шерифу, поселенному аскией в «ограде своего двор-
ца», и были пожалованы те 1700 (или же 2700) «зинд-
жей», о которых у нас неоднократно уже была речь.
Обращают на себя внимание, во-первых, перевоз шери-
фа в Гао «силой» (аз'аджаху), во-вторых, поселение его
в Гао в пределах царской резиденции. Даже если при-
нимать во внимание то, что только что говорилось о
религиозности людей средневековья, трудно отделаться
от ощущения, что и на этот раз в действиях аскии при-
сутствовал серьезный политический резон. С точки зре-
ния опытного и дальновидного политика, каким, несом-
ненно, был основатель второй сонгайской династии, ос-
тавлять в Томбукту столь авторитетную в идеологиче-
ском отношении фигуру, как родной брат мекканского
шерифа — хранителя Каабы (каковы бы ни были в дей-
ствительности личные достоинства Ахмеда ас-Сакли),
означало еще больше усиливать и без того опасную
своими политическими претензиями духовно-купеческую
верхушку этого города. Наоборот, «собственный» ше-
риф в Гао, живущий в полной зависимости от царского
двора, не только не представлял политической опасно-
сти, но и повышал религиозный авторитет аскии-имама
(не исключено, что в приведенной цитате из ТФ аския и
поименован последним титулом вовсе не случайно, а ра-
ди того, чтобы подчеркнуть его статус главы мусульман-
ской общины Сонгай).

Вообще же стремление создать в Гао по возможно-
сти столь же авторитетную, как и в Томбукту, но более
послушную коллегию факихов и купцов прослеживается
во всей политике ал-Хаджа I и его преемников. Вовсе
не случайной представляется и подчеркнутая почтитель-
ность аскии Дауда по отношению к отцу автора хроники
ТС: тот был правнуком того же Мухаммеда Акита, ко-
торый приходился прадедом кадиям Томбукту Акибу и
Омару, немало беспокойства причинявшим Дауду свои-
ми властолюбивыми тенденциями. В этих условиях боко-
вую линию династии кадиев можно было в случае не-
обходимости попробовать использовать как известный
противовес носителям таких тенденций (58, стр. 42/68—
69]. И не случайно Дауд, так же как и его сын Исхак II,
старался осыпать именно факихов Гао своими благодея-
ниями, щедро раздавая им и средства из царской казны,
и выморочные имущества, и сельскохозяйственные по-
селки с зависимыми людьми. Они в этом отношении про-
должали политику своего отца и деда — ал-Хадж Му-
хаммеда I. Точнее — пытались продолжать, так как, хо-
тя материальные возможности центральной власти воз-
росли, политическая обстановка внутри державы была
в это время уже намного менее благоприятной для нее:
во время смут, последовавших после свержения ал-Хад-
жа I в правления Мусы, Мухаммеда Бенкан, Исмаила и
Исхака I, когда военная аристократия занималась вза-
имным истреблением, позиции факихов и купечества
Томбукту и — в меньшей, правда, степени — Дженне
неуклонно укреплялись. И Дауд, о котором хроника ТФ
говорит, что «нашел он людей в день восшествия на
престол покорными, послушными рабами» (60, стр.
93/176], на самом деле должен был иметь дело с сильной
своими экономическими возможностями и идеологиче-
ским влиянием и достаточно сплоченной против любо-
го внешнего соперника оппозицией верхушки главных
торговых городов. Все та же всемогущая традиция уже
освящала сравнительную независимость кадиев Томбук-
ту, олицетворявших эту верхушку, по отношению к цен-
тральной власти в Гао. Сам же Дауд в это время уже
не располагал такими верными и авторитетными совет-
никами из среды факихов, какими были для его отца
Мухаммед Таль и Салих Дьявара: факихи и купечество
Гао, непосредственно втянутые во все склоки и усобицы
между царевичами в столице, не могли сравниться со
своими собратьями в Томбукту силой и влиянием. Кро-
ме того, будучи втянуты в борьбу между царевичами,
факихи Гао становились такой же, как и последние,
группой участников придворных интриг и потому нс
обладали той видимостью положения «над схваткой»,
какая была на стороне верхушки Томбукту. И руковод-
ствовались они при этом не государственными сообра-
жениями, а прежде всего — групповыми интересами.
В этом смысле достаточно показательна история вмеша-
тельства .аския-альфы Букара Ланбаро, «катиба и ми-
нистра пера» правителя, в политические события, про-
исходившие в Гао во время мятежа баламы Садика.

В Гао, рассказывает ТС, отчаянно боялись прихода
баламы. И аския-альфа, «считая себя ученым» (ли-ма
йаз'аму аннаху 'алим), отправился к аскии Исхаку II,
только что вступившему на престол, чтобы посоветовать
тому, как бороться против мятежников. А сделал это
Букар потому, что «знал, что балама бесстыден и что
первыми, с кого начнется [проявление] его бесстыдства,
будут талибы и факихи» [58, стр. 125—126/201—203].
Надо сказать, что речь, видимо, шла не только о том,
что Садик представлял военную знать, с которой факи-
хи соперничали и которой опасались, но и о том, что
балама с самого начала получил поддержку в Томбук-
ту. Правда, хроники не говорят о позиций кадия Омара
ибн Махмуда, но совершенно определенно сообщают о
присоединении к мятежнику наряду с военными и чи-
новниками также и «некоторых ученых» и имамов всех
мечетей города (58, стр. 125/230; 60, стр. 131/238—239].
Так что аския-альфой, по всей видимости, руководили
еще и опасения дальнейшего усиления и без того более
влиятельных соперников из числа духовной и торговой
знати Томбукту. В довершение всего можно заметить,
что совет его Исхаку II обнаруживает немалый опыт
придворной жизни: Букар рекомендовал аскии использо-
вать против мятежного брата находившихся в то время
в опале двоюродного брата и дядю, привлекши их на
свою сторону богатыми дарами. Если верить хрони-
кам, то именно эти вновь обретенные союзники обеспе-
чили Исхаку победу в решающем столкновении с ба-
ламой.

В этом случае совпадение интересов центральной
власти и верхушки факихов Гао обусловило выступле-
ние последней на стороне аскии. Но совершенно по-ино-
му повела себя эта верхушка в момент решающего воен-
ного столкновения между Сонгайской державой и дер-
жавой Мулай Ахмеда ал-Мансура в 1591 г. С самого на-
чала факихи в царском совете были настроены, выра-
жаясь современным языком, пораженчески, предлагая
Исхаку II не столько сопротивление, сколько эвакуацию
столицы на правый берег Нигера (характерно, впрочем,
что совет об эвакуации принадлежал не названному по
имени «томбуктскому ученому») [60, стр. 150—151/269—
270]. После разгрома сонгаев при Тондиби паша Джу-
дар двинулся на Гао. В городе к этому моменту остава-
лись, рассказывает ас-Сади, хатиб, талибы и часть куп-
цов. Самый состав оставшихся довольно показателен.
Но вот как описано их поведение при появлении победи-
телей: «Упомянутый хатиб Махмуд встретил мароккан-
цев приветствием и почетом, оказав им великое и пре-
красное гостеприимство. Между ним и пашой Джударом
произошли долгая беседа и разговор, и хатиб старался
из всех сил проявить к паше уважение и почтение» [58,
стр. 141/220]. Что же касается Томбукту, то оттуда вы-
ехали лишь сонгайский наместник «и те, кто был вместе
с ним в городе из числа слуг аскии» (58, стр. 141/220].
Купцы и факихи обоих городов явно рассчитывали на
То, что давние торговые, кулыурные, а порой и родст-
венные связи с Северной Африкой обеспечат им доста-
точно высокое положение и при новых хозяевах стра-
ны. Поэтому и фактический правитель Томбукту, кадий
Омар ибн Махмуд, хотя и не с таким энтузиазмом, как
хатиб Махмуд Драме в Гао, но все же приказал при-
ветствовать пашу от своего имени [57, стр. 142/221]. Не-
видимому, кадий предполагал, что завоевателям, хотят
они того или нет, придется считаться с его авторитетом.
Однако ему довольно быстро пришлось убедиться в том,
что марокканские военачальники вовсе не собираются
это делать: несмотря на яростные возражения Омара,
каид Мами бен Беррун сместил кадия в Дженне. При-
чем для характеристики обстановки небезынтересно, что
посланец факихов Дженне, только что получивший от
кадия Омара отказ на просьбу о смещении кадия, при
первой же возможности обратился с жалобой к ма-
рокканскому военачальнику [58, стр. 158/243—244].

По в наибольшей степени не оправдали надежд ас-
киев как раз те факихи и купцы, на которых они пыта-
лись опереться в противовес и военной аристократии, и
мусульманской верхушке Томбукту и Дженне. О поведе-
нии хатиба Гао только что была речь. Однако еще более
трагическую роль сыграли в последние дни правления
второй династии ближайшие советники Исхака II из чи-
сла духовных лиц Гао. На первом месте среди них ока-
зался все тот же аския-альфа Букар Ланбаро. По при-
меру своего деда ал-Хадж Мухаммеда I аския Мухам-
мед-Гао, захвативший престол после разгрома основных
сил соигайского войска, направил этого сановника гла-
вой посольства к паше Махмуду бен Зергуну, сменив-
шем 5’ Джудара в качестве командующего экспедицион-
ным корпусом. По возвращении факих уговорил госу-
даря направиться к паше, гарантировавшему будто бы
безопасность аскии и его свиты. Второй член посоль-
ства, хи-кой Лаха-Соркийя, пытался отговорить Мухам-
меда-Гао от этой поездки, доказывая, что гарантии па-
ши в такой обстановке ничего не стоят. Хи-коя поддер-
жал дядя аскии — канфари Махмуд, сын аскии Исмаила.
Мухаммед-Гао колебался, и именно Букар Ланбаро в
конечном счете уговорил его отправиться в мароккан-
ский лагерь навстречу верной смерти '[58, стр. 150/232;
60, стр. 150—151/270 и сл.]. Ж. Руш оценивал спор ас-
кия-альфы и хи-коя, подробно описанный в хрониках,
как проявление извечного антагонизма между, соответ-
ственно, исламом и традиционной Африкой (чисто кон-
фессиональными мотивами он объясняет и сотрудниче-
ство факихов и купцов Гао, и Томбукту, и Дженне с
марокканцами [518, стр. 216; 520, стр. 13]). Хи-кой дей-
ствительно выступает в ряде эпизодов как хранитель
традиционных основ царской власти сонгаев; в частно-
сти, именно он не дал аскии Исхаку после свержения его
Мухаммедом-Гао увезти с собой в Гурму царские ба-
рабаны и другие регалии, утверждая, что они принадле-
жат царскому сану, а не носящему его человеку [60,
стр. 153—154/274—275]. Но думается, что как раз в
случае с поездкой Мухаммеда-Гао в ставку паши Мах-
муда голоса хи-коя и присоединившегося к его мнению
канфари Махмуда были просто голосами разума. И точ-
но так же мотивы аския-альфы, описанные в хрониках,
не имели никакого конфессионального оттенка: ТС про-
сто констатирует — «люди рассказывали, будто катиб
Букар Ланбаро — тот, кто предал Мухаммеда-Гао и его
товарищей и продал их паше Махмуду» [58, стр. 153/236;
60, стр. 159—160/284]. Факих, правда, согласно тому же
рассказу, пытался оправдываться, обвиняя во всем па-
шу. Но ему так же мало верили современники, как и
хронист.

По-видимому, весь социальный эгоизм духовно-ку-
печеской верхушки больших городов, ее полнейшая не-
заинтересованность в борьбе против марокканского за-
воевания в фигуре аския-альфы сконцентрировались осо-
бенно полно. Он оказался участником и последнего ак-
та ликвидации некогда блестящего полунезависимого
положения томбукту в Сонгайской державе. Когда фа-
кихи и купцы города стали убеждаться в том, что ма-
рокканцы отнюдь не собираются сохранять их приви-
легии и грабят так же, как и остальных жителей, среди
верхушки города, группировавшейся вокруг кадия Ома-
ра ибн Махмуда, ’начала складываться оппозиция паше
Махмуду бен Зергуну. Так, например, кади?! пытался че-
рез голову Махмуда добиться у Мулай Ахмеда ал-Ман-
сура помилования для участников восстания, вспыхнув-
шего в городе против заместителя паши каида Мустафы
ат-Турки [60, стр. 167/295]. Паша схватил виднейших
представителей городской верхушки и отправил, их в
252
Марракеш. При этом он подготовил письмо султану,
обвиняя арестованных в заговоре, и предложил остав-
шимся сановникам подписать это письмо в качестве сви-
детелей. Все с полной готовностью согласились, но
аския-альфа сумел и в этом случае выделиться своей под-
черкнутой готовностью помогать марокканскому намест-
нику. Он был единственным из всех, кто согласился под-
твердить существование заговора и переписку кадия с
аскией Нухом и даже заявить, будто видел такие письма
[60, стр. 176/309]. Позднее Букар Ланбаро объяснил свое
лжесвидетельство страхом перед пашой...

Таким образом, попытка правителей второй сонгай-
ской династии расширить социальную опору своей вла-
сти за счет духовно-купеческой верхушки крупных горо-
дов в конечном счете оказалась неудачной. Если на пер-
вом этапе, в момент борьбы за власть между аскией
ал-Хадж Мухаммедом I и ши Баро, факихи и купцы дей-
ствительно оказали претенденту на царскую власть ощу-
тимую поддержку, то в дальнейшем стремление город-
ской аристократии Томбукту и Дженне, с одной сторо-
ны, пользоваться всеми преимуществами, какие давало
объединение долины Нигера, а с другой стороны, до-
биться фактически полунезависимого положения в рам-
ках такого объединения оказалось одной из причин кризи-
са Сонгайской державы. Логическим завершением всего
развития отношений между династией и религиозно-тор-
говой аристократией стала немедленная капитуляция
последней перед марокканцами и массовый переход на
их сторону, как только стало очевидным военное по-
ражение сонгаев.

§ 4—4. ЕДИНЫЙ ГОСПОДСТВУЮЩИЙ КЛАСС СОНГАЙ

Мы рассмотрели две главные социальные группы, из
которых сложился правящий класс Сонгайской держа-
вы: военную знать и знать духовно-купеческую. Уже в
самом таком обозначении этих групп видна исходная
разница между ними, вытекавшая из различия той эко-
номической базы, на которой основывалось социально-
политическое могущество каждой из них. И если оказы-
вается тем не менее возможно говорить о едином в со-
циально-экономическом смысле господствующем классе
общества, то объясняется это тем, что за время суще-
ствования великой Сонгайской державы, т. е. с 60-х го-
дов XV по 90-е годы XVI в., наблюдалась важная эво-
люция экономической базы духовной аристократии,
сближавшая последнюю со светскими князьями. Речь
идет о появлении крупной земельной собственности фа-
кихов, складывавшейся в результате многочисленных и
ставших при царях второй династии нормой пожалова-
ний земель и поселенных на них зависимых людей. В то
же время происходил и параллельный процесс: принад-
лежность земель военно-административной знати во все
возрастающей степени оформлялась по нормам мусуль-
манского права, что, в свою очередь, способствовало
сближению обеих групп аристократии в социально-эко-
номическом смысле. В итоге на территории центральных
областей Сонгай и наиболее развитых вассальных вла-
дений— в первую очередь, конечно, мандингских зе-
мель— создавалась единая феодальная земельная соб-
ственность, служившая экономической основой сущест-
вования единого феодального господствующего класса.

Новым было именно то, что земельные дарения стала
получать и, следовательно, превращалась в земельного
собственника духовная знать. Для аристократии воен-
ной получение от государя земельных пожалований было
явлением уже достаточно знакомым и привычным.
Здесь, как и во многих других случаях, сонгайские го-
судари продолжали традицию, сложившуюся еще с ма-
лийского времени. Устная мандингская традиция сооб-
щает нам о том, что еще Сундьята в 30-х годах ХШ в.
после победы над Сумаоро Канте жаловал своим вое-
начальникам обширные области вместе с их населением
[80, стр. 141 —143]. Конечно, против такого толкования
сообщений о царских пожалованиях, сделанных на поле
Куруканфугана, могут быть выдвинуты два возражения:
во-первых, нельзя с полной уверенностью сказать, что
сообщения эти—не позднейшая интерполяция; во-вторых,
речь могла идти и о губернаторских постах, раздавав-
шихся «в кормление». Однако подобные возражения уже
нельзя выдвинуть против более поздних и не оставляю-
щих места для разного толкования сведений ал-Омари,
относящихся к 20-м и 30-м годам XIV в.

Когда этот автор рассказывает о дворе «султана Ма-
ли», которым в это время был Муса I (1312—1337), то
254
отмечается, что гвардия и остальное войско получали
от мансы «икта* и награды» (икта'ат ва-ин^амат) [30,
л. 104v; 53, стр. 67]. Мне представляется, что термин
акта' т. е. 'военный лен’, употреблен ал-Омари совер-
шенно сознательно, имея в виду явление, принципиаль-
но аналогичное военным ленам мамлюкского Египта
своего времени. Весь контекст соответствующего отрыв-
ка текста ал-Омари свидетельствует, что имеются в виду
именно ленные пожалования. И трудно предположить,
чтобы автор, прекрасно знакомый по роду своей дея-
тельности с практикой земельных отношений феодаль-
ного Египта, воспользовался словом «икта'» только по
аналогии, как предположил это в примечаниях к фран-
цузскому переводу «Масалик ал-абсар» М. Годефруа-
Демомбин. Конечно, речь идет именно о принципиальной
аналогии, а не об уровне развития этого типично фео-
дального института в средневековом Мали — он как раз
едва ли был сопоставим с египетским.

J Хроники Сонгай уже в силу социального происхо-
ждения их авторов и их положения в системе социально-
политических отношений державы в очень небольшой
степени затрагивают эту сторону землевладения, уделяя
главное внимание тем пожалованиям, какие получали
факихи. Однако даже при таких условиях в них про-
скальзывают сообщения, позволяющие утверждать, что
практика земельных пожалований, имевших характер
лена, в Сонгайской державе сохранялась, более того —
что существовали имения, приписанные к определенным
должностям в военно-административной иерархии, как,
например, уже упоминавшееся ранее имение Юна, чис-
лившееся за должностью кабара-фармы (см. стр. 207).

Что же касается земельных пожалований факихам,
то можно обратить внимание на совершенно определен-
ную направленность таких пожалований. Именно, эти
проявления царской благосклонности доставались пре-
жде всего и главным образом, так сказать, служилой
прослойке духовно-купеческой знати — тем из числа ее
членов, кто входил в состав ближайшего окружения ас-
кии или даже просто находился при дворе в Гао. Прак-
тически все упоминаемые в хрониках случаи земельных
пожалований факихам относятся именно к этой их ка-
тегории. В противоположность этому верхушка Томбук-
ту оставалась в гораздо большей степени связана с
традиционной формой хозяйственной деятельности —
транссахарской торговлей. Такая политика правителей
Сонгай вполне вписывается в рамки только что рассмот-
ренного стремления династии создать противовес чрез-
мерному влиянию томбуктской аристократии. Превра-
щение факихов и купцов Гао одновременно и в крупных
земельных собственников в известной мере компенсиро-
вало ослабление их позиций в транссахарской торговле
по сравнению с их собратьями в Томбукту, вызванное
очередным смещением путей торговли через пустыню и
соответственно товарных потоков дальше к востоку —
в сторону городов-государств хауса, происшедшим -в
XVI в. [ср. 198, стр. 41]16. В то же время сложение круп-
ной земельной собственности факихов и купечества сто-
лицы объективно сближало интересы последних с инте-
ресами военной аристократии, служившей другой опо-
рой государства. В результате между двумя полюсами
социальной верхушки Сонгайской державы — военной
знатью Гао и духовной знатью Томбукту — появилась
как бы промежуточная прослойка, связывавшая эти по-
люса между собой. Происхождение и традиция привя-
зывали факихов и купцов Гао к их собратьям в Том-
букту и Дженне; в то же время превращение в земель-
ных собственников до известной степени облегчало вза-
имопонимание с военно-административной аристократи-
ей, сонгайской и вассальной. Конечно, определение «до
известной степени» относится ко всему комплексу вза-
имоотношений между этими тремя группами правящей
верхушки: в этих отношениях никогда не было полной
гармонии, и постоянно сохранялись крупные противо-
речия (о некоторых из них у нас уже шла речь). И все
же именно крупная земельная собственность стала той
основой, на которой стало возможным сближение ме-
жду различными составными частями социальной вер-
хушки сонгайского общества и затем — превращение
этой верхушки в единый господствующий класс.

Вопрос сложения такой собственности уже затраги-
вался мимоходом в предыдущей главе, когда речь шла
о характере эксплуатации зависимого населения. Здесь
будет, по-видимому, целесообразно попытаться его рас-

16 Следует иметь в виду, что марокканское завоевание лишь
ускорило перемещение путей к востоку, начавшееся значительно ра-
нее конца XVI в.
смотреть более подробно. Признав господствовавшей в
Сонгайской державе формой эксплуатации эксплуата-
цию рентную, мы не можем тем самым пройти мимо ука-
зания К. Маркса на то, что земельная рента «предпола-
гает крупную земельную собственность... в качестве фак-
тора производства, но не землю как таковую» [7,
стр. 31]. Другим исходным пунктом служат уже приво-
дившаяся ранее мысль К- Маркса, что «земельная соб-
ственность предполагает монополию известных лиц рас-
поряжаться определенными участками земли как исклю-
чительными, только им подчиненными сферами их личной
воли», а также его замечание, что «монополия земельной
собственности является исторической предпосылкой и
остается постоянной основой... способов производства,
основанных на эксплуатации масс в той или иной форме»
[5, ч. II, стр. 165, 166]. Вместе с тем будет нелишним
предварительно определить объем применяемого поня-
тия, принятый в настоящей работе.

Это вызвано тем, что до настоящего времени в на-
шей литературе нет общепризнанного определения поня-
тия «собственность», хотя практически все авторы исхо-
дят из того, что собственность — это прежде всего от-
ношение между людьми. Что касается собственности в
докапиталистических формациях, то эта проблема под-
робнее всего рассматривалась в работах М. В. Колгано-
ва, И. М. Дьяконова и С. М. Каштанова. При этом точ-
ки зрения первых двух авторов можно рассматривать
в известном смысле как полярные. В самом деле, если
М. В. Колганов рассматривал владение и пользование
как специфические формы собственности, отличные от
«полной собственности» (или «просто собственности») в
том отношении, что они не отчуждаемы [159, стр. 12—
20; 160, стр. 5—7], то И. М. Дьяконов вообще не вклю-
чает владение в понятие собственности, резко противо-
поставляя последнюю как отношение между собственни-
ком и несобственником владению как «голому матери-
альному факту, являющемуся результатом материально-
го действия — завладения вещью» [137, стр. 129—131;
138, стр. 14—20].

Я не убежден, что предлагаемый И. М. Дьяконовым
критерий разграничения достаточно строг: если утвер-
ждать, что «владение может быть независимым... вообще
от каких-либо общественных отношений между владею-

17 л. Е. Куббель	257
щим лицом и другими людьми: это всего лишь власть
данного человека над данной вещью в данный момент»
[137, стр. 130], то нельзя забывать, что и «данный чело-
век», и «данный момент», и «данная вещь» — все они
существуют в совершенно определенной социально-исто-
рической среде и, следовательно, находятся в каком-то
отношении к другим индивидам, функционирующим в
данной среде. Иначе приходится вообразить изолирован-
ного человека в некоем социальном вакууме, чего, как
известно, история человечества не знала.

Что касается точки зрения М. В. Колганова, то хотя
мне она и представляется несколько более плодотвор-
ной, однако (отвлекаясь от общетеоретической постанов-
ки вопроса, не входящей в задачу настоящей работы 17)
предлагаемый им критерий разграничения «просто соб-
ственности», владения и пользования — отчуждаемость
первой — просто неприменим в исторических условиях
Западного Судана, не знавшего не только отчуждения
земли, но и вообще индивидуальной собственности на
землю, фиксированной в законе (включая сюда и обыч-
ное право).

Наиболее интересна и, мне думается, наиболее по-
следовательна точка зрения С. М. Каштанова. Предло-
женные им определения понятий «собственность» и «вла-
дение» и принимаются для настоящей работы, а именно:
«Собственность — такая форма присвоения, при кото-
рой функционирование объекта присвоения в качестве
потребительной стоимости не обусловлено приложением
к нему личного труда субъекта присвоения или присваи-
ваемой этим субъектом другой потребительной стои-
мости.

Владение — такая форма присвоения, при которой
функционирование объекта присвоения в качестве по-
требительной стоимости невозможно без приложения к
нему личного труда субъекта присвоения или присваи-
ваемой им другой потребительной стоимости» [147,
стр. 172—17д].

Если подойти с такими критериями к земельным по-
жалованиям, которые получала от сонгайских правите-

17 Подробный критический разбор концепции М. В. Колганова
под этим углом зрения дали в самое недавнее время С. М. Кашта-
нов и Л. В. Черепнин |[147, стр. 165—172; 242, стр. 127—130].
лей аристократия — как военная, так и духовная, то
придется признать, что значительная часть таких пожа-
лований должна рассматриваться как владение. В самом
деле, наши источники, в которых встречается достаточно
сообщений о дарении зависимых людей, как сидящих на
земле, так и на вывод, не содержат ни одного указания
на пожаловайие земли самой по себе. В предыдущей
главе говорилось о заметном возрастании важности зе-
мельных угодий в актах пожалований во времена вто-
рой сонгайской династии сравнительно с зависимыми
людьми (стр. 148); здесь я хочу подчеркнуть, что про-
цесс этот не завершился, и земля, как таковая, в каче-
стве объекта пожалования не выступает. Но поскольку
тот или иной представитель аристократии получал зем-
лю вместе с людьми, то рабочая сила этих людей ста-
новилась той самой потребительной стоимостью, которая
присваивалась и прилагалась присваивавшим ее лицом
к земельным угодьям, начинавшим таким образом
функционировать в качестве потребительной стоимости.

Этот принцип с особой ясностью проявлялся при ос-
воении новых земель, когда царская власть переселяла
угнанный откуда-нибудь полон— здесь потребительная
стоимость выступала в виде рабочей силы, отделенной
от земли. В случаях, когда при завоевании населения не
угоняли, существо дела не менялось: К. Маркс отмечал,
что «если вместе с землей завоевывают самого человека
как органическую принадлежность земли, то его за-
воевывают как одно из условий производства, и таким
путем возникают рабство и крепостная зависимость» (9,
стр. 480, 482]. Однако надо сказать, что такие случаи,
по-видимому, не слишком типичны для Сонгайской дер-
жавы: при завоевании обычно оставлялась неприкосно-
венной та социально-экономическая структура, какую
заставали на месте, ограничиваясь даннической зависи-
мостью; следовательно, в этих случаях царская адми-
нистрация или сонгайская знать не выступали непо-
средственно ни в качестве эксплуататоров, ни в качестве
владельцев земель. Считать их в подобных случаях соб-
ственниками (хотя они и получали от завоеванных тер--
риторий потребительную стоимость, не прилагая ни
собственных трудовых усилий, ни присвоенной ими ра-
бочей силы зависимых людей) тоже нельзя, поскольку
здесь речь шла как раз о расширении государственной

17*	2ВД
территории как фактора политического, но не о земель-
ной собственности.

Нужно иметь в виду, что крупная земельная собст-
венность знати (так же, как и дворцовая) складывалась
главным образом и прежде всего на вновь осваивавших-
ся землях, в частности — средней дельте Нигера. В ис-
конно сонгайских землях естественные границы приба-
вочного труда (и, следовательно, ренты, поскольку по-
следняя при отработочной своей форме с ним совпада-
ет) были к моменту создания державы очень узкими
из-за недостаточной численности рабочей силы и не-
благоприятных природных условий. Соответственно при
относительно малой массе прибавочного продукта срав-
нительно невелико было и количество эксплуататоров,
получавших этот продукт [5, ч. II, стр. 355]. И расшире-
ние границ слоя эксплуататоров — в виде создания ас-
кией Мухаммедом военного сословия и приобщения ду-
ховной знати к эксплуатации земледельческого населе-
ния через царские пожалования — стало возможным
только после завершения завоевательных походов, пред-
принятых ши Али, и объединения Судана, что дало в
руки сонгайской верхушки огромные по тогдашним
масштабам количества прибавочного продукта.

Характерной чертой земельных отношений в Сонгай-
и<ой державе было то, что понятия верховной собст-
венности государства на землю, достаточно характер-
ного для древневосточных и средневековых мусульман-
ских государств (пусть даже в последнем случае речь
идет о чисто правовой фикции), здесь не существовали.
Конечно, в описаниях хронистов аскии действуют так,
как будто все земли государства принадлежали им.
Но хорошо известное по этнографическим работам евро-
пейских ученых сохранение «хозяев земли» (chefs de
terres), за которыми оставалась ритуальная власть над
землей в силу первоначальной договоренности их пред-
ков с духами местности, характерное даже для совре-
менного народа сонгай (см. выше, стр. 173), свидетель-
ствует, что в реальности дело обстояло отнюдь не так
просто. Практически, как уже говорилось, освоение но-
вых земель происходило на основе традиционного прин-
ципа преимущественного права первопоселенцев на
пользование землей, причем в функции первопользова-
те.лей выступали представители царской власти или ари-
стократии, обрабатывавшие такие земли трудом зависи-
мых людей. Конечно, уже сама по себе раздача земель
была узурпацией царской властью важнейших прав; но
и тогда, и в более поздние времена в других государст-
вах Судана налицо оказывался известный компромисс
между верховной властью и традиционными chefs de
terres [ср., например: 268, стр. 12, 41—44; 380, стр. 615;
422, стр. 68, 75]. Можно сказать, что даже мусульман-
ское «оформление» пожалований не изменяло этого
важнейшего обстоятельства. По существу мы имеем
здесь дело с частным (и несколько специфичным) слу-
чаем отмеченной К. Марксом возможности того, что
«встречаются весьма развитые и все-таки исторически
менее зрелые формы общества, где имеют место выс-
шие экономические формы, например кооперация, раз-
витое разделение труда и т. д., >но не существует ни-
каких денег» (7, стр. 39].

Выше было сказано, что царские пожалования ари-
стократии должны были бы рассматриваться как вла-
дение, поскольку работали на них зависимые люди, чья
рабочая сила также принадлежала тому, кто такое
земельное пожалование получал. Однако для посажен-
ных на землю людей сохранялась, как мы видели, воз-
можность иметь какое-то собственное хозяйство; основу
такого хозяйства по 'необходимости составляла земля,
на которой сидел зависимый. В итоге даже пленники,
находившиеся в крепостной по своему характеру зави-
симости от хозяина, оказывались владельцами земли,
поскольку вкладывали в эту землю собственный труд и
изготовленные ими орудия труда. В этих условиях воз-
никла весьма типичная для феодального способа произ-
водства ситуация, при которой у земли оказывались два
владельца: крепостной и его господни. При таком поло-
жении дел для господина отнесение принадлежавшей ему
земли к владению оказывается в значительной степени
формальным: личного труда он в землю не вкладывал,
что же касается рабочей силы, то принадлежность ее.
скажем, кому-либо из суданских шерифов со временем
все более отступала на второй план. И не только в силу
изменения статуса зависимого в последующих поколе-
ниях (это обстоятельство не было ни главным, ни, как
мы видели, даже повсеместным), но прежде всего по-
тому, что, по замечанию Ф. Энгельса, феодалу в ходе
развития его потребностей важнее повинности крестьян,
нежели распоряжение их личностью [12, стр. 339]. Та-
ким образом оказывалось, что по мере отступления на
задний план непосредственной собственности на работ-
ника земельное владение того или иного светского или
духовного сановника Сонгайской державы все более при-
ближалось и по формальному признаку к тому, что в
данной работе принято как определение собственности.

При рассмотрении крупной земельной собственно-
сти неизбежно возникает вопрос о двуедином ее харак-
тере: о сочетании в ней владения землей и сидящими на
этой земле людьми. Известно замечание К. Маркса о
том, что при феодальном строе собственность господи-
на «включает в условия производства самих работников
как крепостных и т. д. Здесь отношение господства вы-
ступает как существенное отношение присвоения» [9.
стр. 491]. Но отсюда наряду с совершенно бесспорным
выводом, что «земельная собственность феодала была
опосредована его властью над крестьянином, собствен-
ностью на его личность» (132, стр. 44], иногда делается
и неправомерно расширенное заключение, будто «фео-
дальная собственность представляла собой не право сво-
бодного распоряжения какой-либо территорией, а власть
над людьми, живущими и трудящимися на этой зем-
ле» [132, стр. 49]. При всем уважении к заслугам
А. Я. Гуревича, едва ли не больше, чем кто бы то ни
было другой в последние годы, сделавшего для уясне-
ния специфики многих черт феодального общества в
раннесредневековой Европе, мне не кажется, что послед-
няя точка зрения справедлива. Во-первых, столь резкое
противопоставление права на распоряжение территорией
и власти над людьми в данном случае не очень убеди-
тельно, поскольку чаще всего феодальная собственность
включала и «право», и «власть» (что, кстати сказать,
вытекает и из взгляда на земельную собственность как
опосредованную властью над работником). В отрыве
друг от друга они просто не имели для феодала эконо-
мического смысла. Во-вторых, сам К. Маркс вполне
недвусмысленно обозначил собственность на личность про-
изводителя как побочный момент земельной собственно-
сти [5, ч. II, стр. 184], следовательно, как раз «монополию
известных лиц распоряжаться определенными участками
земли» он считал главным, определяющим момен-
том земельной собственности и в этом случае (ср.
также его и Ф. Энгельса указание на то, что зе-
мельная собственность при естественно возникших ору-
диях производства «выступает как непосредственное,
естественно возникшее господство» [17, стр. 65]). И даже
согласившись с оценкой средневекового общества как
такого, «в котором доминирует тип непосредственных,
личных социальных связей» [132, стр. 49],— а африкан-
ское средневековье в этом отношении если и отличает-
ся от западноевропейского, так только еще большим со-
хранением пережиточных форм социальных связей, вос-
ходящих к родовому обществу, из-за отставания темпов
социально-экономического развития большей части Аф-
риканского континента от Европы и Ближнего Восто-
ка,— нельзя не вспомнить предостережение Маркса:
«Разумеется, относительно иллюзии „чисто личных от-
ношений" феодальной эпохи и т. д. нельзя ни на мгно-
вение забывать: 1) что сами эти отношения в пределах
своей сферы принимали на определенной фазе развития
вещный характер, как показывает, например, развитие
отношений земельной собственности из отношений чи-
сто военной субординации; однако 2) то вещное отно-
шение, в которое они переходят, само имеет ограничен-
ный, определенный природой характер и поэтому
представляется личным...» [8, стр. 108]. Именно эту
диалектику соотношения личных и вещных связей
мы и можем проследить в развитии крупной земельной
собственности вновь складывавшегося господствующего
класса Сонгайской державы. Здесь сохранилась на всем
протяжении существования последней неразрывная, ор-
ганическая связь между земельными угодьями как та-
ковыми и сидящими на этой земле зависимыми людьми.
Однако в основе оставалась неизменно возможность мо-
нопольного распоряжения землей, будь то со стороны
аскии, отдельного военачальника или отдельного факиха.

В предыдущей главе уже была речь о постоянной
тенденции к увеличению нормы эксплуатации непосред-
ственных производителей. Собственно говоря, эта тен-
денция служила одним из боковых проявлений форми-
рования крупной земельной собственности. Она вытекала
из отмеченной К. Марксом способности земельной соб-
ственности захватывать через монополию на землю все
возрастающую часть прибавочного продукта, производи-
f\i о го iia этой земле, по мере увеличения производства
такого продукта [5, ч. II, стр, 188]. Складывавшаяся
крупная земельная собственность во времена второй
сонгайской династии все более и более противостояла
земельной собственности отдельных сонгайских больше-
семейных общин. Она обеспечивала социальной верхуш-
ке, возникавшему господствовавшему классу необходи-
мую материальную базу для нажима на рядовое сонгай-
ское население, для попыток расширить объем повин-
ностей этого населения за пределы традиционных, вос-
ходящих еще к доклассовому обществу. И вовсе не слу-
чайно, что отчетливо проявившаяся в правление Дау-
да и его преемников тенденция во все большей степени
приравнивать свободных сонгаев к «рабам», о которой
у нас уже была речь, по времени появления примерно
совпадает с наибольшим распространением земельных
пожалований аскиев духовной аристократии. Именно
эти пожалования, образовывавшие крупную феодальную
земельную собственность, вели к тому, что перед быстро
складывавшимся в единый класс феодально-зависимым
крестьянством возникал его антагонист — тоже единый
класс феодалов. При этом господствующий класс про-
тивостоял непосредственным производителям как единое
целое вне зависимости от генетических различий между
его составными частями и существовавших между ними
острых противоречий.

Вместе с тем сложение крупной земельной собствен-
ности и утверждение рентной формы эксплуатации как
ведущей имело важные последствия и внутри самого
класса зависимого крестьянства. Как раз потому, что
рента не обязательно исчерпывает весь прибавочный
труд, возникала и реализовывалась возможность появле-
ния сначала различий в имущественном положении, а
затем — и эксплуатации в среде непосредственных про-
изводителей. И источники дают нам прекрасное под-
тверждение этому тезису К. Маркса [5, ч. II, стр. 359]
в виде всех тех же фанфа — начальников сельскохозяй-
ственных поселков с зависимым населением, в особенно-
сти же фигуры Мисакуллаха, о котором мне не раз уже
приходилось говорить в этой и предыдущей главах. ,

Конечно, феодальная по своей сущности земельная
собственность господствующего класса Сонгайской дер-
жавы отличалась и определенным своеобразием. В част-
ности, нельзя забывать, что возникала она не столько
путем захвата общинных земель, принадлежавших сон-
гайскому населению, сколько через освоение новых сво-
бодных земель (принципа nulle terre sans seigneur срав-
нительно редкозаселенный Западный Судан никогда не
знал) 18. На этих, свободных землях сажалось обычно
угнанное из других областей население. И хотя пленники
на новом месте обычно искусственно восстанавливали
привычные формы социальной организации, однако ни
царская власть, если речь идет об имениях аскиев или
последних ши, ни факих или светский сановник, получив-
ший царское пожалование, уже не были связаны с непо-
средственными производителями никакими традицион-
ными узами, которые бы ограничивали их возможности
получения прибавочного продукта. Соотношение здесь
вещного и личного факторов развивалось с самого нача-
ла в пользу первого. По-видимому, как раз за счет этого
и следует отнести небывало быстрое — на протяжении
менее полутора столетий — сложение развитых форм
рентной эксплуатации зависимого человека.

Другая особенность крупной земельной собственно-
сти господствующего класса Сонгай периода расцвета —
то, что, сколько можно судить но материалам источни-
ков, она пе имела иерархического характера. Это отли-
чало ее пе только от европейской или ближневосточной
феодальной земельной собственности, но и от земельной
собственности у ближайших соседей, а затем и вассалов
державы — мандингских народов, где иерархический
принцип в распоряжении землей выступал довольно яв-
ственно [175, стр. 65—66]. По-видимому, в рамках еди-
ной державы неиерархическая сонгайская и иерархиче-
ская мандингская формы земельной собственности со-
циальной верхушки мирно соседствовали, оставаясь в то
же время разновидностями одной и той же — феодаль-
ной формы земельной собственности и основанной на
ней рентной формы эксплуатации непосредственных про-
изводителей.

Сложение крупной земельной собственности и на ее
основе — единого господствующего класса духовных и

18 Как, впрочем, вовсе не повсеместно действовал он даже в Се-
верной Франции — «классической» стране феодализма [ср., напр1ь
мер: 109, стр. 69, прим. 47].
светских феодалов 'было значительно ускорено созна-
тельной политикой основателя второй династии и его
преемников. Логика поведения ал-Хадж Мухаммеда I,
Дауда и других аскиев совершенно очевидна: они стреми-
лись опереться на обе основные группы знати (собствен-
но сонгайская военная аристократия и военная знать
вассальных владений в этом смысле входили в одну и
ту же социальную категорию), уравновесить одну из
них другой, оставив за царской властью роль верховно-
го арбитра.

В свою очередь духовно-купеческая верхушка, при
всех различиях интересов разных ее групп, рассматри-
вала союз с новой династией и поддержку с ее стороны
как средство укрепить свои позиции в соперничестве с
военной знатью. В рамках единой государственно-по-
литической системы превращение факихов и купцов од-
новременно и в крупных земельных собственников было
для этого самым верным и быстрым путем. Отсюда —
та жадность именно к приобретению земельных владе-
ний, которую хорошо видно в суданских хрониках, не-
смотря на то что их авторы, сами принадлежа к со-
словию факихов, отнюдь не стремились выставить ду-
ховную знать Сонгайской державы в невыгодном свете.

Военно-административная аристократия тоже нужда-
лась в какой-то форме союза с верхушкой главных тор-
говых городов Западного Судана. Непрерывно возра-
ставшие потребности этой группы знати во все больших
размерах требовали ремесленных изделий высокого ка-
чества, изготовление которых в Судане было невозмож-
но в силу низкого технического уровня местного реме-
сла,— так, например, обстояло дело с дорогими тканями
магрибинского, египетского и западноевропейского про-
изводства. Высокий спрос на такие ткани подтвержда-
ется источниками на протяжении почти двух столетий —
от ал-Омари до Льва Африканского 1[30, л. 107г; 53,
стр. 77, прим.; 46, IV, стр. 404; 54, лл. 84г—85г; 91, III,
стр. 288, 299]. Военная аристократия была в не меньшей
мере заинтересована в получении североафриканских
лошадей, тем более что главное платежное средство —
рабы — в этом случае находилось почти целиком в ее
руках (в отличие от золота, которым распоряжались
преимущественно купцы,— эта «специализация» экспор-
теров сохранялась и на западном побережье в торговле
С европейцами [ср,: 432, стр, 376—377]), Ио получить
все эти товары можно было только через купечество
Томбукту, Дженне и Гао — в его руках находилась фак-
тическая монополия на экономические контакты с Ма-
грибом.

Таким образом, сближение обеих главных категорий
аристократии, из которых составился господствующий
класс Сонгайской державы, было основано на сугубо
материальных интересах каждой из них. Именно это
обстоятельство обусловило то, что внутри господствую-
щего класса, хотя по отношению к эксплуатируемым не-
посредственным производителям он и выступал доста-
точно сплоченным целым, сохранились острые противо-
речия, а значит, и то, что объединение оставалось до-
вольно непрочным. Попытки династии «стать над схват-
кой» не привели к желаемому результату; фактически
они вылились в (непрерывные, то более, то менее острые
стычки между двором и обеими составными частями гос-
подствующего класса. Наибольшую опасность с точки
зрения правителей второй династии представляли совер-
шенно определенные сепаратистские тенденции, которые
постоянно проявлялись и у военных и у факихов. При-
том в Западном Судане в отличие от Европы духовная
знать в этом отношении не только не уступала светской,
но и превосходила ее — вся история взаимоотношений
центральной власти в Гао с социальной верхушкой Том-
букту и Дженне может служить тому доказательством.
С этой точки зрения можно, по-видимому, с достаточным
основанием утверждать, что и династии господствующий
класс противостоял до известной степени как единое
целое: здесь характер противостояния был главным и
решающим образом политическим, тогда как крестьян-
ству этот же господствующий класс противостоял соци-
ально.

Дело, однако, не ограничивалось политической борь-
бой между царской властью и господствующим классом,
высшим выражением и олицетворением которого высту-
пала династия. Различия и противоречия между состав-
ными частями сложившегося господствующего класса
отражали глубокую двойственность Сонгайской держа-
вы, точнее — ее двуединый характер. Эта двойственность
сама по себе не представляла ничего неожиданного; на-
против, можно даже сказать, что она была типична для
блйжнепериферййного общества, как оно было определе-
но во введении к настоящей работе, И если противоре-
чия внутри господствующего класса служили одним из
проявлений такой двойственности, то, пожалуй, с еще
большей выразительностью она выступает в политико-
административной структуре Сонгайского государства
периода его расцвета и особенно в идеологической над-
стройке. В последнем случае совершенно разные истоки
составлявших идеологию общества явлений выступали на
передний план с полной обнаженностью, в форме сосу-
ществования мусульманской нормы и, казалось бы, ни-
как с нею не совместимых верований, представлений и
обрядов, тогда как генетические различия в среде господ-
ствующего класса в известной мере маскировались поли-
тической формой проявления противоречий между его
сословиями. К рассмотрению надстроечных явлений мы и
обратимся в следующей главе.
Глава 5

АДМИНИСТРАТИВНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ
И ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ НАДСТРОЙКА

Административно-политическая надстройка Сонгай-
ской державы принципиально не отличалась от такой
надстройки в любом другом обществе с антагонистиче-
скими классами, выступая как средство регулирования
взаимоотношений между непосредственными производи-
телями и господствующим классом к пользе и выгоде
последнего. В этом смысле она полностью отвечала той
характеристике, какую давал государству Ф. Энгельс:
это было государство «самого могущественного, эконо-
мически господствующего класса, который при помощи
государства становится также политически господствую-
щим классом п приобретает таким образом новые сред-
ства для подавления и эксплуатации угнетенного клас-
са» [16, стр. 171].

Вместе с тем, с конкретно-исторической точки зрения,
сонгайская государственность выступала и как преем-
ница и дальнейшее развитие традиций государственно-
политической организации, сложившихся у народов За-
падного Судана на протяжении достаточно длительного
периода,— начало этого периода мы можем, хотя и с из-
вестной долей условности, отнести к рубежу III—IV вв.
и. э., времени появления первого из крупных государ-
ственных образований суданского средневековья — Га-
ны. И одновременно в административно-политической
структуре Сонгай, в особенности при второй династии,
нашел отражение и многовековой опыт контактов с вы-
сокоразвитыми мусульманскими обществами Средизем-
номорья, контактов, несомненно, во многом обогатив-
ших материальную и духовную культуру народов Суа
дана, в том числе и политическую мысль как неотъемле-
мую часть последней. Вовсе не случайно суданские хро-
ники ТФ и ТС проникнуты представлением о Сонгайской
державе как законной наследнице и продолжательнице
существовавших до нее могущественных и славных госу-
дарств Западного Судана, и прежде всего Ганы и
Мали.

Мне уже не раз приходилось говорить о том, что сон-
гайские правители продолжали и развивали далее те
или иные тенденции или явления в социально-экономи-
ческой и политической сферах, начало которым положено
было в малийское время. Это в большой мере относится
и к административно-политической организации государ-
ственной власти. Однако в Сонгайской державе периода
ее расцвета мы можем наблюдать значительное услож-
нение административно-политических структур. Приме-
няя терминологию Витфогеля, можно говорить о гораздо
большей «бюрократической плотности» сонгайского об-
щества сравнительно с Мали {ср.: 568, стр. 169—170].
Это вызывалось усложнением структуры социальной: в
первую очередь появлением достаточно определившихся
классов зависимого крестьянства и феодалов, созданием
развитой сети земледельческих поселений с зависимыми
людьми, немыслимой без сравнительно жесткого воен-
но-полицейского контроля за последними. И если система
управления государственным образованием, под контро-
лем которого находился практически весь Судан, при
малийских мансах из клана Кейта по существу воспро-
изводила и повторяла систему управления кланом, то в
Сонгай второй половины XV и XVI вв. исследователь
впервые сталкивается с развитой и стабильной системой
царской администрации, строящейся на основе сочета-
ния территориального и функционального принципов.

Аналогичным образом складывалась обстановка и в
идеологической надстройке. Здесь также проникновение
ислама началось задолго до времени сложения великой
Сонгайской державы — больше того, заимствования в
сфере идеологической намного опередили те, что имели
место в области административно-политической органи-
зации. При этом в глазах, скажем, малийских царей
XIII—XIV вв. наибольшую ценность имели политические
преимущества, которые ислам давал суданской верхуш-
270
ке во внешнеполитической сфере — в ее сношениях с му-
сульманскими государствами Магриба и Египта и в
транссахарской торговле [об этом см., например: 175,
стр. 102—105].

То, что ислам как религия классового общества бо-
лее соответствовал новым условиям общественной жиз-
ни, складывавшимся в том же Мали по мере того, как
завершалось становление у мандингов раннеклассового
общества, в этот период еще не выступало на передний
план. В Сонгайской же державе, в особенности при госу-
дарях второй династии, можно наблюдать совершенно
определенную тенденцию царской власти всемерно спо-
собствовать распространению ислама и укреплению его
позиций внутри государства, имея в виду освятить авто-
ритетом новой религии те принципиальные изменения в
социально-экономической жизни общества, которые про-
изошли в этот период. Завершение складывания главных
классов феодального общества в Сонгай этого времени
резко повышало заинтересованность господствующего
класса, в том числе и военной аристократии, в идеологии
развитого классового общества, какой представлял в Су-
дане ислам. И одновременно с этим относительное умень-
шение роли транссахарской торговли по сравнению с
предшествующим периодом означало и параллельное ос-
лабление интереса правящего класса державы к внешне-
политическому аспекту тех преимуществ, которые он
рассчитывал получить от ислама. В этом — и, мне пред-
ставляется, только в этом — смысле можно согласиться с
уже упоминавшимся ранее тезисом Ж. Руша и Бубу Ха-
ма о «мусульманской революции», которую будто бы
представлял приход к власти в Сонгай второй династии
в лице ал-Хадж Мухаммеда I.

Но в то же время усиленное внедрение «сверху» му-
сульманских элементов в административно-политической
и идеологической сферах общественной жизни при ал-
Хадже I и его преемниках особенно ярко показывает ус-
тойчивость и значение противостоявших таким мусуль-
манским влияниям и взаимодействовавших с ними тра-
диционных доисламских форм социально-политической
организации и идеологических. Иначе говоря — как раз
ту двойственность, которая оставалась характернейшей
особенностью Сонгайской державы на всем протяжении
ее менее чем полуторавекового расцвета, от вступления
на престол ши Али в 1464 г. до разгрома марокканским
экспедиционным корпусом пашей Джудара и Махмуда
бен Зергуна в 1591 г.

§ 5—1. ВЕРХОВНАЯ ВЛАСТЬ И ЕЕ НОСИТЕЛИ

Верховная власть в Сонгайской державе воплоща-
лась в стоявшем на вершине социальной пирамиды
правителе, носившем при первой династии титул сонни,
или ши, а при второй — титул аския. Происхождение
этих титулов неясно, а те их истолкования, какие даны в
доступных исследователю источниках, едва ли могут
восприниматься всерьез \ И единственное, что можно
утверждать с достаточной уверенностью,— это то, что
слово аския было в правлении ши Али высшим военным
званием у сонгаев и в качестве такового его и носил
будущий основатель второй династии.

Передача царской власти осуществлялась по муж-
ской линии. Сколько можно судить, при первой династии
она переходила от отца к сыну. Во всяком случае, тра-
диция упорно считает Али сыном сто предшественника
Сулеймана Дама1 2, что же касается ши Баро, то сто род-
ственное отношение к ши Али определено источниками
совершенно однозначно.

Приход к власти ал-Хадж Мухаммеда 1 прервал эту
традицию Если самый принцип перехода власти по муж-
ской линии не подвергся изменениям, то практические
его приложения как будто утратили ту первоначальную
ясность, которой они, казалось, отличались во времена
первой сонгайской династии. Именно как полное отрица-

1 Слово сонни вообще никак не объясняется — хроника ТС
просто сообщает: «Али Колен был государем (султанан) над наро-
дом сонгаев и назывался сонни» |[58, стр. 6/11]. Титул ши объяснен
в ТФ через выражение кой-бененди, «т. е. заместитель государя
(букв, „халиф государя"—халифа султан.— Л. К.), его подмена
или заместитель» (60, стр. 43/81]; неясно, какого государя мог за-
мешать сонгайский правитель, если только не воспринимать этот
титул как выражение вассальной зависимости первой династии от
правителей Мали. Совершенно очевиден и недостоверный характер
истолкования титула аския, как возгласа, означающего «не будет он
[царем]!» и принадлежавшего будто бы сестрам ши Баро, побежден-
ного основателем второй династии в борьбе за власть {58, стр.
72/117],— здесь перед нами хороший пример «народной этимологии».

2 Ср. [518, стр. 181]. Авторы хроник ограничиваются в данном
случае указанием на последовательность правлений,
272
ние древней традиции и рассматривают победу аскии
над ши Баро Бубу Хама и Ж. Руш. Первый из этих ис-
следователей обвиняет ал-Хаджа I во внесении в сон-
гайскую политическую жизнь «духа дворцового перево-
рота», противоречившего, по его выражению, «мирному
гуманизму» традиционного Сонгай (в особенности в та-
ких своих проявлениях, как политические убийства); все
эти новые для Сонгай, как он полагает, явления Бубу
Хама объединяет определением «восточные нравы» [265,
стр. 52, 298, 302]. Ж. Руш, хотя и не в столь категори-
ческой форме, тоже утверждает, что в победе при Анфао
ислам-де победил традиционную Африку [518, стр. 186].
Я не стану касаться здесь тезиса о мирном гуманизме,
будто бы присущем традиционному обществу, став-
шего чем-то вроде общего места в работах большинства
франкоязычных африканских историков и социологов3.
В данном случае нас должны скорее заинтересовать об-
стоятельства, связанные с захватом престола аскией ал-
Хадж Мухаммедом I и его отношениями с первой ди-
настией.

Я касался уже (стр. 193) утверждений устной тради-
ции о родстве основателя второй династии с ши Али,
рассматривая вопрос об этнической принадлежности
аскии. Теперь я хотел бы обратить внимание на едино-
душные свидетельства о том, что он был именно племян-
ником Али — сыном его сестры [265, стр. 339; 266,
стр. 44—48, 137, 142; 518, стр. 187; 555, стр. 34—35]. И с
этой точки зрения приход к власти ал-Хадж Мухаммеда
несколько неожиданно оказывается вольным или неволь-
ным свидетельством наследования по древним нормам
материнского права4. Правда, хроники не отразили (а
главное — не могли отразить, если принять во внима-
ние социальную принадлежность их авторов) никаких
иных оснований претензий ал-Хаджа I на верховную
власть, кроме благочестиво-мусульманских. Но устная
традиция, по-видимому, рассматривает этот вопрос не-
сколько по-другому. Небезынтересно в этой связи заме-
тить и то, что у бариба — а об отношениях родства

3 Автор попытался дать критику этого тезиса в рамках анализа
исторической концепции Ш. Анта Диопа ;[ср.: 173].

4 Достаточно характерно в этом отношении отмечаемое Бубу
Хама сохранение у сонгаев специального термина touba ’наследник
дяди’ для обозначения племянника — сына сестры [266, стр. 79—80].

