/
Текст
"Knowledge itself is power "(F.Bacon)
ЗНАНИЕ-СИЛА 2/95
Бог создал деревню,
а человек — город.
В Н ОМ Е PL
4 Вячеслав Глазычев
В ПОИСКАХ УТЕРЯННОГО
ГОРОДА
8 Юрий Левада
ПОЧЕМУ ДОРОГИ ВЕДУТ
В РИМ
20 Юрий Кузнецов
ИВАНОВО —ЗОНА
ЭКОНОМИЧЕСКОГО
БЕДСТВИЯ?
21 Мнения о прошлом и будущем
22 Валентин Янин
НОВГОРОД
34 Мнения о прошлом и будущем
36 Михаил Глобачев
РЫЦАРИ НАШЕЙ
СЛОБОДКИ,
42 Владимир Иваницкий
ВЕЧНЫЙ ПРИГОРОД,
ИЛИ
ГАРДИРИКА,
ОСТАЮЩАЯСЯ ПАГУСОМ
45 Города и горожане
47 Вячеслав Глазычев
сНЕ МОЖЕТ БЫТЬ
НЕЭКОНОМИЧЕСКОЙ
МЫСЛЯЩЕЙ КУЛЬТУРЫ»
50 Фонд общественного мнения
51 Города и горожане
52 Ада Сванидзе
СРЕДНЕВЕКОВЫЙ ГОРОД:
ВЕРТИКАЛЬ ПРОГРЕССА
67 Симон Кордонский
БАРНАУЛ
68 Лорина Репина
ЧТО ЖЕ ЗА ГОРОД
«БЛАГОРОДНЕЙШИЙ
ЛОНДОН»?
74 Уильям Фиц-Стефен
ОПИСАНИЕ
БЛАГОРОДНЕЙШЕГО
ГОРОДА ЛОНДОНА
78 Алексей Левинсон
ДРУГИЕ ГОРОДА
87 Города и горожане
88 Александр Кизеветтер
ГОРОДОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
ЕКАТЕРИНЫ II
101
106
Вячеслав Глазычев
ГОРОДСКАЯ СРЕДА.
ЭКОЛОГИЧЕСКОЕ
СОЗНАНИЕ
И ЛЮБОВЬ К ГЕОМЕТРИИ
Михаил Гнедовский
ГОРОД,
КОТОРОГО
НЕ БЫЛО
113 Наталья Самовер
ТРИ СТАРЫЕ РУССЫ
123 Георгий Литичевский
ПЕСНЯ О МОСКВЕ
127 Виктор Мизиано
«Я ВЕРНУЛСЯ
В МОЙ ГОРОД...»
130 Вячеслав Щупер,
Ар мен Валесян
О «ПЕРЕХОДНОМ
ВОЗРАСТЕ»
В ЖИЗНИ ГОРОДОВ
138 Алексей Левинсон
ГОРОД В ЭПОХУ КРИЗИСА
144 Алексей Блехер
ТАКАЯ СТРАНА —
ПРОВИНЦИЯ
146 Ричард Уэртман
ДВА СЕРДЦА РОССИИ
Города... Эти «муравейники»,
живущие по своим законам,
притягивающие и отталкивающие людей
одновременно. Как они развивались
на Руси? В чем особенности
российской урбанизации? Куда мчатся
эти светящиеся в ночи скопления
энергии, людей, все более
необыкновенных строений?
Россия и урбанизация — тема
этого номера.
Обложка Ю. Саряфаиоша, фото В. Брали.
ЗНАНИЕ —
СИЛА 2/95
Ежемесячный
иаучио-популярнын
и научно-художественный
журнал для молодежи
№ 2 (812)
Издается с 1926 года
Зарегистрирован
23.01.1995 года
Ре гист ра ц и о н н ы и
№ 013253
Журнал издается
под эгидой
Международной
Ассоциации
«Знание»
Главный редактор
Г. Зеленко
Редакция:
И. Бейненсон
Г. Вельская
B. Брель
И. Вирко
(зам. главного
редактора)
C. Глейзер
М. Курячая
Ю. Лексин
А. Леонович
И. Прусс
И. Розовская
И. Умнова
Н. Федотова
Г Шевелева
Заведующая редакцией
А. Гришаева
Художественный редактор
Л. Розанова
Оформление
А. Обросковой
Корректор
Н. Малисова
Технический редактор
О. Савенкова
Сдано в набор 30.11.94.
Подписано к печати 07.02.95.
Формат 70ХЮ0 1/16.
Офсетная печать Печ. л. 10,0.
Усл. печ. л. 13,0. Уч.-нзд. л. 16,58.
Усл. кр.-отт. 52,00.
Тираж 13 000 экз.
Заказ 366В
Адрес редакции: II3114, Москва,
Кожевническая ул.. 19. строение 6.
Тел.235-89-35
Ордена Трудового
Красного Знамени
Чеховский
полиграфический комбинат
Комитета России кой Федерации
по печати,
142300, г. Чехов
Московской области
Цена свободная
Индекс 70332
«Чертой теперешнего и прежнего
интеллектуализма является наклонность к душевному
странствию. Наша мысль вечно бродит в далеких
и прошлых мирах, скользя бездомной тенью у
чужих порогов, у потухших домашних огней,
у покинутых алтарей и заброшенных храмов»
(П. Муратов, «Образы Италии», 1911).
Да, такая наклонность — есть.
Да, наша мысль вечно — ив этом номере
тоже — бродит в далеких и близких, прошлых
и нынешних мирах.
Потому что мысль эта жива одним:
стремлением проникнуть в смысл происходящего сегодня,
а наклонность эта питается слабой надеждой
предугадать события дня завтрашнего. Как и
другие февральские номера последних лет, этот номер
посвящен проблемам российской истории и
культуры.
Тема номера:
Человек и город
Город и история
ч
Давайте попробуем проскользнуть тенью у порога
новгородца X века, жителя Старой Руссы XIX века,
у порога москвича или обитателя «закрытого»
сибирского города конца XX века. Давайте осознаем свою
наклонность к душевному странствию, чтобы свести
вместе X век и век XX, Старую Руссу и Старый
Лондон, Барнаул и Дмитров, императрицу Екатерину
и социалистических вождей «всех времен и народов»,
нашего недавнего прошлого.
«Лица необщего выраженье», которое так присуще
истории страны, характерно и для судеб российских
городов. Город — плод длительной кристаллизации,
то есть сгущения и вызревания качеств, которые только
и делают его городом. Сколько раз — и как
по-разному! — начинались эти процессы кристаллизации
городской самобытности: в Древней Руси, в удельный
период, эпоху Московской Руси и империи, в
советское время. Процессы начинались, но завершались ли?..
И в какое русло история направляла их развитие?
Города — княжеские бастионы, города — оборони-
тельные форпосты, военно-административные центры им
перской структуры, узлы сверхспешной индустриализа-
дни... Во всех этих явлениях города возникали и
развивались в русле государственности, несли на себе
печать государственной целесообразности и необходи-
мости. Исключения были редки,— скажем, Новгород
до XV—XVI веков, да и были ли они исключения-
ми по существу? Макс Вебер считал: «Для города
в политическом смысле характерно наличие
обособленного сословия горожан в качестве обладателей»,
привилегий. Полностью «городскими общинами», если
'J Sin
исходить из этого критерия, были лишь некоторые
города средневекового Запада, в XVIII веке — лишь очень
незначительная их часть. В азиатских городах не
существовало особого имущественного или
процессуального права, которым располагали горожане как
таковые». Автономия и участие жителей в делах местного
управления города», отнюдь не были развиты в городах
больше, чем в сельских местностях».
Но незавершенность развития, знак
государственности на городских вратах, отсутствие автономии
и самоуправления имеют и обратный эффект.
Развиваясь по своим законам, город обретает свойства
сложного, многомерного пространства, в котором идут
процессы кристаллизации новшеств в самых различных
областях: в сфере социального развития, в культуре,
образовании.» Чем ближе к нашим дням, тем заметнее
роль городов как «локомотивов истории» в складывании
гражданского общества, в формировании прав личности.
Можно ли сказать, что именно такова была судьба
российских городов на протяжении веков? Недаром
Юрий Левада пишет в своей статье: «Перипетии
отечественной истории, в числе прочего, объяснимы тем,
что Россия никогда не кончала школы городской
цивилизации». Следствием этого на последнем роковом
рубеже стали события 1917 года. А как теперь — на
предстоящем, уже начавшемся новом переломе?
Ответ на этот, последний вопрос лежит за
пределами номера Сможем ли мы проскользнуть тенью за
порогом будущего?), но обо всем остальном его авторы
размышляют.
НАПОМИНАЕМ ТЕМЫ
февральских
номеров
минувших лет:
1991 г.
Россия начала
XX века;
1992 г.
Россия на волнах
реформ
1993 г.
Смех на Руси
1994 г.
Россияне в эпохи
смут
ее
О
p.
О
z
О
О.
£
s
■#
Архитектор:
••Что же делает, в конце
концов у населенный
пункт городом?
Вячеслав Глазычев
В поисках
утерянного города
Марко Поло описывает строение моста, камень за
камнем.
— Но какой же из камней держит мост? —
спрашивает Хубилай-хан.
— Не на камень опирается мост,— отвечает Марко.—
но на дугу, образуемую камнями.
— Для чего ты говоришь мне о камнях? Мне
интересна одна лишь линия дуги.
— Без камней нет и дуги.
И. Итало Кальвине.
Невидимые города
Без упорядоченного скопления зданий, без лабиринта, в который
объединяются пространственные интервалы, разделяющие кварталы, без скопища
людей, перемещения которых осмысленны, хотя и поддаются
вероятностному исчислению,— нет города. Однако всякому ясно, что сами по
себе эти множества еще не образуют города. Город посложнее каменной
аркн, и дли него не нарисуешь (хотя многие пытались) графическую схему,
mt4 которой скрытая динамика сил закреплена в статической картине
равновесия. Вдумываясь в судьбу города, все лучше понимаешь тех
давних физиков, кто нуждался в Флогистоне для объяснения процессов
термодинамики, или в Эфире, чтобы как-то объяснить взаимодействие
небесных тел. Казалось бы, коль скоро город изобретен людьми, совладать с
раздражающей неопределенностью легче, чем с запутанностью природы.
Однако город «стал» так давно, что трудно понять, хомо хабилис ли,
человек умелый, сочинил город или город породил «человека
цивилизованного».
В самом деле, какой-нибудь Валдемарпилс в Латвии,— вне всякого
сомнения, город, хотя в нем нет и полутора тысяч жителей. А вот
полумиллионный Тольятти — не более, чем «заготовка» города, причем
испорченная еще в проекте столь основательно, что дай Бог, если к
середине будущего столетия ее удастся как-то «довести». Дело не в
размере:- Петербург — весьма и весьма город, несмотря на растекшиеся
новые его жилые районы, вроде Купчина или Веселовского поселка. Дело
и не в возрасте: новехонький Шевченко, уверенно вставший на грань
между Каспием.-и каменной пустыней Мангышлака, опознается как город
сразу, а древний Суздаль — не более чем тень города, несмотря
на многотрудные деяния реставраторов.
Так что же, в конце концов, делает населенный пункт городом?
Не в традиции российской словесности вдруг, одним скачком
перескакивать от риторического вопроса к попытке ответа на него — сначала
г
.
положено отойти на шаг-два и примериться. Обращение к отечественной
истории помогает мало или, вернее, помогает через отрицание. Заглянем
в «Лексикон Российской истории» В. Н. Татищева: «град есть место
укрепленное или без укреплений, в котором многие домы разных чинов, что
военные и гражданские служители, купечество, ремеслелникн и чернь или
подлый народ, и все обсче называются граждане, состоит под властию
начальства. Но у нас токмо тот городом имянуется, который подсудной
уезд имеет, а протчие или крепости, или пригороды и остроги».
Простодушный в своей тавтологичности критерий, согласно которому
город был то место, куда назначался градоначальник, действовал с силой
естественного закона до самой отмены крепостного права, порождая
поистине странные ситуации, вроде продажи выгонных земель города
Вольска за долги прогоревшего Вольского купца.
Обращение к мемуарной литературе, вроде воспоминаний точного и
злого Ф. Ф. Вигеля, убеждает в оправданности словосочетания
«критический реализм*-. В самом деле.
«На самом темени высокой горы, на которой построена Пенза, выше
главной плошади, где собор, губернаторский дом и присутственные места,
идет улица, называемая Дворянскою. Ни одной лавки, ни одного
купеческого дома в ней не находилось. Не весьма высокие деревянные
строения, обыкновенно в девять окошек, довольно в дальнем друг от друга
расстоянии, жилища аристократии, украшали ее. Здесь жнли помещики точно
так же, как летом в деревне, где господские хоромы их также широким
и длинным двором отделялись от регулярного сада, где вход в него
находился также между конюшнями, сараями и коровником и затрудняем был
сором, навозом и помоями. Можно нз сего посудить, как редко сады сии
были посещаемы: невинных, тихих наслаждений там еще не знали, в чистом
воздухе не имели потребности, восхищаться природой не умели».
Петербург был другим и за это именовался «холодным», но Москва
отличалась немногим (вообще, заметьте, меняется только счет окон по
фасаду), о чем прекрасно сказано в «Записках революционера» П. А.
Кропоткина:
«В этих тихих улицах, лежащих в стороне от шума и суеты торговой
Москвы, все дома были очень похожи друг на друга. Большею частью
они были деревянные, с ярко-зелеными железными крышами; у всех фасад
с колоннами, все выкрашены по штукатурке в веселые цвета (заметьте:
введение «чуждого Арбату» цвета ставится в вину авторам
реконструкций улицы сегодняшними критиками! — В. Г.). Почти все дома строились
в один этаж, с выходящими на улицу семью или девятью большими
светлыми окнами. На улицу выходила «анфилада» парадных комнат... Все
это было сделано из орехового дерева и обито шелковой материей. Всегда
вся мебель была покрыта чехлами. Впоследствии даже и в Старом
Конюшенном стали появляться разные вычурные «трельяжи», стала допускаться
фантазия в убранстве гостиных. Но в годы нашего детства фантазии
считались недозволенными, и все гостиные были на один лад...»
Довольно ссылок на литературу. Сколько их ни набирай, суть останется
та же: за исключением «холодного» Петербурга н еще очень немногих
городов (должен подчеркнуть — это мое мнение, хотя его и разделяют многие
социологи и градостроители) мы не могли унаследовать города из-за
отсутствия такового, несмотря на обилие населенных пунктов, именовавшихся
городами. Никакой игры слов здесь нет: городская культура, то есть
универсальное культурное содержание, преломленное через призму именно
городской среды, не успела сложиться. Ее место занимала сначала
культура усадьбы, затем культура дач, о чем лучше всего справиться у Чехова
и Горького. У Андрея Белого или Леонида Андреева от города не осталось
ничего, кроме тумана,— у первого с багровым оттенком, у второго — со
свинцовым, в котором едва были различимы желтые окна Блока. А вот
чувство необходимости города сложиться успело, чему свидетелем первый
Истинно городской поэт страны — Маяковский.
Начавшись с движения за ликвидацию безграмотности, культурная
революция в нашей стране служила фундаментом универсальному процессу
,-. v
5 индустриализации, средством своим имела, вполне естественно, приобщение
g. широчайших масс к ценностям универсальной же культуры. Центром этого
J процесса стала Москва, и она же трактовалась как универсальная модель
города. Москва — и перед войной и после войны — оказалась в роли по
£ I сути единственного Города, образца для посильного подражания, предмета
sj всеобщего любования. Уже не столько проза, сколько кинофильмы и песни с
Г. тридцатых до шестидесятых годов вновь воспроизводили эту модель, закрепляя
II ее в сознании.
g | Заметим, отнюдь не реальная, физическая Москва с ее гектарами убогих
ml домишек и на окраинах, и в центре, с ее трещавшими по швам
коммунальными квартирами, темноватыми переулками и бесконечными заборами,
воспринималась как Город. Этой Москвы как бы и не было (у
литераторов 1920—1935 годов рождения она есть; но настолько преображенная
любовью к собственной юности, что это уже и не она, а миф, вроде мифа
Арбата). Было: рубиновые звезды Кремля, блеск мокрого асфальта на
Манежной площади, метро, потом — МГУ на тогдашней окраине, названный
в песенке «величавой крепостью науки», сначала ЦПКиО имени Горького,
а потом Лужники и прочее. Авторы песенок не пропустили ничего ни
троллейбусов, ни мостов над рекой, был, помнится, даже специально
выделенный «московских окон негасимый свет».
Все это — адекватное проявление своего рода культурного
инстинкта, подсказывавшего, что урбанизация в стране еще не началась, но
мощно развертывалась ее индустриализация, сопровождавшаяся
строительством призаводских поселений. Эти поселения то решительно противостояли
старому городу (как в Горьком), то слипались в цепочку на многие десятки
километров (как в Волгограде), то возникали в чистом поле как заимка,
заявка на будущий Город, Четыре десятилетия назад на этот процесс
навалилась не самым счастливым образом понятая индустриализация
строительства. Результат известен. К подлинной урбанизации, то есть вторичной
урбанизации населенных пунктов, именуемых когда городами, когда поселками
городского типа, а когда — и станциями (в иных тысяч по пятнадцать—
двадцать жителей), мы только еще подступаем. Сделать город Городом
оказывается вдруг задачей не только профессиональной, но и всеобщей.
Становление Города можно уподобить выращиванию кристалла: в обоих
случаях процесс длится долго, но может быть несколько ускорен.
«Перенасыщенность раствора» у нас уже есть. Это то состояние культуры, когда
она «сама» тоскует по «настоящей» городской среде, несмотря на смутность
представлений о желаемом недостающем. Сложнее с прочими условиями —
хотя бы потому, что состояние «заготовок города» весьма и весьма разное.
В одних случаях мы уже приближаемся к стадии первичного
насыщения элементарными составляющими фундамента городской среды, начиная
с относительно комфортабельного жилья, по крайней мере в пределах
установленных несколько «на вырост» норм, утвержденных лет двадцать назад.
В других местах до этой стадии потенциального города, если так можно
выразиться, еще далековато, н управиться с трудностями первого порядка
до конца века сложно, но необходимо.
Что же такое вторичная урбанизация, если отойти от вредной привычки
указывать пальцем на отдельные предметы (клубы, спортивные центры и
центры развлечений, очеловеченный «партер» внутри сегодняшней застройки
и т. п.) и обратиться к целеполагаемым свойствам?
Конечно же, это повышение неоднородности городской среды: нет Города
без его центра, самой своей специфичностью противостоящего всему
прочему. Дело не в зданиях как таковых, а в формах активности, в «повышен-
ности температуры» человеческой деловой и досужей деятельности. Центр —
это там, где, словами Хемингуэя, чисто и светло. Где людно. Где приятно
«просто быть». Центр противостоит остальному городу так, как праздник проти-
;£ востоит добротным, наполненным смыслом будням. Это — главное, детали
]t здесь несущественны. Река противостоит холму, квартал — кварталу, район —
• ч району, сквер — скверу, как противостоит личность личности. Иначе нет
11 неоднородности (это свойство почти утратил Париж после реконструктивной
в деятельности префекта Османа в середине прошлого века; его замечательно
сохранил Лондон, поглощавший самостоятельные районы, «боро», при
сохранении их лица), нет существенного различия между поворотом направо и
налево, движением по прямой и зигзагом. Там, где повезло, где
неоднородность унаследована и еще не убита торопливостью вторжения нового,
развить и усилить ее легче. Там, где ее сегодня нет, она тоже потенциально
есть и может быть пророщена: из того, что топографы именуют местными
предметами, из деятельности людей, если и с местными предметами не
повезло.
Нет города без ощущения повышенной плотности, насыщенности
пространства предметами, движением, действием по сравнению с тем, что не
город. Город — скульптура, внутри которой живут. Масса в нем довлеет над
пустотами. Конечно, обеспечить солнечный свет и воздух при плотной
застройке труднее, чем при рыхлой, но «труднее» не значит «невозможно», а
«легче» — не значит «лучше». Маленькие парки, на которые внезапно
выходишь из массива кварталов в том же Лондоне, подобны улыбке, нечаянной
радости; крупный парк становится большим как мир, если ему противостоит
мир камня. Огромный опыт всемирного города доказывает, что сад в городе и
город в саду куда удобнее и выразительнее, чем утопия города-сада, столь
легко оборачивающаяся городом-пустырем.
Нет города и без связности всех его элементов в единое целое, но речь
не о транспорте, не о прямых, утилитарных, жизненно необходимых и потому
самоочевидных вещах. Речь о путях человека через массив города, о путях
детей и путях подростков, путях влюбленных и путях глубоко
задумавшихся, путях животных, без контакта с которыми человек расчеловечивается
с необыкновенной быстротой. Речь о путях для взора, сопрягающего
характерные ориентиры, отыскивающего характерные границы, все время
убеждающие человека, что он в Городе. Связность — это когда городскую среду
можно склонять: у моста, на мосту, под мостом, за мостом; на углу, за углом;
на перекрестке, за перекрестком...
Поистине можно составить энциклопедию свойств городской среды, и
каждое из этих свойств "— не проблема, а задача, потому что в общем-то
хорошо известно, как ее надо решать. Известно из умных книг, которые
писали и Кевин Линч, и Кристофер Александер, и Андрей Бунин, из книг,
которые пишут и сегодня. Известно из опыта, воплощенного во множестве
прекрасных городов мира. Сложность, однако, в том, что энциклопедия свойств
еще не создает Города. Самн эти свойства — лишь следствия, лишь
проявления той силы, что производит на свет Город. Приписываемый
Лао-цзы насчитывающий два с половиной тысячелетия текст «Дао дэ цзин»
помогает приблизиться к ответу на вопрос, подвешенный в начале статьи:
«Тридцать спиц соединяются в одной ступице (образуя колесо), но
употребление колеса зависит от пустоты между (спицами). Из глины делают сосуды,
но употребление сосудов зависит от пустоты в них. Пробиваются дверн
и окна, чтобы сделать дом, но пользование домом зависит от пустоты в нем. Вот
почему полезность (чего-либо) имеющегося зависит от пустоты».
Возможно, Лао-цзы и впрямь имел в виду пустоту, но, скорее, все же
форму пустоты, идею формы, чувственное выражение идеи формы,
побеждающей пустоту. Идея Города как формы есть непременно чувство города.
Чувство делает поселение городом, чувство осмысленного гражданства у его
обитателей, у выборных властей, представляющих интересы обитателей через
это чувство. Поскольку же речь идет непременно об осмысленном чувстве
Города, которое можно пробовать помочь его жителям развить в себе, но нельзя
надеть на поселение, как хомут или хотя бы крахмальный воротничок,
естественно завершить статью строками такой же, как «Дао дэ цзин», давности:
Время настало для дел.
В мудрой жизни город нуждается.
Весь он ждет коренной перестройки.
Аристофан.
3 а кои одател ь ии ц ы
В композиции мспольаовян фрагмент В. Гвоздеве
.
.
Культуролог:
Город имеет начало,
а деревня извечна,
но пути цивилизации
по-прежнему ведут
в Вечный город.
Юрий Левада,
доктор философских наук
Почему дороги
ведут в Рим
Эта статья, которую редакция
«Знание — сила» решила предложить
вниманию нового поколения
читателей, была написана почти два
десятка лет назад. Мне трудно судить о
вкусах этого поколения,— наверное,
они изменились за эти годы, и что-то
из старого текста утратило интерес,
а некоторые рассуждения, возможно,
стали менее понятными. Ведь
современный читатель — и это
прекрасно — отвык искать смысл
написанного где-то между строк. Потому и
приходится загонять текст в
историческую рамку, то есть предварить
его толкованием.
Сначала о том, что написано.
Перечитывая статью, обнаруживаю в ней
три уровня смысла, который мне
когда-то хотелось туда вложить.
Во-первых, это основное
содержание статьи — попытка рассказать о
некоторых понятиях социокультурной
теории города (или урбанологии),
над которой мы с коллегами тогда
размышляли. Многие шаги
человечества со времени, когда была
изобретена письменность, можно
представить метками на оси
урбанизации. Такими метками оказываются
универсальные религии, права
человека, наука, бизнес, образование и
многое другое. Перипетии
отечественной истории, в числе прочего,
объяснимы тем, что Россия никогда не
кончала школы городской
цивилизации. Безудержное самовластье,
безграничная покорность н
беспощадный бунт — все это разные стороны
одного и того же феномена
«негородской» российской жизни, который
пережил много превращений, ио со-
хранился как некий предел страхов
и устремлений.
Во-вторых, это уровень намеков и
недоговорок, который в период
написания статьи складывался даже по-
м имо воли автора: друзья и
критики находили в «междустрочном
пространстве» именно то, что они
хотели там найти. Перечитывая сейчас
эту давнюю статью, не могу
обнаружить никакой эзоповщины,
никаких потаенных коварных замыслов.
Замысел был п ростой и открытый:
серьезно, «без дураков», без
поклонов обязательным «классикам» и
новейшим постановлениям изложить
свой материал и некоторые
суждения по его поводу. Но именно это
показалось кому-то опасной
крамолой, тем более, что у автора уже была
не вполне оправданная репутация
крамольника (говорят, один
социологический начальник тех лет написал
даже по поводу этой статьи
специальный донос начальнику
идеологическому, но такие истории давно
перестали быть интересными, потому я не
называю имен).
Был и третий уровень смысла, на
который намекает название статьи.
Дороги вели в Вечный город и в
древности, но в семидесятые годы нашего
века Рим одно время был
обязательным пересадочным пунктом на путях
о.
о
е-
о
. а
т о
« ч
It
эмиграции из советского рая в мир
западной городской цивилизации.
Немало друзей и знакомых проходило
по этой столбовой дороге с
односторонним, как представлялось тогда,
движением. Поэтому, размышляя о
судьбах города н человека в городе,
я имел в виду также н этот путь.
Теперь о том, что ие было написа-
ио, но что непременно было бы в
статье, появись она лет на пятнадцать
поближе к дню сегодняшнему.
Семьдесят с лишним лет
постоянным мотивом непрерывно звеневшей
социальной мелодии (гимна, марша,
лозунга, плаката, призыва) было
строительство — нового мира, новой
жизни, нового человека. Причем
изображалось н мыслилось оно прежде по
образцам градостроительным:
кирпичи, блоки, проекты, прорабы,
стройные громады сооружений. Эти
аналогии имели свою логику и свою
историю, которые уходили корнями в
социально-технические утопии.
«Безумцы», пытавшиеся иавеять
человечеству «сон золотой», в своих
фантазиях обычно сооружали идеально
правильные, аккуратно разлинованные и
прозрачные города, предназначенные
для столь же правильных и
прозрачных людей. Давно известно, что
«золотые сиы» были мрачными
кошмарами, которые имели лишь одну светлую
сторону — их никто и нигде не мог
и не собирался претворять в
реальность. Лишь далеким наблюдателям
кажется порой, что советская жизнь
со своими «градостроительными»
мелодиями означала попытку «сказку
сделать былью», осуществить
утопические проекты «солнечного» города
и мира. На деле строили не столько
города, сколько городки —
заводские, военные, «ящики», лагеря, и не
по идеальным меркам, а по наличным
ресурсам и потребностям. И не
«солнечные», а довольно-таки
малоудобные.
Главное же в том, что
человеческие отношения н сами человеческие
типы никому не удавалось «строить»
по чертежам и схемам, по благим
пожеланиям (в существовании
последних, правда, можно сомневаться).
Мне показалось интересным
использовать в статье пример красиво
спроектированной бразильской столицы,
которая обросла трущобными
постройками; много позже случилось
посмотреть своими глазами, как это
выглядит. Интересовал же меня этот
пример прежде всего как метафора,
как символ того, что неизбежно
происходит с проектами «планирования»
и «строительства» в применении к
сложным человеческим системам.
Проектировали и строили, по сути
дела, не человека, а послушного и
восторженного робота. На деле же но
явился человек лукавый, умеющий
уклониться от исполнения любых
планов. Это особая тема, которую
сейчас не стоит разматывать.
В недавние — хотя уже и далекие от
сегодняшней жизни — времена
горбачевской перестройки
«градостроительная» терминология и идеология были
в ходу: и планы, и прорабы, но
«процессы пошли» не так, как
задумывалось (если предположить
существование чьих-то долгосрочных
замыслов, а не только знаменитого
русского расчета типа «эй, ухнем... сама
пойдет»). Сегодня модно оплакивать
очередные неудачи красивых
замыслов («снов золотых») и объявлять их
знаками гибели и разорения градов и
весей наших. Но жизнь ведь не
сводится к планам и замыслам, она сложней,
хитрей, потому и выносливей.
В отличие от деревни город всегда
многоэтажен, по меньшей мере
двухэтажен. В данном случае я имею в
виду «этажи», которые разнятся
своими культурными смыслами. Есть
уровень объединяющих символов —
храмы, дворцы, шпили (вспомните
знаменитые московские «высотки»
позднесталииской эпохи), в последние
времена — реклама политическая и
коммерческая. Все это, так сказать,
«верхний» этаж, подверженный
влиянию социальных и политических
землетрясений. Есть уровень
повседневности, обычной, «низовой»
жизни. Связь между этажами никогда не
бывает простой. Рушатся вывески,
меняются лозунги, изменяется значение
символических сооружений,
памятников, музеи превращаются в храмы
(и наоборот). Повседневная жизнь
продолжается, приспосабливается к
новым условиям, использует новые
возможности для своего развития.
Сегодняшний город, особенно
крупный, демонстрирует эту картину
«двухслойных» изменений с большой
наглядностью.
Сентябрь 1994 года
г
10
Что такое город и зачем он был нужен, до конца не
выяснено... Большинство авторитетов в области экономики
и социологии полагает организацию типа города
немыслимой не только с экономической, но и с
социологической и психологической точек зрения.
К- Саймак,
с Город»
О смысле одной поговорки
Англичане говорят: «Бог создал
деревню, а человек построил город».
Эта простая фраза таит глубокий
смысл. Город — нечто мирское и
рукотворное, он имеет начало, а деревня -
извечна, освящена высшим, неземным
авторитетом. Притом город здесь— не
тип застройки или заселения: сельские
дома тоже строятся и заселяются
людьми. Речь идет, по существу, о
двух укладах жизни, двух способах
существования человека в обществе.
Их различия и взаимосвязи в разных
формах прослеживаются на всем
протяжении письменной истории
человечества. Система городов выступила
средством организации всех
известных нам цивилизованных обществ.
Сегодня всех, конечно, занимает
прежде всего не тот город, что был
священным центром архаического
мира, и не классический антипод
традиционно недвижной деревни, а город
современный, открытый миру и
перекраивающий весь человеческий мир
«по своему образу и подобию».
Это-значит, между прочим, что
традиционное противопоставление города
деревне давно приобрело новый смысл,
оба его полюса принадлежат
прошлому. Мы не видим сейчас такого
деревенского мира, который в тех или
иных формах не был бы затронут
процессами урбанизации, в который не
проникли бы городские типы
организации жизнн. Но мы вряд ли найдем и
пример городской жизни, которая
была бы полностью свободна от
наследия, привычек и порядков жизнн
сельской, а также — что особенно
важно — от попыток возрождения
отдельных элементов этого наследия в
каких-либо вторичных, например
символических, формах.
Известно, что не только
современная деревня (большая ее часть)
мечтает о городских условиях труда и
быта, но и современный город мечтает о
деревенской непосредственности и
устойчивости человеческих отношений.
близости к природе. А эти
устремления реализуются в разных
плоскостях и потому не сталкиваются друг
с другом. Деревня может стать
городом, «уйти в город» или уподобиться
ему. Но город, обрастая зелеными
пригородами, коттеджами и
палисадниками (добавим сюда наши
варианты дачи, «сада» и прочее),
деревней от этого не станет. «Встречное
движение» идет на разных уровнях —
реальном и символическом. Отсюда -
множество переходных,
половинчатых, побочных форм, которые можно
обнаружить на ощупь и в самом что ни
есть «настоящем», то есть признанном,
городе.