Л. Е. Куббель

273
между жителями Боргу и первым аскией традиция
говорит довольно определенно — решающую роль в вос-
питании молодого аристократа-wasangari играла семья
матери, в первую очередь ее братья {422, стр. 56; 424,
стр. 7]5. И таким образом отношения ши Али и его
племянника предстают перед нами в несколько ином
свете, нежели просто взаимоотношения государя и одно-
го из его полководцев, притом даже принадлежащего к
другому народу, чем его повелитель.

Точно так же не лишено вероятия и предположение,
что наследование верховной власти во времена второй
династии, которое Бубу Хама считает наиболее типичным
проявлением «восточных нравов»,— а если перевести это
немного неопределенное выражение в более точные ка-
тегории, то традиций и опыта средневековых мусульман-
ских государств, где не существовало строго фиксиро-
ванного порядка престолонаследия, — было вовсе уж не
таким полностью заимствованным на Ближнем Восто-
ке по своим формам и процедуре. Конечно, невозможно
отрицать, что в большинстве случаев переход царской
власти от одного аскии к другому сопровождался борь-
бой между претендентами, принимавшей подчас в выс-
шей степени острые формы. Однако обращает на себя
внимание то, что самая эта борьба, как правило, про-
исходила между братьями, т. е. внутри одного и того же
поколения. В самом деле, на протяжении всего сущест-
вования второй сонгайской династии, т. е. с середины
90-х годов XV до начала 90-х годов XVI в., на престо-
ле сменилось 10 правителей, но принадлежали они толь-
ко к трем поколениям: сам ал-Хадж Мухаммед I, его
сыновья и его внуки. При этом на девять случаев на-
следования престола мы видим только два случая пере-
дачи власти от отца к сыну — от самого основателя к
аскии Мусе и от Дауда — к ал-Хаджу II. В остальных
случаях наследование происходило от брата к брату,
иначе говоря — в пределах одного поколения. Единст-
венный непрямой потомок основателя, аския Мухаммед
Бенкан-Керей, не нарушил этот порядок, поскольку при-
надлежал к тому же поколению, что Муса и Исмаил,
правившие до и после него. В хронике ТФ можно уви-

5 Это явление подробно описано западными этнологами и у дру-
гих народов континента, в частности — в Межозерье, например у
сукума [512, стр. 236] или сога {333, стр. 95]; ср. также [243; 531].
274
деть намек на то, что переход власти от брата к брату
представлялся сонгаям более предпочтительным в срав-
нении с прямым ее наследованием от отца к сыну. Аския
Исхак I (1539—1549), рассказывает хронист, сделал бы-
ло наследником престола своего сына Абд ал-Малика,
«но жители Сонгай согласились только на аскию Дау-
да» [60, стр. 93/176]. Это сообщение представляет опре-
деленный интерес в свете отмеченных этнографами сере-
дины XX в. особенностей наследования власти вождя у
современных сонгаев: потомки аскиев—мамар хамей
передают ее младшим братьям или сыновьям, но зар-
ма— от одного поколения — пьякафосияа — к следующе-
му [522, стр. 35—36]. При этом именно зарма выступали
в роли хранителей древней сонгайской традиции, вклю-
чая даже протокол приемов при дворе вождя (522,
стр. 32—33].

Замечу еще, что под таким углом зрения захват вла-
сти аскией ал-Хаджем I тоже вполне укладывается в
рамки традиции: племянник ши Али неизбежно принад-
лежал к тому же поколению, что и его сын. И характер-
но при этом, что традиция отмечает присутствие в свите
аскии во время одной из его поездок в Денди трех его
двоюродных братьев по женской линии из числа потом-
ков ши Али [264, стр. 155]. Другими словами, несмотря
на переворот, могли сохраниться нормальные взаимоот-
ношения между узурпатором (с точки зрения легити-
мистской) и прямыми наследниками того, чью власть он
узурпировал. Больше того, и традиция, и хроники отме-
чают, что побежденный ши Баро бежал в Денди, где и
оставался до самой смерти, а аския ничего против него
не предпринимал [ср.: 58, стр. 72/116; 60, стр. 53/103;
518, стр. 187; 555, стр. 30]. А в одном из вариантов тра-
диции даже утверждается, что свергнутого ши ал-Хадж
Мухаммед I поставил будто бы наместником Денди (265,
стр. 294].

Неоднократные упоминания Денди в связи с вопро-
сами перехода от первой династии ко второй имеют весь-
ма существенное значение. Они с полной ясностью сви-
детельствуют о том, что эта область, бывшая раньше
колыбелью Соигайского государства, и во времена ве-
ликой державы ши Али и его преемников сохраняла со-
вершенно особое положение среди всех территорий, на-
ходившихся пол властью правителей Гао. Древняя сто-
лица, Кукийя, сохранила значение ритуального центра
страны сонгаев даже после исламизации двора царей
первой династии в Гао около начала XI в. [518, стр, 174;
520, стр. 12]. Впоследствии, в последней четверти XIII в.,
царевич Али Колен, первый носитель титула сонни, бе-
жав из столицы Мали, где он и его брат находились за-
ложниками, снова перенес центр сонгайского княжества
из Гао в Кукийю. С одной стороны, это обеспечивало
большую безопасность по отношению к малийским го-
сударям в Ниаии; с другой же — то обстоятельство, что
семнадцать носителей титула сонни, следовавшие за Али
Коленом, обозначаются в традиции как «колдуны»
(korte koni), подчеркивает тем самым ритуальное значе-
ние старой столицы [518, стр. 180]. Характерно, что при
дворцовых переворотах свергнутого государя старались
держать либо поблизости от Гао, либо где-нибудь в за-
падной части владений аскиев, но никогда не отправля-
ли в ссылку в Денди. Такой линии поведения придержи-
вались относительно самого основателя второй династии
его сын, аския Муса, и племянник, аския Мухаммед Бен-
кан-Керей, а относительно аскии ал-Хаджа II — его брат
аския Мухаммед-Банн: в первом случае местом ссылки
послужил остров Каика неподалеку от столицы, во
втором больного ал-Хаджа отправили в Тондиби [58,
стр. 87/145; 60, стр. 124/230]. По-видимому, оппозицион-
но-традиционалистское, ио определению Юрвуа, Денди
предоставляло немалые возможности для соперничества
с центральной властью в Гао. Свидетельством сущест-
вования в тс времена и даже сохранения в наши дни из-
вестной традиции оппозиционности по отношению к пра-
вителям Гао может служить замеченная Ж. Бульнуа и
Бубу Хама особенность сонгайских генеалогий этого
района. Исследователи обратили внимание на то, что в
Андиуру знатные сонгай предпочитают возводить свое
происхождение не к аскиям, как обычно делают мамар
хамей, а к ши Баро [267, стр. 55]. Современная устная
традиция сонгаев и зарма воспринимает эти две генеа-
логические линии как олицетворение соответственно
«женской» и «мужской» ветвей единого сонгайского эт-
носа [265, стр. 320]. Мне кажется, заслуживает внима-
ния и высказанная Бубу Хама в другом месте мысль
о том, что легенды о разделении власти внутри одного
народа между мужской и женской линиями (у ранних
сонгаев он считает олицетворением этих линий княжест-
ва Ар тунгу и Вейза-Гунгу) отражают историю борьбы
между патри- и матрилинейным принципами организа-
ции у предков народа сонгай (265, стр. 124; 264, стр. 65]6.
Устойчивость матрилинейных форм наследования власти
мы только что рассматривали, здесь же следовало бы
сказать, что та оппозиция иолуязыческого Денди му-
сульманскому Гао, которую имеют в виду и Бубу Хама,
и Ж. Руш, и И. Юрвуа, вовсе не должна воспринимать-
ся как резкая противоположность. Дело обстояло зна-
чительно сложнее.

В самом деле, во многих случаях исследователь стал-
кивается при описании источниками тех пли иных собы-
тий истории Сонгайской державы с тем, что можно бы-
ло бы определить как двойную санкцию верховной вла-
сти— ее обоснование по нормам, привычным для мусуль-
манского средневековья, с одной стороны, и по тради-
ционным домусульманским, чисто сонгайским нормам —
с другой. Причем характерно, что примеры такого двой-
ного обоснования связываются обычно с наиболее ак-
тивными в смысле поддержки и распространения ислама
государями, прежде всего с самим ал-Хадж Мухамме-
дом I. R уже упоминавшемся описании неудачного похо-
да на Боргу в 911/1505—1506 г. устная традиция района
Ванзсрбе выделяет два обстоятельства: во-первых, связь
аскии с магическими обрядами жителей этой области;
во-вторых, его кузенное родство (base) с ними [518,
стр. 196—197]. Эта же традиция сохантье Ваизербе со-
хранила в высшей степени любопытный и показатель-
ный рассказ о «чудесном» рождении будущего первого
аскии. Самое интересное в нем то, что отцом ал-Хаджа,
сына сестры ши Али, назван здесь некий приезжий араб
[266, стр. 137—142; 518, стр. 187]. Иначе говоря, вместо
легенды о йеменском происхождении сонгайских дья

6 Следует, впрочем, иметь в виду, что наследование от брата
к брату может рассматриваться не столько как проявление компро-
мисса между патри- и матрилинейным принципами родства, сколько
как выражение большесемейно-родового принципа наследования,
поскольку, как отметил Ю. В. Бромлей, при архаических формах
семейной организации именно братья рассматриваются в качестве
«ближайших родственников» [113, стр. 171—174]. Подтверждением
этому может служить, кстати, порядок наследования у сорко, где
братья имеют бесспорный приоритет перед сыновьями [490, стр.
183—185].
вводится заново арабское родство основателя второй ди^
настии, т, е, параллельно с оправданием прав аскии
на верховную власть его родством с первой династией
возникает мотив их подтверждения арабским происхо-
ждением, чисто мусульманский в конкретных условиях
Судана. Эти мотивы не нашли отражения в хрониках,
что легко объяснить как происхождением хронистов и их
принадлежностью к наиболее исламизованной группе су-
данской аристократии, так и теми патриотическими или
«(националистическими» (в современном африканском
смысле) установками, которыми авторы руководствова-
лись. Первое обстоятельство исключало для хрониста
какую бы то ни было необходимость легитимизации дей-
ствий первого аскии, которые объяснялись исключитель-
но его мусульманскими убеждениями и стремлением очи-
стить ислам в Сонгай от «новшеств» (это подчеркнуто
в общей характеристике его правления в ТФ [60,
стр. 59/115]). Второе же заставляло авторов хроник вся-
чески подчеркивать исконно негрское и суданское про-
исхождение ал-Хаджа I (чем только повышалась бы в
глазах читателей ценность его благочестия), и упомина-
ние легенды об отце-арабе было здесь совершенно ни
к чему. Что же касается двойной санкции верховной
власти первого аскии, то, собственно говоря, именно
упорство традиции в утверждении его родства с первой
династией служит ее первейшим и достаточно ярким
проявлением.

Еще ярче двойственность верховной власти в Coih-
гайской державе при второй династии видна в расска-
зе о том, как аския Дауд в ответ на выраженное ему
одним из потомков кадия Махмуда ибн Омара удивл*
ние по поводу показавшихся тому странными и неумесч
ными некоторых деталей церемониала царских аудиен
ции «рассмеялся и сказал: ,,Я не безумен, я в своем
уме. однако я — глава безумцев, порочных и возгордив-
шихся; потому я и делаю себя самого безумным и на-
пускаю на себя джинна ради их устрашения, чтобы они
nt посягали на права мусульман!"» {60, стр. 114/209—
210]. Если учесть, что факих возмущался одной из глав-
ных форм выражения покорности государю — посыпани-
ем головы прахом при обращении к последнему,— то не-
возможность для самых ревностных мусульман среди
царей второй династии оторваться от доисламской тради-
278
ции станет еще более очевидной. Так же как и то, что ас-
кии это очень хорошо понимали и, главное, безоговорочно
принимали.

Неразрывная связь царской власти с доисламской
традицией хорошо видна и в сохранении на протяже-
нии всего существования второй династии старинных
символов царской власти. Символом ее традиция и по
сей день считает головню, будто бы взятую из первого
огня, зажженного на земле сонгаев [265, стр. 130; 60,
перевод, стр. 274, прим. I]. Именно эту головню — дин,-
тури — заставил аскию Исхака II вернуть при его бегст-
ве в Гурму после поражения в последнем бою с марок-
канцами хи-кой Лаха-Соркийя. Передача дин-тури в
данном случае была равнозначна полному и окончатель-
ному отказу от каких бы то ни было претензий на вер-
ховную власть в Сонгайской державе — именно таким
образом она и воспринималась всеми участниками сце-
ны, описанной в ТФ [60, стр. 153—154/274—275]1.

Надо сказать, что этот эпизод вообще довольно ин-
тересен в смысле отражения в нем некоторых характер-
ных черт верховной власти в государстве. Прежде всего
требования хи-коя к свергнутому аскии изложены в хро-
нике как бы по нарастающей линии — от менее ценного
для государя и его сана к более ценному. Первыми объ-
ектами этих требований были царская казна и знамена;
Исхак вернул их беспрекословно. Вернул он и половину
лошадей (то, что лошади считались отличительным при-
знаком царского сана, весьма характерная для средне-
векового Судана деталь). Затем, как уже говорилось,
возвратил дин-тури, но наотрез отказался оставить свое-
го сына, хотя и признал, что в принципе традиция не
позволяет свергаемому государю забирать с собой сыно-
вей. Столь же категорически он отказался вернуть хи-
кою царские перстень и тюрбан, а также меч, по пре-
данию, принадлежавший еще ал-Хадж Мухаммеду I.
Следует сказать, что последние предметы, несомненно,
представлялись самыми ценными хронисту-мусульмани-
ну; однако не исключено, что с политической точки зре-
ния возвращение лошадей и дин-тури было для аскии
и его спутников гораздо более существенным. Что же ка- *

7 Едва ла можно согласиться с попыткой Бубу Хама вывести
из названия дин-тури клановое имя Туре, которое, согласно хрони-
кам, носил ал-Хадж Мухаммед I.
сается мотивировки им отказа оставить с хи-коем и ос-
тальными сановниками сьина, то она свидетельствует,
что Исхак достаточно хорошо понял масштабы разгрома,
постигшего государство, и не видел возможности вос-
становления верховной власти аскиев.

Далее, довольно характерно, что в роли хранителя
традиционных символов царской власти у сонгаев вы-
ступает в этом рассказе именно хи-кой, т. с. сановник,
происходивший из сорко — традиционных «хозяев во-
ды», связанных весьма сложными ритуальными узами
с собственно сонгаями даже и в наше время (520,
стр. 10—11; 522, стр. 4]. В этом отношении хи-кой, по-
видимому, входил вместе с денди-фари и гиссиридонке, о
которых выше была речь, в группу сановников, олице-
творявших при внешне мусульманском дворе сонгайских
государей связь между традиционной социально-полити-
ческой структурой Сонгайского государства и новыми,
заимствованными элементами североафриканского и
ближневосточного происхождения. Существование такой
категории сановников, пусть даже и ие оформленной
официально, заставляет еще раз обратиться к вопросу
о полноте или ограниченном характере той власти, ко-
торой пользовались правители Сонгай.

Если судить по сообщениям хронистов, го сонгайские
цари будто бы действовали как абсолютные самодерж-
цы, никем и ничем в отправлении власти нс ограничен-
ные (если, конечно, исключить — особенно в описании
таких правителей, как ал-Хадж I или Дауд,— соображе-
ния мусульманского благочестия). Во всяком случае, та-
кой представлялась авторам ТФ и ТС теоретическая сто-
рона вопроса. И действительно, можно отыскать в обеих
хрониках достаточное число примеров совершенно явно-
го царского произвола, в частности при расправе с со-
перниками. Но было бы, видимо, чересчур поспешным
выводить из этих примеров заключение о неограничен-
ности царской власти. В самом деле, даже исключив из
рассмотрения реальное соотношение сил, скажем, между
центральной властью в Гао и мусульманской аристокра-
тией в Томбукту и Дженне (о чем говорилось в преды-
дущей главе), мы не можем пройти мимо такой су-
щественной подробности, как то, что ни при первой, ни
при второй династиях носитель верховной власти не вы-
ступал в качестве верховного земельного собственника в
масштабе всею государства. Конечно, он распоряжал-
ся землей; но на ней всегда сохранялись традиционные
«хозяева земли», отнять у которых ритуальную власть
над земельными угодьями центральная власть была бес-
сильна. Дело всегда выливалось в определенный ком-
промисс между тими и администрацией, даже в тех слу-
чаях, когда эта администрация старалась руководство-
ваться в своей земельной политике мусульманской пра-
вовой нормой. Больше того, и тогда, когда правители
Соигайского государства при второй династии осваивали
новые земли, скажем, в средней дельте, осуществлялся,
как уже говорилось, компромисс между старыми пред-
ставлениями о праве на землю того, кто ее первым об-
работал, и мусульманским правом, рассматривавшим го-
сударя как собственника этих земель. И, таким образом,
сохранение традиционных представлений о правах на
землю уже само по себе служило серьезным ограничи-
вающим фактором на пути установления неограниченной
царской власти. Аналогичное положение складывалось
и относительно водных угодий: никакому, даже самому
благочестивому мусульманину из числа аскиев, не могло
прийти в голову попытаться лишить сорко их освящен-
ного традицией статуса «хозяев воды», тем более в усло-
виях явной синкретичности ислама в Сонгайской дер-
жаве и обилия в нем магических элементов, восходящих
к доисламским верованиям (о чем еще будет речь впе-
реди). И тезис о весьма относительном характере абсо-
лютной власти традиционных африканских правителей,
давно уже получивший право гражданства в мировой
африканистике, с этой точки зрения, в полной мере при-
ложим и к Сонгайской державе и ее государям.

Ограничение традицией поземельных прав государя
было важнейшим, по вовсе нс единственным из ограни-
чений такого рода. Привилегии деиди-фари и гиссири-
донке, рассматривавшиеся ранее, отражали большое
влияние, сохранявшееся за древним ядром Соигайского
государства, причем влияние это ни с какой стороны не
связывалось с исламом, оставаясь выражением доислам-
ских общественных отношений и связанных с ними пред-
ставлений. Можно сказать, что через такие представле-
ния и привилегии, из них вытекавшие, традиционное
Сонгай осуществляло постоянный и в достаточной сте-
пени эффективный контроль за отправлением власти в
государстве даже в условиях несомненного укрепления
позиций ислама в Судане во времена второй сонгайской
династии.

Здесь можно отметить и еще одно интересное обстоя-
тельство. Свержение с престола основателя второй ди-
настии аскией Мусой в хронике ТС как будто связано с
тем, что ал-Хадж I к этому времени был уже немощен
и слеп [58, стр. 80/132]. Если учесть, что и по сию пору
во многих африканских обществах благосостояние на-
рода ставится в прямую связь с благосостоянием и здо-
ровьем правителя (и, в частности, как подчеркивает Бу-
бу Хама, это было характерно для царей средневекового
Мали), можно, мне кажется, высказать предположение,
что и низложение аскией Мусой отца в какой-то степе-
ни могло отражать традиционные представления о са-
кральном правителе, чье здоровье служит непременным
условием благополучия страны. Более того, как свиде-
тельствуют записи сонгайского обычного права, сделан-
ные французскими исследователями и опубликованные
в 30-х годах, в Денди, т. е. исконно сонгайских землях,
вожди и в XX в. считались ответственными за плодоро-
дие земель деревни, за благополучие всего местного об-
щества (речь идет о локальных вождях, т. е. практиче-
ски о деревенских старостах). Другими словами, пред-
ставления о сакральном характере власти вождя сохра-
нялись у сонгаев значительно позднее интересующего
нас времени, несмотря на то что XVII—XIX вв. харак-
теризовались усиленным проникновением в долину Ни-
гера ислама и соответственно должны были, казалось,
дать и некоторое ослабление традиционных представле-
ний 1[265, стр. 287; 296, стр. 322; аналогично у хауса
см.: 487, стр. 220—228].

Еще более реальным препятствием на пути установ-
ления неограниченной царской власти служило на всем
протяжении существования великой Сонгайской держа-
вы наличие многочисленной и воинственной военной ари-
стократии— как собственно сонгайской, так и вассаль-
ной. Конечно, здесь отсутствовала рабская гвардия и со-
ответственно и рабская аристократия, служившая бичом
всей политической структуры в Мали. Это в определен-
ной степени укрепляло центральную власть. Но одновре-
менно такое укрепление последней встречало и противо-
действие со стороны значительно усилившейся военной
знати свободного происхождения, основательно укрепив-
шей свое экономическое положение созданием развитой
системы земледельческих поселений с зависимыми людь-
ми. Если добавить к этому еще более быстрый роствлия-’
ния мусульманской аристократии больших торговых го-
родов, о котором тоже уже говорилось, становится совер-
шенно очевидно, что сопгайскпе цари могли функциони-
ровать как олицетворение высшей государственной вла-
сти, лишь лавируя между этими главными группировка-
ми знати. Иначе говоря, успешное осуществление в Сон-
гайской державе верховной власти возможно было толь-
ко в результате компромисса между ними, а в конечном
счете —между нормами традиционного Сонгай и му-
сульманскими, и в таких условиях едва ли приходится
говорить об абсолютной власти сонгайских верховных
правителей.

Бубу Хама, следуя своей общей линии на всемерное
возвеличение фигуры и деятельности ши Али, считает,
что именно в правление этого государя был достигнут
почти идеальный компромисс между исламом и «вечны-
ми ценностями» (valeurs permanentes) Судана, концен-
трировавшимися в руках простых сонгаев; этот компро-
мисс будто бы нашел выражение в том, что светская
власть была за царем, а духовная — за знатью Томбук-
ту [265, стр. 330, 336]. Мы не раз видели, даже не об-
ращаясь еще к специальному рассмотрению идеологиче-
ской надстройки, что духовная власть мусульманской
верхушки отнюдь не была столь всеобъемлющей, как мо-
жет показаться из подобного тезиса. Более того, и отно-
шения между этой верхушкой и двором были довольно
далеки от идеальных. Мне представляется, что дело об-
стояло как раз наоборот: Али стремился сохранить пре-
обладавший ранее тип отношений между торговыми го-
родами п центральной властью, характеризовавшийся
полным подчинением городов последней. В обстановке
же рубежа XV—XVI вв., когда духовная аристократия
могла сделаться серьезным противовесом небывало уси-
лившейся в результате успешных завоеваний военной
верхушке сонгаев, политика основателя второй династии
кажется и более реалистической, с точки зрения тогдаш-
него raison d’Etat, и более склонной к компромиссному
решению проблем, нежели крутые меры ши Али. Возрос-
шая экономическая мощь духовно-купеческой аристо-
кратии заставляла предоставить ей соответствующее ме-
сто и в политической структуре государства. Это и сде-
лал аския ал-Хадж Мухаммед I.

Видимо, самым ярким выражением этого стремления
к компромиссу мы можем считать получение аскией ин-
веституры от мекканского шерифа, объявившего ал-
Хадж Мухаммеда халифом в Судане. Этого вопроса я
уже касался, но преимущественно с точки зрения до-
полнительной идеологической санкции власти новой ди-
настии (стр. 243). Здесь же хотелось бы подчеркнуть как
раз вторую сторону этого акта аскии: его стремление
«уравновесить» традиционные правовые основы своей
власти, восходившие еще к доисламскому Сонгай, чисто
мусульманскими. О том, что для мусульманской знати
больших городов, в частности для кадиев Томбукту,
признание духовного главенства новоявленного халифа
было нежелательным, также уже говорилось. И все же
в правление ал-Хаджа I компромисс между мусульман-
ской и традиционной сторонами верховной власти, не-
видимому, сохранялся в целом обоюдными усилиями
всех участников политической жизни государства.

В этом смысле можно отметить, что последующие
правители второй династии, за исключением, пожалуй,
Исхака I и Дауда, гораздо меньше внимания уделяли
его сохранению. Впрочем, и поведение мусульманской
верхушки сделалось гораздо более активным и агрессив-
ным. Как бы то ни было, ни один из аскиев после ал-
Хаджа I не претендовал на сан халифа; например, гово-
ря об ал-Хадже II, хроника ТФ как бы подчеркнуто
говорит о его провозглашении султаном, иначе гово-
ря чисто светским правителем [60, стр. 121/221]. Про-
цедура прихода к власти всех остальных аскиев была
аналогичной. По существу все они захватывали власть
после смерти предшественника, нимало не заботясь о
какой-то мусульманско-правовой санкции своего воцаре-
ния. Единственным исключением из общего правила
оказался аския Исмаил: свергнув Мухаммеда Бенкан-
Керей, он озаботился тем, чтобы получить благослове-
ние на царство от своего отца — аскии ал-Хадж Мухам-
меда I, возвращенного им из ссылки £60, стр. 86/161 —
162]8. Но и в данном случае, как видно из обстоятельств

8 Характерно, что в ТС мотив инвеституры от ал-Хаджа I отсут-
ствует.
дела, речь шла о том, чтобы задним числом одобрить
совершенный переворот, придав ему «законный» вид. Что
же касается остальных претендентов на престол Гао, то
они, по всей видимости, довольно мало заботились о со-
блюдении мусульманского облика верховной власти и,
если это им бывало нужно, с полным спокойствием об-
ращались к помощи традиционной нормы. Достаточно
наглядно это видно по рассказу ТС о приходе к власти
аскии Мусы (в ТФ этот рассказ отсутствует). Задумав
захватить верховную власть, сообщает хронист, царевич,
носивший в то время титул фари-мундио, уехал из Гао
в Кукийю вместе со своими братьями-сообщниками.
И низложил отца он лишь после того, как завершился
неудачей поход на Кукийю канфари Яхьи, пытавшегося
подавить мятеж [58, стр. 80/132—133]. Побег в тради-
ционную и сохранившую свое ритуальное значение сто-
лицу Сонгайского государства и использование ее в ка-
честве противовеса новой столице державы достаточно
красноречивы.

Двойственность верховной власти в Сонгайской дер-
жаве и тесную связь этой власти с традиционными нор-
мами общественной жизни, ничего или очень мало об-
щего имевшими с исламом, насколько можно судить, не-
плохо представляли себе и североафриканскис соседи
Сонгай.

В этом отношении интересен рассказ ал-Ифрани
об обсуждении в совете султана Мулай Ахмеда ал-Ман-
сура вопроса о том, как мотивировать предстоящее
вторжение в Судан. В этом рассказе заслуживают вни-
мания несколько подробностей. Во-первых, участники
обсуждения придерживаются версии о санхаджийском
происхождении династии аскиев; принимая во внимание,
что марокканские санхаджа в это время были поддан-
ными саадидских шерифов Марракеша, такой подход
к делу сулил совершенно очевидные политические вы-
годы. Во-вторых, Мулай Ахмед утверждал, что аския ал-
Хадж Мухаммед I получил от Аббасида не сан халифа,
а лишь право осуществлять в Судане власть от имени
халифа (т. е. египетского халпфа-Аббасида); право же
распоряжаться, например, соляными копями Тегаззы
имел, по мнению султана, лишь «глава общины» му-
сульман (ли-л-имам ла ли-гайрихи)\ таковым Мулай Ах-
мед, естественно, считал себя самого. В-третьих же, сул-
тан одобрительно отзывался об ал-Хадже I и Дауде
как о борцах за правоверие, остальных же, в особен-
ности Исхака II, с которым марокканцам непосредствен-
но предстояло иметь дело, он с этой точки зрения оце-
нивал весьма невысоко [57, стр. 89—90/156—158]. Конеч-
но, все эти рассуждения имели лишь один смысл: при-
крыть откровенно грабительский характер планировав-
шегося похода (и, кстати, когда советники заколеба-
лись, Мулай Ахмед в конечном счете откровенно эти мо-
тивы изложил [57, стр. 91—92/159—162]). Но нам важно
в данном случае то, что марокканцы ясно видели тот
традиционный субстрат, на который накладывались му-
сульманские элементы сонгайской верховной власти, и
именно этим пытались обосновать необходимость завое-
вания Судана.

, Итак, мы можем сказать, что рассмотрение тех, к
сожалению, не слишком многочисленных сведений о вер-
ховной власти в Сонгайской державе, которые содер-
жатся в суданских хрониках и в устной традиции, и
взаимное сопоставление этих сведений с достаточной
определенностью приводят к выводу о том, что эта
власть строилась на двух основах — древних традициях
сонгайской государственности, начавших складываться
значительно ранее интересующего нас времени, и му-
сульманских государственно-правовых нормах, т. е.
имела в сущности синкретический характер. Усиление
же мусульманской составляющей в этом синкретиче-
ском единстве с момента прихода к власти второй дина-
стии отражало существенные перемены в социально-эко-
номической структуре общества, назревшие к этому вре-
мени,— в первую очередь рост экономического могуще-
ства и политического влияния мусульманской духовно-
купеческой аристократии крупных торговых центров.
Вместе с тем было бы неверно представлять дело та-
ким образом, будто изменения касались только этого
слоя социальной верхушки. Накопление богатств в ру-
ках военной аристократии сонгаев в результате непре-
рывных завоевательных войн, сложение системы посе-
лений зависимых людей по всей территории государст-
ва, весьма расширившейся в ходе этих же войн, требо-
вали серьезных изменений и в организации управления
страной. ОтветОлМ па эту возникшую общественную по-
требность и стала система сонгайской администрации в
286
том виде, в каком она сложилась при создании дер'
жавы сонни Али и особенно аскии ал-Хадж Мухамме-
да I,

§ 5—2. СОНГАЙСКЛЯ АДМИНИСТРАЦИЯ

Как уже говорилось не раз, система управления Сон-
гайской державой многим была обязана малийскому
примеру. Этим объясняется, кстати, и пристальное вни-
мание хроник к административно-политической структу-
ре державы Кейта; так, ас-Сади счел нужным дать под-
робное описание ее, и обе главные хроники подчерки-
вают, что сонгай в пору расцвета Мали были вассалами
его царей [58, стр. 10/19—20; 60, стр. 32/56]. Характер-
ная черта малийской системы, какой она предстает пе-
ред нами в ТС, заключалась в том, что она состояла бо-
лее чем из тридцати отдельных владений, причем поль-
зовавшихся, сколько можно судить, довольно большой
степенью независимости: правители этих владений обо-
значены словом султан. Эти владения объединялись в
три крупные области, или наместничества, восходившие
еще к тем пожалованиям на поле Куруканфугана, кото-
рые описывает легенда о Сундьяте [80, стр. 141 —143].
Из описания следует, что Мали было, по существу, ком-
плексом полунезависимых небольших государств, свя-
занных с центральной властью довольно слабо; можно
предположить, что эта связь ограничивалась данью и
выставлением вспомогательных военных отрядов. Ни о
каких других органах администрации источники практи-
чески не сообщают, хотя и Ибн Баттута, и ал-Омари
писали о существовании при малийском дворе кадиев
и хатибов 1[30, л. 105г; 53, стр. 70; 46, IV, 402, 404, 410].
Однако деятельность этой категории чинов в тот период,
как я уже говорил, была ориентирована скорее вовне,
относясь главным образом к многочисленным выходцам
из Северной Африки. Единственный немусульманский
сановник, упомянутый авторами XIV в.,— царский гриот,
названный у Ибн Баттуты дуга (дуга), который в опи-
сании марокканского путешественника выглядит как
высший государственный чин [46, IV, стр. 411—413, 418.
Анализ этой должности см.: 175, стр. 73—74]. Все это в
совокупности и позволяет утверждать, что система уп-
равления Малийской державой была, по-видимому, не-
Прерывным повторенном па различных уровнях системы
управления мандингским кланом, как она описана в
работах этнографов XX в. [ср.: 289, стр. 338].

При всей своей простоте такая административно-по-
литическая структура не отличалась прочностью, будучи
ближе к тому, что Э. Саутхолл обозначил как «сегмент-
ное государство» (segmentary state) |[533, стр. 248—249],
нежели к государственно-политической организации в
полном смысле этого понятия. В частности, на примере
периферийных владений Мали полностью оправдывается
один из главных признаков «сегментного государства»
по Саутхоллу — его как бы «текучесть», способность
включать периферийные единицы, входящие одновремен-
но и в какую-то другую, как он определяет — пирами-
дальную, организацию. Именно так обстояло дело во
времена уже Сонгайской державы, когда пограничные
области подчинялись одновременно и Мали, и Сонгай.
Но, когда ослабевала власть в центре, в такой админи-
стративно-политической структуре немедленно ослабева-
ли и связи отдельных составных частей с этим центром.
И не случайно хроника ТС специально подчеркивает,
как после ослабления власти государей Ниани «каждый
на своем клочке земли со своим отрядом считал себя
государем» [58, стр. 11/21]. Такую обстановку застал в
Западном Судане при восшествии на престол сонгай-
ских царей ши Али, и именно ему выпала задача начать
создание той административно-политической системы,
которая приобрела законченный вид в правление аскии
ал-Хадж Мухаммеда I и частично сохранилась среди
зарма в наше время. Вряд ли можно считать чисто ли-
тературным приемом хрониста сравнение ши Али со
знаменитым омейядским «наместником Ирака ал-Хадж-
жаджем ибн Юсуфом ас-Сакафп, прославившимся как
раз тем, что крутыми мерами наводил порядок в этой са-
мой богатой и самой беспокойной области халифата [60,
стр. 50/96]. Вероятнее всего, ши Али воспринимался хро-
нистом (несмотря па поношение его жестокостей) как
устроитель державы, как создатель ее могущества и вели-
чия, отсюда — и аналогия с ал-Хаджжаджем.

Главным отличием традиционной сонгайской систе-
мы чинов, созданной ши Али, от всего, что ранее знал
Западный Судан, было то, что в ней был достаточно по-
следовательно проведен функциональный принцип деле-
пия государственных должностей. Понятно, что это отно-
силось лишь к собственно сонгайским землям; во владе-
ниях вассалов, по-видимому, сохранялись прежние по-
рядки и методы управления. Ио перечень государствен^
ных должностей и чипов высшего ранга, который можно
составить па основании как хроник, так и устной тради-
ции, охватывает практически все важнейшие отрасли
хозяйства и общественной жизни. Притом сейчас речь
идет только о чинах и должностях, принадлежавших, так
сказать, по определению, светской аристократии держа-
вы. А о том, насколько жизненной оказалась созданная
главным образом ши Али система, можно судить хотя
бы по тому, что и в наши дни Бубу Хама отмечал со-
хранение названий старинных должностей у зарма, при-
чем и в виде собственных имен '[266, стр. 29].

Впервые достаточно полный перечень должностей и
чинов Сонгайской державы был составлен М. Делафос-
сом в 1912 г. [301, II, стр. 88—89]. Этот перечень и сей-
час сохраняет свое значение; им руководствовались впо-
следствии Бубу Хама и Ж. Руш, не внося в него ника-
ких серьезных исправлений [265, стр. 341—342; 518,
стр. 192—193, прим. 2]. Ознакомление со списком чинов
показывает, что государственная администрация охва-
тывала не только военную или чисто управленческую
сферы жизни общества; обращает на себя внимание
большое количество должностей, связанных с разными
отраслями хозяйства. Так, здесь фигурируют не только
управлявший государственными финансами kalisi-farma,
в чем не было бы ничего необычного, но и особые на-
чальники государственных имуществ — waney-farma, го-
сударственных выплат — bara-farma, государственных
закупок — dey-farma. Упомянуты начальник царской
рыбной ловли — hari-farma, начальник лесного ведом-
ства— sao-farma (у зарма — sadji-farma). Подавляющее
большинство этих чинов содержит звание farina, которое
можно приблизительно перевести словом «министр». Не-
большая часть должностей включает и слово коу — на-
пример, глава царских евнухов — huku-korey-koy, началь-
ник царского протокола — barey-koy, или «интендант»
двора — kukura-koy. В таких званиях слово коу высту- -
пает в своем значение «действователя», однако гораздо
более широкое применение его зафиксировано со зна-
чением 'господин, правитель’, которое в современных
словарях языка сонгай выступает как главное (324,
стр. 172; 504, стр. 451]. Но чины и звания, включающие
слово коу с последним значением, относятся уже к дру-
гой категории, должностей. Это существенно отличает его
от слова farma, поскольку должности, названия которых
включают последнее, чисто функциональны и не вклю-
чали, сколько можно судить, никаких обязанностей, свя-
занных с управлением той или иной территорией.

Внедрение в администрацию функционального прин-
ципа отнюдь не означало отказа от принципа террито-
риального. По всей видимости, сфера действия первого
из них не превышала границ обеспечения нужд двора
и войска, тогда как на втором строилось управление
всей территорией государства, простиравшегося от во-
сточных окраин современного Сенегала до границ сегод-
няшней Нигерии. Источники сообщают нам множество
титулов территориальных правителей; в число этих пра-
вителей входили несколько групп сановников, и различие
между такими группами нашло непосредственное отра-
жение в титулах.

За очень редкими исключениями,— важнейшие из та-
ких исключений: титул балама — этим званием обозна-
чался наместник центральных областей государства,
между Гао и Томбукту, и титул маренфа — его носил
наместник области Доссо [515]9, — все названия правите-
лей тех или иных областей, включают один из трех ти-
тулов: кой, фаран или мундио. Относительно слова
«кой» у нас уже была речь. Слово «фаран», несомненно,
мандингского происхождения' [76, стр. 158, прим. 87].
В форме множественного числа ал-фарарийя оно зафик-
сировано у Ибн Баттуты, который передает его более
понятным магрибинскому читателю словом «эмир» (46,
IV, стр. 404]. В передаче португальских путешественни-
ков XV—XVI вв. оно имеет форму форойш (foroes) [76,
стр. 20—21]. Англичанин Р. Джобсон в начале XVII в.
передал это слово почти без искажения его мандингской
формы — ferran [64, стр. 73]. Значение этого слова бли-
же всего можно передать, по-видимому, русским «князь».

Что касается титула «мундио», то начиная с М. Де-
лафосса он истолковывался как «сборщик налогов» (или
«дани»), хотя Ж. Руш предложил считать его обозначе-

9 У Робэна этот титул имеет форму marafa.
нием должности управляющего земледелием (301, II,
стр. 89; 265, стр. 342; 518, стр. 192]. Мне, однако, ка-
жется, что такие толкования несколько сужают тот объ-
ем полномочий, которым обладали носители звания
мундио.

Попробуем сопоставить характер и атрибуцию на-
званных трех титулов, какими они предстают перед чи-
тателем в хрониках ТС и ТФ. Что касается титула кой,
то, за исключением нескольких отмеченных только что
сановников дворцового ведомства, к которым нужно до-
бавить еще и хи-коя, начальника флота, он в хрониках
всегда связан с названием той или иной местности. Это
с полной ясностью свидетельствует, что носители таких
титулов, как правило, были правителями тех или иных
территориальных подразделений Сонгайской державы.
В этом смысле нет, по-видимому, различия между ними
и теми сановниками, которые носили титул фаран или
фари. Но характер управления территорией представ-
ляется разным в обоих этих случаях.

В самом деле,[звание кой в хрониках неизменно но-
сят правители крупнейших городов (кроме Гао)—это
дженне-кой и томбукту-кой, причем показательно, что
эти их титулы появляются впервые в сообщениях, отио-
сящися еще к досонганекой эпохе: во времена Мали и
туарегского владычества [ср., например: 58, стр. 22/38,
23/40; 60, стр. 11/13, 37/65, 45/84]. Больше того, титулом
малли-кой обозначается и манса малийский в период
расцвета державы Кейта [58, стр. 13/25, 70/115; 60,
стр. 37/65, 47—48/91—92, 55/106]. Этот же титул прила-
гается и к моси-кою, вождю народа моей, одному из
опаснейших противников основателей великой Сонгай-
ской державы, хотя иногда хроники именуют его просто
«государем» (султан) моей, как это делает в одном ме-
сте ТС (ср., например: 60, стр. 46—48/86—90, но: 58,
стр. 74/121]). Наконец, весьма характерен для употреб-
ления титула кой пример уже упоминавшегося ранее в
другой связи бара-коя Куры, сохранившего одновремен-
но со званием бара-коя еще и мандингский царский ти-
тул манса [60, стр. 53/101 —102, 69/132—133]. Из этого
можно, как мне представляется, заключить, что'преиму-.
шественными носителями титула кой были крупнейшие
вассалы сонгайских царей, владетели, остававшиеся в
достаточной степени независимыми, во всяком случае —
во внутренних делах своих областей. Здесь перед памп,
совершенно очевидно, предстает нынешнее основное зна-
чение слова «кой»— ’господин, хозяин’. Показательно и
то, что титул магшарен-кой носили вожди туарегов, вхо-
дивших в сферу влияния Сонгайской державы [60,
стр. 118/216; 513, стр. 67].

Но рядом с правителями типа дженне-коя пли том-
букту-коя мы неизменно видим сановника, именуемого
соответственно дженне-мундио или томбукту-мундио.
Аналогично рядом с фульбским князем Масины фан-
данке Бубу Марьяма мы видим в хронике ТС сановника
с титулом масина-мундио (58, стр. 105/172, 122/196—197,
159/244; 60, стр. 110/202—203, 131/238]. Можно ли счи-
тать, что эти чины давались только сборщикам пода-
тей? Мне кажется, что речь шла не только, а быть мо-
жеть и не столько о сборе податей, сколько о контроле
со стороны центральной власти за главными вассала-
ми— ведь чиновники, носившие такой титул, как прави-
ло, упоминаются лишь в связи с такими крупными вас-
сальными владениями или городами. Исключение же
из этого правила скорее всего его подтверждает: я имею
в виду сообщения о походах ши Али — здесь мундио
выступают скорее в функции военачальников [60,
стр. 46—47/90—91]. Наконец, рассматривать должность
мундио лишь как пост сборщика подателей противоречит
и прямому указанию хроники ТС, где по поводу дженне-
мундио пояснено: «а это — правитель над городом».
Больше того, в этом же эпизоде аския Дауд, обращаясь
к дженне-мундио ал-Амину, говорит: «Мы тебя поста-
вили правителем над землей, но ты ее не оберегаешь,
так что умножились в ней неверующие бамбара и за-
крепились в тех [местах], какие им раньше не принадле-
жали!» Иначе говоря, дженне-мундио оказывается здесь
царским наместником над всей областью Дженне, стоя-
щим на иерархической лестнице по меньшей мере рядом
с дженне-коем, а то и выше него (58, стр. 105/172]. Нали-
чие своего рода «государственных контролеров» рядом
с важнейшими правителями вассальных княжеств могло
служить достаточно эффективным дополнением к прак-
тике содержания фактически заложниками при дворе го-
сударя их сыновей. ТС констатирует: «Обычай же этот
до сего времени действует у всех государей Судана;
среди них (т. е, сыновей вассалов.— Л. К) есть такие,
292
что возвратились после службы в свои страны, но есть
и такие, что оставались в услужении, пока не умерли»
[58, стр. 6/10—11]. И по изложенным соображениям фа-
ри-муидио кажется мне скорее управляющим ведомством
контроля за подчиненными Сонгай местными правите-
лями, нежели начальником податного ведомства,—
вспомним калиси-фарму, управлявшего государственны-
ми финансами,— или министром земледелия — в этой
функции скорее выступал бенга-фарма, чей титул озна-
чает 'начальник заливных земель’ (chef des mares) [266,
стр. 29].

Здесь, по-видимому, следует сказать, что употребле-
ние в конкретно-исторических условиях средневекового
Западного Судана термина «вассал» и его производ-
ных до известной степени условно в том смысле, что ни
из письменных источников, ни из сообщений устной тра-
диции нельзя усмотреть существования какого-либо об-
рядового оформления отношений вассалитета. Ничего по-
хожего на оммаж или, по крайней мере, на его руандий-
ские аналоги скажем,— ubuhake [ср.: 438; 439; 535],— мы
здесь не находим, хотя у моей, ближайших соседей и
постоянных соперников сонгаев, такой обряд сущест-
вовал (ср.: 303; 380, стр. 614; 530]. Вместе с тем нс при-
ходится сомневаться в том, что, с точки зрения социаль-
но-политической, взаимоотношения между сонгайскими
правителями и включенными в сферу политического
влияния державы местными владетелями были прин-
ципиально аналогичны отношениям «сюзерен — вассал»
в более развитых феодальных обществах.

Титул фаран также неизменно связывается в источ-
никах с управлением определенной территорией. Этот
титул встречается в источниках в трех формах — собст-
венно фаран, фари и фарма. Как уже говорилось, наибо-
лее точным его переводом будет, по-видимому, слово
«князь». Но можно отметить небольшой нюанс в упо-
треблении упомянутых первыми двух форм титула у
хронистов. В самом деле, мы можем найти форму
фаран, так сказать, в чистом виде, как в пе раз уже упо-
минавшемся ранее рассказе об Али Котийе,— и здесь
она дается без добавления названия области. В таких
случаях речь, очевидно, идет просто о принадлежности
носителя титула к высшему слою аристократии (хотя
встречаются и исключения, например канъяга-фаран,
т. с. правитель Каньяги [60, стр. 39/71, 40/72], однако в
данном случае речь ведь идет не о сонгайских землях).
Но когда мы встречаем форму фари, дело неизменно
касается наместников важнейших областей собственно
сонгайских земель. Именно в такой форме предстает
перед исследователем этот титул в званиях двух могу-
щественнейших сановников государства: курмина-фари
(или канфари) и денди-фари.

Первый из этих титулов был впервые пожалован ас-
кией ал-Хадж Мухаммедом I своему брату Омару
Комдьяго в 900/1494—1495 г. Хроника Махмуда Кати
специально обращает внимание на то, что звания кан-
фари «не было до этого» [60, стр. 62/118]. Омар получил
его как наместник западных областей государства, пре-
жде всего Курмины, т. с. района средней дельты; уже
одно это показывало, насколько важны были с точки
зрения сонгайских государей вновь осваиваемые земли
в средней дельте. Но помимо хозяйственного значения
Курмины, важность ее заключалась и в том, что это бы-
ла открытая военная граница на главном направлении
сонгайской экспансии. И наместники Курмины, особенно
если это бывали такие близкие и доверенные лица ас-
киев, каким был для своего брата Омар Комдьяго, поль-
зовались большой свободой в проведении военной поли-
тики, тем более что как раз на рубеже XV—XVI вв.
здесь очень ясно вырисовывалась угроза фульбского на-
шествия. Новый титул сразу же занял высшее место в
иерархии сонгайских государственных чинов. Это было
подчеркнуто самим основателем второй династии, когда,
отправляясь в хаджж, аския оставил Омара Комдьяго
наместником всего государства -на время своего отсут-
ствия (хотя, конечно, видное место занимала здесь и
личная преданность Омара царственному брату) [60,
стр. 65/124]. И хотя впоследствии новые аскии далеко
нс всегда приходили к власти с поста канфари, но пре-
бывание на нем часто служило как бы стажировкой для
будущих носителей верховной власти, реальных или
предполагаемых [58, стр. 84/140, 98/161, 111/180].

Что касается сана денди-фари, т. е. наместника Ден-
ди, то он появился у сонгаев задолго до интересующего
нас времени. Собственно говоря, отдельная должность
наместника центральной области традиционного Сонгай
неизбежно должна была быть создана с того момента,
как центр государства переместился выше по Нигеру, в
Гао, т. е., скорее всего, в VIII или IX в. Специфическое
положение Денди среди областей Соигайского государ-
ства, как ритуального центра державы, обеспечивало его
наместнику немалое влияние в административно-полити-
ческой системе. Это подчеркивали и протокольные пра-
ва носителя титула: именно денди-фари получил от ас-
кии ал-Хадж Мухаммеда I привилегию «обращаться с
откровенной речью к аскии» [60, стр. 11/13—14]10. Вовсе
не случайно, например, что во время смут, последовав-
ших за смещением с престола основателя второй дина-
стии, аския Исмаил получил власть из рук денди-фари
Мар-Томдьо. Характерно при этом, что свержение пред-
шественника Исмаила, аскии Мухаммеда Бенкан-Керей,
было делом рук как раз этого сановника. В ТС история
этого переворота описана подробно; заслуживает внима-
ния то, что Мухаммед Бенкан-Керей, совершенно оче-
видно, нс доверял своему приближенному, послав вме-
сте с ним в поход множество наблюдателей, по денди-
фари сумел их устранить. При этом аския, видимо, со-
бирался при первом удобном случае убрать опасного
князя,— отправляя его в поход, он предупредил: «Если
дело твое удастся, ты — денди-фари, если же нет, то ты
[просто] Мар-Томдьо» [58, стр. 91/150—151]. И точно так
же нс случайно то, что должность денди-фари зачастую
становилась объектом сложных интриг того или иного
сановника, направленных на то, чтобы ее получить; при-
чем, если в одних случаях дело ограничивалось, скажем,
подсылом к государю ходатаев (в тех случаях, когда на
престоле сидел сильный правитель, например, аския Да-
уд), то позднее, в трудные для царской власти моменты,
назначение на пост денди-фари попросту вымогали у
аскии [58, стр. 101 — 102/166—167].

В иерархии государственных чинов Сонгайской дер-
жавы денди-фари занимал третье место: вторым по важ-
ности сановником, стоявшим между ним и канфари, был

10 Здесь очень показательно, что пожаловал привилегию такого
рода не кто иной, как основатель второй сонгайской династии, кото-
рого часто упрекают за разрушение традиционных основ соигайского
общества и замену их ближневосточными заимствованиями. Едва ли
нужно искать более характерные доказательства тому, что как раз
ал-Хадж I ничуть не в меньшей степени, чем ши Али, стремился к
компромиссу между традиционным и новым в социально-политиче-
ской структуре Сонгай.
балама. Эго звание носил, как уже сказано, наместник
областей, расположенных между средней дельтой и по-
литическим центром государства, т. е, районом Гао. По-
мимо географического положения этого наместничества
значение его определялось еще н гем, что па территории
его находился такой важнейший экономический и поли-
тический центр Судана, как Томбукту. Впрочем, именно
имея в виду последнее обстоятельство, сонгайские госу-
дари установили строгое правило: Кабара, гавань Том-
букту, и самый надежный доступ к городу, были изъяты
из ведения баламы. Должность кабара-фармы, началь-
ника гавани, неизменно занимал доверенный вольноот-
пущенник (в ТФ он назван просто «рабом») аскии. И хо-
тя двор баламы находился в Кабаре, но власти над пор-
том он не имел. В хронике ТФ это разделение функций
особо подчеркнуто: «Местом жительства баламы и его
администрации [также] была Кабара. Кабара-фарма был
поставлен над гаванью и судами путешественников, взи-
мая налог с каждого судна, входящего или выходящего.
Балама же состоял начальником над воинами. И каж-
дый из двоих имел свое ведомство» [60, стр. 126/231].
По-видимому, такое ограничение власти второго санов-
ника державы — к тому же им практически всегда был
кто-либо из царевичей — неизбежно должно было вызы-
вать трения между ним и начальником гавани. Едва ли
случайно крупнейшая междоусобица, потрясшая Сонгай
в 80-х годах XVI в.,— мятеж баламы Садика, сына
аскии Дауда,— началась именно со столкновения баламы
с кабара-фармой Алу, причем, как видно из ТФ и ТС,
столкновения, начавшегося из-за спора о судебной ком-
петенции обоих [58, стр. 122/197—198; 60, стр. 126—
127/231—232].

К трем перечисленным высшим государственным чи-
нам примыкали в сонгайской административно-политиче-
ской системе еще три, носители которых вместе с ними
составляли самую верхушку администрации. Первый из
чих — уже упоминавшийся фари-мундио — «князь-на-
местник», или главный государственный контролер. Эта
должность, связанная с осуществлением контроля над
важнейшими вассалами сонгайских царей и главными
торговыми центрами, обеспечивала тому, кто ее зани-
мал, ощутимые возможности для борьбы за власть и
чрестол. Именно с этого поста ппишел * власти аския
296
Муса; фари-мундио к моменту провозглашения их ас-
киями были Исмаил и Исхак II. Можно даже предпо-
ложить, что носители этого титула имели определенное
преимущество в спорах о престолонаследии: в отличие
от канфари и баламы (равно как и денди-фари в тех до-
вольно редких случаях, когда этот пост занимал цар-
ский сын; особенностью должности денди-фари служило
как раз то, что гораздо чаще ее занимал, по всей види-
мости, кто-го из представителей старинной сонгайской
аристократии, ио пе царского рода) фари-мундио обыч-
но оказывался при дворе к моменту смены правителя, а
нс в Тендирме или Кабаре.

Хроника ТС приводит полный список тех, кто зани-
мал должности канфари и баламы па протяжении всего
царствования второй династии. И вместе с ними пере-
числены и носители еще одного из высших государствен-
ных званий — бенга-фармы [58, стр. 135—136/213—214].
Помимо старших трех титулов ни один из остальных,
кроме бенга-фармы, не удостоился такого внимания хро-
ниста. Мне представляется, что в этом отразилась важ-
ность для Сонгайской державы периода ее расцвета
вновь вводившихся в сельскохозяйственный оборот зе-
мель, главным образом — в средней дельте; ведь, как
уже сказано, значение этого титула— ’начальник за-
ливных земель’, а наибольшее количество таковых на-
ходилось именно в Курмине. Иначе говоря, высокое по-
ложение носителя этой функциональной по своему ха-
рактеру должности в системе определялось в большой
мере примерно теми же мотивами, что и положение выс-
шего сановника державы — канфари, представителя, так
сказать, чисто территориально-административного прин-
ципа в сонгайской системе власти.

Наконец, шестым из высших государственных чинов
был хи-кой, начальник флота. Нам уже приходилось не
раз касаться особенностей этой должности в связи с
различными аспектами взаимоотношения традиционных
и новых, мусульманских норм в организации верховной
власти Сонгайского государства и с этническим соста-
вом господствующего класса. Здесь следует отметить,
что, так сказать, с точки зрения правового принципа, хи-
кой— всегда сорко, т. е. выходец из зависимой группы
населения,— неизбежно стоял ниже царевичей, которыми
обычно замещались четыре из предшествующих пяти
высших должностей (исключения типа дьогорани на по-
сту канфари в данном случае не в счет). Но реальное
значение начальника флота намного превышало то по-
ложение, какое ему отводили теоретические взгляды со-
временников, в том числе и хронистов. Флот был важ-
нейшим средством обеспечения связи между различны-
ми частями огромной державы, и не только транспорт-
ным, но и военным. Не случайно хроники обычно вклю-
чают хи-коя в число высших военачальников. Конечно,
в строгой иерархии сонгайских государственных чинов
он занимал -не самое высокое место, и традиция тщатель-
но следила за этим. В частности, в уже упоминавшемся
эпизоде захвата власти аскией Мухаммедом-Гао, зани-
мавшим к этому моменту пост баламы, хронист вкла-
дывает в уста хи-коя Лаха-Соркийи очень четкую фор-
мулировку иерархического принципа сонгайской адми-
нистрации: «И знати, и простому народу известно, что
балама не следует за хи-коем» [58, стр. 148/230] и. Но в
то же время как раз хи-кой оказывался хранителем
традиции и порядка, причем не только в такие моменты,
как бегство Исхака II после поражения, но и в таких
щекотливых вопросах, как престолонаследие. Например,
не кто иной, как хи-кой Муса, заставил вернуться в Гао
будущего аскию, а в тот момент — канфари, Дауда,
когда последний, прослышав о приближающейся кончи-
не своего брата аскии Исхака I, поспешил явиться в
Кукийю, где находился смертельно больной аския. «Он
приехал раньше кончины аскии Исхака,— рассказывает
ТС.— Хи-кой Муса самым резким образом поспорил с
Даудом, говоря ему: „Кто тебе это велел? И с кем ты
об этом советовался? Сейчас же возвращайся!" Дауд
возвратился, но вскоре аския скончался, и хи-кой послал
за ним, чтобы он вернулся. И Дауд вернулся во дворец»
[58, стр. 99/163]. Таким образом, спорить с хи-коем как
представителем древней сонгайской традиции, тем бо-

11 Не менее ясно выступает иерархичность сонгайской системы
государственных чинов, скажем, в сообщении ТФ о том, что аския
Исхак II «возвысил Махмуда, сына аскии Исмаила, назначив его
канфари; и возвысил он брата своего, маренфу Мухаммеда-Гао, по-
ставив его баламой» {60, стр. 145/261]; или в возмущении канфари
Мухаммеда Бенкан, будущего аскии, тем, что один из сановников
в ранге фарма посмел покинуть свое обычное место в царском кор-
теже и приблизиться к нему, канфари, высшему сановнику госу-
дарства {58, стр. 85/141].
лее — в Кукийе, ритуальной столице государства, выс-
ший сановник державы и бесспорный будущий аския
(причем один из самых сильных и к тому же привер-
женных к исламу) не мог себе позволить. Единственное,
что сумел сделать Дауд,— это приказать убить Мусу,
придя к власти. Но и это пришлось совершить тайком;
едва ли нужно более убедительные доказательства того,
в какой степени правителям второй сонгайской династии
приходилось в своих действиях считаться с древней до-
исламской традицией Сонгай. А в то же время именно
традиция обусловливала возможность того, что тот же
аския Дауд назначил на третий по ранг} пост депди-
фари преемника убитого по его повелению Мусы па
должности хи-коя — Букара Али-Додо. И это был не
единственный случай, когда сорко поднимался столь вы-
соко по иерархической лестнице: сын и преемник Дауда
ал-Хадж II без колебаний^ возвел в сан денди-фари не-
коего Букара Шили-атьи, бывшего до того хи-коем (58,
стр. 101—102/165—167]. Да и без того в системе госу-
дарственных чинов державы хи-кой оказывался практи-
чески выше вассальных владетелей, за которыми сонгай
сохраняли титул «кой», т. е. ’царь’.

Итак, мы видели, что вер пни эшелон сонгайской ад-
министрации слагался из должностных лиц, носивших
титулы трех категорий, которые отражали различный
статус тех, кому эти титулы принадлежали. Первую ка-
тегорию составляли вассальные правители, в титуле
которых сохранялось указание на их суверенные права в
виде слова «кой». Ко второй принадлежали обладатели
звания фаран (и его производных — фари, фарма), кото-
рых можно, видимо, определить как «князей-наместни-
ков» в собственно сонгайских областях, непосредственно
подчинявшихся Гао, и «князей-министров». Наконец, в
третью категорию входили носители титула мундио, ко-
торых, видимо, точнее всего будет определить, как пра-
вителей, не обладавших владельческими правами или,
быть может, государственных контролеров (в широком
смысле последнего слова). Следует при этом иметь в
виду, что здесь, как и в раннесредневековой Европе, на-
пример в Каролингской империи, титул был в принципе
неотделим от должности, и в процитированном выше
предостережении аскии Мухаммеда Бенкан-Ксрей денди-
фари Мар-Томдьо эта неотделимость видна совершенно
ясно. Единственно, что Несколько отклойяе+ся от дан-
ного принципа,- это упоминавшиеся уже случаи упо-
требления титула фаран без указания названия какой-
либо территории. Собственно, возможность такого от-
дельного употребления звания фаран существовала, по-
видимому, еще у мандеязычных народов. Во-всяком слу-
чае, такую возможность отмечал в начале XVII в. у жи-
телей района Гамбии Р. Джобсон: он говорит, что здесь
титул фаран обозначает второго по рангу сановника по-
сле мансы, которого английский путешественник име-
нует «королем» (64, стр. 73. Ср. также сочетание фарин-
манса—289, стр. 335—336].

Все перечисленные выше и многие другие, сходные
но своему характеру должности государственных чинов-
ников вне зависимости от того, существовали ли они до
прихода к власти второй сонгайской династии или бы-
ли созданы аскией ал-Хадж Мухаммедом I, в целом
вполне укладывались бы в рамки традиционной адми-
нистративно-политической структуры. Однако уже при
ши Али можно отметить появление еще одной группы
чиновничества, которая обязана была своим ростом и
авторитетом усилению влияния ислама в Судане. Соб-
ственно говоря, по идее ее создателей эта группа госу-
дарственных сановников совпадала с верхушкой купе-
чества п факихов крупных городских центров. Именно
так смотрел на факихов ши Али, когда, например, на-
значал в Томбукту кадия Хабиба в начале своего прав-
ления [58, стр. 66/107]. Понятно, что такое отношение
распространялось только на «верных факихов». И не
вина сонгайских государей, что претензии мусульман-
ской! верхушки оказались намного больше того, что го-
това была с самого начала предоставить им центральная
власть.

Но даже во времена, когда могущество, например, ка-
диев Томбукту достигло апогея, так что возникала не-
обходимость выяснения того, кто же истинный хозяин
в >городе, неукоснительно соблюдалась формальная сто-
рона дела: назначение кадия обязательно производил
сам аския. И аскии порой пользовались этой своей при-
вилегией, дабы оказать нажим на своевольную верхуш-
ку факихов города. По всей видимости, именно так сле-
дует рассматривать упорное нежелание аскии ал-Хаджа
II назначить кадием Томбукту очередного представите-
Ля судейской династий потомков кадия Махмуда ион
Омара: потребовалось почти полтора года, чтобы за-
ставить аскию дать согласие на кандидатуру кадия Ома-
ра [58, стр. 118/190; 60, стр. 125/227—229]12. Случалось
и обратное, когда аскии назначали кадиев в тот или
иной город, не считаясь с желанием назначаемого,— так
было, например, когда аския Исхак I поставил на этот
пост в Тендирме Усмана Драме, «принудив его к это-
му и утвердив его судьей насильно» £60, стр. 90/169].
Упоминавшееся уже столкновение между ал-Хаджем 1
и кадием Махмудом из-за назначения аскисй кадия Ома-
ра в Иендибого [58, стр. 28/46—47] еще раз свидетель-
ствует о том, что вне зависимости от того, правилось
Махмуду это назначение или нет, отменить распоряже-
ние государя он был не в состоянии.

Можно, таким образом, утверждать, что носитель
верховной власти в Сонгайской державе претендовал не
только на политическую и военную, но и на идеологиче-
скую руководящую роль в той мере, в какой он в прин-
ципе оставался главой и этой новой группы чиновниче-
ства— мусульманского духовенства. Вместе с тем двой-
ственность состава соигайского чиновничества, выражав-
шаяся в существовании как старинных военно-админи-
стративных должностей, так и — параллельно с ними—•
нового слоя судейских и духовных чинов, особенно яр-
ко проявилась непосредственно при дворе правителей
державы. В ближайшем окружении аскии — причем нс
только среди добровольно им избранных собеседников,
какими у ал-Хадж Мухаммеда I были, скажем, уже из-
вестные нам Салих Дьявара и Мухаммед Таль, а офи-
циально признанных чинов двора — мы встречаем две
весьма характерные фигуры.

Первая из них — аския-альфа, который определен в
хрониках как катиб аскии, т. е. личный секретарь [см.,
например: 58, стр. 150—232; 60 стр. 108/199]. Впервые
упоминание этого должностного лица появляется при
описании царствования аскии Дауда, однако о катибе
при особе ал-Хаджа 1 говорится и ранее, хотя там и

12 В хронике ТС содержится любопытная формулировка: Му-
хаммед Багайого, исполнявший обязанности кадия, «разрешал спо-
ры между людьми смешанной крови и путешественниками»; иными
словами, и в это время функции кадия были обращены более вовне,
в сферу торговли между Суданом и Магрибом.
нет названия чина. Как бы то ни было, но этот чинов-
ник пользовался во времена поздних правителей второй
сонгайской династии немалым влиянием при дворе (о
печальной роли аския-альфы Букара-Ланбаро у нас уже
была речь). Появление должности секретаря правителя
свидетельствовало о значительном усложнении аппарата
управления державой, что вызывало необходимость в
создании хотя бы начатков государственной канцелярии.
В то же время, будучи выходцем из среды мусульман-
ской духовной верхушки, аския-альфа неизбежно оказы-
вался проводником влияния последней на всю поли-
тическую деятельность государя, что мы и видим с до-
статочной ясностью в хрониках.

Но рядом с аския-альфой перед исследователем пред-
стает фигура другого придворного чина, и генетически,
и функционально целиком и полностью связанная с тра-
диционным, доисламским Сонгай, да и не только Сон-
гай. Этот сановник именуется уандо; функции его на
первый взгляд можно определить, как цсрсмониймейстер-
ские. Он фигурирует в качестве хранителя протоколь-
ных норм во время царских аудиенций и одновременно
и как глашатай, передающий присутствующим сказан-
ные государем слова (ср., например: 60, стр. 107/199].
И вот это последнее обстоятельство заставляет вспом-
нить фигуру царского «переводчика», как его определял
Ибн Баттута, .при малийском дворе — уже упоминавше-
гося раньше носителя звания дуга. В должности уандо
перед нами несомненный аналог этого мандингского цар-
ского гриота, хотя нельзя с достаточной определенностью
утверждать, что уандо относился к гриотам; во всяком
случае, и хроники, и традиция ясно отделяют его от
главы последних — гиссиридонке. Возможно, впрочем,
что должность уандо ближе к мандингскому sufa-kuntigo,
начальнику царской гвардии [ср.: 471, стр. 346; 473,
стр. 328]. Но и это ничего не изменяет в том обстоятель-
стве, что уандо — должность чисто традиционная, восхо-
дящая к раннему периоду существования Сонгайского
государства.

Именно уандо выступает в хрониках хранителем не
только протокола, но, что еще важнее,— старинных норм
социальной стратификации. В двух эпизодах ТФ это про-
является с полной определенностью. Во-первых, когда
уандо обрушивается с упреками и угрозами на некоего
302
паломника, возвратившегося из Мекки и осмелившегося
пожать руку аскии Дауда — ведь паломник этот по про-
исхождению был «из рабов аскии» [60, стр. 111 —
113/204—207]. Во-вторых, когда носитель этого звания
обращает внимание аскии Исхака II на нарушение
указа, запрещавшего под угрозой утраты личной сво-
боды браки свободных сонгаев с «зинджами» Анганды
[60, стр. 144/260]. Характерно притом, что в первом из
этих рассказов хорошо отразилась и борьба между тра-
диционным принципом и мусульманским: по рекоменда-
ции Махмуда Кати Дауд не только признал человека,
совершившего хаджж, достойным своего благоволения
независимо от происхождения этого человека, но и от-
ставил от должности своего уандо.

j Мы видели, что в структуре сонгайской администра-
ции довольно гибко сочетались функциональный и тер-
риториальный принципы организации. Это, однако, ни в
коей мере не означало, что в ней не оставалось места
принципам кровнородственных отношений. Не говоря
уже о сохранении верховной власти в пределах единой
царской патрилинии, а также за исключением тех слу-
чаев, когда традиция требовала замещения той или иной
должности лицом, принадлежащим к какой-то строго оп-
ределенной социальной, а вернее — этносоциальной общ-
ности (как, например, в случае должности хи-коя), чте-
ние хроник неизменно создает впечатление, что эта же
царская патрилиния обладала фактической монополией
на весь высший должностной уровень государственного
аппарата. Укреплению ее позиций в этом отношении спо-
собствовало то, что самое понятие царской патрилинии
в сонгайских условиях оказывалось весьма широким.
На практике она была тесно связана родственными сою-
зами и с остальными группами исконной сонгайской ари-
стократии, и с аристократией множества вассальных
владений. При этом можно предположить, что принципы
материнской филиации, в практике самого сонгайского
царского дома уже не действовавшие, во всяком случае
в полном своем объеме, для остальной массы народа
сонгай, равно как и для большинства его соседей, оста-
вались весьма действенными. И таким путем знать ос-
тальных народов, включенных в сферу политического
влияния Сонгайского государства, могла ощущать себя
приобщенной к власти в центре и не испытывать чувст-
ва ущемленности. И если в предыдущей главе отмеча-
лось (стр. 205), что династия была костяком всей ад-
министративно-политической организации державы, то
здесь я хотел бы подчеркнуть другую сторону этого же
явления: именно гибкость применения принципов кровно-
родственных отношений в определении родства с дина-
стией обеспечивала в немалой степени устойчивость
этого костяка, а с ним — и всей административной систе-
мы. Дело заключалось как раз в приобщении к системе
власти максимально широкого круга аристократии вне
зависимости от ее этнической принадлежности, но от-
нюдь не в наличии в составе высшей администрации лиц,
представлявших все социальные группы населения го-
сударства, на чем так настаивает в применении к тради-
ционным политическим структурам Западной Африки,
например, Ш. А. Диоп [313, стр. 129—130; 312, стр. 38—
40].

Если относительно высшей администрации и в центре
государства, и на его периферии наши источники содер-
жат достаточно богатый материал, то сведения о ло-
кальной администрации, к сожалению, отличаются край-
ней скудостью. Собственно говоря, они вообще отсутст-
вуют в хрониках, если исключить описания поселков
зависимого земледельческого населения, которые возглав-
лялись фанфа. Из рассказа о Мисакуллахе мы можем
также заключить, что отдельные такие поселки группи-
ровались в более крупные территориальные единицы, во
главе которых ставился начальник более высокого ранга
(каким и был Мисакуллах) [60, стр. 95/179—180]13. Что
же касается собственно соигайского населения, то хро-
ники ничего не говорят о том, как оно управлялось.

Поэтому мы вновь оказываемся вынуждены прибег-
нуть к этнографической ретроспекции, хотя и этнографи-
ческие материалы дают нам в этом смысле очень мало.
Дробность хозяйства в собственно сонгайских землях
обусловливала и дробность поселений, а также и отсут-
ствие кланового звена в социальной организации сонга-
ев (об этом см. выше, стр. 168—169). Поэтому низшим
звеном администрации мог в отдельных случаях оказать-
ся и глава изолированной большой семьи — durni. В слу-
чаях, когда несколько больших семей составляли дерев-

13 См. также выше стр. 180—181
ню, старостой становился обычно тот из них, кто прихо-
дился потомком основателю поселения и, следовательно,
был традиционным chef de terres [522, стр. 43]. Итак, на
низшем уровне администрации она была полностью тра-
диционной, восходящей к доисламским временам (пред-
полагать это тем больше оснований, что положение ос-
тавалось таким до нашею времени, т. е. после несколь-
ких веков усиленного наступления ислама в районе
излучины Нигера).

То, что старосты деревень действительно выступали
как локальная администрация, хорошо видно из описа-
ния их прав, относящегося к 20-м годам нашего столе-
тия. Локальные вожди получали пошлину со всех видов
хозяйственной деятельности — охоты, рыболовства, добы-
чи полезных ископаемых, с выпаса скота (если послед-
ний принадлежал чужаку). Характерно, что описание
утверждает, будто бы земля принадлежала вождю
(вождь в данном случае соответствует деревенскому ста-
росте), но бывшая ранее нормой десятина вышла из
употребления. Не вызывает сомнений, что под собствен-
ностью надо понимать здесь именно ритуальную власть
традиционного chef de terres над землей, повсеместное
сохранение которой отмечают и более поздние этногра-
фические работы [296, стр. 329; 522, стр. 44—45]. Можно
также заметить, что эти местные вожди-старосты при-
надлежали преимущественно к майга, т. е. людям ста-
ринных царских кровей, возводящим свое происхожде-
ние к аскиям [522, стр. 42]. На этом этнографические
материалы, которые позволили бы нам судить о харак-
тере локальной администрации в Сонгайской державе,
исчерпываются (если говорить о собственно сонгайских
землях, поскольку традиционные формы управления в
вассальных владениях державы практически не претер-
певали изменений).

В хрониках встречаются названия должностей, вклю-
чающие титул тья (или тьяга); по-видимому, так имено-
вались начальники сравнительно небольших террито-
риальных единиц, занимавшие промежуточное положе-
ние между деревенскими старостами и носителями более
высоких звании. Среди них можно назвать кала-тьяга —
правителя области Кала, одной из провинций Мали,
ставшего вассалом сонгаев [58, стр. 122/196—197]. Впро-
чем в титуле гари-тья, упоминаемом в ТФ, следует ви-
деть скорее не территориального, а функционального
администратора — начальника кожевников. Встречаются
и случаи, когда правители среднего звена получали зва-
ние мундио — у нас уже была речь о «злоязычном» сор-
ко, много лет просидевшем на должности корка-мундио
[58, стр. 170—171]. Однако ни о характере власти таких
чиновников, ни о ее объеме мы не располагаем никакими
точными сведениями.

Реконструируя же среднее звено сонгайской системы
управления, мы можем только предположить, хотя и с
достаточной долей вероятия, что его функции ограничи-
вались взиманием традиционных повинностей с рядовых
сонгаев (точнее — с больших семей) и передачей части
собранного в распоряжение высших звеньев администра-
ции. При этом такие повинности, вероятно, были не
слишком обременительны: основой экономического могу-
щества правящего класса державы все более становил-
ся труд зависимого населения, и потому подати с соб-
ственно сонгайского населения скорее всего носили ха-
рактер символа политического и ритуального подчине-
ния верховной власти ши или аскии.

Но так обстояло дело лишь на начальном этапе сло-
жения великой Сонгайской державы: уже в правление
ал-Хадж Мухаммеда I источники, как мы видели, от-
мечали тяжесть царских даней, взимавшихся с жителей
«Гао и его королевства». По мере того как заверша-
лось складывание целостной централизованной админи-
стративной системы, она все более и более обращалась
уже не только против зависимых и населения вассаль-
ных владений, но и против собственно сонгаев. И вовсе
не случайно появляется в хронике ТС весьма симптома-
тическая деталь: аския Мухаммед Бенкан, говорит хро-
нист, «отличался страстью к походам и джихаду; он их
проделал очень много, так что это надоело сонгаям и они
испытывали к этому отвращение» [58, стр. 88/146]. Не-
прерывные военные предприятия означали для сонгай-
ского населения все возрастающий «налог кровью» и
в то же время способствовали постепенному уравнению
их в правах с зависимыми людьми (поскольку пехота
из жителей Хомбори составляла, по существу, специфи-
ческую группу последних). Таким путем подготавливал-
ся решительный шаг аскии Дауда, окончательно прирав-
нявшего воинов к «рабам». Но сам по себе этот шаг
стал возможен только тогда, когда единая и достаточ-
но стройная и централизованная система царской адми-
нистрации оттеснила на задний план традиционные, по-
строенные в значительной мере на кровнородственных
принципах социальные связи в среде сонгаев. Заменив
последние новым типом связей, основанных на сочетании
территориального и функционального принципов, рядом
с которыми кровнородственный сохранил лишь подчинен-
ное значение, царская администрация заняла место тра-
диционных связей во взаимоотношениях между верхов-
ной властью и массой соигайского населения. Это и
было административно-политическим выражением за-
вершавшегося процесса складывания в Западном Су-
дане феодального общества. И именно как выражение
постепенного оттеснения кровнородственного типа со-
циальных связей даже в среде высшей сонгайской бюро-
кратии, которая в принципе комплектовалась из людей,
находившихся в родстве с царским домом, можно рас-
сматривать последовательное назначение аскией Дау-
дом двух дьогорани на высший пост в государстве —
канфари (60, стр. 116/212]. Ставя наместниками всего
запада державы нс царевичей, а людей зависимых и не-
полноправных по происхождению, Дауд просто повторял
на высшем должностном уровне то, что он проделал с
воинами, объявив их царскими рабами. Царская власть
пыталась и там, и тут поставить себя выше традицион-
ных социальных связей, существовавших среди сонгаев,
заменить их множественность и дробность единой волей
государя [ср. структурный анализ африканских полити-
ческих систем в 308; 561]. А то, что современники хоро-
шо видели объективно прогрессивный характер созда-
ния на всей территории государства единой власти,
хорошо видно из хроники ТС, где говорится о «справед-
ливости и твердости всеобъемлющего закона», установ-
ленного аскией ал-Хадж Мухаммедом I,— закона, «ко-
торый как исполнялся в его царском дворце, так ис-
полнялся и на окраинах царства его — от предела земли
Денди до предела земли ал-Хамдийя и от предела зем-
ли Бендугу до Тегаззы и Туата и того, что лежит на
землях их [обоих]» [58, стр. 142/222].
§ 5—3. СРЕДСТВА ВЛАСТИ - ВОЙСКО

Основой, на которой держалась вся сонгайская ад-
министративно-политическая система, обеспечивавшая
перераспределение, прибавочного продукта в пользу
сложившегося (и ранее — складывавшегося) господст-
вующего класса, неизменно оставалась монополия воен-
ной силы в руках царской власти. Я уже касался в пред-
шествующих главах как этой стороны дела, так в об-
щих чертах и места войска в социальной структуре Сон-
гай. Поэтому здесь главное внимание будет обращено
скорее на организационно-технический аспект этой воен-
ной силы, *на ее роль как средства власти.

Сонгайское государство в период, предшествовавший
сложению державы ши Али и аскии Мухаммеда, функ-
ционировало в первую очередь как военный организм.
Р. Мони, как уже сказано, оценивал его как «крупней-
шее военное государство, которое знал Судан». Поэтому
войско всегда было предметом особых забот правителей
первой династии. И любой государь из династии ши вы-
ступал прежде всего как военный вождь, полководец.

В этом отношении ши Али, первый из создателей ве-
ликой Сонгайской державы, не отличался от своих
предшественников. Даже враждебные по отношению к
нему хронисты безоговорочно признавали его полковод-
ческий талант. «Был он победоносен, — замечает ГФ, — п
пе обращался ни к одной земле, нс разорив ее. Войско,
с которым он бывал, никогда не оказывалось разби-
тым; [был он] победителем, а не побежденным» (60,
стр. 43/81—82]. Характеристика Али в ТС более сдер-
жанна, но и она рассматривает предпоследнего ши имен-
но как военного руководителя: «Сонни Али оставался
на престоле двадцать семь либо двадцать восемь лет,
занимаясь походами и завоеванием стран» [58,
стр. 64/104].

Все свои походы ши Али совершал, нс меняя основ
традиционной военной организации сонгаев: его войско
оставалось, как и раньше, фактически всенародным опол-
чением— это прямо подтверждает и хроника ас-Сади, го-
воря, что «в дни хариджита (т. е. ши Али.— Л. /<.) весь
народ был военнообязанным» [58, стр. 72/118]. Однако
по мере расширения границ сонгайских владений воору-
женные силы этого типа становились все менее пригод-
ными для того, чтобы обеспечивать гегемонию на не-
бывало расширившейся территории государства: для
этого народное ополчение было слишком громоздким и
слишком привязанным к собственному сельскохозяйст-
венному производству, на котором держалось его снаб-
жение. Поэтому его неизбежно должно было заменить
профессиональное войско в той или иной форме. Этот
логически вытекавший из всего развития Сонгай во вто-
рой половине XV в. шаг и сделал аския ал-Хадж Му-
хаммед I, разделив сонгаев па войско и «подданных».

Об этой реформе я уже говорил, рассматривая пре-
жде всего экономический смысл такого разделения.
Но параллельно с этим отмечалась и социальная значи-
мость реформы, ее главный смысл в этом отношении:
создание сравнительно замкнутого военного сословия.
Что же касается военно-организационной стороны дела,
то совершенно очевидно, что новое войско, состоявшее из
профессионалов и находившееся на государственном
обеспечении, оказывалось и намного более боеспособным,
а главное — намного более мобильным (конечно, в по-
нимании средневекового Судана), нежели неповоротли-
вое народное ополчение. Создав такое войско, ал-Хадж I
дал в руки своих преемников средство поддержания сон-
гайской военно-политической гегемонии в Западном Су-
дане и, что едва ли ие более важно, сохранения ста-
бильности социальной структуры державы, которое ос-
тавалось достаточно эффективным вплоть до момента
соприкосновения с качественно более высокой военно-
технической организацией в лице марокканского экспе-
диционного корпуса. Да и тогда причины окончательно-
го военного разгрома сонгаев были по меньшей мере
настолько же социально-политическими, вызванными
внутренней неустойчивостью державы, сколько чисто
военными, даже принимая во внимание незнакомство
сонгаев с огнестрельным оружием.

Высокие качества обновленного войска проявились
уже в правление самого ал-Хаджа I, и, пожалуй, самой
убедительной демонстрацией их стал победоносный по-
ход канфари Омара Комдьяго против фульбского вождя
Коли Тенгелы (в хрониках он назван Тайендой или Те-
ниеддой), совершенный в 918/1512—1513 г. Махмуд Кати
не без основания подчеркивал в своем рассказе высокий
уровень военного искусства сонгаев, сумевших пересечь
безводные области между Тсндирмой и сенегальским
Фута и нанести поражение превосходившему их числен-
ностью противнику [60, стр. 40/72—74, 76—77/145—147;
58, стр. 77/127—128]. Но для нас в данном случае не
меньший интерес представляют обстоятельства, при ко-
торых было продемонстрировано сонгайское военное
превосходство, иначе говоря — поход Омара как про-
явление использования военной силы в качестве поли-
тического средства. Обстановка на западной границе
Сонгайской державы была очень неспокойной: именно на
конец XV — начало XVI в. пришлось усиление миграции
фульбе с запада на восток Судана. С фульбе воевал
еще ши Али. Но в 918/1512—1513 г. как раз не было
непосредственной угрозы со стороны этого народа сон-
гайским владениям. Хроника ТФ дает два варианта со-
общений о причине похода канфари: один из них воз-
лагает вину на случившееся на некоего дьогорани, будто
бы оклеветавшего фульбского вождя перед братом ас-
кии; второй же представляется намного более реалисти-
ческим— речь идет о том, что Омар Комдьяго вме-
шался в спор между фульбе и каньяга-фараном, прави-
телем небольшого княжества Каньяга, и, воспользовав-
шись этим спором как поводом, прошел через владения
последнего (чем немало его испугал) и разгромил
фульбе. Можно с достаточной степенью вероятия пред-
положить, что канфари руководствовался в своих дейст-
виях нежеланием иметь непосредственно на границе
сильного и агрессивного фульбского соседа, предпочи-
тая ему в качестве буфера неопасного каньяга-фарана.
Что дело обстояло именно таким образом, косвенно под-
тверждается тем, что сонгай не стали препятствовать об-
разованию нового государства фульбе, созданного сы-
ном убитого Тениедды на территориях, отобранных у
государства Джолоф 14.

Одним из следствий создания ал-Хадж Мухаммедом I
профессионального войска было окончательное сложе-
ние развитой системы военных чинов. Конечно, в усло-
виях средневекового Судана, как и в любом другом
средневековом обществе, всякий управляющий той или
иной территорией обязательно выступал в большей или

14 Подробнее о фигуре Тениедды и его соотношении с Коли Тен-
ге л ой см. [482].
меньшей мере в качестве военачальника. Командовали
войсками и принимали непосредственное участие в по-
ходах и канфари, и балами, и денди-фари, и вообще все
сонгайские наместники и правители областей. Но наряду
с этим существовала иерархия чисто военных, функцио-
нальных по своему характеру должностей. Хроники и
устная традиция сохраняют нам названия таких чинов,
как начальник конницы — тара-фарма, начальник лучни-
ков— тонго-фарма, начальник пехоты, обозначаемый в
хронике ТС выражением «начальник (или „господин".—
JI.K.) пути» (рабб ат-тарик). В определенной степени к
военным чинам можно отнести и бара-фарму — началь-
ника выплат из казны, поскольку он ведал окладами
воинов, и гарей-фарму— начальника царского походного
лагеря. И конечно, старшим среди военных чинов оказы-
вался хи-кой, начальник флота: то, что звание хи-коя
относилось к категории военных, подтверждается не-
однократными упоминаниями назначения его носителей
начальниками чисто сухопутных военных предприятий
[ср., например: 58, стр. 107/175, 148/229. Перечисление
военных чинов, наряду с прочими, см.: 301, II, стр. 97—
89; 518, стр. 192—193, прим. 2; 265, стр. 341—342; 266,
стр. 29].

Но войско было не только главной опорой и средст-
вом власти. Оно нередко оказывалось для правителей
державы источником серьезного беспокойства. Особенно
это проявлялось при смене аскиев. Обычно приход к
власти нового государя сопровождался крупной пере-
становкой большинства высших государственных и воен-
ных чинов, но зачастую при этом развертывались ши-
рокие репрессии против подозрительных лиц. В этом от-
ношении весьма показательна оценка ас-Сади начала
правления аскии Исхака I: «Он перебил великое мно-
жество людей из состава войска. Манера его была та-
кова, !>что] когда он полагал в ком бы то ни было самое
ничтожное непокорство, то обязательно того убивал,
либо человек бежал из своей земли» [58, стр. 95/157].
И именно в войске, т. е. конечно, в среде возглавлявшей
войско знати, видел аския такое «непокорство».

Характерно, что такое беспокойство причиняло дина-
стии войско, уже резко ограниченное по своему социаль-
ному составу: как говорилось раньше, практически из
него были исключены рядовые сонгай. Однако в руках
сонгайской знати оставалась глав-ная ударная сила
средневекового войска — его конница; здесь знать не
могли заменить вербовавшиеся в Хомбори tondi kado,
выходцы из народов вольтийской группы. И, видимо,
этим и объяснялось появление к концу существования
второй сонгайской династии нового элемента в вооружен-
ных силах, а именно — царских рабов-евнухов, которые
уже упоминались в предыдущих частях этой работы.

Впервые присутствие рабов-евпухов в больших коли-
чествах упоминается в рассказе ТФ об аудиенциях ас-
кии Дауда: здесь говорится о 700 человек из этой кате-
гории [58, стр. 114/208]. В данном случае военная функ-
ция евнухов не выражена явно, они могли бы рассмат-
риваться и как чисто обслуживающий персонал, а их
число — как дань требованиям царского престижа. Но в
сообщении о подавлении аскией Исхаком II мятежа ба-
ламы Садика фигурируют уже 2 тыс. рабов-евнухов,
причем в таком контексте, который исключает какую
бы то ни было другую возможность атрибуции, кроме
военной *[60, стр. 137/249]. Этот рассказ вообще содержит
достаточно интересные детали, рисующие некоторые осо-
бенности организации у сонгаев того, что во француз
ском обиходе именовалось maison militaire du Roi. Во-
первых, в числе личной охраны аскии, т. е. его лейб-
гвардии, названы помимо евнухов еще 4 тыс. пехотин-
цев. Во-вторых, в тексте эти пехотинцы явно противопо-
ставлены евнухам-конникам (а в хронике ас-Сади прямо
говорится при описании той же кампании против бала-
мы о «4 тыс. всадников из евнухов» [58, стр. 124/199]).
И создается, таким образом, совершенно определенное
впечатление, что сонгайская аристократия, составлявшая
со времен первого аскии костяк сонгайской конницы, бы-
ла совершенно исключена из состава царской гвардии.
В самом деле, пехотинцы не могли к ней принадлежать,
так сказать, по определению. А появление рабской кон-
ницы делало ненужным наличие среди гвардейцев сво-
бодных сонгаев знатного происхождения. И, следователь-
но, со второй половины XVI в. развитие вооруженных
сил сонгайской державы мало-помалу начало сползать
на тот путь, по которому развивались вооруженные си-
лы многих ближневосточных и североафриканских госу-
дарств средневековья: с формированием самых надеж-
ных гвардейских отрядов из гулямов, мамлюков или су-
Данцев (черной гвардии марокканского султана /Чулан
Исмаила),

Отсюда следует, что отмеченную в начале главы 4
особенность Сонгайской державы — отсутствие рабского
войска — не нужно понимать совершенно буквально. От-
ряды, составленные из рабов, у сонгайских государей
второй династии были. Но отличие Сонгай от его пред-
шественника— Мали и более поздних мандингских госу-
дарств заключалось в совершенно не сравнимом с ними
месте, которое таким отрядам отводилось в социальной
структуре державы. Рабская гвардия была в конце кон-
цов создана, но она оставалась именно гвардией, т. е.
царской охраной из отборных воинов, не сделавшись важ-
нейшей составной частью господствующего класса, как
то произошло в государстве Кейта и его преемниках —
бамбарских княжествах. И разница здесь была принци-
пиальной: центральная власть, стремясь ограничить си-
лу военно-феодальной знати, создавала особые воору-
женные силы путем сравнительной их изоляции от об-
щества, по нс инкорпорировала воинов-рабов в собствен-
но сонгайские кланы (тем более что таковых у сонгаев,
вероятнее всего, и пс существовало), что в конечном сче-
те превращало бы их всего лишь в специфическую часть
сонгайского народа. Иначе говоря, с точки зрения соци-
ально-экономической, гвардия из невольников, создан-
ная царями второй династии, была явлением стадиально
более высоким по сравнению с рабским войском у ман-
дингов.

В этом смысле создание рабской гвардии в сонгай-
ских условиях, по-видимому, следует считать в большей
степени использованием опыта высокоразвитых феодаль-
ных обществ Ближнего Востока и Южного Средиземно-
морья, нежели развитием западносуданской традиции
военной организации. И, пожалуй, это было единствен-
ное существенное заимствование: военная структура Сон-
гайской державы осталась в наибольшей степени тради-
ционным институтом из всех институтов государства в
период расцвета Сонгай при ши Али и царях второй
династии.

В свете только что сказанного о постепенном увеличе-
нии роли отрядов царских евнухов в сонгайском войске
во второй половине XVI в. становится понятным появ-
ление в числе высших военных чинов начальника евну-
хов — хуку-корей-коя. Причем, насколько можно судить
по тексту обеих хроник — ТФ и ТС, такие функции иа
этого сановника стали возлагаться сравнительно поздно.
Хуку-корей-кой Али Фолен был одним из ближайших
советников аскии ал-Хадж Мухаммеда I, он сопрово-
ждал того в Мекку (причем при перечислении спутни-
ков аскии Али Фолен вместе с аскией Мусой, будущим
правителем Сонгай, назван в ТФ в числе «правителей
областей» [58, стр. 73/119, 80/132; 60, стр. 16/25, 60/115,
65/124], но ни разу его имя не связывается с какими бы
то ни было военными предприятиями государя. Зато в
986/1578—1579 г. мы уже встречаем упоминание похода
канфари Мухаммеда Бенкан против «жителей горы
Дом», во время которого фактическим командующим
был не царевич, а именно хуку-корей-кой Яси (58,
стр. 112/181]15). А в правление Исхака II поручать хуку-
корей-кою самые ответственные военные операции, на-
пример преследование остатков разбитого войска пре-
тендента иа престол, сделалось вполне обычной прак-
тикой [58, стр. 124/199].

Государи второй сонгайской династии не отказались
и от прежней практики привлечения военной силы вас-
сальных правителей. Но применялась она в значительно
меньших масштабах, тогда как описание борьбы за
власть между аскией ал-Хадж Мухаммедом I и ши Баро
Махмуда Кати как бы специально .подчеркивает после
перечисления вассалов, оставшихся на стороне сына ши
Али: «Из этих упомянутых у каждого в отдельности бы-
ло многочисленное войско...» [60, стр. 54/104]. После того
как правители Кебби успешно отстояли свою независи-

15 Нужно сказать, что довольно обычной практикой в сонгай-
ском войске было подчинение даже царевичей самых высоких рангов
военачальникам менее высокого иерархического уровня при выпол-
нении тех или иных операций, если командующего назначал аския.
При этом строжайшим образом соблюдалась воинская дисциплина
в смысле беспрекословного подчинения всех командующему. Цар-
ские сыновья и племянники могли, конечно, поносить, скажем, хуку-
корей-коя, как это было в упомянутом эпизоде, или хи-коя, который
руководил одним из походов в царствование аскии^ Дауда [ср.: 58,
стр. 107/175], могли жаловаться на него, скажем, фари-мундио, как
в последнем случае, но изменить или отменить его приказания они
не могли: воины просто отказались бы им повиноваться. По-види-
мому, в этих примерах просматривается все та же тенденция к за-
мене типа социальных связей новым, свойственным классовому об-
ществу.
мость от сонгаев — а причиной этой неудачной для ас-
кии ал-Хаджа I войны ТС называет то, что денди-фари
наотрез отказался выделить канте, правителю Кебби,
часть военной добычи, которая тому полагалась за уча-
стие его войска в походе сонгаев на Агадес [58,
стр 78/129—130],— мы встречаем упоминания лишь туа-
регских союзников, или вассалов сонгайских царей в ка-
честве вспомогательной военной силы. Так, двухтысяч-
ный отряд туарегов предпринял по повелению аскии
Исхака I набег на южные окраины Марокко в ответ на
просьбу марракешского султана Мулай Ахмеда-старше-
го отдать Марокко соляные копи Тегаззы. А в 978/1570—
1571 г. во время похода аскии Дауда на запад с ним
были два туарегских вождя (один из них был мужем
дочери Дауда), с каждым из которых находилось по
12 тыс. всадников. Причем из текста хроники в этом ме-
сте следует, что именно это число воинов оба вождя
должны были «непременно» приводить с собой, «когда
аския призывал их для войны» [58, стр. 99/163—164,
109/177—178].

Вопрос о численности сонгайских вооруженных сил я
затрагивал в предыдущих разделах неоднократно. Здесь
хотелось бы только сказать, что в распоряжении отдель-
ных наместников находились достаточно крупные по чи-
сленности контингенты. Так, например, в момент мятежа
баламы Садика в подчинении его брата и на недолгое
время — союзника, канфари Салиха, оказалось, по сооб-
щению ТФ, 4600 одних только конных воинов [60,
стр. 127/233]. Кстати сказать, состав войска мятежного
баламы очень хорошо отражал смысл этой междоусоб-
ной войны как выступления сонгайской аристократии
против центральной власти в Гао. Помимо того, что уже
говорилось о массовой поддержке баламы обеими груп-
пами знати западных и центральных областей государ-
ства — и военно-административной, и духовно-купече-
ской, можно заметить, что его войско состояло преиму-
щественно из конницы, т. е. в конечном счете как раз
из цвета сонгайской военной аристократии; упоминание
пеших воинов, которых будто бы было просто нс
счесть — явное «литературное» украшение рассказа. Оно
тем более очевидно, что окончательная численность вои-
нов Садика к моменту решающего столкновения с ас-
кией Мухаммедом-Бани оказалась сравнительно нсболь-
шой: немногим больше 6 тыс. Подтверждая это сообще-
ние, хроника ТФ далее рассказывает, что аския высту-
пил против мятежников, имея пятикратное численное
превосходство, а общая численность его войска состави-
ла будто бы 30 тыс. человек (60, стр. 131/238]. Если исхо
днть из этой цифры, то получим, что у баламы было
около 6 тыс. воинов, во всяком случае — едва ли боль-
ше 10 тыс. Л это количество воинов как раз и могли со-
ставить конные отряды самого баламы вместе с конни-
цей канфари. Конечно, любые цифровые данные в
средневековой хронике — материал в высшей степени
ненадежный. Однако для обеих основных хроник харак-
терно в этом отношении довольно реалистичное изобра-
жение событий: исключая чисто сказочные эпизоды, не
имеющие прямого отношения к истории Судана, в них
полностью отсутствуют столь излюбленные средневеко-
выми мусульманскими авторами несметные полчища с
обеих сторон и еще менее — ведомые сверхъестественны-
ми силами горстки правоверных, побеждающие такие
полчища.

Несмотря на несомненную важность флота в системе
вооруженных сил Сонгай [оценку его значения см.: 532,
стр. 525—532], мы не встречаем прямых указаний на
военные действия на воде, если отвлечься от рассказа о
нападении дженне-коя на царские пироги еще мансы
Мусы I малийского, перевозившие в столицу пригла-
шенных Мусой корейшитов, т. е., в сущности, о пират-
ских действиях [60, стр. 37/64]. По-видимому, военная
роль флота выражалась прежде всего в перевозке про-
довольствия для армии, а также в обеспечении связи
между различными частями войска и управления ими.

Мы видели, что военная сила служила высокоэффек-
тивным средством как внешней политики сонгайских го-
сударей, так и их борьбы за удержание в подчинении
центральной власти и отдельных вассальных правителей,
и чересчур честолюбивых царевичей. Характерно для
истории Сонгайской державы периода се расцвета, что
эти функции военной организации проявлялись гораздо
ярче, нежели функция подавления сопротивления непо-
средственных производителей усиливавшейся эксплуата-
ции со стороны господствующего класса. Отсутствие в
источниках упоминаний о сколько-нибудь значительных
выступлениях крестьян отражает, насколько можно су-
дать историческую реальность: отсутствие такого рода
выступлений во времена второй сонгайской династии.
Причин этого я уже касался ранее; главными из них бы-
ли этническая дробность массы зависимого населения,
сажавшегося па землю; традиционные социально-психо-
логические установки этих людей, не оставлявшие места
для быстрого роста настроений протеста; наконец, то,
что создание системы эксплуатации зависимого населе-
ния ослабляло нажим господствующего класса на массу
рядовых сонгаев, тем самым сразу же ставя последних
в сравнительно привилегированное положение относи-
тельно зависимых и укрепляя социальную базу власти.
Все это верно, но за этими объективными и субъективны-
ми факторами социально-экономического и политическо-
го развития Сонгайской державы всегда молча подра-
зумевалась подавляющая мощь царского войска — вы-
сокобоеспособного, подвижного и всегда готового к по-
давлению любых, даже самомалейших, проявлений
социального протеста. Поэтому понятно, что крушение
этого важнейшего элемента социально-политической
структуры сложившегося в Судане к концу XVI в. фео-
дального общества — его не мог заменить ни посажен-
ный марокканцами «аския» Сулейман с сотней воинов,
ни даже сами марокканцы со своим огнестрельным ору-
жием,— неизбежно означало и крушение недостаточно
окрепшей системы крепостнической эксплуатации зави-
симого населения, а значит — задержку процесса обще-
ственного развития региона и, более того, отбрасыва-
ние его назад.

§ 5—4. ОСОБЕННОСТИ ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ НАДСТРОЙКИ:
ИСЛАМ В СОНГАЙ

Задачей настоящего параграфа служит пе рассмотре-
ние надстроечных явлений самих по себе: как раз эта
сторона вопроса неоднократно служила предметом ис-
следования, и сегодняшнее состояние сонгайских веро-
ваний, преимущественно, понятно, традиционных, доста-
точно подробно описано в работах Бубу Хама, Ж. Ру-
ша, отчасти X. Майнера и других ученых. И цель этого
раздела работы заключается главным образом в том,
чтобы показать место ислама в социально-политической
структуре Сонгайской державы: то, как ислам, религия
развитого классового общества, использовался господ-
ствующим классом в конкретно-исторических условиях
Западного Судана второй половины XV и XVI вв., и то,
как ислам приспосабливался к существовавшим в этом
регионе реальным фактам. Некоторые аспекты этой про-
блемы затрагиваются в предшествующих главах, поэто-
му здесь возможно будет ограничиться в основном тре-
мя вопросами: исламом, как средством идеологической
санкции власти сонгайских царей; влиянием ислама на
социально-психологические установки правящего клас-
са; попыткой оценить уровень мусульманской культуры
в Западном Судане в рассматриваемое время.

Нетрудно видеть, что все перечисленные аспекты про-
блемы западноафриканского ислама затрагивают пре-
имущественно верхние слои общества. Это совершенно
естественно. Анализ сегодняшних религиозных верова-
ний сонгаев в трудах названных выше ученых обнару-
живает, по выражению Ж. Руша, «редкую устойчивость»
старой культурной традиции и ее способность к ассими-
ляции практически любых новых культурных явлений
и форм (522, стр. 52]. И если, как раньше говорилось,
описание обычного права сонгаев района Гао повторя-
ет, по существу, обычный справочник мусульманского
права в его маликитском варианте, то на вопрос о причи-
нах этого возможны в принципе два ответа: либо дело
действительно обстоит таким образом, либо же фран-
цузский обследователь, подготавливая очередную шопо-
graphe de cercle, просто описал идеальную, с точки зре-
ния своих информаторов, правовую систему, не пытаясь
поинтересоваться подробностями, которые могли бы и
не вписаться в такую идеальную картину. И, строго го-
воря, второй ответ представляется более вероятным уже
хотя бы потому, что аналогичные описания обычного
права соседних народов и даже других групп сонгаев же
рисуют перед исследователем картину достаточно слож-
ного и запутанного взаимодействия и взаимопроникно-
вения ислама и доисламской традиции.

Конечно, относительно Сонгайской державы уже
нельзя было сказать, как о ее малийской предшествен-
нице, что ислам здесь не выступал за пределы двора
[471, стр. 412]. Нс только двор, но и сравнительно ши-
рокие массы рядовых сонгаев считались уже мусульма-
318
нами; в недавнем исследовании Б. Стемпневской хорошо
показано, насколько расширился круг приверженцев ис-
лама в Западной Африке в период расцвета сонгайской
гегемонии [536]. И все же не ислам, а традиционные ве-
рования оставались основным скрепляющим идеологи-
ческим элементом общества. По-видимому, ближе всего
к истине оказывается Ж. Руш, когда говорит, что в
сонгайской среде ислам — не господствующая религия в
обычном нашем представлении, но лишь один, хотя и
весьма уважаемый, компонент весьма сложного по свое-
му составу комплекса верований и представлений, так
что именно сонгай больше всего подошли бы под опре-
деление «ложных мусульман» в классификации фульб-
ского реформатора начала XIX в. (518, стр. 193; 520,
стр. 13—17]. И как раз комплексный характер идеоло-
гической системы хорошо виден в двух первых из на-
званных выше аспектов проблемы: в санкции верховной
власти и социальной психологии правящего класса Сон-
гайской державы.

В начале этой главы говорилось о значении тради-
ционных норм в отправлении и наследовании верховной
власти. Попробуем теперь взглянуть на эти же явле-
ния с другой, так сказать мусульманской, стороны. Хотя
и нет, на мой взгляд, достаточных оснований к тому, что-
бы категорически утверждать, будто переворот аскии ал-
Хадж Мухаммеда I означал «мусульманскую револю-
цию», несомненно, что влияние мусульманских норм на
поведение правителей Сонгай действительно заметно
возросло при второй династии. Справедливо также и
то, что цари этой династии, и в особенности сам ал-
Хадж I и Дауд, подчеркнуто проявляли свое мусуль-
манское правоверие по разным поводам. Ж. Руш пола-
гает, что первый аския «искренне обратился» в ислам
после хаджжа [518, стр. 194]. Не исключено, что дело
обстояло именно таким образом (хотя принятие этой
точки зрения лишний раз перечеркивает утверждения о
якобы сугубо мусульманском характере переворота ал-
Хаджа I). Во всяком случае основатель второй династии
делал немало для того, чтобы освятить свою власть
авторитетом мусульманского правоверия.

Одной из главных мер этого рода было уже упоми-
навшееся провозглашение ал-Хадж Мухаммеда I хали-
фом в Текруре — случай, если и имевший место реально,
го оставшийся в истории второй династии единственным
[60, стр. 12/16; ср., например; 58, стр. 87/144, 91/151
и др = ; 60, стр. 83/147, 86/161, 121/122 и др,]. Но па
раллельно с этим аския проявил серьезную заинтересо-
ванность и во внедрении в сферу внутренних отноше-
ний своего государства мусульманской правовой нормы.
Не случайно, по-видимому, он обратился к египетским
законоведам за разъяснениями по повод}’ юридического
статуса тех самых 24 «племен» зависимых, которые ему
достались от царей первой династии и стали одним из
главных источников рабочей силы в распоряжении цен-
тральной власти. Это обращение и его результаты де-
тально описаны в хронике Махмуда Кати; результаты,
как и следовало ожидать, в общем, как будто просто
подтвердили правовую норму, уже действовавшую на
месте до этого, но теперь ее поддерживал уже автори-
тет крупнейших мусульманских юристов эпохи (60,
стр. 14—15/19—22]. К сожалению, как раз эти части
ТФ — скажем, пе менее характерно в качестве иллю-
страции претензий аскии ал-Хадж Мухаммеда I на при-
дание своей власти идеологической респектабельности в
глазах мусульманских подданных могло бы быть и сооб-
щение о письме, будто бы написанном аскией для бу-
дущего халифа в Судане по совету шейха ал-Магили,—
при тщательном рассмотрении оказываются значитель-
но более поздней подделкой, относящейся уже к XIX в.
И именно с них в последнем счете начались те сомнения,
которые и привели Дж. Ханвика и Н. Левциона к тем
выводам, о которых идет речь в первой главе настоящей
работы (см. стр. 48—49).

Однако попытки придания мусульманской респекта-
бельности власти сонгайских царей начались не с аскии
Мухаммеда I. По существу, в самой легенде о йемен-
ском происхождении сонгайских дья уже заключена та-
кая попытка: перед нами чисто мусульманская династий-
ная легенда [58, стр. 4/7—8; 60, стр. 30—31/50—51].
И складываться она в таком виде начала, видимо, го-
раздо раньше XV в.: ведь исламизация сонгайских ца-
рей Гао относится к началу V в. х., т. е. куконцу пер-
вого десятилетия XI в. [58, стр. 3/5]. Притом в основе
легенды, как вполне убедительно доказывают работы
Бубу Хама, лежали представления, весьма далекие от
каких бы то ни было мусульманских элементов; в част-
320
ности, нигерский исследователь отметил аналогию ме-
жду легендой о йеменском происхождении первой сон-
гайской династии и легендами моей 1[265, стр, 121, 139—
468].

Не менее показательны и попытки приписать аскии
ал-Хадж Мухаммеду I совершение различного рода
чудес во время хаджжа, сохранившиеся не в мусульман-
ской литературе Судана, а в устной традиции сохантье
области Ванзербе; в этом случае перед нами тоже позд-
нейшее наслоение с оправдательной тенденцией [518,
стр. 194].

Как несомненное свидетельство все той же тенден-
ции мы должны рассматривать утверждения обеих хро-
ник, ТФ и ТС, о «плохом исламе» ши Али. В частности,
не раз уже было обращено внимание на то, что он не-
редко именуется «хариджитом» 16. Этой же цели служит
и упоминаемое в ТФ утверждение о еретическом харак-
тере слова «Дали», которым титуловали первого из со-
здателей великой Сонгайской державы 1[60, стр. 44—
45/84]. Но ведь и сам Али, сколько можно судить по
ТС, вовсе не отказывался от признания полезности фа-
кихов и их учености [58, стр. 67/109].

Желание подкрепить свой авторитет авторитетом
крупнейших мечетей Томбукту ясно проглядывает в дей-
ствиях Дауда и его сына и преемника ал-Хаджа II, при-
нимавших активное участие в перестройке мечети Джин-
гаребер и учреждавших для нее новые хаббусы [58,
стр. 110/178—179; 60, стр. 110—111/202 и сл., 122—
123/223—224]. i

Таким образом, стремление дополнить традиционную
идеологическую санкцию власти параллельной ей му-
сульманской прослеживается и в достаточно достовер-
ных с точки зрения источниковедческой критики мате-
риалах. Естественно было бы поставить вопрос: как со-
относились между собою составные части этой двойной
санкции власти?

В этом смысле мне представляется интересной такая
деталь уже рассматривавшегося в разных контекстах
эпизода прощания аскии Исхака II со своими сановни-
ками во главе с хи-коем. Среди регалий упоминается

16 Ср. {58, стр. 6/11, 37/61 (здесь даже говорится о «восстании
хариджита сонни Али»!), 72/118].

21 Л. Е. Куббель

321
«меч аскии Мухаммеда». Относительно происхождения
этого меча ТФ высказывается довольно выразительно:
сонгаи-де лгут, рассказывая, будто аския нашел его на
равнине Бедра во время своего хаджжа; на самом же
деле меч был из числа подарков аскии от мекканского
шерифа (60, стр. 87/162—163]. В любом случае этот меч
был святыней, с мусульманской точки зрения. Но хи-кой,
предъявляя аскии требование вернуть регалии, вспомнил
об этом мече в последнюю очередь и не стал настаивать,
когда Исхак отказался его отдать [60, стр. 153—154/274—
275]. Зато дин-тури — традиционный символ царской вла-
сти сонгаев — и царские знамена были названы пре-
жде всего, и аския безоговорочно согласился их выдать.
При этом следует еще учитывать и очень характерную
для Сонгайской державы склонность ко всемерному вни-
манию к деталям царского протокола; даже такие, ка-
залось бы, несущественные подробности, как захват цар-
ским войском фанфар — какаки,— ставших затем неотъ-
емлемой частью царского кортежа, или введение аскией
Мухаммедом Бенкан-Керей новых разновидностей ба-
рабанов и музыкальных инструментов, с которыми он
плавал по своим владениям, скрупулезно отмечаются
хро'нистами [60, стр. 70/135—136, 84/158]. Если все это
иметь в виду, то трудно отделаться от впечатления, что
для участников описанной выше сцены прощания свя-
щенный меч борца за правоверие аскии ал-Хаджа I
представлял гораздо меньшую ценность, нежели тради-
ционные регалии. И не только для хи-коя Лаха-Сор-
кийи — это было бы еще понятно,— но и для самого ас-
кии, который, видимо, не считал этот меч неразрывно
связанным с представлением о царской власти в Сонгай.

Другой пример того же рода—также уже упоминав-
шийся рассказ о попытке уандо аскии Дауда помешать
некоему паломнику из числа зависимых людей пожать
руку аскии. Правда, дело как будто завершилось тор-
жеством мусульманской нормы во всех отношениях: ас-
кия обласкал паломника, а уандо сурово наказал (60,
стр. 111—113/204 и сл.]. Но и здесь остается совер-
шенно несомненно, что если бы не вмешательство альфы
Кати (кстати, вовсе не исключено, что включение этого
рассказа в текст хроники имело в виду прославить не
столько благочестивого государя, сколько его мудрого
советника — ведь альфа был дедом того, кому принад-
лежит эта часть хроники), то восторжествовала бы не
мусульманская, а сонгайская традиционная норма и па-
ломник дорого бы поплатился за свою дерзость. Во вся-
ком случае ясно, что для чинов дворцового ведомства,
и уандо в том числе, приоритет оставался за традицией,
а не за новыми веяниями.