Что строит человек
Почти двести лет назад царица
Екатерина II повелела: «Город
строить по утвержденному плану за
подписанием руки императорского
величества». Проблема, однако, в том,
что по плану создается лишь
бетонная скорлупа города, пусть и хорошо
размеренная, а не та масса
человеческих дел и стремлений, которая
составляет реалии жизни города.
В свое время утописты
конструировали желаемое общество как
идеальный город — «Город Солнца» или
что-нибудь в этом роде. Разумная
планировка домов и улиц,
конструирование одежды и обычаев
представлялись залогом разумной организации
всей жизни. Святая и наивная вера
во всемогущество рациональной
организации мира и человека, как
известно, не сдвинула гору, но нередко
служила источником вдохновения.
В недавние времена появился целый
ряд попыток, значительно более
скромных и потому как будто более
реалистических,— например,
наладить рациональный быт в рамках
рационально построенного дома или
квартала. Но самые яркие
архитектурные проекты и решения («дом
Солнца» у Корбюзье — очевидна
аналогия с «городом» Кампанеллы,
11
о
. Q.I
• О
4 4
If
•2e
и какое изменение масштабов
задачи!) по сути предоставляли лишь
технические условия, чтобы
удовлетворить готовые потребности
«готового* человека.
Если отдельный дом, квартал или
ансамбль сооружений («скорлупа»)
имеют вполне конкретного автора,
применительно к городу приходится
говорить об авторе в смысле
аллегорическом. Здесь в роли автора
выступает история — притом не только
техническая или экономическая и
политическая, но история культуры,
наслаивающая в рамках одной
городской территории вкусы, запросы и
требования к организации жизни
различных эпох и типов. Городской образ
жизни (деятельность городского
архитектора и вкусы городского
населения тоже входят в это понятие) —
в такой же мере продукт культуры,
как и деревня.
Об умении
читать между строк
Сейчас нередко говорят о
«городском тексте», как и любом ином
«тексте культуры». Но такое
допущение — даже если это пока
аллегория — обязывает искать ключ к
тексту (грамматику и код), а также и
фигуру читателя. Очевидный же
камень преткновения в том, что
зримая «скорлупа» города, как мы уже
отмечали, сама по себе
определенного текста не образует. О нем можно
говорить лишь тогда, когда мы
обнаружим некую систему значений
наблюдаемых знаков. Как и где ее
обнаружить?
Спросить автора — по причинам, о
которых уже шла речь,— невозможно.
Остается спрашивать у «читателя».
Городской текст читают в
принципе три персонажа: Исследователь,
Турист и Горожанин. (Серьезно ли
упоминать в этом ряду туриста —
фигуру постороннюю и мимолетную?
Если бы мы не обнаруживали ее тени
в нашем собственном отношении к
окружающему, а также и в
рассуждениях современного архитектора,
рассчитывающего на впечатления
зрителя...) Для исследователя
городской текст — это многослойное
образование, которое он, подобно
археологу, отделяющему друг от друга
культурные пласты, стремится расчленить
на составляющие, нанизав их на
некую хронологическую ось. Для
туриста (не обязательно
легкомысленного) — это совокупность
впечатлений, сопоставленных с полученными
при посещении иных мест. Для
горожанина — это рамки его собственной
жизни, ее порядок и нормы, которые
прежде всего требуется соблюдать, а
не исследовать и сравнивать. По этой
причине последнего персонажа мы
можем считать главным читателем
(разумеется, разделение персона
жей у нас во многом условное:
реальный горожанин в той или иной
мере знает историю и любуется
памятниками своего города).
Для него наслоения любых
прошлых эпох предстают в своем
осовремененном и утилитарном
виде, то есть включенными в систему
его повседневных забот. Когда бы ни
были построены дома и мосты, они
«работают» совершенно одинаково
в сегодняшнем городе (если остаются
технически пригодными). Священное
для прошлых культур сооружение
в глазах туриста оказывается
интересным памятником в сравнении с
другими подобными ему (подобными по
интересности). Для горожанина же
это помеха уличному движению
или ориентир для встречи.
Напомним: чтобы выделить в «химически
чистом» виде отдельные позиции, их
приходится несколько утрировать.
Подобные метаморфозы происходят
и с «бестелесными» элементами
городской жизни, скажем, с
исторически складывавшимися окаменело-
стями обычаев и стандартов
«городского» поведения. В ритуальных
формах городского этикета (это наше
бесподобное «здрасьте — до
свиданья») или городских праздников
исследователь усматривает культурно-
историческую глубину, горожанин же
видит лишь привычный регулятор
повседневного поведения.
Как измерить культурный текст
города? Иногда считают в битах
количество информации, хранящейся в
библиотеках, кодексах, инструкциях,
в головах отдельных людей,
уличных знаках и т. д.
Информатика не умеет выделить
культурно значимый текст из массы
математически возможных, не может
она измерить содержание текста,
записанного языком изобразительных
символов, или текстов живого
общения людей. Это, последнее
обстоятельство имел в виду историк, поэт и кри-
,
12
тик городской цивилизации Льюис
Мамфорд: «Культурная емкость
города всего со ста тысячами жителей
намного превышает емкость любого
компьютера уже потому, что каждый
человеческий организм записывает и
хранит огромную массу опыта,
который нельзя свести к количественным
символам, программировать и
передать иначе, как через прямой
человеческий контакт>. И все же главная
проблема — в другом.
Количественная мера берет информацию
«россыпью», между тем как в культуре
«работает» информация только
организованная. И в связи с этим основная
информационная роль города — не в
том, чтобы копить тексты, а в том,
чтобы задавать их структуру. Если же
рассматривать в самом общем виде
«городскую» рамку чтения
культурного текста, то прежде всего она видна
в той структуре пространства и
времени, которую задает человеку город.
Машина времени
Невероятные устройства, о которых
рассказывали нам Уэллс, Брэдбери,
Стругацкие и прочие авторитеты в
данной области, всего лишь
передвигали человека по заданной шкале
времени — вперед или назад. Реальная
же «машина времени» города
производит куда более сложную операцию:
она как бы формирует человеческое
время.
Первый, издали заметный признак
существования особого «городского»
времени — часы на башне, этот
символ механической и принудительной
меры времени, внешней по отношению
к «естественному» ходу жизни. Это
явный признак разрыва городского
мира с естественным и привычным
течением событий, характеризующим
существование человека в догородских
обществах. Часы нужны, когда нужно
спешить, поспевать, догонять, не
опаздывать,— короче говоря,
соизмерять внутреннюю рамку
человеческого («организменного») времени
с некой внешней и обязательной
временной структурой.
Очевидные и как будто всеобщие
признаки ритма человеческого
времени — чередование будней и
праздников, работы и досуга, периодов
социального созревания и зрелости,
наконец, суммарный результат —
накопление необратимых изменений,
составляющих основу поступательного
движения самого «колеса» времени.
Однако в ближайшем рассмотрении
оказывается, что эти признаки и не
просты, и не вездесущи, а их значение
подвержено изменениям.
С глубокой древности время
человеческой жизни (и жизни рода,
общины) делилось на будничное и
праздничное (или ритуальное, поскольку
праздник знаменовался обрядом),
каждая из этих сфер имела свои
пределы обязательного и дозволенного.
В будни человек целиком отдан
практическим заботам о пропитании,
поддержании порядка и продолжении
рода. Праздничное же время он
проводил, с утилитарной точки зрения,
непроизводительно и бесцельно, но это
говорит лишь о недостаточности
такой точки зрения. «Праздник»
(«карнавальное время», no M. М. Бахтину)
важен, поскольку он выражает и
закрепляет связь человека с ценностями
и традициями общества (в
мифологическом сознании это обычно
отражается как связь человека с
космическим порядком и ритмом). Время
праздника как бы включает человека
в социальную и культурную
реальность, выходящую за рамки его
будничных забот. Как показали
социологи В. М. Долгий и А. Г. Левин-
сон, архаический город служил
посредником, медиатором в такой связи
времен и людей.
Об устойчивости «праздничного»
деления времени, между прочим,
свидетельствует народный календарь
(«это случилось на третий день
масленицы», а не «такого-то числа»).
Современный город придает ритму
времени иной смысл. Сейчас такой
ритм задается прежде всего
чередованием рабочего и свободного
времени. На работе человек
непосредственно включен в систему требований
общественного производства и
дисциплины организованного труда; на
досуге он как будто предоставлен самому
себе и может выбирать способ
действия. На деле же и в этой сфере
человек встроен в систему норм и
ценностей своего общества, но уже через
посредство общественного воспитания
и систем массового воздействия.
Поэтому в чередовании рабочего и
свободного времени реализуется сложная
связь индивидуальных и коллективных
интересов, темпа человеческой жизни
и темпа общественного производства.
Деятельность человека в такой вре-
1
X
а.
ь
. а.
в о
1
меннои структуре — постоянное
преодоление грани между временем
«обязательным» и «необязательным»,
постоянный переход рубежа «не своего»
времени.
Из этого вытекает, между прочим,
и своеобразие положения города в
масштабах исторического времени
(макровремени). В древнейших
культурах движение во времени просто не
фиксируется, существующая система
отношений воспринимается как
извечная; мифологический мир здесь
существует параллельно реальному во
времени. Можно, вероятно, сказать,
что такая временная структура
закрыта и для прошлого и для
будущего. Такова и традиционная индийская
культура, в которой не признаются
необратимые во времени процессы.
Средневековье дает пример
структуры, открытой к прошлому, обращенной
к нему и постоянно им оправдываемой.
Человек здесь буквально шагу не
может ступить, не отыскав для этого
шага благословение или образец в
священной древности. Настоящее
выступает в таких культурах как
исполнение заветов прошлого, причем
священное (мифологическое) время —
это предпрошлое, предпосылка и
начало движения традиции. Будущее
осознается не как продукт настоящего,
а как результат всего «космического»
(мифологического) прошлого. Так, в
христианских концепциях (а также
в некоторых утопических воззрениях)
существует представление о
«конечных вещах», то есть о наступлении
такого времени, когда раз и навсегда
найдут свое разрешение «вечные»
проблемы мира и человека —
страдания, зла. греха и прочие. В культуре
же нынешнего города, которая
составляет главное содержание
современной культуры вообще, прошлое
присутствует через его результаты.
Поступки человека проверяются не
ссылками на извечные образцы, а своей
эффективностью, своей полезностью для
удовлетворения человеческих
потребностей. Действует одна система
счисления времени — актуальная (под
глыбами которой, правда, можно
обнаружить более древние культурные
пласты со своими структурами
времени, в частности мифологической,
но это особая тема, и сейчас она нас
не занимает). В отличие от всех
древних время городской современной
культуры открыто будущему, причем
само это будущее элемент
сегодняшней практической деятельности
человека. Самые грандиозные и
долговременные проекты — технические,
экономические, социальные —
решают сегодняшние проблемы,
используют сегодняшние ресурсы, они
встроены в рамки «сегодняшнего» времени
(«текущего момента» — в этой
этимологической неграмотности скрыт
серьезный смысл!). Вот почему в
городском мире важна одна грань
освоения времени — та, которая
проходит между «давно» и «теперь».
«Далеко — близко»...
Города занимают сегодня
сравнительно малую часть населенной
территории Земли (что-то около трех
процентов), но именно они заставляют
практически измерять всю планету
(коммуникациями). Более того,
именно город создал исторически и
постоянно воспроизводит
протяженность, направленность, структуру
«человеческого» (культурного)
пространства.
Догородские общины — точки,
самодовлеющие единицы (собственно
говоря, каждое поселение в этой
ситуации единственно, для него не
существует ни других точек, ни
расстояний между ними). Отсутствие
разделения труда, регулярных связей,
взаимной необходимости — вот
очевидные социальные причины
сохранения такой «атомарной» структуры
общественного пространства. Эта
структура была сломана с
появлением городов, поэтому стало
необходимым и разделение труда в обществе,
и развитие связей на всей его
площади. Город и городской мир — всегда
протяженность и всегда структура.
Его расстояния создает не сама по
себе «географическая» длина
(километраж) улиц, а постоянная
необходимость мерить ее шагами. Дорога
длинна или коротка для того, кто
должен ее проделать, а не для сидящего
на обочине. В старом селе от одного
края до другого могло пролегать
несколько верст, но это немного значит
для людей, жизнь которых привязана
к своему двору, ничем не
отличающемуся от соседних и дальних.
Необходимость мерить, то есть
преодолевать городское пространство,
диктуется разнообразием и динамикой
городской жизни. В нем развернуты в
пространстве, а потому подлежат вы-
14
л
Й t *
^Ш Рг-
•
1
1 -11
•,. I1' I""
1
!
•
Ml
|
— - ' - - ■
-" "О
■' .
Bfii'
•3- ^
г*3. Ж
Ш
t
т
0
ж
•
0 1
J
1
i A*
А* » '^Ч
■ I1
■О О
SI
til
11
бору различные возможности
деятельности человека. Исторически рамки
и предметы выбора существенно
меняются, но они всегда заданы в городе.
Само городское пространство — это не
что иное, как пространство
возможностей. Горожанин выбирает друзей,
профессию, жену, способ
использования свободного времени. С другой
стороны, он сам служит объектом
выбора: различные организации и
коллективы тоже избирают (кадры,
членов) по своим требованиям или
«вкусам».
Городское пространство явно
отличается от евклидова: кратчайшие
расстояния в нем нельзя изобразить
прямыми на карте. Уже уличная сеть плюс
сеть маршрутов транспорта не только
превращают пути человека в
ломаные, но вынуждают измерять их
протяженность временем и удобством
сообщения. «Далеко» или «близко» в
городе — это значит, насколько быстро
и удобно можно данное расстояние
преодолеть. Наиболее расхожая мера
здесь, как известно,—остановки
городского транспорта и пересадки. Но
гораздо более существенный фактор
«кривизны» городского
пространства — это структура самих
человеческих отношений. Как известно, для
горожанина ближайший сосед часто
оказывается более далеким и
недоступным, чем товарищ и коллега,
обитающий на другом краю города.
График «прямых» социальных связей в
городе (в социологии он именуется
социограммой) не совпадает ни с
какими линиями улиц и маршрутов;
разрывы и препоны в этой сети
задаются не стенами, а барьерами
социального порядка — запретами,
склонностями, наличием или отсутствием
интересов и т. д. Это прямое следствие
многообразия и избирательности
городских связей. Принудительная
близость этих и только этих людей в
«точечном» деревенском мире
(пример — соседство) здесь заменяется
связями, рожденными
многоступенчатым и многосторонним выбором.
Элементарной единицей этих связей
можно считать контакт (между
людьми, группами, организациями).
Контакт — всегда соединение,
предполагающее возможность разрыва и
переключения. Сеть связей измеряется
не длиной, а количеством и типом
(например, подвижностью) контактов.
Кстати, ведь «шум» города — это
неизбежные или накладные издержки
его бесчисленных контактов (от
социальных до чисто технических).
Аналогия с контактной сетью
подводит нас к чрезвычайно важному
представлению о дискретности,
прерывистости городского пространства.
В самом общем виде перегородки
между многообразными ячейками
городской структуры — это грани
«освоения», отделяющие «свою» клеточку
жизни от иного, не своего, внешнего.
В «точечном» мире примитивной
общности все — свои и всё — свое, для
«иного» здесь просто нет места. В
городской же протяженности всегда
есть место (возможность) для своего
и другого, для грани между ними и для
ее постоянного преодоления. Такая
грань «работает» в обществе именно
потому и постольку, поскольку ее
постоянно переходят, преодолевают.
В архаическом городе
архитектурное, социальное и культурное
пространство было явно стянуто вокруг
единого центра — храма или
центральной площади, соединявшей храм с
рынком, а потом еще с ратушей.
Отсюда берет начало поляризация
направлений улиц и неравноценность
городских территорий (в России кремль,
посад, слобода — это иерархия
рангов жилища и самого населения).
Современные города, независимо от
возраста их планировки, в
социальном и культурном смысле поли-
центричны. В их пространстве
действуют многообразные полюса
притяжения, связанные с
дифференциацией типов деятельности и интересов
горожан. Старинный архитектонический
центр становится часто символом
истории или значения города, а не
практическим средоточием его жизни.
...И «высоко — низко»
Когда-то Гоголь мечтал о
сооружении в каждом городе «огромных,
колоссальных башен», которые должны
«неизмеримо возвышаться над
головою зрителя». Сейчас строят
телемачты и просто небоскребы, по своему
вертикальному метражу далеко
превосходящие подобные проекты (и,
кстати, знаменитую Вавилонскую
башню, которая возвышалась всего на
90 метров). Но их высота — это, так
сказать, высота «техническая», она
сама по себе не несет каких-либо
социальных и культурных нагрузок.
Это не измерение социального про-
16
странства. Другое дело — высота
какой-нибудь ритуальной башни
древности.
Гоголевская башня — как и
вдохновившие воображение писателя
готические храмы — выше телемачт и
небоскребов в том смысле, что они
несут «двухэтажную» нагрузку. Кроме
практического назначения (у Гоголя
башня проектировалась как
полицейская вышка), эти сооружения
должны были служить средством
организации действий и чувств множества
людей вокруг определенных
ценностных систем, как можно сказать на
современном языке. Прославленная
легендами дерзновенность Вавилонской
башни в том, что она должна была
служить материальной связью земли с
небом, то есть с высшим миром.
Считалось, что такая связь возможна
лишь в священнодействии (ритуале),
и ее выражали бесчисленные храмы —
высокие, низкие, даже подземные.
Здесь — явная аналогия
соотношения будничного и праздничного. Дом
как жилище будничен, в нем человек
встроен в повседневное окружение
(семья, хозяйство). Дом как
святилище, как символ — это средство
«праздничной» связи с миром
«большого» общества, космоса, мифа.
Подобную — с понятными
поправками нагрузку может нести и
современное сооружение, и в этом тогда
его «культурная» высота.
Культурное значение современного
города выражается не столько в его
«надписях» (к ним можно отнести и
памятники, и украшения, и прочее),
сколько в его функциях. Фабрика»
университет, лаборатория — вот три
примерных «этажа» таких функций
(производство вещей, воспитание
человека, развитие сил общества). По
эффективности верхних ступеней этой
лестницы мы судим сегодня о
культурной роли города в обществе.
Можно обнаружить и другие
ступени — подземные, скрытые от простого
взгляда. Конечно, речь идет не о
подвалах и тоннелях, а о глубине той
культурной «почвы», на которой стоит
город и которую он также
преобразует. Это ступени связи современного
городского мира с историей и
традицией общества.
Мир через окошко
Стена с окном, этот неизменный
мотив городской картины, годится и в
качестве универсального аналитического
элемента города: во-первых, налицо
стена, перегородка, рубеж,
отделяющий «свое» от «не своего»; во-вторых,
это рамка, угол, точка зрения;
в-третьих, это возможность и условия
преодоления рубежа. Пожалуй, можно
сказать, что весь городской мир —
это мир, видимый дерез «окошко»...
Этот взгляд — объективного
наблюдателя, а потом и фотографа —
характерен для науки и практики
современного человека.
Конечно, речь идет о стене и
окошке не в их кирпичном, бетонном,
бревенчатом и т. д. исполнении.
Материалом «перегородки» служат нормы
(ограничения и ориентации)
человеческих отношений. В общинном
мировосприятии нет «рубежа освоения»,
ибо весь мир в нем мифологически
очеловечен, а тип человека жестко и
навсегда задан; человек просто не
имеет права быть «иным» (в
мифологии и фольклоре «иные» — это уже
демоны, антиподы людей). В
городском же мире в связи с разделением
труда есть право на «инобытие».
Весьма емкое выражение этого
обстоятельства — проблема «постороннего».
Помните «Посторонним в.» из
знаменитого «Винни Пуха»?
«Посторонний» — это и есть «иной»,
находящийся за определенной чертой
«своего».
«Грани освоения» в городском мире
столь же множественны и
многообразны, как те клеточные мембраны, с
которыми мы их сравнивали. Комната
и квартира, подъезд и дом, улица и
работа, человек, семья, группа
сверстников и коллектив бригады —
каждая из этих «отдельностей»
городской жизни обладает своими гранями
и своими условиями их перехода.
Грань освоения есть в то же время и
грань «остранения», рубеж отношения
к лежащему «по ту'сторону» как
другому. В театральной концепции Брехта
очень важна идея «остранения»:
зритель должен воспринимать
происходящее на сцене как нечто,
отделенное от его собственной жизни, и
только тогда он может правильно
воспринять игру — на должном уровне
обобщения и символизации. В той или иной
форме «остранение» действует во всех
театральных стилях, в «театре» город-
ского мира происходит нечто подоб-
ное.
Когда «перегородки» почему-либо
17
. о.
4 о
<t ч
т
т >.
-ff
становятся непроницаемыми в
ситуации, где они должны сохранять свою
проницаемость, мы говорим о
болезненных нарушениях функций
организма. Законную горечь вызывают
сцены, когда прохожий отказывается
стать помощником при несчастном
случае или в борьбе с хулиганом;
пресса и общество обязаны
акцентировать такие ситуации. Но
представим себе, что каждый встречный
будет участливо расспрашивать вас о
том, куда вы идете и как дети и т. д.,—
словом, как в добрых старых образцах
деревенского поведения. Вы не только
не уйдете далеко, но вряд ли
сохраните добрые отношения с милыми
встречными. Это слишком
маловероятная ситуация, чтобы о ней писала
массовая пресса, но вот о
неоправданном и вредном вмешательстве
вдела личности, семьи пресса вынуждена
писать... Если «мембраны»
разрушаются, страдает саморегуляция
отдельных ячеек структуры, более того,
может оказаться под угрозой сама ее
организованность.
Поэтому «грани освоения» могут
служить и меняться к добру или ко
злу, но сами по себе они не добро и не
зло, а просто необходимость сложной
системы городского мира. Их
«нормальная» функция — обеспечивать ту
самостоятельность, индивидуальность
и динамику элементов целого, без
которой и само целое не может быть
динамичным.
Одна из задач городского
«окошка» в том, чтобы пропускать одни
«лучи» (информационные потоки) и
не пропускать другие, в результате
чего поступающая информация
приобретает определенную структуру. Мы
не отождествляем «посторонний» (за-
окошечный) мир со своим, но мы
всегда рассматриваем его через призму
своей культуры и через прицел своих
нужд. «Для чего мне гора, океан,
космос?» — вопрошает современный
человек, укладывающий мир в
рационально-утилитарную систему своих
привычек (когда-то был
назидательный фильм «Кому он нужен, этот
Васька?»). А вот мальчик, впервые
взявший в руки игрушечную
лошадку, озабоченно спрашивает: «Куда в
нее бензин наливают?». Лет пятьдесят
назад дети интересовались тем, как
автомобиль сено ест. У них еще не
было городской «рамки» на глазах.
Конструктивно и фольклорно
«окошко» подобно «выходу». Не только свет
извне проходит через перегородку, но
и сам человек, по крайней мере
мысленно, способен ее преодолеть, стать
в позицию «другого». На
возможности такого перехода и основано
право на инобытие, на сложность и
динамизм структуры города.
Человек в городе и город
в человеке
В город можно попасть случайно и
надолго остаться в нем гостем.
Статистика преступлений и нравственных
срывов обычно особое внимание
уделяет горожанам первого и второго
поколений: значительная часть их с
трудом «привыкает» к особенностям
городской жизни, порой это бывает
болезненно. Под «привыканием» в
данном случае имеется в виду
формирование характерных для городской
жизни регуляторов поведения — в
структуре человеческой личности.
Сначала человек входит в город. Позже,
значительно медленнее, город
«входит» в человека.
В учебниках социологии город и
«городской человек» сопоставляется с
селом и «сельским человеком».
Правда, встретиться с последним
становится все труднее. Реально
сталкиваются с городскими условиями те
нормы и установки людей, которые
сами являются продуктами
«полураспада» старого, некогда замкнутого
в себе села.
Именно в этой ситуации создается
и многократно воспроизводится
проблема уже знакомой нам «грани
освоения». На тяжелом изломе сельского
сознания выросло в свое время
противопоставление «свое — казенное».
В этой,— увы, не отжившей —
формуле догородского, досовременного
сознания все «не свое» выступает как
чуждое, как «непризнанное иное».
Чтобы признать правомерность
«других» в условиях городского
многообразия, нужно ориентироваться не
на отношения «своего» и «чужого», а
на общезначимые нормы и правила.
Это вполне очевидное положение не
всегда просто осуществить.
Не столь уж редко в напряженной
ситуации предпочитают обращаться
за помощью к людям ближайшего
окружения — семье, соседям, а не к
закону как общей норме,
обязательной для всех и специально
охраняемой. Между тем именно город еще в-
18
древние времена провозгласил и до
сих пор утверждает новый тип
контроля за поведением людей:
ответственность каждого перед обществом в
целом, личная ответственность перед
законом, перед которым все равны и
который свободен от всяких
пристрастий.
И наконец —
о направленности дорог
Кто не знает, что у римлян все
дороги вели в Вечный город? Но многие
ли задумывались над тем, почему
этим дорогам приписывалось некое
направление? Разве эти знаменитые
столбовые пути не вели также и из
Рима? Должно быть, изречение
относится не к дорогам как
техническим сооружениям, а к силовым
линиям человеческих коммуникаций,
которые обладают и направлениями.
Притом это не обязательно
направленность перемещения: римские,
византийские и прочие провинциалы
сбегались массами в города лишь в
периоды разорительных социальных или
стихийных бедствий. Дело в
ориентации на город как политический,
экономический центр общества,
хранитель его культурного наследия.
Периферия поставляет ресурсы, центр
придает целому организованность,
структуру, форму. Конечно, материал,
способ и «баланс» такого обмена
менялись с историческими эпохами.
Вместе с тем изменяется и характер
той «перегородки», которая
обособляет центр от среды или периферии
общества. Некогда такую перегородку
порой обозначали крепостные стены,
но создавала ее разница в правах и
возможностях, в стиле жизни. Стены
падают, а разнородность
экономических и культурных систем,
механизмов регуляции человеческих
отношений надолго сохраняются, хотя и
формы, и значение ее подвержены
переменам.
В наших, современных условиях
сама однородность жизненных
ориентации большой части населения («в
город!») создает напор, в известной
мере укрепляющий незримые «стены»
городов, в то же время
способствующий их разбуханию.
Мы уже отмечали, что городской
человек — продукт длительного
формирования: его «филогенез» занял
несколько сот лет, а «онтогенез» требует
двух-трех поколений. Но однажды
появившись на свет, этот персонаж
обладает большой устойчивостью
(человеческая личность,— видимо,
наиболее устойчивый из элементов
культуры). Изменение условий обитания
и деятельности его не разрушают.
В пустыне и в океане, в джунглях
и космосе он остается самим собой,
то есть тем же человеком
городской цивилизации со всеми ее
запросами и противоречиями.
Само противоречие между
городскими и догородскими формами
жизни становится сегодня и чем-то
внутренним для города и городского
человека. Для сельской жизни всегда
были характерны личные отношения,
непосредственное общение людей,
связующая роль традиций и
привычек (отсюда ведь и «привычное
дело» — любимое присловье Ивана Аф-
рикановича из повести В. Белова).
Эти образцы жизни не исчезают
бесследно даже при высоком уровне
урбанизации общества; меняются, однако,
их способ существования и их роль.
Шаг за шагом, покидая реальные
современные деревни, они входят в
городской мир на правах скрытой
основы многих его отношений и
противоречий, от личных до этнических, а с
другой стороны — на правах его
«риторического оппонента», как образ
неких утраченных иллюзий. В одном
современном рассказе (В. Солоухина)
возникает характерная ситуация:
городской человек, профессор, тоскует
по деревенскому детству, по
празднику с баяном и танцами, а
реальная деревня равняется на город, в
том числе на городские развлечения.
При всех трудностях и ухабах, при
всем многообразии тупиков и
перекрестков пути человеческой
цивилизации по-прежнему ведут в Вечный
город... щ
S
!
19
sVr
fr
° '~ '
~Г tyfrl l^ntiA — ЮщЙ Кузнецов, экономист
Иваново -
зона экономического
бедствия?
Co мной в купе в Иваново возвращался инженер.
— Ну как? — сочувственно спросил я.— Как жизнь?
— Как везде,— махнул он рукой.
Я смешался:
Как везде? А экономическое бедствие?!
Теперь смешался он:
— Да-да, конечно, у нас хуже всех...
Подозрение, что горький титул зоны бедствия нужен лишь ради
сопутствующих титулу льгот, укрепилось в городе. Примет катастрофы не было.
Транспорт ходил плохо, но не хуже, чем всегда. Грязнее Иваново не стало, а ведь
первый признак резкого ухудшения дел — упадок городского хозяйства.
Вокруг города — немало строящихся кирпичных коттеджей. Многие
предприятия действительно стоят, и воздух стал чище, а зимой не будет
разноцветных сугробов. В службе занятости видел безработных: могу поклясться,
что они не живут на двадцать тысяч рублей в месяц.
На самом деле бедствуют небольшие поселки вокруг одной-двух ткацких
фабрик. Таких поселков в Ивановской области около дюжины. Но вряд ли
они получают львиную долю льгот и кредитов.
Структура безработицы в Иваново оригинальная. По стране 70
процентов безработных - - женщины. Здесь более половины — мужчины. Почему?
У меня есть на этот счет две взаимоисключающие гипотезы. Наше
обследование в Нижнем Новгороде показало, что на предприятиях до последнего
стремятся сохранить квалифицированных рабочих основного
производства. В Иваново это женщины, потому их меньше среди безработных.
Вторая гипотеза: предприятиям невыгодно увольнять своих работников,
потому что в таком случае они обязаны три месяца выплачивать ушедшему
75 процентов его заработка. Но такого обязательства у них нет, если
человек ушел по собственному желанию. Администрация «выдавливает» рабочих,
вынуждая их уйти; в таких ситуациях мужчины менее терпеливы и более
уверены — не без оснований,*- что найдут другую работу.
Кстати, на Западе уволившийся с работы по собственному желанию
вообще не может считаться безработным и, соответственно, претендовать на
пособие. Если бы мы приняли такое же правило, число безработных у нас
уменьшилось бы процентов на 65.
Настроение у людей, как я понял, тревожное, но не катастрофическое.
Если заговоришь с ними о политике центральных властей, услышишь полный
набор про то, что Россию продают американцам. Но летом на митинг
коммунистов явилось около тридцати человек — не до митингов. Большое
подспорье — садово-огородные участки. Посмотрим, много ли народу соберут
% коммунисты зимой. Думаю, немного. Кажется, митинги поощряет местная
j£ власть по причинам не идейным, а экономически рациональным: Москву пу-
I - гать взрывом народного негодования, потушить который можно только новы-
• £ ми дотациями и кредитами.
\ g- Директор ткацкой фабрики сказал, что намного больше воруют и бороть-
*2е ся с этим бессмысленно: несколько десятков, а то и сотен человек увольнять
через суд накладно. Туалет держат на замке, чтобы унитаз не украли. Вот
в этом размахе старых привычек можно уловить перемену. V
Директора заводов и фабрик здесь рассуждают и действуют скорее не
как государственные чиновники, а как бизнесмены. Но отношения с властью
у них, как и прежде, весьма зависимые, только теперь с местной властью и по
иным причинам. Все они — на картотеке в банке, то есть не могут оформлять
сделки через банк, который тут же заберет их деньги в счет долгов.
Потому сделки заключаются помимо банка, что запрещено указом Ельцина.
Следовательно, местные власти в любой момент могут любого директора
«выдать» прокурору. Кроме того, они могут взять — или не взять — на свой
баланс объекты соцкультбыта, содержание которых предприятиям влетает
в копеечку.
Есть ли будущее у ткацкой промышленности Иванова? Не только
будущее, но и настоящее. Трудность в том, что Госснаб — да-да, именно эта
структура, как и прежде, распределяет хлопок,— так вот Госснаб в
последнее время разлюбил ивановские фабрики, в восьмидесятые годы бывшие в
большом фаворе, и теперь предпочитает снабжать сырьем московских
и подмосковных ткачей.