В итоге мы как будто вполне обоснованно приходим
к тому же выводу, который можно было сделать из рас-
смотрения места традиционных норм в административно-
политической организации Сонгайской державы: доис-
ламская по происхождению традиция играла в этой ор-
ганизации важнейшую роль. Но сейчас этот тезис можно
дополнить достаточно уверенным указанием на то, что
и при двойной санкции верховной власти в эпоху расцве-
та государства при второй династии первенство остава-
лось именно за традиционной стороной нормы, а не за
мусульманскими заимствованиями.

Эпизод с паломником из Канты вплотную подводит
к вопросу о социальной психологии господствующего
класса Сонгай в интересующее нас время. О социально-
психологических установках военной аристократии уже
была речь, и теперь будет небезынтересно рассмотреть
те немногие сведения, которые источники сообщают от-
носительно таких установок у второго сословия, входив-
шего в состав господствующего класса, — духовно-купе-
ческой аристократии крупных городов.

Ознакомление с этими сообщениями немедленно об-
наруживает нам двойственный характер этих установок,
а точнее — совершенно бесспорное преобладание в них
классового подхода к вещам над требованиями мусуль-
манской морально-этической нормы.

Это хорошо видно уже во введении к ТФ, в послед-
ней его фразе: «Я назвал это [сочинение] ,,Историей ис-
кателя../ с отделением родословных рабов от родосло-
вий свободных» [60, стр. 11/11]. Кстати сказать, эта
формула характерна только для ТФ; в ТС мы не встре-
тим ничего подобного — иное время составления хрони-
ки, когда величие Сонгайской державы было уже исто-
рией, сдвинуло акценты. Но в Сонгайской державе родо-
словия свободных отделялись от родословных рабов
границами, возникшими на основе традиционных отно-
шений и форм социальной связи. Они практически ничем
не были обязаны исламу. И поэтому, когда в социальной
практике духовно-купеческого сословия такое разделе-
ние нужно было осуществить, оно производилось в со-
ответствии с традицией, а не на основе морально-этиче-
ских предписаний ислама. Другими словами, классовые
интересы заставляли мусульманскую верхушку руковод-
ствоваться отнюдь не мусульманской нормой, а тради-
ционными представлениями, в которых конфессиональ-
ная принадлежность зависимого человека, если и игра-
ла какую-то роль, то крайне небольшую. Именно это и
обусловило ту двойственность, которую читатель хроник
все время замечает при описании самых даже, казалось
бы, благочестивых деяний тех или иных лиц.

Пожалуй, ярче всего это проявилось в эпизоде, свя-
занном с факихом Абд ар-Рахманом, одним из сыновей
томбуктского кадия Махмуда ибн Омара. Среди дру-
зей его отца, рассказывает ТС, был шейх Масира-Бобо
Дьогорани, известный факих и весьма уважаемый чело-
век. Но только из уважения к этому факиху Абд ар-
Рахман совершил однажды заупокойную молитву, уз-
нав, что некий покойник принадлежал к этой социаль-
ной группе [58, стр. 51—52/84]. То есть даже в таком
благочестивом деле важнейшая роль отводилась соци-
альному происхождению. Характерны здесь как самый
поступок Абд ар-Рахмана, так и восхищение хрониста:
для последнего такой случай определенно представлялся
исключительным. Красноречиво примечание ас-Сади к
словам о достоинствах шейха Масира-Бобо: «В его пле-
мени (т. е. дьогорани.— Л. К.) подобное бывает редко,
ибо оно не прославлено ни добродетелью, ни чистотою
ислама». Этот отрывок прямо перекликается с реакцией
сановников аскии Дауда на сообщение о небывалой
щедрости Мисакуллаха: все-де рабы одинаковы...

Точно так же ТФ возлагает на некоего дьогорани ви-
ку за поход канфари Омара Комдьяго против Тениедды:
этот дьогорани будто бы оклеветал последнего перед
всесильным братом основателя второй династии. Совер-
шенно очевидно, что причисление столь бесчестного пер-
сонажа к неполноправной группе отражает, по-видимо-
му, даже и не сознательное, но привычное и совершенно
естественное для человека того круга, к какому при-
надлежали Махмуд Кати и его потомки, пренебрежи-
тельное п заранее неприязненное отношение к дьогорани
[60, стр. 40/74,. 77/147]. И вовсе уже не случайным ока-
324
зывается обоснование зависимого положения сорко в
социально-политической системе государства легендой
об их рабском происхождении — такого рода легенда
могла возникнуть лишь в среде факихов, людей, доста-
точно хорошо знакомых с коранической традицией [60,
стр. 28/46].

И даже при описании приглашения мансой Мусой 1
малийским лиц, принадлежавших к племени пророка,
хронист не преминет заметить: «говорят, что они были
из клиентов (мавали) корейшитов, а вовсе пе из на-
стоящих курейш» (60, стр. 37/63]. Конечно, в данном слу-
чае дело было и в том, чтобы мимоходом подчеркнуть
превосходство аскии ал-Хаджа I, сумевшего заполучить
в Судан «настоящего» шерифа Ахмеда ас-Сакли; но и
с учетом этого обстоятельства критерий отделения истин-
ных соплеменников пророка от неистинных достаточно
красноречив.

Эти краткие замечания о психологии духовно-купече-
ской составляющей господствующего класса Сонгай-
ской державы заставляют напомнить высказанные в
главе 3 соображения о гораздо большей жесткости со-
циальных перегородок в сонгайском обществе по срав-
нению с мандеязычными соседями сонгаев. И примеча-
тельно, что эти перегородки с не меньшей настойчи-
востью оберегала мусульманская аристократия — как
придворная, так и оппозиционная по отношению к цен-
тральной власти, — чем знать военно-административная.
А ведь, казалось бы, нивелирование социальных разли-
чий в рамках конфессионального единства издавна было
одной из главных посылок мусульманской морально-эти-
ческой нормы. Так подтверждалась в конкретно-истори-
ческих условиях сложившегося в Западном Судане клас-
сового, феодального общества известная истина отно-
сительно решающей роли социальной среды в формиро-
вании социально-психологических установок.

Коснувшись вопроса о применении в Сонгайской дер-
жаве мусульманской морально-этической и правовой
нормы (вернее, об их расхождении с практикой), мы
подходим к более широкой проблеме: месту ислама и
связанных с ним представлений в культуре Западного
Судана в средние века, и в частности в Сонгай периода
расцвета. Рассматривать ее в полном объеме здесь нет
ни возможности, ни необходимости, поскольку западно-
африканскому исламу и его истории посвящено немалое
количество специальных исследований [ср., например:
355; 396; 477; 550; 551 и др.]. Я остановлюсь поэтому на
сравнительно частном аспекте: культурном воздействии
ислама на сонгайское общество, каким оно отражено
в хрониках.

Нет никакого сомнения в том, что контакты с мусуль-
манским миром сыграли в истории Западной Африки
огромную роль. Такие исследователи, как, скажем, Бубу
Хама, считают их вообще «решающим вкладом» (apport
decisif) в культурную историю региона, подчеркивая и
тот факт, что средневековая мусульманская цивилиза-
ция расцвела здесь именно под эгидой сонгайских госу-
дарей [265, стр. 193]. Ж. Руш, виднейший современный
исследователь этнографии сонгаев, хотя и оценивает
успехи ислама у них несколько скромнее, однако вполне
определенно говорит об обогащении духовной жизни сон-
гаев исламом i[522, стр. 59]. Число подобных высказыва-
ний очень легко умножить. Менее сдержанные авторы
охотно пишут о культурном расцвете Сонгай, об уни-
верситетах в суданских городах и т. п.

Совершенно несомненно, что время расцвета Сонгай-
ской державы, т. е. вторая половина XV и весь XVI в.,
было одновременно и временем заметного оживления
культурной жизни в Судане. Но, высоко оценивая это
оживление, не следовало бы забывать по крайней мере
два обстоятельства. Первое из них — очевидная узость
географической сферы проявления активной культурной
жизни. По существу, все, что известно нам об этой сто-
роне истории Соигайского государства, относится к
Томбукту и в значительно меньшей степени — к Джен-
не и Гао. Это, понятно, легко объяснимо тем, что прак-
тически никакими источниками, описывающими куль-
турную жизнь позднего Сонгай, за исключением хро-
ник ТФ и ТС, мы не располагаем (хроника TH и более
позднего происхождения, и по самому замыслу своему
не может дать сколько-нибудь заметной информации на
этот счет). Хроники же ТФ и ТС — обе написаны уро-
женцами Томбукту, откуда и вытекает их преимущест-
венная обращенность к данному городу. В африкани-
стической литературе при рассмотрении этого вопроса, в
сущности, давно молчаливо ставится знак равенства ме-
жду понятиями Западный Судан и Томбукту, когда речь
идет о XVI в. Исключений из этого правила немного;
к ним относится, в частности, работа С.-М. Сисоко о
«мусульманской интеллигенции» Томбукту [288]. Я го
ворю об этом потому, что, будучи далек от мысли отри-
цать сравнительно высокий уровень развития мусуль-
манской культуры в главных торговых городах региона
в интересующее нас время, полагаю все же необходимым
более четко определить объем этого понятия для дан-
ного конкретного случая. Ислам и сейчас еще вовсе не
вытеснил традиционные сонгайские представления и
верования в бытовой и повседневно-религиозной прак-
тике; что же говорить о книжной учености факихов и
богословов!

Второе обстоятельство, которое следовало бы иметь
в виду,— то, что конец XV — начало XVI в. для мусуль-
манской культуры вообще и для магрибинской в част-
ности были уже периодом упадка. Не лишено вероятия,
что глубокий застой в культурной жизни Марокко, кото-
рое на протяжении столетий было главным путем про-
никновения в долину Нигера достижений культурного
творчества мусульманских народов Ближнего Востока,
в какой-то степени ощущался «интеллигенцией» важней-
ших центров Судана: едва ли случайны в хрониках не-
однократные упоминания контактов суданских факихов с
египетскими, а не марокканскими собратьями, причем
всякий раз этот момент как бы подчеркивается. Ведь
культура Египта при последних мамлюкских султанах
выгодно отличалась от магрибинской сохранением опре-
деленной творческой струи. В целом, однако, общий упа-
док культуры мусульманского Средиземноморья сказал-
ся весьма ощутимо и на Западном Судане. Причем речь
идет не столько о количественном сокращении, сколько
о качественном застое — о наступлении эпохи пересказы-
вания или, в лучшем случае, комментирования давно
написанных сочинений. В этом сравнительно просто убе-
диться, если просмотреть список тех названий арабских
богословских, юридических и грамматических сочинений,
которые приведены в хрониках (преимущественно в ТС):
помимо нескольких трудов Халиля около двух десятков
поздних и в большинстве своем неоригинальных тракта-
тов и комментариев. Если к тому же вспомнить, что
среди правоверных мазхабов суннитского ислама мали-
китство своей, если так можно выразиться, идеологиче-
ской ригидностью уступало лишь хапбалпзму, то ста-
новится очевидным, что самые выдающиеся, по мнению
хронистов, представители мусульманской учености в
Западном Судане интересующего нас времени осваивали
эту ученость по далеко пе лучшим ее образцам.

Наконец, надо иметь в виду и то, что даже такой в
общем-то апологетически настроенный по отношению к
мусульманской «интеллигенции» Томбукту исследова-
тель, как С.-М. Сисоко, определил ее положение словом
«маргинальное», имея в виду ориентацию этой элиты
преимущественно на арабский Восток, а не на Судан
[288, стр. 951]. Что же касается воздействия развитой
мусульманской культуры больших городов на основную
массу населения, то едва ли случайно Лев Африканский,
выросший в Марокко, писал о жителях сонгайских вла-
дений— «Гао и его королевства»: «Это — невежествен-
нейшие люди; на пространстве в сто миль едва ли най-
дется один, который умел бы писать или читать» (Sono
huomini ignorantissimi; с nello spatio di cento miglia a
fatica si puo trovare uno che sapia scrivere о leggere)
[54, л. 85v; 91, III, стр. 300; ср. также: 474, стр. 234—
235].

Вместе с тем приведенные выше и совершенно, на
мой взгляд, необходимые оговорки ни в коей мерс не
означают отрицания возможности выдающихся успехов
мусульманской культуры в Сонгайском государстве пе-
риода расцвета последнего. Собственно говоря, свиде-
тельством таких успехов оказываются в первую очередь
сами хроники ТФ и ТС (даже и принимая во внимание
возможные сомнения относительно современности значи-
тельной части первой из них державе аскиев). Магри-
бинская историография периода позднего средневековья
нс может похвалиться ни одним сочинением, которое
можно было бы поставить с ними рядом. Не случайно
О. Удас, издатель и переводчик всех трех хроник Томбук-
ту, писал, что суданцы как историки были намного вы-
ше североафриканских авторов [59, стр. VI—VII]. Имен-
но в Томбукту работал такой видный ученый, как Ахмед
Баба. И возможность появления таких трудов и таких
деятелей предполагала при всех необходимых для ис-
следователя ограничениях достаточное развитие мусуль-
манской культурной традиции в той среде, из которой
вышли авторы этих хроник, что давно уже отмечают
все исследователи [ср., например: 62; 282; 288; 381].

Хроники уделяют довольно много внимания тому, как
обучались местные факихи. Что касается, так сказать,
высшего уровня учености, то его осваивали в обычной
для мусульманского Востока форме: талибы читали с
видными учеными те сочинения, на основе которых
строилась подготовка богослова и юриста, i. е. те учеб-
ные руководства и комментарии, о которых только что
шла речь. Поскольку такого рода занятия обычно про-
исходили в мечетях, в частности в Томбукту таким цент-
ром служила мечеть Санкоре, в европейской литерату-
ре с легкой руки Ф. Дюбуа закрепилось ходячее выра-
жение: «университет Санкоре». Между тем в хрониках
нет даже малейшего намека на существование в Том-
букту высшей мусульманской школы типа знаменитых
медресе Низамийя или ал-Азхар! Речь идет только об
индивидуальных занятиях. Но даже если и согласиться
с тем, что такая форма занятий была обычной и в круп-
ных медресе Ближнего Востока, выражение «универ-
ситет» едва ли вполне уместно в данном случае.

Но в ученики-талибы приходили уже люди, получив-
шие определенный минимум традиционного образования.
Их подготовка осуществлялась многочисленными кора-
ническими школами, существовавшими в Томбукту (и,
без сомнения, и в других крупных городах) где их чис-
ло составляло, по сообщению ТФ, 80 пли даже 150. Это
сообщение хроники довольно интересно, поскольку дает
представление сразу о нескольких сторонах постановки
образования молодежи в мусульманских центрах средне-
векового Судана. Прежде всего в нем совершенно ясно
показан характер учебных заведений — «школ для обу-
чения мальчиков, которые читали Коран»; из такой
формулировки видно, что речь шла в первую очередь о
заучивании коранических текстов. Далее, из рассказа
хрониста достаточно хорошо видно, что преподавание в
описываемой школе давало учителю немалый достаток.
Правда, цифра 123, когда речь идет о количестве учени-
ков в этой школе, едва ли может приниматься как стро-
го достоверная, особенно в сочетании с ранее названной
цифрой количества школ в городе. Но ведь в данном
случае мы имеем дело с общим недостатком большинст
ва средневековых нарративных источников, п в любом
случае можно с уверенностью говорить, что счет уча-
щихся в городе в целом шел на сотни, а возможно, и
на тысячи [60, стр. 180—181/315]. Не лишено интереса,
что сообщение о коранических школах следует в хро-
нике непосредственно за рассказом о портновских ма-
стерских-школах. Таких школ, говорит ТФ, было в го-
роде 26; и каждая из таких тинди имела от 50 до 100
учеников под руководством мастера. Заслуживает внима-
ния то, что хронист если и не ставит на один уровень
духовное образование и профессиональную подготовку,
то все же рассматривает их с единой точки зрения —
воспитания подрастающего поколения. Сообщения о ко-
ранических школах делают понятным, откуда брались те
талибы-суданцы, относительно которых ТС говорит, что
их было полно в Томбукту [58, стр. 47/78]. По-видимому,
немалая часть молодежи состоятельных семей подготав-
ливалась к получению высшего мусульманского образо-
вания.

В этой связи не лишен интереса вопрос о том, на-
сколько такое образование затронуло другое сословие
господствующего класса — военную аристократию. Нуж-
но сразу же сказать, что если указания на благочестие
того или иного светского сановника в хрониках, хотя
и не часто, но все же можно встретить, то о причаст-
ности их к мусульманской образованности не говорится
ничего. Исключений из этого правила всего два, и оба
они относятся непосредственно к царствующей династии.

Первое из них — сообщение ТФ о том, что аския Да-
уд был первым, кто устроил книгохранилище и содержал
переписчиков, которые для него переписывали рукописи
[60, стр. 94/177—178]. А дальше говорится что аския-де
знал наизусть Коран и читал «Рисалу» (имеется в виду,
вероятно, сочинение Халиля) полностью. Но именно в
связи с этим сочинением хронист делает добавление, ко-
торое заставляет сомневаться в том, что аския действи-
тельно читал Халиля, а не декламировал его наизусть:
«У него был наставник, который научил ему аскию. На-
ставник приходил к Дауду после рассвета и учил его до
того, как становилось [совсем] светло». Как бы то ни
было, ию даже в этом случае личность Дауда предстает
перед нами в новом свете, поскольку никто из прави-
телей второй династии, кроме него, не мог похвалиться
созданием царской библиотеки.

Другой пример обращения члена династии к заняти-
ям науками ~ история сына Дауда, фарана Мухаммеда
Бенкан. После смерти отца этот царевич, занимавший к
тому времени должность курмина-фари и к тому же
имевший бесспорное право на престол (он был старшим
сыном), какое-то время колебался, не решаясь вступить
в борьбу за власть с ал-Хаджем II, уже провозглашен-
ным аскией в столице. В конечном же счете он сложил
с себя сан и обратился к аскии с просьбой разрешить
ему остаться в Томбукту «для изучения науки» (58,
стр. 115/185—186]. Впрочем, в этом случае не вполне яс-
но, шла ли речь действительно о науке или о завуалиро-
ванной попытке получить политическое убежище у ка-
дия ал-Акиба, которого фаран избрал своим заступни-
ком перед братом.

В остальных случаях рассказы о благочестии аскиев
не сопровождаются какими бы то ни было указаниями
на то, что они получили то или иное мусульманское об-
разование. Что же касается ши Али, то в его внешних
проявлениях благочестия, которые хронисты и их инфор-
маторы расценивали как свидетельство хариджитской
ереси, отражалось, скорее всего, просто непонимание об-
рядовых требований ислама, т. е., говоря проще,— отсут-
ствие вообще какого-то, пусть минимального, образова-
ния, с точки зрения правоверных мусульман, необходи-
мого для человека, хотя бы формально считающего себя
последователем пророка [ср.: 58, стр. 67/110]: «Среди черт
этого лживого притеснителя была насмешка над верою
своей: он оставлял пять молитв на вечер или па утро,
а потом, сидя, несколько раз делал знаки рукой, назы-
вая названия молитв, затем произносил одно-единствен-
ное заключительное приветствие и говорил: „Вы знаете
друг друга, так поделитесь же (друг с другом]!"».

Однако верхушка факихов состояла, не говоря об
отдельных фанатиках чисто мракобесного толка, из лю-
дей высокообразованных по тогдашним мусульманским
стандартам. Я подчеркиваю, что речь идет именно о вер-
хушке, потому что масса марабутов обычно отличалась,
да и в наши дни отличается в большинстве случаев, как
раз очень низким уровнем образования [ср.: 536, стр. 40—
42; 477; 551, стр. 80—83]. Сравнительному распростране-
нию учености способствовали весьма свободные контак-
ты между мусульманскими учеными разных городов
региона. При этом Томбукту выступал обычно как идсо-
логическая и культурная метрополия по отношению, на-
пример, к хаусанским городам. В частности, довольно
обычными были случаи поездок видных факихов из Том-
букту в Кано или Кацину; хроника ас-Сади рассказы-
вает о таких поездках с целью преподавания, совершен-
ных дедом знаменитого ученого Ахмеда Баба — шейхом
Ахмедом ибн Омаром, родным братом основателя ди-
настии кадиев Томбукту, кадия Махмуда (58, стр. 37/61.
Аналогичные сообщения есть и относительно других фа-
кихов, ср., например: 58, стр. 39/64].

Эти люди отличались завидным упорством в отстаи-
вании своих взглядов, и упорство это легко переходило
в довольно характерный для всего духовного сословия
фанатизм. Я упоминал уже по другому поводу историю
муэдзина большой мечети в Томбукту, убитого, по при-
казу кадия за ошибку при чтении коранического текста
[60, стр. 124—226—227]. Об имаме мечети в Кабаре хро-
ника ТС рассказывает, что он, недовольный разногласия-
ми с местными факихами из-за толкования священного
текста, не желал жить с ними в одном городе и пере-
брался в Томбукту, где его толкование нашло поддерж-
ку [58, стр. 61/99].

Мусульманское благочестие, истинная вера сочета-
лась у представителей мусульманской верхушки круп-
ных торговых городов и придворных факихов с много-
численными суевериями, равно как и с широким исполь-
зованием магических обрядов. Хроники показывают нам,
что к таким обрядам прибегали самые высокопоставлен-
ные члены правящего класса Сонгайской державы. Так,
например, канфари Дауд, боясь соперничества своего
двоюродного брата арбенда-фармы Букара в борьбе за
царскую власть и зная, что шансы Букара стать аскией
после смерти Исхака I выше его собственных, обратил-
ся за помощью к некоему ученому, и тот при помощи
магических действий будто бы погубил арбенда-фарму
[58, стр. 99/163]. Не менее характерен и пример самого
автора ТФ Махмуда Кати: он поссорился с кабара-фар-
мой Алу из-за имения Юна, и один из талибов Махму-
да, прибегнув к сходной магической процедуре, добил-
ся смерти кабара-фармы от руки баламы Садика [60,
стр. 130/237—238]. В действенность такого рода магиче-
ских обрядов верили твердо. В истории погубления ка-
бара-фармы любопытна и такая деталь: талиб, присут-
отвивавший при хсирс своего учителя с Алу, заметил,
что убил бы кабара-фарму, если бы не предостережение
Корана («А кто убьет верующего умышленно, то воз-
даяние ему геенна» [Коран IV. 95]). На это Кати воз-
разил: сказано-де — «кто убьет верующего», но не ска-
зано— «кто убьет негодяя», после чего и состоялся маги-
ческий обряд.

Ж. Руш рассматривал оба этих эпизода как свиде-
тельство живучести под тонкой мусульманской оболоч-
кой традиционных магических представлений сонгаев
[518, стр. 203]. Об устойчивости традиционных верова-
ний и представлений и об относительной слабости про-
никновения ислама в эту сферу в интересующий нас пе-
риод спорить не приходится, тем более — с таким зна-
током сонгайской этнографии, как Руш. Однако мне
думается, что магия того типа, который описан в хрони-
ках, вовсе не обязательно восходила к сонгайской тра-
диции: хорошо известно, насколько широко распростра-
нены разного рода магические и оккультные представ-
ления в магрибинском исламе. Ведь едва ли случайно в
обоих рассмотренных только что случаях для соверше-
ния магических действий прибегали к помощи имен-
но «ученых», т. е. лиц, непосредственно связанных с
мусульманской религией; любая магия получала таким
образом как бы идеологическую санкцию со стороны
ислама. Л проникнуть в Судан такого рода элементы в
исламе могли и из Магриба, а не быть заимствованны-
ми на месте. Впрочем, какого бы происхождения ни
были такие магические представления и обряды, они в
любом случае были свидетельством синкретического ха-
рактера западноафриканского ислама, т. е. проявлением
той самой двойственности, с которой мы встречаемся
во всех областях социально-политической структуры
Сонгайской державы.

У нас уже была речь о политических амбициях факи-
хов и тесно с ними переплетенного купечества главных
торговых центров региона. В сфере культурно-идеоло-
гической их претензии были ничуть не меньшими даже
в тех случаях, когда не имели, так сказать, прямого при-
кладного политического значения. Причем сравнитель-
но высокий уровень мусульманской учености был среди
представителей духовного сословия в Томбукту или
Дженне предметом неизменной гордости. Это нашло от-
ражение и в общей настроенности авторов хроник, й
особенности ТС, где описанию виднейших ученых Том-
букту и их заслуг отведено несколько специальных
глав, и в отдельных эпизодах, включенных в тексты.
О конфузе, происшедшем с привезенным мансой Му-
сой I факихом Абд ар-Рахманом ат-Темими, уже говори-
лось (см. стр. 201), но история эта интересна в том
смысле, что имя этого факиха стало как бы нарицатель-
ным. Сиди Яхья ат-Таделси, один из славнейших факи-
хов Томбукту, во время своих занятий с талибами в
мечети Санкоре иронически говорил им: «О люди Сан-
коре, вам хватило бы и Сиди Абд ар-Рахмана ат-Те-
мими!» (кстати и рассказ о Сиди Абд ар-Рахмане
включен в хронику в виде пояснения к этому замечанию
Сиди Яхьи) [58, стр. 51/83].

Правда, современному читателю бывает трудно удер-
жаться от улыбки при чтении описаний благочестивых
подвигов мужей Томбукту. Но в глазах человека средне-
вековья такие описания обладали ценностью документа
и его достоверностью и, следовательно, способствовали
укреплению духовного авторитета верхушки факихов и
купцов Томбукту. Тем более что разного рода чудеса
оказывались близкими и понятными не только «настоя-
щим» мусульманам, но и массе сонгаев (включая сюда
и военную знать), у которых тонкая оболочка мусуль-
манской обрядности покрывала плотный массив тради-
ционных доисламских представлений и верований. Ха-
рактерно, впрочем, что даже хронисты порой как бы
вынуждены бывали косвенно признавать непомерность
благочестивых претензий факихов и богословов. В этом
отношении довольно показателен рассказ ТС о кадии
Кабары Модибо Мухаммеде. Такие чудеса этого пра-
ведника, как хождение по водам Нигера, правда, не
вызывают у ас-Сади никаких сомнений [58, стр. 48/79—
80]. Но рядом приводится рассказ о том, как во время
голода Модибо Мухаммед раздал собранное золото бед-
някам в дверях мечета Санкоре. И вот говорят, повест-
вует хроника, что «после того явился ему во сне некто,
сказавший ему: „Не берись обеспечивать за нас!“» [58,
стр. 47/78].

Надо, однако, сказать, что этот же рассказ о Моди-
бо Мухаммеде фиксирует и то, что такие щедрые даре-
ния вовсе не были нормой поведения для всей религиоз-
334
ной верхушки. Хронист сообщает, что в медресе одного
из сыновей кадия Махмуда некто из присутствовавших,
выслушав от наставника рассказ о благочестии Мо-
дибо Мухаммеда, задал довольно характерный вопрос:
«Кто ныне, если ты ему обеспечишь рай, даст тысячу
мискалей?» По-видимому, здесь сказывалась многове-
ковая связь факихов с купечеством, весь опыт торговых
операций, накопленный в этой социальной среде. А по
мере расцвета Сонгайской державы и возрастания эко-
номического могущества мусульманской торгово-духов-
ной верхушки больших городов прагматические интере-
сы постепенно оттесняли на второй план благочестивые
помыслы.

Но несмотря на несомненно поверхностный харак-
тер мусульманского облика Сонгайской державы и на
то, что интересы мирские у мусульманской верхушки
крупных городов нередко брали верх над духовными,
XVI век можно с достаточным основанием считать вре-
менем если не всеобъемлющего, то во всяком случае
значительного подъема мусульманской по форме куль-
туры в главных торговых центрах Судана, прежде всего
в Томбукту. С одной стороны, важнейшей ее отличи-
тельной чертой было то, что она создавалась своими
творцами (и в значительной мере — вполне сознатель-
но) как культура уже сложившегося классового, в дан-
ном случае — феодального, общества, и отражала
взгляды и представления, свойственные этому общест-
ву. С другой стороны, самая активизация культурной
деятельности в среде духовно-купеческой аристократии
и приобщение к этой культуре в той или иной форме
второго важнейшего сословия господствующего клас-
са— военной знати служили как бы идеологическим
выражением завершившегося процесса формирования
классового общества в долине Верхнего и Среднего Ни-
гера. Однако при этом возникшие в рамках мусульман-
ской культуры средневековья правовые и морально-эти-
ческие представления выступали скорее лишь как до-
полнительная идеологическая санкция власти, в сравни-
тельно малой степени затронув действительную основу
последней: древние сонгайские верования и представле-
ния, связанные с историческим развитием сонгайского
этноса, в котором контакты с исламом были лишь од-
ним из формирующих элементов, Можно таким образом
говорить о том, что и .в этой сфере общественной жизни,
при всем несомненном значении заимствовавшихся у раз-
витых классовых обществ средиземноморско-ближнево-
сточного региона элементов идеологии, окончательно сло-
жившееся на протяжении конца XV—XVI вв. в рамках
Сонгайской державы классовое общество основывалось
прежде всего на таких формах общественного сознания,
которые были логическим завершением развития тради-
ционной идеологии, трансформировавшейся в процессе
становления новой социальной структуры. Синтез же му-
сульманских и доисламских норм выражал, помимо всего
прочего, и тот факт, что сформировавшийся господствую-
щий класс, двуединый по своей природе, претендовал на
безраздельное руководство и этой сферой жизни общест-
ва и, действительно, брал такое руководство в свои руки.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ:
ИСТОРИЧЕСКОЕ МЕСТО
СОНГАЙСКОЙ ДЕРЖАВЫ

Подводя итоги сказанному в предыдущих главах, бу-
дет, очевидно, полезно и целесообразно попытаться
выяснить, каково место, занимаемое Сонгайской дер-
жавой в историческом развитии Западного Судана и в
истории африканских обществ вообще. Как уже говори-
лось ранее, конкретно-историческая обстановка в инте-
ресующем нас регионе сложилась таким образом, что
оказалось возможным достаточно долгое самостоятель-
ное существование нескольких сменявших друг друга го-
сударственных образований, не вступавших, с одной сто-
роны, в непосредственные военно-политические контак-
ты со своими северными соседями, а с другой — не ус-
певших испытать на себе разрушительное воздействие
европейской работорговли в новое время. Таким обра-
зом, сонгайское общество, завершенный классовый ха-
рактер которого я старался показать в других частях
настоящей работы, было в значительной степени итогом
длительной исторической эволюции автохтонных обще-
ственных структур народов, обитающих в суданско-са-
хельской полосе Западной Африки. И как раз в силу
этого оно может представить определенный интерес
для изучения тех путей, по которым осуществлялся пе-
реход, по терминологии К. Маркса, от архаической (пер-
вичной) ко вторичной общественно-экономической фор-
мации [2, стр. 419] у народов Африканского континен-
та, того, как в этом случае сочетались и взаимодейст-
вовали общеисторические закономерности и локальные
особенности.

Подобная задача существенно осложнена тем, что
сейчас нет единодушия в определении формационной
принадлежности тех классовых обществ, которые прихо-

22 Л. Е. Куббель

337
дили на смену родовому строю у большинства афри-
канских народов. Такое единодушие отсутствует среди
исследователей, стоящих на марксистских методологиче-
ских позициях, и тем более запутан вопрос о характере
располагавших государственностью обществ доколони-
альной Африки у ученых, не придерживающихся исто-
рико-материалистических взглядов. Между тем важ-
ность правильного ответа на этот вопрос очевидна прак-
тически для всех. Поэтому выяснение исторического
места Сонгайской державы по необходимости в большой
мере совпадает с выяснением особенностей зарождения
и становления классового общества у народов Запад-
ного Судана. При этом следует иметь в виду, что, во-
первых, большинство исследователей склонно все же
признавать наличие в социально-экономической и поли-
тической структуре сравнительно высокоразвитых доко-
лониальных обществ Африки ряда черт, присущих фео-
дальным обществам других регионов, а во-вторых, как
я уже говорил, сейчас пока нельзя назвать ни одного
средневекового африканского общественного организма,
который мог бы быть совершенно однозначно отнесен к
рабовладельческой общественно-экономической форма-
ции.

Рассматривая Сонгай периода расцвета как завер-
шающую стадию длительного социально-экономического
и политического развития народов суданской полосы, мы
тем самым воспринимаем это государство как послед-
нее звено в цепи крупных социально-политических орга-
низмов западносуданского средневековья — Ганы, Мали
и Сонгай. Иначе говоря, мы как бы автоматически из-
бираем определенный принцип — назовем его государст-
венно-династическим — периодизации истории региона.
Этот принцип, бесспорно, удобен в том отношении, что
дает достаточно определенные хронологические грани-
цы. Но вместе с тем сам по себе он не может объяснить
ни причин смены одного такого организма другим, ни
отличий каждого из них от его предшественников и
преемников.

Объективную основу для объяснения этих аспектов
исторического развития народов суданской зоны дает
применение к Западному Судану критерия обусловлен-
ности форм социально-политической надстройки уровнем
развития экономического базиса общества. «Возьмите,—
338
Писал еще в 1846 г, К. Маркс,—определенную ступень
развития производительных сил людей, и вы получите
определенную форму обмена..* и потребления. Возьмите
определенную ступень развития производства, обмена и
потребления, и вы получите определенный общественный
строй, определенную организацию семьи, сословий или
классов, — словом, определенное гражданское общество»
[6, стр. 402].

Применение этого критерия к средневековой истории
западноафриканских обществ сразу же обнаруживает,
что три великие державы — Гана, Мали и Сонгай —
представляли, по существу, социально-политическое от-
ражение разных этапов развития общественного произ-
водства у народов, населявших области, расположенные
по Верхнему и Среднему Нигеру. И, таким образом,
государственно-династийные изменения служили лишь
внешним оформлением существенных перемен, происхо-
дивших в экономическом базисе суданских обществ.

Однако эти изменения в базисе нельзя рассматри-
вать в, так сказать, чистом виде, изолированно от тех
контактов, которыми характеризовалась вся история за-
падноафриканского региона с древнейших времен. Эта
сторона истории Западного Судана — его периферийная
роль по отношению к высокоразвитым классовым обще-
ствам Средиземноморья и Ближнего Востока — уже за-
трагивалась в предшествующих разделах настоящей
работы. Здесь я хотел бы рассмотреть ее более подроб-
но, уделив должное внимание также и специфике раз-
вития периферийного региона, предопределившей во мно-
гом те формы, какие принял в Западном Судане пере-
ход от первичной ко вторичной общественно-экономиче-
ской формации.

Важнейшая черта этой специфики заключалась в той
огромной классообразующей роли, которую сыграла в
истории западносуданских обществ караванная торговля
с Северной Африкой и Египтом. С особенной силой это
проявлялось в сложении первого из великих западно-
суданских политических объединений — древней Ганы.
Можно с достаточным основанием утверждать, что по-
явление этого государственного образования вызвано
было в большей мере потребностями транссахарской
торговли, нежели внутренним социально-экономическим
развитием западносуданских народов. Это, впрочем, не
было исключительной особенностью Западного Судана:
практически торговля с более развитыми в социально-
экономическом отношении соседями, т. е. одна из
наиболее типичных форм контакта периферийных об-
ществ с центром, выступала в аналогичной функции
почти по всей территории субсахарской Африки, и это
в последние годы отмечают все исследователи, стоящие
на историко-материалистических позициях [ср., напри-
мер: 294, стр. 62—64; 540, стр. 36—37].

Однако, полностью признавая огромное значение
торговли как мощного ускорителя процесса классообра-
зоваиия, нельзя забывать и об оборотной стороне се
влияния. Воздействие высокоразвитой экономики Егип-
та и Магриба на хозяйство Западного Судана не огра-
ничивалось интенсификацией перехода от родового
строя к классовому: в известном смысле о*но имело
очень четко выраженный тормозящий характер. Среди-
земноморье и Ближний Восток предъявляли неизменный
и отличавшийся завидной устойчивостью спрос прежде
всего на две статьи суданского экспорта: золото (Су-
дан оставался главным его поставщиком до начала
XVI в., т. е. до начала систематической эксплуатации
Нового Света) и невольников. Но ни то, ни другое не
было, строго говоря, продуктом хозяйственной деятель-
ности населения субсахарских областей — во всяком
случае, суданско-сахельской зоны, выступавшей в данном
случае в роли ближней периферии. Золото поступало
из зоны тропических лесов в обмен на соль, а невольни-
ков захватывали на границах той же лесной зоны в хо-
де достаточно регулярных экспедиций за рабами. Ина-
че говоря, ближнепериферийные общества Судана вы-
полняли функцию посредника в эксплуатации центром
дальнепериферийных обществ (аналогичным образом
обстояло дело и на другой стороне континента — в древ-
нем Аксуме [149, стр .275]).

И именно это способствовало консервации в самой
суданской зоне застойных форм хозяйства и обществен-
ной организации, что в немалой степени предопреде-
лило постоянно увеличивавшийся разрыв в уровнях тех-
нико-экономического и как следствие социального раз-
вития Судана и североафриканских стран. Устойчивость
и долговечность таких застойных форм обязаны были
своим происхождением нескольким причинам (их под-
340
робно рассмотрел в свое время М. Маловист [434; 435,
стр, 140, 342—344]), но главной из них, как представ-
ляется, было как раз сочетание крайне низкого техни-
ческого уровня и малой производительности традицион-
ного земледелия с относительно низкими в таксономи-
ческом смысле формами общинной организации. В са-
мом деле, если пользоваться классификацией, предло-
женной в недавнее время Ю. В. Маретиным, то придется
признать, что даже ко времени первого знакомства ев-
ропейских обследователей с общинной организацией на-
родов суданско-сахельской зоны, у большинства этих
народов община находилась еще в стадии перехо-
да от соседско-родовой к соседско-большесемейной [183,
стр. 339—344], и последняя окончательно сформирова-
лась лишь у самых развитых этнических общностей, пре-
жде всего — у малинке, бамбара, сонгаев и хауса. Что
же говорить о III—IV вв. н. э., к которым традиция отно-
сит сложение древней Ганы!

Таким образом, воздействие развитых соседей на се-
верной стороне Сахары на западносуданские общества
развивалось диалектически, и на разных этапах исто-
рии этих последних преобладание оказывалось за раз-
ными сторонами такого воздействия. Но в целом именно
оно стало важнейшим определяющим фактором в пере-
ходе народов Западного Судана от родового строя к
ранним формам классового общества.

По-видимому, в первую очередь этому фактору исто-
рия Судана (и нс только Судана, но и, скажем, во-
сточноафриканского побережья и некоторых других
районов континента) обязана тем, что сложение клас-
сового общества начиналось здесь на пути монополиза-
ции общественных функций, по выражению Ф. Энгель-
са [14, стр. 183—186], а не в итоге такого развития об-
щественного производства внутри общества, которое
делало бы возможным присвоение прибавочного продук-
та (хотя, конечно, самая монополизация общественных
функций уже предполагает какие-то формы присвоения
прибавочного продукта тем, кто эти функции монопо-
лизирует, поскольку его личное участие в общественном
производстве в таком случае неизбежно сокращается
[ср.: 427, стр. 33, 38, 42]). Не следует, конечно, думать,
что в африканских условиях второй из этих путей был
невозможен. Напротив, здесь, как показал В. В. Кры-
лов, возможность получения прибавочного продукта по-
явилась на базе мотыжного земледелия, без перехода
к правильным севооборотам и при перелоге (это, кстати,
и обусловливало необходимость сохранения сравнитель-
но крупного трудового коллектива, т. е. общины, как
таковой) (170; 169, стр. 95]. Но для обществ, имевших
возможность непосредственного торгового контакта с
центральными областями ойкумены, при котором пред-
метами экспорта служили не продукты собственного
производства, а либо золото, полученное у южных со-
седей в обмен на соль, произведенную соседями с севе-
ра, либо невольники, захват которых вообще не отно-
сится к производственной сфере жизни общества, такой
путь получения прибавочного продукта, особенно на
первых порах, вовсе не был необходимостью.

Надо, правда, сказать, что подобная структура тор-
говых отношений Судана с Северной Африкой в об-
щеисторическом смысле была, несомненно, вторичным
явлением. Бесспорно, все начиналось с общественного
разделения труда между земледельцами и скотоводами
и обмена продуктами труда между ними. Но такой об-
мен восстанавливается лишь чисто теоретически, на ос-
нове общеметодологических соображений, источники же,
начиная с Геродота, обращают внимание главным об-
разом, на золото, поступавшее с южных окраин Сахары.
К моменту сложения древней Ганы в торговле Африки
Западной с Африкой Северной именно золото служило
главной статьей обмена на соль, без которой не могло
обойтись население Судана. Этим, кстати, определялся
и противоречивый характер торговли: выгодами от вы-
воза золота пользовался очень ограниченный — и коли-
чественно, и в особенности социально — круг лиц, тогда
как основную массу населения интересовала лишь соль
(да еще в какой-то степени — продукты животноводства)
[ср.: 198, стр. 45]. Правда, тот же М. Маловист выдви-
гал предположение о том, что золото вообще не фигу-
рировало среди статей суданского экспорта примерно
до середины I тысячелетия н. э., а до того этот экспорт
состоял почти исключительно из продуктов земледелия
и, может быть, отчасти из железа и изделий из него
[435, стр. 255; о железе в Судане см.: 198, стр. 15—17;
290; 317, стр. 36—37; 448; 370; 371]. Но, во-первых, те
сведения, которые имеются о торговле с Суданом в ан-
тичное время [280; 317, стр. 36—37; 448; 370; 371], де-
лают такую хронологическую границу довольно сомни-
тельной [ср., например: 280, стр. 106—ПО; 378, стр. 81 —
82; 388; 547, I, стр. 203—204]. А во-вторых, предположе-
ние польского исследователя по основному своему
смыслу подтверждает именно мысль о том, что изме-
нение состава суданского экспорта во времени было
обусловлено изменениями в социально-экономической
структуре классовых обществ Северной Африки и мо-
жет рассматриваться как свидетельство единства исто-
рического процесса в этой части земного шара. В самом
деле, здесь с полной очевидностью подтверждается
мысль К. Маркса о том, что потребление создает по-
требность в новом производстве [7, стр. 27—28]. Только
появление на северных окраинах Сахары обществ с ан-
тагонистическими классами могло породить спрос на
такие товары, как золото и (что, пожалуй, еще показа-
тельнее) невольники. А возникший спрос, естественно,
порождал и предложение — и отсюда неизменно одно-
бокое освещение торговли Магриба и Египта с Запад-
ным Суданом практически у всех арабоязычных авторов
домонгольского времени, от ал-Фазари до Якута: для
них Гана — это прежде всего «страна золота» 1[ср., на-
пример: 34, IV, стр. 39; 61, I, стр. 220; 55, V, стр. 87;
48, стр. 6—7; 103, I, стр. 821—822; III, стр. 770].

Золото Судана оттеснило на задний план в представ-
лениях арабских писателей даже работорговлю. Но и в
этих условиях из рассказов таких из них, как ал-Бакри
или ал-Идриси, можно со всей очевидностью усмотреть
и хорошо налаженный, регулярный характер походов за
невольниками, и то, что организаторами и участниками
этих походов были не североафриканские купцы, а жи-
тели торговых городов Судана [ср.: 94, стр. 178; 48,
стр. 4, 6, 9]1. И из этих же сообщений с полной яс-
ностью видно, что захватывавшиеся невольники пред-
назначались преимущественно для вывоза в Северную
Африку. В этом смысле прав Дж. Фэйдж, говоря об «ис-
торической неизбежности» работорговли для «империй»,
средневекового Судана [331, стр. 400—402]. Никаких
сведений об использовании рабов внутри самой Ганы на-

1 В переводе текста ал-Бакри, предложенном В. Монтеем, ука-
зание на торговлю и вывоз рабов отсутствует, см. [77, стр. 741.
ши источники не содержат; больше того, даже в описа-
нии царской аудиенции в столице Ганы ал-Бакри ни
единого слова не говорит о наличии рабов в составе
царского двора. Да и в более позднее время, уже в
начале расцвета Малийской державы при Сундьяте
Кейта, наиболее авторитетные записи устной тради-
ции начинают говорить о рабах лишь после победы
мандингов при Крине (80, стр. 127, 128]. И еще меньше
у нас оснований говорить о наличии каких-то форм
эксплуатации рядовых членов общества за пределами
традиционных, генетически восходящих к родовому об-
ществу приношений. Скорее, пожалуй, все то немногое,
что мы видим в источниках относительно внутренней
организации ганского общества, говорит как раз про-
тив этого.

Таким образом, можно с достаточным основанием го-
ворить о том, что ни золото, ни невольники, сделавшие-
ся ко времени появления первых арабских сообщений
о Западном Судане важнейшими статьями экспорта под
воздействием североафриканского спроса, для общест-
венного производства внутри самого Судана практиче-
ски не представляли никакого интереса: они не могли
найти применения в ганском обществе вследствие
очень низкого уровня развития его собственного хозяй-
ства. Господство переложных форм земледелия, требо-
вавших сохранения крупного производственного коллек-
тива в виде соседско-родовой общины и консервировав-
ших архаические формы отношений внутри последней,
не создавало возможностей для быстрого подъема эко-
номики, для сколько-нибудь заметного расширения вос-
производства. В этих условиях не возникало необходи-
мости в применении рабского труда в сельском хозяйст-
ве— ведущей отрасли общественного производства.
Единственной возможностью сколько-нибудь широкого
использования невольников оставалось их использова-
ние в качестве носильщиков во всей суданской зоне.
Внутри же замкнутых натурально-хозяйственных об-
щин речь могла идти единственно о патриархальном
рабстве.

В свете всего сказанного есть, как представляется,
достаточно оснований к тому, чтобы утверждать, что в
древней Гане, какой она предстает перед нами в сооб-
щениях источников IX—XII вв., процесс образования
344
классового общества находился еще на самых началь-
ных стадиях. И, по-видимому, нет оснований даже к то-
му, чтобы определить Гану этого времени как общест-
во раннеклассовое.

Но в то же время из сообщений ал-Бакри можно
усмотреть наличие в Гане довольно развитых элемен-
тов государственной организации. Как явствует из его
рассказов о золотой торговле, существовало и несомнен-
ное имущественное неравенство, включавшее и привиле-
гированное материальное положение правящего рода.
Жители Ганы были прекрасно знакомы с работоргов-
лей, т. е. знали о принципиальной возможности эксплуа-
тации труда себе подобного, хотя сами почти не поль-
зовались рабской силой в производстве. И здесь воз-
никает очень важный теоретический вопрос: нет ли про-
тиворечия в признании, с одной стороны, существования
какого-то государственного аппарата, при одновремен-
ном утверждении, с другой стороны, что ганское обще-
ство не может быть определено даже как раннеклас-
совое? А этот вопрос снова возвращает к проблеме спе-
цифики классообразования в Тропической Африке.

Прежде всего следует со всей определенностью ска-
зать, что никакого реального противоречия здесь нет.
Такого противоречия нет, во-первых, потому, что по-
нятия «государство» и «элементы государственности»
и ему подобные вовсе не тождественны: общество мо-
жет располагать отдельными административно-политиче-
скими институтами, характерными для сложившегося
государства, но в то же время не иметь такого государ-
ства, т. е. вполне сформировавшегося аппарата классо-
вого господства2. А во-вторых, возможность появления
отдельных элементов администрации непосредственно
связана с разделением труда производительного и уп-
равленческого, разделение же это происходит гораздо
ранее сложения в обществе антагонистических классов.

Можно добавить, что всякая политическая власть в
том смысле, в каком она понимается в данной работе в
соответствии с приведенным во введении определением,
неизменно должна иметь две стороны, две главные
функции: управление и подавление. Собственно говоря,

2 Ср., например: [234, стр. 93—94, 96; или же 434, стр. 131, где
четко разграничиваются государство и «элементы феодальной госу-
дарственности».
в управлении уже заключено в потенции и подавле-
ние— как необходимая форма устранения препятствий
осуществлению актов управления как со стороны тех,
кем управляют, так и со стороны внешних сил. Но толь-
ко тогда, когда подавление окончательно оформляется
в самостоятельную функцию власти, когда часть ап-
парата управления социальным организмом специали-
зируется только на отправлении именно этой функции,
можно говорить о появлении государства в полном
смысле этого слова. С этой точки зрения не так уж не-
прав был Рэдклиф-Браун, утверждая, что «политиче-
ская организация общества — тот аспект всеобщей его
организации, который занимается контролем и регули-
рованием применения силы» [509, стр. XXIII]. Другой во-
прос, что в его определении отсутствуют критерии та-
кого применения и цели его. А это и есть главное: ведь
функция организованного применения силы может быть
направлена как вне общества, так и на самих его чле-
нов; и о подавлении можно говорить только во втором
случае. Совершенно естественно, что потребность в спе-
циализации функции подавления складывается позже
потребности в управлении, т. е. лишь тогда, когда в об-
ществе складываются антагонистические классы [ср.: 22,
стр. 69, 72].

Необходимость появления зачаточных форм государ-
ственности диктовалась совершенно определенными кон-
кретно-историческими условиями средневекового Запад-
ного Судана. Торговля имела здесь жизненно важное
значение: только через нее можно было получить соль,
без которой не могли обойтись самые широкие массы
суданского населения, а обмен на локальных рынках
неспособен был обеспечить поступление соли в нужных
количествах. Но с тех пор как северный «берег» Саха-
ры заняли сложившиеся классовые общества, получе-
ние соли сделалось возможным лишь в обмен на такие
товары, в каких эти общества нуждались, т. е. прежде
всего — золото и рабов, которые в то же время внутри
самого Западного Судана не могли найти применения.
Организовать обор золота в районах его добычи в об-
мен на соль, тем более — добыть для обмена необходи-
мое количество невольников, организовать доставку и
того, и другого на рынок и обеспечить какой-то мини-
мум безопасности купцам могла лишь достаточно силь-
ная власть, обладающая солидными военно-политиче
скими возможностями. Появление новых общественных
потребностей требовало формирования простейшего ад-
министративного аппарата, который смог бы решать
значительно более сложные и широкие задачи, нежели
простое обеспечение нормального функционирования ро-
до-племенного общества. И такой аппарат по необхо-
димости должен был сформироваться намного раньше,
чем рост имущественного неравенства, стимулировав-
шийся и ускорявшийся той самой торговлей, которую
этот аппарат призван был обеспечивать, привел к оконча-
тельному разделению общества (па антагонистические
классы. Наконец, можно сослаться и на замечание
Ф. Энгельса о необходимости государственной власти
для сохранения целостности этноса, когда последний
состоит из мелких натурально-хозяйственных общин:
«Вследствие такого состава «народа только из мелких
общин, экономические интересы которых были, правда,
одинаковые, но именно поэтому и не общие, условием
дальнейшего существования нации становится государ-
ственная власть» [13, стр. 496].

Базой, на которой складывалась эта административ-
ная надстройка над обществом, могла быть в принципе
только старая родовая верхушка, родовая знать, в ка-
кой-то степени подготовленная к такому превращению
начинавшимся присвоением в свою пользу традицион-
ных подношений рядовых членов общества и возникав-
шим на его основе имущественным неравенством. Иначе
говоря, та монополизация общественной административ-
ной функции, о которой уже шла речь как о преобла-
дающем пути образования классового общества в За-
падной Африке, была логическим и естественным про-
должением развития суданских обществ в конкретной
исторической обстановке данной эпохи и данного ре-
гиона.

Можно с достаточным основанием утверждать, что,
с одной стороны, в условиях сравнительно низкого уров-
ня общественного производства и при сохранении силь-
ной и эффективной общинной организации любая моно-
полия неизбежно нарушала экономическое равновесие
в обществе, создавая возможности отчуждения при-
бавочного продукта. Но очевидно, что возможность
монополизации хозяйственно-организационных функций
(включая и такой их специфический вид, как военно-
организационные) появилась в ходе эволюции челове-
ческого общества значительно раньше, чем возможность
монополизировать право на распоряжение любой со-
ставной частью средств производства, будь то земля,
рабочая сила или рабочий скот. Более того, по-видимо-
му, в любом случае присвоение права отправлять адми-
нистративно-организационные функции неизбежно долж-
но было\ предшествовать присвоению определенных
имущественных прав: ведь выделение этих функций на-
чиналось еще на таких отдаленных стадиях развития
человеческого общества, когда и речи не могло быть о
каком бы то ни было продукте общественного производ-
ства, кроме необходимого.

С другой стороны, по мере укрепления подобной мо-
нополии на организационно-хозяйственные функции за
нею обязательно должна была следовать такая эволю-
ция традиционных общественных институтов, которая де-
лала возможным их приспособление и использование в
совершенно иных социально-экономических условиях, не-
жели те, в каких указанные институты складывались, в
конечном же счете — как орудия эксплуатации рядовых
членов общества. И неотъемлемым составным элемен-
том этой эволюции становилась постепенная смена ве-
дущего типа общественных связей в обществе.

Очевидно, что в любом обществе с антагонистиче-
скими классами принятие решений, затрагивающих ин-
тересы всего общества в целом, обусловлено наличием
определенной собственности у принимающего такие ре-
шения. Иначе говоря, решения становятся функцией
собственности, включая сюда и наследственный харак-
тер права их принимать. Однако при переходе от до-
классового общества к классовому действует не эта за-
висимость, а прямо ей противоположная по характеру.
А именно: право принятия решений, основанное в родо-
вом строе вовсе не на имущественных отношениях, а
на разделении общественных функций, становится важ-
нейшим средством и важнейшей возможностью приобре-
тения той самой собственности, которая впоследствии,
по мере завершения становления общества классового,
становится определяющим фактором в руководстве этим
последним [интересные соображения об этих явлениях
в Средиземноморье и на Ближнем Востоке см.: 139].
Я считаю нужным особо подчеркнуть в данном контек-
сте идею длительности — в условиях переходного пе-
риода такое положение может принимать очень затяж-
ной характер и просуществовать не одно столетие, что
мы, собственно, и видим в истории доколониальной
Африки, где процесс смены ведущего типа социальных
связей практически нигде, кроме разве Эфиопии, не
нашел своего завершения.

Отношения внутри такого «переходного» общества,
особенно на первых этапах его развития, определялись,
естественно, традиционными связями, восходившими еще
к родовому строю. Поскольку же в последнем преобла-
дали связи личные, то и в переходный период они могли
долго сохранять ведущее положение. С этой точки зре-
ния самый смысл процесса такого перехода состоял в
постепенном оттеснении личных связей на задний план
и переходе определяющей роли к факторам имуществен-
ным, к отношениям господства и подчинения, основан-
ным уже на экономике. А темп перехода определялся
конкретными условиями места и времени в каждом дан-
ном случае.