Но какой-то запас у ивановских ткачей, конечно, есть. А теперь
считайте: отпускная цена метра ситца в июне была 900 рублей, а в Нарьян-Маре
за него давали 5000 рублей. В Сибири спрос на ткани огромен. Остановка
за немногим — создать собственную систему сбыта. #
МНЕНИЯ О ПРОШЛОМ
И БУДУЩЕМ
На селе боятся л
иностранной помощи
и предпочитают
оставаться
в изоляции
Социолога предложили
1342 россиянам ответить
на вопрос: «Если в
результате поездки Б. Ельцина
в США увеличатся
американские капиталовложения в
российскую экономику, это
поможет или помешает
России выйти из кризиса?»
Можно было дать один
ответ. Отвечали следующим
образом (в процентах):
Поможет
Помешает
Никак не
скажется
Затрудняюсь
ответить
— 23
— 20
— 31
— 26
Москвичи и петербуржцы
значительно чаще готовы
видеть в американских
капиталовложениях помощь, не*
жели помеху
(соответственно 37 и 15 процентов).
Сельские жители чаще
полагают, что увеличение
инвестиций со стороны США
скорее помешает России
выйти из кризиса (25
процентов), нежели окажет
поддержку (18 процентов).
Жители небольших
провинциальных городов чаше
других полагают, что это
никак не скажется на
выходе из кризиса (35
процентов).
Отец семейства,
оптимист и борец
за справедливость
Чаще всего горожане
Центра России видят
себя в таких ролях (справа —
процент опрошенных):
1. Обычный семья-
НИН
2. Работник
3. Независимый
человек
4. Исполнитель
5. Руководитель
6. Лидер
7. Ученик
—54
—37
—23
—17
—3
—3
—1
Гораздо реже выбирали
себе ту или иную
психологическую характеристику:
1. Оптимист —11
2. Реалист —9
3. Гедонист —4
4. Пессимист —3
5. Фаталист —2
Еще реже они пытались
оценить себя в целом:
1. Борец
за справедливость —8
2. Наблюдатель —6
3. Удачливый
человек —5
4. Любимец
публики
5. Жертва
Интересна структура
ролей, которые выбирают для
себя жители средних и
малых городов, а также
представители групп с разными
уровнями доходов.
Роль «руководителя» чаще
всего примеряют на себя
женщины (14 процентов)
из групп с высоким
уровнем доходов. Они же
чаще других называют себя
«пессимистами» (11
процентов).
В роли «ученика» чаще
всего видит себя молодежь
из групп с низким
уровнем доходов (7 процентов).
Они же чаще других
именуют себя «реалистами»
(25 процентов).
«Оптимистами» называют
себя чаше всего молодые
люди из групп с высоким
уровнем доходов (25
процентов).
В средних городах чаще
встречаются «борцы за
справедливость» (12 процентов)
и «исполнители» (22
процента).
Материалы предоставлены
журналу фондом
«Общественное мнение».
*■"
Валентин Янин,
академик
*2e
Новгород
Проблема
происхождения Новгорода
Средневековым городам было
свойственно развиваться постепенно от
какого-то первоначального ядра, из века
в век расширяясь и достигая со
временем больших размеров. И хотя
. в первой половине XII века
новгородец Кирик сравнивал рост знания
с ростом города («Как понемногу
создается город и делается большим,
так и знание понемногу растет»),
то есть отразил такую
закономерность и для Новгорода, именно
Новгород в трудах историков и
археологов всегда оказывался
исключением из правила. Общим местом давно
уже сделалось представление о том,
что он достиг своих предельных
размеров уже в ранний период его
существования. Знаменитый земляной
вал Новгорода («Окольный город»),
общая длина которого достигает почти
десяти километров, принято было
относить ко времени не позднее XII века.
Это представление сочеталось с
мыслью о том, что Новгороду
(«Новому городу») предшествовал некий
«Старый город», откуда большой
массив населения перешел на новое
место, сразу освоив всю территорию,
заключенную в пределах
новгородских валов. Нет необходимости
останавливаться на безуспешных
археологических поисках такого «Старого
города» в Старой Л адоге, Ста рой
Руссе, на Городище под
Новгородом.
Вызванный новыми условиями
работы широкий маневр позволил
познакомиться с различными, теперь уже
многочисленными участками города.
*
22
нилось, что это свидетельства, изнв-
При этом слои X века были
обнаружены только в трех местах: на Не-
ревском конце в 1951 — 1962 годах,
на древней Михайловой улице Сла-
венского конца в 1970 году и в
Троицком раскопе на Л Юдине конце в
1973—1991 годах. Еще в трех случаях
древнейшими были слои XI века.
На всех остальных раскопанных
участках самые ранние напластования
относятся к XII и более поздним
столетиям. Уже это наблюдение
заставляет расстаться со старой,
привычной концепцией и сделать вывод,
что Новгород XI века был во много
раз меньше, чем более поздний,
а город X века — меньше, чем
в XI веке. Правота новгородца Ки-
рика подтвердилась раскопками.
Эти данные заставили М. X. Алеш-
ковского предпринять новый анализ
письменных источников проблемы и
высказать уверенность в том, что в
течение многих десятилетий
историческая наука пользовалась ложной
датировкой валов «Окольного города».
Раскопки, предпринятые для
проверки этой м ысл и, уста новил и, что
«Окольный город» Новгорода в
действительности был сооружен в конце
XIV — начале XV века. Этапы
строительства удалось выразить в
абсолютных датах, которые были
получены с помощью дендрохронологии
и полностью совпали с летописными
показаниями. Прежде такие
показания, хорошо известные
исследователям, признавались свидетельством
позднейших перестроек. Теперь выяс-
/. Фрагменты главного входа храма святой
Софии в Новгороде.
2. Археологический раскоп в Новгороде.
Открытия в Новгороде имеют всемирное
значение. А для истории Руси Новгород —
то же, что для Европы Помпеи, так
считают историки.
3. Первая берестяная грамота, найденная
археологами в Новгороде 26 июля 1951 года.
За сорок с лишним лет. прошедших с того
знаменательного дня, найдено 745
берестяных документов.
чальных фортификационных работ. -Z
Раскопки прояснили загадку одного
еще довоенного археологического
открытия. В 1932 году была
обнаружена погребенная в толще
культурного слоя каменная городская
стена, построенная в 1335 году,
положение которой на плане города
казалось бессмысленным: она стоит
внутри жилых кварталов. Теперь стало
понятным, что в свое время стена
ограничивала сложившуюся к концу
трети XIV века городскую
территорию, но уже спустя полстолетия
застройка выплеснулась за нее и
потребовала сооружения фортификации
на новой линии.
Итак, территория Новгорода
формировалась постепенно, и одной из
задач археологов становится
создание последовательной картины его
сложения. У нас пока мало данных,
чтобы провести на плане города его
границы в X веке, в XI и т. д. Однако
некоторые ориентиры в
предварительном порядке могут быть
продемонстрированы и сегодня. Существует
определенная, хотя и не всегда
прямая зависимость толщины
культурного слоя от продолжительности его
существования. Иными словами, чем
толще культурный слой, тем, как
правило, больше времени требовалось для
его отложения. Следовательно,
участки древнейшего Новгорода надо
искать там, где слой отличается
наибольшей мощностью. На чертеже
культурного слоя Новгорода,
составленном на основании данных
геологического бурения, хорошо видны
участки с наиболее толстым слоем.
Именно в их пределах обнаружены
и древнейшие прослойки X века.
Оказалось, что такие участки не
образуют монолитного ядра.
Напротив, они далеко отстоят друг от друга.
Если сравнить их расположение со
схемой административного устройства
Новгорода XIV—XV веков, станет
очевидным, что они соответствуют трем i
районам древнего города — Сла- *
венскому, Неревскому и Людину кон- |
цам. Известно, что концов в Нов- •
городе было пять. Однако анализ |
письменных источников давно уже по- "
23
If!
ml I
зволил установить, что еще в XIII
веке концов было четыре (Загородский
конец оформился как
административно-политическая единица лишь в
конце XIII века), а до третьей
четверти XII века их было только три
(Плотницкий конец возник около
1168 года). На позднее
возникновение жилой застройки в Загородском
и Плотницком концах указывает, в
частности, и отсутствие в них
приходских церквей вплоть до XIII—XIV
веков.
Приведенные материалы дают
возможность -- правда, очень
приблизительно подойти к проблеме
возникновения Новгорода. Она очень
сложна, чему имеются особые
причины. До сих пор древнейшие
прослойки, исследованные в Новгороде,
датируются первой половиной X века.
Между тем возникновение
Новгорода летописная легенда о призвании
Рюрика относит ко времени на
полстолетия более раннему: летопись
излагает это событие под 862 или
859 годом. Поначалу такое
несоответствие не казалось сколько-нибудь
существенным. Поскольку общий
объем исследованных участков города
составлял примерно два процента от
носительно всей его средневековой
площади, перспектива поисков более
ранних слоев казалась безграничной.
Однако выяснение особенностей
схемы мощности культурного слоя на
территории всего Новгорода
полностью развеяло эти надежды. Очевид
ным стало, что поиски древнейших
участков возможно вести только в
пределах тех трех первоначальных ядер
Новгорода, которые проявились на
этой схеме, то есть в пределах
Людина, Неревского и Славенского
концов. Вот что дает анализ
существующих материалов.
Л Юдин конец. Историческое ядро
этого района расположено на
территории южной части Детинца (она
была включена в него лишь в 1116
году, когда князь Мстислав
Владимирович «заложи Новъгород болии пьер-
ваго») и на прилегающем к
Детинцу участке, где в настоящее
время, находится Троицкий раскоп.
Территория раскопа отделена от
Детинца узкой археологически бесполезной
полосой уничтоженного кремлевским
рвом 1116 года и рвом Земляного
города 1582 года культурного слоя.
Древнейшие прослойки на Троицком
раскопе датируются первой
половиной X века. В южной части Детинца
в ходе раскопок 1938 года в пред-
материковом слое был обнаружен
кожаный кошелек с весами,
гирьками и подражанием саманидскому
дирхему второй половины X века,
что датирует указанным временем
начало отложения культурного слоя
в этой части Людина конца. Таким
образом, наличие в нем
напластований IX века исключено.
Неревский конец. Раскопки 1951—
1962 годов были произведены в
историческом ядре района. Древнейшая
уличная мостовая здесь датируется
945 годом, однако ниже ее залегает
слой толщиной около "сорока
сантиметров, который относится к первой
половине X века. Наличие прослоек
более раннего времени здесь также
исключено. Если допустить, что
территория, занятая первоначальным
Детинцем (то есть северная часть
современного кремля), поначалу
входила в Неревский конец, то и здесь нет
возможности надеяться на
обнаружение слоев IX века: в 1985 году в ходе
раскопок на этой территории были
обнаружены непосредственно на
материке остатки сруба, который
данными дендрохронологии датируется
962 годом.
Славенский конец. В пределах
древнейшего ядра этого района были
произведены в 1970 году раскопки на
Михайловой улице. Ее древнейший
настил датируется 974 годом, а
древнейшие культурные напластования —
шестидесятыми годами X века.
Севернее этого участка в Славенском
конце имеется сравнительно небольшой
квартал, культурный слой в котором
достигает несколько более
значительной мощности, нежели на
Михайловой улице, однако он включает в
себя территорию Немецкого двора и
церкви св. Иоанна «у Немецкого
двора»; следовательно, вряд ли обладал
заметной жилой застройкой до
возникновения Немецкого двора в XII веке.
Возможно из приведенных
наблюдений извлечь и общее представление
об определенном этапе в
становлении Новгорода как городской
структуры. Древнейшие уличные настилы
появляются в Людином конце в
сороковых годах X века, в Неревском
конце — в пятидесятых годах, а в
Славенском конце — в семидесятых
годах того же столетия. Это значит,
24
что только около середины X века
Новгород впервые обретает
устойчивую усадебную застройку и системы
уличного благоустройства, то есть
возникают черты, делающие его
городом. Столь поздняя дата
становления важнейших элементов городской
жизни решительно противоречит
надежде отыскать в нем напластования
IX века. Тогда Новгорода еще не
было.
Однако те три древнейших
поселка, которые стали известны в
результате раскопок и были основой
позднейших Людина, Неревского и Сла-
венского концов, в X и первой
половине XI века Новгородом не
назывались. Обращение к летописной
терминологии обнаруживает, что
обозначение «Новгород» на первых порах
применялось исключительно к
Детинцу, то есть к общему укреплению
трех древнейших поселков, которые
и создали кремль как единую,
объединяющую их фортификацию. Лишь
с течением времени это название
распространилось на весь город,
когда расширение первоначальных
поселков, сначала разделенных
пустыми пространствами, привело к их
слиянию.
Долгое время в литературе
господствовала уверенность в том, что
именно Новгород скрывается за
термином «Невогард» («Немогард») в
написанном в 948-952 годах
сочинении византийского императора
Константина Багрянородного «Об
управлении империей», хотя сомнения в
таком отождествлении и появлялись у
некоторых исследователей.
Археологическое изучение фортификаций
северной (древнейшей) половины
новгородского Детинца, проведенное в
1957 и 1959 годах М. X. Алеш-
ковским, а в 1985 году — М. А.
Вороновой, установило, что
первоначальные дубовые укрепления
Детинца были сооружены в 1044 году,
о чем летопись сохранила прямое
свидетельство. Только к этому
времени, следовательно, возможно
относить возникновение самого термина
«Новгород». Так стали называть
сооруженный в середине XI века
Детинец, противопоставляя его
предшествовавшим городкам, которые,
естественно, носили иные названия. Мы
можем только догадываться, что
имена двух городков западной
(позднее — Софийской) стороны были
созвучны уже известным нам
наименованиям соответствующих им
концов Людина и Неревского. Более
определенное мнение уместно
высказать относительно города восточной
(позднее Торговой) стороны. В
позднейшее время он назывался «Славен-
ский конец», или «Славно», или «Сла-
венский холм», или же просто «Холм»,
V i
что в сочетании с термином «город»
полностью соответствует обозначению
Новгорода в скандинавских сагах —
«Холмгард».
Политический механизм
возникновения Новгорода
Вопрос о первоначальном Детинце
дает необходимую основу и для
изучения политической структуры
Новгорода в ранний период его
существования. Историю Новгородского
государства традиционно принято
было разделять рубежом 1136 года на
«княжеский» и «республиканский»
периоды. Согласно такой
периодизации, в X — начале XII века
Новгород был княжеским городом, мало
чем отличающимся от других
центров русских княжений того времени.
Между тем существуют бросающиеся
в глаза особенности, которые
препятствуют такой трактовке. И первое из
этих обстоятельств —
местоположение в Новгороде княжеской
резиденции.
Хорошо известно, что она в XII—
XV веках находилась в местности, на-
зываемой «Городище», в трех километ-
25
. о
«X
I?
pax выше Новгорода на правом
берегу Волхова. В самом же городе
с местопребыванием княжеского
двора связана территория правого
берега, против расположенного на левом
берегу Детинца, по соседству с
Торгом, носящая название «Ярославово
дворище» (буквально — «бывший
двор Ярослава»), где в эпоху
расцвета республиканской
государственности собиралось городское вече.
Сопоставление изложенных обстоятельств
породило незатейливую, но в высшей
степени спорную гипотезу, которая
получила широкое распространение: во
времена Ярослава Мудрого
княжеская резиденция была устроена в
самом городе, на Ярославовом
дворище, но в результате восстания 1136
года князья из Новгорода были
выселены на Городище, а переход Яро-
славова дворища под юрисдикцию
боярской республики был
символизирован тем, что на месте княжеской
резиденции утвердился высший орган
боярской республики.
Что касается времени более
раннего, чем эпоха Ярослава Мудрого,
то относительно местоположения
княжеской резиденции было высказано
два диаметрально противоположных
мнения. Согласно первому из них,
такой резиденцией был Детинец. В
ряде позднейших документов он
подразделен на две половины —
северную, «владычную», и южную,
«княжескую»; в последней и пытались
локализовать древнейшую княжескую
резиденцию. Согласно второму мнению,
такой изначальной резиденцией было
Городище. Уже в XIX веке этот
пункт местные новгородские
историки стали упорно именовать Рюри-
ковым Городищем; это название в
научной литературе постепенно
сделалось традиционным. В то же время
утвердившееся представление о
легендарности как Рюрика, так и
самого факта призвания в Новгород князя
из Скандинавии решительно отвергало
мысль о возможности особой
княжеской власти в Новгороде IX века.
Предполагалось, что этот город
возник как фактория Киевского
государства, как небольшая крепостца,
основанная киевлянами на северных
границах Древнерусского государства
тогда, когда Северная Русь вошла
в орбиту киевской власти, а это
произошло не ранее рубежа IX—X
веков.
Противоречия этих гипотез хорошо
видны в свете археологических
открытий последнего времени. Никакого
выселения княжеской резиденции из
Новгорода на Городище в 1136 году
не было. После восстания 1136 года
резиденция князя на Ярославовом
дворище продолжает существовать,
а «Княжеский двор» здесь
упоминается в источниках даже XIV века;
правда, городская резиденция князя
в этот период не была основной.
На Городище резиденция возникает
не в 1136 году, а упоминается и в
более раннее время: в 1102 году
князь Мстислав Владимирович
строит здесь церковь Благовещения —
первый после Софийского собора
(1045—1050) каменный храм
Новгорода. На Городище из года в год
находят свинцовые печати —
материальный остаток княжеского
архива, разгромленного в XVI веке
Иваном Грозным во время опричной
расправы над Новгородом. К
настоящему времени таких печатей собрано
около двух тысяч; древнейшие же
из них относятся к концу XI века,
когда началось сложение этого
комплекса. Что касается ранней
резиденции, располагавшейся якобы в южной
части современного кремля, то
«Княжеской» эта часть стала называться
после падения новгородской
независимости в конце XV века, когда в
ней расположились органы
московского великокняжеского управления
Новгородом. Эта территория вошла в
состав Детинца только в 1116 году,
а сам он был впервые сооружен
в северной части существующего
кремля в 1044 году, то есть в эпоху
Ярослава Мудрого, когда в
Новгороде княжил его старший сын,
Владимир.
Окончательную ясность в историю
ранней княжеской резиденции
Новгорода внесли раскопки на Городище
Е. Н. Носов а, котор ые вед уте я с
1975 года. В интересующем нас
аспекте результаты этих работ привели
к следующим выводам. Активное
заселение Городища начинается в
середине IX века, когда возникшие
здесь жилые комплексы с самого
начала приобрели ясно выраженную
аристократическую окраску и
характеризуются наличием очевидной
«скандинавской вуали». В отличие
от ранних слоев собственно
Новгорода, где находки скандинавских
.
26
вещей случайны и составляют
ничтожную, едва различимую долю в
славянском вещевом инвентаре, здесь
скандинавские предметы ощутимо
заметны. При этом не может быть
и речи о чисто торговом
проникновении этих предметов: наличие среди
них амулетов с руническими закли-
нательными формулами прямо
указывает на физическое присутствие
скандинавских воинов на Городище
начиная с середины IX века. Этот
факт в сочетании с
аристократическим обликом вещевого инвентаря
характеризует исследованные
комплексы как княжескую резиденцию.
Исторически значительной
оказывается начальная дата существования
резиденции, совпадающая с
летописной датой призвания скандинавского
князя. Именно это обстоятельство
превращает в достоверный факт
истории то, что признавалось легендой
и тенденциозной выдумкой норманист-
ски настроенного летописца.
В начале XI века в жизни
Городища наступает заметное затишье,
сменяющееся бурным расцветом
резиденции в последней четверти XI века.
Это затишье сопоставимо с
возникновением городской княжеской
резиденции в Новгороде при Ярославе
Мудром, куда был п еренесен центр
административной деятельности
князя. Однако именно в последней
четверти XI века возникает активное
противостояние боярского Новгорода
бывшему киевскому ставленнику
князю, которое привело к первым
заметным успехам боярства, создавшего
тогда собственный орган
государственной власти — посадничество. Это
противостояние приводит на рубеже
XI—XII веков к торговой блокаде
Новгорода Киевом, прослеживаемой
по резкому спаду южного импорта
в Новгород, а в 1136 году
завершается победой новгородского
боярства в ходе знаменитого
антикняжеского восстания. Именно указанное
противостояние и должно быть
признано главной причиной не изгнания
князя на Городище, а перенесения
административного центра
княжеского управления в древнюю
княжескую резиденцию, где такой центр
оказывается в большей безопасности
•от вечевых политических бурь.
Из всего сказанного следует и еще
один немаловажный вывод.
Призвание скандинавского князя
новгородцами произошло тогда, когда
Новгорода еще не было, когда на его
месте еще не поселился ни один
житель. Ведь древнейшие слои этого
города датируются временем не ранее
рубежа IX—X веков, то есть они
на полстолетия моложе первых
княжеских комплексов Городища. Кто
же и зачем в середине IX века
призвал на берега Волхова
скандинавского князя?
Летописный рассказ изображает
это событие следующим образом:
«В те времена, когда в Киеве жили
три брата Кий, Щек и Хорив,
новгородские люди, называемые Словене,
Кривичи и Меря, каждый владел
своим родом: Словене свою волость
имели, Кривичи свою, Меря свою, а
Чудь своим родом владела. И давали
дань варягам от каждого мужа по
белке; и когда те были у них, то
совершали насилие над Словенами,
Кривичами, Мерей и Чудью. И
восстали Словене, Кривичи, Меря и Чудь
на варягов и изгнали их за море,
и начали сами собой владеть и
основывать города. И восстали войной
сами на себя, и были между ними
великая битва и междоусобица, и
встал город на город, и не было в них
правды. И сказали они себе: «Поищем
князя, чтобы владел нами и судил
нас по закону». Пошли за море
к варягам и сказали: «Земля наша
велика и обильна, а наряда у нас
нет; пойдите к нам княжить и владеть
нами». И собрались три брата с
родами своими, и взяли с собой
многочисленную и замечательную дружину, и
пришли к Новгороду. И сел на
княжение старейший в Новгороде, имя
ему было Рюрик, а другой — Сине-
ус — сел на княжение в Бело-
озере, а третий — Трувор — в Из-
борске... Через два года умерли Си-
неус и брат его Трувор, и принял
власть один Рюрик».
Так изображены события в
изложении летописца начала XIII века.
Однако объединяемая понятием
«новгородцы» триада «словене, кривичи,
меря», дополненная чудью,
неоднократно фигурирует и в. древнейшем
памятнике русского летописания
киевской «Повести временных лет», где,
правда, вместо мери обычно
называется весь (то есть племя вепсов,
обитающее на новгородских землях).
Таким образом, еще в начале XII
века новгородцы воспринимались как
27
5
I !
к ■ I
• ° I
ml I
некий союз разноэтничных
общностей, в состав которого входили
славянские племена новгородских сло-
вен и кривичей и угрофинские
племена вепсов и мерян (под
последними, возможно, скрывается не
собственно меря, а норома, или нерева,
обитавшая на побережье Финского
залива), то есть те этнические
образования, которые в Новгороде
назывались обобщенно «чудскими
племенами».
Акт совместного призвания ими
князя и запечатленные в летописном
рассказе признаки существования
политического их союза
свидетельствуют о сложении к середине IX века
на северо-западе Руси значительной
межэтнической конфедерации. Эта
конфедерация консолидировалась для
отпора варягам, пережила этап
становления городской жизни, ощутила
угрозу распада из-за начавшихся
между ее членами усобиц и
сохранила себя, прибегнув к*
приглашению третейского судьи — власти, не
дававшей преимущества ни одному
из членов союза, а уравнивающей
их друг с другом.
Это приглашение состоялось еще в
тот период, когда участники
конфедерации жили раздельно, когда
каждый ее член владел своей волостью,
то есть распоряжался особой,
принадлежавшей ему территорией. Местом
политических контактов был не
Новгород, еще не возникший, а какой-то
(возможно, не постоянный) пункт, в
котором собиралось межплеменное
вече. Одним из важнейших актов этого
межэтнического собрания
племенных старейшин и стало призвание
князя. Если приведенные рассуждения
справедливы, становится возможным
понять и механизм возникновения
самого феномена Новгорода.
Условия приглашения князя остаются
действительными лишь до того момента,
пока приглашенный князь
продолжает осуществлять принятые на себя
в силу договора с конфедерацией
функции. Момент, нарушивший
условия договора, наступил тогда, когда
преемник Рюрика Олег, действующий
от имени его малолетнего сына
Игоря, перевел свою резиденцию в
завоеванный им Киев, что, по расчетам
автора «Повести временных лет»,
произошло в 882 году. Уйдя в Киев,
Олег «установил дани по всей
Русской земле; Словенам, Кривичам и
Мери дань давать варягам, а от
Новгорода триста гривен в год для
поддержания мира».
На место ответственного перед
конфедерацией князя встали
безымянные варяги, то есть жившая на
Городище княжеская дружина, и это
изменение государственной ситуации
должно было вызвать к жизни новую
структуру местного общества.
Сселение на место будущего Новгорода
племенной верхушки, местной
аристократии, того слоя, который мог
бы быть назван протобоярством,—
это активный способ консолидации
межэтнической конфедерации,
создания постоянного веча,
противостоящего княжеской администрации
на Городище. Обращает на себя
внимание этимологическое соответствие
наименований Славенского и Нерев-
ского концов племенным союзам Сло-
вен и Неревы (Норомы, Мери). Не был
ли Людин поселок местом поселения
в нем третьего члена конфедерации —
Кривичей? («Люди» — термин,
достаточно часто употреблявшийся как
самоназвание этносов.)
Отметим два обстоятельства. Во-
первых, на протяжении всей истории
независимого Новгорода местом
жительства всех крупных
землевладельцев — прежде всего бояр — был
сам город. Во-вторых, на территории
Новгородской земли кроме Ладоги
и Русы не было иных городов,
тогда как на землях Центральной
и Южной Руси города насчитывались
десятками. Новгород впитал в себя
всю местную аристократию, превратив
ее городские усадьбы в центры
переработки продуктов
сельскохозяйственного производства громадной
округи. Сосредоточившись в Новгороде,
местная аристократия сделалась
самодовлеющей силой, вечевое
устройство которой с самого начала
обладало способностью успешно
противостоять княжеской власти или, по
крайней мере, держать княжескую власть
в рамках тех функций, которые были
определены ей договором,
заключенным в момент приглашения князя.
Пребывание боярина в городе делало
его постоянным участником этой
коллективной — точнее, корпоративной —
власти. В южных княжествах, где
возобладало монархическое,
княжеское начало, самоутверждение
боярина, напротив, имело не
центростремительный, а центробежный харак-
28
тер: пребывая за пределами
ближайшей орбиты княжеского окружения,
живя постоянно в своей вотчине,
боярин там, вдали от князя,
чувствовал себя самостоятельным
господином.
Имеется возможность
реконструировать один из важнейших пунктов
не дошедшего до нас
первоначального договора союза племен русского
северо-запада с приглашенным
князем. Позднейшие новгородско-княже-
ские докончания, сохранившиеся от
XIII—XV веков, показывают, что
одним из основных конституционных
требований Новгорода был сбор
податей с территории Новгородской земли
не княжескими людьми, а самими
новгородцами даже в тех случаях,
когда речь шла о суммах,
следующих князю. И в древнейший
доступный для археологического изучения
период — в X—X] веках —
новгородцы осуществляли сбор пошлин
и контроль за их распределением.
В этом коренное отличие Новгорода
от южнорусских земель, где для
сбора пошлин существовала подробно
описанная Константином
Багрянородным система княжеского «полюдья» —
объезда пунктов накопления дани
самим князем с дружиной, иными ело
.вами, безраздельный княжеский
контроль за государственными доходами.
Таким образом, очевидно, что
княжеское Городище и боярский
Новгород были социально
противоположными системами. А это, несмотря на
хронологическое предшествование
Городища Новгороду, совершенно
снимает умозрительную проблему
генетического восхождения Новгорода к
Городищу. Городище — княжеская
резиденция, основанная и
развиваемая приглашенным князем.
Новгород — местопребывание
пригласивших князя общественных структур.
Взаимоотношения между ними
сложны. Княжеская администрация
стремится к расширению своих функций
за счет традиционных институтов
межплеменной вечевой власти. Вечевая
же система стремится сохранить
себя и расширить свои функции за
счет княжеской власти. Какое-то
время обе структуры находятся в
шатком равновесии, но в конечном счете
побеждает традиционная боярская
структура, а вторичная по отношению
к ней княжеская власть оказывается
менее жизнестойкой.
Новгородское славянство
В ходе новгородских раскопок
получены важнейшие материалы по
проблеме формирования
восточнославянского единства. Ни у кого нет
сомнений в существовании изначального
единства всех славян, их
генетического восхождения к общей пра-
славянской основе. Однако на
протяжении всей второй половины
первого тысячелетия славянство
переживало динамический процесс расселения
в Европе, в ходе которого отдельные
группы славян оказывались в разной
природной среде, вступали в сложные
контакты с иными этническими
группами, смешивались друг с другом и
снова расходились, приобретая с
течением времени локальные черты.
Важнейшей поэтому представляется
оценка того состояния, в котором
находилось славянство Восточной
Европы в IX—X веках, в эпоху
складывания Древнерусского государства.
Много десятилетий назад в
исторической и лингвистической науках
сложилось господствующее и сегодня
представление об исключительной
цельности восточного славянства.
Согласно этому представлению, единым
центром расселения славян в
Восточной Европе было среднее По-
днепровье, распространяясь из
которого славяне освоили всю
территорию их летописной ойкумены, а на
дальнем северном рубеже ее некие
выходцы из Киева построили
небольшую крепость для защиты от
воинственных северных соседей. Эта
отдаленность якобы способствовала
амбициям новгородцев, сумевших
укрепиться экономически и политически,
чтобы затем добиться значительной
самостоятельности. Лозунгом этой
идеи стали летописные слова Олега,
сказанные им о Киеве: «Это будет
мать городам русским»,
воспринимаемые как свидетельство абсолютного
старшинства Киева над всеми
другими русскими городами, тогда как
выражение «мать городам» — лишь
калька с греческого МНТНРПОЛ1С,
что означает «столица»,
«метрополия». Придя в Киев, Олег заявил
о своем намерении сделать этот
город новой столицей своего
государства.
В соответствии с изложенным
взглядом строились и представления о
ходе других общественных процессов.
Если расселение шло из одного цент-
X 1/1
«о-
29
«I
Is!
ml I
!
* о
pa, значит, и язык был абсолютно
единым, а диалекты, характерные для
разных восточноевропейских
славянских групп, появились только в
период экономической и политической
раздробленности, начавшейся в
XII веке и усугубленной
татаро-монгольским нашествием. Если
культурный облик всех восточных славян
находится в зависимости от того его
состояния, которое сложилось на
днепровском юге, значит, и
языческие культы не обладали местным
своеобразием...
Этот взгляд не явился
результатом какого-либо предшествующего
исследования. Он был скорее методом,
исходной точкой осмысления фактов.
Фактов же науке явно не хватало.
Поэтому, реконструируя общую
картину жизни восточных славян,
исследователи, исходившие из
изложенного взгляда, к киевским материалам
добавляли новгородские, к
новгородским — суздальские и т. д. Когда же
и русских источников недоставало,
то охотно и с легкостью
использовались польские, чешские,
сербо-хорватские и т. д., коль скоро все славяне
развиваются из одного корня и,
следовательно, просто обязаны
демонстрировать свое культурное единство.
Открытие берестяных грамот
заставило усомниться в правильности
такого взгляда и такого метода. Ведь
вполне очевидно, что для того
чтобы получить правильное суждение
о любом широком процессе,
следует прежде всего разобраться, какие
его детали имеют значение местного,
особенного, а какие могут
характеризоваться как общие. Приток новых
источников позволил вести
исследование не от заранее заданной
концепции, а от анализа количественно
увеличившихся фактов.
В первые годы сенсационного
открытия берестяных грамот они
привлекли внимание многих лингвистов,
переживших период известного
недоумения, так как во многих
древнейших документах наблюдались
такие языковые особенности, которые
никак не укладывались в
сложившуюся хрестоматийную схему
истории русского языка. Преодолевались
эти недоумения двумя способами.
Одни исследователи были склонны
считать авторов берестяных писем
малограмотными. Другие
заподозрили археологов в неумении
достаточно точно датировать свои находки.
Если в документе с
археологической датировкой XII века, например,
обнаруживались особенности, которые
по упомянутой схеме считались
возникшими не ранее конца XIII века,
то такой документ с легкостью
передатировался, невзирая на
очевидную правильность археологического
определения его времени. Каждый,
кто видел культурный слой
Новгорода в разрезе, знает, что, скажем,
столетнему периоду соответствуют
метровые, а то и полутораметровые
напластования, плотно
перемежающиеся деревянными настилами
уличных и дворовых мостовых, слоями
щепы и золы. Методом
дендрохронологии культурные прослойки
датируются с точностью до пятнадцати —
двадцати лет, а перемещаться из
одного слоя в другой без нарушения
целостности прослоек ни берестяное
письмо, ни любой другой древний
предмет не способны.
Накопление многочисленных
противоречий в древнейших берестяных
письмах с хрестоматийной схемой
развития языка позволило
крупнейшему современному лингвисту А. А.
Зализняку провести общий анализ
всего корпуса открытых в
Новгороде и в других русских городах
берестяных документов. Результаты
анализа заставили отказаться от
привычных представлений. Выяснилось,
что именно в древнейший период,
в XI—XII веках, в наиболее
очевидном виде существовал особый древ-
неновгородский диалект, который
более чем двадцатью признаками
отличался от диалекта южной группы
восточного славянства. Заметная
часть этих признаков находит
аналоги в языках славян, живших в
Южной Прибалтике (прежде всего
в лехитских языках). Однако
наиболее значительный признак этого
диалекта оказался таким, аналогии
которому в славянских языках — и
живущих, и известных только по
средневековым текстам — отсутствуют.
Речь идет о переходе К в Ц, а Г в 3
в определенных случаях (например,
вместо первоначального «келый»
современное «целый», вместо «в Боге» —
«в Бозе», «на реке» — «на реце»
и т. д.). Все славянские языки
пережили этот процесс, и только
древненовгородского диалекта (в
область которого входит и Псковщи-
г
30
на) он не коснулся. Это значит,
что в своем движении на земли
русского северо-запада группа
славян (носителей этого диалекта)
оказалась в условиях изоляции от
остальных славян. Славяне, жившие
в среднем Поднепровье, такой
процесс пережили, и, следовательно, не
от них идет указанная особенность.
Найти в Европе место временной
остановки прановгородской группы
славян — задача будущих
археологических поисков. Но уже
отмеченные аналогии указывают, что искать
это место следует в областях,
прилегающих с юга к Балтике, откуда
славяне и пришли в Псковскую
и Новгородскую земли, где они
получили имена «кривичей» и
«новгородских словен».
Западные корни псковских и
новгородских первонасельников
подтверждаются данными курганной
археологии и антропологии; они
ощущаются при сравнении наименований
новгородских и польских деревень,
новгородских и польских личных имен,
восходящих к дохристианскому
периоду. Изучение такого важного
сюжета, как история весовых единиц
и денежных систем, также
показывает наличие в Древней Руси двух
областей с различающимися
приемами взвешивания и счета денег, что
свидетельствует о существовании двух
регионов с разной экономической и
внешнеторговой направленностью.
Показательно, что южная денежно-
весовая система ориентирована на
византийскую литру, а северная —
на западноевропейскую марку.
Иными словами, мы получили
право утверждать, что две главные
области Древней Руси обладали
различающимися традициями, что в
конечном счете способствовало и
созданию на Руси двух форм
средневековой государственности: в Южной
Руси возникли княжения, которым
свойственна автократическая форма
власти, режим монархии; в Новгороде
и Пскове получил развитие вечевой
строй, в системе которого князь
занимал подчиненное положение по
отношению к власти бояр, то есть
родо-племенной аристократии.
Был ли Новгород
колыбелью демократии?
Одним из существенных вопросов
истории Новгорода всегда было
выявление степени демократизма его
политического устройства. Во времена
А. Н. Радищева и декабристов
историки и публицисты видели в
Новгородской республике оплот
народовластия, антитезу монархии. На
последующие поколения историков
большое влияние оказало красочное
изображение новгородского веча Н. М.
Карамзиным в его повести «Марфа
Посадница». Повесть начинается
с рассказа о звоне вечевого
колокола, на призыв которого собираются
десять тысяч жителей Новгорода для
обсуждения важнейших политических
дел. Неоднократно высказывалась
мысль о том, что в вечевом собрании
участвовало все свободное взрослое
население города — от бояр до
простых ремесленников и мелких
торговцев.
Эта проблема встала и перед
археологией, которая в процессе раскопок
способна установить размеры вечевой
площади и, следовательно, составить
представление об ее вместимости.
Поскольку многочисленные показания
летописей и актов определяли
местонахождение главной вечевой площади
XIII—XV веков на Ярославовом
дворище, около Никольского собора, этот
район оказался в центре
пристального внимания археологов еще в
1937 году. Раскопки велись здесь на
протяжении нескольких лет, в
последний раз в 1947—1948 годах. Было
заложено тринадцать больших и
малых раскопов, густой сеткой
покрывших почти всю возможную
территорию местонахождения этой площади.
Однако везде, во всех слоях, в том
числе и в напластованиях XIII -
XV веков, здесь были обнаружены
лишь остатки обычной жилой и
хозяйственной застройки. Ни настилов
мощеной площади, ни просто пустых
пространств, которые могли быть
использованы для размещения
народного собрании, в исследованных
раскопах не было.
Однако эти работы имеют и
положительный результат. Поскольку
местонахождение вечевой площади
около Никольского собора
документировано, значит, она находилась на той
территории, которая еще остается не
исследованной. Таким оказывается
лишь один участок, занятый в
настоящее время поздним западным
притвором собора и стоящим напротив
него двухэтажным зданием второй
П
31
В. Янин.
Новгород
половины XIX века. Величина* этого
пространства составляет примерно
1200—1500 квадратных метров, то
есть не превышает размеров
боярской усадьбы. Сколько человек может
разместиться на ней? Из письменных
источников, в том числе летописей,
известно, что на вечевой площади
стояла «степень» — трибуна для
посадников и других руководителей
республики, занимавших магистратские
посты. Площадь также была
оборудована скамьями. В одном
летописном сообщении XIV века
рассказывается, что, провоцируя конфликт,
жители одного из концов в доспехах,
замаскированных верхней одеждой,
подсели к своим безоружным
противникам. Значит, участники веча
сидели, а не стояли.
Принимая во внимание эти
обстоятельства, можно утверждать, что
состав вечевого собрания был
сравнительно невелик — максимально
400—500 человек. Эта цифра близка
к показанию немецкого источника
1331 года, называющего главный
орган новгородской власти «300
золотых поясов». Возможно
предположить, что такое наименование было
традиционным и восходило к той
поре, когда в Новгороде до
последней трети XII века было только три
конца. В эту раннюю эпоху каждый
конец, по-видимому, посылал на вече
сотню своих представителей. С
расширением числа концов сначала до
четырех, а с последней четверти
XIII века до пяти, пропорционально
увеличивалось и число участников
веча.
Приведенные цифры сопоставимы и
с другим рядом явлений. Громадные
боярские усадьбы, открытые на Не-
ревском конце, существовали не
только в нем. Точно такие же дворы
были обнаружены в ходе раскопок
во всех районах Новгорода,
располагавших наиболее значительным
культурным слоем. Сравнение этих
данных с объемом таких территорий
дает цифру, примерно равную 400—
500. Если приведенное сопоставление
справедливо, то мы получаем право
говорить об узкосословном
характере городского Ьечд. Его
участниками — представителями концов —
были наиболее богатые дворовладель-
цы, прежде .всего бояре. Даже если
это мнение требует какой-либо
корректировки, представление о м,ного-
2 Знание — сила № 2
людности городского веча, об участии
в нем всего свободного населения
Новгорода оказывается неверным.
В то же время выявляется наличие
в Новгороде более высокой
творческой инициативы народных масс,
которая находит косвенное
отражение, например, в широком развитии
грамотности в среде ремесленников
и торговцев. В прежние времена
существовало устойчивое мнение, что
в Древней Руси грамотными были
лишь князья и попы, да и то далеко
не все. Открытие берестяных грамот
показало, что в отношении
Новгорода это представление ошибочно.
Авторами многих грамот были
ремесленники, холопы, крестьяне и, что
особенно показательно, женщины.
По-видимому, преимущества
республиканского строя и его внешний
демократизм покоились на иных
основах. Одной из них могла быть
гласность народного собрания. Хотя его
полномочными участниками были
богатейшие новгородцы, но работа веча
шла под открытым небом, и люди,
не имевшие официального права
голоса на нем, все же располагали
видимостью деятельного участия,
когда криками порицания и похвалы
реагировали на ход дебатов. Другая
основа может быть связана с
многоступенчатостью вечевого собрания.
Кроме общегородского веча в
Новгороде существовали кончанские и
уличные вечевые собрания. Если
общегородское представительное вече
было по существу искусственным
образованием, возникшим в результате
создания межкончанской
политической конфедерации, то низшие
ступени веча генетически восходят к
древним народным собраниям, и их
участником могло быть все свободное
население концов и улиц. Именно эти
собрания были важнейшим средством
организации внутриполитической
борьбы боярства за власть, так как
на них проще было разжигать и
направлять в нужное боярам русло
политические страсти их участников
из всех социальных групп конца или
улицы, щ
33
МНЕНИЯ О ПРОШЛОМ
И БУДУЩЕМ
Кое-что
о московском
«барокко»
«С основанием Петербурга
открывается новая эра
русского зодчества. Обычно
принято думать, что Петр
Великий, сбривший русским
бороды и нарядивший их в
немецкое платье, перевернул
на Руси все вверх дном,
искоренял русское и завел все
на иностранный лад. Это
глубокое заблуждение. Уже
при царе Михаиле
Федоровиче в Москве процветала
Немецкая слобода, на
государевой службе состояло
множество иноземцев, немало
заморских обычаев привилось
уже среди русских, а при
Федоре Алексеевиче иные из
них даже изрядно говорили
на иностранных языках. В
русском зодчестве конца
XVII века мы встречаем
много форм и приемов чисто
западного происхождения, и,
как мы уже видели, на
Руси создается свой
собственный, московский тип
общеевропейского стиля
барокко,— словом, Москва
задолго до основания
Петербурга была уже знакома с
обрывками
западноевропейской культуры, и Петр I не
столько прорубил, сколько
растесал шире и
пространнее давно глядевшее в
Европу окно, открыв
возможность ознакомиться с этой
культурой всесторонне и
глубже. Но искоренить
«русский дух» Петр не мог, если
бы и хотел, ибо и сам он
1Л насквозь русским, да
и не так легко искоренить
национальные черты у
могучего, самобытного народа.
Не могли поэтому и
иностранные зодчие, во
множестве выписанные Петром из-
за границы, обезличить
русское искусство, как думают
некоторые. Сначала они,
правда, строили здесь
совершенно так же, как привыкли
строить у себя на родине,
но постепенно
волей-неволей начинали
приноравливаться к новым условиям —
климату, привычкам, вкусам
своего нового отечества и,
переломив себя, создавали
временами постройки,
проникнутые чисто русским
духом».
Игорь ГРАБАРЬ,
искусствовед
1912 год
(Из очерка о русском
зодчестве к 300-летию
династии Романовых)
Поздравляем!
ВЛАДИВОСТОК —
административный центр
Приморского края, отметит в
июле 1995 года свое 135-летне.
За этот срок на берегу
Тихого океана вырос крупный
российский город...
Вопрос о необходимости
иметь свой военный пост и
порт в Южном Приморье
поднимался давно. В 1857
году генерал-губернатор
Восточной Сибири Н. Й.
Муравьев поручил декабристу
М. А. Бестужеву проведение
очередного сплава по
Амуру. Знаменательный
разговор состоялся у них перед
отъездом Бестужева из
Иркутска. Когда Муравьев стал
говорить о значении
Николаевска на Амуре как
перевалочной базы на пути в
Петропавловск, который он
хотел бы сделать столицей
Дальнего Востока, декабрист
начал доказывать
губернатору, что Николаевск никогда
не сможет иметь значения
ми как торговый, ни как
военный порт и что русский
флот должен базироваться
южнее.
Летом 1859 года, во время
похода в Японию на
пароходе-корвете «Америка»,
Н. Н. Муравьев открыл
бухту Находка, исследовал
острова Аскольда, Путятина,
пролив Стрелок, бухту
Золотой Рог. 15 ноября
1859 года в циркуляре за
подписью
генерал-губернатора появилось впервые
название Владивосток
(означающее Властелин Востока,
или Владей Востоком).
«Значительные приготовления,
делаемые в Англии и
Франции к новой войне с Китаем,
поставляют и нас в
необходимость иметь в
готовности все суда..» Такой вывод
делал Муравьев.
Годом позже, 20 июня
(2 июля по н. с) 1860 года,
военный транспорт «Манд-
жур» под командованием
А. К. Шефнера вошел в
бухту Золотой Рог. На берег
было выгружено много
военного снаряжения и
продовольствия. «Сего числа
отправлено на берег 1 обер-
офицер, 2 унтер-офицера и
28 человек рядовых № 4
линейного батальона для
занятия поста». Так
состоялось основание
Владивостока.
Ю. Н. ОСИПОВ,
«Владивостоку — 130 лет»
(Дальневосточное отделение
АН, 1990 год.)
Воронежу
суждено было...
Самая блестящая эпоха
города ВОРОНЕЖА
начинается с 1695 года — с
прибытия царя Петра I для
постройки здесь флота.
Воронеж искони служил
верфью, где «строились струги,
годные к мореходному
делу». Однако Воронежу
суждено было быть колыбелью
не только военного, но и
торгового флота. В 1772 году
по инициативе
правительства в Воронеже
образовалось первое в России
«Акционерное торговое
общество для мореходства», с
высочайше утвержденным
уставом и с правом
заказывать мореходные суда в
военных адмиралтействах.
Воронеж — один из
красивейших губернских
городов. Домов свыше 5500, из
них более половины
каменных. Есть водопровод и кон-
Ф\
но-железная дорога.
Жителей на 1890 год — 61 053.
В городе 47 фабрик и
заводов.
Достопримечательности: памятники Петру 1,
поэтам Кольцову и
Никитину. В городе несколько
метеорологических станций,
публичных библиотек и
клубов с читальнями.
Духовная семинария; одна
мужская и две женские
гимназии; мужская и женская
прогимназии; реальное учи-
лише; кадетский корпус и
училища: духовное, уездное,
железнодорожное,
фельдшерское; учительская
семинария, до 40 городских школ
и училищ.
Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон,
Энциклопедический словарь,
том VII, 1892 год
Время основания
КАШИНА неизвестно, первый раз
город упоминается при
нашествии Батыя, в 1237 году.
Уездным городом тверского
наместничества
(впоследствии — губерния) назначен
в 1775 году. Жителей в
1893 году — 6952.
Церквей — 24, в том числе одна
деревянная; кроме того, в
даух мужских и одном
женском монастырях 8
каменных церквей. Домов— 1120
(92 каменных, 80 —
полукаменных и 948 —
деревянных).
Фабрично-заводская
деятельность упала; в 1892
году в Кашине было всего две
небольшие фабрики — вой-
лочно- валяльная и свечная
(восковых свечей), при
22 рабочих. Торговых
заведений — 409; ярмарок в
году — 2; еженедельные
базары. Три городских школы;
мужское духовное училище;
сиротский дом на 80
человек; 3 богадельни; 1
больница (земская) на 30
кроватей. На берегу реки Мае
л янки целебные
минеральные воды.
Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон,
Энциклопедический словарь,
том XIV А, 1895 год
КОСТРОМА —
губернский город на левом берегу
Волги, при впадении в нее
реки Костромы. Жителей
в Костроме в 1894 году
считалось 33 012 человек
(16 037 — женщин);
дворян — 1875; духовного
сословия — 216; почетных
граждан и купцов — 625;
мещан — 20 811,
крестьян — 7560; военного
сословия — 1480; прочих
сословий — 445; православных —
31362; раскольников—202;
протестантов — 310;
евреев — 428;'магометан — 159;
прочих исповеданий — 223.
Церквей — 36. В
Костроме совершается не менее
ста крестных ходов в год.
Гимназии — мужская и
женская; духовные
семинария и училище; реальное
училище; механическо-тех-
ническое училище Ф. В. Чи-,
жова; 3-классное городское
училище с бухгалтерским
классом; три начальных
училища; 2-классное женское
училище; несколько частных
и шесть
церковно-приходских школ. Губернское
земство содержит в
Костроме больницу, богадельню,
дом умалишенных и
аптеку. Уездное земство также
имеет свою больницу в
городе. Костромское
Александровское братство
содержит в Ипатьевской
слободе амбулаторную лечебницу
с аптекою.
Естественно -
исторический музей; библиотека;
Общество врачей; Ученая
архивная комиссия. Последняя
выпустила несколько своих
трудов («Костромская
старина» и т. д.). Для
народных чтений выстроено
специальное здание.
В 1893 году в городе
было 4 оптовых склада для
продажи спирта и I — для
пива; постоялых дворов
четыре; трактиров — 42;
винных лавок — 29; буфетов —
4; пивных — II. В городе
существует сбор с лошадей
и экипажей частных лиц.
О времени основания
Костромы нет летописных
известий. Татищев
приписывал ее основание Юрию
Долгорукому и относил к
1152 году. С начала XIII
века и до конца XVII века
Кострома и ее область
несколько раз подвергались
опустошениям и
разграблениям... Кроме того,
Кострома сильно пострадала от
моровой язвы 1364 года, от
пожа ра 1413 года, после
которого пришлось вновь
отстраивать город, от голода
1422 года, от моровой язвы
1654 и 1771 годов, от
пожаров 1779 и 1847 годов.
Михаил Федорович
принял в Костроме избрание на
царство. С 1778 года
Кострома — губернский город.
Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон,
Энциклопедический словарь,
том XVI, 1895 год
ВОСКРЕСЕНСК —
заштатный город Московской
губернии Звенигородского
уезда, в 53 верстах от
Москвы; существовал в XVI
веке под именем Рогожи; с
1781 по 1796 годы был
уездным городом. Жителей —
1625. Приходская церковь;
больница, содержимая
губернским земством;
приходское училище. На
Вознесение здесь бывает
2-дневная ярмарка. Около города
Воскресенский монастырь.
Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон,
Энциклопедический словарь,
том VII, 1892 год
(Статьи даны с сокращением)
Земские хлопоты
Электричество
на Невском
«Первая проба
электрического освещения Невского
проспекта производилась
24 декабря 1883 года,
причем были пущены в дело все
32 фонаря... 25 декабря
попробовали осветить только
одну половину улицы;
оказалось, что и этого,
половинного количества
достаточно для
удовлетворительного освещения. 30 декабря
электрическое освещение
проспекта окончательно
установилось. Для получения
электрического тока
достаточной силы — для горения
32 фонарей — работает
локомобиль в 40 лошадиных
сил; он приводит в
движение 4 динамо-электрические
машины системы «Сименс
и Гальске», каждая на 8
фонарей. Соответственно этому
все 32 фонаря Невского
проспекта разделены на 4
группы, по 8 фонарей в каждой.
2*
35
В композиции А. Обр основой использована
работе В. Гвоздева.
Мы думали:
Россия — «большая деревня»,
а философы утверждают:
«большая слобода».
Михаил Глобачев
Рыцари
нашей слободки
M. Глобачм.
Рыцари нашей слободки
Современный мир можно условно
представить триадой цивилизацион-
ных зон: традиционалистская,
патриархальная «деревня»
(слаборазвитый юг),
либерально-модернизированный «город» (богатый север и по-
граничье), межеумочный «бидонвиль»
(по-русски — что-то вроде
трущобной слободки), непрерывно
перемалывающий старое качество жизни —
отчасти в новое, отчасти в отвалы.
В цивилизационный вакуум, который,
подобно вакууму физическому, не
является абсолютной пустотой, только
материальных частиц в нем крайне
мало и структурные связи между
ними нарушены.
Очевидно, чем раньше началась
модернизация в той или иной
стране, тем она по сути
«либеральнее», тем органичнее ее
политический и эконом и чески й ком поненты,
тем меньше «человеческих
отходов* — маргинальных сообществ.
Житейская мудрость «нет хуже — ждать
и догонять» в точности описывает
цикл вечно запаздывающих и
регулярно захлебывающихся
авторитарных перестроек.
Приверженцы различных
евразийских теорий, указывающих, будто
Россия сама заключала в себе
целый мир, отчасти правы: элементы
всех цивилизаций увязывались здесь
со времен империи вплоть до
распада Союза. На Крайнем Западе,
отпавшем после большевистской
революции и частично возвращенном в
начале второй мировой войны,—
типичный провинциальный «город»
(только не следует понимать его
упрощенно: например, Прибалтика или
Западная Украина, оставаясь по
преимуществу аграрными, рано
перестали быть общинными). В
большинстве исламских регионов — слабо
затронутая культуртрегерскими
усилиями «мировая деревня». (Сейчас
эти республики, в сущности,
повторяют попытку пойти по
«некапиталистическому пути»; и теперь-то,
кстати, отчетливо видно, насколько мало
такой выбор зависел от указки
Москвы: истоки его гораздо глубже.)
В коренной России — средоточии,
плавильном тигле и испытательном
полигоне многонациональной
ойкумены, издавна принимавшем на себя
основные издержки пролетаризации,
традиционное сельское начало долго
хворало. Затем не было ни
преобразовано естественным путем, ни.
законсервировано, но сознательно
уничтожено в форсированные сроки.
Стоило восточнославянскому миру
лишиться этого пласта, как тут же он
утратил и естественный импульс
движения к «мировому городу».
Гибель русского сельского мира
подобна мгновенному затоплению
обжитого пространства, вроде
описанного в повести В. Распутина
«Прощание с Матерой»; на поверхности
осталась россыпь островков, также
обреченных со временем уйти под воду.
Последний «прилив» случился в
середине шестидесятых, когда сельские
жители получили паспорта, и уж ничто
не сдерживало их исхода (как раз в
последующие годы СССР превратился
в крупнейшего импортера зерна).
Кризис города, напротив,
проявлялся в медленном, но неуклонном
размывании цивилизационных структур.
Отдельные «волны» в этом
процессе — голодное обезлюдение в
гражданскую войну, истребление
носителей буржуазной культуры и
тотальное «уплотнение» жилья. Городская
коммуналка, вопреки расхожему
мнению,— не монополия социализма: от
цеховых общежитий подмастерьев,
фабричных бараков и обителей нищей
богемы, трогательно
опоэтизированных А. Мюрже и А. Аверченко, она
прошла путь до современных
коммун «детей-цветов» и феминистских
приютов на Западе. Но лишь в зоне
господствующей «слободки» она
создавалась не добровольным выбором
или экономической необходимостью,
а чисто административным
принуждением.
Следующий вал — двойной удар
индустриализации и коллективизации,
перемещение в городскую среду
огромных масс деклассированной
рабочей силы и продолжение
репрессивных «чисток». Затем — военные
разрушения, новые потоки мигрантов и,
наконец, обратное разуплотнение в
пору массового строительства блочных
«черемушек». Внешне схожее с
такими общемировыми чертами
современной урбанизации, как разделение
индустриальных, деловых и
«спальных» районов города, оно, однако,
довершило разрушение, уродливо пере-
38
косив городскую инфраструктуру.
Сегодня центральные кварталы
столичных и других крупнейших
городов СНГ, почти целиком отданные
во владение госконторам,
посредническим офисам, валютным съемщикам и
комиссионным лабазам,— убогая
пародия на западные «даунтауны».
Реальное их устройство гораздо ближе
к добуржуазным, особенно
«азиатским» укладам, где касты
официальных гегемонов создавали для себя
различные выгородки, по канонам
мифологического сознания обязанные
располагаться в центре жилого
пространства.
То же самое происходило на
уровне взаимодействия регионов. Именно
так самая продвинутая городская
зона в Прибалтике была размыта
вливаниями «слободки». Для последней
там не нашлось иного определения,
как «русскоязычная», поскольку она
на самом деле не представляет
никакой национально-культурной
общности: любые параметры единства
были заданы и формировались
чисто механически.
Бытийные основы «мировой
деревни» на советском Востоке
опять-таки пострадали в целом слабее, но
столь же неравномерно. Если пшеницу
в долгосрочной перспективе (как
решила в один неурожайный год
команда Хрущева) оказалось возможным
получать на мировом рынке, а
картофель (основу «слободского» пищевого
рациона) на приусадебных
огородах, то поливные земли Средней
Азии в планах «кремлевских
мечтателей» с самого начала отводились
под гигантскую, предельно
обобществленную монокультуру
низкокачественного хлопка (предназначенного
в значительной мере для
армейских нужд). Общинный быт региона
вполне удовлетворял таким
требованиям. В итоге цивилизационный
кризис этой зоны оказался смещен во
времени и начал проявляться лишь
как производный от наступившей в
семидесятые годы экологической
катастрофы Аральского бассейна.
Там,- где подобные стратегические
соображения не входили в расчет,
действовала обычная тактика
«выжженной земли». Традиционная
цивилизация скотоводов-кочевннков
Казахстана была уничтожена
достаточно быстро и решительно:
конфискации, вызвавшие голодный мор в
начале тридцатых, борьба с
«буржуазным национализмом» под конец
десятилетия, распашка целины и
строительство ядерно-космических
запретных зон в середине пятидесятых
годов. Сегодня Казахстан —
единственная из бывших союзных
республик, где дол я «титул ьного» этн оса
до последнего времени не достигала
и 40 процентов.
С распадом СССР (обусловленным
не в последнюю очередь этими
надломами) цивилизационная
непрерывность уникального конгломерата
окончательно исчезла: три зоны почти
полностью расползлись по национал-
суверенным регионам. На долю
россиян остался сплошной «бидонвиль»,
отрезанный и от своего цивилиза-
ционного прошлого, и от будущего.
Даром, что по числу
городов-миллионеров славянская часть СНГ далеко
обогнала все страны, кроме Китая;
социально-культурная среда в
большинстве этих мегаполисов не
слишком отличается от того, что на
бюрократическом новоязе получило
название ПГТ — поселок городского типа.
Разве что домов побольше и повыше
они...
Тем и разнится наше Содружество
севернее 45-й параллели от любой
«нормальной» бедной страны
«третьего мира»: его нынешний кризис идет
от любого из множества прежних
смутных времен.
Что такое трущобная слободка?
Прежде всего — поле отчуждения,
бесформенное скопление слабо
связанных друг с другом человекоеди-
ниц, в большинстве своем
утративших навыки общинника
(альтруистическую трудовую этику и
повиновение традиционным авторитетам),
но не приобретших ценностей
гражданина (социальной
самостоятельности, персонального достоинства и
почтения к закону). Мелочный эгоизм
и постоянные стрессы, мозаика
страхов и истерической жестокости.
Предпочтительная «базисная»
деятельность не производство и
нормальный обмен чего бы то ни было,
а перераспределение всего на свете.
А потому главенствующие
персонажи в этом пространстве —
административный начальник,
торговец-перекупщик и экспроприаторы
всевозможного толка — от тихого
попрошайки до налетчика. Эти типы — с
39
«Зё
М. Глобаче»
Рыцари нашей слободки
рядом промежуточных и переходных
вариаций — известны повсюду" как
частное дополнение основных укладов.
Но лишь в победившей «слободе»,
будь то Москва или Мапуту, они
становятся социально и
психологически самодостаточными, успешно
воспроизводятся,
перегруппировываются и взаимообеспечиваются при
любых внешних переменах.
История долго разбиралась и
наконец выдала издевательский по
форме, бесстрастный по сути ответ на
самый увлекательный из исконных
вопросов: «Кому на Руси?..» Отныне
и присно — вышепоименованным
категориям граждан и никому
другому. Чудо-богатыри нашей слободки
прикончили-таки большевистского
дракона и схарчили на троих
дряблую, но объемистую тушу. Таков
итог «особого пути» длиною в
тысячу плюс семьдесят лет.
В «мировой деревне», с ее
жесткой сословной, кастовой и
племенной иерархией, индивидуальный выбор
ограничен. В космополитическом
«городе», пронизанном плотной сетью
формальных и произвольных
объединений, возможностям нет числа. Но в
трущобной зоне, бедной
структурными связями, а стало быть,
степенями свободы, альтернативность
почти вовсе не входит в расчет: Разве
что «жулик будет воровать, а я буду
продавать; сперва съедим твое,
потом — всяк свое; умри ты сегодня,
а я — завтра»...
В связи с этим увлеченно
дискутируются проблемы «дикого
капитализма» в период первоначального
накопления. Одни убеждают, что он
неизбежен и даже некоторым образом
благотворен при переходе к рынку;
другие что в России его
необходимо и возможно избежать. Обе
партии охотно пользуются одним и тем же
набором знаков-клише: американский
дикий Запад, золото, виски и
револьверы, чудеса предприимчивости бок
о бок с жуткими непотребствами,
которые, как нам известно со
школьной скамьи, лежат в основе всякого
капитала.
Обе партии одинаково далеки от
действительности: капитализм, даже
самый дичайший,— не просто любая
подлость ради наживы, а
налаженная экономическая система. Ничего
подобного здесь нет в помине, а есть
воплощенный миф плохого вестерна.
Плохого — потому что хороший,
вроде классической «Великолепной
семерки», при всем своем лубочном
схематизме стремится как-то
отобразить правду человеческих отношений.
В заурядных вестернах
стандартный комплект знаковых персонажей:
шериф, содержатель салуна,
грабитель с большой дороги. По сути —
те же распорядители любого сюжета
нашей повседневной жизни:
начальник, спекулянт и «кидала». Иногда
появляются краснокожие, как
правило, малосимпатичные или, для
разнообразия, благородный ковбой без
определенных занятий...
Но у настоящих ковбоев занятия
были как раз определенные: они
выращивали скот, проводя гораздо
больше времени на выпасах и
перегонах, чем в салунах, лихих погонях
и перестрелках. Именно их «простой
продукт», а не золотодобыча, тем
более не разбой и мошенничество,
послужил основой большинства
состояний, нажитых в ту пору на
Дальнем Западе.
Трущобная слободка в бесплодной
гонке за городскими стандартами
сподобилась сотворить не просто
«киношную» систему социальных
ориентиров, но соответствующую струк
туру бытия. Социомеханика цивилиза-
ционного тупика вполне конкретно
выражается в житейских
взаимоотношениях. У кого чиновник добывает
самый надежный «приварок» к ...на-
дцати минимальным окладам, которые
выписал сам себе, страхуясь от
галопирующей инфляции? На чьи
потребности ориентируется львиная доли
«свободной экономики»? На кого
«наезжают» отнимали? Под чьей
«крышей» при необходимости
«отмываются» уголовные доходы? Круг «новых
русских* замкнулся в перекрестном
самообслуживании.
Сколько это может длиться?..
Неважно: в трущобах сроду не
пытались определять границ своего
«завтра». Для России риск увязнуть в
этом качестве на обозримый срок
неизмеримо выше, чем у любой из
безракетных Верхних Вольт.
Обольщаться не стоит: к посаду, за которым
маячат небоскребы с исправными
40
лифтами и канализацией ни одна из
соседних деревень в этот срок уже
не повернется. Тем более незачем
оглядываться на него
отодвинувшемуся от греха подальше городу.