В Западном Судане, в частности и в древней Гане,
этот процесс испытывал очень заметное замедляющее
воздействие со стороны двух обстоятельств, характер-
ных для региона. Первое из них.— сравнительно низкая
плотность населения и наличие огромных массивов сво-
бодных земель, пригодных для обработки, в зоне саван-
ны. Это предопределило своеобразие процесса монопо-
лизации средств производства, прежде всего — замед-
ленный ход сложения феодальной земельной собствен-
ности в обществах региона. Второе же заключается в
несколько специфическом характере социальной верхуш-
ки Ганы. Можно сказать, что к XI в. сложились уже
определенные предпосылки постепенного превращения
этой верхушки в правящий класс: именно она была
контрагентом североафриканского купечества, именно
через ее руки проходила та масса золота и не-
вольников, о которой идет речь у арабоязычных писа-
телей. Бесспорно, торговля резко ускоряла имуществен-
ное расслоение общества, способствуя началу процес-
са классообразования. Но в то же время интересы ган-
ской правящей верхушки обращены были скорее вовне
своего общества — на обеспечение дани золотом с юж-
ных соседей, на захват возможно большего полона, имея
в виду его продажу на север. И рядовым земледельцам
и охотникам, жившим и хозяйствовавшим в рамках
замкнутых натурально-хозяйственных общинных кол-
лективов, во всяком случае в пределах собственно ган-
ских владений, эта верхушка не противостояла как
эксплуататорская. Можно скорее сказать, что начинав-
ший складываться в Гане господствующий «протокласс»,
по удачному определению Ж. Баландье [247, стр. 101,
107, ПО], с самого начала оказывался чисто парази-
тической группой по отношению к обществу в целом:
свое экономическое влияние он основывал преимущест-
венно на чисто внешних факторах, а в интенсификации
хозяйства собственного общества практически не был
заинтересован.

Подобный характер социальной верхушки еще под-
черкивало появление такого нового элемента, как круп-
ное мусульманское купечество. В ганскую эпоху оно
оставалось в основном иноземным — арабо-берберским
по этнической принадлежности,— хотя уже ал-Идриси
упоминает мандеязычных купцов-вангара. Правящей
группе общества они были необходимы в первую очередь
как посредники в очень выгодной торговле с Магрибом
и Египтом. И потому именно здесь, в Гане, притом до-
вольно рано, учитывая, что ибадитские торговые коло-
нии в Судане существовали уже в VIII в., сложился
впервые тот вынужденный, но необходимый обеим сто-
ронам союз перерождавшейся в господствующий «про-
токласс» традиционной аристократии и купечества, став-
ший затем неизменной составной частью социальной
структуры великих держав суданского средневековья, а
в конечном счете приведший к сложению в сонгайские
времена единого феодального класса державы. Но это
произошло полутысячелетием позднее, а древняя Гана
так и осталась как бы огромной внешнеторговой над-
стройкой над обществом, в котором процесс классообра-
зования едва только начинался и протекал очень мед-
ленно из-за слабого развития экономики, сохраняя ог-
ромное количество пережиточных форм социальной ор-
ганизации, восходивших к родовому обществу.

И все же именно в Гапе началось накопление новых
элементов социально-экономической и политической
структуры общества -имеются в виду, прежде всего,
ускорившееся имущественное расслоение, создавшее
предпосылки сложения «протокласса» эксплуататоров,
и начатки государственности. Эти элементы сделали воз-
можным качественно новый этап в развитии социально-
экономической и социально-политической организации у
народов Западного Судана, наступивший после возник-
новения в первой трети XIII в. на Верхнем Нигере ве-
ликой Малийской державы Кейта.

При сложении нового крупного государственного об-
разования в верхнем течении Нигера и Сенегала прояв-
лялось взаимодействие нескольких причин. Смещение
центра ;к юго-западу от центральных областей Ганы
обеспечивало, с одной стороны, большую безопасность
от покушений кочевых соседей; а к этому времени после
внедрения в Марокко кочевых арабских племен, заняв-
ших южные области страны и оттеснивших коренных
их обитателей, произошла определенная передвижка ча-
сти берберских племен к югу, что сопровождалось их
заметной активизацией на южной окраине пустыни.
С другой стороны, новый политический центр с самого
начала оказывался ближе к традиционным районам
золотодобычи в Бамбуке, что обеспечивало его правите-
лям больший контроль над торговыми связями с Север-
ной Африкой. Более благоприятные для земледелия
районы древнего Мандинга в то же время ослабляли
зависимость от торговли через Сахару, чем обеспечива-
лась повышенная по сравнению с Ганой устойчивость
Мали.

Мы видим, таким образом, что и в формировании
Малийской державы немалую роль сыграла забота о
сохранении под единым контролем караванных путей —
во всяком случае, их южной оконечности: по-прежнему
обеспечить бесперебойное поступление в обмен на са-
харскую соль золота и рабов могла только сильная и до-
статочно централизованная власть. Направления глав-
ных завоевательных предприятий Сундьяты Кейта и его
преемников вплоть до Сакуры подтверждают это: ман-
динги шли на юго-запад, в сторону главных районов до-
бычи>золота, и на северо-восток, к южной оконечности
восточной дороги через Сахару — из Египта на Средний
Нигер в районе Гао. К 1300 г. объединение под властью
мансы Сакуры как золотоносных областей (характер
этой власти — вопрос другой), так и главных центров
обмена с Северной Африкой, т. с. Гао, Томбукту и
Дженне, стало реальностью. Так что и в данном случае
как будто* проявилось достаточно ощутимо, хотя и в
опосредствованной форме, воздействие на Западный Су-
дан его более развитых северных соседей.

И все же объяснение появления нового крупного
государственного образования в долине Нигера одними
только внешнеторговыми причинами будет (неполным и
несколько односторонним. Такой подход практически не
принимает во внимание внутреннее социально-экономи-
ческое развитие западносуданских обществ. Кроме того,
внимательное ознакомление с данными источников сви-
детельствует о неуклонном, хотя и сравнительно мед-
ленном, снижении роли внешнеторгового элемента в хо-
зяйственной жизни Судана по мере приближения к на-
шему времени, в особенности же о резком падении его
значения как фактора классообразующего (в этом
смысле точка зрения Ж. Сюрэ-Каналя грешит, на мой
взгляд, существенным преувеличением значения внеш-
ней торговли для развития Мали и тем более — Сонгай
[540, стр. 36—37]). В результате исследователь оказы-
вается перед заслуживающим внимания вопросом: чем
объяснить достаточно регулярную смену в долине Ни-
гера одного крупного политического объединения дру-
гим (понятно, помимо влияния внешней торговли), если
в основе своей хозяйство региона оставалось сугубо
натуральным?

Думается, что такое объяснение в какой-то мере мо-
жет дать учет отмеченной И. Л. Андреевым тенденции
обществ, переходящих от родового строя к классовому,
к насильственному расширению границ хозяйственной
системы с целью повышения ее эффективности [105,
стр. 10]. Другая формулировка той же особенности при-
надлежит Э. О. Берзину, который в недавнее время
подчеркивал тенденцию к непрерывному увеличению оп-
тимального размера политической ячейки общества при
более или менее неизменном размере его основных хо-
зяйственных единиц, т. е. родовых общин и их после-
дующих модификаций, с целью обеспечения нормаль-
ного функционирования последних [107, стр. 63—64]. По-
видимому, в конкретных условиях средневекового За-
падного Судана мы имеем дело именно с таким явле-
нием. Локальной спецификой в данном случае как раз

*52
и оказывалась связь «нормального функционирования»
множества натурально-хозяйственных общин с поставка-
ми сахарской соли. Что же касается оптимального разме-
ра ' политической ячейки, то в суданских условиях он
определялся именно необходимостью контроля над всем
(в идеале, попятно) поступавшим с севера количеством
соли. А отсюда и проистекало стремление к установле-
нию контроля над всеми выходами караванных путей
через Сахару в Судане (332, стр. 31]. И, следователь-
но, именно объединение под одной властью долины Ни-
гера от Гао до Дженне и обеспечивало оптимальный
размер политической ячейки, чем объяснялась завоева-
тельная политика и малийских и сонгайских правите-
лей в периоды становления обеих держав как во второй
половине XIII в., так и в конце XV в.

Круг наших источников, содержащих сведения о Ма-
лийской державе, значительно шире круга материалов,
относящихся к Гане, притом в него входят такие пер-
воклассные свидетельства очевидцев, как сообщения
ал-Омари и Ибн Баттуты. Эти источники позволяют зна-
чительно более полно и уверенно представить себе уро-
вень хозяйственного развития Мали, во всяком случае —
его центральных областей. Как раз они и послужили ос-
новой проделанного М. Маловистом анализа экономи-
ческих возможностей Судана в пору малийской гегемо-
нии [435, стр. 133—302].

Основной смысл изменений, наблюдавшихся в Мали
сравнительно с Ганой, заключался в несомненном коли-
чественном росте общественного производства. В част-
ности, как можно судить по материалам Ибн Саида, ал-
Омари и Ибн Баттуты, заметно увеличилась роль хлоп-
ка в сельском хозяйстве. По-видимому, с этим непо-
средственно сопряжен был и определенный рост такой
важнейшей отрасли западносуданского ремесла, как
текстильное производство, пожалуй, единственной, имев-
шей серьезное экспортное значение. Не случайно как
раз в конце XII и в XIII вв. в Западной Европе получил
довольно широкое распространение обозначавший опре-
деленную разновидность тканей суданского производст-
ва мандингский термин birinkan, зафиксированный в
разных формах в памятниках старофранцузской лите-
ратуры [486, стр. 265—268]. Устная традиция как раз в
предании о Сундьяте свидетельствует о существовании
в западносуданских обществах ремесленных каст уже
в XIII в. [ср. об этом: 200; 201].

Однако все эти количественные изменения, сколько
можно судить, очень мало затронули главную отрасль
экономики Судана — земледелие. Оно по-прежнему со-
храняло подсечно-огневой характер, а простое воспро-
изводство на этой основе обеспечивало общество более
или менее достаточным количеством продовольствия, так
что не возникало сколько-нибудь заметной общественной
потребности в интенсификации хозяйства. Господство
столь архаической и малопроизводительной системы хо-
зяйства одновременно укрепляло и архаические формы
общинной организации. А их сохранение неизбежно
предопределяло очень затрудненный ход классообразо-
вания, сдерживало сложение системы эксплуатации об-
щинника социальной верхушкой. Иначе говоря, и в ма-
лийское время сложение классового общества путем
присвоения такой верхушкой прибавочного продукта,
произведенного в собственном хозяйстве Судана, не ста-
ло еще на первых порах ведущей формой классообра-
зования, и такое положение сохранялось достаточно дли-
тельное время.

К тому же и в Мали продолжал действовать тот
фактор, который в Гане обусловливал сравнительно ма-
лую заинтересованность правящей верхушки общества
в усилении эксплуатации рядовых его членов. В ее ру-
ках по-прежнему концентрировалась основная масса
экспортных товаров — золота и невольников. И повы-
шать >норму эксплуатации было бы просто невыгодно по
сравнению с возможностью сравнительно легко полу-
чить все необходимое для обеспечения привилегирован-
ного имущественного и социального статуса за счет сла-
бых южных соседей. Тем более что как раз в XIII—
XIV вв. поступление золота заметно увеличилось в свя-
зи с началом эксплуатации новых рудников на севере
современной Ганы. Между тем давно уже известно, что
интересы правящих классов общества — один из важней-
ших стимулов прогресса общественного производства
[ср.: 15, стр. 497—498].

Тем не менее социально-экономическое и политиче-
ское развитие Мали стало, как уже сказано, новым в
качественном отношении этапом в истории западносу-
данских обществ. И проследить это изменение характера
общества удобнее всего, если начать с рассмотрения
перемен в составе социальной верхушки.

В самом деле, уже через два десятилетия после смер-
ти основателя малийского могущества — Сундьяты Кей-
та, источники свидетельствуют о появлении на полити-
ческой арене государства совершенно новой и очень
сильной группы в составе правящей верхушки общества:
царской гвардии, укомплектованной рабами. Именно они
организовали первый в истории Мали дворцовый пере-
ворот, заменив на престоле одного из сыновей Сундьяты
племянником последнего (95, I, стр. 264; 471, стр. 366].
А в дальнейшем, особенно же в пору упадка могущества
державы, т. е. во второй половине XIV в., эта гвардия
сделалась решающей политической силой в Мали. Та-
ким образом, исследователь встречается здесь с судан-
ским вариантом хорошо знакомого хотя бы по государ-
ствам древней Месопотамии или раннему халифату про-
цесса оттеснения «царскими людьми» старой родовой
знати.

Чем было вызвано появление в малийское время та-
кого социально-политического новообразования, как
рабская гвардия? Обычно на этот вопрос отвечают по
аналогии со сходными явлениями в ближневосточных
государствах средневековья: стремлением центральной
власти обеспечить себе независимость от военно-фео-
дальной знати (или от старинной родовой аристокра-
тии). Аналогично подошел в свое время к этой пробле-
ме и автор этих строк [175, стр. 73—74; 178, стр. 182].
Но думается, что, хотя эта сторона вопроса и сыграла
некоторую роль в сложении рабской гвардии правите-
лей Мали, — последняя, несомненно, обеспечила царской
власти довольно широкую степень независимости от
влияния верхушки мандингских кланов и общин-дугу —
она все же была уже вторичной. Исходными же причи-
нами послужили более глубокие и серьезные социально-
экономические потребности западносуданских обществ в
целом.

Только что отмеченная тенденция к увеличению раз-
меров хозяйственной системы и к увеличению оптималь-
ного размера политической ячейки общества могла про-
водиться в жизнь только с помощью военной силы.
Размеры сферы политического -влияния Мали намного
превосходили территорию Гайы: последняя охватывала
лишь области Аукер, Таггант, Мема и Каарта, будучи
вытянута на северо-запад, по направлению западного
торгового пути из Судана в Магриб (см., например: 458,
стр. 510]. И если на этой территории эффективный по-
литический контроль в большей или меньшей степени
могло обеспечить родо-племенное ополчение народа со-
нинке (сараколе), каким, несомненно, оставалось ган-
ское войско, то обойтись таким типом военной органи-
зации правители Мали, простиравшегося на западе до
океана, а на востоке — до Аира, уже не могли: возника-
ла необходимость в профессиональном войске. А оно
могло быть сформировано только из людей, не связан-
ных с замкнутыми натурально-хозяйственными община- _
ми, остававшимися главной экономической ячейкой на
всей территории, подчинявшейся мандингской гегемонии.

Мы видим, таким образом, что в мандингском обще-
стве, вполне подготовленном психологически к возмож-
ности использования рабского труда, такое использова-
ние началось все же в непроизводственной сфере. Раз-
витие классообразования через монополизацию органи-
зационно-хозяйственных функций обусловило то, что
эксплуатация рабского труда начиналась здесь в форме
обращения его на дальнейшее закрепление монополии
на отправление общественной административной функ-
ции за социальной верхушкой: именно так мы должны
рассматривать организацию рабской гвардии у прави-
телей из клана Кейта.

Но, говоря о двух возможных путях сложения клас-
сового общества, нельзя забывать, что и в случае моно-
полизации общественных функций конечным итогом эво-
люции все равно оказывалось становление системы при-
своения произведенного прибавочного продукта, т. е.
системы экономической эксплуатации. И эта закономер-
ность в условиях средневекового Мали очень быстро
проявилась в форме перехода от непроизводственного,
т. е. военного, применения невольников к их непосред-
ственному использованию в хозяйстве. И самым актив-
ным участником этого процесса оказалась как раз воен-
ная верхушка рабского происхождения.

Эта новая знать не была связана с общинами ника-
кими традиционными узами. Находясь вне общины, она
не могла рассчитывать на присвоение традиционных
«даров? или приношений рядовых ее членов: все эти
35?
приношения восходили еще к нормам родового общест-
ва, и узурпация их была доступна только старой родо-
вой аристократии, вышедшей из этого общества и, по
всей вероятности, формально еще остававшейся в со-
ставе общины. В этой сфере соперничество было не-
возможно.

Ненамного большие перспективы сулила на первых
порах и торговля с Севером. Здесь тоже старая знать,
неразрывно связанная с традиционной общественной ор-
ганизацией, занимала настолько прочные позиции, что
оттеснить ее было бы очень трудно. Конечно, возрастав-
шая политическая роль командиров гвардии обеспечи-
вала им значительные преимущества в перераспределе-
нии материальных ресурсов, поступавших в распоряже-
ние царской власти. Но этого все же было недостаточ-
но: такое перераспределение не было постоянным и ста-
бильным источником материальных благ, и к тому же
приходилось считаться с постоянным соперничеством
других членов той же рабской аристократии. Перед
«начальниками рабов» — dyon-santigi-u — открывался, в
сущности, единственный реальный путь укрепления соб-
ственного экономического могущества: создание нового
хозяйства.

Такое хозяйство в конкретных обстоятельствах эпо-
хи и региона могло быть создано единственно на труде
зависимых людей, а таковыми неизбежно оказывались
только полоняники. И именно в Мали мы впервые встре-
чаемся с достаточно широким использованием подне-
вольного труда. Я в данном случае сознательно ста-
раюсь избегать слов «раб» и «рабский труд», поскольку
формы эксплуатации явно существенно отличались от
«классических», свойственных, скажем, античности.
В самом деле, когда предание сообщает нам об обра-
щении в рабство жителей государства Сосо после побе-
ды при Крине [80, стр. 140, 142], совершенно очевидно,
что не могло быть речи о поголовном порабощении це-
лого народа. Весь смысл такой меры состоял в том, что-
бы использовать труд побежденных, скорее даже не пе-
реводя их в другие местности; перед нами опять типич-
ный образец насильственного расширения хозяйственной
системы путем интеграции в нее побежденных, аналогич-
ный тому, который отмечал еще Г. В. Плеханов (23,
стр. 154, прим.]. По всей вероятности, таким путем как
раз и создавали Сундьята и его непосредственные пре-
емники те земледельческие поселения на новых землях,
о которых повествует мандингская устная традиция,
зафиксированная, например, М. Делафоссом и Дж. Ниа-
нем [47; 80, стр. 148—149; 301, I, стр. 179, 182]. Отдален-
ные же последствия такой политики прослеживаются в
неоднократно упоминавшемся в предыдущих главах
рассказе хроники ТФ о 24 «рабских» племенах. Против
рабовладельческой эксплуатации говорят и хорошо из-
вестные особенности статуса пленника у многих наро-
дов Судана, прежде всего его непостоянный характер
как в рамках большесемейных общин, так и в тех слу-
чаях, когда дело шло о людях, бывших собственностью
всего клана, т. е. практически — государственной соб-
ственностью. Весьма характерна и тенденция к воссо-
зданию искусственным путем у зависимых людей при-
вычных для их хозяев форм общественной организации,
включая и большие семьи (540. стр. 34]. В тех же слу-
чаях, когда можно согласиться с мнением о действи-
тельно рабском труде в Мали [такие случаи довольно
многочисленны в сообщениях Ибн Баттуты, ср., напри-
мер: 46, IV, стр. 378, 393, 421, 441], то неизменно ока-
зывается, что такие рабы использовались в любых сфе-
рах, кроме земледелия. И в итоге неизбежно приходишь
к выводу, что именно в Мали заложены были основы
той системы, по существу, крепостнической эксплуата-
ции, описанию которой столько места было уделено в
предыдущих главах этой работы.

Надо сказать, что, хотя первоначально более всего
заинтересована в использовании труда зависимых
людей в земледелии была верхушка рабской аристокра-
тии, к ней очень скоро присоединилась в этом и старая
знать, в первую очередь в правящем клане. Она тоже
испытывала потребность в расширении своей экономиче-
ской базы: количественный рост этой знати, с одной
стороны, необходимость известного перераспределения
доходов от караванной торговли в пользу военной, т. е.
рабской по происхождению, верхушки — с другой,— все
это заметно ограничивало роль торговли как основного
источника материальных благ и привилегий для этой со-
циальной группы. Укрепить свои позиции в экономике
за счет усиления эксплуатации рядовых общинников
было бы чрезвычайно трудно по нескольким причинам.
Строжайшая регламентация традиционных подношений,
их тесная связь с религиозными верованиями и ритуа-
лом делали почти невозможным изменение их количе-
ственной стороны. Возможностей для насильственного
изменения этой ситуации у старой знати не было, тем
более что как раз связь с общинами была для нее един-
ственным реальным противовесом непрерывно усиливав-
шейся новой аристократии. Этим и определилось актив-
ное участие традиционной знати в создании системы
эксплуатации труда зависимых. И именно появление та-
кой системы, пусть даже в зачаточных формах, и пред-
решило превращение Мали в качественно новый этап
истории Западного Судана по сравнению с Ганой.

Я хочу с особой настойчивостью подчеркнуть, что все
эти изменения социально-экономической структуры про-
исходили целиком на основе развития традиционных
форм общественной и производственной организации
народов Западного Судана. Внешняя торговля, безу-
словно, сыграла в этих процессах свою роль, но это
была роль катализатора, ускорявшего развитие или тор-
мозившего его, самый же процесс был вызван к жизни
внутренними закономерностями, присущими самим су-
данским обществам. В этом смысле общества долины
Нигера отнюдь не были исключением: аналогичным об-
разом складывалась и общественная структура, напри-
мер, у моей, южных соседей обитателей -нигерской до-
лины, или у сереров. И те . и другие, не испытав сколь-
ко-нибудь ощутимого воздействия ислама или европей-
ской работорговли, пришли к формам социально-эконо-
мической организации, практически аналогичным тем,
какие складывались в средневековых Мали и Сонгай
[ср.: 309, стр. 90—93, 225—230; 310]. И потому пытать-
ся приписать возникновение классовых отношений в
средневековых государствах Западного Судана мусуль-
манским влиянием нет никаких серьезных оснований,
кроме разве стремления утвердить тезис об «особом пу-
ти» социально-экономического развития доколониальной
Африки.

Следует также заметить, что именно в Мали наряду
с появлением зачатков системы эксплуатации труда за-
висимых людей должен был начаться в силу сохранения
значительных пережитков патриархального рабства,
включая и нестабильность статуса пленника, чем об-
легчалось сближение в экономическом смысле свобод-
ных и зависимых людей, процесс слияния свободных и
различных категорий зависимых в единый по своему
социально-экономическому смыслу класс зависимого
крестьянства. Конечно, в условиях Западного Судана с
его низким уровнем развития общественного производ-
ства (прежде всего — материально-технической базы
последнего) продолжительность этого процесса неминуе-
мо должна была оказаться намного большей, чем в
большинстве других регионов Старого Света. Он не за-
вершился даже к моменту колониального завоевания,
но тем не менее его основная тенденция выступает в
Мали, особенно же в сменившей Мали Сонгайской дер-
жаве, с полной ясностью.

Характер классового общества, складывавшегося в
Мали, как равным образом и в других регионах Афри-
канского континента в средние века, до настоящего вре-
мени служит предметом довольно острой дискуссии. Ес-
ли оставить в стороне взгляды тех африканских авторов,
которые отрицают в принципе самую возможность су-
ществования классовых обществ в доколониальной Аф-
рике, во всяком случае, как итога собственного их раз-
вития (последовательнее всего эта позиция выражена
у Ш. А. Диопа и Бубу Хама), то водораздел проходит
в основном между сторонниками признания этих об-
ществ феодальными, хотя бы по основной тенденции, и
теми, кто предпочитает их считать или чем-то совершен-
но особым, или разновидностью «азиатского способа
производства», или даже предлагает ввести в научный
обиход понятие «африканский способ производства».
Достаточно характерно при этом, что почти никто не
говорит о рабовладельческом обществе — во всяком слу-
чае, за пределами Нильской долины и в период после.
I тысячелетия н. э.,— хотя достаточно известны и при-
меры развитого рабовладения и использования рабского
труда. Дело, по-видимому, в том, что эпоха, в которую
формировались раннеклассовые общества у большин-
ства народов Тропической Африки, т. е. в основном на-
чиная со II тысячелетия н. э., была слишком поздней
для того, чтобы классовые отношения могли складывать-
ся в виде, свойственном рабовладению как обществен-
но-экономической формации. Если учитывать, что пери-
ферийные общества обычно в большей или меньшей
степени воспроизводят те формы общественно-экономиче-
ской и политической организации, которые видят у вы-
сокоразвитых соседей (теоретический анализ этой за-
кономерности именно в применении к рабовладельче-
ской формации см. у Н. И. Конрада [162, стр. 30—31]),
то придется признать, что африканская периферия в
средние века не имела образца, который мог бы стиму-
лировать сложение на этой периферии рабовладельче-
ского классового общества. И именно эту сторону дела
не учитывает, например, М. Диоп, когда, основываясь
на данных, относящихся в большинстве своем даже не
к XVI—XVII вв., а непосредственно к кануну колони-
ального раздела Западной Африки, т. е. к середине
XIX в., объявляет общества, существовавшие на терри-
тории нынешней Республики Мали в доколониальное
время, рабовладельческими [318, стр. 88, 240].

Главное возражение, выдвигаемое против тезиса о
феодальном характере доколониальных африканских
обществ (с теми или иными вариациями его придержи-
вается большинство советских исследователей) как
многими зарубежными марксистами, так и представи-
телями немарксистской науки, состоит в том, что на
Африканском континенте, в общем, не обнаруживается
феодальная земельная собственность, которая должна
быть основой феодальных отношений. Соответственно
отсутствующими оказываются и такие привычные для
медиевиста категории, как вассалитет, феод, сеньори-
альный режим и т. п. По существу, речь идет о том, что
феодальный способ производства признается присущим
лишь Западной Европе и Японии, тогда как на осталь-
ной части ойкумены родовой строй перерастал в нечто
не соответствующее представлениям ни о рабовладель-
ческом, ни о феодальном обществах.

Нельзя не признать, что аргумент этот достаточно
серьезен. По-видимому, он не может быть опровергнут
теми соображениями, какие высказывались в 60-х годах
некоторыми советскими африканистами и сводятся в ос-
новном к тому, что в африканских обществах мы имеем
дело с вариантом государственной верховной собствен-
ности на землю, которую К. Маркс [5, ч. II, стр. 354; 9,
стр. 463] считал характерной чертой докапиталистиче-
ских обществ Азии3 1[ср.: 216; 218, стр. 32 и сл.; 204,
стр. 250—257, 268—270; 220, стр. 106 и сл.; критику этой
концепции, иногда, видимо, чрезмерно резкую, см.: 167,
стр. 38—42]. Здесь, впрочем, нужно иметь в виду, что
И. И. Потехин, первым пошедший по такому пути, рас-
сматривая феодальные отношения у ашанти, был в до-
статочной степени близок к истине, отмечая иерархиче-
ский характер распоряжения землей в традиционном
ашантийском обществе, и, что еще существеннее, в ос-
новном прав, когда говорил о наличии здесь феодальной
эксплуатации, прикрытой традиционной формой пу-
блично-правовых отношений (217, стр. 34]. Но при всем
том общество ашанти было одним из наиболее продви-
нувшихся в социально-экономическом развитии, к тому
же рассматривалось оно И. И. Потехиным на довольно
поздних стадиях этого развития, почему едва ли может
быть принято за типичный пример.

Зарубежные исследователи-марксисты пошли по ино-
му пути. В качестве примера можно указать на Ж. Сю-
рэ-Каналя: если в 1961 г. он и признавал, хоть и с неко-
торыми оговорками, возможность развития феодальных
отношений в доколониальной Африке [538, стр. 101 —
102], то позднее категорически утверждает, что «нигде...
доколониальная Африка не дает примера земельных от-
ношений, включавших существование частных прав, и
которые можно было бы назвать феодальными» [540,
стр. 33; 537]. И выход из положения французский ис-
следователь видит в том, чтобы применить в африкан-
ских условиях концепцию «азиатского способа производ-
ства», созданную К- Марксом в начале 50-х годов XIX в.
(об этом см. [121, стр. 48—99]). Среди ученых Центра
марксистских исследований в Париже такая точка зре-
ния получила широкое распространение [ср.: 537; 539];
полнее всего аргументация ее сторонников изложена в
работах М. Годелье, который, кстати, мимоходом вы-
ступает и против мнения И. И. Потехина об ашантий-

3 Заслуживает упоминания выдвинутое недавно М. А. Виткиным
на основании анализа замечаний К. Маркса в конспекте книги
М. М. Ковалевского «Общинное землевладение, причины, ход и
последствия его разложения» [10] предположение о том, что в 80-х
годах прошлого века основоположники научного социализма пере-
смотрели свое представление о повсеместном господстве в странах
Востока государственной земельной собственности [121, стр. 87].
ском феодалйзме [125; 351, стр. 27]. Правда, некоторые
из французских марксистов хорошо видели несоответст-
вия, существующие между классическим определением
«азиатского способа производства» и исторической ре-
альностью Африки,— здесь не существовало ни ирригаь
ционного хозяйства, ни деспотической центральной вла-
сти. Однако предпочтение было отдано при решении
этих вопросов тому, что можно, пожалуй, определить,
как дальнейшее раздробление представления о единстве
всемирно-исторического процесса: К. Кокри-Видрович вы-
двинула гипотезу о существовании «африканского спо-
соба производства», характеризуемого сочетанием на-
турально-хозяйственной, основанной на простом воспро-
изводстве общинной экономики с исключительным пра-
вом небольшой социальной группы распоряжаться вне-
шнеторговыми контактами всего общества (294, стр. 73].
Характерно, что исследовательница видела наиболее
полную реализацию этого понятия именно в западно-
суданских государствах средневековья. Иначе говоря,
здесь перед нами довольно типичный пример того пре-
увеличения роли внешних факторов на более поздних
этапах социально-экономической эволюции Судана, о ко-
тором шла речь ранее.

Здесь нет возможности детально рассматривать все
предложения и гипотезы, выдвигавшиеся в ходе дискус-
сии в советской и зарубежной литературе за последнее
десятилетие4. Могу только заметить, что ни одно из
них не дает, на мой взгляд, достаточных оснований ни к
тому, чтобы отрицать возможность существования в аф-
риканских условиях феодальных отношений, ни к вве-
дению в научный обиход концепций какого-либо осо-
бого «африканского способа производства».

Тем не менее отсутствие в средневековых африкан-
ских обществах знакомых нам по европейским образцам
развитых форм феодальной земельной собственности —
несомненный факт, нуждающийся в каком-то объясне-
нии. Я далек от мысли предлагать окончательный ответ
на этот вопрос, но считаю все же возможным высказать
по этому поводу некоторые общие соображения.

4 Детальный обзор материалов дискуссии как в СССР, так и в
зарубежной марксистской печати см.: [193; 144], а также [146,
стр. 5—28] (несмотря на несколько прямолинейный подход к пробле-
ме в последней работе); ср. также '[218, стр. 21—84].
Выше говорилось о том, что в условиях Западного
Судана образование классового общества начиналось на
пути присвоения старой родовой аристократией моно-
польного права на отправление общественных функций.
Определялось это, по-видимому, сравнительно редкой
заселенностью региона, наличием огромных массивов не-
занятой земли, пригодных для обработки, и более бла-
гоприятными, чем, например, в Европе или Месопота-
мии, природно-климатическими условиями, позволявши-
ми получать относительно больший продукт на единицу
вложенного труда. Все эти обстоятельства не вызывали
потребности в интенсификации хозяйственной дея-
тельности, а следовательно, организационно-хозяйствен-
ная деятельность в собственно суданской экономике осу-
ществлялась в рамках натурально-хозяйственных об-
щин. И как раз они же и определили очень характерную
для суданских обществ деталь социально-политической
организации: параллелизм между административно-по-
литической и поземельной структурами, по определению
Ж. Баландье [247, стр. 158]. Такой параллелизм неиз-
бежно возникал в ходе расширения хозяйственной
системы, поскольку последняя в большой степени, особен-
но— на ранних этапах, ориентировалась вовне, и пра-
вящие социальные группы вовсе не сразу ощутили за-
интересованность в хозяйственной эксплуатации земель-
ных угодий. Иначе говоря, представление о политиче-
ском суверенитете над территорией предшествовало
представлению о возможности каких-то поземельных
прав, отличных от традиционных прав локальных chefs
de ter res [ср.: 560, стр. 83—85].

Поэтому и отношения политической зависимости, воз-
никавшие в ходе насильственного укрупнения хозяйст-
венной системы, первоначально не находились ни в ка-
кой связи с поземельными: речь шла о чисто личной за-
висимости. И при этом даже не возникало представле-
ние о государственной власти как верховном земельном
собственнике — ведь власть над людьми в принципе по-
явилась раньше понятия земельной собственности [ср.:
194, стр. 125]. Тем менее могло возникнуть иерархиче-
ское строение поземельных прав при неиерархической
форме политической власти, свойственной обществам пе-
реходного периода—«варварском» или «сегментном» го-
сударстве, если говорить только о самых распространеп-
пых определениях, которые давались таким политическим
структурам [190, стр. 80-81, 85; 533, стр. 247- 249].

Но какими бы медленными ни были темпы перехода
от рядового общества, по мере того как диалектика
развития монополии на отправление общественной функ-
ции и возникавшего на ее основе имущественного рас-
слоения создавала предпосылки для появления зача-
точных форм социальных классов — «протоклассов», а
также кастовых групп, а затем и сословий, неизбежно
возникали и предпосылки эксплуататорских отношений.
Понятно и естественно, что первоначальным объектом
эксплуатации мог быть только чужак, т. с. полоняник.
Но и после того как произошла психологическая адап-
тация общества к мысли о возможности отчуждения
труда человека, не входящего в состав общинного кол-
лектива, в суданских условиях отношения эксплуатации,
по крайней мере внешне, основывались в течение долго-
го периода на отношениях личного господства и подчи-
нения. Ведь только в Сонгайской державе мы встреча-
емся со случаями соединения права на землю с правом
распоряжаться живущими на этой земле людьми при
неоспоримом приоритете первого из этих прав (см. об
этом в главе 3). Но и здесь это не получило всеобщего
характера.

По-видимому, дело заключалось в том, что в такой
форме проявлялось здесь действие одной из экономиче-
ских предпосылок сложения классового общества, отме-
ченной И. Л. Андреевым: эксплуатация складывалась
на основе отчуждения самого «дефицитного» из трех
компонентов процесса производства, т. е. путем укрепле-
ния слабого звена в цепи «производитель — средства
труда — предмет труда» [105, стр. 11]. В Западном Су-
дане с его огромными пространствами свободной земли,
при очень низком техническом уровне хозяйства, но за-
то и низкой плотности населения таким слабым звеном
неизбежно должен был оказаться производитель. Это и
определило появление в малийский период истории ре-
гиона значительных количеств невольников, использо-
вавшихся сначала в непроизводственной сфере, а за-
тем и в хозяйстве, в том числе и в его основной от-
расли, в земледелии. Но отчуждение производителя,
полное или частичное, означало появление отношений
личной зависимости, и в итоге создавалась ситуация, ко-
TOpyto очень точно характеризуй? слова К, Маркса: «Об-
щественные отношения лиц в их труде проявляются во
всяком случае здесь именно как их собственные личные
отношения, а не облекаются в костюм общественных от-
ношений вещей, (продуктов труда» [3, стр. 87—88].
Однако ситуация эта была лишь неизбежным этапом
происходившего в западносуданских обществах объек-
тивного процесса превращения монополизации общест-
венных функций, с которой началось сложение клас-
сового общества, во второстепенный в сравнении с от-
чуждением прибавочного продукта посредством прямой
эксплуатации производителя фактор социальной эволю-
ции, по мере того как такая эксплуатация получала все
большее распространение, подготавливая в свою оче-
редь почву для .постепенного оттеснения личностных свя-
зей на второй план.

Однако означает ли это в действительности, что
средневековые общества Судана не знали крупной зе-
мельной собственности, на основе которой могла бы
возникнуть рентная форма эксплуатации зависимых
людей? По-видимому, на такой вопрос (частично он был
затронут в главе 4) нельзя все же ответить утверди-
тельно. Дело в том, что при всей специфике возмож-
ность эксплуатации в конечном счете и здесь упиралась
в возможность распоряжаться землей: ведь это была
единственная реальная основа для производственного
использования подневольной рабочей силы. Другой во-
прос, что при наличии больших свободных пространств
не возникало проблемы отчуждения земли, столь ост-
рой в Европе или на Ближнем Востоке. Человек, имев-
ший в своем распоряжении рабочие руки зависимых,
всегда мог освоить новые земли, не покушаясь на об-
щинные. И в этом случае именно он оказывался носи-
телем функции chef de terres, т. е. единственным при-
знаваемым традиционным правом распорядителем ос-
военного участка. А поскольку большими количествами
зависимой рабочей силы располагала почти исключи-
тельно аристократия—как новая, так и старая, это, есте-
ственно, открывало перед нею немалые возможности в
смысле узурпации исключительных прав на распоряже-
ние новыми землями. Практически эти права оказыва-
лись настолько широкими, что ненамного отличались от
собственности: единственное коренное отличие от тапо-
вой в понимании римского права заключалось в неот-
чуждаемости, но и это вызывалось скорее просто бес-
смысленностью самого акта купли-продажи при воз-
можности освоить любые доступные при данном
техническом уровне хозяйства свободные территории—бы-
ла бы рабочая сила. А в более поздние времена, к на-
чалу массовой европейской колонизации, как свидетель-
ствуют этнографические описания как раз мандеязыч-
ных народов, и такие формы отчуждения земли сдела-
лись возможны [ср., например: 473, стр. 259—260].

Таким образом, в средневековом Мали перед иссле-
дователем достаточно явственно предстает диалектиче-
ское взаимодействие узурпации знатью права распоря-
жаться землей и узурпации права на присвоение труда
непосредственных производителей. При этом в отноше-
нии посаженных на землю полоняников обе эти разно-
видности узурпации выступали совершенно открыто, не
маскируемые формой присвоения традиционных прино-
шений, которой прикрывались начальные этапы сложе-
ния эксплуатации рядовых общинников. Зависимые
люди выплачивали ренту продуктами (мы не располага-
ем никакими данными о существовании в малийское
время ренты отработочной), так сказать, в чистом ви-
де. Но одновременно то сближение в социально-экономи-
ческом смысле свободных общинников и постепенно из-
менявших свой статус потомков полоняников, о кото-
ром я говорил, создавало предпосылки и к тому, чтобы
постепенно уравнивать обе этих категории — понятно, не
в пользу первой. Процесс этот занял, повторяю, не одно
столетие, так и не завершившись окончательно к мо-
менту колониального завоевания, однако начальная его
точка лежит именно в средневековом Мали, в первых
земледельческих поселках полоняников, которые созда-
вались командирами рабской гвардии мансы.

В сущности, это как раз и была та постепенная сме-
на ведущего типа общественных связей, о которой шла
речь раньше. Это была основанная на очень медленном,
но все-таки безостановочном развитии производитель-
ных сил непрерывная смена нарушения и восстановле-
ния равновесия в обществе. Ведь, несомненно, что даже
построенное на традиционной низкой технической осно-
ве земледельческое хозяйство в поселках зависимых
люмен обеспечивало, как уже отмечалось, несколько
большую производительность труда, чем в хозяйстве
большесемейных общин [ср., налример: 279, стр. 237].
Но в то же самое время таким путем возникали и те
антагонизмы внутри традиционных африканских об-
ществ, одной из главных материальных форм выраже-
ния которых оказывалось постоянное и нараставшее про-
тиворечие между кровнородственными и территориаль-
ными связями [247, стр. 61—65, 96—99; 333, стр. 15—
16, 137, 231; 533, стр. 234, 236—237], хотя надо сказать,
что все та же низкая плотность населения Западного
Судана и наличие больших свободных пространств из-
бавляли общества этого региона от отмечаемого, напри-
мер, Ж. Макэ в малоземельной Руанде конфликта ме-
жду родовыми по происхождению правами на землю и
попытками государственной власти их присвоить [439,
стр. 635]. А в урегулировании возникавших противоре-
чий исключительно важной была роль политических ин-
ститутов. Это и объясняет то внимание, которое в за-
падноевропейской немарксистской науке уже давно
уделяется исследованию политических структур тради-
ционных обществ. Можно даже сказать, что западная
политическая антропология заметно опередила историю
и социологию в изучении доколониальных африканских
обществ, хотя уже в ранних работах таких авторов, как
Л. Токсье, Ш. Монтей или М. Херсковиц, можно найти
немало примеров чисто социологического подхода к изу-
чаемым обществам.

Мы видим, что в Мали впервые в истории Западного
Судана выявилась тенденция к такому расширению
права знати распоряжаться свободными землями, кото-
рая создавала возможности рентной эксплуатации си-
девшего на таких землях зависимого населения. Мне
представляется, что подобные возможности распоря-
жаться землей выполняли здесь роль характерной для
некоторых других регионов земного шара юридически
оформленной феодальной земельной собственности. Ко-
нечно, особенности таких форм земельной собственности
предопределяли и очень медленные темны развития
классового общества в средневековом Судане и отсут-
ствие в высшей степени свойственного европейскому фео-
дализму института вассалитета п дробления политиче-
ской власти на этом принципе. Но основная линия раз-
вития шла в Мали в том же направлении, что и в
высокоразвитых и, так сказать, общепризнанно феодаль-
ных обществах: к рентной эксплуатации при помощи
внеэкономического принуждения зависимого, но сохра-
няющего тем не менее известную степень экономиче-
ской (а иногда и гражданской) самостоятельности не-
посредственного производителя, построенной на моно-
польном распоряжении землей. В социальной сфере это
развитие характеризовалось появлением диаметрально
противоположных по своему месту социальных групп:
эксплуатируемого зависимого населения и старой и но-
вой знати, способной распоряжаться свободными земля-
ми и большими массами невольников; при этом между
ними сохранялся еще, по-видимому, достаточно мощный
слой свободных общинников, которые если и начали уже
подвергаться эксплуатации, то лишь в слабой степени.
Если к этому добавить заметное «разбавление» круп-
ного купечества людьми суданского, т. е. негроидного,
происхождения и ускорившуюся исламизацию социаль-
ной верхушки (в особенности аристократии рабского
происхождения), то можно, я полагаю с достаточным
основанием определить Мали как первое в истории За-
падной Африки раннефеодальное общество, в котором
уже созрели предпосылки для сложения на следующем
историческом этапе и на другой этнической основе Сон-
гайской феодальной державы.

В этой державе в определенной степени нашли за-
вершение важнейшие процессы социально-экономиче-
ских и социально-политических перемен, происходившие
в ганском и малийском обществах. В предшествующих
главах работы я старался показать, как выглядело это
завершение, поэтому здесь позволю себе просто пере-
числить его главные характеристики.

На первое место следует в этой связи поставить сло-
жение достаточно четко прослеживаемой классовой
структуры, обнаруживающей принципиальное сходство
со структурой развитых феодальных обществ. В Сонгай,
с одной стороны, завершилось складывание единого гос-
подствующего класса, в состав которого входили два со-
словия -военно-административная и духовно-купече-
ская аристократия; окончательным свидетельством
сближения этих различных по происхождению групп
знати сделалось приобщение второй из них к непосред-
ственной эксплуатации зависимого населения в глав-
ной отрасли экономики — сельском хозяйстве. С дру-
гой стороны, резко ускорился, а во второй половине
XVI в. получил и административное выражение про-
цесс формирования единого в социально-экономическом
смысле, хотя и весьма многослойного с правовой, а тем
более — этнической точек зрения, класса зависимого
крестьянства. В настоящей работе рассматривалось
только положение в. собственно сонгайских владениях;
не приходится, однако, сомневаться, что в вассальных
княжествах, в особенности — у мандеязычных народов,
вступивших на этот путь едва ли не раньше самих сон-
гаев, этот класс формировался по меньшей мере с той
же интенсивностью, что и на землях, непосредственно
подчинявшихся сонгайской администрации.

Эти изменения сопровождались новым и очень важ-
ным элементом — укреплением нового типа социальных
связей, чисто вещных по своему характеру и проявляю-
щихся в принявших довольно широкие масштабы зе-
мельных пожалованиях, в которых приоритет принадле-
жал именно земле, а не сидящему на ней населению.
Явление это не получило всеобщего распространения,
оно затрагивало, насколько можно судить только те
области государства, где запасы земель, в частности —
поливных, оказывались в большей или меньшей степени
ограниченными. Но тем больше его принципиальное зна-
чение в смысле общеисторическом — в этом случае дей-
ствие такого специфического фактора, klk наличие ог-
ромных свободных земель в саванной зоне, не сдержи-
вало общую тенденцию развития феодальных отноше-
ний.

Таким образом, в Сонгайской державе сонни Али и
царей второй династии два основных класса — аристо-
кратия, распоряжавшаяся землей и огромными по то-
гдашним масштабам массами зависимых людей, и эксп-
луатируемое крестьянство, которое власть все более
стремилась привести к единому податному сословию,—
уже противостояли друг другу в той форме, какая ха-
рактерна для сложившегося феодального общества.
И это требовало дальнейшего усложнения политической
надстройки, что и стало причиной сложения у аскии ал-
Хадж Мухаммеда I и его преемников совершенно но-
вого для Западного Судана административно-политиче-
ского аппарата, построенного на сочетании прежде все-
370
го функционального и территориального принципов с
сохранением за принципом родства лишь второстепенной
роли. В этой связи наблюдалось весьма заметное усиле-
ние в сонгайской администрации традиционных для
мусульманских государств Ближнего Востока и Север-
нойкАфрики элементов, в особенности в судебной сфере.
Оно совпадало и с укреплением позиций ислама в среде
правящего класса: в Сонгайской державе, как можно
судить по данным источников, и военная аристократия
была полностью мусульманской, не говоря уже о ку-
печестве, тогда как в малийских условиях исламиза-
ция затрагивала в первую голову знать рабского про-
исхождения, не связанную с традиционными верования-
ми народа.

Тем не менее подобный ход общественного развития
в Сонгайской державе при всем усилении влияния ис-
лама и в административно-правовой, и в культурной
сферах жизни общества был итогом именно внутрен-
ней социально-экономической эволюции суданских об-
ществ: в сущности, все предпосылки и классовой струк-
туры, и крупного землевладения, и новой системы ад-
министрации были, как уже сказано, созданы в Мали.
А оно, в свою очередь, продолжало эволюцию тех но-
вых элементов в общественной организации и экономи-
ке, которые еще только намечались в древней Гане.
И не менее показательно резкое понижение роли транс-
сахарской торговли во всей социально-экономической
жизни общества — в сонгайское время она даже отда-
ленно не напоминает тот важнейший классообразующий
фактор, каким предстает перед исследователем Ганы.
Соль сохранила свое значение, ее поставки по-прежнему
были необходимы для всего населения суданской зоны.
Но теперь главные месторождения соли в Сахаре вхо-
дили в сферу политической гегемонии Сонгай и оказы-
вались лишь еще одним дополнительным источником ма-
териальных и социальных привилегий для верхушки
правящего класса державы, ни в коем случае не опреде-
ляя добытой в них солью и ее обменом на другие то-
вары ход всей общественной эволюции в Судане и его
темпы.

Можно даже с достаточной степенью точности ука-
зать время, когда все эти новые черты, делающие Сон-
гай периода расцвета качественно новым этапом в исто-
рйй Народов Западного Судана, Проявились с полной
очевидностью. Это — правление аскии Дауда I (1549—
1583), в особенности первая его половина. Но в этот
же период проявились и оборотные стороны расцвета
феодального общества: усиление тенденций к дробле-
нию единого политического целого на многие владения.
Обычная автаркическая ориентация замкнутых нату-
рально-хозяйственных общин, остававшихся основой
всей общественной структуры, подкреплялась новым
фактором — политическими амбициями выросшего и
консолидировавшегося на основе сложения крупного
землевладения господствующего класса, притом обо-
их его сословий — как военно-административного, так и
духовно-торгового (в этом, кстати, отражалась специ-
фика поведения мусульманского духовенства в Западной
Африке: оно никогда не выступало здесь в отличие от
других регионов мира как объединяющая сила — наобо-
рот, сепаратизм феодалов духовных даже превосходил
такие настроения светской знати).

Но даже и слабости эти убедительно свидетельст-
вуют о том, что в Сонгайской державе признаки, свой-
ственные феодальному строю, проявились с наибольшей
полнотой за всю предшествующую, а отчасти — и по-
следующую историю Западного Судана. И это позволя-
ет уверенно утверждать, что как в социально-экономиче-
ском, так и в социально-политическом отношениях Сон-
гай оказалось наивысшим достижением народов, живу-
щих в бассейне Верхнего и Среднего Нигера, в доко-
лониальное время.

Самостоятельное развитие Сонгай было прервано
марокканским завоеванием, складывавшаяся система
крепостнической эксплуатации была разрушена, и в
итоге к началу XVII в. население этих областей ока-
залось в большой мере отброшенным назад в своем об-
щественно-экономическом развитии. Сейчас, конечно,
можно лишь гадать, к каким результатам пришло бы
развитие западносуданских обществ, не будь этого раз-
рушительного толчка извне. Однако если учесть несом-
ненное относительное ускорение темпов общественного
развития в каждом из трех великих государств (или
предгосударственных политических структур) суданско-
го средневековья по сравнению с предшествовавшими
этапами, можно, я полагаю, предположить с достаточ-
372
Йым основанием, что в подобном чисто гипотетическом
случае разрыв в уровнях развития между Западным
Суданом и странами Северной Африки и Ближнего Во-
стока оказался бы гораздо меньшим, чем он был в дей-
ствительности. Косвенным свидетельством такого уско-
рения 'следует, видимо, считать и неуклонное сокраще-
ние длительности существования каждого последующего
государственного организма суданского средневековья в
сравнении с предшествующими. В самом деле, Гана, как
господствующая политическая сила региона, просущест-
вовала примерно с IV по XII вв.; Мали выступало в
этой роли лишь с середины XIII по 30-е годы XV вв., а
великая Сонгайская держава просуществовала уже ме-
нее полутора столетий — с 60-х годов XV в. до 1591 г.
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ИСТОРИЙ

сонгайской державы

Ок. VII в.	— сложение раннего соигайского княжества с центром в Кукийе.
Ок. 690	— основание города Гао рыболовами-сорко.
40-е годы IX в.	— первое упоминание Гао в арабских источ- никах («Китаб сурат ал-ард?> Мухаммеда б. Мусы ал-Хорезми).
Ок. 890	— перенос столицы раннего Сонгай из Кукийи в Гао.
1103	— первая мусульманская надгробная плита правителя Гао.
Ок. 1260	— подчинение Сонгай мандингами и превра- щение его в вассальное владение.
1274—1275	— Али Колен восстанавливает независимость Гао и принимает титул иш.
Ок. 1290	—вторичное подчинение Гао мандингами.
1325	— малийский манса Муса I посещает Гао, возвращаясь из хаджжа.
Ок. 1370	— сонгай завоевывают Аир для малийской
Ок. 1400	державы.  — поход ши Мухаммеда Дао на малийские владения.
1-я четверть XV в.	— походы ши Сулеймана Дама на область Мема.
1433	— захват туарегами Томбукту и Аравана.
1464	—вступление на престол ши Али Бера.
1469	—занятие Томбукту сонгайскими войсками.
1470—1471	— занятие Дженне сонгайскими войсками.
1477—1478	— нашествие моей на восточные области Сон- гай.
1480	—взятие Балаты войском моей.
1483	— разгром моей при Дьенке-Той.
1486	— поход ши Али в Гурму против моей.
1492	— смерть ши Али Бера.
1493, январь—апрель	— правление Бакари Дао (ши Баро), сын? Али.
1493	.— приход к власти аскии Мухаммеда Туре; основание второй сонгайской династии.
1495	— поход канфари Омара Комдьяго на Дьягу.
1497  374	— основание канфари Омаром Комдьяго го-
1497—1498

1498—1499

1498—1548

1499—1500

1500—1501

1501—15021

1505—1506

1507—1508

(или 1508—1509)

1512—1513

1513-1514

1514—1516

1516—1517

1529

1529-1531

1531—1537

1537—1539

1539—1549

1545—1546

1545—1546

1548-1565

1549-1583

1551-1553
1554

1558—1559

1570—1571
1583—1586
1565-1583

1584

1585

рода Тендирмы; начало освоения сонгаями
земель в средней дельте Нигера.

— хаджж аскии Мухаммеда I в Мекку.

— поход аскии ал-Хадж Мухаммеда I против
моей.

—должность кадия Томбукту занимает Мах-
муд б. Омар б. Мухаммед Акит.

—	завоевание области Багана.

—	поход на Аир.

—	поход на Диару.

—	неудачный поход на Боргу.

—	поход на Мали.

—	поход канфари Омара Комдьяго против
фульбе.

—	подчинение Сонгайской державе Кацины и
других городов хауса.

—	подчинение Сонгайской державе Аира.

—	отпадение вассального правителя Кебби и
неудачные карательные экспедиции против
него.

—	мятеж аскии Мусы и низложение аскии ал-
Хаджа I.

—	правление Мусы, сына ал-Хадж Мухам-
меда I.

—	правление Мухаммеда Бенкан-Керей, сына
Омара Комдьяго.

—	правление Исмаила, сына ал-Хадж Мухам-
меда I.

—	правление Исхака I, сына ал-Хадж Мухам-
меда I.

—	поход на Мали под командованием Дауда,
будущего аскии.

—	отклонение Исхаком I претензий мароккан-
ского султана Мухаммеда аш-Шейха на со-
ляные копи Тегаззы и набег сонгайских
вассалов-туарегов на южные области Ма-
рокко.

—	должность кадия Томбукту занимает Му-
хаммед б. Махмуд б. Омар.

—	правление Дауда, сына ал-Хадж Мухам-
меда I.

—	безуспешная война против Кебби.

—	неудачный поход на Кацину.

—	поход на Мали и женитьба Дауда на до-
чери малийского мансы.

—	поход на Мали.

—	правление ал-Хаджа II, сына Дауда.

—	должность кадия Томбукту занимает ал-
Акиб б. Махмуд б. Омар.

—	неудачный поход марокканского войска
через Сахару.

—	захват марокканцами соляных копей Те-
газзы.
1585—1593	— должность кадия Томбукту занимает Омар б. Махмуд б. Омар.
1586—1588 1588 1588-1591 1590, октябрь	— правление Мухаммеда-Бани, сына Дауда. — мятеж баламы Садика и его поход на Гао. — правление Исхака II, сына Дауда.  —выступление из Марракеша армии паши Джудара.
1591, апрель  1591, апрель—май 1591—1599	—разгром сонгайского войска при Тондиби. — правление Мухаммеда-Гао, сына Дауда.  — правление в Денди аскии Нуха, сына Дауда
Ок. 1600	и его войны с марокканцами.  — окончательное разделение территории Сон- гайской державы на владения мароккан- ских пашей в Томбукту и сонгайское кня- жество в Денди.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

вди
ВИ
ВФ
НАА
ПИДО

СВ
СЭ
тиэ

ФПИН

АВ
AKBAW

BCEHS

BGA
BIFAN

BSOAS

СЕА
CJAS
EI

FO

JA
JAH
JRAS
JSA
MIFAN

MI FAO

—	Вестник древней истории, Москва

—	Вопросы истории, Москва

—	Вопросы философии, Москва

—	Народы Азии и Африки, Москва

— Проблемы истории докапиталистических обществ,
Москва, 1968

—	Советское востоковедение, Москва

—	Советская этнография, Москва

— Труды Института этнографии АН СССР, Москва—
Ленинград

—	Философские проблемы исторической науки, Москва,
1969

—	Africana Bulletin, Warszawa

—	Abhandlungen der Kdniglichen Bayerischen Akademie
der Wissenschaften, Miinchen

—	Bulletin du Comite des Etudes Historiques et Scienti-
fiques de 1’A.O.F., Paris

—	Bibliotheca Geographorum Arabicorum, Lugduni Bat.