Межнациональные конфликты на
территории бывшего СССР все чаще
перекидываются из пограничных
областей расселения разных народов на
землячества непостоянного, часто
криминогенного состава,
складывающиеся в городах... У кого-то из
журналистов-демократов встретилось
сравнение гастролеров из солнечных
республик с «семьей» всем известного
дона Корлеоне: молодая динамичная
итальянская община атакует более
старую, исторически усталую и, так
сказать, благодушную
североамериканскую, захватывая удобные
позиции. Какая-то часть образа
схвачена верно: «эмиссары»,— безусловно,
люди особого психологического
склада. Что касается истории, то здесь
вопрос запутанный: по одним
признакам итальянцы как нация гораздо
старше североамериканцев, по
другим — моложе, но незначительно.
Примерно то же можно сказать о
русском и большинстве кавказских
народов. Несомненно другое:
сицилийское общество в целом было и
остается более традиционным и
консервативным, чем «коренные» нью-йоркцы.
Это верно и для славян с
кавказцами. Что же в таком случае
экспортирует историческое Средиземноморье
на холодный Север?
В пространстве всеобщего
отчуждения своеобразно преломился
популярный почвеннический тезис о
«всемирной отзывчивости» русского
характера. Действительно, трущоба,
бедная социальными связями и
устойчивыми традициями, одинаково
способна вбирать в себя плохое и
хорошее (только зацепиться в ней и
выжить гораздо легче плохому).
Победивший «город» регулярно
сметает притязания своих «посадских»
на обочину жизни, в собственный
«бидонвиль». Консервативная, как
правило, многодетная и
малоземельная «деревня» отправляет чересчур
бойких, недовольных качеством
общежития или просто лишних
отпрысков искать долю на чужбине. Лишь
немногие остаются дома, где спрос
на их неординарные склонности
ограничен. Правда, в последнее время
его существенно повысили локальные
войны и прочие проявления
«национального героизма», узаконившие
грабеж и убийства.
Здесь и проявляется сходство
героев «Крестного. отца» с родней и
соседями персонажей Ф. Искандера,
незаметно сменившими кепи фасона
«аэродром» на турецкие кожаные
куртки и кроссовки. Те и другие
ищут и находят в безгранично
емких «бидонвилях» Нью-Йорка или
Петербурга ниши, отсутствующие в
родной «деревне». Везде слободские
маргиналы разных национальностей
неплохо уживаются меж собой,
разделив сферы влияния. Но совершенно
невообразимы обратные явления:
шайка англоязычных мелких
гангстеров на Сицилии или прибалтийские
перекупщики на рынке где-нибудь
в Гяндже. В той тесной среде они —
безнадежные иностранцы.
Так у наших обывателей
создается впечатление, будто «лицам
кавказской национальности» дозволено
хозяйничать не только у себя, но и во
всей России, человек же русских
обычаев повсюду обречен быть их
жертвой. Но чтобы хоть как-то
упорядочить ситуацию, не обойтись одним
пересмотром «всеотзывчивости» в
пользу нормального размежевания границ
и миграционного законодательства с
разумными элементами
протекционизма (провести такое в
коррумпированной «слободке» крайне сложно).
Важнее отказаться от
психологических стереотипов той поры, когда
Россия соединяла в своем
пространстве сразу все зоны цивилизации.
Одно из двух: либо мы
по-прежнему империя, и тогда наш «полный
гордого доверия покой» по
определению не могут разрушить никакие
козни вассалов. Либо то, что наше,—
действительно не для всех и каждого,
и тогда мы ровня любому «лицу»
и вынуждены конкурировать с ним на
общих основаниях. Духовный выбор
открыт.
Осознать такое трудно, но
сравнительная история трех миров
беспристрастно свидетельствует: самый
несовершенный закон все же полезнее
безбрежной соборной «благодати»...
41
Владимир
Иваницкий
Вечный пригород
или
Гардарика, остающаяся.-1~
пагусом
Сам себя считаю городским
теперь я...
Из популярной леснн
Ни культуру, ни цивилизацию
России нельзя заподозрить в
чрезмерной древности. В их «единоборстве»
побеждала всегда культура. И в
этом — коренное отличие России
от Европы, «Запада».
В Европе чаша весов, на которой
цивилис и полис, явственно
перевесила ту, на которой —- культ и пагус
(pagus — по-латыни деревня).
Культура берет начало в аграрно-
магической форме миропонимания.
Родина культуры — та глубина
древности, какую Т. Манн называл
«колодцем глубины несказанной».
В противовес цивилизации,
связанной с «цивилисом» (городом,
компактным поселением), культура
всеми своими корнями, понятиями,
ритуалами, праздниками и т. д. прочно
привязана к аграрному циклу, жизни
сельской. И покуда жизнь сельская
главенствует, вырваться из этого
заколдованного круга, связанного с
сезонным круговым ходом, сменой
времен года, невозможно.
Пока есть традиция почитания тех
или иных ценностей в связи с
образом жизни и обработкой земли, то
есть именно «культ»,— жива
культура.
Цивилизация (под которой здесь
следует понимать особые формы,
в том числе и ментальные,
общежития людей, не связанных в массе
родством, делящих одно пространство
компактного проживания) — это
тонкая пленка над глубочайшим
колодцем времен.
Культура тянется, как нить.
Цивилизация складывается,
замыкается и лопается, как яйцо.
Осколки служат дальше или
присутствуют как мертвые пережитки. А вот
пережитки культуры в XX веке едва ли
кто осмелится назвать мертвыми.
Это — споры, могущие вновь давать
семена, побеги.
Может видоизмениться или
совершенно смениться язык,
национальный состав населения — волны
влияний нахлынут и отхлынут, но
через века внимательный взгляд
обнаружит ту же структуру культуры,
,
.
42
что и до пертурбаций.— будто и не
было ничего.
Как оказалось, культура высокая,
культура, преобразованная
цивилизацией, всегда может вернуться в
«изначальное» состояние, ибо сохраняет
в себе все архаические значения
преобразованных, внешне
сублимированных функций. Культура всегда
пахнет культом — тем или иным...
Цивилизация играет как за, так и
против человека. Цивилизация с ее
техникой может уничтожить планету
и все живое на ней.
Но только цивилизация способна
спасти человека от последствий
развития самой себя: никакие «силы
природы» или утопические формы
«натуральной жизни» (будто можно к ним
вернуться!) не в силах этого сделать
без нее.
А главное — не будь структур
цивилизации, вид хомо сапиенс уже
давно не существовал бы на планете
Земля. И вот почему.
Цивилис заставил человека
отказаться от многих привычек,
мышления и прежнего миропонимания.
В древности мир делился на две
половины — родственников по
крови и чужаков. Чужаки, строго
говоря, не считались полноправными
людьми, не были включены в понятие
«люди». Цивильное же поселение
резко сократило дистанцию между
семьями, родами, заставило мириться
с «чужаками». Улицы, площади —
общие. Игнорировать ближнего уже
нельзя.
Цивилис и полис стали нуждаться
в средствах организованного
обуздания инстинктов агрессии, охраны
жизни и собственности. Неизмеримо
возросла требовательность к
внешнему порядку и соблюдению формы —
в городе иная благопристойность и
иные правила, чем в деревне.
Скученность, чересполосица родов,
наций стала столь чувствительной
в городах, что потребовались над-
племенные формы верований, новые
формы мышления.
Поначалу на роль религиозной
формы надплеменной общности
годились принесенные в город
древние языческие культы. Однако
аграрное язычество, подчиненное
сельским процессам, в городе
лишилось почвы. Причина гибели
развитого античного язычества,
возможно, заключалась именно в
несоответствии его ценностей типу новых
городских поселений, разорвавших с
природой, и иному содержанию
жизни отдельно взятого человека.
Отдельный человек, вырванный из
коллективизма общины и кольцевых
циклов природы, появился только в
цивилисе. Он — продукт
цивилизации.
Возникшее в конце I века
христианство — религия горожан,
только много позже проникла в пагус
(житель пагуса долго был «пага-
ным», нехристианином).
Приходится говорить о
параллельности появления развитого
христианства и новых форм городской
жизни, уже настолько развитых к тому
моменту, чтобы окончательно взять
верх над «пагусом».
И настоящий Закон —
принадлежность цивилиса. Законы подчеркнуто
этичны, и единый Бог в них —
принцип «объективности»: он следит за
всем, он единственный гарант
соблюдения закона, он для всех один. Этот
новый Бог, требовавший от
вырванного теперь из родовой общины
человека сдерж ивать и преодолевать
свои природные интенции, воспитывал
личность, способную существовать в
чрезмерно тесном контакте с другими
людьми и не доставлять ближнему
чрезмерных хлопот.
В цивилисе закон и вера
объединились в религию.
Победный ход европейской
городской цивилизации легко объяснить
как невероятно большой плотностью
контактов, так и нехваткой площади.
Европа — выселки Евразии, где с
одной стороны моря естественно
ограничивают миграцию, а с другой —
«материнские» суперкультуры Азии
препятствуют рассеянию европейцев...
Не то в России.
Известный культуроцентризм
русской культуры есть не что иное,
как следствие былого и всегдашнего
преимущества страны над своими
городами. Огромность территории уже
который век успешно сопротивляется
шествию цивилиса. В России
культура может откочевывать от
цивилизации — плотность населения окраин
и экстенсивный характер
расширения государства позволяют это делать.
Однако такая необычайная форма
взаимодействия цивилизации и
культуры сопровождается, конечно, из-
I-
43
<
о
Q.
. О
И
J1 с
11
держками. Постепенно гибнет,
застряв на весьма древней стадии
севооборота, уходящая от
модернизации деревня. Власть, понявшая
дефицит городской культуры, строит
«умышленные» города. Целое не
складывается.
Раздираемая противоречиями
между городом и деревней, попавшая в
конфликт между «пагусом» и «ци-
вилисом» задолго до XX века,
Россия упорно создает формы
проживания людей, ушедших от деревни,
но не пришедших к городу. Наши
города (кроме Питера), строго говоря,
были только похожи на город и
тяготели по типу к разбухшему укреп
ленному поселению. В этом
сказалась восточная природа российской
цивилизации, воплощающее
«западнический» полюс русского сознания
градостроительное начало все таки
отзывается Востоком!
На несравнимо более древнем
Востоке, где приоритет культуры над
цивилизацией очевиден,
«нецивилизованные» города, пусть и очень
крупные по численности населения,—
обычное явление.
Эти промежуточные формы — все
эти слободы, посады, пригороды,
поселки городского типа, станции,
остроги, райцентры и городки —
сохранили как аграрно-магический
менталитет населения, так и нецивильные
формы общежития.
В российских промежуточных
формах проживания нет еще горожан,
то есть по сути граждан —
«гражданами» они именовались условно,
номинально (позже —
конституционно); есть жители, «сидельцы»,
«мещане», «людишки», как именуют их
протоколы трехвековой давности (без
всякого желания унизить!).
Неотъединенность русских
поселенцев в «городах» от природы
хорошо известна. В большинстве их
до сих пор нет системы
канализации и водоочистки. Более двух
третей русских граждан-горожан
имеют так называемые участки и дачи.
То есть живут в двух обиходах:
городском и сельском. И ни в
одном — полностью.
В Каргополе, где мне довелось
побывать два лета назад, жители
стирают на реке, воду берут оттуда же
или из колодцев, и лишь очень
немногие дома имеют специально
оборудованные туалеты; канализации
нет, в м агазин ходят в основном
за хлебом, маслом и сахаром. «Все
остальное мы растим сами»,— не без
гордости говорят*они. За домом —
огород и теплица, плюс большой участок
«под картошку» — за городом.
Но странное дело — в Каргополе
очень быстро возникает уверенность,
что иначе жить нельзя, что жизнь
его обитателей устроена предельно
разумно, рационально, выгодно и
даже красиво. Однако сам тип
искусства, ценимый здесь,— особый,
промежуточный или чисто деревенский.
Ценится, так сказать, малое высокое
искусство с народным подмесом.
До кича оно не дотягивает —
слишком сильна местная традиция.
Западное искусство цивилиса
отторгается или воспринимается однобоко,
вне контекста. Зато в
воскрешаемых промыслах (источник валюты)
доживает культура как таковая.
Представления российских
горожан являют собою конгломерат до-
культурных, культурных и
посткультурных ментальных обломков. Быт
почти ритуален, обычай правит по
ведением, привычка и навык
заменяют рассуждение. Кухня, манера
приема гостей, ритуалы свадеб,
похорон, праздничных попоек убеждают
непредвзятого наблюдателя: несмотря
на городские или полугородские
декорации, он присутствует в ином,
вовсе не городском пространстве.
Российская цивилизация несколько
раз выходила на рубеж
заимствования именно цивилизационной
парадигмы у Запада, но каждый раз
культурная парадигма оказывалась
сильнее.
«Гардарика» не становилась
страной городов и горожан, хотя
понастроила множество городов не вполне
городского типа. Горожан в
нескольких поколениях Россия почти
не знает, ибо отторгает эту часть
населения в бунтах, революциях,
массовых репрессиях (доставалось
всем, и крестьянам тоже, однако
малочисленность «городской» части
этноса не давала ей выжить).
Во второй половине XX века в
России значительно увеличился
прирост и удельный вес городского
населения. По мнению Игоря Яковен-
ко, Россия уже перестает
продуцировать «носителя традиционного
сознания».
,
44
Следовательно, делают вывод
политологи, нового кризиса модернизации,
а значит — и четвертой Смуты, в
России не будет.
Я же хотел бы обратить
внимание на две особенности процессов,
протекающих сегодня.
Во-первых, оторвавшись от своей
«матричной страты» — деревни,
российский этнос не изменил своей
ментальности даже в крупных
городах. Его культура описывается
магическими, а не рациональными
рядами представлений; многие
особенности аграрной стадии — эпос,
фольклор в качестве единственного
способа осмысления исторической
действительности — он взял с собой.
Не стали городскими, то есть
цивилизованными, взаимоотношения
поколений — здесь и геронтократия
советского общества, и
фетишизированная фигура старушки
пенсионерки, и тотальные формы (если не
называть их тоталитарными) решения
возрастных проблем.
Полис и цивилис западной
цивилизации позволяют существование
свободной, эмансипированной
женщины. В России же даже
феминизм принимает огосударствленные
формы. По сути, в своем
настоящем виде он практически не
существовал. Нацеленность на семейные
ценности — черта не полиса, но па-
гуса, что выдает как родовые черты
быта, так и черты культа
плодородия, лежащего в основе культуры.
Во-вторых, Россия подошла к
новой модернизации в ту пору, когда
цивилизация Запада решает
противоположную проблему, а именно — как
размыть цивилизационную парадигму
бытия, найти альтернативные, более
гибкие формы мышления, поселения,
хозяйствования. Зеленое движение,
разочарование в цивилизации,
критика общества потребления, внимание
к «болезням цивилизации», кризис
идентификации...
Все это, если принять во
внимание российскую привычку
заимствовать «все самое лучшее и
последнее», способно сыграть с нами злую
шутку. Российские недостатки могут
в чьих-то глазах притвориться
достоинствами. Без всякого труда мы в
чем-то фантасмагорическом сне
выйдем в «лидеры».
Вместо того, чтобы... *
Города и горожане
Регулировщик
над городским
перекрестком
В Париже в середине
тридцатых годов была
предпринята попытка изучать
уличное движение при
помощи аэростата. К
аэростату был подвешен
небольшой самолет, в котором
находились летчики и
наблюдатель. Этот оригинальный
летательный прибор,
представляющий собой
комбинацию воздушного шара с
самолетом, мог неподвижно
парить в воздухе на
любой высоте, а также
перемещаться в горизонтальном
и вертикальном направле -
нинх, управляемый из
пилотской кабины самолета.
Иными словами, 'городской
перекресток был как на
ладони.
Это уж слишком!
Все пожарные из
американского города Таксона
подали в отставку. Почему?
Потому что Таксон
оказался городом с наименьшим
числом пожаров — за
последние 80 лет не было ни
одного. По мнению
начальника пожарной охраны, это
уж слишком — придется
менять профессию.
Как в библиотеке
В К опенгагене есть не -
обычная игротека, из
которой можно взять на время
домой детские игрушки так
же, как мы берем книги в
библиотеке. Разумеется,
заполняя соответствующий
документ. Если ребенок
вернет игрушку целой и
невредимой, в формуляре
делают отметку. Когда их
наберется двадцать, ребенок
получает награду — ему
разрешают взять навсегда
некоторые из игрушек. Как
ни странно, но игротеке
не только не угрожает
банкротство, но напротив, она
даже процветает.
45
<ш *
*#
у 4*
Возрождать, сохранять, переделывать малые города — давняя российская
традиция. Вот, к примеру, Торжок. Его реконструкцией занимались
еще во время Екатерины, тогда же по указу просвещенной императрицы
был сделан первый генеральный план города. После революции пытались
создать новый генеральный план. Московский архитектурный институт,
его кафедры, временные трудовые коллективы уже 25 лет занимаются
проектными разработками — в городе нет места, которое не было бы
«прощупано» и пропущено ч рез десятки дипломных и курсовых работ,
есть и два тома проекта туристского комплекса с объяснительными
записками. Все есть, нет только средств и механизмов реализации
этих проектов. Их теперь ищут у новых «инвесторов» — русских
и иностранных, ищут, так сказать, под фонарем. А может быть, они
вовсе и не там, а в самих малых городах. Об этом и шла речь
на конференции «Экономика и культура — источники возрождения малых
городов». Вел конференцию известный экономист Леонид Абалкин.
Выступали экономисты, архитекторы, историки, музейщики,
представители администрации «малых городов».
Мы же обратили внимание на доклад Вячеслава Глазычева, нам
показалась симптоматичной формулировка темы «Культурный потенциал
малого исторического города» и обнадеживающей — основная посылка
выступления: «Не может быть неэкономически мыслящей культуры».
Вячеслав Глазычев
«Не может быть
не экономически
мыслящей культуры»
Что имеется в виду под культурным потенциалом?
Я бы сказал так: это способность и умение активного
меньшинства осознать ресурсы и навязать свое видение власти,
распространив его в несколько большем круге сограждан.
То, что я хочу сказать,— результат проектной работы в десятке малых
городов за последние три года. Я хотел бы лишь обозначить несколько
осторожных, не претендующих на обобщение выводов из этой работы.
Первый, для меня существенный вывод — полнейшее несоответствие
нашего научного, исследовательского, проектного инструментария
реальной сложности ситуации в малых городах. Потому что до сих пор весь
научный инструментарий был ориентирован на «тип», некий «малый
город», так, словно разные «малые города» — это нечто одно и то же.
В. Глеэычеа.
«Не может быть неэкономически мыслящей культуры»
Смею утверждать из своего личного опыта, что такой взгляд — лишь
удобная форма ухода от проблемы. Потому что малый город Мышкин
Ярославской области и малый город Старица Тверской (по всем формальным
типологическим параметрам чрезвычайно сходные, если не идентичные),
являют собой тем не менее две совершенно разные социально-культурные
целостности. В одном — незначительная культурная элита, не более 2,5
процента горожан. Это, как правило, горожане третьего поколения, и именно
поэтому их так мало. (Это, кстати сказать, было и для нас парадоксальным
выводом. Мы сами исходили из других гипотез, считая, что миграция
населения в малых городах не так уж велика. А оказалось — собственно
коренного населения там чрезвычайно мало. Более того, в ряде городов мы увидели,
что мигранты — те, кто для социолога всегда были как бы заведомым
негативом, чаще всего несут в себе наибольший культурный заряд и
наибольшую привязанность к месту. Они приносят с собой опыт из других регионов,
они часто становятся наиболее яростными сторонниками развития этого
места.)
Второй — для меня чрезвычайно важный вывод (никому не имею права
его навязывать, но фиксирую). Как это ни казалось странным, мы обнаружили,
что социальная структура малого города никоим образом не уступает по
сложности социальной структуре большого. Даже крупнейшего. Скажем,
в малых городах мы насчитывали до двадцати четырех социальных групп.
Например, водители большегрузных грузовиков и водители автобусов на
рейсовых линиях по району или водители непосредственно
внутригородского хозяйства есть три разных группы, преследующие разные интересы,
по-разному себя определяющие, требующие к себе разного отношения.
С одной стороны, тут начинается почти микроскопический анализ, но с другой —
только благодаря этому мы можем вырваться за рамки стандартных
обобщений.
Третье, что мне кажется чрезвычайно важным. В общем-то малый
российский город — не только поставщик высококвалифицированного
труда, скажем, для строек (или, как вот Мышкин,—лоцманов для всей
Волги). Он в целом все-таки «агрогород», почти полис, в старом
греческом смысле. Конечно, с выгонными землями у него всегда проблемы.
Сегодня ряд малых городов отвоевывают себе (греки это называли хорой)
ту сельскохозяйственную зависимую территорию, которая обеспечит им
выживание, базу, удерживание на плаву, а может, и довольно солидный
экономический прирост. Скажем, мельчайший, самый маленький город России
Лихвин (пока Чекалин) — 1240 душ на июль прошлого года. Он случайно
уцелел как город. Так его стадо в три раза превышает стадо всех окрестных
совхозов и колхозов. Это 600 с лишним высокопородных коров. С
таким стадом город в 1240 душ не провалится и не пропадет. Он
живет в классическом российском самообеспечивающем режиме. Плюс
продает огромную толику продукции соседней промышленной слободе
Суворов, которая ничего не умеет выращивать, да и выращивать-то негде,
и потому она скупает на корню всю продукцию Лихвина. Лихвинские
пенсионеры — мощный слой рантье, уровень их годового дохода — примерно
десять моих профессорских годовых зарплат.
Индивидуализация малого города на таком микроуровне обнаруживает
гигантские ресурсы. Они часто на самом деле известны. Они видны внутри
города. Их только надо увидеть, сделать понимаемыми. Играя роль
внешнего агента по отношению к ним, я, как правило, обнаруживал, что не должен
i привносить в малый город никакую «суперпрограмму». Отнюдь. Надо лишь
5£ увидеть то, что по тысяча одной причине блокировано сознанием. В том
| - числе и сознанием власть предержащих. Блокировано инерцией. Инерцией
S | района, который давит малый город (район это почти всегда бывший
| & председатель колхоза с негородским типом сознания во главе районной
*2е администрации). Районная администрация всегда находит опору в областной,
48
чтобы давить малый город, претендующий на самостоятельность. Здесь
никакая федеральная программа не поможет.
И тут очень важно — существует ли опора городской власти на
узкий круг местной интеллигенции. Очень по-разному это бывает.
Но наша задача — поддержать взаимодействие. Если оно поддержано,
то можно помочь местной интеллигенции оформить собственные
соображения в программу.
Простой пример. Город Старица. Нищий и убогий, но сидит на
роскошном белом камне. Сидит и нищенствует по лености сознания — и это при
наличии техникума, механического завода и великолепного камня! Всего
лишь потому, что в 1948 году закрыли каменоломню — зэков убрали!
А рядом реставрируются храмы инкерманским известняком.
Простой расчет, предъявленный администрации, какой профит можно
получить от специализированной продажи белого камня для
реставрационных мастерских по стране, стал убедительным. Но чтобы он стал
убедительным, его понадобилось сделать как полноценный проект, на уровне
макрорешения.
Аналогичная ситуация в прекрасном, замечательном месте — Тихвине.
Это один из красивейших городов северо-запада. Но все областные деньги
идут мимо Тихвина. Совершенно обессиленный Кировский завод не дает
никакого капитала. Нет вообще ничего, кроме Римского-Корсакова. Зато есть
подлинный «град Китеж», и если представить его в виде конкретной
экономической программы, с бизнес-планом, то ни о каком западном инвесторе
или сегодняшнем нашем банке мечтать не придется: сами придут.
Впрочем, акцентировать туризм пока что, кажется, не своевременно:
его инфраструктура слишком дорога. Она не может образоваться на пустом
месте. Она требует мощных разовых вложений. А вот что есть — это скрытая,
но очень сильная структура отдыха, рекреации, лечения наших дорогих
соотечественников, которым податься некуда. С этой точки зрения проработка
программы для территорий, примыкающих к городу, полностью совпадает
с нашими выводами. И тут очень важно для центрального исторического
ядра (хотя сам себе противоречу, нет такого, это тоже абстракция) наладить
производство чистой сельхозпродукции там, где это возможно. Например,
в Тихвине мы обнаружили гигантский потенциал для выращивания
лекарственных трав. Это можно прочесть в книгах Семенова-Тян-Шанского. Там
расписано, кто чем торговал. Причем Тихвин имеет треугольник земли
примерно 12X12X12, который идеально закрыт от вредных выбросов. Это
ресурс, но его надо увидеть, защитить, отнять у лежащего рядом колхоза
(что нам удалось сделать после трех лет борьбы). Около 120 гектаров. И
можно тогда уже говорить об экономике.
А лучше привыкнуть: о культуре и экономике, ибо я не могу
разделить эти два понятия. Не может быть не экономически мыслящей культуры,
тогда это не культура, а самообольщение. Не может быть
ориентированной вне культуры экономики, она будет самообольщением другого рода.
И все, о чем мы говорили,— производство сельхозпродукции,
инфраструктура отдыха и лечения, все что угодно,— это и есть и культура, и экономика
одновременно.
Научиться так ставить задачу — вот наша цель, когда мы идем помогать
местной власти. »
t - -.
С "
а/
4
ФОНД
ОБЩЕСТВЕН
МНЕНИЯ
Западники
предпочитают НТВ
В телеаудитории канала
«Санкт-Петербург»
примерно равное число тех, кто
ориентируется на
традиционные русские ценности, и
тех, кто считает допустимой
и приверженность западным
ценностям; среди
почитателей независимого
телевидения» — полутора кратный
перевес «западников».
Мы работаем
за деньги
Во всех регионах
России — ив столичных, и в
средних, и в крупных, и в
малых городах — основным
стимулом трудовой
активности россияне практически
единодушно называют
оплату труда, а
доминирующие в прошлые
десятилетия трудовые мотивы
<престиж, творчество,
саморазвитие) отошли на периферию.
Самой острой повседневной
проблемой жители всех
типов городов и всех
регионов России называют
«материальное благополучие».
Столицы теряют
потенциал
авангарда реформ?
В опросах социологи
обнаружили значительную
разницу во взглядах на
будущее России у
телеаудитории городов разного
типа. Эта разница сразу
обнаружилась в отношении к
ориентации России только
на традиционно русские
ценности или на возможное
сочетание русских и
западных ценностей:
• Итак, столичные жители
(ориентируются (по крайней
Iiepe, идеологически) в
подавляющем большинстве на
модернизацию России по
западным рецептам. В
городах сегодня — «паритет»
между западниками» и
«русскими традиционалистами»
с некоторым перевесом
«западников». В малых
городах паритет явно
нарушается в пользу «русских
традиционалистов», а в селах
Жители:
СТОЛИЦ
крупных городов
средних городов
малых городов
сел
«традиционалисты» уже
составляют большинство.
Что же понимают
жители России под русскими и
под «западными»
ценностями? Из 2500 опрошенных
нами более 40 процентов
объявили «традиционно
русскими» ценностями
следующее: <в % от числа
ответивших на вопрос):
гостеприимство — 78,
терпеливость — 72, вера в
Бога — 59, трудолюбие — 55,
бескорыстие — 51,
благотворительность — 46, чувство
долга — 44,
самопожертвование — 43.
«Западными» ценностями
более четверти опрошенных
полагают:
предприимчивость — 55, богатство — 51,
деловитость — 49,
неприкосновенность частной
собственности — 48,
прибыльность труда — 45, свобода
убеждений — 43t
профессионализм — 39,
дисциплина труда — 39, гарантии
политических прав личности —
38, невмешательство
государства в личную жизнь
граждан — 3, вера в
Бога — 36, зажиточность — 33.
Как видим, «русский» и
«западный» перечни
ценностей практически не
пересекаются. Единственное иск-
Столицы
Крупные
центры
Средние
центры
Малые
города
Села
Только на
русские, % 26 45 43 50
и на русские, и на
западные
одновременно, % 67 48 48 42
50
58
29
лючение — вера в Бога.
Сравним, как часто
жители разных типов городов
и регионов признают
важными для себя лично
восемь понятий, чаще всего
опознаваемых россиянами
как только традиционно
русские ценности, и восемь
понятий, чаще всего
опознаваемых общими для русских
и для западных ценностей
России (данные
приводятся в %):
Ценности
«русские* «западные»
24 19
30 25
27 23
26 21
21 16
Заметим, что водораздел
в сознании россиян между
«русскими» и «западными»
це нностями обозначаете я
очень четко: к
традиционно русским наши
респонденты однозначно относят
личностные
морально-нравственные ценности,
регулирующие приватную сферу
жизни, а к «западным» —
понятия (если можно так
выразиться)
социально-правового комплекса,
регулирующего публичную сферу
жизни. По всей
вероятности, те, кто говорит о
совместимости «русских» и
«западных» ценностей,
имеют в виду именно
публичную сферу.
Эти данные приводят к
неожиданным
предположениям. Не исключено, что
сегодня административные
центры и столицы
утрачивают потенциал авангарда
демократических и
либеральных преобразований. Эту
роль готова взять на себя
провинция (заметим, что и
на селе «свобода
убеждений» — 18 процентов—
входит в лидирующую тройку
признаваемых для себя
«западны х» ценностей),
которая на следующих
выборах может сказать свое
слово еще более
решительно и категорично, чем в
декабре.
.
ГОРОДА И ГОРОЖАНЕ
Стеклянные
улицы
Власти Нью-Йорка
решили заменить обычный
асфальт в одном из
городских районов —
Бруклине — новым покрытием,
названным ими *гл асфальт».
Мелко искрошенное стекло
из отходов заменяет в нем
сорок процентов инертных
материалов, содержащихся
обычно в нормальной
асфальтовой смеси.
Первые испытания на
участке с «блестящим»
асфальтом показали, что
новое покрытие
высокоустойчиво к стиранию
(изнашиванию), слабочувствительно
к большим перепадам
температур, ему не страшны
минеральные масла. При
этом и водителям не
следует тревожиться — стекло
так мелко раздроблено, что
не может повредить
поверхность шин.
Давайте
подышим!
Жители небольшого
немецкого городка Хайльбро-
ка, что к северу от
Штутгарта, четыре июньских дня
прошлого года были
просто счастливы: улицы стали
тише, а воздух — гораздо
чище. Это городское
начальство решило проверить, что
же больше всего
загрязняет воздух и приводит к
летнему всплеску аллергических
и астматических
заболеваний.
На шоссе неподалеку от
города'было установлено
ограничение скорости до 60
километров в час, а в город
пропускались только
машины с тройным
катализатором выхлопных газов.
Мало того, все заводы и
фабрики города максимально
сократили выбросы в
атмосферу.
Эти меры привели к
удивительны м результатам. В
городе на 40 процентов
сократилось движение, зато
на половину больше
использовался городской
транспорт. На 40 процентов
снизилась концентрация
окислов азота и в два раза —
бензина, опасного
канцерогена.
А вот снижение скорости
на шоссе ничего не дало —
уровень загрязнения вдоль
него не изменился.
Эксперты считают: необходимы
более тщательные
исследования, что именно влияет на
загрязнение воздуха.
Ясно одно: задача непростая,
но разрешимая, и ее надо
решать быстро и
совместными усилиями.
Букет
из автомата
В Японии появились
автоматы для продажи цветов.
Они установлены в основном
на городских вокзалах.
Каждый автомат заряжен
пятьюдесятью восемью букетами.
Непроданные букеты
заменяют свежими три раза
в день.
«Макдональдс-
медикус»
Американцам эти здания
с красным крестом живо
напоминают те настоящие,
утоляющие аппетит
недорогие ресторанчики, а
точнее —
экспресс-кафе-закусочные «Макдональдс», ибо
в США они тоже
располагаются в местах с
привлекательным окружением,
имеют свою стоянку для
парковки машин, отличаются
приятным для глаза
интерьером и нечопорностью
в приеме, а главное —
быстрым обслуживанием и
самыми доступными ценами. Это
пункты первой помощи или
ухода, тесно связанные с
повседневной жизнью и
бытом. Их число в городах
зависит от склонности
населения и муниципалитета
к нововведениям. Например,
в Хьюстоне, крупном
центре авиакосмической отрасли,
рано вкусившем все прелести
перемен в обществе, науке
и технике, таких пунктов
насчитывается более
двадцати. Там их еще
прозвали «доке ин бокс» —
«доктора в коробке», которым,
как правило, помогают
социальные работники,
оказывающие здесь внелечебное
консультирование для
обратившихся за помощью,
снимая эту нагрузку с
медперсонала.
Билет
по росту
В канадском городе
Торонто дети платят за
билеты в транспорте в
зависимости от своего роста.
На дверях метро, автобусов,
троллейбусов и трамваев
есть специальная метка,
соответствующая среднему
росту одиннадцати летних
детей. (Дети моложе этого
возраста должны иметь
детский билет.) Если ребенок
выше метки, для него
покупают взрослый билет.
Метка постоянно «переезжает».
Семьдесят лет назад она
была на высоте 130
сантиметров, пятьдесят лет
назад— 136, а сегодня: юные
канадцы подросли в
среднем до полутора метров.
Памятник...
телевидению
Так можно назвать проект
гигантского телевизионного
экрана, размещаемого на
одной из сторон
общественного здания во Франкфурт
те-на-Майне. Этот
бизнесцентр высотой 74 метра
после окончания
строительства должен вмещать в
себя рабочие места для
полутора тысяч служащих.
Подобную рекламную
супервитрину для продукции
телевизионной отрасли
трудно себе представить.
Успехи Германии в
градостроительстве, по-видимому,
позволяют городу
Франкфурту* крупнейшему торговому
и административному
центру земли Гессен, с его
почти миллионным
населением, иметь такую
невиданную достопримечательность.
Она действительно
впечатляет, и не только туристов.
51
Медиевист:
Каждое новое поколение
обращает к прошлому свои
жгучие вопросы, потому что
в истории все повторяется.
Но это иллюзия: в ней ничто
не повторяется и ничто
не переигрывает с я заново.
AuQ, C&CLHUO3B, доктор исторических наук
Средневековый город
вертикаль прогресса
— Садовник, как создаются такие
прекрасные газоны?
— О. мэм. очень просто. Надо
посеять эту траву, а потом поливать
и постригать триста лет подряд.
Есть все основания рассматривать
всеобщую историю как длинный
извилистый путь человечества от
деревни к городу. С известного момента
(и с различиями в месте, времени
и формах воздействия) город и
урбанистические процессы стали не только
выражать, но и определять характер
общественного развития. До какого-то
времени история демонстрировала
неуклонное вытеснение деревни
городом, землепашца и скотовода —
горожанином, который утоляет свою
тоску по земле, гуляя в парке или
любуясь цветами на балконе
собственной квартиры. Но путь от
деревни к городу — не просто смеиа
места жительства, не просто разные
способы расселения и даже не только
разные виды занятий и разные
образы жизни. Это различные культуры.
И процесс урбанизации — это
постепенное формирование,
распространение и укрепление культуры, которая
вытесняет, сменяет первичную,
сросшуюся с природой культуру человека.
Современный мир уже по
преимуществу городской. В западных странах
основная масса людей живет в
городах и пригородах, абсолютное
большинство вовлечено в городские
занятия и практически человек подчинен
велениям и условиям городской
культуры. Да и в развивающихся странах,
где деревенский быт и работа на
земле составляют жизненную основу
для значительной и даже большей
части граждан, и там город не
только господствует политически и
социально, но широко, повсеместно
е
53
и
. а
<и i
е
рассеиваем образцы своего быта,
манеру поведения и шкалу ценностей.
В рассуждениях великих эллинов,
эрудитов средневековой Византии,
итальянских писателей-гуманистов,
французских энциклопедистов,
русских «западников» и «славянофилов»
или поэтов серебряного века, да и в
произведениях многих современных
писателей, художников и психологов,
город предстает как особый
культурный пейзаж со всеми
конструкциями публичной и частной жизни,
своей ментальностью и способами
самовыражения личности. Каждый из
нас прекрасно знает, что именно
городская культура отражает все
стороны жизнедеятельности. Расселение
жителей, их состав, занятия и
передвижения, отношения, общественная
жнзиь и формы объединений,
имущественные и социальные различия,
способы управления, характер и
интенсивность духовной Жизни,
самосознание, нормы и мотивы поведения,
даже меню и способы приготовления
пищи, даже болезни, пороки и
преступления — все, все здесь другое,
характерное именно для городской
среды. Современники не могли
оставаться равнодушными, наблюдая, как
городская жизнь все более
дистанцируется от традиционной сельской,
изживая ее и изменяя общество.
Реакция на это всегда была
страстной и полярной. Одни радовались
отступлению деревенского
однообразия, ограниченности и косности,
другие скорбели об отмирающей
патриархальности, видели в городе (вместе
с Катоном) «новые пороки»: страсть
к роскоши и леность, одиночество,
клоаку разврата, жгучие контрасты
богатства и нищеты.
Можно оспорить или поддержать
каждую из этих позиций. Но
нравственный подход к любому
историческому явлению, как и к истории в
целом, столь же избирателен, как,
скажем, технологический,
демографический или политический. А любой
исторический феномен, и город в том
числе, при изучении требует
комплексного подхода, то есть учета по
возможности всех своих проявлений и
особенностей. И при этом хорошо бы
ие забыть про принцип историзма,
то есть рассматривать город в
контексте своего времени и места.
Поэтому определимся во времени и
пространстве.
Сначала о европейских городах
средневековья
Европейских потому, что именно в
Европе в ту эпоху города
отделились от деревни, став
самостоятельными со своим общественным статусом.
И впервые в средневековье
сложился городской строй как особая
система, общая для Европейского
континента. И главное — именно в
средние века урбанистические процессы,
жизнь и деятельность городов
стали определяющим фактором в
социальном развитии общества.
Кстати, напомним, что средними
веками традиционно называют период,
который начинается с падения
Западной Римской империи, то есть
476 год. А о конце мнения историков
расходятся. В прошлом и еще в начале
нынешнего столетия средневековье
«тянули» до XVIII века включительно
и даже до времени кодекса
Наполеона 1801 года, знаменующего конец
«старых обычаев». В советской
историографии утвердилась более ранняя
дата — середина XVII столетия,
время английской буржуазной революции
и основательного передела Европы в
результате Тридцатилетней войны.
Большинство западных историков
придерживается сегодня еще более
ранней даты, к которой склоняются
и многие российские коллеги,—
рубеж XV — XVI веков. Почему?
Потому что было много событий, с этим
временем связанных,
революционизировавших жизнь европейцев: открытие
путей в Америку и Индию,
изобретение книгопечатания, реформа
католической церкви,первые раннекапита-
листические предприятия и первые
раннебуржуазные революции. В свете
этого XVI — XVIII века называют то
поздним средневековьем, то ранним
новым временем. Получается, что на
долю «чистого» средневековья
приходится примерно тысячелетие. Это
совсем немного по сравнению с
античной эпохой, не говоря уж о
бесконечной древности. Но именно за эту
тысячу лет образовал ись почти все
наречия и языки, народы и
государства Европы, сложилась ее
неповторимая христианская культура.
И в эту же эпоху выросли и развились
все наиболее значительные города
континента.
Но что представлял собой
средневековый город?
Когда, как и почему он возник?
54
В чем была специфика городского
образа жизни?
Наконец, какую роль сыграл город
в истории европейских народов, в
формировании современных обществ и
различий между ними?
Средневековье рождалось из
обломков разных культур. Южные
регионы, входившие в средиземноморскую
историко-культурную общность, уже
прошли первый этап цивилизации в
период античности и достигли, как
известно, блистающих вершин.
Остальная Европа — то есть
большинство германских народов: славяне,
балты, угрофинны и другие — не
имела цивилизованного прошлого, хотя и
ушла далеко от первобытности. На
роды находились на той стадии родо-
племенного строя, когда основная
цель и занятие—непрерывные
войны ради земли и грабежей.
Столетиями нападая на Римскую империю, они
в конце концов разрушили ее.
Варвары (так называли их римляне) не
знали развитых городов и вели
исключительно сельский образ жизни.
Но их общество отнюдь не было
однородным. Племенами и племенными
союзами управляли цари со своими
дружинами, в составе общин
выделились ремесленники и торговцы;
значительный слой составляли рабы.
Захватив Римскую империю, варвары
не только*разоряли ее, но и
«окультуривались» сами. И важнейшее место
в великом наследии занимали города.
Собственно, римский цивитас,
греческий полис означали не просто
города, а общину сограждан.
Античное общество сложилось вокруг
городов, господствовавших над деревней
как своим придатком. Более того,
изначально каждое государство в
Греции и Риме представляло собой
именно город с его сельской округой,
иногда городками-сателлитами, но
основу гражданства в этом комплексе
составляло совладение землей.
Система полиса, или, как обычно
называют ее историки, города-государства,
по существу сохранялась до конца
античности, начав изменяться только
за пару столетий до падения Рима.
Варварские завоевания со
страшной силой ударили по городам.
Полностью в раннее средневековье
сохранялись лишь позднерабовладельче-
ские полисы в Византии, не
подвергшиеся завоеванию. Сотни городов
Западной Римской империи, в том
числе значительные — Милан, Неаполь,
Амальфи, Париж, Лион, Арль, Кельн,
Верден, Трир, Аугсбург, Вена,
Лондон, Йорк, Честер и многие другие -
опустели. Площадь и население почти
всех городов резко уменьшились,
гильдии исчезли или влачили жалкое
существование. Торговля и ремесла
сократились, на площадях сеяли хлеб и
выпасали скот. Даже на относительно
благополучных территориях бассейнов
Рейна и Дуная, не испытавших
особенно разрушительных варварских
набегов, города пустеют, превращаются
в небольшие административные и
военные поселения.
Конечно, начало средневековья
нельзя назвать совсем
«безгородским», но в масштабах континента
городской строй и городской образ
жизни к этому времени, безусловно,
еще не сложились. Дальнейшие
урбанистические процессы средневековья
были связаны, с одной стороны, с
развитием феодальных монархий,
завершением христианизации и сложением
основных классов феодального
общества: крупных
землевладельцев-сеньоров и зависимого крестьянства; а с
другой — с процессом отделения и
специализации ремесленной и
торговой деятельности. Она-то и стала
основой процветания средневековых
городов. Ремесло всегда развивалось
быстрее сельского хозяйства с его
неподвижным средством производства.
Теперь ремесленная деятельность
требовала все большей специализации,
становилась несовместимой с
крестьянским трудом и все более
отделялась от него. Но крестьяне,
стремясь уйти от зависимости
феодалов, уходят в города. И в результате
города, городки, ремесленные
слободы, рыночные местечки возникают по
всему континенту около замков и
крепостей, крупных феодальных поместий
и монастырей, у речных переправ,
мостов и перекрестков больших
дорог, мест корабельных стоянок и
промысловых стойбищ, на приречных
холмах, посреди плодородных ополий -
словом, всюду, где были наиболее
благоприятные условия для торговли,
ремесла и по возможности безопасного
проживания.
Прошлое не уходит бесследно
Конечно, рост и развитие городов
происходили отнюдь не равномерно.
И зависело это, конечно, от конкрет-
h
е
55
ll
И
. а
<U
ных условий, но на раннем этапе в
значительной мере и от наследия —
истоков. Раньше всего к IX веку
города как социально-экономические
центры сложились в Италии, где наново
развились Генуя и Флоренция,
выросли Риальто (будущая Венеция) и
многие другие. В X веке
сформировались города Южной Франции —
Марсель, Тулуза, Арль, Нарбонн,
Монпелье и многие другие. В эти же
столетия поднимаются пиренейские
города: в Каталонии — Валенсия,
Барселона, в Португалии — Коимбра;
рода по Днестру и Дунаю, в Северной
Франции и Нидерландах, Англии и
Германии, в первую очередь рейнские.
И здесь многие имели античные кор-
ии: Париж (римская Лютеция), Мец,
Бордо развились на месте старых
римских городков. Регенсбург, Лорх,
Лестер и другие — на месте лагерей
римских легионов. На Рейне
совершенно новую жизнь обрели Майнц
и Вормс, на Шельде — Турнэ, на
Маасе — Маастрихт. На развалинах
соседствующих малых римских городков
в X веке были возведены новые княже-
on f
>н fivtvft тон
усиливаются Кордова и Толедо,
появляются Мадрид, Калатрава и
другие новые города. Их росту
способствовали, как это ни парадоксально,
завоевания арабов, которые
обосновывались преимущественно в городах, а
также подъем торговли в Западном
Средиземноморье. Большинство
городов в этой зоне имело античную
подоснову. Эти традиции, равно как и не
пересыхавшие потоки торговли с
Византией и Ближним Востоком, были
основой того, что города в этих
регионах вырастали как грибы.
В X — XII веках складываются го-
ские резиденции, ставшие
эмбрионами будущего Будапешта. Заново
выросли на месте римских поселений
Гент, Антверпен, Куртрэ. Однако
бол ьш и нство городов в этой зоне,
где воздействие античных и
племенных начал было примерно
уравновешенным, поднималось совершенно
наново. Это прежде всего касалось
«классического» региона
средневековья—Северной Галии
(территории между Луарой и Рейном), то
есть будущих Восточной Франции и
Западной Германии.
Хочу еще раз сказать, как важно
56
оказалось наследие! Собственно,
именно прошлое решало, как шла
жизнь целых стран и народов.
Возьмем Англию. Здесь города сложились
в X — XII веках, и ядром многих из
них было древнее кельтское
ярмарочное и культовое местечко,
использованное затем римскими
легионерами для устройства лагеря, а
позднее ставшее центром одного из
ранних англосаксонских королевств
или опорным пунктом норманнов.
Например, Винчестер. Ведь это
кельтский Вента (племени) белгов, затем
странах Скандинавии, в Ирландии и
Венгрии, там, где не было зрелых
предшествующих социумов и развитие
происходило хоть и на изменяющейся,
но все-таки родо-племенной основе.
Здесь города вырастали, как правило,
из рыночных, торгово-ремесленных
местечек, из бывших племенных
центров, или бургов.
Путь поморских
и восточных славян
Как и все поздние родо-племенные
общества, русичи знали несколько
римский Вента Белгарум,
англосаксонский Винта чесестер (от «каструм»,
крепость). Или кельтский Глева,
затем это римский Глевум, потом
англосаксонский Глочестер,
превратившийся в средневековый Глостер, и т. д.
Такой же была картина и на других
собственно римских территориях.
Решало прошлое. Оно впитывалось и
прорастало новым. И оказывалось:
ничто не исчезает бесследно.
Позднее других, в XI — XIII веках,
сложились феодальные города на
северных окраинах и во внутренних
областях зарейнской Германии, в
типов градообразных поселений.
Археологами хорошо изучены
коллективные убежища-городища, ставшие
ядрами ряда городов у кривичей,
полян, древлян и т. д.; затем усадьбы-
резиденции князей, погосты,
которые были и центрами
складывающихся домениальных владений, и
одновременно предгосударственной сети;
торговые эмпории и купеческо-ре-
месленные поселения иногда с
определенными военно-властными
функциями.
В VIII веке торговые эмпории
восточных славян входили в обширное
57
3 в
«торговое полукольцо», которое
начиналось от Северной Франции,
британских проливов и Фландрии,
захватывало побережье Балтийского
моря, затем продолжалось вдоль Днепра
и Волги. Вот города этого
«полукольца:»; Руан, Амьен, фризский Квенто-
вик, Домбург, Дорестал-на-Маасе;
англосаксонские гавани Лондон, Хам-
вих (будущий Саутхемптон),
Дорчестер и Дройтвич, затем Бардовик
(около будущего Гамбурга),
южноютландский Хедебю, Экеторп на острове
Эланд, Хельгё и Бирка шведов (озеро
Мел арен, неподалеку от будущего
Стокгольма), норвежский Каупанг в
Ослофьорде, Любек ободритов,
вендский Йомсборг, Юмне (Волин),
Щецин и Гробин поморских славян,
(Старая) Ладога, Новгород, Гнёздово,
(Старая) Русса, Ростов Великий,
Киев русичей, Булгар камских болгар и
хазарский Итиль в устье Волги, а
также множество более мелких
поселений и стоянок по берегам Северного
и Балтийского морей и озера Ладога.
На территории восточных славян
были известны и другие ранние
города: Муром, Полоцк, Псков, Смоленск,
Чернигов. Раннефеодальный русский
город ведет свою историю с конца
X — XI веков. Именно с этого времени
в городищах стали заметно расти
торговые предместья и появился термин
«горожанин». А с X столетия началась
массовая застройка Киева,
Новгорода, (Старой) Ладоги, Полоцка. Сюда
стекаются люди, разнообразятся
формы городской жизни.
Конечно, и здесь, как и повсюду
в Европе, города эти становятся
опорными пунктами в государственной
централизации и христианизации.
Исследователи происхождения ранних
городов у русичей приходят к выводу,
что у них, как и у многих других
народов варварской зоны, в генезисе
городов последовательно и (или)
параллельно соединялись поселения
типа торговой эмпории и убежища.
Гнёздово, (Старая) Ладога и Псков
(точно так же, как, например, Щецин,
Страдов, Кольберг, Булгар и Итиль)
сложились за счет торгово-ремеслен-
ного предградья при укрепленном
замке. Сарское городище
(предшественник Ростова Великого), напротив,
сложилось как торговое местечко и
лишь позднее обрело укрепления и
функции крепости. Для сравнения
можно напомнить, что Лондиний —
Лондон в VII — VIII веках был
торговым местечком Лунденвич, а с IX
века — бургом Лунденбург. В
наименовании английского города Фордвич
соединились оба эти топонима. Но
чаще всего город имел изначально два
или более ядер, был как бы двойным,
тройным городом, в составе которого
каждое из соседствующих поселений
имело свои центральные функции:
резиденция правителя, хозяйственный
центр, торгово-ремесленный посад
с рынком. Зачастую рядом
располагались место культа и крепость-
убежище, а также аграрные земли.
Именно так развились наиболее
известные ранние города в Северной
Европе, многие английские города,
а на континенте — Брюгге, Гент и
многие другие.
Ранний Киев включал княжеский
град Вышгород, святилище, крепость
Самбатас, подградье, княжеский
теремной Дворец вне города.
Примерно так же развивалось
принадлежавшее русичам и обрусевшим мерянам
Клещино у Плещеева озера, один из
предшественников Ярославля.
Общегородская система
Европы
Возникновение новых городов
продолжалось на протяжении всего
средневековья. Но первая волна была не
только самой мощной, но и
решающей: это был процесс созидания всей
общегородской системы Европы.
Принципиальная новизна
проявилась уже по мере их складывания.
Это естественно: новый социальный
строй создавал новые условия. И все-
таки город как феномен цивилизаций
всегда оставался городом —
«общественным концентратом». А если
попытаться дать развернутое
определение, оно будет пригодно для всех
цивилизаций и прозвучит, очевидно,
так: город — это специфическое
поселение с особой топографией, со
значительным, плотным, этнически
однородным населением; поселение, в
котором сосредоточены товарообмен и
товарное, преимущественно
промышленное производство, учреждения
власти, культа и культуры.
Образование городов в Европе
носило общий характер, мы об этом уже
говорили. Но вот что важно сказать.
Процесс этот шел по оси «юг —
север», условно соответствующей
границе между античным и племенным
,
58
мирами. Но когда этот процесс
завершился и городская жизнь плотно
вошла в тело общества,
типологическая ось повернулась и остановилась
на линии «запад—восток Европы».
Это обстоятельство будет не раз
напоминать о себе в ходе дальнейшего
нашего изложения.
Итак, средневековый город.
В рамках феодального строя
каждая структура, группа населения,
отдельный человек должны были иметь
и знать своего господина, то есть
включиться в универсальный график
не Рейна и стал образцом для всех
епископских городов к востоку от
Рейна, а также многих городов в других
странах.
Второй важнейшей чертой
феодального строя было разного вида
соединение земельной собственности с судеб-
но-политической властью
землевладельцев над подданными и
держателями, во многих случаях и над их
личностью. Сеньор имел право не
только получать с держателей своей
земли разного рода повинности, но
судить их, подвергать наказанию, рас-
II c*"«fвм mci0 та niai
we
r
antiHmt&fttt
господства — подчинения. Город
возникал на чьей-то земле. И в
зависимости от того, на чьей земле он
возникал, его сеньором становился
король, барон, епископ, монастырь.
В Англии, Дании, Швеции
подавляющее большинство городов возникло на
королевской или государственной
земле (что было тогда почти одно и то же),
и их господином стал король,
который управлял городами через своих
чиновников. Если город возникал в
резиденции епископа, там
складывался епископский сеньориат. Такой по
рядок образовался, например, в регио-
праве и вообще распоряжаться их
судьбой, в том числе в вопросах
брака и наследования. Став
поневоле держателями или коллективными
вассалами какого-либо сеньора, город
и горожане попадали от него в
зависимость: платили ренты деньгами
и товарами, подвергались
произвольным поборам, нередко принуждались
к барщине, даже полевой, и т. д. Но
все это было несовместимо с
городскими занятиями и городской жизнью.
И хотя короли, монастыри и
отдельные сеньоры были заинтересованы в
возникновении и процветании горо-
59
2
дов на их земле, всячески
поддерживали в них развитие промыслов и
торговли, власть и произвол
сеньоров были обременительны для
горожан, а подчас просто невыносимы.
Борьба и ее плоды
По мере того как городов
становилось больше и они крепли,
горожане стали добиваться для себя
определенных свобод и привилегий.
Сначала борьба шла за отдельные,
конкретные привилегии, прежде всего
торговые, охраняющие жизнь,
имущество и честь. Но уже вскоре стало
ясно, что для развития города ему
необходима политическая и
финансовая независимость, и города
потребовали для себя самоуправления. Это
привело их к столкновению с
сеньорами. Антисеньориальное, или, как
чаще говорят, коммунальное движение
городов началось уже в X веке и
постепенно охватило всю Западную
Европу. В это же время активизируется
и борьба крестьян. О них здесь
уместно сказать потому, что город мог расти
только благодаря притоку крестьян.
Завершавшееся в это время классо-
образование поставило в зависимость
от сеньоров огромные крестьянские
массы. Потеря своей земли и
попытка вернуть ее вели к массовым
народным движениям, кровавым и
бесплодным.
К началу второго тысячелетия
протест крестьян принял характер
массового исхода из деревни. И исход
этот стал базой двух крупнейших
миграционных потоков: бегства в города
и в крестовые походы. Крестьяне,
двинувшиеся в Иерусалим, чтобы
освободить гроб Господень и
получить за это свободу и землю, были
из той же среды, что и те, кто бежал
от сеньора в город. Но в последнем
случае они раскрестьянивались -
превращались в ремесленников,
торговцев, углежогов, моряков,
огородников. Многие из них переселялись в
города с согласия своего сеньора,
заинтересованного в денежном
оброке. И тем не менее все сохраняли
зависимость от прежнего господина —
он имел право разыскать и вернуть
их. Но обычаи и навыки общинного
устройства, перенесенные в города
крестьянами, оказали большое
влияние на ранние формы
внутригородской организации — они сплачивали
горожан. Так было в Европе.
Как горожане добивались свобод?
По-разному. Иногда городу удавалось
купить вольности и привилегии, иногда
их приходилось добиваться с оружием
в руках. Коммунальная борьба
длилась три-четыре столетия. В нее
вмешивались императоры, короли, князья,
папы. Она сливалась с другими
местными и общегосударственными
конфликтами и была важной частью
политической жизни всей Западной
Европы. Каждый город проходил свой
путь к свободам самостоятельно, а
конечные результаты зависели от
условий в стране и могущества
сеньора. Но это всегда была борьба не
против сеньориального режима и тем
более существующего строя вообще,
вовсе нет. Города стремились
наиболее удобно разместиться в этом
режиме... И им это удавалось.
В Южной Франции и отчасти
Фландрии уже в IX—X веках
большинство городов добилось положения
самоуправляющейся коммуны.
Сеньоры городов — здесь это были
могучие графы, государи целых областей,
заинтересованные в процветании
своих земель,— позволили Тулузе,
Марселю, Монпелье и другим городам
довольно легко получить
самоуправление и другие вольности, но
препятствовали их полной независимости.
Пожалуй, наиболее независимыми
были города Северной Франции —
Амьен, Бовэ, Суассон, Лан и другие —
и большей части Фландрии. В
результате упорной, часто
вооруженной борьбы с сеньорами они стали
самоуправляемыми
городами-коммунами. Горожане выбирали из своей
среды совет во главе с мэром и
других должностных лиц, имели
собственный суд, воинское ополчение,
финансы. Они сами-распределяли и
устанавливали налоги и пошлины,
решали вопросы городского
благоустройства. Совет объявлял войну и мир,
ведал чеканкой в городе
собственной монеты, судебными делами,
приемом новых граждан. Жители
города-коммуны освобождались от
повинностей в пользу сеньора; иногда
взамен они платили фиксированную
денежную ренту, обычно небольшую, а
в случае войны выставляли ему в
помощь небольшой отряд. Нередко
города-коммуны сами становились
сеньорами по отношению к мелким
городкам и деревням своей округи.
Но так получалось не всегда. Фран-
I
60
цузский город Лан боролся за
независимость почти 250 лет.
Оказавшись в начале XII века в
зависимости от епископа Годри, который
грабил и убивал горожан, они купили
у него хартию (грамоту),
предоставлявшую городу некоторые права:
фиксированный налог, отмену побора
на наследство (право «мертвой
руки»), характерный для держателей на
крепостном праве. Епископ, однако,
счел хартию невыгодной для себя
и добился от короля ее отмены.
Горожане восстали, разграбили дворцы
епископа и аристократов, а его, найдя
в подвале в пустой бочке, убили.
Король собрал рыцарей, подавил
восстание и вернул Лан к старому
порядку. Через несколько лет горожане
снова восстали и снова были
подавлены.
Затем борьба шла с переменным
успехом—то в пользу короля, то в
пользу города — в течение двух
столетий. И все-таки король с помощью
местных феодалов побелил город и
поставил над ним своих чиновников
и судей. Это случилось в 1331 году.
В течение IX —XII веков добились
независимости значительные города
Северной и Средней Италии —
Венеция, Генуя, Флоренция, Лукка,
Равенна, Болонья и другие. Большинству
из них это стоило длительных и
тяжких усилий. Например, крупному
торговому и ремесленному центру,
богатому Милану пришлось бороться с
сеньором-архиепископом в течение
всего XI столетия. Горожане не раз
поднимали восстания. В конфликт
были втянуты соседние государи.
И все-таки, правда лишь в конце
столетия, город стал коммуной.
В Германии положения коммуны
добились в XII — XIII веках наиболее
значительные из так называемых
имперских — то есть подчиненных
непосредственно императору — городов.
Любек, Нюрнберг, Франкфурт-на-
Майне и множество других
значительных городов числились
имперскими, однако по существу были
независимыми городскими республиками во
главе с влиятельными советами.
Но немало городов, даже весьма
значительных и богатых, так и не
получили полного самоуправления.
Очень трудной, кровавой и редко
результативной была борьба с
сеньорами-монастырями и епископами.
Города на королевской земле, в странах
с относительно сильной королевской
властью, как правило, имели многие
привилегии, в том числе и
выборные органы самоуправления, свой
суд, право самообложения. Но хотя
множество средних и особенно
мелких городков так и остались под
властью сеньориальной
администрации, они в подавляющем большинстве
обладали значительными
привилегиями, необходимыми для городского
развития.
Городское развитие — это, конечно,
очень важно, но все-таки был более
важный результат коммунальной
борьбы. Это — освобождение горожан
от личной зависимости. В Западной
Европе победило правило, согласно
которому крестьянин или иной
зависимый от сеньора человек,
оказавшись в городе и прожив там «год
и день», становился свободным.
«Городской воздух делает свободным»,—
гласило средневековое правило.
Личная свобода граждан — вот
важнейшее завоевание урбанизации.
Иной путь,
иной результат...
Но были в Европе два региона, где
города вообще не пережили
коммунальных революций и не обрели
муниципальных свобод,— это
Византия и Русь.
Наследница Восточно-Римского
государства, Византийская империя
очень долго сохраняла
рабовладельческий уклад, античный полис и
мощное централизованное государство.
Население городов в ней составляло
до четверти населения страны,
включавшей и ближневосточные земли.
В Константинополе к середине VI
века население достигло 350 тысяч
человек. И хотя к X веку оно упало до
100—150 тысяч, этот город оставался
крупнейшим в средневековой Европе.
С X — XI веков господствующей
силой в городах стали феодальные
землевладельцы, в том числе все те же
монастыри и церкви, хотя частно-
сеньориальный режим здесь не
сложился: города подчинялись
императору. Высшие чиновники императора
вместе с крупнейшими купцами
заправляли городской жизнью, особенно
в столице. Эти же группы занимали
значительное место в составе
господствующего класса страны. И
византийские города так и не узнали вкуса
свободы — в городах сохранялся раб-
е
61
«5
<и
ский труд, прежде всего в
императорских мастерских, которые
превалировали в городском ремесле. И хотя
византийский город остался в истории
как яркий феномен средневековой
культуры, он, как и все общество
Византии, очень медленно усваивал
новые формы, а его развитие
подавлялось императорской властью и
государственным регулированием.
На Руси с ее блестящим взлетом
ранних городов специфические
природные и социальные условия
фатально сказались на дальнейшей
урбанизации и формах городской жизни.
Здесь феодальные отношения
развивались замедленно Огромные
незанятые территории и длительное
сохранение общины тормозили исход в
города сельского населения.
Древнерусские города не знали частно-
сеньориального режима, они были
княжескими и передавались великим
князем в составе известных
территорий либо членам его семьи в качестве
«удела», либо воеводам-наместникам
как округа кормления. С X — XI
веков и на протяжении всей эпохи в
городах размещались огороженные
усадьбы князей, бояр и других господ
со службами и ремесленными
мастерскими, работавшими на господском
сырье.
Особенностью и значительным
результатом развития городов на Руси
было вот что. После создания в конце
IX века объединенного
древнерусского государства — Киевской Руси — на
протяжении нескольких столетий
существовали две относительно
обособленные области. Каждая из них имела
свою денежно-весовую и
общественную систему: южная, днепровская
во главе с Киевом, формально общей
столицей государства, и
северо-западная с центром в Новгороде и
западно-славянскими корнями. В этих
регионах в раннее средневековье
вырабатывались разные типы
городской организации. Если Киев и другие
города южного региона развивались
как типично княжеские, то на северо-
западе власть князя уже к концу
средневековья ограничивалась посадником
и вечем (народным сходом). Именно
здесь закладывались предпосылки для
создания боярско-купеческих городов-
республик почти итальянского типа.
С присоединением в конце XV века
Новгорода и Пскова к Московскому
государству эта линия была оборвана.
А на западе Европы...
Коммунальные революции,
завершившие оформление городского строя
и образа жизни, открыли дорогу
развитию урбанизма. Город не только
набирает темпы
социально-экономической эволюции, но все больше влияет
на общество. Он становится
важнейшим каналом этнокультурного
взаимодействия — необходимым условием
развития цивилизации и создания
в Западной Европе единого
культурного пространства.
Несомненно, например, что влияние
городов сначала передовой для своего
времени Франкской империи, а с
XIII века — развитых немецких
городов и заимствованного у них магде-
бургского городского права сильно
ускорило процесс урбанизации и
общее развитие Скандинавских стран.
Высокоразвитые итальянские города
в том же XIII веке весьма
способствовали развитию торговли и
суконного дела в Англии, а это стало одним
из главных факторов дальнейшего
процветания страны. Благодаря
деятельности городов и городского
купечества в Западной Европе
складывается и единое торговое
пространство с двумя тесно связанными
между собой зонами — северобалтийской
и средиземноморско-черноморской. И
более того, произошла смена ведущих
регионов. Если в раннее средневековье
пальму первенства в общем развитии
монопольно держал романизованный
юг, то с X века с ним стал
соперничать «классический регион»
Восточной Франции — Западной Германии,
а в XIV веке произошел взлет Англии
и Нидерландов, которые вместе с
Италией образовали знаменитый
«шерстяной треугольник» с очагами первого
в Европе раннего промышленного
капитализма.