—	Bulletin de 1’Institut Fran^ais (c 1961—Fundamen-
tal) d’Afrique Noire, Dakar

— Bulletin of the School of Oriental and African Studies,
University of London, London

—	Cahiers d’Etudes Africaines, Paris—Leide

—	Canadian Journal of African Studies, Montreal

—	Encyclopedie de 1’Islam. Dictionnaire geographique,
etnographique et biographique des peuples musulmans,
Leide—Paris

—	Folia Orientalia. Revue des Etudes Orientales publiee
par la Commission — Section de Cracovie de I’Acade-
mie Polonaise des Sciences, Krakow

—	Journal Asiatique, Paris

—	The Journal of African History, London

—	The Journal of the Royal African Society, London

—	Journal de la Societe des Africanistes, Paris

—	Memoires de 1’Institut Fran^ais (c 1961 — Fondamen-
tal) d’Afrique Noire, Paris—Dakar

—	Memoires de 1’Institut Fran^ais de 1’Archeologie Orien-
tale, Le Caire
MSOS	—Mitteilungen des Seminars fiir orientaiische Sprachen. Berlin
MZP NA OLZ PCEHS	—Materialy Zachodniopomorskie, Szczecin  — Notes Africaines, Dakar  —Orientalistische Literaturzeitung, Leipzig  — Publications du Comite des Etudes Historiques et Scientifiques de 1’A.O.F., Paris
PELOV	— Publications de 1’Ecole des Langues Orientales Vi- vantes, Paris
RA REI TIRS	— Recherches Africaines. Etudes Guineennes, Conakry  — Revue des Etudes Islamiques, Paris  —Travaux de 1’Institut des Recherches Sahariennes, Al-
WZKM	ger  — Wiener Zeitschrift fiir die Kunde des Morgenlandes, Wien
ZE  ZDMG	— Zeitschrift fiir Ethnologie, Berlin  —Zeitschrift der Deutschen Morgenlandischen Gesell- schaft, Leipzig—Wiesbaden
ZGW	—Zeitschrift fiir Geschichtswissenschaft, Berlin
БИБЛИОГРАФИЯ

1.	Маркс К. Британское владычество в Индии, т. 9.

2.	Маркс К- Наброски ответа на письмо В. И. Засулич, т. 19.

3.	М а р к с	К.	Капитал,	т.	I, т. 23.

4.	М а р к с	К.	Капитал,	т.	II, т. 24.

5.	М а р к с	К.	Капитал,	т.	III, т. 25,	ч.	I—II.

6.	Маркс	К —П. В. Анненкову,	28	декабря 1846 г., т. 27.

7.	Маркс К. Введение,—Экономические рукописи 1857—1859 гг.,
т. 46.

8.	М а р к с К. Критика политической экономии (черновой набро-
сок 1857—1858 годов), т. 46.

9.	Маркс К. Формы, предшествующие капиталистическому про-
изводству, т. 46, ч. I.

10.	Маркс К. Конспект книги М. Ковалевского,— СВ, 1958, № 5.

И. Энгельс Ф. К истории древних германцев, т. 19.

12.	Энгельс Ф. Марка, т. 19.

13.	Энгельс Ф. Франкский период, т. 19.

14.	Э и г с л ь с Ф. Анти-Дюринг, т. 20.

15.	Э и г е л ь с Ф. Диалектика природы, т. 20.

16.	Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и
государства, т. 21.

17.	Маркс К. и Энгельс Ф. Немецкая идеология, т. 3.

18.	М а р к с К- и Энге л ьс Ф. Фейербах. Противоположность
материалистического и идеалистического мировоззрений, М.,
1966.

19.	Ленин В. И. Развитие капитализма в России, т. 3.

20.	Лени н В. И. Аграрная программа русской социал-демократии,
т. 6.

21.	Лен и п В. И. Великин иочин, т. 39.

22.	Л е н и и В. И. О государстве, т. 39.

23.	Плеханов Г. В. Основные вопросы марксизма,— Избранные
философские произведения, т. Ill, М., 1957.

24.	Арабские источники VII—X веков по этнографии и истории Аф-
рики южнее Сахары. Подготовка текстов и перевод Л. Е. Куб-
беля и В. В. Матвеева, М.—Л., 1960.

* Труды В. И. Ленина даны по Полному собранию сочинении,
К. Маркса и Ф. Энгельса — по второму изданию.
25.	Арабские источники X—XII веков по этнографии и истории Аф-
рики южнее Сахары. Подготовка текстов и перевод В. В. Мат-
веева и Л. Е. Куббеля, М.—Л., 1965

26.	(Г р я з н е в и ч П. А.]. Мухаммад ал-Хамави. Ат-Тарих ал-Ман-
сури (мансурова хроника). Издание текста, предисловие и
указатели П. А. Грязневича, М., 1960 (Памятники литературы
народов Востока. Тексты, большая серия, XI.)

27.	Ибн Васиф Шах. Китаб ал-'аджаиб ал-кабир, Рукопись
В-613 ЛО ИВ АН СССР.

28.	Ибн Саид ал-Магриби. Китаб джаграфийа фи-л-акалим
ас-саб 'а, Рукопись С-591 ЛО ИВ АН СССР.

29.	[О л ь д е р о гге А. Г.] Сундьята. Мандингский эпос. Переводе
французского А. Г. Ольдерогге. Предисловие Д. А. Ольдерогге,
М.— Л., 1963.

30.	Ал-Омари, Ибн Фадлаллах. Масалик ал-абсар фи
мамалик ал-амсар, Рукопись В-278 ЛО ИВ АН СССР.

31.	[А л - О м а р и, Ибн Фадлаллах]. Китаб ат-тариф би-л-
мусталах аш-шариф ли-ибн Фадлаллах ал-Омари, Каир,
1312/1894—95.

32.	А ш - Ш а м м а х и. Китаб ас-сийар ли-Аби-л-Аббас Ахмад ибн
Аби Осман Саид аш-Шаммахи, Каир, 1301/1884.

33.	[A z е v е d о В a s t о R. Е. de]. Esmeraldo de Situ Orbis рог
Duarte Pacheco Pereira. Edi^ao commemorativa da descobcrta da
America рог Cristovao Colombo no seu quarto centenario. Sob
a direc^ao de Raphael Eduardo de Azevedo Basto, Lisboa, 1892.

34.	[Barbier de MeynardC. et Pavet de Courteille].
Ma^oudi. Les prairies d’or. Texte et traduction par C. Barbier
de Meynard et Pavet de Courteille, I—IX, Paris, 1861—1877.

35.	Barros J. de. Da Asia Portugueza, I, Lisboa, 1552; II, Lisboa,
1553; III, Lisboa, 1563; IV, Madrid, 1615.

36.	[Beazley Ch. R. et P r e s t a g e E.]. Eannes de Azurara, Gomes.
The Chronicle of Discovery and Conquest of Guinea, trad, by
Ch. R. Beazley and E. Prestage, London, I—II, 1896—1899
(Hakluyt Society, XCV).

37.	Blake J. W. Europeans in West Africa, 1450—1560. Documents
to Illustrate the Nature and Scope of Portugueze Enterprise in
West Africa, the Abortive Attempt of Castilians to Create an
Empire there and the Early English Voyages to Barbary and
Guinea. Translated and Edited by J. W. Blake, M. A., London,
1942 (Hakluyt Society, 2d Series, № LXXXVI, LXXXVI1).

38.	Bosman W. Voyage de Guinee contenant une description nou-
velle et tres exacte de cette c6te ой Гоп trouve et ой Гоп tra-
fique Гог, les dents d’elephant et les esclaves, Utrecht, 1705.

39.	[Bourdon L.] Gomes Eannes de Zurara, Chronique de Guinee.
Preface et traduction de 1. Bourdon avec la collaboration de
R. Ricard. Notes de L. Bourdon, E. Serra Rafols, Th. Monod,
R. Ricard, R. Mauny, Dakar, 1960 (M1FAN, № 60).

40.	C a d d e о R. Le Navigazione altantiche di Alvise de Ca’da Mosto,
Antoniotto Usodimare e Nicoloso da Recco. Viaggi e scoperte
di navigatori ed esploratori italiani, I, Roma, 1956.

41.	Castries H. de. Les sources inedites de 1’histoire du Maroc.
Iе serie — dynastie Saadienne. Archives et bibliotheques d’Ang-
leterre, I—II, Paris, 1918—1925.
42.	Castries II. de. Les sources inedites de 1’histoire du Maroc.
Iе serie — dynastie Saadienne. Archives et bibliotheques de
France, I—III, Paris, 1905—1911.

43.	[C a s t г о e Almeida V. de]. Chroniques de Gomes Eannes
de Azurara. La conquete de Ceuta. La decouverte de la Guinee.
Par Virginia de Castro e Almeida, Paris, 1934.

44.	C e n i v a 1 P. de et M о n о d Th. Description de la cote d’Afri-
que de Ceuta au Senegal par Valentim Fernandes (1506—1507).
Paris, 1938 (PCEHS, ser. A., № 6).

45.	{Dapper O.]. Description de l’Afrique. Traduite du Flamand
$1’0. Dapper, D. M. A Amsterdam chez Wolfgang, Waesberghe,
Boom & van Someren, 1686.

46.	[D e f r emery Ch. et Sanguinetti R.]. Voyages d’Ibn Batou-
tah. Texte arabe accompagne d’une traduction par C. Defremery
et le Baron R. Sanguinetti, I—IV, Paris, 1853—1858.

47.	De 1 a f os se M. Traditions historiques et legendaires du Soudan
Occidental,— NA, 1959, № 83.

48.	(Dozy R. et G о e j e M. J. de]. Description de l’Afrique et de
1’Espagne par Edrisi. Texte arabe publie pour la premiere fois
d’apres les mss. de Paris et d’Oxford avec une traduction, des
notes et un glossaire par R. Dozy et M. J. de Goeje, Leyde, 1866.

49.	{E p a u 1 a r d A.] Jean-Leon l’Africain. Description de l’Afrique
trad, par A. Epaulard, annotee par A. Epaulard, Th. Monod,
H. Lhote et R. Mauny, I—II, Paris, 1956.

50.	(Fagnan E.] L’Afrique septentrionale au XIIIе siecle de notre
ere. Description extraite du «Kitab el-Istib^ar» et traduite par
E. Fagnan, Constantine, 1900.

51.	[Ferrand G.] Le Tuhfat al-albab de Abu Hamid al-Andalusi
al-GarnatT edite d’apres les mss. 2167, 2168, 2170 de la Biblio-
theque Nationale et le ms. d’Alger par Gabriel Ferrand,— JA,
1925, t. CCVII, № 2, juillet—decembre.

52.	,[F о u 1 c h e - D e 1 b о s c R.] Eustache de la Fosse. Voyage a la
cote occidentale d’Afrique, en Portugal et en Espagne (1479—
1480). Publie par R. Foulche-Delbosc,— «Revue Hispanique»,
1897, IV.

53.	[Gaudefroy-Demombynes M.] Ibn Fadi Allah al-’Omari.
Masalik el absar fi mamalik el amsar, I. L’Afrique moins 1’Egyp-
te. Traduit et annote avec une introduction et 5 cartes par Gaude-
froy-Demombynes, Paris, 1927.

54.	Giovan Lioni African o. Della descrittione dell’Africa et
delle cosi notabili che ivi sono per Giovan Lioni Africano, Ve-
netia, 1550 (Delle Navigation! et viaggi, vol. I).

55.	[Goeje M. J. de]. Bibliotheca geographorum arabicorum edidit
M. J. de Goeje, I—VIII, Lugduni Bat., 1871—1894.

56.	(Goeje M. J. de]. Liber expugnationis regionuni auctore al-Be-
ladsori edidit M. J. de Goeje, Lugduni Bat., 1866.

57.	[H о u d a s O.] Nozhet-elhadi. Histoire de la dynastie saadienne
au Maroc. Par Mohammed Esseghir ben Elhadj ben Abdallah
Eloufrani. Texte arabe et traduction par O. Houdas,— PELOV,
IIIе serie, vol. I—II, 1888—1889.

58.	[Houdas O.] Tarikh es-Soudan par Abderrahman ben Abdallah
ben Imran ben Amir es-Sa’di. Texte arabe edite par O. Houdas
aves la collaboration de Edm_. Benoist. Tarikh es-Soudan par
Abderrahman ben Abdallah ben Imran ben Amir es Sa’di. Tra-
duit de Parabe par O. Hondas,— PELOV, IVе serie, vol. XII—
XIII, 1898—1900.

59.	[Hondas O. avec la collaboration Benoist de E.] Tedzkiret
еп-Nisian fi Akhbar Moulouk es-Soudan. Texte arabe et traduc-
tion par O. Hondas avec la collaboration de E. Benoist,—PELOV,
IVе serie, vol. XIX—XX, 1899-1901.

60.	(Houd as O. et D e 1 a f о s s e M.] Tarikh el-Fett^ch ft akhbar
el-bouldan oua-l-djouyotich oua-akabir en-n^s par Mahmofid K£ti
ben el-Hadj el-Motaouakkel Kati et 1’un de ses petits-fils. Texte
arabe edite par O. Hondas et M. Delafosse. Tarikh el-Fettach on
Chronique du chercheur pour servir a 1’histoire des villes, des
principaux personnages et des armees du Tekrour par MahmoOd
Kati ben el-Hadj el-Motaouakkel Kati et Fun de ses petits-fils.
Traduction fran^aise accompagnee de notes, d’un index et d’une
carte par O. Houdas et M. Delafosse,— PELOV, Vе serie,
vol. IX—X, 1913.

61.	(Houtsma M. Th.] Ibn Wadhih qui dicitur al-Ya’kfibt Historiae,
I—II. Edidit M. Th. Houtsma, Lugduni Bat., 1881—1883.

62.	Hunwick J. O. A New Source for the Biography of Ahmad
Baba al-Tinbukti (1556-1627),-BSOAS, 1964, vol. XXVII,
pt. 3.

63.	[Jackson J. G.] An Account of Timbuctoo and Houssa Terri-
tories in the Interior of Africa by El Hage Abd Salam Shabeeny.
With Notes, Critical and Explanatory to which is Added Letters
descriptive of Travels Through West and South Barbary and
Across the Mountains of Atlas... by James Grey Jackson, London,
1820.

64.	Jobson R. The Golden Trade of the River Gambra and the
Golden Trade of the Aethiopians, 1623, Teignmouth, 1904.

65.	[Корке D.] Tratado breve dos rios de Guine do Cabo Verde
ate aos baixos do Rio de Sanaga etc. pelo Capitao Andre Al-
vares d’Almada. Publicado por Diogo Корке, Porto, 1841.

66.	[Kramers J. H.] Opus geographicum auctore Ibn Haukal se-
cundum textum et imagines cod. Constantinopolitani conservati
in Bibi. Antiqui Palatii № 3346 cui titulus est Liber imaginis
terrae edidit collato textu primae editionis aliisque fontibus ad-
hibitis J. H. Kramers (BGA, II, editio secunda, fasc. 1—2), Lug-
duni Bat., 1938—1939.

67.	(Ku n st m a n n F.] Hieronymus Miinzer’s Bericht fiber die Ent-
deckung von Guinea mit einleitender Erklarung von Dr. Fried-
rich Kunstmann,— AKBAW, historische Klasse, VII Band (in der
Reihe der Denkschriften der XXIX Band), 1855.

68.	Kunstmann F. Valentin Ferdinand’s Beschreibung der West-
kiiste Afrika’s vom Senegal bis zur Sierra Leoa im Auszuge dar-
gestellt von Dr. Friedrich Kunstmann,— AKBAW, historische
Klasse, VIII Bandes 3 Abtheilung (in der Reiche der Denkschrif-
ten der XXXII Band), 1860.	/

69.	L a b a t J.-B. Nouvelle relation de FAfrique Occidentale, I—V,
Paris, 1728.

70.	Lewicki T, Etudes ibadites nord-africaines. Partie I: Tasmiya
suyuh gabal nafusa wa-qurahum. Lisle anonyme des sayhs iba-
dites et des localites du Gabal Nafusa contenue dans le «Siyar
al-masaih» (VIе—XIIе siecle). Texte arabe avec introduction,
commentaire et index, Warszawa, 1955.

71.	Lewicki T. Quelques extraits inedits relatifs aux voyages des
commercants et des missionnaires ibadites nord-africains aux
pays du Soudan Occidental et Central au moyen age,—FO, I960
[1961], t. II, fasc. 1—2.

72.	Ma r mo 1 Carvajal L. del. L’Afrique de Marmol de la tra-
duction de Nicolas Perrot sieur d’Ablancourt. A Paris, 1667, di-
vise en trois volumes.

73.	Mauny R. et al. Extraits tires de «Voyages d’Ibn Battuta».
Traduction annotee: R. Mauny, V. Monteil, A. Djenidi, S. Robert,
'J. Devisse,— Textes et Documents relatifs a 1’histoire de 1’Af-
rique (Universite de Dakar. Publications de la Section d’Histoire,
№ 9), Dakar, 1966.

74.	[M’Baye El.-H. R.] Un aper^u de 1’Islam Songhay, ou Reponses
d’Al-Magili aux questions posees par Askia El-Hadj Muhammad,
Empereur de Gao. Traduit et annote par El-Hadji Ravan
M’Baye,—BIFAN, 1972, XXXIV, ser. B, № 2.

75.	[Mehren A. F.] Cosmographie de Cherns ed-din Abou Abdallah
Mohammed ed-Dimichqui. Texte arabe publie d’apres
1’edition commencee par M. Frahn et d’apres les manuscrits par
A. F. Mehren, St. Petersbourg, 1866.

76.	M о n о d Th., Teixeira da Mota A., Mauny R. Descrip-
tion de la Cote occidentale d’Afrique (Senegal, Cap de Monte,
Archipels) par Valentim Fernandes (1506—1510),—«Centro de
estudos da Guine Portugueza», № 11, Bissau, 1951.

77.	[Monteil V.] Al-Bakri (Cordoue, 1068). Routier de l’Afrique
blanche et noire du Nord-Ouest. Traduction nouvelle de seize
chapitres avec notes et commentaire (sur le manuscrit arabe
17 Bd-PSS/902 du British Museum) par V. Monteil,—BIFAN,
1968, XXX, ser. В, № 1.

78.	M о s t о da C a’d a A. Libro di Messer Aluise da Ca’da Mosto
Gentiluomo venetiano, Venetia, 1550 (Delle Navigationi et Viaggi,
vol. I).

79.	[M z i к H. von]. Afrika nach der arabischen Bearbeitung der
Гесоурасрхт]	des Claudius Ptolemaeus von Muhammed ibn

Musa al-Huwarizmi. Herausgegeben, iibersetzt und erklart von
H. von Mzik,— WZKM, 1916, № 43.

80.	Niane Dj. T. Soundjata ou Гёрорёе mandingue, Paris, 1960.

81.	Palmer H. R. An early fulani conception of Islam,— JRAS,
1914, XIII; 1915, XIV.

82.	[Palmer H. R.] Sudanese Memoirs, Being Mainly Translations
of Arabic Manuscripts Relating to the Central and Western Su-
dan by H. R. Palmer, I—III, Lagos, 1928.

83.	Prost A. Lёgendes songay,— BIFAN, 1956, XVIII, зёпе В,
№ 1-2.

84.	(Pu r ch a s S.] Hakluytes Posthumus, or Purchas His Pilgrimes,
1—20, Glasgow, 1905—1907.

85.	[R e i n a u d J. et S 1 a n e M. GJ. Gёographie d’Abou^da. Texte
arabe риЬИё par J. Reinaud et M. G. de Slane, Paris, 1840.

86.	Ritchie С. I. A. Deux textes sur le Sёnёgal (1673—1677),—
BIFAN, 1968, XXX, зёпе В, № 1.

87.	R о C. A True Historical Discourse of Muley Hamet’s Rising
to the Three Kingdomes of Moruecos, Fes, and Sus, London,
1609. j

88.	Roussier P. L’etablissement d’lssiny 1687—1702. Voyages de
Ducasse, Tibierge et d’Amon a la Cdte de Guinee, publies pour
la premiere fpis et suivis de la Relation du voyage du Royame
d’lssiny du P. Godefroy Loyer,—PCEHS, 1935, serie A, № 5.

89.	|[S a n t a r e m, Vf de]. Chronica do descobrimento e conquista
de Guine escrita por mandado de El Rey D. Affonso V sob a ai-
rec^ao scientifica e segundo as instruc^oes do illustre Infante
D. Enrique pelo chronista Gomes Eannes de Azurara. Precedida
de una introduc^ao e illustrada com algumas notas pelo Vis-
conde de Santarem, Pariz 1841.

90.	(Schefer Ch.] Cadamosto (Alvise da Ca’da Mosto). Relation
des voyages a la Cote Occidentale d’Afrique (1455—1457). Tra-
duction fran$aise de Temporal, edition nouvelle publiee par
Ch. Schefer, Paris, 1895.

91.	(Schefer Ch.] Description de l’Afrique tierce partie du monde
escrite par Jean Leon Africain premierement en Toscane et a
present mise en Francois. Nouvelle edition annotee par Ch. Sche-
fer, I—III, Paris, 1896—1898.

92.	S c h m e 11 e r J. Ueber Valenti Fernandes Alema und seine
Sammlung von Nachrichten Ober die Entdeckungen der Portugie-
sen in Afrika und Asien bis zum Jahre 1508, enthalten in einer
portugiesischen Handschrift der Koniglichen Hof- und Staats-
bibliothek zu	Munchen,— AKBAW, philosophisch-historische

Klasse, IV Band (in der Reihe der Denkschriften der XXI Band),
1847.

93.	S i d i b ё M. Soundiata Keita, heros historique et legendaire, em-
pereur de Manding,— NA, 1959, № 82.

94.	[Slane M. G. de]. Description de l’Afrique septentrionale par
Abou Obeid el-Bekri. Texte arabe revu sur quatre manuscrits et
publie par le Baron de Slane, Alger, 1857.

95.	[Slane M. G. de]. Histoire des Berberes et des dynasties mu-
sulmanes de l’Afrique septentrionale par Ibn Khaldoun. Texte
arabe publie par M. G. de Slane, I—II, Alger, 1847—1851.

96.	Soltau D. W. Geschichte der Entdeckungen und Eroberungen
der Portugiesen im Orient vom Jahre 1415 bis 1539 nach der
Anleitung der Asia des Joao de Barros, I—V, Braunschweig,
1821.

97.	(Torrey Ch. C.] The History of the Conquest of Egypt, North
Africa and Spain Known as the Futtih Misr of Ibn Abd al-Ha-
kam, edited from the mss. in London, Paris, and Leyden by
Ch. C. Torrey,— «Yale Oriental Series, Researches», III, New
Heaven, 1922.

98.	[Ulloa A.] L’Asia del Signor Giovanni de Barros. Nuovamente
di lingua Portoghese tradotta dal S. Alfonso Ulloa, in Venetia,
1562.

99.	Urvoу Y. Chroniques d’Agades,— JSA, 1934, IV.

100.	Vidal J. La legende officielle de Soundiata, fonddteur de 1’em-
pire Manding,—BCEHS, 1924, VIL

101.	(Whitting С. E. J.] Infaku’l maisuri, edited from local manus-
cripts by С. E. Whitting and the staff of the School for Arabic
Studies, Kano — London, 1951.
102.	[W i e t G.] Taqi el-Din Ahmad ibn Ali ibn Abd el-Qadir ibn
Muhammad el Maqrizi. El-mawa'iz wa’l-i 'tibar fi dhikr el-khi-
tat wa’l-athar, edite par G. Wiet, I—V,—MIFAO, 1911—1917,
vol. XXX, XXXIII, XLVI, XLIX, LIII.

103.	i[W й s t e n f e 1 d F.] Jacut’s geographisches Worterbuch aus den
Handschriften zu Berlin, St. Petersburg und Paris... herausge-
geben von Ferdinand Wiistenfeld, I—VI, Leipzig, 1866—1870.

104.	[Y о u s s о u f Kamal]. Monumenta Cartographica Africae et
Aegypti par Youssouf Kamal, I—V, Leide, 1926—1951.

105.	Андреев И. Л. Экономические предпосылки складывания
классов,— «Труды Тюменского индустриального института»,
вып. 7, «Проблемы социального развития», ч. II. Философия,
Тюмень, 1969.

Юб. Андрианов Б. В. Население Африки (этностатистическии
обзор), М., 1964.

107.	Берзин Э. О. Некоторые вопросы возникновения раннеклас-
совых формаций,— «Общее и особенное в историческом разви-
тии стран Востока. Материалы дискуссии об общественных
формациях на Востоке (азиатский способ производства)», М.,
1966.

108.	Берзина С. Я. Предпосылки образования древней Ганы. Ав-
•тореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата
исторических наук (Институт восточных языков при МГУ), М.,
1968.

109.	Бессмертный Ю. Л. Феодальная деревня и рынок в За-
падной Европе XII—XIII вв. По северофранцузским и западно-
немецким материалам, М., 1969.

НО. Блок М Характерные черты французской аграрной истории,
М., 1957.

111.	Бромлей Ю. В. Еще раз о соотношении этнической и эко-
номической общности,— СЭ, 1972, № 3.

112.	Б р о м л е й Ю. В. Опыт типологизации этнических общностей, —
СЭ, 1972, № 5.

113.	Бромлей Ю. В. Ф. Энгельс и проблемы архаической формы
семейной общины,— «Проблемы этнографии и антропологии в
свете научного наследия Ф. Энгельса», М., 1972.

114.	Бромлеи Ю. В. Этнос и эндогамия,— СЭ, 1969, № 6.

115.	Бро м л е й Ю. В. Этнос и этнография, М., 1973.

116.	Бурлацкий Ф. М. Ленин. Государство. Политика, М., 1970.

117.	Бутинов Н. А. Этнографические материалы и их роль в изу-
чении общины древнего мира,— «Община и социальная орга-
низация у народов Восточной и Юго-Восточной Азии», Л., 1967.

118.	Бэйкер Дж. История географических открытий и исследова-
ний, М., 1950.

119.	Варга Е. С. Очерки по проблемам политэкономии капитализ-
ма, М., 1964.

120.	Васильев Л. С., С т у ч е в с к и й И. А. Три модели возникно-
вения и эволюции докапиталистических обществ (к проблеме
азиатского способа производства),— ВИ, 1966, № 5.

121.	Виткин М. А. Восток в философско-исторической концепции
К. Маркса и Ф. Энгельса, М., 1972.

122.	В и т к и н М. А. Некоторые особенности перехода от первичной
общественно-экономической формации ко вторичной,— ФПИН,
1969.
123.	Виткин М. А. Проблема перехода от первичной формации ко
вторичной,— ПИДО, 1968.

124.	Гамаюнов Л. С. О записях Карла Маркса, сделанных им
при изучении книги Максима Ковалевского «Общинное земле-
владение, причины, ход и последствия его разложения,— «Совет-
ское востоковедение», 1958, № 2.

125.	Г одель е М. Понятие азиатского способа производства и
марксистская схема развития общества,— НАА, 1965, № 1.

126.	Г р е к о в Б. М. Киевская Русь, М., 1953.

127.	Греков Б. М. Краткий очерк истории русского крестьянства,
М., 1958.

128.	Гуревич А. Я. Индивид и общество в варварских государ-
ствах,— ПИДО, 1968.

129.	Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры, М., 1972.

130.	Гуревич А. Я. К дискуссии о докапиталистических общест-
венных формациях: формация и уклад,— ВФ, 1968, № 2.

131.	Гуревич А. Я. Об исторической закономерности,— ФПИН,
1969.

132.	Гуревич А. Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной
Европе, М., 1970.

133.	Гуревич А. Я. Проблема земельной собственности в дофео-
дальных и раннефеодальных обществах Западной Европы,— ВИ,
1968, № 4.

134.	Гуревич А. Я. Свободное крестьянство и феодальное госу-
дарство в Норвегии в X—XII вв.,—«Средние века», XX, М.,
1961.

135.	Гуревич А. Я- Свободное крестьянство феодальной Норве-
гии, М., 1967.

136.	Данилова Л. В. Дискуссионные проблемы теории докапита-
листических обществ,— ПИДО, 1968.

137.	Дьяконов И. М. Основные черты древнего общества (рефе-
рат на материале Западной Азии),— «Проблемы докапитали-
стических обществ в странах Востока», М., 1971.

138.	Дьяконов И. М. Проблемы собственности. О структуре об-
щества древнего Ближнего Востока до середины II тысячелетия
до н. э.,— ВДИ, 1967, № 4.

139.	Дьяконов И. М., Утченко С. Л. Социальная стратифи-
кация древнего общества,— «XIII Международный конгресс
исторических наук. Доклады делегации СССР», М.., 1970.

140.	Зельин К. К. Принципы морфологической классификации
форм зависимости,— ВДИ, 1967, № 2.

141.	Илюшечкин В. П. Система внеэкономического принужде-
ния и проблема второй основной стадии общественной эволю-
ции (на правах рукописи), М., 1970.

142.	К а п о - Р е й Р. Французская Сахара, М., 1958.

143.	Кацнельсон И. С. Напата и Мероэ, М., 1970.

144.	Качановский Ю. В. Дискуссия об азиатском способе про-
изводства на страницах зарубежной марксистской печати,—
«Проблемы докапиталистических обществ в странах Востока»,
М., 1971.

145.	Качановский Ю. В. О понятиях «рабство» и «феода-
лизм»,— ВИ, 1967, № 6.	/

146.	Качановский Ю. В. Рабовладение, феодализм или «азиат-
ский способ производства», М., 1971.
147.	Каштанов С. М. Феодальный иммунитет в свете марксист-
ско-ленинского учения о земельной ренте,— «Актуальные проб-
лемы истории России эпохи феодализма. Сборник статей», М ,
1970.

148.	Ким С. Р. Раннеклассовое государство в Центральном Каме-
руне (по материалам султаната Бамум, XIV—XIX вв.),—ПИДО,
1968.

149.	КобищановЮ. М. Аксум, М., 1966.

150.	Кобищанов Ю. М. Феодализм, рабство и азиатский способ
производства,— «Общее и особенное в историческом развитии
стран Востока. Материалы дискуссии об общественных фор-
мациях на Востоке (азиатский способ производства)», М., 1966.

151.	Ковалевский М. М. Общинное землевладение, причины, ход
и последствия его разложения, М., 1879.

152.	Козлов В. И. Динамика численности народов. Методология
исследования и основные факторы, М., 1969.

153.	Козлов В. И. Естественное движение населения, его рост и
численность по континентам и отдельным странам,— «Население
мира. Справочник», под общей редакцией проф. д. э. п.
Б. Ц. Урланиса, М., 1965.

154.	Козлов В. И. О понятии этнической общности,—СЭ, 1967,
№ 2.

155.	Козлов В. И. Типы этнических процессов и особенности их
исторического развития,— ВИ, 1968, № 9.

156.	Козлов В. И. Этнос и территория,— СЭ, 1971, № 6.

157.	Козлов В. И. Этнос и экономика,— СЭ, 1970, № 6.

158.	Козлов С. Я. Положение зависимых групп населения на Фу-
та-Джаллонс в XIX — первой половине XX в.,— «Africans. Куль-
тура и языки народов Африки» (Африканский этнографический
сборник, VI),— ТИЭ, новая серия, т. 90, М.-Л., 1966.

159.	Колганов М. В. Собственность в социалистическом общест-
ве, М., 1953.

160.	Колганов М. В. Собственность. Докапиталистические фор-
мации, М., 1962.

161.	Ко лесниц кин Н. Ф. 1\ вопросу о раннеклассовых общест-
венных структурах,— ПИДО, 1968.

162.	Конрад Н. И. О рабовладельческой формации,— «Запад и
Восток. Статьи», М., 1972.

163.	К о р с у н с к и й А. Р. Готская Испания, М., 1969.

164.	Корсунский А. Р. Образование раннефеодального государ-
ства в Западной Европе, М., 1963.

165.	Косвен М. О. Семейная община и патронимия, М., 1963.

166.	Коч а ков а Н. Б. Города-государства йорубов, М., 1968.

167.	Кочакова Н. Б. Особенности производства и присвоения
прибавочного продукта в странах Бенинского залива (Тради-
ционные формы),— «Социальные структуры доколониальной
Африки», М., 1970.

168.	Крачковский И. Ю. Арабская географическая литерату-
ра,— Избранные сочинения, т. IV, М.—Л., 1957.

169.	Крылов В. В. Азиатский способ производства как особая
форма рабства или феодализма,—«Общее и особенное в истои
рическом развитии стран Востока. Материалы дискуссии об
общественных формациях на Востоке (азиатский способ про-
изводства), М., 1966.
170.	Крылов В. В. Основные тенденции развития аграрных отно-
. шений в Тропической Африке,— НАА, 1965, № 4.

171.	Крюков М. В. Типы систем родства и их историческое соот-
ношение,— ПИДО, 1968.

172.	Куббель Л. Е. Введение,—«Социальные структуры доколо-
ниальной Африки», М., 1970.

173.	Куббель Л. Е. Доколониальная Африка в трудах Шейха Ан-
та Диопа,— СЭ, 1969, № 4.

174.	Куббель Л. Е. Древнейшее сообщение об обычае управле-
ния брата и сестры у африканских народов,—СЭ, 1961, № 1.

175.	Куббель Л. Е. Из истории древнего Мали,—«Африканский
этнографический сборник, V. История, этнография, лингвисти-
ка», ТИЭ, новая серия, т. 76, М.—Л., 1963.

176.	{Куббель Л. Е.] Koubbel L. Histoire de la vallee du Niger
Superieur et Moyen du VIII-е au XVl-e siecle: quelques refle-
xions sur le decoupage chronologique.— «Notes et Documents
Voltaiques», 1968, № 1(4).

177.	Куббель Л. E. К вопросу о некоторых особенностях исто-
рического развития обществ Западного Судана в средние ве-
ка,— «Основные проблемы африканистики. Этнография. Исто-
рия. Филология. К 70-летию члена-корреспондента АН СССР
Д. А. Ольдерогге», М., 1973.

178.	Куббель Л. Е. К истории общественных отношений в За-
падном Судане в VIII—XVI вв.,— «Африка в советских иссле-
дованиях. Ежегодник», т. I, вып. 1, М., 1968.

179.	[Куббель Л. Е.] Le probleme de 1’apparition des structures
etatiques au Soudan Occidental,— «Congres International des
Africanistes. Deuxieme session, Dakar, 11—20 Decembre 1967»,
Paris, 1972.

180.	Куббель Л. E. Сервильные поселения и их роль в этнической
истории средней дельты Нигера в XVI в. (по материалам
«Тарих ал-фатташ»),—«Труды VII Международного конгресса
антропологических и этнографических наук», т. 9, М., 1970.

181.	К У б б е л ь Л. Е. Страна золота, М., 1966.

182.	Левин М. Г., Чебоксаров Н. Н. Хозяйственно-культур-
ные типы и историко-культурные области (к постановке вопро-
са),—СЭ, 1955, № 4.

183.	Маретин Ю. В. Основные типы общины в Индонезии,—
ПИДО, 1968.

184.	Массон В. М. Обмен и торговля в первобытную эпоху,— ВИ,
1973, № 1.

185.	Массон В. М. Экономические предпосылки сложения ранне-
классового общества,— «Ленинские идеи в изучении истории
первобытного общества, рабовладения и феодализма», М., 1970.

186.	М е л и к и ш в и л и Г. А. К вопросу о характере древнейши:;
классовых обществ,— ВИ, 1966, № 10.

187.	М е й м а н М. Н. и академик С к а з к и н С. Д. К вопросу о
непосредственном переходе к феодализму на основе разложе-
ния первобытнообщинного способа производства,— ВИ, 1960,
№ 1.

188.	Д4 и с ю г и н В. М. Суахилийская хроника средневекового госу-
дарства Пате,—«Africana. Культура и языки народов Африки
(Африканский этнографический сборник, VI)», ТИЭ, новая се-
рия, т. 90, М.—Л., 1966.
189.	Неусыхин А. И. Возникновение зависимого крестьянства и
Западной Европе VI—VIII вв., М., 1956.

190.	Неусыхин А. И. Дофеодальный период, как переходная ста-
дия развития от родо-племенного строя к раннефеодальному
(на материале истории Западной Европы раннего средневе-
ковья),— ВИ, 1967, № 1.

191.	Неусыхин А. И. Судьбы свободного крестьянства в Герма-
нии в VIII—XII вв., М., 1964.

192.	Никифоров В. Н. Концепция азиатского способа производ-
ства и современная советская историография,— «Общее и осо-
бенное в историческом развитии стран Востока...», М., 1966.

193.	Н и к и ф о р о в В. Н. К. Маркс и Ф. Энгельс об азиатском спо-
собе производства,— «Проблемы докапиталистических обществ
в странах Востока», М., 1971.

194.	Никифоров В. Н. Логика дискуссии и логика в дискуссии
(о раннеклассовых обществах),— ВИ, 1968, № 2.

195.	Новосельцев А. П. Страны закавказского и среднеазиат-
ского регионов,— «Пути развития феодализма (Закавказье,
Средняя Азия, Русь, Прибалтика)», М., 1972.

196.	[Ольдерогге Д. A.] Olderogge D. A. Die Gesellschafls-
ordnung Songhais im 15. und 16. Jahrhundert,— «Deutsche Aka-
demie der Wissenschaften zu Berlin. Afrikanistische Studien.
Institut fiir Orientforschung. Veroffentlichung № 26», Berlin,
1955.

197.	Ольдерогге Д. А. Древности Бенина, I—III,— «Сборник Му-
зея антропологии и этнографии», т. XV—XVII, Л., 1953—1957.

198.	Ольдерогге Д. А. Западный Судан в XV—XIX вв. Очерка
по истории и истории культуры,— ТИЭ, новая серия, т. 53,
М.— Л., 1960.

199.	Ольдерогге Д. А. Основные черты развития систем родст-
ва,—СЭ, 1960, №6.

200.	Ольдерогге Д. А. Об изучении эпоса народов Африки (со-
временное состояние),— «Africana. Африканский этнографиче-
ский сборник, IX»—ТИЭ, новая серия, т. 100, Л., 1972.

201.	Ольдерогге Д. А. Сумаоро —царь кузнецов и древняя
культура Западной Африки,— «Africana. Этнография, история,
лингвистика (Африканский этнографический сборник, VII)»,
ТИЭ. новая серия, т. 93, Л., 1969.

202.	Ольдерогге Д. А. Хамитская проблема в африканистике,—
СЭ, 1949, № 3.

203.	Ольдерогге Д. А. |[Рец. на]: Z. Ligers, Les Sorko (Bozo).
Maitres du Niger,— СЭ, 1967, № 1.

204.	Орлова А. С. История государства Конго (XVI—XVII века),
М., 1968.

205.	Орлова А. С. О месте и роли традиционных властей африкан-
ского общества в прошлом и настоящем,— СЭ, 1960, № 6.

206.	П е р ш и ц А. И. Данничество,— «IX Международный конгресс
антропологических и этнографических наук в Чикаго, сентябрь
1973. Доклады советской делегации», М., 1973.

207.	ПершицА. И. К вопросу о саунных отношениях,—«Основ-
ные проблемы африканистики. Этнография. История. Филоло-
гия...», М., 1973.

208.	Першиц А. И. Общественный строй туарегов Сахары в
XIX в.,— «Разложение родового строя и формирование клас-
сового общества», М., 1968.

209.	Петрушевский И. П. Очерки по истории феодальных от-
ношений в Азербайджане и Аомении в XVI — начале XIX вв.,
Л., 1949.

210.	П е т р у ш е в с к и й И. П. Земледелие и аграрные отношения
в Иране в XIII—XIV вв., М.—Л., 1960.

211.	Плешкова С. Л. Об учебном пособии «Проблемы генезиса
феодализма в Западной Европе»,— ВИ, 1971, № 9.

212.	Поршнев Б. Ф. Очерк политической экономики феодализма,
М., 1956.

213.	Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история, М., 1966.

214.	Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы, М., 1964.

215.	Потехин И. И. Военная демократия матабеле,— «Родовое
общество. Материалы и исследования», ТИЭ, новая серия, т. 14.
М., 1951.

216.	Потехин И. И. О феодализме у ашанти,— «XXV Междуна-
родный конгресс востоковедов. Доклады делегации СССР», М.,
1960.

217.	Потехин И. И. Рождение новой Ганы, М., 1965.

218.	Принцип историзма в познании социальных явлений, М., 1972.

219.	Проблемы возникновения феодализма у народов СССР, М.,
1969.

220.	Сванидзе И. А. Королевство Бенин. История, экономика,
социальные отношения,— «Некоторые вопросы истории Афри-
ки», М., 1969.

221.	Семенов Ю. И. Категория «социальный организм» и ее зна-
чение для исторической науки,— ВИ, 1966, № 8.

222.	С е м е н о в Ю. И. Об одной из ранних нерабовладельческих
форм эксплуатации,— «Разложение родового строя и формиро-
вание классового общества», М., 1968.

223.	Семенов Ю. И. Теория общественно-экономических форма-
ций и всемирный исторический процесс,— НАА, 1970, № 5.

224.	Сказкин С. Д. Очерки по истории западноевропейского кре-
стьянства в средние века,— «С. Д. Сказкин. Избранные труды
по истории», М., 1973.

225.	Сказкин С. Д., М е й м а н М. Н. Об основном экономическом
законе феодальной формации,— ВИ, 1954, № 2.

226.	Смирнов А. П. Происхождение рабовладения,— «Ленинские
идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения
и феодализма», М., 1970.

227.	Соколова М. Н. Существовал ли дофеодальный период в
Западной Европе?,— ВИ, 1969, № 8.

228.	Тарвердова Е. А. Распространение ислама в Западной Аф-
рике (XI—XVI вв.), М., 1967.

229.	Тер-Акопян Н. Б. К. Маркс и Ф. Энгельс о характере пер-
вичной общественной формации,— ПИДО, 1968.

231.	Томановская О. С. Изучение проблемы генезиса государ-
ства на африканском материале,— «Основные проблемы афри-
канистики. Этнография. История. Филология...», М., 1973.

232.	Томановская О. С. Когда и с какой целью начались пла-
вания португальцев в Западную Африку?,—«Africana. Африкан-
ский этнографический сборник. IX», ТИЭ, новая серия, т. 100,
Л., 1972.
233.	Удальцова 3. В. О работе Секции Научного Совета «Гене-
зис и развитие феодализма»,—«Проблемы возникновения фео-
дализма у народов СССР», М., 1969.

234.	Хазанов А. М. «Военная демократия» и эпоха классообразо-
вания,—ВИ, 1968, № 12.

235.	Хазанов А. М. Проблемы взаимосвязи классовых обществ
и первобытной периферии в докапиталистические эпохи,— НАА,
1972, № 1.

236.	X а з а н о в А. М. Ф. Энгельс и некоторые проблемы классо-
образования,— «Проблемы этнографии и антропологии в свете
научного наследия Ф. Энгельса», М., 1972.

237.	Хвостова К. В. Социологические модели «западные и восточ-
ные типы общественных отношений»,— «Общее и особенное в
историческом развитии стран Востока...», М., 1966.

238.	Хинц В. Мусульманские меры и веса с переводом в метриче-
скую систему, М., 1970.

239.	X л о п и н И. Н. Возникновение скотоводства н общественное
разделение труда в первобытном обществе,— «Ленинские идеи
в изучении истории первобытного общества, рабовладения и
феодализма», М., 1970.

240.	X л о п и н И. Н. Сегментация в истории первобытного общест-
ва,— ВИ, 1968, № 8.

241.	Ходак Ш. Общественные классы в Африке южнее Сахары,—
«Некоторые вопросы истории Африки», М., 1968.

242.	Черепнин Л. В. Русь. Спорные вопросы истории феодаль-
ной земельной собственности в IX—XV вв.,— «Пути развития
феодализма (Закавказье, Средняя Азия, Русь, Прибалтика)»,
М., 1972.

243.	Aberle D. F. Matrilineal Descent in Cross-Cultural Perspecti-
ve,— «Matrilineal Kinship», ed. by D. M. Schneider and K. Gough,
Berkeley and Los Angeles, 1962.

244.	Adler A. Essai sur la signification des relations de dependance
personnelle dans 1’ancien systeme politique des iMundan du
Tchad,—CEA, 1969, vol. IX, № 35.

245.	App i a B. Les forgerons du Fouta Djallon,—JSA, 1965, t. XXXV,
fasc. IV.

246.	A uge M. Statut, pouvoir et richesse: relations lignageres, rela-
tions de dependance et rapports de production dans la societe
alladian,— CEA, 1969, vol. IX, № 35.

247.	В a 1 a n d i e г G. Anthropologie politique, Paris, 1967.

248.	Balandier G. Relations de dependance personnelle: presen-
tation du theme,— CEA, 1969, vol. IX, № 35.

249.	Balandier G. Sociologie actuelle de 1’Afrique Noire, Paris,
1963.

250.	Barth H. Reisen und Entdeckungen in Nord- und Central-Af-
rika in den Jahren 1849 bis 1855, I—V, Gotha, 1857—1858.

251.	Baumann H. Vaterrecht und Mutterrecht in Afrika,— ZE, 1926,
Jhg 58, Heft 1—2.

252.	Baumann H. und Westermann D. Les peuples et Ies civi-
lisations de 1’Afrique, Paris, 1948.

253.	В e a 11 i e J. H. M. Bunyoro: an African Feodality,— JAH, 1964,
vol. V, № 1.
254.	Bell N. M. The Age of Mansa Musa of Mali: Problems in Suc-
cession and Chronology,— «The International Journal of African
Historical Studies», 1971, vol. 5, № 2.

255.	Beraud-Villars J. L’Empire de Gao. Un etat soudanais aux
XVе et XVIе siecles, Paris, 1942.

256.	Binger L. Du Niger au Golfe de Guinee par le pays de Kong
et le Mossi, I—II, Paris, 1892.

257.	Bloch M. Les «colliberti»: etude sur la formation de la classe
servile,— M. Bloch, Melanges Historiques, I, Paris. 1963.

258.	Bloch M. European Feudalism,— M. Bloch, Melanges Histo-
riques, I, Paris, 1963.

259.	Bloch M. Liberte et servitude personnelles au Moyen Age, par-
ticulierement en France,— M. Bloch, Melanges Historiques, I,
Paris, 1963.

260.	В 1 о c h M. Le probleme de Гог au Moyen Age,— M. Bloch, Me-
langes Historiques, II, Paris, 1963.

261.	Bloch M. Serf de la glebe,— M. Bloch, Melanges Historiques,
I, Paris, 1963.

262.	Bloch M. La societe feodale. La formation des liens de depen-
dance, I—II, Paris, 1940.

263.	Botte R., Dreyfus F., Le Pape M., Vidal Cl. Les rela-
tions personnelles de subordination dans les societes interlacus-
tres de l’Afrique Centrale,— CEA, 1969, vol. IX, № 35.

264.	В о u b о u Hari a. Contribution a la connaissance de 1’histoire
des Peul, Paris, 1968.

265.	В о u b о u Hama. Enquete sur les fondements et la genese de
l’unite africaine, Paris, 1966.

266.	Boubou Hama. L’Histoire traditionnelle d’un peuple. Les
Zarma-Songhay, Paris, 1967.

267.	BoulnoisJ. et Boubou Hama. Empire de Gao. Histoire,
coutumes et magie des Sonra’i, Paris, 1954.

268.	В о u t i 1 1 e r J. L. Les structures foncieres en Haute-Volta,—
«Etudes Voltaiques», nouvelle serie, inemoire № 5, Ouagadougou,
1964.

269.	Bout ruche R. Seigneurie et feodalite, le premier age des liens
d’homme a 1’homme, Paris, 1959.

270.	Bovill E. W. Caravans of the Old Sahara. An Introduction to
the History of the Western Sudan, London, 1933.

271.	Bovill E. W. The Golden Trade of the Moors, London, 1958.

272.	Bovill E. W. The Niger and the Songhay Empire,—JRAS, 1926,
vol. XXV, № 98.

273.	Boyer G. Un peuple de 1’Ouest Soudanais. Les Diawara,—
MI FAN, 1953, № 29.

274.	Brasseur G. Les etablissements humains du ALali, Paris, 1968.

275.	Brett M. IfrTqiya as a Market for Saharan Trade from the
Tenth to the Twelfth Century A. D.,— JAH, 1969, vol. X, № 3.

276.	Brouin G. De nouveau au sujet de la question de Takedda,—
NA, 1950, № 47.

277.	Brun J. Notes sur le Tarikh el-Fettach,— «Anthropos», 1914, IX.

278.	В й 11 n e r Th. Probleme des Feodalismus in Afrika in der vor-
kolonialen Periode,— ZGW, 1964, Jhg XII, Heft 3.

279.	В й 11 n e r Th. Zu Problemen der Staatenbildung der Fulbe in
Adamaua,— «Wissenschaftliche Zeitschrift der KarLMarx-Univer-
sitat Leipzig», 1964, 13 Jahrgang, Gesellschafts- und Sprach-
wissenschaftliche Reihe, Heft 2.

280.	С a г с о p i n о J. Le Maroc Antique, Paris, 1943.

281.	Carlston K. S. Social Theory and African Tribal Organisation.
The Development of Socio-Legal Theory, Urbana—Chicago—Lon-
don, 1968.

282.	Cherbonneau A. Essai sur la litterature arabe au Soudan,
d’apres le Tekmilet-ed-Dibadje d’Ahmed Baba le Tombouctien,
Constantine, 1857.

283.	Chi Iver E. M. «Feudalism» in the Interlacustrine Kingdoms,—
«East African Chiefs», ed. A. I. Richards, London, I960.

284.	C h о d a к Sz. Systemy polityczne «czarnej» Afryki, Warszawa,
1963.

285.	Chudeau R. Le bassin du Moyen Niger,— «La Geographic»,
1910, XXI, №6.

286.	Chudeau R. Note sur Lethnographie de la region du Moyen
Niger,— «L’Anthropologie», 1910, XXL

287.	C i s s о к о S.-M. Famines et epidemies a Tombouctou et dans la
boucle du Niger du XVIе au XVIIIе siecle, Dakar, 1967.

288.	Cissoko S.-M. L’intelligentsia de Tombouctou aux XVе et
XVIе siecles —BIFAN, 1969, XXXI, serie B, № 4.

289.	Cissoko S.-M. La royaute (mansaya) chez les Mandigues occi-
dentaux d’apres leur tradition orale,— BIFAN, 1969, XXXI, se-
rie B, № 2.

290.	Cline W. Alining and .Metallurgy in Negro Africa,— «General
Series in Anthropology», № 5, Menasha Wise., 1937.

291.	Cohen I. Dynamics of feudalism in Bornu,— «Boston Univer-
sity Papers on Africa», vol. II: African History, Boston, 1966.

292.	Cohen R. Research Directions in Political Anthropology,—
CJAS, 1969, vol. 3, № 1.

293.	Cooley W. D. The Negroland of the Arabs, or an Inquiry into
the Early History and Geography of Central Africa, London,
1841.

294.	Coquery-Vidrovitch C. Recherches sur un mode de pro-
duction africain,— «La Pensee», 1969, № 144.

295.	[Coulborn R.] Feudalism in History, ed. by R. Coulborn,
Princeton, 1958.

296.	Coutume Dendi (cercle de Dosso),— PCEHS, serie A, № 10
(«Coutumiers Juridiques de 1’A.O.F.», t. Ill), Paris, 1939.

297.	Coutume Sonrai (cercle de Gao) d’apres Duchamp, 1935,—
PCEHS, serie A, № 9 («Coutumiers Juridiques de 1’A.O.F.»,
t II) Paris 1939

297a. Coutumiers juridiques de 1’A.O.F., t. I—III, — PCEHS, ser. A,
№ 8—10, 1939.

298.	Da get J. La peche a Diafarabe, etude monographique,— BIFAN,
1956, XVIII, serie B, № 1—2.

299.	Dammann E. Beitrage aus arabischen Quellen zur Kentniss
des negerischen Afrika, Kiel, 1929.

300.	Davies O. West Africa before the Europeans. Archaeology and
Prehistory, London, 1967.

301.	Delafosse M. Haut-Senegal-Niger (Soudan Fran^ais), I—III,
Paris, 1912.

302.	Delafosse M. Les relations du Maroc avec le Soudan a tra-
cers les ages,— «Hesperis», 1924, t. —I.
303.	Deioosom D. A. L’Empire de Morho-Naba (Coutumes du
Mossi), Paris, 1932.

304.	Desmond Clark J. The Prehistory of Africa, Southampton,
1970.

305.	Desplagnes L. Etude sur les tumuli du Killi dans la region
de Goundam,— «L’Anthropologie», 1903, XIV.

306.	Desplagnes L. Fouilles du tumulus d’El Oualedji (Soudan),—
BIFAN, 1951, XIII, № 4.

307.	Desplagnes L. Le Plateau Central nigerien, Paris, 1907.

308.	Diagne P. Contribution a 1’analyse des regimes et systemes
politiques traditionnels en Afrique de 1’Ouest,— BIFAN, 1970,
XXXII, ser. B, № 3.

309.	Diagne P. Pouvoir politique traditionnel en Afrique Occidentals.
Essais sur les institutions politiques precoloniales, Paris, 1967.

310.	Diagne P. Royaumes Sereres. Les institutions traditionnelles
du Sine Saloum,— «Presence Africaine», nouyelle serie trimest-
rielle, 1965, № 54, 2 trimestre.

311.	Dieter len G. Mythe et organisation sociale au Soudan Fran-
cis,—JSA, 1955, t. XXV, facs. I—II; 1959, t. XXIX, fasc. I.

312.	Diop Ch. A. Afrique Noire ргё-coloniale, Paris, 1960.

313.	Diop Ch. A. Anterioritc des civilisations Negres: mythe ou ve-
rite historique, Paris, 1967.

314.	Diop Ch. A. Histoire primitive de ITIumanitc: evolution du
monde noir,— BIFAN, 1962, XXIV, serie B, № 3—4.

315.	Diop Ch. A. Nations Negres et culture, Paris, 1955.

316.	Diop Ch. A. Reponses a quelques critiques,— BIFAN, 1962,
XXIV, serie B, № 3-4.

317.	Diop L.-M. Metallurgie et age de fer en Afrique,— BIFAN, 1968,
XXX, serie В, № 1.

318.	Diop M. Histoire des classes sociales dans 1’Afrique de 1’Ouest.
I, Le Mali, Paris, 1971.

319.	Dresch J. La riziculture en Afrique Occidentale,— «Annales de
Geographic», 1949.

320.	Dubois F. Tombouctou la Mysterieyse, Paris, 1897.

321.	Dufourcq Ch.-E. L’Espagne Catalane et le Maghrib aux
XIIIе et XIVе siecles. De la bataille de Las Navas de Tolosa
(1212) a l’avenement du sultan merinide Abou-l-Hasan (1331),
Paris, 1965.