Город трансформировал
феодальную округу, он втягивал в товарно-
денежные отношения и крестьян, и
господ, и самих королей. Он
трансформировал земельную ренту, формы
крестьянской зависимости и сами
крестьянско-сеньориальные
отношения. Не случайно в Англии личная
зависимость крестьян изживается уже
к концу XIV века, а итальянские
города-государства, заинтересованные
в рабочих руках для своей
промышленности, сами освобождают крестьян
в своих округах-контадо, подчас
выкупая их у сеньоров. Города многих
*
62
стран своими силами и с помощью
королей добивались переселения в свои
пределы сельских ремесленников и
торговцев.
Гильдии, корпорации,
братства
Борьба городов требов ал а сер ьез-
ной организации, и эту роль с самого
начала брали на себя
внутригородские корпорации — гильдии,
«братство». В Англии инициатором
коммунального движения выступила
знаменитая «торговая гильдия» (гильда
меркатория), которая уже с X —
XI веков объединяла купцов,
верхушку ремесленников, видных земле-
и домовладельцев во многих
английских городах.
Городские купцы по всей Европе
рано стали организовываться в
товарищества — складничества, компаньо-
нажи. И это понятно, ибо только
так можно было выжить и добиться
успеха. Уже с IX века по всей
Западной Европе распространились
купеческие гильдии, первоначально
связывавшие лиц, занятых в большой
дальней торговле. С XI—XII веков
стали объединяться в
профессиональные братства-цехи городские
ремесленники. Нередко объединение
соответствовало узкой специализации, и
каждый раз с выделением новой
специальности появлялся и новый цех.
В Париже XIII века их было более
трехсот. Во Флоренции только-в"
производстве тканей участвовали десятки
цехов, соответствовавших всем
стадиям производства сукна, шерсти,
шелка и т. д. Обычно цехи
выстраивались в своего рода иерархию, где
«младшие» (по стадии производства,
либо по степени состоятельности)
подчинялись «старшим», которые
занимались и сбытом готовой
продукции. Но были и издержки этого,
безусловно, позитивного процесса. Цехи
и гильдии устанавливали жесткую
монополию на свои виды
деятельности, не допускали к ней
неорганизованных ремесленников и торговцев.
Они боролись с «чужаками» при
помощи властей города и
государей, утверждавших их особые
привилегии. Постепенно цехи и гильдии
стали замыкаться, и к концу XIV века
в наиболее развитых городах они
превратились в закрытые, монопольные
корпорации.
Практика внутригородских
корпораций была очень распространена в
Западной Европе. По типу торговых
и ремесленных организаций
создавались союзы врачей и аптекарей,
художников, артистов. Объединялись в
свои гильдии профессора
университетов, юристы, носильщики и извозчики,
землекопы и даже воры и нищие.
Цех стал своего рода образом,
символом средневекового городского
ремесла. Но Русь опять-таки
исключение. На Ругм профессиональные
корпорации так и не сложились в
средние века. Лишь в Новгороде
образовалась влиятельная купеческая сотня,
однако совсем не похожая ни на цех,
ни на корпорацию.
Горожанин в Европе обычно
входил не только в цех или гильдию
по своей профессии, но и в
приходскую общину, иоинскую единицу и
объединение соседей, на^которое
возлагались обязанности по
благоустройству жилого района. А если он был
состоятельным человеком,— в духовное
братство. Это создавало особый круг
общения, очень важный для
выработки профессионального и
личностного самосознания горожан, их
политической и личной независимости,
общественного авторитета и чувства
собственного достоинства. Конечно,
корпорация в известной мере
ограничивала индивидуальную
жизнедеятельность своих членов, подчиняла
их групповому стандарту, и тем не
менее она вырабатывала
необходимое для нормальной жизни общества
соотношение личных и коллективных
интересов, нормы публичного и
бытового поведения, трудовую дисциплину
и высокую требовательность. Кроме
того, корпорация давала защиту и
помощь человеку труда против бедствий
жизни, произвола сеньоров,
государства, да и городских властей.
Города и горожане
С оформлением муниципального
строя городов сам город, точнее,
сообщество горожан превратилось в
особое сословие. В этом смысле
средневековый западноевропейский город в
отличие от своего античного
предшественника города-полиса можно
назвать сословным городом. Историки
обычно называют горожан средним
сословием, а иногда даже средним
классом-сословием. В экономическом
и социальном отношении оно было
связано с коммерческой и предпри-
63
ss
в одних превалировала торговля,
другие славились ремеслами, университе-
нимательской деятельностью, нацеле- дов — одна тысяча и менее. Есте-
но на рынок. В политико-правовом ственно, что если жизнь в крупном
отношении члены этого сословия бы- городе, тем более королевской рези-
ли лично свободными людьми и поль- денции, била ключом, в мелких она
зовались рядом специфических при- были дремотной. Но и в этом городке
вилегий: личной свободой, правом рас- имелась ратуша, над торговой пло-
поряжаться своим имуществом, под- щадью возвышался собор, вокруг тес -
судностью городскому суду, правом нились лавки и мастерские, и все это
участвовать в формировании органов оберегали стены с воротами, а
негородского управления и т. д. Эти редко и хранящиеся в сундуке го-
особые правообязанности фиксирова- родские привилегии. Города
различались в городских законах и хар- лись также по своему «профилю»:
тиях, иногда — в общем
законодательстве страны.
В числе прочего в хартиях и
законах оговаривались условия
принадлежности к городскому сословию —
бюргерству. Первоначально
термином «бюргер» (от германского «бург»,
город, откуда — «бургензис» и
французское «буржуа» — горожанин)
обозначали всех жителей города Но
население городов, разрастаясь,
становилось все менее социально единым.
Внутри населения очень рано
выделились городская верхушка, «народ»
(популюс) и все разраставшиеся
городские низы (плебс). Уже с XII —
XIII веков термин «бюргер» стал
обозначать лишь полноправных горожан,
в число которых не могли попасть
представители низов, отстраненные
таким образом от городского
управления. А с XIV — XV веков этим
термином обозначали уже наиболее
зажиточные слои горожан, из которых
позднее вырастали первые элементы
буржуазии.
Но при всем том — и это чрезвы-* С
чайно важно — преимущественно рес-Д
публиканский политический строй
городов, наличие в них гражданской
общины с политическими правами и
системы выборных органов составляв
ли важный противовес авторитарно-
монархическому режиму.
Города были очень разными, раз- ТОм, ярмаркой, особо почитаемым
ной была и жизнь их обитателей, монастырем. Были города шахтерские,
В XIV — XV веках большими счита- выросшие, например, около центров
лись центры с двадцатью — три- добычи серебра в Саксонии или пова-
дцатью тысячами человек. Таких в За- ренной соли — у Бискайского залива
падной Европе было несколько сотен, или у сельдяных ловищ полуострова
Лишь единицы насчитывали по во- Сконе. Были города-порты, города-
семьдесят — сто тысяч человек (Па- крепости, особенно на границах. Силь-
риж, Милан, Венеция, Флоренция, но различалось и политическое уст-
Кордова, Севилья). В северных сто- ройство городов: королевские и част-
лицах — Копенгагене, Стокгольме — но-сеньориальные, полностью или час-
проживало в это время примерно по тично независимые, республики, тира-
десять тысяч человек. В среднем горо- нии и другие.
де — три — пять тысяч жителей. В Бюргеры разных городов обычно
подавляющем же большинстве горо- соперничали между собой. Но при всей
cmmuatccr ccHf&Cft&daiti.tt ъЪА&пл
«Пи
cur та* «■ *&$ /кде *X}tfa
64
социальной неоднородности горожан,
противоречиях в их среде и между
городами бюргеры ощущали
сословное единство и использовали его.
Города заключали соглашения о
пошлинах, торговых привилегиях,
совместной чеканке монеты. В 1167 году
ломбардские города образовали лигу,
в которую вошли Милан, Мантуя,
Феррара, Кремона, Брешия и
некоторые другие города-коммуны.
Ломбардская лига прекратила немецкие
вторжения в Италию, обеспечив ее
процветание в следующее столетие. В
XIII веке начали объединяться
северонемецкие города, составив в XIV веке
могущественный торгово-политиче-
ский союз — Ганзу.
Но, пожалуй, одним из самых
важных результатов бюргерского
взаимодействия было участие горожан с
XIV века в деятельности
парламентов. До этого времени парламенты
были совещательными органами при
короле, состоявшими из
представителей феодальной элиты. С XIV века
они превращаются в выборные со-
словно-представительные учреждения
и этим всецело обязаны именно
городам. В некоторых странах в
парламенты допускалась и верхушка
крестьянских общин. Но повсюду и
практически с самого начала в
парламентах заседали депутаты от
городов. Там они не только отстаивали
свои привилегии, но и участвовали
в решении фискальных, в меньшей
мере судебных и политических дел
своей страны. Депутатами
парламентов от городов выступали патриции,
чаще всего те же купцы. Но при всех
условиях парламентская деятельность
горожан укрепляла их союз с
королями — союз, общественно необходимый
и взаимовыгодный. Короли получали
от городов деньги и военную помощь,
а города — поддержку от короля в
сохранении необходимого им мира и
защиту от грубого произвола
феодалов.
Что же в результате? А то, что
мощные средневековые города и
бюргерское сословие стали главной
составляющей западного менталитета. В
Восточной же Европе такой
составляющей были княжески-общинные
отношения. Это становится вполне
очевидным, если вспомнить некоторые
известные моменты эволюции
общественной мысли и вообще духовной
жизни Западной Европы в средние
века и на пороге нового времени.
Уже с XII века в числе первых
проявлений городского развития
обнаружился новый пласт культуры —
специфически городской, выработанный
в бюргерской среде и, более того,
отчетливо антиклерикальный. Город
стал центром светского школьного
обучения, затем университетов, где
изучались логика и математика,
медицина, юриспруденция и ораторское
искусство, а дискуссии на
богословских факультетах все дальше
выходили за рамки официального
богословия. Новая философия, литература и
историописание, естественные и
точные науки, многие искусства, в том
числе не только архитектура и
строительство, музыка, живопись и
скульптура, но и театральные действа, а
затем подлинный театр, местом
рождения и центром всего этого
духовного богатства стал город. Именно
в бюргерской среде, на основе
городской культуры родилась
гуманистическая литература и вся культура
Ренессанса, а затем реформационные
учения. Протестантизм с его
демократической церковной организацией и
идеей угодного Господу земного
успеха освятил частную инициативу,
растущее предпринимательство.
Город открыл Западной Европе
широкие ворота в общество нового времени.
А в России?
В средневековой России все
получилось иначе. Город,
торгово-промышленная городская деятельность
долго оставались недоразвитыми.
Городское сословие и городское
гражданство здесь не сложились. В
средневековых документах торгов о-ремес-
ленное и примыкающее к нему
население городов именуется
«посадскими людьми». Как и будущие
«мещане», это — непривилегированная
страта, лишь один из статусов
простолюдина. Бюргерско-патрицианская
элита — носитель и выразитель
самодостаточности и влияния города -
в средневековой России не сложи
лась или не смогла проявиться.
Единственной урбанистической группой,
еще в ту эпоху ухитрившейся как-то
обезопасить себя некоторыми
привилегиями, было купечество. Но и оно
с трудом продиралось сквозь ограды
засилья и высокомерия дворянства.
За свой стол дворяне не сажали
купцов еще и в прошлом столетии, а рус-
"Знянир сила № *>
65
п
I
екая классическая литература
публично именовала их «аршинниками»,
«надувалами», «сукиными сынами»
и «темным царством». Общество
относилось к городу и его населению
как к чему-то маргинальному и даже
не вполне нравственному. Главной
была деревня.
И удивляться этому не приходится.
Ведь крепостное право в России
укреплялось в течение всего
средневековья; оно было в муках отменено
«сверху» едва не накануне
завершения промышленного переворота, ,но
все же до первых общероссийских
ассоциаций промышленников и
купцов. А крестьянская община
оказалась столь мощной, что ее не смогли
отменить ни «сверху», путем
столыпинских реформ, ни «снизу», путем
нескольких революций, и она в конце
концов как-то возродилась в виде
колхоза. К истокам
постиндустриальной эры деревенское население
страны все еще почти уравновешивало
городское. Из деревни же
преимущественно выходили руководители
советского пролетарского государства,
которые интеллектуальную элиту
общества — плод городской культуры —
трактовали как «паршивых
интеллигентов» и физически уничтожали.
Как, почему и когда произошел
разрыв в общественном развитии и в
общественном сознании Западной и
Восточной Европы?
Отчасти я уже говорила об этом
и готова повторить, что если не
истоки, то рубеж и значимый фактор
размежевания я склонна усматривать в
этапе коммунального движения
городов. Именно коммунальное движение
городов определило их дальнейшее
развитие. Тогда-то и началось
четкое расхождение в собственно
городском развитии, но одновременно все
более глубокое расхождение в типах
эволюции средневекового общества в
целом.
Встает естественный вопрос: а что
же помешало успешному развитию
русских городов, так блистательно
начавших свою историю? Этот вопрос
не просто трудный — он из числа
«вечных». Уже говорилось, что тот или
иной тип урбанизации зависел (как
и зависит) не только от исходных
моментов собственно городской жизни.
Он — часть общего развития каждой
страны. Только в таком контексте с
учетом многих внешних и внутренних
обстоятельств может и должна
рассматриваться и история, и
средневековый город. Если говорить об
обстоятельствах именно российского
средневековья, то здесь стоит
принять во внимание несколько особых
по сравнению с Западом факторов,
которые излагаю не по степени
важности, а в свободном порядке.
Что же это за факторы?
Значительное и все расширяющееся
пространство и природные ресурсы России
породили экстенсивное хозяйство. Это
не способствовало развитию городов,
так как в города не переносилась
основная масса товарных ремесел и
промыслов, и потому эволюция классово-
антагонистических отношений
замедлялась, затягивалась, а
демографическая и производственная база
городов сужалась до крайности. Одно
вело за собой другое. Сословный строй
и четкая внутрисословная
организация и в среде феодалов, и в среде
горожан не происходила в России. А в
результате не сложилось ни обще-
сословно представительного органа,
ни средних слоев, что, помимо
прочего, законсервировало самодержавное
начало. Далее. Очень существенный,
на мой взгляд, фактор:
окультуривание юной, взлетающей, пассионарной
Руси пошло через старую,
окостеневшую, тоталитарно-имперскую
Византию с ее могучим государственным
аппаратом, всесильным
чиновничеством, обожествляемым императором и
действующим рабством. Именно
это — та фатальность, которая во
многом и определила последующий
исторический путь Руси, что на востоке
Русь соседствовала не с арабами, а со
степными кочевниками. Что другие
степные кочевники подвергли страну
игу, которое продолжалось два с
половиной столетия и не только разрушило
многие материальные и культурные
ценности (такие неприятности
Западная Европа тоже переживала
неоднократно), но и оторвало большую
часть страны от Запада. А для
избавления от этого ига
потребовалось сильное монархическое начало...
Каждое новое поколение обращает
к прошлому свои жгучие вопросы,
потому что в истории все
повторяется. Но это иллюзия: в ней ничто не
повторяется и ничто не переигрывает-
ся заново. Поэтому историческим
опытом так трудно пользоваться. И
все же... л
-
66
о
pa
о
о
X
ft.
£
X
i
Две стадии метаморфоза: сброс советской оболочки (1989—1991). после
чего начали было расцветать провинциальные науки и искусства (как
краеведческое движение), мифы демократии и открытого общества (как выборы и
свобода слова и собраний). Но мифологический порыв кончился, и советская
власть предстала (1992—1994) в своей освобожденной от внешних атрибутов
форме: как внекультурное и вневременное стремление к власти и деньгам,
лишенное институциональных регуляторов.
Алтайский край в целом остался таким же, каким был до перестройки.
Имеется в виду, что система управления территориями практически не
изменилась и строится на отношениях типично советских: «Я начальник — ты
дурак, ты начальник — я дурак». Но при советской власти была система
согласования интересов, такая, как бюро парткомитетов, в которой первые
начальники всех линий управления договаривались о том, кого назначить
дураком. Сейчас необходимость согласования интересов начальников разных
уровней и линий управления гораздо больше, чем до начала экономических
преобразований (прежде всего потому, что легализованы их личные
экономические и политические интересы), однако институтов согласования нет и,
более того, нет практически никаких возможностей для давления на
начальников «сверху», с федерального уровня. Поэтому согласование интересов
(прежде всего личных интересов начальников) осуществляется силовыми
методами, криминальными и криминализованными разборками.
До перестройки люди были искусственно затянуты в государственное
производство, но жили своими автомашинами и дачами — мичуринскими
участками. Люди работали на государственных предприятиях, но жили тем,
что могли «увести» с них. Крали, и кража, и освоение краденого, превращение
его в дома, дачи, домашнюю обстановку и деньги была тяжким трудом.
Сейчас предприятия останавливаются, но их работники кровно заинтересованы
в сохранении государственной оболочки своих производств, иначе негде будет
красть. Только небольшая часть работников промпредприятий Барнаула не
вышла в сентябре 1994 года из вынужденных отпусков — они нашли свое
место в новых сегментах экономики.
Жизнь начальников, ставших собственниками, не легче, им все время
приходится искать компромиссы между государственными рекетирамн из
администрации и налоговых органов, бандитами, от которых зависит их личная
безопасность, и собственными наемными работниками (объединяющимися в
профсоюзы), которым они должны обеспечить приемлемый уровень
существования за счет легальных доходов или за счет ненаказываемого уровня
воровства.
Положение людей нового бизнеса, прежде всего финансистов, сходно
с положением начальников. Стремясь уйти от государственного и
криминального рекета, они организуют межрегиональные фонды, банки и в
конечном счете оказываются привязанными к Москве — как к финансовой столице.
Нет ни одного крупного банка, не имеющего московского филиала, через
который и проходит основной оборот.
Сам город при изменении формы сохраняет содержание. Город по
сути остается тем же провинциальным. В краевом центре —
провинциальное ощущение столичности по отношению к сельской периферии. Меняется
структура внешнего социального пространства: еще недавно «вопросы
решались» в Москве, теперь звонят и ездят в Новосибирск, Томск, Кеиерево
и Омск. Рост транспортных тарифов стимулирует стягивание доступного
социального и экономического пространства в новое территориальное
образование, собственно Западную Сибирь. Транспортные и энергетические
узлы начали жить своей жизнью, независимой от краевого начальства.
Сам край «съежился»: сельская периферия стягивается к дорогам, площадь
возделываемых земель уменьшается, население концентрируется в районных
и транспортных центрах. В селах, где уже нет клубов, больниц, детских
учреждений, предприятий службы быта, где нет гарантированного
снабжения топливом, печеным хлебом и электроэнергией, возникают замкнутые
нетоварные хозяйства. Беженцы с Кавказа и из Средней Азии заселяют
брошенные коренными жителями дома и осваивают пустоши. *
- V
67
LONDINIVM
то ж©
з
Лорина Репина
город
агороднеишии
ондон»?
«Описание Лондона» Уильяма Фиц-
Стефена, относящееся примерно к
1175 году,— одно из самых ранних,
подробных и красочных описаний
европейского средневекового города.
В «Описании» этом Лондон предстает
перед читателем и как столица, и как
центр внутренней и международной
торговли, но в первую очередь —
как грандиозная сцена городской
жизни.
Далеко не все современники считали
Лондон столь приятным для жизни и
времяпрепровождения, как
восславивший его патриот Уильям Фиц-Стефен.
Например, по свидетельству одного из
хронистов XII века, некий купец из
Франции советовал своему другу,
собиравшемуся посетить Англию: «если
ты прибудешь в Лондон, выбирайся
из него побыстрее... Все зло, какое
только можно найти где-либо на земле,
ты найдешь в одном этом городе.
69
Не присоединяйся к толпам
сводников, не смешивайся с массой людей
в харчевнях, избегай азартных игр в
кости и в карты, театра и таверны.
Ты встретишь там больше
картежников, чем во всей Франции. Там
If
ж «о
■ о-
несметное число тунеядцев. Актеры,
шуты, юноши с гладкой кожей,
мавры, льстецы, прелестные мальчики,
женоподобные мужчины, педерасты,
поющие и танцующие девки,
шарлатаны, исполнители танца живота,
ведьмы, вымогатели, ночные бродяги,
фокусники, мимы, нищие, фигляры —
этот сброд заполняет все дома.
Поэтому, если ты не желаешь обитать
рядом с грешниками, не живи в
Лондоне».
Видимо, истину следует искать где-
то между этими двумя крайними
взглядами на средневековый Лондон
размерам все другие города Англии,
был весьма похож на крупные
континентальные города и являлся одним
из ведущих торговых центров Северо-
Западной Европы. Упомянутые Фиц-
Стефеном дома и дворцы епископов,
аббатов, баронов и самого короля,
множество церквей, прекрасные сады
и его общественную мораль. Впрочем,
оба в своих пристрастных
характеристиках не проходят мимо одной
детали, которая получила и вполне
объективное статистическое
подтверждение: ученые подсчитали, что в
самом начале XVI века в Лондоне
было 354 таверны и более 1300
лавок, где продавался эль.
«Неумеренные кутежи глупцов» во все эпохи
обычно приводят к умножению
криминальных эксцессов, они очевидно
внесли свою лепту в чрезвычайно
высокий уровень насильственной
смертности в Лондоне: в XIII веке он
многократно превышал аналогичный
показатель для Британии XIX века. Хотя
справедливо было бы отметить, что по
потреблению эля средневековая
английская деревня по крайней мере
не уступала, а по уровню насилия
даже опережала свою столицу. В
среднем по стране тогда совершалось
семь убийств на каждые сто тысяч
населения — ровно в семь раз больше,
чем сейчас.
Впрочем, все эти подсчеты и оценки
весьма относительны.
В любом случае, имея в середине
XII века около тридцати тысяч
жителей и продолжая интенсивно расти,
Лондон намного превосходил по своим
;
украшали столицу, но не исчерпывали
всей картины. Узкие улицы были
застроены домами и мастерскими, и
лишь немногие из них были
каменными. Большинство домов все еще
строилось из дерева, что делало
пожары постоянной угрозой. Улицы не
мостили, и по ним бродили ие только
люди, собаки, лошади, но и свииьи.
Старый деревянный мост через Темзу
сгорел в страшном пожаре 1136 года,
который уничтожил большую часть
города, и был заменен в 1176 году
новым каменным Лондонским мостом
(единственным до 1756 года).
Город нанимал специальных
работников, чтобы очищать улицы от мусора
70
и отбросов. В Лондоне существовала
канализационная система —
единственная в Англии, которая состояла из
открытых стоков. Имелся даже
общественный туалет. Забота о
благоустройстве представлялась
неотъемлемым элементом образа
добропорядочного горожанина, которому
старались следовать лондонские купцы,
завещая крупные суммы на улучшение
дорог, ремонт и поддержание
Лондонского моста, стен и башен,
общественных зданий, приходских
церквей, городских тюрем.
Географическое положение и
строение местности, несомненно, в
значительной степени определило и
планировку, и особенности генезиса, и всю
историю города. Недаром повелось
говорить, что без Темзы не было бы
Лондона. Остатки кельтских свайных
построек, найденные археологами в
устье притока Тем.ш — реки Флит,
свидетельствуют о том, что это место
рано привлекло своих первых
поселенцев. Позднее римские завоеватели
кингов не лишил его репутации
военно-стратегического, торгового и
религиозно-культурного центра. На месте
многих районов современного
Лондона располагались англосаксонские,
а позднее — и датские деревни.
Но и в это время Лондон был
местом рыночного обмена. Именно в
Лондоне, согласно судебникам и
купеческим грамотам, заключались
торговые сделки в VII веке, а в VIII Беда
Достопочтенный называет его
«рынком для многих народов,
прибывающих сюда по суше и по морю».
С конца IX века значение самого
города резко возрастает не в
последнюю очередь благодаря
фортификационным сооружениям, которые были
в полной мере оцеиеиы во время
войн с датчанами.
Уже с этого времени, не будучи
официальной столицей, Лондон
начинает играть исключительную роль в
английской истории. Город в лице
своих выборных представителей —
олдерменов — нередко ведет
переговоры от собственного имени с англо-
возвели здесь новые стены и
укрепления. Устройство римлянами своих
лагерей и муниципиев на месте
бывших кельтских племенных центров и
укрепленных пунктов было обычной
практикой.
Через Лондон проходили
важнейшие дороги Римской Британии.
Первое упоминание о нем как о
процветающем торговом городе
встречается уже у Тацита. Сведения о
Лондоне в последовавший за уходом
римских легионов англосаксонский
период очень фрагментарны, хотя и
дают основания утверждать, что
общий упадок городской жизни в эпоху
германских завоеваний и походов ви-
саксонскими и датскими
претендентами иа королевский престол. В X
веке, когда в Англии — как на новых
местах, так и на месте старых
поселений — появляются не только бурги,
но и обладавшие торговыми привиле-
71
гиями порты (X—XI столетиями
обычно датируется возникновение
собственно средневековых городов в этой
стране), Лондон уже стал важнейшим
экономическим центром. Наконец, в
XI веке столица объединенного
англосаксонского королевства переносится
из Винчестера в Лондон. После
победы при Гастингсе Вильгельм
Завоеватель предпочитает не брать Лондон
штурмом, а добивается признания
своих прав на английский престол
в качестве законного наследника
Эдуарда Исповедника, за что и
гарантирует Лондону сохранение его
старых вольностей и обычаев особой
королевской хартией. Он же
предусмотрительно взламывает городскую
стену и встр а ивает в нее Тауэр:
королевская крепость на многие века
надежно обеспечила своим хозяевам
контроль над городом.
В течение XI—XII веков старые
города набирают силу, а рядом с ними
появляются все новые и новые. Этот
процесс приобрел беспрецедентные
масштабы между 1150 и 1250 годами,
на которые приходится пик
средневековой урбанизации. В течение
XII—XIII веков города разрастались,
их границы расширялись,
поднимались новые дома и церкви на ранее
ие освоенных земельных участках,
возникали новые рынки и целые
предместья. В городах по-новому
организовывалось внутреннее пространство,
формировалась совершенно особая
социальная и культурная среда.
Обилие и полнота сохранившихся
в лондонских архивах документов,
которые относятся к истории одной из
его центральных улиц — Чипсайда,
позволяет реконструировать
окружение, в котором жили и трудились
ее средневековые обитатели. Начиная
с XIII века большинство живших
здесь людей занималось розничной
торговлей. Первые этажи домов на
улице были заняты очень
маленькими лавками площадью в среднем от
пяти до шести квадратных метров,
в 1300 году их было около
четырехсот. Позади лавок располагались
торговые ряды. К началу XIV века
многие дома в районе Чипсайда имели три
этажа и мансарду. Наиболее солидные
дома состоятельных горожан
располагались вблизи от главной улицы, но
не на ней самой. В XV веке
примерно 20—25 процентов их площади
было занято под торговые помещения,
склады и подвалы, 10 процентов
приходилось на кухню, от 15—20
процентов —- на мансарду, и лишь около 50
процентов было отведено под жилые
и спальные комнаты. В боковых
улицах и переулках очень тесно и
скученно жили ремесленники —
сапожники, портные, чулочники, коше-
лечники, булавочннки, ножовщики и
другие.
- Как правило, большинство
средневековых английских городов выкупали
королевские хартии, предоставлявшие
им важные экономические привилегии,
например свободу от поборов и
пошлин и различные торговые монополии.
Благодаря откупу следуемых короне
с города ежегодных платежей — так
называемому праву фирмы — он
освобождался от повседневного
вмешательства королевского шерифа в свои
внутренние дела. К началу XIII века
хартии имели около восьмидесяти
городов, к началу XIV века — 192,
к началу XV века — 234 города.
Некоторые хартни наиболее
значительных и богатых городов включали
и дополнительные вольности: право
иметь городской суд, право избирать
собственных должностных лнц и т. п.
Лондон, конечно, обладал всеми этими
правами раньше других городов.
Однако получив хартию даже с весьма
широкими привилегиями, английские
города вовсе не становились
независимыми «вольными городами» или
«городами-сеньорами» — слишком
сильна была английская
централизованная монархия в отличие от
раздробленных Германии и Италии.
Итак, в XII—XIII веках постепенно
складывается сложная система
городских вольностей и привилегий и
юридически закрепляется особый статус
горожан в государственном масштабе.
При этом важной особенностью
истории городского сословия в Англии
явился прямой путь его консолидации,
отсутствие в ней промежуточных
территориальных или региональных
стадий. С течением времени
городские судебные и административные
органы все больше интегрировались
в национальную систему местного
управления, но сама эта система
достаточно гибко учитывала
государственные и локальные интересы.
Обосновавшиеся в городах купцы и
ремесленники здесь,* как и в других
городах Европы, объединялись в гиль-
72
дии, которые не только защищали
их экономические интересы, но и
выполняли основные социальные
функции общения и взаимопомощи.
Специфика данной ситуации в
английских городах состояла в том, что
здесь в отличие от стран
континентальной Европы право верховной
собственности на землю принадлежало
короне и все феодалы были ее
держателями, в том числе и
принадлежавшей им городской
недвижимости.
Первые документальные
свидетельства о составе городского населения
Англии содержатся в знаменитой
«Книге Страшного суда» (1086 год),
в которую были сведены данные,
полученные в результате
предпринятой по приказу Вильгельма
Завоевателя уникальной переписи земельных
держаний и доходов с них. Здесь
впервые упомянуты burgenses, то есть
жители городов, владевшие
свободным городским держанием и имевшие
соответствовавший ему держатель-
ский статус. Наряду с этим в
описаниях городов имеются указания на
городские владения феодалов разных
рангов, светских и духовных, начиная
с короля и архиепископа, епископов,
аббатов, баронов и кончая мелкими
вассалами. Земельные держания и
дома феодалов в городах разного типа
сохранялись на протяжении всего
средневековья.
В XII—XIII веках в составе
населения относительно крупных
английских городов особое место занимают
представители собственно городского
сословия — полноправные горожане-
фримены, то есть те, кто владел
городским земельным держанием и
уплачивал городские налоги. В городе
также можно выделить различные
профессиональные группы купцов и
ремесленников,
социально-имущественные категории (высший, средний
и низший слои), а также статусные
группы, то есть те, которые
обладали различным объемом
юридических прав, а именно полноправных
членов гильдий, с одной стороны,
и учеников и подмастерьев — с другой.
Купеческая верхушка крупнейших
английских торговых центров, захва
тив контроль над органами
городского самоуправления, в конце XIII
века сближается по своему положению
с патрициатом континентальных
городов, но о фиксации права
наследственной передачи статуса и
говорить не приходится. Что касается
социальной терминологии, отражавшей
субъективную классификацию
горожан, то в ее основе лежал главным
образом имущественный критерий.
Как показывает анализ лондонских
налоговых списков конца XIII
начала XIV века и других массовых
документов XIII—XV веков,
категории, выделяемые ими в среде фриме-
нов-налогоплателыциков, были
равным образом лишены и социально-
правовой и
профессионально-производственной определенности. Хотя
реально существовавшие
имущественные градации осознавались
современниками,- все же они были еще
слишком подвижны. Подъем по
социальной лестнице оставался
открытой перспективой для
представителей всех слоев горожан по крайней
мере до конца XV века.
И наконец, здесь же на двух
полюсах социального спектра городских
обитателей располагались элитные
группы дворянства, духовенства (а в
Лондоне — и многочисленных
чиновников центральной королевской
администрации), жившие в собственных
особняках, и маргинальные группы,
которые составляли городской плебс,
заполнявший улицы и трущобы
больших городов. В XIV—XV веках в
благоприятных условиях высокой
социальной мобильности складывается
ситуация, стимулирующая
матримониальные союзы, деловое
партнерство, сотрудничество в местном
управлении и в сфере парламентского
представительства между купеческой
верхушкой и городским дворянством-
джентри и даже их частичное
сращение. Младшие сыновья дворянских
семей стремились получить городское
гражданство и становились юристами,
купцами, предпринимателями,
вступали в городские профессиональные
корпорации и религиозные братства.