322.	D u m o.n t L. «Homo Hierarchies». Essai sur le systeme des
castes, Paris, 1966.

323.	Du PuLgaudeau O. Au Sahara Occidental, une route de
chars a boeiifs,— «Archeologia», 1966, № 9.

324.	Dupuis A. (Yakouba). Essai de methode pratique pour
I’etude de la langue songoi ou songai, langue commerciale et po-
litique de Tombouctou et du Moyen-Niger. Suivie d’une legende
en songoi avec traduction et d’un dictionnaire songoi-fran^ais
par A. Dupuis (Yakouba), Paris, 1917.

325.	Dupuis-Yakouba A. Les Gow ou les chasseurs du Niger.
Legendes songai de la region de Tombouctou, publiees et tra-
duites par A. Dupuis-Yakouba. Avec preface de M. Delafosse,
Paris, 1911.

326.	Dupuis-Yakouba A. Industries et occupations profession-
nelles des populations de Tombouctou, Paris, 1921.
327.	Е с h а г d N. Note sur les forgerons de 1’Ader (pays Hausa, Re-
publique du Niger),—JSA, 1965, t. XXXV, fasc. IV.

328.	Fage J. D. Anthropology, Botanv and the History of Africa,—
JAH, 1961, vol. II, № 2.

329.	Fage J. D. Atlas of African History, Cambridge, 1958.

330.	Fage J. D. An Introduction to the History of West Africa,
Cambridge, 1955.

331.	Fage J. D. Slavery and the Slave Trade in the Context of West
African History,—JAH, 1969, vol. X, № 3.

332.	Fage J. D. Some Thoughts on State Formation in the Western
Sudan Before the Seventeenth Century, — «Boston University
Papers in African History», vol. I, Boston, 1964.

333.	Fallers L. Bantu Bureaucracy. A Study of Integration and
Conflict in the Political Institutions of an East African People,
Cambridge, 1956.

334.	Filipowiak W. Contribution aux recherches sur la capitalc de
Mali a 1’epoque du Haut Moycn-Agc (Afriquc Occidentale),—
«Archaeologia Polona», 1968, t. X.

335.	Filipowiak W. L’expedition Archeologique Polono-Guineenne
a Niani en 1968,—AB, 1969, № 11.

336.	Filipowiak W. Sredniowieczna stolica Mali w swietle zrodel
pisanych, ustnych i archeologicznych, na tie zaplecza gospo-
darczo-politycznego,— MZP, 1967, t. XIII.

337.	F i 1 i p о w i a к W. i Jasnosz St. Rozpoznawcze badania ar-
cheologiczne w Niani (Republika Gwinei),— MZP, 1965, t. XI.

338.	Filipowiak W., Jasnosz St., Wolqgiewicz R. Polsko-
gwinejskie badania archeologiczne w Niani w 1968 r.,— MZP,
1968, t. XIV.

339.	Fisher A. G. B., Fisher H. J. Slavery and Muslim Society
in Africa. The Institution in Saharan and Sudanic Africa and the
Trans-Saharan Trade, London, 1970.

340.	Fortes M. and Evans-Pritchard E. (eds.). African Po-
litical Systems, London, 1940.

341.	Fournel M. La Tripolitanie. Les routes du Soudan, Paris,
1887.

342.	Frobenius L. Dichten und Denken im Sudan,— «Atlantis.
Volksmarchen und Volksdichtungen Afrikas», Bd. V, Jena, 1925.

343.	Frobenius L. Kulturgeschichte Afrikas. Prolegomena zu einer
historischen Gestaltlehre, Zurich, 1954.

344.	Froelich J. C. Essai sur les causes et methodes de 1’islami-
sation de l’Afrique de 1’Ouest du XIе siecle au XXе siecle,—
«Islam in Tropical Africa». Studies Presented and Discussed at
the Fifth International African Seminar, Ahmadu Bello Univer-
sity, Zaria, January 1964. Ed. with an Introduction by I. M. Le-
wis, London, 1966.

345.	F г о e 1 i ch W. Das Afrikanische Marktwesen,— ZE, 1940, Jhg 72.

346.	F u г о n R. A propos du cuivre de la region d’Azelick (Niger),—
NA, 1950, № 48.

347.	Gabel C. and Bennett N. R. Reconstructing African culture
history. Ed. by Creighton Gabel and Norman R. Bennett,— «Bo-
ston university African research studies, № 8», Boston, 1967.

348.	G a n s h о f F. L. Qu’est-ce que la feodalite?, Bruxelles, 1957.

349.	Gluckman M. Custom and Conflict in Africa, London, 1959.
350.	Gluckrnan M. Order and Rebellion in Tribal Africa, London,
1963.

351.	Go delie r M. La notion de mode de production asiatique et
les schemas marxistes d’evolution des societes,— «Cahiers du
C.E.R.M.», Paris, 1964.

352.	Goody J. Feudalism in Africa?,— JAH, 1963, vol. IV, № 1.

353.	Goody J. Introduction,— «Succession to High Office», ed. by
J. Goody, Cambridge, 1966.

354.	Goody J. Technology, Tradition, and the State in Africa. Lon-
don—Ibadan—Accra, 1971.

355.	Gouillv A. L’Islam dans l’Afrique Occidentale Fran^aise, Paris,
1952.

356.	G r a n d e t C. Les sedentaires du Cercle de Tombouctou (Terri-
toire du Soudan),— «Cahiers d’Outre-Mer», juillet—septembre
1957, № 93.

357.	Greenberg J. H. The Influence of Islam on a Sudanese Reli-
gion,— «Monographs of the American Ethnological Society. Me-
moirs, № 10», New York, 1946.

358.	Hair P. E. H. The Text of Valentin Fernandes Account of Up-
per Guinea,— BIFAN, 1969, XXXI, serie B, № 4.

359.	Ha levy D. Essai sur „acceleration de 1’histoire, Paris, 1948.

360.	Hartmann M. Noch einmal Kuga und Kugu,— OLZ, 1912.

361.	Hartmann M. Zur Geschichte des westlichen Sudans. Wanga-
ra,— MSOS, 1912, XV.

362.	Hecht E.-D. Der Herrscher und seine Ratgeber im afrikanischen
sakralen Konigtum,— «Musee Royal de l’Afrique Centrale. An-
nales, № 65», Tervuren, 1969.

363.	Herskovitz M. J. Dahomey, an ancient West African King-
dom, I—II, New York, 1938.

364.	Heusch L. de, Aspects de la sacralite du pouvoir en Afrique,—
«Le pouvoir et le Sacre», Bruxelles, 1962.

365.	Heusch L. de. Le Rwanda et la civilisation interlacustre. Etudes
d’anthropologie historique et structurale, Bruxelles, 1966.

366.	Hiskett M. An Islamic Tradition of Reform in Western Sudan
from the XVI to the XVIII century,—BSOAS, 1962, vol. XXV,
pt. 3.

367.	Hiskett M. Materials relating to the cowry currency in the
Western Sudan,—BSOAS, 1966, vol. XXIX, pt. 1-2.

368.	Hirsch berg H. Z. (J. W.). The Problem of the Judaised Ber-
bers,—JAH, 1963, vol. IV, № 3.

369.	Hogben S. J. and Kir к-Greene A. H. M. The Emirates
of Northern Nigeria. A Preliminary Survey of their Historical
Traditions, London, 1966.

370.	Huard P. Contribution a 1’etude du cheval, du fer, du chameau
au Sahara oriental,— BIFAN, 1960, XXII, serie В, № 1—2.

371.	Huard P. Nouvelle contribution a 1’etude du fer au Sahara
oriental —BIFAN, 1964, XXVI, № 3—4.

372.	Huard P. et F e v a 1 J.-Cl. Figurations rupestres des confins
algero-nigero-tchadiens,— TIRS, 1964, XXIII, 1—2 semestre.

373.	Hun wick J. O. Ahmad Baba and the Moroccan Invasion of
the Sudan (1591),— «Journal of the Historical Society of Ni-
geria», 1962, vol. II, № 3.

374.	H u n w i с к J. O. Notes on a late fifteen-centurv document con-
cerning fal-Takrur’,— «African Perspectives», ed. by С. H. Allen
and R. W. Johnson, Cambridge, 1970.

375.	H u n w i с к J. O. Religion and State in the Songhay Empire,—
«Islam in Tropical Africa», ed. by I. M. Lewis, London, 19G6.

376.	Hun wick J. O. Studies in the Ta’rikh al-fattash (1). Its authors
and textual history,— «Research Bulletin, Centre of Arabic Docu-
mentation, University of Ibadan», 1969, vol. V.

377.	Hun wick J. O. The Term 'Zanj’ and Its Derivatives in a
West African Chronicle,— «Research Bulletin, Centre of Arabic
Documentation, University of Ibadan», 1968, vol. IV.

378.	Julien Ch. A. Histoire de 1’Afrique du Nord. Tunisie—Algerie—
Maroc des origines a la conquete arabe, Paris, 1956.

379.	Julien Ch. A. Les voyages de decouverte et les premiers etab-
lissements (XVе—XVIе siecles), Paris, 1948

380.	Kabore G. V. Caractere «feodal» du systeme politique mossi,—
CEA, 1962, vol. II, №8.

381.	Kake В. I. Un grand erudit de la Nigritie au XVIе s.: Ahmed
Baba — le Tombouctien,— «Presence Africaine», 1960, № 60.

382.	Karpinski R. Ogranizacja sluzcbna a problem kast w Zachod-
niem Sudanic,—«Przegl^d Historyczny», 1966, t. 57, № 2.

383.	Ki-Zerbo J. La tradition orale en tant que source pour 1’hi-
stoire africaine,— «La tradition orale», edite par Dioulde Laya,
Niamey, 1972.

384.	Kunstmann F. Die Handelsbeziehungen der Portugiesen mit
Timbuktu im XV Jahrhundert,—AKBAW, III Klasse, Band VI, 1.
Abtheilung, Munchen, 1852.

385.	L a b о u г e t H. Le servage, etape entre 1’esclavage et la liberte
en Afrique Occidentale,— «Afrikanistische Studien, Deutsche
Akademie der Wissenschaften zu Berlin, Iristitut fur Orientfor-
schung. Veroffentlichung № 26», Berlin, 1955.

386.	Laforgue P. Notes sur Aoudaghost, ancienne capitale des
Berberes Lemtouna,— BIFAN, 1940, II.

387.	La Ronciere Ch. de. La decouverte de 1’Afrique au moyen age,
I—III,— «Memoires de la Societe Royale de geographic d’Egyp-
te», Le Caire, 1924—1927.

388.	Law R. С. C. The Garamantes and Transsaharan Enterprise in
Classical Times,— JAH, 1967, vol. VIII, № 2.

389.	[Lava D.]. La tradition orale, edite par Dioulde Lava, Niamey,
1972"

390.	Lemarchand R. Power and Stratification in Rwanda. A Re-
consideration,— CEA, 1966, vol. VI, № 24.

391.	Levi-Proven?al E. Un document inedit sur 1’expedition
sa'dide au Soudan (Arabica Occidentalia par E. Levi-Provencal,
IV),— «Arabica», 1956, t. II, fasc. 1.

392.	Levi-Provengal E. Les Historiens des Chorfa, Paris, 1922.

393.	L e v t z i о n N. Ibn Hawqal, the cheque, and Awdaghost,— JAH,
1968, vol. IX. № 2.

394.	Levtzion N. The Kings of Mali,— JAH, 1963, vol. IV, № 3.

395.	Levtzion N. Mahmud Ka’ti fut-il 1’auteur du Ta’rikh al-Fat-
tash,— BIFAN, 1971, XXXIII, ser. B, № 4.

396.	Levtzion N. Muslims and Chiefs in West Africa. A Study of
Islam in the Middle Volta Basin in the Precolonial Period, Ox-
ford, 1968.

397.	Levtzion N.zOral Traditions and Arabic Documents in the
Muslim Historiography of Africa,— «Congres International des
Africanistes. Deuxieme session, Dakar, 11—20 Decembre 1967»,
Paris, 1972.

398.	LevtzionN. A Seventeenth-Century Chronicle by Ibn al-Mu-
khtar: a critical study of Ta’rikh al-Fattash,— BSOAS, 1971,
vol. 34, pt. 3.

399.	L e w i с к i T. L’Afrique Noire dans Ie «Kitab al-Masalik wa-l-Ma-
malik» d’Abu 'Ubayd Al-Bakri (XI s.)—AB, 1965, № 2.

400.	L e w i с к i T. Animal Husbandry among Mediaeval Agricultural
Peoples of Western Sudan and Middle (according to Arab Sour-
ces),— «Acta Ethnographica Academiae Scientiarum Hungariae»,
t. XIV, fasc. 1—2, Budapest, 1965.

401.	Lewicki T. Awunkulat w sredniowiecznej Afryce,— «Ethnogra-
fia Polska», 1966, t. X.

402.	Lewicki T. Une chronique ibadite. «Kitab as-siyar» d’Abu’l-'Ab-
bas Ahmad as-Sammahi,—REI, 1934, cahier 1.

403.	Lewicki T. L’Etat nord-africain de Tahert et ses relations
avec le Soudan occidental a la fin du VIIIе au XVIе siecle,—
CEA, 1962, vol. II, №8.

404.	Lewicki T. Les historiens, biographes et traditionnistes iba-
dites-wahbites de l’Afrique du Nord du VIII au XVIе siecle.—
FO, 1961, t. Ill, facs. 1-2.

405.	Lewicki T. Historycznc zrodla sekty Ibadyckej,— «Przegl^d
Orientalistyczny», 1964, № 4.

406.	Lewicki T. Notice sur la chronique ibadite dad-Dargini,—
«Rocznik Orientalistyczny», 1936, t. XL

407.	Lewicki T. Poczqtki pahstwowdsci w Zachodnim Sudanie,—
«Polska Akademia Nauk. Oddzial w Krakowie. Sprawozdania
z posiedzeh komisji», 1963, styczen-czerwiec.

408.	Lewicki T. La repartition geographique des groupements
ibadites dans l’Afrique du Nord au moyen age,— «Rocznik Orien-
talistyczny», 1957, I. XXL

409.	Lewicki T. Traits d’histoire du commerce iranssaharien:
marchands et missionaires ibadites en Soudan Occidental,— «Et-
nografia Polska», 1964, t. VIII.

410.	Lewicki T. Z przeszlosci Afryki Zachodniej,—MZP, 1965,
t. XL

411.	Lewis H. S. The Origins of African Kingdoms,— CEA, 1966,
vol. VI, № 23.

412.	Lhote H. Le cheval et le chameau dans les peintures et gra-
vures rupestres du Sahara,— BIFAN, 1953, XV, № 3.

413.	Lhote H. Contribution a 1’etude des Touaregs soudanais. Les
Saghmara, les Maghcharen, les expeditions d’askia Mohammed
en Air et la confusion Takedda — Tademekka,— BIFAN, 1953.
XVII, serie B, № 3-4.

414.	Lhote H. Contribution a 1’histoire des Touaregs soudanais. Les
limites de 1’Empire du Mali; la route de Gao a l’Air et au Caire;
les Tademekket dans la region de Tombouctou; les Songai dans
l’Adrar des Iforas,—BIFAN, 1956, XVIII, serie B, № 3-4.

415.	Lhote H. Gravures rupestres d’Aguennar (Ahaggar),— JSA,
1964, t. XXXIV.

416.	Lhote H. Les gravures rupestres d’Aouineght (Sahara Occiden-
tal),—BIFAN. 1957, XIX, serie B, № 3—4.
417.	Lhote H. Gravures rupestres de Tachoukent,— «Lybica» (Al-
ger), 1964, t. 12.

418.	Lhote H. Recherches sur Takedda, ville decrite par le voyageur
arabe Ibn Battouta et situee en Air,—BIFAN, 1972, XXXIV,
ser. B, № 3.

419.	Lhote H. La station des chars graves de 1’oued Larar,— «Ly-
bica», 1961—1962, t. 9—10.

420.	Ligers Z. Les Sorko (Bozo). Maitres du Niger. Etude ethno-
graphique, I—IV, Paris, 1964—1967.

421.	L i p p e r t J. Sudanica,— MSOS, 1900, III.

422.	Lombard J. Structures de type feodal en Afrique Noire. Etude
des dynamismes internes et des relations sociales chez les Bariba
du Dahomey, Paris — La Haye, 1965.

423.	Lombard J. Un systeme politique traditionnel de type feo-
dal: les Bariba du Nord-Dahomey,— BIFAN, 1957, XIX, serie B,
№ 4.

424.	Lombard J. Vie politique dans une ancienne societe de type
feodal: les Bariba du Dahomey,— CEA, 1960, vol. I, № 3.

425.	Lombard J. et M a u n у R. Azelick et la question de Taked-
da—NA, 1954, №64.

426.	Lombard M. L’or musulman du VIP au XIе sieclc,— «An-
nates», 1947, t. II.

427.	Lowie R. The Origins of the State, New York, 1927.

428.	Ly M. Quelques remarques sur le Tarikh el-Fettach,— BIFAN,
1972, XXXIV, ser. B, № 3.

429.	Magalhaes Godinho V. Fontes quatrocentistas para e
geografia e economia de Saara e Guine,— «Revista de Historia»
(Sao Paulo), -1953, vol. VI, № 13.

430.	Mair L. P. Clientship in East Africa,— CEA, 1961, vol. II, № 6.

431.	M a i r L. Primitive Government, London, 1962.

432.	Mal о wist M. Europa a Afryka Zachodnia w dobie wczesnej
ekspansji kolonialnej, Warszawa, 1969.

433.	Mal о wist M. О spolecznych aspektach wczesnej ekspansji ko-
lonialnej,— «Przeglqd Historyczny», 1963, t. 54, № 1.

434.	M a 1 о w i s t M. Social and Economic Stability of the Western
Sudan in the Middle Ages,— «Past and Present», 1966, № 33.

435.	M a 1 о w i s t M. Wielkie panstwa Sudanu Zachodniego w poznym
sredniowieczu, Warszawa, 1964.

436.	M a 1 z у P. Les Bozos du Niger et leur modes de peche (region
de Diafarabe)BIFAN, 1946, VIII, № 1—4.

437.	Maquet J. J. Une hypothese pour l etude des feodalites afri-
caines,— CEA, 1961, vol. II, № 6.

438.	Maquet J. Institutionalisation feodale des relations de depen-
dance dans quatre cultures interlacustres,— CEA, 1969, vol. IX,
№ 35.

439.	Maquet J. La tenure des terres dans 1’Etat rwanda tradition-
nel,— CEA, 1967, vol. VII, № 28.

440.	Marc L. Le pays Mossi, Paris, 1909.

441.	Marc L. La region de Dori,— «La Geographic», 1910, XXII.

442.	M a r q u a r t J. Die Benin-Sammlung des Reichmuseums fur
Volkerkunde in Leiden beschrieben und mit ausfiirlichen Prole-
gomena zur Geschichte der Handelswege und Volkerbewegungen
in Nordafrika versehen von J. Marquart, Leiden, 1913.
443.	Martin В. G. Kanem, Bornu, and the Fazzan: notes on the Po-
litical History of a trade route,— JAH, 1969, vol. X, № 1.

444.	M a ss i g non L. Le Maroc dans les premieres annees du
XVIe siecle. Tableau geographique d’apres Leon 1’Africain,—
«Memoires de la Societe Historique Algerienne», I, Alger, 1906.

445.	Massignon L. Zandj,— EI, IV.

446.	M a u n у R. Autour de la repartition des chars rupestres du nord-
ouest africain,— NA, 1955, № 68.

447.	M a u n у R. Decouverte a Gao d’un fragment de poterie emaillee
du moyen age musulman,— «Hesperis», 1952, t. XXXIX.

448.	M a u n у R. Essai sur 1’histoire des metaux en Afrique Occiden-
tale,—BIFAN, 1952, XIV, № 3.

449.	M a u ny R. L’expedition marocaine d’Ouadane (Mauritanie) vers
1543—1544,—BIFAN, 1949, XI, № 1-2.

450.	M a u n у R. Le judai'sme, les Juifs et 1’Afrique Occidental^—
BIFAN, 1949, XI, № 1—2.

451.	Mauny R. Les navigations medievales sur les cotes sahariennes
anterieures a la decouverte portugaise (1434), Lisboa, 1960.

452.	Mauny R. Notes d’archeologie au sujet de Gao,—BIFAN, 1951,
XIII, №3.

453.	Mauny R. Notes d’archeologie sur Tombouctou,— BIFAN, 1952,
XIV, № 4.

454.	Mauny R. Note sur les «grands voyages» de Leon 1’Africain,—
«Hesperis», 1954, t. XL I.

455.	Mauny R. Notes historiques autour des principales plantes cul-
tivees d’Afrique Occidentale,— BIFAN, 1953, XV, № 2.

456.	Mauny R. Les pretendues navigations dieppoises a la Cote oc-
cidentals d’Afrique au XIVе siecle,— BIFAN, 1950, XII, № 1.

457.	Mauny R. Une route prehistorique a travers le Sahara,—
BIFAN, 1947, IX, № 1—4.

458.	Mauny R. Tableau geographique de 1’Ouest africain au Moyen
age o’apres les sources ecrites, la tradition et 1’archeologie,—
MIFAN, Dakar, 1961, №61.

459.	M a u n v R. La tour et la mosquee d’Askia Mohammed a Gao,—
NA, 1950, № 47.

460.	Mauny R. West Africa,— «African Iron Age», ed. by
P. L. Shinnie, Oxford, 1971.

461.	Mauny R. et G a u s s e n J. et M. Commentaires sur la datation
au Carbone 14 de deux villages neolithiques du Sahara malien,—
BIFAN, 1968, XXX, serie B, № 4.

462.	Meillassoux C. Recherche de tarikhs sur 1’histoire du Hodh
et de 1’ancien empire de Ghana,— NA, .1966, № 109.

463.	Meyerowitz E. L. R. Akan Traditions of Origin, London, 1960.

464.	Miner H. The primitive city of Timbuctoo, Princeton, 1953.

465.	M о 11 i e n G. Voyage dans 1’interieur de 1’Afrique aux sources
du Senegal et de la Gambie, fait en 1818, I—II, Paris, 1820.

466.	M о n о d Th. Nouvelles" remarques sur Teghaza (Sahara occiden-
tal),—BIFAN, 1940, II.

467.	M о n о d Th. Teghaza, la ville en sei gemme (Sahara occiden-
al),— «La Nature», 1938, № 3025.

468.	M о n о d Th. et C a u n e i 11 e A. Nouvelles figurations rupestres
de chars,— BIFAN, 1951, XIII, № 1.

469.	M о n t e i 1 Ch. Les Bambara du Segou et du Kaarta, Paris, 1924.

470.	Monte il Ch. Le coton chez les Noirs,— PCEHS, 1927, 4.
471.	Monte il Ch. Les empires du Mali. Etude d’histoire et de so»
ciologie soudanaises,— BCEHS, 1929, XII.

472.	M о n t e i 1 Ch. Les «Ghana» des geographes arabes et des Euro-
peens,— «Hesperis», 1951, t. XXXVIIL

473.	Monteil Ch. Les Khassonke. Monographic d’une peuplade du
Soudan Fran^ais, Paris, 1915.

474.	Monteil Ch. L’oeuvre des etrangers dans 1’empire soudanais
du Mali,— REI, 1929, cahier 2.

475.	Monteil Ch. Problemes du Soudan Occidental: Juifs et Juda-
ises,— «Hesperis», 1951, t. XXXVIIL

476.	Monteil Ch. Une cite soudanaise. Djenne, metropole du delta
central du Niger, Paris, 1932.

477.	M о n t e i 1 V. L’Islam noir, Paris, 1964.

478.	Morgan W. B. and Pugh J. C. West Africa, London, 1969.

479.	Motylinski A. Bibliographic du Mzab. Les livres de la secte
abadhite,— «Bulletin de correspondance africaine», Alger, 1885,
t. III.

480.	Murdock G. P. Africa: its Peoples and their Culture History,
New York—Toronto—London, 1959.

481.	Nachtigal G. Sahara und Sudan, I—III, Berlin, 1879—1889.

482.	Niane Dj. T. Koly Tenguella et le Tekrour,— «Congres Inter-
national des africanistes. Deuxieme session, Dakar, 11—20 De-
cembre 1967», Paris, 1972.

483.	Niane Dj. T. Mythes, legendes et sources orales dans l’oeuvre
de Mahmoud Kati,—RA, 1964, № 1—4.

484.	Niane Dj. T. Niani, Capitale de FEmpire du Mali, Dakar, 1967.

485.	Niane Dj. T. Recherches sur 1’empire du Mali au moyen age,—
RA, 1959, № 1-4; 1960, № 1-2.

486.	Nicolas F. J, Le bouracan ou bougran, tissu soudanais du
moyen age,— «Anthropos», 1958, vol. 53.

487.	Nicolas G. Fondements magico-religieux du pouvoir politique
au sein de la principaute Hausa du Gobir,— JSA, 1969, t. XXXIX,
№ 2.

488.	[Oliver R.j The Middle Age of African History, ed. by R. Oli-
ver, London, 1967.

489.	Olivier de S a r d a n J. P. Systeme des relations economi-
ques et sociales chez les Wogo (Niger),— «Universite de Paris.
Memoires de 1’Institut d’ethnologie, III», Paris, 1969.

490.	О r t о 1 i J. Coutume Bozo,— PCEHS, serie A, № 9 («Coutumiers
Juridiques de 1'A.O.F.», t. II), 1939.

491.	[Otten berg S. and Ph.] Cultures and Societies in Africa, ed
by S. and Ph. Ottenberg, New York, 1960.

492.	Pageard R. Contribution critique a la chronologic historique
de 1’Ouest africain, suivie d’une traduction des Tables chronolo-
giques de Barth,—JSA, 1962, t. XXXII, fasc. 1.

493.	Pageard R. La marche orientale du Mali (Segou-Djenne) en
1644, d’apres le «Tarikh es-Soudan»,—JSA, 1961, t. XXXI,
fasc. 1—2.

494.	Pageard R. Note sur le peuplement du pays de Segou,— JSA,
1961, t. XXXI, fasc. 1-2.

495.	Palmer H. R. The Bornu Sahara and Sudan, London, 1936.

496.	Palmer H. R. The Kingdom of Gaoga of Leo Africanus,—
JRAS, 1929-1930, vol. XXIX.

497.	P a q u e s V. Les Bambara, Paris, 1954.

26 л. E. Куббель

401
498.	Pauline D. Structures sociales traditionnelles en Afrique Noi-
re—CEA, 1961, vol. I, № 1.

499.	Pefontan Lf . Histoire de Tombouctou de sa fondation а 1’oc-
cupation fran^aise,—BCEHS, 1922, VI.

500.	Peres H. Relations entre le Tafilalet et le Soudan a travers
le Sahara du XIIе au XIVе siecle,— «Melanges de geographic
et d’orientalisme offerts a E.-E.-Gautier», Tours, 1937.

501.	Perie J. et Sellier M. Histoire des populations du cercle de
Dosso (Niger),—BIFAN, 1950, XII, № 4.

502.	Person Y. Tradition orale et chronologie, London, 1961
(III Conference on African History and Archaeology, 3—7 July
1961, held at the School of Oriental and African Studies, Uni-
versity of London).

503.	Pollet E. et Winter G. L’organisation sociale du travail ag-
ricole des Soninke (Dyahunu, Mali),— CEA, 1968, vol. VIII,
№ 32.

504.	Prost A. La langue songay et ses dialectes,— MIFAN, 1956,
№ 47, Dakar.

505.	Prost A. Notes sur les Songhay,—BIFAN, 1954, XVI, serie B,
№ 1—2.

506.	Prost A. Statut de la femme songhay,— BIFAN, 1970, XXXII,
ser. B, № 2.

507.	Quechon M. Reflexions sur certains aspects du syncretisme
dans l’islam ouest-africain,—CEA, 1971, vol. XI, № 42.

508.	Quintin L. Etude ethnographique sur le pays entre le Senegal
et le Niger,— «Bulletin de la Societe de Geographic de Paris»,
VIIе serie, t. II, 1881.

509.	Radcliffe-Brown A. R. Preface,— «African Political Sys-
tems» ed. by M. Fortes and E. E. Evans-Pritchard, London, 1940.

510.	(Ralfs C.] Beitrage zur Geschichte und Geographic des Sudan.
Eingesandt von Dr. Barth. Nach dem arabischen bearbeitet von
C. Ralfs,— ZDMG, 1855, IX.

511.	Raul in H. Rapports de 1’animisme et de l’islam au Niger,—
JSA, 1962, t. XXXII, fasc. 2.

512.	(Richards A.] East African Chiefs. A study of Political De-
velopment in some Uganda and Tanganyika Tribes, ed. by
A. Richards, London, 1960.

513.	Richer A. Les Touareg du Niger (region de Tombouctou-Gao).
Les Oulliminden, Paris, 1924.

514.	Robert D. et S., Devisse J. Tegdaoust I. Recherches sur
Aoudaghost, t .1, Paris, 1970.

515.	Robin M. Description de la province de Dosso,— BIFAN, 1947,
IX, № 1—4.

516.	Robin M. Note sur les premieres populations de la region de
Dosso,—BIFAN, 1939, I.

517.	Rouch J. «Banghawi». Chasse a 1’hippopotame au harpon par
Ies pecheurs sorko du Moyen-Niger,— BIFAN, 1948, X, № 3.

518.	Rouch J. Contribution a 1’histoire des Songhay,— MIFAN, Da-
kar, 1953, № 29.

519.	Rouch J. Culte des genies chez les Sonray,— JSA, 1945, t. XV.

520.	Rouch J. Essai sur la religion Songhay, Paris, 1960.

521.	Rouch J. Rites de pluie chez les Songhay,— BIFAN, 1952, XV,
№ 4.

522.	R о u c h J. Les Songhay, Paris, 1954.
523.	R о u c h J. Les Sorkawa, pecheurs itinerants du Moyen Niger,—
«Africa», 1950, vol. XX.

524.	S a 1 v у LL La region de Raz-el-Ma,— «La Geographic», 1910.
XXII, № 6.

525.	Sauvaget J. Les epitaphes rovales de Gao,—BIFAN, 1950.
XII, № 2.

526.	Sauvaget J. Notes preliminaires sur les epitaphes royales de
Gao,— «Etudes Islamiques», Paris, 1948.

527.	Schacht J. Bibliotheques et rnanuscrits abadites,—«Revue Af-
ricaine», Alger, 1956, t. C.

528.	Schacht J. Sur la diffusion des formes d’architecture religieuse
a travers le Sahara,—TIRS, 1954, t. 11.

529.	S i d i b ё M. Les gens de caste ou nyamakala au Soudan Fran-
$ais,— NA, 1959, № 81.

530.	Skinner E. P. Analysis of the Political Organisation of the
Mossi People,— «Transactions of the New York Academy of
Sciences», series 2 (XIX), 1957.

531.	Skinner E. P. The Effect of Со-Residence of Sisters’ Sons on
African Corporate Patrilineal Descent Group,— CEA, 1964,
vol. IV, № 1.

532.	Smith R. The Canoe in West African History,— JAH, 1970,
vol. XI, № 4.

533.	Southall A. W. Alur Society. A Study in Processes and Ty-
pes of Domination, Cambridge, 1953.

534.	Southall A. W. Orientations in Political Anthropology, —
CJAS, 1969, vol. 3, № 1.

535.	Steinhart E. I. Vassal and Fief in three Lacustrine King-
doms—CEA, 1967, vol. VII, № 28.

536.	Stgpniewska B. Portee sociale de I’lslam au Soudan Occi-
dental, aux XIVе—XVIе s.,—AB, 1971, № 14.

537.	Suret-Canale J. A propos du mode de production asiali-
que,— «La Pensee», 1969, № 143.

538.	Suret-Canale J. Afrique Noire Occidentale et Centrale. Geo-
graphic, civilisations, histoire, Paris, 1961.

539.	Suret-Canale J. Problemes theoriques de 1’etude des pre-
mieres societes de classe,— «Cahiers Internationaux», 1967,
№ 57—58.

540.	Suret-Canale J. Les societes traditionnelles en Afrique tro-
picale et le concept du mode de production asiatique,— «La Pen-
see», 1964, № 117.

541.	[S w a r t z M. J., T u r n e г V. W., T u d e n A.] Political Anthropo-
logy, ed. by M. J. Swartz, V. W. Turner, and A. Tuden, Chicago,
1966.

542.	T a u	x	i e r	L.	Le	Noir	de	Bondoukou, Paris, 1921.

543.	T a u	x	i e г	L.	Le	Noir	du	Soudan, Paris, 1912.

544.	T a u	x	i e r	L.	Le	Noir	de	Yatenga, Paris, 1917,

545.	TauxierL	La	religion	Bambara, Paris, 1927.

546.	Terra sse H. Histoire du Maroc, I—II, Casablanca, 1949—
1950.

547.	Terrasse H. Sur les tessons de poterie vernissee et peinte
trouves a Teghaza,—BCEHS, 1938, XVIII.

548.	Thomas В. E. Trade routes of Algeria and the Sahara,— «Uni-
versity of California Publications in Geography», Berkeley — Los
Angeles, 1957, vol. 8, № 3.
549.	T r i a u d J.-L., Quelques remarques sur 1’islamisation du Mah,
des origines a 1300,—BIFAN, 1968, XXX, № 4.

550.	TriminghamJ. S. A History of Islam in West Africa, Lon-
don — Glasgow — New York, 1962.

551.	Trimingham J. S. Islam in West Africa, London, 1959.

r5	52. Trimingham J. S. The Phases of Islamic Expansion in West
Africa,— «Islam in Tropical Africa», ed. by I. M. Lewis, London,
1966.

553.	Tymowski M. Le Niger, voie de communication des grands
Etats du Soudan Occidental jusqu’a la fin du XVIе siecle,— AB,
1967, № 6.

554.	Tymowski M. La peche a I’epoque du Moyen age dans la
boucle du Niger,— AB, 1970, № 12.

555.	U r v о у Y. Histoire des populations du Soudan Central (colonie
de Niger),— PCEHS. 1936, serie A, № 5.

556.	U r v о у Y. Histoire de 1’empire de Bornou,— MIFAN, Paris,
1949, № 7.

557.	Vansina J., Mauny R., Thomas L. V. The Historian in
Tropical Africa, London—Ibadan—Accra, 1964.

558.	Verdier R. Civilisations agraires et droits fonciers negro-af-
ricains,— «Presence Africaine», 1960, № 31.

559.	Verdier R. Ethnologic et droits	africains,— JSA, 1963,

t. XXXIII, fasc. 1.

560.	Verdier R. Feodalites et collectivismes africains,— «Presence
Africaine», 1960, № 39.

561.	Verdier R. Observations preliminaires a une etude sociologique
des systemes politiques negro-africains traditionnels,— «Gouver-
nants et gouvernes» («Recueil de la Societe Jean Bodin pour
1’histoire comparative des institutions», XXII), Bruxelles, 1969.

562.	VireM. M. Notes sur trois epitaphes royales de Gao,— BIFAN,
1958, XX, serie B, № 3—4.

563.	V i г ё M. M. Steles funeraires musulmanes soudano-saharien-
nes —BIFAN, 1959, XXI, serie B, № 3—4.

564.	Werner E. De 1’esclavage a la feodalite,— «Annales. Econo-
mies. Societes. Cultures», 1962, № 5.

565.	Werner E. Einige Charakteristika des vorder- und mittelasiati-
schen Feodalismus,— ZGW, 1963, Jhg XI, Heft 6.

566.	Westermann D. Geschichte Afrikas. Staatenbildungen siid-
lich der Sahara, Koln, 1952.

567.	Wilks I. The Northern Factor in the History of Ghana,— JAH,
1961, vol. II, № 3.

568.	Wittfogel K. A. Oriental Despotism. A Comparative Study
of Total Power, New Haven, 1957.

569.	Z e m p H. La legende des griots malinke,— CEA, 1966, vol. VI,
№ 24.

570.	Хасан Ибрахим Хасан. Интишар ал-ислам ва-л-'уруба
фй-ма йали ас-сахра’ ал-кубра, ал-Кахира, 1957.

571.	С а гд Заглул 'Абд ал-Хамйд. Та’рйх ал-Магриб ал-гарабй:
Либйа ва-Тунис ва-л-Джаза’ир ва-л-Магриб мин ал-фатх
ал-гарабй хатта кийам дувал ал-агалиба ва-р-рустамийун ва-л-
адариса, ал-Кахира, 1965.

572.	а н - Н а си р й Ахмед б. Халид. Китаб ал-Истикса’ ли-ахбар ду-
вал ал-Магриб ал>Акса, I—IV, Дар ал-Байда’, 1954—1955.
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

Аббасиды, династия халифов
(749—1258, в Каире 1261 —
1517) 285

Абдаллах б. Махмуд, факпх,
сын кадия Томбукту 229

Абдаллах Улд Конгой, муэдзин
мечети Джингаребер (XVI в.)
242

Абд ал-Малик, сын аскии Исха-
ка I 224, 275

Абд ал-Мумин, алмохадский ха-
лиф Марокко (ИЗО—1163) 38
Абд ар-Рахман, кадий в Ниани
(XIV в.) 226

Абд ар-Рахман, временный ка-
дий Томбукту (1498) 239, 245
Абд ар-Рахман б. Махмуд, фа-
ких, сын кадия Томбукту 324

Абд ар-Рахман ат-Темими, фа-
ких (XIV в.) 334

Абу-л-Аббас Ахмед б. ал-
Хакк, «мехмандар» египетско-
го султана ал-Малика ан-
Насира 41

Абу Абдаллах Мухаммед
б. Вассул, кадий Гао (XIV в.)
44

Абу Бакар Дао см. Баро

Абу Бакр Улд ал-Гандас, туа-
регский вождь (90-е годы
XVI в.) 186

Абу Инан Фарис, маринидский
султан Марокко (1348—1359)
42

Абу-л-Фида, Исмаил б. Али ал-
Айюби (1273-1331), араб-
ский историк и географ 39,
83, 91

Абу-л-Хасан Али, эмир, мам-

люкский губернатор Каира
(XIV в.) 41

Аджеро, рабыня аскии ал-
Хадж Мухаммеда I 199

ал-Акиб б. Махмуд, кадий Том-
букту (1565—1583) 137, 229,
242, 244—246, 248, 331

Акил аг-Малвал, туарегский
вождь (XV в.) 232, 241

Албукерки А. де (1453—1515),
п о рту га л ьс к и й м о реп л а в а гол ь
и конкистадор 62

Алвариш д’Алмада А., порту-
гальский мореплаватель
(XVI в.) 64, 65

Али, Али Бер, сопгайскнй ши
(сонни) (1464—1492) 13, 66,
67, 73, 81, 96, 99, 101 — 104,
106,	109,	ПО,	120,	122,	126,

Г29,	135,	136,	140,	145,	146,

156,	157,	177,	183—186,	188,

189,	193,	195,	196,	201,	206,

210, 212—215, 222, 226, 232—
236,	242,	247,	260,	272—275,

277, 283, 287—289, 292, 295,
300, 308, 310, 313, 314, 321,
331, 370

Али-Бендикони, сын аскии ал-
Хадж Мухаммеда I 199

Али Колен, первый сонгайский
ши, или сонни (последняя чет-
верть XIII в.) 100, 194, 272, 276

Али Котийя, фаран (XVI в.)
136, 206, 217, 293

Али б. Мулай Ахмед, мароккан-
ский шериф (XVI в.) 137

Али Фолен, начальник евнухов
аскии ал-Хадж Мухаммеда I
314
Алу, кабара-фарма (2-я пол.

XVI в.) 296, 332, 333

Алу Улд Сабил, хасал-фарма

(80-е годы XVI в.) 223

Амаду Лоббо, Секу Амаду,
фульбский правитель Маси-
ны (1810—1844) 48, 49

ал-Амин, дженне-мундио при
аскии Дауде I 292

ал-Амин Яза, приближенный
аскии Исхака I 209

Аммар, томбукту-кой из дома

Надди (XV в.) 213, 214

Андреев И. Л., советский фило-
соф и социолог 352, 365

Андрианов Б. В., советский эт-
нограф 204

Атакурма Дьякате, полководец
аскии Исхака II 223

Афумба, денди-фари при ши
Али 126

Аффонсу V, король португаль-
ский (1438—1481) 56

Ахмед Баба, суданский ученый
(конец XVI — первая чет-
верть XVII в.) 50, 328, 332

Ахмед б. Омар, факих, дед

Ахмеда Баба (XVI в.) 332

ал-Бакри, Абу Убайд Абдаллах
ал-Бакри ал-Куртуби (ум.
1094), испано-арабский гео-
граф 30, 31, 35, 36, 38, 39, 91,
226, 343, 345

ал-Балазурп Абу-л-Аббас Ах-
мед б. Яхья (ум. 892), араб-
ский историк 29

Баландье Ж-, французский со-
циолог-африканист 151, 350,
364

Балла, канфари, сын аскии ал-
Хадж Мухаммеда I 196

Баро, сонгайский ши, сын ши
Али (1493) 129, 193, 214, 235,
236, 253, 272, 275, 276, 314

Барруш Ж, де (ум. 1576), пор-
тугальский путешественник
62, 63, 87

Барт Г. (1821 — 1865), немецкий
ученый и путешественник 12,
17, 27, 50, 191

ал-Белбали, Махлуф б. Али,
суданский факих (XVI в.) 230

Берзин Э. О., советский восто-
ковед 352

Берзина С. Я., советский афри-
канист 21

Бехайм М. (1459—1507), немец-
кий космограф 55, 58, 61

Блок М. (1886—1944), фран-
цузский историк-медиевист
167

Бовилл Э. У. (ум. 1970), британ-
ский африканист 65, 211

Боннель де Мезьер А., фран-
цузский археолог 17

Босман В., голландский путе-
шественник (конец XVII —
начало XVIII в.) 65

Бромлей Ю. В., советский исто-
рик и этнограф 277

Бруэн Ж., французский африка-
нист 18

Брэн Ж., французский африка-
нист 48

Брю А (1654 -1738), француз-
ский путешественник, губер-
натор Сенегала 65

Бубу Марьяма, фульбский пра-
витель Масины (XVI в.) 196,
292

Бубу Хама, нигерский историк
и политический деятель 13,
22, 24, 25, 28, 53, 66—72, 74,
77, 78, 81, 115, 117, 121, 127,
152, 192—194, 224, 235, 242,
i271, 273, 274, 276, 277, 279,
282, 283, 289, 317, 320, 326,
360

Буиды, дейлемитская династия
в Иране и Ираке (932—1062)
179

Букар, арбепда-фарма, сын ас-
кии ал-Хадж Мухаммеда I
332

Букар, багена-фари, сын аскии
Мухаммеда Бенкан-Керей 221,
240

Букар, бар-кой (90-е годы
XV в.) 197

Букар Али-Додо, хи-кой при
аскии Дауде I 299

Букар-Биро, факих, двоюрод-
ный брат кадия ал-Акиба 246

Букар Ланбаро, факих, аския-
дльфа Дауда I и его преем-
ников 238, 249—253, 302

Букар Тьими-идье (Букар Ши-
ли-атьи), хи-кой, затем ден-
ди-фари (80-е годы XVI в.)
222, 299

Бульнуа Ж., французский аф-
риканист 71, 72, 74, 77, 117,
152, 276

Бурдон Л., французский исто-
рик 57

Бурлацкий Ф. М., советский
философ и социолог 14

Бэнже Л., французский путеше-
ственник (1887—1889) 16, 17

Вахб б. ал-Мунаббих (654—729
или 733), южноарабский тра-
диционалист 114

Белью Г., португальский море-
плаватель (первая половина
XIV в.) 53

Видаль Ж., французский афри-
канист 17

Виладестес М., де, испанский
картограф (XV в.) 55

Виткин М. А., советский исто-
рик 362

Витфогель К. А., американский
востоковед 270

ал-Гарнати, Абу Хамид (ум.
1170), испано-арабский кос-
мограф 37

ал-Геззули, Али, имам мечети
Джингаребер (первая поло-
вина XVI в.) 230

Генрих IV, король француз-
ский (1589—1610) 210

Геродот 342

Годелье М., французский этно-
лог-марксист 362

Годефруа-Демомбин М., фран-
цузский арабист 41, 255

Гомиш Д., португальский море-
плаватель (вторая половина
XV в.) 58, 61, 62, 87

Гуревич А. Я., советский исто-
рик-медиевист 244, 262

Данколоко, начальник пехо-
ты аскии Мухаммеда Бенкан-
Керей 223

Даппер О., голландский гео-
граф и врач (XVII в.) 65

ад-Дарджини, ибадигскйп исто-
риограф (XIII в.) 31

Дауд (Дауд I), сонгайский ас-
кия (1549—1583) 48, 106, 109,
113,	123,	124,	126,	132,	134,

136,	137,	147,	150,	151,	158,

161,	165,	178-181,	183,	190,

191,	196—199,	206,	207,	210,

217,	218,	220,	222,	224,	229,

239,	246,	248,	249,	264,	274,

275, 278, 280, 284, 286, 292,
296, 298, 299, 301, 303, 306,
307, 312, 314, 315, 319, 321,
322, 324, 330—332, 372

Дауд, канфари при аскии Дау-
де, дьогорани 197

Девисс Ж., французский афри-
канист 18, 34

Делафосс М. (1870—1926),
французский африканист 13,
28, 47—49, 66—68, 73, 74, 76,
81, 117, 121, 123, 147, 158,
160, 168, 173, 191, 194, 289,
290, 358

Деплань Л., французский афри-
канист 17, 23, 73, 77

Десмонд-Кларк Дж., британ-
ский археолог 20

ал-Джахиз, Абу Осман Амр
б. Бахр (ум. 869), арабский
филолог и богослов 41

Джобсон Р., британский море-
плаватель и купец (конец
XVI в.) 290, 300

Джудар, марокканский паша
(1590—1591) 46, 98, 125, 142,
250, 251, 272

ад-Димашки, Шамс ад-дин Му-
хаммед б. Абу Талиб (1256—
1327), арабский космограф 39

Диои М., сенегальский социолог
и общественный деятель 361

Диоп Ш. А., сенегальский исто-
рик и социолог 69, 144, 273,
304, 360

ад-Дуккали, Абу Саид Осман,
арабский купец, информатор
ал-Омари (первая половина
XIV в.) 40

Дульсерт А., арагонский карто-
граф (XIV в.) 54

Дьяконов И. М., советский во-
стоковед 257
Дэвис О., британский археолог
20

Дюбуа Ф , французский журна-
лист 28, 329

Дюкасс Ж.-Б., французский мо-
реплаватель (XVII в.) 65

Дюпюи-Якуба О., французский
африканист 13, 17, 23, 24, 28,
77, 117, 171

Елизавета I, королева англий-
ская (1558—1603) 64

Зурара Г. Э., де, португаль-
ский хронист (середина XV в.)
56, 57

Ибн Баттута, Абу Абдаллах
Мухаммед б. Абдаллах ал-
Лавати ат-Танджи (1304—
1377), арабский путешествен-
ник 18, 19, 26, 42—45, 50, 83,
85, 91, 94, 196, 209, 226, 287,
290, 302, 353, 358

Ибн Васиф Шах, Ибрахим, еги-
петский литератор (ок. 1211)
37

Ибн Джузай, марокканский ли-
тератор (вторая половина
XIV в.) 43

Ибн ал-Касим б. Музавир, су-
данский шериф (XVI в.) 123,
124, 136

Ибн Кутайба, Абу Абдаллах
Мухаммед б. Муслим (828—
889), арабский филолог и
историк 114

Ибн ал-Мухиб, арабский бого-
слов 242

11бн ал-Мухтар Гомбеле, автор
окончательной редакции хро-
ники ТФ (середина XVII в.)
48, 49

Ибн Саид ал-Магриби, Абу-л-
Хасан Али ал-Гарнати
(1214—1274 или 1286), испа-
но-арабский географ 30, 38,
39, 42, 43, 353

Ибн ал-Факих ал-Хамадани,
Ахмед б. Мухаммед (конец
IX — начало X в.), арабский
географ 31

Ибн Фатима, арабский море-

ход, информатор Ибн Саида
ал-Магриби (XIII в.) 38

Ибн Халдун, Абу Зейд Абд
ар-Рахман б. Мухаммед (1332—
1406), арабский историк 22,
43, 44. 100

Ибн Хаукал, Абу-л-Касим Му-
хаммед ан-Нисиби, арабский
географ и путешественник
(вторая половина X в.) 30, 31,
33—36, 38, 39

Ибн Хордадбех, Абу-л-Касим
Убайдаллах б. Абдаллах (ок.
820 — ок. 913), арабский гео-
граф 114

Идрис Алума, правитель гос-ва
Борну (1580—116’17) 98

ал-Идриси, Абу Абдаллах Му-
хаммед б. Мухаммед (1100—
1165) 31, 36—38, 43, 343

Исмаил, сонгайский аския
(1537—1539) 133, 222, 248,
251, 274, 284, 295, 297

ал-Истахри, Абу Исхак Ибра-
хим б. Мухаммед ал-Фариси,
арабский путешественник и
географ (ок. 941) 31

Исхак I, сонгайский аския
(1539—1549) 128, 136, 199,
209, 324, 249, 275, 284, 298,
301, 310, 315, 332

Исхак II, сонгайский аския
(1588—1591) 97, 125, 140, 142,
147, 158, 159, 183, 197, 198,
203, 211, 219, 220, 223, 224,
238, 243, 248—252, 279, 280,
286, 297, 298, 303, 312, 314,
321, 322

ал-Ифрани, Абу Абдаллах Му-
хаммед	(1669—1727	или

1738), марокканский историк
46, 211, 285

Камаль Ю., египетский историк
географии (XX в.) 37, 39, 41

Канку Муса — см. Муса I

Карамоко, начальник пленни-
ков-строителей (1495) 124

Кариньян Дж., де, итальянский
картограф (1320) 54

Карлетон К., американский со-
циолог 241

Касия, канфари при аскии Дау-
де, дьогорани 197
Кастри А., де, французский во-
стоковед 65

Кати (альфа Кати), один из ав-
торов хроники ТФ 48, 239,
322

Кати Махмуд, факих, один из
авторов хроники ТФ (XV—
XVI вв.) 47, 48, 50, ПО, 114,
115, 118, 123, 127, 129, 133,
134, 137, 141, 147, 151, 184,
186, 192, 206, 211, 216, 236—
239, 294, 303, 309, 314, 320,
324, 332, 333

Каштанов С. М., советский
историк 257, 258

Кейта, царский клан у мандин-
гов 17, 40, 44, 88, 96, 101, 108,
118, 187, 200, 208, 231, 270,
287, 289, 313, 351, 356

Ки-Зербо Ж., вольтийский исто-
рик 22

Клозель Ф., губернатор коло-
нии Верхний Сенегал — Ни-
гер (1908-1915) 27

Ковалевский М. М., русский л-
н о граф и социолог 362

Козлов В. И., советский этно-
граф 204

Кокри-Видрович К., француз-
ский историк-марксист 363

Колганов М. В., советский эко-
номист 257, 258

Коли Тенгела (Тенисдда, Тай-
енда), фульбский вождь (пер-
вая четверть XVI в.) 309, 310,
324

Комайоро, мандингский клан
245

Конборо, правитель Дженне
(начало XIII в.) 228

Конрад Н. И., советский восто-
ковед, академик 361

Крачковский И. Ю., советский
востоковед, академик 32

Крескес, семейство мальоркин-
ских картографов (XIV в.)
54

—Авраам, автор карты Запад-
ной Африки (1375) 55

Крылов В В., советский афри-
канист 341—342

Кули У. Д., британский восто-
ковед (XIX в.) 12

ал-Кумми, ал-Мамар, информа-
тор Ибн Халдуна (XIV в.) 43

Кунстман Ф., немецкий исто-
рик (XIX в.) 61, 62

Кура, бара-кой (также маиса)
при аскии ал-Хадж Мухамме-
де I 208, 215, 235, 291

Лабурэ А., французский афри-
канист 12, 128, 138, 144

Лафорг П., французский архео-
лог 18, 34

Лаха-Соркийя, хи-кой при ас-
кии Исхаке II 220, 251, 279,
298, 3'22

Лев Африканский, ал-Хасан
б. Мухаммед ал-Ваззап аз-
Зайяти ал-Фаси (ум. ок.
1552), магрибинский ученый
19, 44—46, 57, 60, 61, 63—65,
88—94, 96, 105, 124, 133, 134,
176, 177, 182, 196, 266, 328

Левицкий Т., польский арабист
и африканист 31

Левцион Н. 34, 48, 49, 320

Ленин В. И. (1870—1924) 113,
166, 346

Ли М., французская африка-
нистка 48

Лижерс 3., французский этно-
лог 24, 28, 74, 75, 77, 78

Лиль А., де (1556—1613), фран-
цузский врач, агент Генри-
ха IV в Марокко 210

Ломбар Ж-, французский афри-
канист 18

Лот А., французский археолог
18, 19

Маган III, малийский манса
(конец XIV в.) 43

ал-Магили, Мухаммед б. Абд
ал-Керим, факих, советник
аскии ал-Хадж Мухаммеда I
51, 52, 170, 176—178, 209, 247,
320

Мадого — см. Мухаммед Дао

Майга, название сонгаев «бла-
городного» происхождения
168, 169, 172, 305

Майнер X., американский этпо-
лог 28, 317

Макэ Ж-, французский афри-
канист 368
ал-Макризи, Таки ад-дин Ах-
мед б. Али (1364—1445), еги-
петский энциклопедист 44,
100

ал-Малик ан-Насир, Насир ад-
дин Мухаммед, мамлюкский
султан Египта (1294—1295,
1309, 1309—1340) 40

Маловист М., польский историк
13, 6G, 95, 134, 341, 342, 353

Мами б. Беррун, марокканский
военачальник (90-е годы
XVI в.) 133, 186, 221, 240,
251

Маретии Ю. В., советский этно-
граф 341

Мари Дьята III, малийский маи-
са (конец XIV в.) 100

Маркс К. (1818—1883) 26, 114,
143, 149, 159, 164—166, 257,
259—264, 337, 339, 343, 361,
362, 366

Марма, женщина-сорко (конец
XV в.) 120

Мармоль Л., дель, испанский
географ (вторая половина
XVI в.) 65

Мар Томдьо, денди-фари (30-е
годы XVI в.) 295, 299

Масира-Бобо Дьогорани, фа-
ких в Томбукту (XVI в.) 324
ал-Масуди, Абу-л-Хасан Али

б. ал-Хусейн (ум. 956), араб-
ский историк и географ 31—
33, 37

Махмуд, канфари, сын аскии
Исмаила 251, 252, 298

Махмуд Багайого, кадий Джен-
не (40-е годы XVI в.) 243

Махмуд Драме, хатиб в Гао
(90-е годы XVI в.) 250, 251

Махмуд б. Зергун, мароккан-
ский паша (1591—1595) 199,
211, 220, 251, 252, 272

Махмуд б. Омар, кадий Том-
букту (1498—1548) 136, 195,
206, 229, 230, 234, 235, 239—
243, 245, 246, 278, 301, 324,
332, 335

Махмуд Яза, приближенный
аскии Исхака I 209

М’Байе Эль-Х. Р., сенегальский
историк 52

Мердок Дж. П., американский
этнолог 122

Меркатор Г. (1512—1594), не-
мецкий математик и карто-
граф 55

ал-Месрати, Абд ал-Васи, ку-
пец, житель Гао (середина
XVI в.) 134

Мисакуллах, «начальник рабов»
аскии Дауда 150, 151, 153,
161, 180, 181, 264, 304, 324

Мисюгин В. М., советский аф-
риканист 169

Модибо Мухаммед, кадий Ка-
бары (XVI в.) 334, 335

Мони Р., французский африка-
нист и археолог 18, 20, 34, 38,
61, 83, 85, 110, 134, 231, 308

Моно Т., французский африка-
нист 60, 61

Монтей В., французский афри-
канист и исламовед 69, 343

Монтей Ш., французский афри-
канист 12, 26, 28, 36, 368

Мори аг-Самба, имам мечетй в
Кабаре 240

Мори Хаугаро — см. Мухаммед
Хаугаро

Моро де Шамбонно Л., фран-
цузский мореплаватель и ку-
пец (1673—1677) 65

Мосто А., да Ка’да, итальян-
ский мореплаватель на порту-
гальской службе (50-е годы
XV в.) 57, 58, 60, 62, 87, 134,
161

Мотылинский А., польский ис-
ламовед во Франции (XIX в.)
30—31

Мулай Ахмед, марракешский
шериф (90-е годы XV в.) 120

Мулай Ахмед ал-Ааредж, ма-
рокканский султан (в Марра-
кеше, 1517—1540) 315

Мулай Ахмед ал-Мансур, ма-
рокканский султан (1578—
1608) 46, 64, 98, 210, 211, 219,
250, 252, 285, 286

Мулай Исмаил, марокканский
султан (1672—1727) 313

Муса, сонгайский аския (1.529—
1531) 222, 248, 274, 276, 282,
285, 297, 314
Муса I (Канку Муса), малий-
ский манса (1312—1337) 40,
43, 44, 78, 100, 156, 158, 178,
200, 201, 230, 255, 316, 325

Муса, хи-кой (40-е годы XVI в.)
222, 298, 299

Муса Сансаро (Сагансаро), са-
новник аскии Дауда I 136,
151, 207

Мустафа ат-Турки, мароккан-
ский военачальник (90-е го-
ды XVI в.) 252

ал-Мухаллаби, арабский гео-
граф (X в.) 38

Мухаммед Акит, факих в Том-
букту (XV в.) 195, 230, 241,
248

Мухаммед Багайого, факих,
временный кадий Томбукту
(80-е годы XVI в.) 240, 301

Мухаммед Белло, султан Соко-
то (1809—1837) 52, 53, 230

Мухаммед-Бани, сонгайский ас-
кия (1586—1588) 158, 159, 198,
218, 219, 238, 276, 315

Мухаммед Бенкан, аския в Том-
букту (1621 — 1635 и 1635—
1642) 142

Мухаммед Бенкан, фаран, сын
аскии Дауда 217, 223, 314,331

Мухаммед Бенкан-Керей, сон-
гайский аския (1531 —1537)
198, 199, 203, 218, 221—223,
246, 248, 274, 276, 284, 295,
298, 306, 322

хМухаммед-Гао, сонгайский ас-
кия (1591) 218—220, 251, 252,
298

Мухаммед Дао (Малого), сон-
гайский ши (начало XV в.)
101, 129, 160

Мухаммед б. ал-Касим, судан-
ский шериф (вторая полови-
на XVI в.) 125, 153, 155, 162

Мухаммед б. Махмуд, кадий
Томбукту (1518—1565) 229,
245

Мухаммед б. Музавир, судан-
ский шериф (вторая полови-
на XVI в.) 123

Мухаммед Надди, томбукту-
кой (первая половина XV в.)
212, 213, 245

Мухаммед Таль, приближенный
аскии ал-Хадж Мухаммеда I,
факих .131, 137, 147, 236, 237.
249, 301

Мухаммед Улд Далла, балама,
племянник аскии Дауда 1 196,
222

Мухаммед Урьян ар-рас, фа-
ких в Томбукту (XVI в.) 244
Мухаммед Хаугаро (Мори Хау-
гаро), суданский факих
(XV в.) 141, 142, 224, 239

Мухаммед аш-Шсйх, мароккан-
ский султан (в Фесе и Сусе,
1517—1557) 128

ал-Мухтар, гомбу кту-кой при
ши Али 213

Mioimep И. (ум. 1508), немец-
кий географ 61—62

Надди, семья томбукту-коев
213

Насеге, вождь моей (вторая по-
ловина XV в.) 103

Нахтигаль Г. (1834—1885), не-
мецкий путешественник 27

Неусыхин А. И., советский исто-
рик-медиевист 167

Ниань Дж. Т., гвинейский исто-
рик 13, 21, 22, 43, 358

Нух, сонгайский аския (1591 —
1599) 219, 220

Оливье де Сардан Ж -H., фран-
цузский африканист 80

Ольдерогге Д. А., советский аф-
риканист 10, 12, 85, 97, 128,
138, 144, 159

Омар, хатиб в Томбукту (90-е
годы XV в.) 210

Омар, кадий в Йендибого при
аскии ал-Хадж Мухаммеде I
242, 301

Омар б. Махмуд, кадий Том-
букту (1585—1593) 240, 245,
248, 249, 251, 252, 301

Омар Комдьяго (ум. 1519), кан-
фари, брат аскии ал-Хадж
Мухаммеда I 103, 104, 120,
124, 126, 154, 204, 206, 207,
217, 222, 294, 307, 310, 324
ал-Омарп, Шихаб ад-дин Ахмед

б. Яхья ал-Омари ад-Ди-
машки (1301 — 1349), араб-
скип историк и географ 40—
42, 44, 45, 83, 91, 94, 127, 254,
255, 266, 287, 353

Омейяды, династия халифов
(661—749, в Испании 756-

ЮЗ I) 35

Ортелий А., голландский гео-
граф, автор карты Африки
(1570) 55

Осман, шейх, информатор Иби
Халдуна (конец XIV в.) 43

Осман дан Фолио (1754—1817),
фульбскпп проповедник и ре-
лигиозный реформатор 52

Палмер X. Р., британский афри-
канист 52, 53

Г Ринеку Перейра Д. (ум. 1533),
португальский мореплаватель
и географ 62, 63, 134, 203

Персон И., французский афри-
канист 22, 25

Першиц А. И., советский этно-
граф 105

Плеханов Г. В. (1856—1918)
357

Поптингер К., немецкий гео-
граф (XVI в.) 56, 58—60

Потехин И. И., советский афри-
канист 362

Прост А., французский африка-
нист 23, 24, 28, 77, 131, 171,
174

Птолемей Клавдий, греческий
географ и астроном (II в.

и. э.) 31, 38

Ральфс К., немецкий востоко-
вед (XIX в.) 50

Рамузио Дж., венецианский из-
датель и типограф (XVI в.)
57

Рено Ж. (1795—1867), фран-
цузский востоковед 39

Рикар Р., французский историк
57

Рише А., французский африка-
нист 72

Робер Д., французский архео-
лог 34

Робер С., французский архео-
лог 34

Родригеш Ж., португальский

мореплаватель (вторая поло-
вина XV в.) 60

Романовы, русская царская ди-
настия (1613—1917) 195

Руш Ж., французский африка-
нист 13, 24, 25, 28, 66, 68, 70,
76, 78, 80, 81, 111, 116, 128,
152, 164, 168-174, 177, 179,
193, 194, 235, 242, 251, 271,
273, 274, 289, 290, 317—319,
326, 333

Рэдклиф-Браун А. Р., британ-
ский этнолог 346

ас-Сади, Абд ар-Рахман 6. Аб-
даллах б. Имран (1596 — ок.
1655), автор хроники ТС 49,
50, 89, 92, 109, 114, 185, 195,
196, 198—201, 213, 214, 228,
229, 236, 250, 287, 308, 310,
312, 324, 332

Садик, балама, сын аскии Да-
уда I 158, 219, 223, 240, 249,
296, 315, 332

ас-Сакли, Ахмед, шериф (нача-
ло XVI в.) 118, 121, 130, 137,
146, 147, 153, 158, 200, 230,
237, 247, 248, 325

Сакура, малийсций маиса
(1285—1300) 100, 351

Салих, канфари, сын аскии Да-
уда I 219, 240, 315

Салих Дьявара, приближенный
аскии ал-Хадж Мухаммеда I,
факих 138, 147, 201, 236, 237,
249, 301

Самба-Ламду, фульбский вождь
(90-е годы XVI в.) 185

Санди, дирма-кой (90-е годы

XV в.) 235

Сантарем, де, издатель хрони-
ки Зурары (1841) 56

Саутхолл Э. У., британский эт-
нолог 288

Секу Амаду — см. Амаду Лоббэ
Сельджуки, Сельджукиды,
тюркские династии в Ираке и
Иране (1038—1194) и Сирии
(1078—1117) 179

Сениваль П., де, французский
историк 60, 61

Сервейра А., португальский
хронист (первая половина
XV в.) 56
Сиди Яхья ат-Таделси (ум.
1462), суданский шериф 200,
228, 229, 334

Силла, сонипкский клан 191

Сисоко C.-М., сенегальский
историк 87, 327, 328

Сказкин С. Д., советский исто-
рик-медиевист, академик 167

Слиман Нар, сонгайский ши
(конец XIII в.) 194

Слэи М. Г., де (1801 —1878),
французский арабист 39

Сорко, корка-муидио при ас-
кии Дауде I 198

Стемпиевска Б., польская афри-
канистка 319

ас-Суйюги, Абд ар-Рахман
(1445—1505), египетский \чс-
ный-полигистор 48, 129, 140
Сулейман, сын аскии Дауда I,
затем «аския над сонгаями»
132, 220, 317

Сулейман, малийский манса
(1341—1360) 42, 44, 78, 196,
209, 226

Сулейман Дама (Денди), сон-
гайский ши (первая полови-
на XV в.) 101, 272

Сумаоро Канте, правитель Сосо
(первая половина XIII в.) 254

Сундьята Кейта, малийский
манса (1235—1250 или
1255) 22, 23, 43, 99, 254, 287,
344, 351, 353, 355, 358

Сюрэ-Каналь Ж., французский
историк-марксист 144, 352,362

Тайенда — см. Коли Тенгела
Тампораль Ж., переводчик

Льва Африканского (1556) 58
Тенди, сорко, житель Масины
(90-е годы XV в.) 120, 154

Тениедда — см. Коли Тенгела

Тешейра да Мота А., порту-
гальский африканист 61

Токсье Л., французский афри-
канист 28, 368

Тотиама, житель Тендирмы
(вторая половина XVI в.)
119, 137, 154

Траоре, мандиигский клан 88
Тункара, царский клан у со-

нинке 130, 194, 195

Тымовский М, польский афри-
канист 13

Убайдаллах б. ал-Хабхаб, араб-
ский наместник Магриба
(первая половина VIII в.)
29

Удас О. (1860—1917), фран-
цузский арабист 47—51, 123,
147, 158, 160, 328

Удж, легендарный предок ман-
дингов и сорко 118

Уле, малийский манса (1255—
1270) 99

Улд Аудар, западносуданский
хронист (XV в.) 115

Усман Драме, кадий Тендирмы
при аскии Исхаке I 301

ал-Фазари, арабский астроном
(конец VIII в.) 31, 33, 343

Фаран-Сорко, легендарный пре-
док сорко 117

Фаран-Така (Фаран-Мака),
эпоним сорко-фаран 77, 119,
121

Фернандиш В., португальский
типограф и писатель (конец
XV—начало XVI в.) 27, 59-
62, 85, 87, 134, 161

Феррер X., испанский морепла-
ватель (XIV в.) 54

Фосс Э., де ла, фламандский
купец и мореплаватель
(1479—1480) 58, 59

Фэйдж Дж., британский афри-
канист 34, 343

Фюрон Р., французский геолог
20

Хабиб, кадий Томбукту (1469—
1498) 300

ал-Хаджжадж б. Юсуф ас-Са-
кафи (ум. 714), омейядский
наместник Ирака 288

ал-Хадж Йунус, информатор
Ибн Халдуна (конец XIV в.)
43

ал-Хадж Мухаммед I, сонгай-
ский аския (1493—1529) 25,
45, 47, 51, 52, 55, 66, 67, 73,
80—82, 93, 96, 99, 103—106,
109, ПО, 112, 118, 121—124,
126, 128—132, 134—137, 140—
143, 146, 153, 155-158, 161,
165, 170, 175—178, 182—184,
186, 190—196, 199—201, 203—
205, 207—209, 214—217, 222,
224, 229, 230, 234—237, 239—
243, 246—248, 251, 253, 260,
266, 271—275, 277—280, 282,
284—287, 288, 294, 295, 300,
301, 306—310, 314, 315, 319—

322, 325, 370

ал-Хадж II, сонгайский аския
(1583—1586) 65, 119, 137, 218,
222, 244, 274, 276, 284, 299,
300, 321, 331

ал-Хади, канфари при аскии
ал-Хадж е II 222

Хайдара, обозначение сонгаев
шерифского происхождения
168

Халиль, ал-Халил б. Ахмед
(ум. 790), арабский филолог
327, 330

ал-Хамави, Мухаммед, сиро-
месопотамский хронист
(1233—1234) 38

Хамади Амина, фульбский пра-
витель Масины (вторая поло-
вина XVI в.) 196

Хами, купец, житель Дженне
(90-е годы XVI в.) 240, 241

Ханвик Дж. О., британский аф-
риканист 48, 49, 115, 320

Херсковиц М. Дж., американ-
ский этнолог 368

Хискетт М., британский ара-
бист 52

ал-Хорезми, Абу Абдаллах Му-
хаммед б. Муса, арабский
математик и географ (первая
половина IX в.) 31, 36

Хэйр П., американский историк

Черепнин Л. В., советский ис-
торик, академик 258

аш-Шаммахи, Абу-л-Аббас Ах-
мед, ибадитский агиограф
(конец XV — начало XVI в.)
30, 31

Шахт Й., немецкий востоковед
31

Шефер Ш. (1820—1898), фран-
цузский востоковед 58

Шмеллер И., немецкий историк
(XIX'в.) 58, 61

Эанниш португальский мо-
реплаватель (первая полови-
на XV в.) 53

Энгельс Ф. (1820—1895) 10, 59,
261, 263, 269, 341, 347

Энрике (Генрих Мореплава-
тель, 1394—1460), португаль-
ский инфант 53, 56, 57

Эполар А., автор нового пере-
вода Льва Африканского
(1956) 45, 91

Юрвуа И., французский афри-
канист 72, 73, 105, 276, 277

ал-Якуби, А^у-л-Аббас Ахмед
б. Абу Якуб (ум. 897), араб-
ский историк и географ 31,
32, 225

Якут б. Абдаллах ал-Хамави
ар-Руми (1179—1229), араб-
ский ученый-энциклопедист
38, 343

Яси, хуку-корей-кой при аскии
Дауде I 223, 314

Яхья, канфари при аскии ал-
Хадж Мухаммеде I 285

Яхья, томбукту-мундио (90-е
годы XVI в.) 186
УКАЗАТЕЛЬ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ И ЭТНИЧЕСКИХ НАЗВАНИИ

Абда, имение 153, 180

Ага дес 18, 72, 73, 105, 315

Адрар Ифора, плато 35, 72

Азелик, городище 18, 19

Азия 362

Аир, плато 18, 69, 72, 73, 100,
104, 232, 356

Айуру, обл. 82, 116

Айяра, обл. 150

Аксум, гос. 340

Алжир 97, 227

Анганда 140—142, 148, 155,
303

Англия 65

англичане, эгн. 290

Андиуру, обл. 72, 82, 116, 172,
276

Ансонго 71, 145

Анфао 273

арабо-берберы, этн. 194
арабы, этн. 111, 127, 189, 277,
278

Араван 101

Арагон 54
арби, этн. 121, 138, 141, 150,
157

Аргуин 60

Аргунгу 277

Арзила 60
арма, этн. 80
атакурма, этн. 77, 223, 224
Атлантический океан 356
Аугсбург 60
Ауджила 87
Аудагост 16, 34, 86
Дукер, обл. 356

Африка 4, 5, 7, 14, 21, 22, 29,
36, 39, 45, 46, 53, 59, 63, 70,
134, 145, 164, 204, 235, 252,
273, 338, 349, 359, 360, 362,
363

— Западная 3, 5, 13, 20, 22,
24, 26, 28, 31, 33, 34, 36—
39, 44—46, 53, 55, 59, 62—
65, 68, 70, 85, 86, 88, 93, 108,
112, 167, 173, 188, 226, 243,
304, 319, 326, 337, 342, 347,
361, 369, 372

— к югу от Сахары 4, 7, 36,
70

— Северная 9, 10, 19, 20, 30,
31, 36, 43—44, 54, 68, 87,
95—98, 102, 104, 106, 133,
135, 207, 210, 225, 227, 231,
232, 237, 251, 287, 339, 342,
343, 351, 352, 371, 373

— Северо-Восточная 8, 10

— субсахарская 4, 21, 46, 68,
340

— Тропическая 3—5, 12, 14,
145, 345, 360

ашанти, этн. 362

Вагана, обл. 123, 158

Бакуну, обл. 130

Балеарские о-ва 54
бамбара, этн. 76—77, 79, 129,
131, 143, 159, 162, 186, 341

Бамбук, обл. 63, 86, 231, 351

Бани, р. 130

Бара, обл. 116, 185, 208

бариба, этн. 193, 273
Бедр, равнина 322
белла, этн. 77, 117, 172

Бендугу, обл. 307

Бентия 17, 73

Берберия 90, 91, 134
берберо-сонгаи, этн. 70
берберы, этн. 70, 79, 80, 194

Берегунгу, о-в 146

Биту, обл. 89, 215

Ближний Восток 6, 46, 95, 162,

187, 263, 274, 313, 327, 329,
339, 340, 348, 366, 371, 373

бозо, этн. 77

Боргу (Берго), обл. 105, 193,
203, 217, 274, 277

Борну, гос. 9, 29, 42, 97, 105,
231

Бохадор, м. 53, 54, 60

Буньобугу 124

Бургу, обл. 123

Вагаду, обл. 119, 122

Валансьенн 59

Валата 16, 89, 102, 103, 156,
182, 195, 209

Вангара, обл. 36
вангара, этн. 92, 200, 350
Ванзербе, обл. 277, 321

Вейза-Гунгу, обл. 69, 73, 277

волофы, этн. 57
вого, этн. 80

габиби, этн. 23, 77, 117, 174
— арби 82, 116, 121

Гаго 210 (см. также Гао)

Гагунгу 146

Га дамес 16, 100

Гайя 72

Галам, обл. 104, 123
Галамбут см. Галам
Гамбия, р. 300

Гана 3, 6, 8, 9, 17, 21, 31—36,
38, 47, 58, 69, 71, 73, 86, 87,
95, 105,	106,	183,	189,	192,

194, 201,	211,	226,	231,	269,

270, 338,	339,	341,	343—345,

349—351,	353—355,	359,	371,

373

Гао 16—18, 20, 28, 30—36, 38,
39, 42, 44, 45, 71—74, 79, 80,
82, 86—89, 91, 93, 94, 96, 97,
99, 100, 102, 119, 120, 122,
123, 126, 131, 133—135, 137,
138, 156, 158, 170—172, 174—

176,	180,	182,	185,	186, 189,

194,	207,	209,	216,	224—227,

231—233,	237,	238,	246—252,

255,	256,	267,	275—277, 280,

285,	290,	291,	295,	296, 298,

299,	315,	318,	320,	326, 328,

351—353

гараманты, этн. 9

Гат 87

Гвинейский залив 16

Гвинейское побережье 56
Гвинея 56, 58, 210
Гибралтарский пролив 35
гинга, этн. 194
Гобир 69, 105
голландцы, этн. 65
Горуль, обл. 82
гоу, этн. 23, 78, 79, 116, 121
Гума 155
Гумбу 130
Гунгийя 74, 75
Гунгу 74

Гурма, обл. 77, 103, 117, 125,
133, 150, 156, 184, 198, 223,
252, 279

гурманче, этн. 117

Даллоль-Маури, уступ 72

Дебо, оз. 89, 116, 119, 126

Денди, обл. 51, 71, 72, 79, 80,
104, 106, 112, 120, 126, 145,
146, 170,-215, 216, 221, 275—
277, 282, 294, 295

Денке, обл. 185

Джебель-Нефуса, плато 30, 227

Дженне 18, 50, 61, 79, 86—89,
92—94, 96, 101, 102, 135, 185,
186,	189,	199,	200,	205,	208,

214,	215,	217,	221,	227,	228,

231,	236,	238,	240,	241,	243,

244,	249,	251—253,	256,	267,

280, 292, 326, 333, 352, 353

Джерма, обл. 72

Джермаганда, обл. 72

Джолоф, гос. 60, 161, 310

Диара 47

Дирма, обл. 185, 214

до, этн. 77, 116

Дом, гора 223, 314

Доссо, обл. 28, 290

Думбу 155

Дьенке-той 103

дьогорани, этн. 103, 133, 140,
174. 175, 184—186, 190, 197,
298, 310, 324

Дьяба 241

дьявара, эти. 127

Дьяга 103, 123, 156
дьям-кириа, эти. 140, 142
дьям-тене, эти. 131
дьям-уали, эти. 131, 138, 140
Дьянгадья, имение 137, 147

Европа 5, 54, 64, 91, 95, 96, 179,
187, 263, 267, 299, 364, 366
— Восточная 4

— Западная 65, 66, 167, 221,
244, 353, 361

европейцы, эти. 267

Египет 32, 34, 38, 40, 41, 72,
100, 106, 221, 255, 271. 327,
339, 340, 343, 350, 351
— Верхний 32

египтяне древние 74

Завила 32, 158
загава, этн. 32
Замфара' 105
зарма, этн. 79, 80, 275
Зегзег 105
зинджи-багабер, этн. 142

Ило (Илло) 71
Ин-Галь 73

Индийский океан 62, 63

Индия 26, 63

Ирак 288

— Южный 115

Иран 179

Иса-Кейна, обл. 147
иса-фарам, этн. 119
Испания 18, 35, 227
итальянцы, этн. 55
иудеи 120
Ифрикийя 225

Йемен 70

Иендибого 242, 301

И у ру а, обл. 133, 186

Ка, местность 147

Каарта, обл. 51, 356

Кабара 102, 137; 190, 240, 296,
297, 332, 334

Кавар, оазис 36
кадоби, этн. 82, 116

Казаманса, р. 57

Каир 41, 43

Кала, обл. 50, 198, 223, 305

Канем, гос. 8, 9, 29, 32, 39, 42,
44

Канка, о-в 276

Кано 96, 97, 104, 105, 134, 230,
332

Канта, обл. 141, 323

Каньяга, гос. 127, 241, 294, 310
Каталония 54

Каукау 36, 72 (см. также Гао)
Кацина 96, 104-106, 230, 332
Кебби 67, 68, 73, 96, 106, 246,
314, 315

Key ей, обл. 146

Килли 119

Кируни-Булунгу 123

Кисо, обл. 199

Койну 146, 154, 162

коме, этн. 131

Кордова 35

корейшиты, этн. 230, 316

Корка 198

Крина 344, 357

Kvra 35 (см. также Гао)
Кукийя 17, 73—76, 79, 276, 285,
298, 299

Куликоро 17

Кумби-Сале, городище 17, 86

Кундиоро 241

Курмииа, обл. 119, 120, 122,
125, 154, 294, 297

куртей, этн. 80. 117

Куруканфуган 254, 287
курумба, этн. 77, 79, 117
курункой (коронгой), этн. 116,
130, 131

Кусата, обл. 123

Лаббезенга 79, 145

Либерия 62

Мавретания, ист. обл. 9
Мавритания 16
мавры, этн. 84

Магриб 19, 30, 32, 34, 43, 45, 46,
54, 95, 97, 202, 209, 267, 271,
301, 333, 340, 343, 350, 356

Мали (древнее) 3, 6, 12, 17—19,
22, 35, 36, 40—43, 45, 47, 50,
54, 55, 73, 78, 83, 86, 88, 92,
95, 99-101, 105, 106, 108, 112,
124, 129, 131, 141, 148, 151,
153, 157, 175, 181, 184, 189—
192, 194, 198, 201, 211, 212,
226, 231, 241, 245, 255, 270—
272, 276, 282, 287, 288, 291,
305, 313, 338, 339, 351—360,
367—369, 371, 373

Мали (Республика Мали) 361
малинке, этн. 6, 79, 123, 192,
341

Маллил, гос. 36 (см. также
Мали)

Мальорка, о-в 55

Манде, обл. 78

манде, этн. 79, 122—124, 191

— тан 122, 175

Мандинг, обл. 351

мандинги, этн. 22, 57, 78, 100—
102, 122, 124, 139, 156, 203,
271

марокканцы, этн. 317

Марокко 34, 44, 45, 51, 60, 64,
97, 120, 210, 227, 230, 315, 327,
328, 351
— Южное 86

Марракеш 65, 210, 211

Масина, обл. 48, 51, 123, 146,
195, 196, 217, 221, 292

Межозерье, обл. 274

Мекка 104, 200, 243, 303

Мелли, гос. 45 (см. также
Мали)

Мема, обл. 101, 195, 355
Месопотамия 38, 355, 364
Моравия 59
моей, этн. 102, 103, 123—125,
232, 291, 293, 321

Напата, гос. 8
негрилли, этн. 224
Ниамей 25, 72, 80
Ниамина 16

Ниани 18, 19, 45, 86, 88, 92, 94,
99, 196, 226, 231, 276

Нигер, р. 3, 16, 17, 20, 34, 51,
63, 67, 68, 71—76, 78—80, 82,
84—87, 89, 93, 94, 99, 101—
103, 111, 112, 116, 121, 123,
125, 126, 130, 145, 154, 166,
168, 169, 171, 198, 201, 203,
207, 210, 220, 226, 231, 253, 282,
295, 305, 327, 334, 351—353,
359

— Верхний 3, 12, 15, 17, 30,

52, 67, 74, 88, 101, 122, 135,
148, 185, 186, 215, 236, 335,
339, 351, 372

— Нижний 79, 188

— Средний 3, 12, 15, 17, 30,
50, 52, 67, 74, 88, 101, 111,
116, 122, 135, 145, 148, 185,
186, 188, 215, 232, 236, 335,
339, 351, 372

— средняя дельта 103, 112,
120, 125, 126, 147, 164, 166,
260

Нигерия 29, 80, 290

Нил, р. 89, 225

Нильская долина 8, 360

Новый Свет 5, 55, 83, 96, 340

Нумидия, ист. обл. 9, 89
Нюрнберг 61

Париж 28, 39, 41, 362

Персидский залив 63

Персия 90

пигмеи, этн. 77, 224

Португалия 58, 59, 61
португальцы, этн. 55, 56, 59, 60,
62, 63

Рас-эль-Ма, обл. 156, 185

Рим древний 133

Руанда, гос. 368

Саи 73, 80

саматьеко, этн. 130, 131

Сангара, обл. 221

Сан-Жоржи да Мина 58, 63

Сантиер-кой, местность Г19, 154
Сахара 15, 16, 20, 30, 35, 41,
42, 46, 54, 65, 68, 69, 72, 74,
76, 19, 85, 87, 97, 127, 226,
227, 341, 343, 346, 353, 371
— Восточная 32
— Западная 20

Сахель, геогр. обл. 15, 16, 79

Сегу 17, 51

Сенегал 290

Сенегал, р. 54, 55, 61

— Верхний 123

Сеута 61

Сибиридугу, обл. 141

Сиджилмаса 16, 34, 227

Синтра 58

Сирия 38

сиро-иудеи, этн. 70
Сокото, roc. 69
сога, этн. 274
сомоно, этн. 76, 77
сонгай, этн. 13, 22, 24, 46, 67—
70, 72—77, 79, 80, 97, 100,
102—104, 109—112, 116, 117,
123—1125,	132,	139,	163,	168,

170—180,	184,	187,	192,	193,

204, 210,	212,	215,	216,	264,

275—277,	280,	286,	290,	293,

306, 309, 311, 312, 315, 318,
319, 326, 341

Сонгай, гос. 3, 5, 6, 9, 11, 12, 14,
30, 47, 50, 52, 53, 55, 62, 68,
71, 73, 74, 79, 97, 103, Юб-
108, НО, 113, 122, 134, 138,
142, 144, 146, 149, 150, 154,
157, il58, 163, 164,466, 176, 189,
191, 197, 200, 207, 212, 215—
219, 224, 231, 235, 248, 254,
256, 265, 269—271, 273, 278,
280, 281, 283-285, 288, 293—
296, 299, 302, 308, 309, 313,
314, 316, 319, 322, 323, 325,
326, 338, 339, 353, 359, 369,
371, 372

сонинке, этн. 6, 47, 119, 122,
123, 192, 193, 356

соркава, этн. 67

сорко, этн. 17, 23, 24, 49, 74—
80, 84, 111, 115—121, 127, 128,
141, 154, 163, 171, 19^—199,
280, 297

— фаран 116, 119

— фоно 116

соробанна, этн. 131, 138, 140
Сосо, гос. 357
сохантье, этн. 82, 277
Средиземноморье 8, 9, 40, 54,
225, 327, 339, 340, 348
— Южное 313

Старый Свет 360

Судан, геогр. обл. 10, 17, 19,
27, 30—36,. 42—46, 48, 50,
51, 54, 64, 69, 71, 84, 85, 91,
95, 97, 101, 102, 105, НО,
120, 124, 126, 133, 158, 176,
182, 192—194, 200, 201, 208—
213, 221, 225—228, 230—234,
237, 243, 247, 260, 261, 266,
270, 278, 282—286, 292, 296,
300, 301, 308—310, 316, 317,
320, 321, 325—329, 333, 335,

340—344, 350, 352—354, 356,
358, 363, 366, 368, 371

— Западный 6—16, 18, 19, 21,
24, 26, 27, 29, 32, 34—38,
40—45, 47, 50, 53—55, 57,
63—70, 74, 83, 85, 87, 88,
98, 99, 102, 107, 110—112,
114, 130, 132, 134, 140, 143,
145, 156, 160, 161, 166, 168,
171, 173, 175, 181, 187, 191 —
192,	200,	202,	206,	220,	225,

230,	247,	265—267,	269,	270,

288, 293, 307, 309, 318, 325—
328,	337—341,	344,	346,	349,

351,	352,	359,	360,	364,	3G5,

368, 370, 372, 373

— Центральный 8—10,	32,

114

суданцы, этн. 189, 200, 312—
313

сукума, этн. 274

Таггант (Таганак), обл. 127,
356

Тадмекка 35

Такедда 16, 18, 19, 42, 100

Таутала 155

Тахерт 30, 225, 227

Тафилельт, обл. 97

Тегазза 19, 57, 61, 87, 89, 90,
128, 215, 307, 315

Тегдауст, городище 18, 34
Тегидда-н-Тесемт 19

Тейтауан, о-в 146, 155

ат-Текрур, ист. обл. 33, 53, 243,
319

Тембо, о-в 120

Тендирма 80, 103, 119, 120, 137,
156, 198, 297, 301, 310

Тера, обл. 105

Тилемси, уэд 72, 73, 79

Тишит 127

Тиллабери 73, 76, 80, 170

Томбукту 18, 28, 45—47, 49,
51, 53, 57, 61, 80, 82, 86—90,
92—94, 96, 101, 102, 131, 133,
135—137, 142, 146, 154, 163,
170—172, 174, 175, 178, 181 —
183, 186, 189, 195, 196, 199,
200, 206, 209, 212—214, 216,
219, 221, 227, 229—234, 236,
237, 239—253, 255, 256, 267,
280, 283, 284, 290, 296, 300,
321, 326—335, 352
Томбутто см. Томбукту

Тондиби 134, 203, 220, 250, 276
туареги, этн. 80, 84, 101, 128,
172, 186, 213, 231, 292, 315
— магшарен 232
— юллиминден 80

Туат, оазис 307

Ту му кету 210 (см. также Том-
букту)

Тунис 227

турки, эти. 97, 98

Турнэ 58
тьиндикета, эгн. 110, 150

Уагадугу 22

уакоре, этн. 119, 122, 130, 192,
200, 201 (см. также сонинке)

Фес 42

Феццан, ист. обл. 34, 97, 105

Франция 65, 179

— Северная 265
французы, этн. 65
фульбе, этн. 63, 68, 80, 84, 103,
104, 117, 126-128, 168, 172,
184—186, 195, 196, 310

Фута-Джаллон, плато 104, 113

Фута сенегальский, ист. обл.
'113, 126, 310

Футути, обл. 127

Хаджар ас-сугра 123

ал-Хамдийя, обл. 307
харатины, этн. 198
Харкунса-Кайгоро, местность
147

хасопке, эти. 131

хауса, этн. 45, 97, 105, 106, 256,
341

Хомбори, обл. 78, 111, 116, 178,
306, 312

Чад, оз. 39, 97

Эль-Ксар-эль-Кебир 98

Эльмина 63 (см. также Сан-
Жоржи да Мина)

Эрей, местность 126

Эфиопия 349

эфиопы, этн. 114

Юна, обл. 207, 238, 332

Яури 116, 119

Япония 221, 361
[/EMPIRE SONGHAY. ESSAI D’ETUDE
DE LA STRUCTURE SOCIO-POLITIQUE

L’objct de la presenIe etude fait 1’histoire socio-politique de I’Em-
pire Songhay, dernier des trois grands Etats du moycn-age soudanais,
a I’epoque de son cpanouissenient -- aux XVe et XVIe siecles. Le bas-
sin du Niger Superieur et Moyen ou I’Etat Songhay surgit et floris-
sait, aussi bien que les predecesseurs de celui-ci, le Ghana et le Mali,
etait une des regions peu nombreuses de l’Afrique Tropicale dont les
societes evoiuaient ne subissant de 1’ascendant direct, militaire et po-
litique, de leurs voisins de la zone mediterranneenne et de Proche-
Orient, quoique des contacts economiques et culturels fussent assez
actifs. C’est pourquoi nous avons des raisons a considerer le Songhay
en tant que stade final d’une longue evolution historique relativement
independante dont le point initial se trouve aux Hie—IVe siecles,
a lepoque ou 1’ancien Ghana s’est forme, tandis que la derniere de-
crnnie du XVIe siecle en presente I’etape finale. Car s’est justement
la que le processus naturel du developpeinent socio-economique, po-
litique et culturel des populations de cette region a ete interrompu par
I’invasion marocaine, ce qui ouvrit une nouvelle phase de 1’histoire
de celles-la, terminee au XIXe siecle par le partage colonial de ГАГ-
rique de 1’Ouest.

L’Empire Songhay differait de ses predecesseurs par un affaiblis-
sement sensible du role des contacts commerciaux avec l’Afrique du
Nord et 1’Egypte dans 1’evolution socio-economique des societes sou-
danaises. Des facteurs intrinseques de 1’economie du Soudan Occidental
occupaient de plus en plus le premier plan. Cela se manifesta sous
forme de creation, a 1’echelle de 1’Empire entier, d’un systeme d’exploi-
tation des populations dependantes et serviles. Les dites populations,
on les attachait a la glebe, leur travail devenant ainsi la source prin-
cipal du surproduit tombant entre les mains du grotipe dirigeant de
la societe. La tendance vers Legalisation des niveaux d’evolution
sociale entre le centre et la peripherie (ce qui est caracteristique, en
general, pour les societes de proche-peripherie) a acquis, au Songhay,
tine expression la plus complete. Autrement dit, c’est justement ad
Songhay que se manifesta, pour la premiere fois dans 1’histoire preco-
loniale du Soudan Occidental, le caractere f6odal de la societe de
classes en devenir et de la superstructure socio-politique et ideolo-
gique correspondant a une telle societe.

Le Songhay a 1’epoque de son epanouissement est aussi d’un
grand interet en tant qu’etape specifique du developpement des tra-
ditions d’organisation etatique chez les peuples du Soudan Occidental.
C’est au Songhay que le chercheur trouve pour la premiere fois un
mecanisme du pouvoir bien developpe, un systeme suffisamment stable
de division administrative du territoire de 1’Etat aussi bien qu’un
systeme de dignitaires d’Etat, bati sur le principe fonctionnel et forte-
ment specialise. L’existence meme d’une telle superstructure temoigne
d’une grande complexite de la structure sociale dont le fonctionnement
la superstructure en question devait regler, de meme que du fait qu’au
Songhay, le type des rapports sociaux s’est change dans son essence
meme par rapport aux Etats ayant precede celui-ci. En meme temps,
cette superstructure gardait des nombreux traits resultant de la grande
stabilite des formes pre-classes d’organisation et de liens sociaux —
c’est-a-dire, en fin de compte, du niveau relativement bas de la pro-
duction. Et c’est exactement a cause de cela que le Songhay nous
montre d’une fa^on heureuse des formes typiques, pour la zone souda-
naise de 1’Afrique, de la combinaison des regularites generales d’his-
toire et des traits specifiques locaux. Nous pouvons avancer que le
Songhay a son epanouissement presente une variante originale de la
synthese feodale etant analogue, en principe, aux modeles europeens
ou de Proche-Orient de cette derniere.

L’Empire Songhay a ete aborde, sous telle ou autre forme, presque
dans toutes les etudes traitant 1’histoire medievale du Soudan Occi-
dental a partir des oeuvres de W. Cooley et de FI. Barth. Toutefois,
meme de nos jours, il n’est etudie que de^fa^on tres inegale. On peut
affirmer, qu’en general, 1’histoire du Songhay est moins connue que
celle de son predecesseur immediat qu’etait le Mali, et cela malgre
l’existence parmi les sources a la disposition d’un ethnologue ou d’un
historien des documents ecrits, crees sur place par des lettres locaux
qui etaient meme, en partie, des participants des evenements decrits
par les chroniques. Ces chroniques ont ete utilisees plus d’une fois,
mais personne n’a essaye de les considerer comine une image comp-
lexe de la structure socio-economique et socio-politique de la societe
et de 1’Etat Songhay. C’est pourquoi nous disposons aujourd’hui
d’etudes interessantes sur divers aspects de 1’histoire de 1’Empire
Songhay dues aux chercheurs tels que M. Delafosse, Y. Urvoy, Boubou
Hama, H. Labouret, D. A. Olderoggue, A. Prost, J. Rouch et autres —
mais chacun des aspects en question у est traite isolement, sans rap-
port avec les autres.

L’utilite devient done evidente d’un essai d’etude complexe de
tons les aspects (ou, au moins, du nombre aussi large que possible de
ceux-ci) de la structure socio-politique et ideologique de I’Empire
Songhay dans leur entite. Il s’agit surtout des faits de superstructure
car les donnees sur la base economique de la societe songhay aux
XVe et XVIe siecles ne sont pas abondantes et, de plus, elles ont ete
wumises tout recemment a une etude detaillee par les savants polo-
nais dont le Prof. M. Malowist, M. Tymowski et autres.

Or, les objectifs de 1’etude peuvent etre formules de la fagon
suivante:

— demonstration et analyse d’un modele specifique et, en Afrique
de 1’Ouest, qualitativement nouvel de 1’organisation sociale et
politique qu’etait I’Empire Songhay sous sonni Ali et les princes
de la deuxieme dynastie songhay. Ce modele est a considerer
comme nouvel parce que, pour la premiere fois dans 1’histoire
de la region, il etait fonde sur une stratification de classes
achevee, e’est-a-dire sur une societe de classes deja formee, et
encadrait ladite stratification par des formes correspondantes
des rapports du pouvoir, i. e. politiques;

— demonstration du caractere ambigu de ce modele, celui-ci etant
une combinaison des rapports organiques de succession avec ГAf-
rique dite traditionnelle (ce qui veut dire tribale, dans son es-
sence), d’une part, et de 1’impact des societes musulmanes de
classe de la zone mediterranneenne et de Proche-Orient, de
1’autre. Cet aspect du probleme gagne surtout de 1’importance
a cause des tentatives de nombre de chercheurs africains visant
a expliquer 1’apparition de la societe de classes en Afrique Tro-
picale en general, et notamment au Soudan Occidental, par
seules les influences exterieures;

— definition de la place occupee par I’Empire Songhay dans une
perspective generale de revolution socio-economique et socio-
politique des peuples de l’Afrique Tropicale. C’est justement ce
point qui permet obtenir des preuves suffisantes du fait que
1’apparition de la societe de classes a ete engendree, en Afrique
Occidentale, par les effets des regularites generales d’histoire
sur le developpement de societes de cette region, de la meme
fagon que dans n’importe quelle autre partie du globe.

Les taches ainsi formulees ont determine la structure du livre qui
coniprend:

a)	une «Introduction», ou les problemes a etudier sont exposes
de meme que les objectifs de 1’etude;
b)	Chapitre 1—«Les sources»,— contenant un aper^u critique des
principales categories des sources d’histoire du Songhay, a savoir de
1’archeologie; de la tradition historique orale avec les rnateriaux des
recherches ethnologiques sur les populations songhay et apparentees
qui у sont intimement lies; des sources arabes dont, en premier lieu,
les chroniques soudanaises; cnfin, des sources en langues europeen-
nes a partir de la 2-e moitie du XVe au debut du XVIIIe siecles;

c)	Chapitre 2 — «Conditions historiques de la formation de 1’Em-
pire»: aper^u de 1’etat actuel de 1’etude du probleme de 1’ethnogenese
des Songhay; etude de la situation economique de la vallee du Niger
Superieur et Moyen a I’epoque precedent la formation de I’Empire
de sonni Ali de meme que des donnees sur 1’economie du Songhay
sous les princes de la deuxieme dynastie Songhaye; description des
activites de sonni Ali et d'askiu El Hadj Mohammed ayant pour but
de soumettre aux Songhay toute la vallee du Niger Superieur et
Moyen (ce paragraphe a ete prevu aussi sommaire que possible, cet
aspect de 1’histoire du Songhay ayant ete etudie de la fa^on detaillee
par M. Delafosse et J. Rouch);

d)	Chapitre 3 — «Producteurs directs des biens materiels», —
comprend une etude de la formation et de la composition ethnique
et sociale des populations dependantes et castes serviles; une analyse
des modes de formation de ces groupes et de fixation de leur etat
dependant; des redevances et du caractere d’exploitation des popula-
tions dependantes et des castes serviles; des formes d’exploitation et
de la condition des Songhay libres et des sujets des domaines vas-
saux, aussi bien que des manifestations de la lutte sociale;

e)	Chapitre 4 — «Couches sociales superieures — une classe diri-
geante»,— qui est consacre a 1’etude de la formation et de la compo-
sition ethnique de celle-ci; de 1’aristocratie militaire et administrative;
des notables religieux et commer^ants des grandes villes commer-
ciales; de la classe dirigeante, unique quant son essence socio-eco-
nomique, de I’Empire Songhay et de la base de cette classe, c’est-a-dire
de la grande propriete fonciere;

f)	Chapitre 5 — «Superstructure administrative et etatique et
structures ideologiques»,— contient une analyse des points suivants:
pouvoir supreme de I’Empire et la personnification de celui-ci — 1’Em-
pereur; systeme d’administration songhay; farmee en tant qu’instru-
ment le plus important du pouvoir; 1’Islam songhay, composante de
premiere importance de la superstructure — ces traits specifiques;

g)	Conclusion — «Place historique de I’Empire Songhay»,— dont
1’objectif est de placer le Songhay a son epanouissement dans le con-
texte historique general de 1’evolution du Soudan у compris le rapport
«centre—peripherie» comme un aspect secondaire de cell^-ci.
THE SONGHAY EMPIRE.

SOME EXPERIENCE OF AN INVESTIGATION OF ITS
SOCIO-POLITICAL STRUCTURE

The subject of this study is the socio-political structure of the
last of mediaeval Western Sudan great powers — the Songhay Empire
at its golden age, i. e. the XVth—XVIth centuries. The basin of the
Upper and Middle Niger where the Songhay State, as well as its
fore-runners, the Ghana and the Mali, grew and flourished, is one
of the rare regions in Tropical Africa where the social evolution was
not directly influenced, militarily and politically, by the mediterranean
and Near-Eastern neighbours, though sufficiently large economic and
cultural contacts existed. Therefore \vc have reasons for considering
the Songhay as a final stage of a long and relatively independent
historical development, having its initial point in the Hid—IVth cen-
turies A. D., when the ancient Ghana took its shape, whereas its final
one lies in the last decade of the XVIth century. For it was just
at this moment that the natural process of socio-economic, political,
and cultural evolution of local societies was interrupted by the Moroc-
can invasion which opened a new phase in their history terminating
in the XIXth century by the colonial division of West Africa.

The Songhay Empire differed from its predecessors by an abrupt
drop of the role of commercial contacts with North Africa and Egypt
in the socio-economic development of Sudanese societies; the intrinsic
factors of the economy of the Western Sudan came more and more
in the foreground. And this fact resulted in the creation on a national
scale of a system of exploitation of dependent and servile groups of po-
pulation. These ones were attached to soil, and thus became the main
source of surplus product at the disposal of the ruling group. In Song-
hay the tendency to the equalizing of levels of social development
of the central and peripheral regions (such a tendency being in ge-
neral characteristic of the near-peripheral societies) reached its most
complete manifestation. In other words, it was for the first time in
the history of the precolonial Western Sudan that the virtually feudal
character of the arising class society, and of the appropriated super-
structure, was revealed.

The Songhay at its peak is also of interest as a particular stage
in the development of traditions of the State organisation of the
Western Sudanese peoples. For the first time, we meet here a well-
developed State machinery, a sufficiently stable administrative di-
vision of the State territory as well as a highly specialised system of
officials’ ranks based on functional principles. The very existence of
such administrative and political superstructure is indicative of the
complexity of the social structure the functioning of which the former
regulated. With respect to the earlier Sudanese States, this illustrated
the change of the main type of social bonds as well. At the same time,
in this very superstructure remained quite a number of traits having
their roots in the steadiness of pre-class forms of social organisation
and social ties, i. e. in the end, in the relatively low level of the na-
tional production. Therefore, the Songhay shows typical (for the Suda-
nese zone of Africa) forms of combination of general historical regu-
larities with local specificity. We can contend that the Songhay State
in its golden age was a peculiar version of feudal synthesis, analogous
to European or Near-Eastern models of the latter.

Nearly all studies on mediaeval history of the Western Sudan,
to begin with the works of W. D. Cooley and H. Barth, were dealing,
in some or another way, with the history of the Songhay Empire.
Nevertheless, it remains very unevenly studied; in general, the Song-
hay past is less known than the history of Mali, its immediate pre-
decessor, notwithstanding the availability of written sources created
on the spot by local erudites being partly the actors in the described
events. There was more than once made use of these chronicles but
none of the scholars attempted to consider them as a complete reflec-
tion of socio-economic and socio-political structure of the Songhay
State and society as a whole. So now we have at our disposal inte-
resting essays on various aspects of the Songhay history by such spe-
cialists as M. Delafosse, Y. Urvoy, Boubou Hama, H. Labouret,
D. A. Olderogge, A. Prost J. Rouch, and'others, but every aspect is
treated there separately, with no connection with another.

Hence the rightfulness becomes obvious of an attempt to examine
all the sides, if possible (or, at least, most of them), of the socio-po-
litical and ideological structure of the Songhay Empire as a whole.
The question is mainly of the superstructure, for the data on the eco-
nomic basis of the Songhay society in the XVth-XVIth centuries are
scarse and, moreover, were recently studied by Polish historians —
Prof. M. Malowist, M. Tymowski, and others.

Thus the aims of the present study were formulated as follows:
—	to demonstrate and to analyse a specific and» for West Africa,
a qualitative new model of socio-political organisation such as
the Songhay Empire was under sonni Ali and the sovereigns
of the second Songhay dynasty. This model is to be considered
as a new one, for it was based, for the first time in the history
of the Sudanese region, on a completed process of class strati-
fication, i.e. on an already arisen class society, and crowned
this stratification by corresponding forms of relations of power,
i. c. of political relations;

—	to show the dual character of the above-mentioned model,
the latter being a combination of organic continuity with the
«traditional» (or, essentially, tribal) Africa and influences of
Islamic class societies of North Africa and Near East. This aspect
of the problem is highly important in view of the tendencies
of some African scholars towards putting down the emergence
of class societies in Tropical Africa as a whole to external in-
fluences only;

—	to determine the place, occupied by the Songhay Empire in the
socio-economic and socio-political evolution of the peoples of
Tropical Africa. It is exactly this point that may give sufficient
arguments in favor of the fact that the emergence of a class
society in West Africa was occasioned by the impact of general
regularities of human history on the evolution of local societies,
like in every other part of the globe.

The aims so formulated determinated the structure of the book,
the latter including:

a)	an «Introduction», where the problems of study are viewed as
well as the objects of such a study;

b)	Chapter 1—«The Sources»,— containing a critical review of
the main categories of historical sources on the Songhay, namely the
archaeological data; the oral tradition to which ethnological materials
on the Songhay and related peoples are closely linked; Arab sources,
in the first place the local Sudanese chronicles; European sources to
begin from the second half of the XVth to the beginning of the XVIIIth
centuries;

c)	Chapter 2 — «Historical prerequisites of the formation of the
Empire»,— reviewing the actual state of the problem of Songhay
ethnogenesis; studying the economic conditions in the Upper and
Middle Niger valley at the period directly preceding the creation of
the Empire of sonni Ali, as well as the data on the Songhay economy
under the second Songhay dynasty; describing the action of sonni Ali
and askia al-Hadj Muhammed oriented towards a submission of the
entire Upper and Middle Niger valley to the Songhay authority (this
paragraph was provided to be as concise as possible, this aspect of
the Songhay history having been studied in detail by M. Delafosse
and J. Rouch);

d)	Chapter 3 — «Producers of material values»,— considers the
ethnic and social structure of dependent populations and servile
groups; the ways of formation of these social categories and of fixing
their dependent status; the duties and obligations and the type of
exploitation of dependent populations and servile groups; the state
and the forms of exploitation of the free Songhays and of the subjects
of vassal possessions, as well as the manifestations of social protest;

e)	Chapter 4 — «Upper social strata — the ruling class»,— in-
cludes a study of the ways of formation and of the ethnic structure
of these strata; of the military and administrative aristocracy; of the
religious nobility and the merchants of great commercial centres; of
the united, from a socio-economic point of view, ruling class of the
Songhay Empire, and of its economic base, i. e. of the large land
property;

f)	Chapter 5 — «Politico-administrative and ideological super-
structures»,— dealing with the supreme power and its bearers; the
Songhay administrative system; the army as a most important means
of power; the specific traits of the Songhay Islam, the latter being
one of the major components of the superstructure;

g)	Conclusion — «The historical place of the Songhay Empire»,—
aiming at the demonstration of the place occupied by the Songhay in
the general perspective of historical evolution of the peoples of the
Western Sudan, including, as a secondary problem, the mutual rela-
tions of central and peripheral regions.
ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение ...	............ 3

Глава 1. Источники —обзор и критика	15

§ 1—1. Археологические материалы.......................15

§ 1—2. Устная историческая традиция и этнографические
материалы.........................................21

§ 1—3. Письменные источники: арабоязычные сочинения 29

§ 1—4. Письменные источники: сочинения европейцев	. 53

Глава 2. Некоторые предпосылки образования державы	. 66

§ 2—1. Сонгайский этнос: сложение и ранняя история . 67

§ 2—2. Особенности экономики Судана в XV—XVI веках 83

§ 2—3. Формирование державы: ши Али и аския ал-
Хадж I............................................99

Глава 3. Непосредственные производители материальных
благ................................ .........108

§ 3—1. Зависимое население и сервильные касты: состав 109Г

§ 3—2. Зависимое население и сервильные касты: способы
формирования и фиксации зависимого статуса . 132

§ 3—3. Зависимое население и сервильные касты: повин-
ности и характер эксплуатации .................. 153

§ 3—4. Свободные сонгай и население вассальных вла-
дений ...........................................168

Глава 4. Высшие социальные слои — господствующий класс 188

§ 4—1. Формирование и этнический состав	. 191

§ 4—2.	Военно-административная	аристократия	.	202

§ 4—3.	Аристократия купеческая	и духовная	.	225

§ 4—4.	Единый господствующий	класс Сонгай	.	253

Глава 5.	Административно-политическая и идеологическая

надстройка.....................................269

§ 5—1. Верховная власть и ее носители ... 272

§ 5—2. Сонгайская администрация ......................287

§ 5—3. Средства власти—войско.........................308

§ 5—4. Особенности идеологической надстройки: ислам
в Сонгай ...	 317

Заключение; Историческое место Сонгайской державы 337
Основные даты истории Сонгайской державы .	374

Список сокращений.............................. .	377

Библиография................................... .	379

Именной указатель.............................. .	405

Указатель географических и этнических	названий	. 415

Резюме на французском языке.................... .	421

Резюме на английском языке ......	.	425
Лев Евгеньевич Куббель
СОНГАЙСКАЯ ДЕРЖАВА
Опыт исследования
социально-политического
строя

Утверждено к печати
Институтом этнографии
Академии наук СССР

Редактор Н. В. Баринова
Младший редактор К. А. Недорезова
Художник Л. С. Эрман'
Художественный редактор И. Р. Бескин
Технический редактор Л. Ш. Береславская
Корректор Р. Ш. Чемерис

Сдано в набор 24/IX 1973 г.
Подписано к печати 15/1V 1974 г.
А-07999. Формат 84 X 1О8’/з2. Бум. № 1

Печ. л. 13,5. Усл. п. л. 22,68
Уч.-изд. л. 24,68. Тираж 1350 экз.
Изд. № 3339. Зак. № 840. Цена 2 р. 52 к.

%

Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука»

Москва, Центр, Армянский пер., 2

3-я типография издательства «Наука»
Москва К-45, Б. Кисельный пер., 4
Государство (Ънгай в эпоху расцвета