Немало новых дворянских родов
были основаны удачливыми
отпрысками старого дворянства, которые
начинали свои карьеры в городе
учениками, делали здесь все свое
состояние, скупали обширные поместья,
получали титул и, оставив дела,
возвращались в родное графство.
Через всю историю Лондона
проходит тенденция к наращиванию
людских ресурсов и концентрации
богатства. По суммам налогов с населения,
"о-
73
отражавшим аккумуляцию движимого
имущества, Лондон был совершенно
недосягаем для остальных городов, с
ним могли сравниться лишь
несколько крупнейших графств. Население
Лондона, составлявшее в 1500 году
50 тысяч человек, впоследствии резко
возрастает. По подсчетам британских
историков-демографов, в течение XVI
века оно учетверилось и составило
примерно 5 процентов населения
страны, к 1700 году выросло по сравнению
с 1500 годом в десять раз и составило
уже около 11 процентов населения
страны, а Лондон стал крупнейшим
городом Западной Европы. Поскольку
его собственное население, даже не
могло себя воспроизвести, ведь
прирост населения Лондона
обеспечивался иммиграцией, которая в среднем
составляла в 1600—1650 годах
приблизительно 7 тысяч, а в последующие
годы — 8 тысяч человек в год.
Лондон привлекал избыточное население
из провинции, но не только бродяг
и нищих, в него устремились и
многие представители высших классов.
Бурное развитие Лондона
стимулировало экономический рост на
периферии своим спросом на товары
массового потребления, продукты питания,
топливо, строительные материалы.
Его полное господство в экспортной
торговле тканями с первой половины
XVI века, напротив, оказало
негативное воздействие иа целый ряд
провинциальных городов и портов и
способствовало их упадку. С каждым
десятилетием экономическое
могущество и политическое влияние
столичного региона возрастало.
Фернан Бродель дал самую яркую
и емкую характеристику роли
Лондона в последующей истории:
«Какой только роли не сыграет
Лондон в британском величии! Он
выстроил и сориентировал Англию от
А до Я- Его тяжесть, его
необъятность вели к тому, что другие
города едва существовали в качестве
региональных столиц... В отличие от
слишком обширной, внутренне
разделенной Франции, разрывавшейся
между Парижем и Лионом, Англия
имела не только одну голову, но
громадную... Все английское
экономическое пространство подчинялось
царственной власти Лондона... И все же
не следует ли сказать, что если
Лондон и создал первую форму
сплоченного национального рынка, то
последний впоследствии развивался и
уплотнялся сам собой?» (Ф. Бродель.
Материальная цивилизация,
экономика и капитализм. Том 3. Время мира).
Уильям Фиц-Стефен
Описание благороднейшего
города Лондона
Среди благородных и
прославленных городов мира город Лондон,
столица королевства англов, особенно
возвеличен молвой, более других
обладает богатством и товарами и выше
других вздымает голову. Он славен
целебным климатом и христианским
благочестием, мощью стен и
местоположением, честью горожан и
целомудрием горожанок, ои приятен
своими развлечениями и знаменит
благородными мужами. Обо всем этом
следует рассказать отдельно.
Там благорасположение небес так
смягчает души людей, что они не
проявляют «слабости в царстве
Венеры» и не подобны диким животным,
но щедры и свободны.
На востоке высится большая и
мощная королевская цитадель, внутренний
двор и стены которой воздвигнуты на
глубоком фундаменте, скрепленном
раствором на крови животных. На
западе находятся два хорошо
укрепленных замка, а стены города высокие
и толстые, с семью двойными воротами
и на севере укреплены через равные
промежутки башнями. Подобным
образом и с юга Лондон был укреплен
стенами и башнями, но большая река
Темза, изобильная рыбой, своими
приливами и отливами незаметно в тече-
74
ние долгого времени подмыла и
разрушила стеиы. Также на западе над
рекой возвышается королевский
дворец — здание несравненное, с кре-
постиым валом и укреплениями; он
расположен в двух милях от города,
в многолюдном пригороде.
Дома горожан в пригородах
повсюду окружены большими и
великолепными садами. На севере также
расположены поля, пастбища и живописные
луга с бегущими по ним реками,
которые с приятным рокотом приводят
в движение мельничные колеса.
Невдалеке находится огромный лес с
густой чащей, убежище диких зверей:
оленей, серн, вепрей и туров.
Пахотные поля города — ие бесплодные
пески, ио подобны тучным полям Азии;
оии дают «урожай счастливый
собрать» и наполняют амбары своих
земледельцев «снопами Церериных
злаков».
Около Лондона, в северном
пригороде, имеются замечательные
источники с целебной, сладкой, прозрачной
водой, которые струятся по светлым
камням. Среди иих наиболее известны
Святой источник. Источник монахов и
св. Клемента; их чаще всего
посещают школяры и городская молодежь,
гуляя летними вечерами. Город
благоденствует, если имеет доброго
господина.
Этот город прославлен мужами,
оружием, большим числом жителей;
так, во время военной угрозы по
приказу короля Стефена город выставил,
как считалось, способных к ратному
делу двадцать тысяч вооруженных
всадников и шестьдесят тысяч пехоты.
Граждане Лондона по сравнению с
жителями других городов выделяются
достойными нравами, одеждой,
роскошью стола. Обитателей других
городов называют горожанами, а
этого — баронами. Любой спор у них
разрешается клятвой. А женщины
города — сабинянки.
Три главные лондонские церкви иа
основании привилегии и древнего
достоинства имеют знаменитые школы.
Однако часто по личному одобрению
кого-либо из хорошо знающих
философию там открывается много
(других) школ. По праздничным дням
магистры собираются в церкви своего
святого покровителя. Школяры ведут
диспуты, одни с наглядными
доказательствами, другие — рассуждая
логически; эти делают заключения от
противного, а те — превосходно
используют силлогизмы. Некоторые
упражняются в диспуте с противником,
чтобы показать себя, другие
сражаются за истину, которая является
совершенной благодатью. Превосходными
считаются софисты, искусно
владеющие потоком слов; некоторые же
делают ложные умозаключения. Иногда
ораторы произносят риторические
речи, используя все, хоть до некоторой
степени пригодное для убеждения (ио
при этом), заботясь о соблюдении
правил . искусства и не опуская ничего
из имеющего отношение к предмету.
Мальчики различных школ
соревнуются между собой в стихосложении и
спорят о принципах науки грамматики
или о правилах прошедшего времени
и супина. Другие в эпиграммах с
помощью рифм и размеров, подобно
древним, острят на злобу дня,
свободно, с фецининской вольностью
нападают на сотоварищей, не называя их
имей, перебрасываются остротами и
насмешками, сократическими
шутками касаются изъянов друзей, а
случайно и старших; подобно Теону,
злословят более откровенно в дерзких
дифирамбах. «Это забавно толпе....
Громко хохочут и, нос наморщив,
трясутся от смеха».
О расположении города
Люди различных занятий, продавцы
различных товаров и подеишики
всякого рода ежедневно утром занимают
свои места, каждый в зависимости
от его занятия. На берегу реки в
Лондоне, среди винных лавок,
находящихся на кораблях и в погребах,
имеется открытая для всех харчевия.
Здесь ежедневно, в зависимости от
времени года, можно найти тертые,
жареные, вареные кушанья, крупную
и мелкую рыбу, грубое мясо для
бедных и более изысканное для богатых,
дичь и разную птицу. Если к какому-
либо горожанину неожиданно придут
усталые друзья, возвратившиеся из
путешествия, то голодным не нужно
ждать, пока еду купят и приготовят.
«Ставили блюда иа стол, подавали
емкие чаши», а между тем на берег
бежит слуга, и там быстро готовят
все желаемое. Какое бы множество
воинов и пилигримов ни пришло в
город или ни собиралось уйти из
города, в любой час дня и ночи ни те, ни
другие не останутся голодными. Если
им (горожанам) это нравится, они
75
frl
э
>х
V
X
I
П
е
приходят в харчевню, и каждый
отдыхает согласно желанию. Однако те,
кто хочет отдохнуть в роскоши, пусть
не ищут напрасно осетра,
африканскую птицу или ионийского рябчика,
а довольствуются доступными здесь
яствами. Такова эта общественная
харчевня, очень удобная городу и
способствующая обходительности. Ведь
читаем в «Горгии» Платона: «Рядом
с врачеванием находится дело
поваров», подобие и угождение четвертого
искусства.
За одними из ворот, сразу в
пригороде, находится ровное поле. Здесь
каждую пятницу, если только нет
более торжественного праздника,
происходит широко известный показ
породистых лошадей, выставленных для
продажи. Те, кто находятся в
городе,— графы, бароны, рыцари, многие
горожане,— приходят (сюда)
смотреть или купить их. Радостно видеть,
как они, лоснящиеся, с удовольствием
прогуливаются, одновременно, как по
команде, поднимая и опуская ноги.
Здесь и кони, которые больше
подходят воинам,— с крепкой, но
свободной поступью, которые почти
одновременно поднимают и опускают правые
и левые ноги; здесь и породистые
молодые жеребята, которые еще не
привыкли к узде: «пламенных кровей
жеребенок шествует выше других и
мягко ноги сгибает». Здесь же находятся
ломовые лошади с крепкими и
сильными членами, и дорогие кони,
изящные, прекрасной стати, прядущие
ушами, с крутыми шеями и упитанным
крупом. При их движении покупатели
наблюдают сначала легкий шаг, потом
быстрый бег, когда они одновременно
поднимают и опускают то передние,
то задние ноги. Когда предстоит
состязание этих звонконогих и других
коней, которые тоже в своем роде
неутомимы в пути и сильны в беге,
раздается крик, чтобы простых
лошадей отвели в сторону. Наездники
скакунов, обученные юноши, согласно
уговору по трое, иногда по двое
готовятся к состязанию; необъезженных
взнуздывают удилами, «смиряя
прочной уздой зубчатой». Они принимают
меры предосторожности, чтобы не
мешать друг другу в состязании. Кони
же по-своему готовятся к состязанию
в беге: в ожидании дрожат от
нетерпения, не стоят на месте; по
данному знаку они выбрасывают ноги,
ускоряют бег и уносятся с
необыкновенной легкостью. Всадники, любя
похвалу и надеясь на победу,
пришпоривают коней и подстегивают их
хлыстом, возбуждая криками. Ты подумал
бы, что, согласно Гераклиту, все
находится в движении и что полностью
неверно положение Зенона,
сказавшего, что нет движения и нельзя пройти
(ни) стадия. В другой стороне
отдельно стоит утварь для земледельцев,
полезные орудия, свиньи с широкими
боками, коровы с полным выменем,
огромные тела быков и мохнатый скот.
Здесь стоят кобылы, пригодные к
плугу, молотилке, парной запряжке,
животы которых разбухли в ожидании
приплода, а рядом с другими
нераздельно от них стоят их резвые
жеребята.
В этом городе купцы всех народов,
живущих под небесами и плавающих
по морям, рады вести торговлю.
«Золото шлют арабы, специи и ладан са-
беи./оружие — скифы, пальмовое
масло из богатых лесов —/Тучная земля
Вавилона, Нил — драгоценные
камни, /Китай — пурпурные ткани,
галлы — свои вина,/Норвегия, руссы —
беличьи меха, соболей».
По свидетельству хроник, город
Лондон более древен, чем Рим.
Конечно, оба города происходят от одних
предков — троянцев, но Лондон
основан Брутом раньше, чем Рим Ремом
и Ромулом, поэтому до сих пор они
используют одни и те же древние
законы и общие учреждения. Лондон
даже подобно тому (Риму) разделен
на кварталы; здесь ежегодно
избирают шерифов вместо консулов; в нем
существует сенаторское достоинство и
низшие магистраты, а на улицах —
источники и акведуки; они имеют
особые места для обсуждения различных
дел и требований и для суда; а по
установленным дням — народное
собрание. Не думаю, что есть еще город,
в котором обычаи были бы более
достойны одобрения — в посещении
церквей, в почитании господних
заповедей, устройстве праздников,
раздаче милостыни, приеме
чужестранцев, заключении помолвок и браков,
праздновании свадеб, устройстве
пиров, увеселении гостей, даже в заботе
о похоронных процессиях и обрядах.
Единственными язвами Лондона
являются неумеренные кутежи глупцов и
частые пожары. К тому же почти все
епископы, аббаты и магнаты Англии
являются жителями и гражданами го-
76
рода Лондона, где они имеют
прекрасные дворцы...
О развлечениях
Обратимся же теперь к городским
зрелищам, потому что нужно, чтобы
город приносил не только выгоду для
дела, но также веселье и удовольствие.
...Лондон вместо театральных
зрелищ, вместо сценических игр имеет
представления более благочестивые,
изображающие чудеса, которые
совершали святые, а также
прославляющие стойкость и страдания мучеников.
Далее — начнем с игр лондонских
мальчиков (ибо все мы были детьми);
ежегодно в день, называемый масле-
.ницей, ученики каждой школы
приносят учителю своих боевых петухов, и
все утро мальчики, свободные от
занятий, наблюдают в своих школах за
сражением этих петухов. После
трапезы вся молодежь города отправляется
на пригородное поле играть в
знаменитую игру в мяч. Школяры каждой
школы имеют свой мяч, люди одного
занятия — свой. Старшие по возрасту,
отцы и почтенные люди города
прибывают верхом, чтобы смотреть на
состязания молодых, и на свой лад
веселятся вместе с молодежью;
кажется, что созерцание такого
движения и участие в веселии вольной
юности возбуждает в них
естественный пыл.
Каждое воскресенье, в пост, после
трапезы «юношей свежий рой»
отправляется в поле на боевых конях,
лучших в состязании, каждый из которых
«обучен бегу по кругу». Сыновья
горожан с военными копьями и щитами
толпами вырываются из ворот, более
юные играют на поле битвы копьями,
лишенными наконечников, «ради
битвы потешной», играют в полевое
сражение и упражняются в военном деле.
Когда король бывает недалеко от
города, туда приходят для состязания
многие, еще не опоясанные
придворные и юноши из свит епископов,
графов и баронов. Всех охватывает
надежда на победу; кони ржут, дрожат,
грызут удила, в нетерпении не могут
стоять спокойно. Когда наконец кони
начинают звонкий бег, юные всадники
делятся на группы, и некоторые
пытаются обогнать вырвавшихся вперед,
но не могут, другие же обгоняют их
и скачут впереди...
В летние праздники молодежь,
играя, упражняется в стрельбе из
лука, беге, прыжках, борьбе, бросании
камня, в метании копья, в парной
борьбе со щитами. До восхода луны
Кифара водит хороводы девушек,
ударяя вольной ногой о земь.
Почти в каждый зимний праздник
до трапезы либо вепри, покрытые
пеной, или кабаны с молниеносными
клыками, приготовленные для
окорока, бьются насмерть, либо тучных
рогатых быков или больших медведей
травят собаками. Когда река,
омывающая городские стены с севера,
основательно замерзнет, толпы молодежи
выходят играть на лед. Некоторые,
желая увеличить скорость движения,
соединяют ноги и долго скользят
боком; другие делают себе сиденье из
глыб льда; тогда одного всадника,
взявшись за руки, тянут многие. Если
при таком движении по льду
поскользнется один, падают и остальные.
Другие, более искусные в играх на
льду, укрепляют ноги и привязывают
к ним кости голеней животных, берут
в руки палки с железным
наконечником, которыми иногда ударяют по
льду и достигают такой скорости,
словно летящая птица или копье из
баллисты. Иногда по договору двое
бегущих расходятся далеко друг от
друга и приближаются с разных сто-
рои; они встречаются, поднимают
палки, ударяют друг друга, и один или
оба падают не без телесных
повреждений; после падения они скользят
друг от друга, подхваченные силой
движения, царапая и обдирая голову
об лед. Часто при падении у
упавшего бывает сломана нога или рука,
но юность жаждет славы и победы,
как обретая себя в настоящих
сражениях, так и упражняясь в потешных.
Многие горожане развлекаются в
лесах охотой с коршунами, ястребами
и другими птицами подобного рода,
а также с собаками...
Город Лондон породил нескольких
(мужей), которые покорили многие
королевства и Римскую империю; и
многих других, которых доблесть
вознесла к богам, как было обещано
Бруту оракулом Аполлона: «Там, где
солнца закат, о Брут, за царствами
галлов, / средь Океана лежит остров,
водой окружен / ...поспеши — и
незыблемой станет твердыней, / Трою
вторую в нем дети твои обретут, здесь
от потомков твоих народятся цари, и
подвластен / будет этим царям круг
весь земной и морской»... ф
S
77
e.
T-.
■
■
Социолог:
Личная свобода граждан —
вот важнейшее завоевание
урбанизации.
Алексей Левинсон
Другие города
Интерес к городу возникал в нашей науке волнами, последняя из них
прошла полтора-два десятилетия назад. Проблематика урбанизации
приобретала важность всякий раз, когда носителям «истинно городской»
культуры начинало казаться, что их ценности под угрозой в результате
вторжения внегородской (сельской, поселковой) культуры.
И в противоположной ситуации, когда радетели традиционной деревенской
культуры ополчались против экспансии со стороны города,
В большинстве случаев происходило одновременно и то и другое.
Точнее, и то и другое — две стороны единого процесса урбанизации:
миграция населения из деревень в города и распространение городского
образа жизни в сельской среде.
Ясно, что при этом можно говорить о восходящей вертикальной
мобильности неоурбанитов, а можно подчеркивать снижающее влияние
их культуры на «настоящую» городскую культуру. Равным образом можно
двояко оценивать последствия городских влияний на село.
Дискуссии между носителями этих разных подходов столь же
неплодотворны, сколь закономерны.
Более существенным для отечественной науки надо считать возникшее
в определенный момент соображение о «неистинном» характере нашей
урбанизации. Согласно этому соображению, всегда она была
неестественной, в особенности в петровские и в советские времена,
когда была насильственной. Соответственно ее продуктом
был не «настоящий» город, а социальный ублюдок — слобода, ПГТ (поселок
городского типа). Жителем такового тоже оказывается не горожанин,
а некто, от деревни отставший, но к городу не приставший, то есть
опять-таки социальный бастард. Эта мысль перекликается с известной
идеей о том, что образование в нашей стране породило не интеллигенцию,
а «образованщину». Такими путями размышления о нашем обществе
совершали переход от простого приложения «классических», то есть
найденных в западных учебниках, схем к собственным — ив этом смысле
неклассическим — моделям.
Велика разница в промышленной технологии процессов между петровскими
железоделательными заводами и советскими металлургическими
комбинатами. Но единой была социальная технология, реализованная
на Урале, куда с XVIII века свозили крепостных, становившихся жителями
заводского поселка, и при создании возле комбинатов городов и так
называемых соцгородков для прикрепленного пропиской
к этим местам населения.
Крепостного права больше нет, режим прописки треснул, но нет
и всесильных директоров комбинатов. Комбинаты, если и не закрываются
совсем, то свои соцгородки содержать более не могут или не хотят,
Социализм, заложенный Петром Первым, подошел, видно, к концу своему.
Но конец этот не будет тихим.
79
А. Jli-.'инсон
Другие городе
I
Всмотримся в расхожее журналист-
ско-политологическое разделение
мира на миры. Из трех миров наиболее
ясно определялся «третий»: страны,
которые отстали от первых двух в
движении по дороге прогресса.
Идея трех миров была удобна тем,
что сращивала трудносовместимые
понятия. Она подразумевала некий
общий путь, по которому «первый»
мир прошел раньше и дальше, чем
«второй» и «третий». Но она же самим
фактом объединения стран в «миры»
отдавала должное их специфике,
несходству, своеобразию.
Уже в первые годы перестройки
начали говорить, что Советский Союз
на самом деле входит не в первый,
второй, а в третий, безусловно,
отстающий мир. (Правда, с этим
сочеталась надежда, что новая, свободная
Россия быстро присоединится к
«первому» миру.)
Повторим: первое, второе и третье
места распределялись журналистами
и политологами интуитивно. Какой
показатель улавливала эта интуиция?
Основная часть СССР и основная
часть соцлагеря в одном отношении
действительно занимали
промежуточное место между первым и третьим
миром: менее высокий процент
сельского населения, чем в афро-азиат-
ско-латиноамериканских аграрных
странах, но более высокий, чем в
Западной Европе и Северной Америке.
Этот показатель не стоит считать
прямым индикатором прогресса, но он,
безусловно, отражает место страны в
процессе, который захватывает
практически все населенные районы
земного шара и в целом развивается по
нарастающей. Этот показатель в
отличие от «прогресса», который
мыслится прежде всего как
позитивно-конструктивное движение, скорее,
негативен, ибо отражает степень
разрушения традиционного уклада жизни.
В силу своего промежуточного
положения на этой шкале миров (а не
в силу своего промежуточного
географического положения) Советский
Союз и мир социализма, зависимый
от него, получили в послевоенные
десятилетия вполне определенное
геополитическое место и вполне
определенную роль в международном
разделении труда, точнее, определенное
место в мировом социокультурном
процессе. СССР как целое стал одним
из важных каналов трансляции
социальных и культурных образцов от
высокоурбанизированной цивилизации к
цивилизации преимущественно
деревенской.
Все эти образцы — от
политических доктрин до бытовых приборов,
от орудий войны до художественных
стилей — переживали одну и ту же
судьбу. Очередное новшество с Запада
под видом критики и отвержения
втягивалось в соответствующий обиход у
нас, советизировалось и
русифицировалось, затем передавалось нашим
друзьям в развивающихся странах.
Наше участие в этой цепочке,
кстати, порождало широко
распространенное в советские времена мнение, что
мы чьими-то кознями уже попали или
попадем в зависимость от Запада,
и еще более распространенное
мнение, что мы кормим весь третий мир.
Положение транслятора новых норм
и образцов было очень прочным, оно
влекло за собой не только
разрушение традиционного общества, оно
порождало и поддерживало в этом
обществе ряд мощных систем
заимствования, адаптации и трансляции
нового. Легче всего это проследить на
примерах заимствования западных
технологических новшеств: их
осваивали, придавали им «рустические»
качества, такие, как, например,
неприхотливость, расчет на
малоквалифицированное обслуживание и так
далее, затем их экспортировали в
третий мир. Другим ретранслированным
нами образцом была социальная
конструкция тоталитарного государства с
монопольно властвующей партией
нового типа. Под названием
социализма или, еще того лучше,
«некапиталистического пути» этот тип
режимов примерно в два десятилетия
распространился по трем
континентам, продемонстрировав завидную
универсальность. Подобно автомату
Калашникова, он годился для стран
больших, как Китай, средних, как
Румыния, и малых, как Албания; для
стран католических, как Польша,
мусульманских, как Ирак, буддистских,
как Бирма; для монголоидов, как в
Монголии, негроидов, как в Нигерии,
славян, как в Словении, для стран
горных, как Грузия, островных, как
80
Куба, и степных, как Калмыкия.
Единственное, что можно найти
общего для этих стран, но отличного
от ряда других (столь же не схожих
повеем перечисленным признакам).—
уровень урбанизованности. В
странах, где в городские формы
социальной организации включено
подавляющее большинство жителей, такие
режимы не возникают или, возникнув,
как в Германии в тридцатые,
держатся недолго.
Общее для стран «второго» и
«третьего» м иров — не только низкий
процент развитых городских форм
организации жизни, но и несколько
других особенностей данной фазы
урбанизации.
Несколько слов о так называемом
деревенском hinterlande в этих
странах. Как правило, в них сохраняется
какая-то доля населения, чей уклад
жизни почти не затронут переменами.
Этот уклад поставляет, так сказать,
символические ресурсы силам,
организующим и подчиняющим себе
социально-политическую конструкцию
таких государств. Традиционная
деревня — точка отсчета, идеал
чистоты для одних, образец отсталости —
для других.
Другой полюс общества составляет
высокоурбанизованное столичное
население. Надо сказать, что для
большинства «слаборазвитых» -
«развивающихся» стран характерен особый,
«столичный» тип урбанизации. Его
суть — в гипертрофии центро-пери-
ферических измерений большинства
социальных процессов:
демографических, культурных, идеологических.
Преимущественное развитие
получает один центр — столица страны,
крупной провинции, туда стекаются
основные ресурсы. Элементы развитых
урбанистических форм социальной
организации возникают только в
«центре центра». Весьма существенно, что
экономический и культурный центр
совпадают при этом с центром
политической власти. Иными
словами/политическая власть тоталитарного типа
оказывается «силой вещей»,
распорядителем этого культурного и
экономического ресурса. Прочая часть
страны — «периферия» — оказывается
объектом управленческих
упражнений «центра». В демографическом
отношении это, как правило, означает
формирование одного-двух
сверхнаселенных городов и низкий уровень
урбанизованности остальной части
страны.
Между этими двумя полюсами —
основная и наиболее специфичная
для этого типа стран часть
населения: сообщества, уже лишенные
традиционных форм регуляции (как в
деревне), но еще не развившие
собственно городские механизмы. Это
жители поселков городского типа,
несельских, негородских поселений. Там,
как и в селе, господствуют
первичные связи, но не обычай и традиция.
Там, как и в городе, власть действует
через формальные институты, но
приспосабливается к этим первичным
отношениям (блат и взятка,
знакомство и кумовство формы такого
приспособления).
А в суперстолицах стран «третьего
мира» образуется ядро
«цивилизованных» форм жизни. Это ядро состоит
в коммуникации с первым и вторым
миром. Оно выступает от имени всего
своего общества, оно опосредует собой
его связи с этими мирами, включает
его в описанную выше цепь передачи
культурных образцов.
Такое положение дел было взорвано
на глазах нынешнего поколения. Что
его взорвало? Посмотрим на
происшедшее с точки зрения урбанизацион-
ных процессов.
В Советском Союзе и в иных
странах соцлагеря выделились части, в
которых уже разрушен деревенский
уклад, то есть закончился определенный
этап урбанизации. К таким странам
относится прежде всего Россия.
В третьем мире, лидером которого
был СССР, «за его спиной» также
шла урбанизация или подобные ей
процессы трансформации,
изменившие лицо целых регионов,— почти
всей Азии, части Африки, части
Латинской Америки.
Новые виды коммуникаций, новые
технологии, не требующие такой
концентрации населения, грузов,
оборудования, как прежде, обеспечили
экспансию новых социальных образцов,
минуя СССР и соцлагерь как
передаточный пункт. Так почти
одновременно внутри СССР возникла
необходимость изменить систему
управления, а в мире стали исчезать условия,
предполагавшие посредническую роль.
Процесс урбанизации в
дореволюционной России и в Советском Сою-
в
81
А. Леи н неон.
Другие городе
зе, который в основном шел по «третье-
мирскому» образцу, достиг
поворотной точки. Развалилась
централизованная система управления,
регионы стали гораздо более автономны,
чем прежде. Потенциал для
самостоятельного развития был накоплен и в
иных точках роста, кроме центра
державы. (Иное дело, что политическое
«освобождение от центра» получили и
те части, которым предстоит
переживать более ранние фазы урбанизации,
например ряд азиатских республик
бывшего СССР.)
Жители России, прежде всего ее
наиболее урбанизованных районов,
уже вступили в совсем новый этап
городского существования.
Одна из функций города —
координация действий множества людей.
Это становится возможным при
скоплении больших масс людей на
ограниченном пространстве.
Появление письменности и
бюрократии многократно расширило
возможность центра соотносить,
организовывать действия разных частей со-
**циального целого. Следующий шаг —
возникновение часов, приборов
измерения времени, и транспорта. Еще
один шаг, последний для системы,
управляемой из центра,— появление
средств передачи информации в
режиме реального времени. Сначала они
предполагали еще «звездную» схему
коммуникации: в центре единый и
главный коммуникатор (ои же, как
правило, представитель центральной
власти), от него по лучам расходятся
сообщения и распоряжения, к нему
стекаются ответные сообщения и
просьбы. Так устроена не только
сеть Центрального телевидения и
радиовещания. Заметим, что звездную
(или паутинообразную, если угодно)
форму имеет и план нашей столицы,
и плаи ее метрополитена, и вообще
план железных и иных дорог в России.
Активное распространение сетей
коммуникации — различных систем
телефонной, телефаксной, модемной и иной
связи — вместе с автомобилизацией
создают совершенно новую структуру
отношений в обществе, по крайней
мере в определенной его части.
Нынешние схемы коммуникаций,
образцом которых может служить
спутниковая или сотовая связь,
предполагают наличие не одного
говорящего, а многих...
Город меняется, предоставляя
человеку все большее пространство для
личного выбора, давая ему
возможность найти независимый от
государства источник доходов.
Именно с этой точки зрения можно
взглянуть на рекламу и уличную
торговлю. Вместо общения власти со
своими подданными через лозунги,
продавцы общаются с покупателями
через рекламу. Молодежные группы
общаются со сверстниками через
граффити. Политические
оппозиционеры общаются с
единомышленниками через настенные надписи. Правда,
множество людей не желает
участвовать в этой коммуникации. Или, по
крайней мере, говорит, что не желает.
Этих людей нечем утешить. Придется
им признать, что нынче другие слои
городского населения стали
субъектами городской действительности.
Учтем, что городская среда к моменту
их выхода на сцену была совсем
другой.
Новый элемент городского
пейзажа — уличная торговля с рук.
Сколько бы ее, а также торговлю в ларьках,
ни проклинали, надо понимать, что эта
деятельность — благо и для тех, кто
продает, и для тех, кто покупает, и для
тех, кто никак не участвует в их
взаимодействии. Именно сфера услуг,
в частности розничная торговля,
должна принять в себя — и пока
принимает — высвобождающуюся
при перестройке экономики рабочую
силу. Не будь ее, ситуация в стране
была бы уже и сегодня крайне
острой.
Новые сильные группы в принципе
способны менять облик города.
Известно, что архитектура всегда
служит только сильным. Подождем
немного, и наши города прорастут не
только киосками, но и новыми
зданиями. Если «новые горожане»
укрепятся, новая архитектура будет
служить им средством обращения к
городу и миру. Реклама уже сейчас
активно формирует своих зрителей
(читателей). Интеллигентному
человеку современного толка его кодекс
не позволяет живо интересоваться
рекламой, тем паче ее любить. А вот
82
художникам «серебряного века»
казалось иначе.
Так или иначе, социальная
ситуация в городах стала меняться.
Довольно скоро это скажется на
морфологии города, на его облике. Не
стоит обсуждать, к худу или к добру
эти перемены,— оии слишком сложны,
чтобы поддаваться такой оценке. Но
ясно, что входящие в город новые его
хозяева, будь то нищие, будь то
богачи, символически теснят прежних
горожан.
Однако город никогда не
принадлежит одной группе. Его хозяин —
общество в целом. Это дом общества.
Тем более теперь, когда российское
общество определенно становится
городским.
До сих пор Россия могла
расширяться, теперь — не может.
Колонизация и экстенсивное развитие
заканчиваются, натолкнувшись на
неодолимые ограничения. Грустить ли об
этом?
Ключевский говорил, что такое
ограничение — единственный стимул
для развития страны. Придется
начинать жить интенсивно, по-городскому.
Осевой для отечественной культуры
спор прогрессистов-западников с
традиционалистами-почвенниками реали-
зовывался во внеполитическом
пространстве художественной
литературы, публицистики и социологии как
спор урбанистов и деревенщиков.
При этом урбанология, будучи
вариантом рационального знания,
элементом мировой науки, новацией и
делом маргиналов советского
обществоведения, оказывалась «оружием» вес-
тернизаторски настроенных сил. В
литературе и публицистике,
принадлежащих к совсем иначе построенным
механизмам (Союз писателей,
редакции толстых журналов и т. п.), на
тот момент обнаружили себя весьма
громко антиурбанистские или про-
деревенские настроения.
Нынешняя ситуация вывела иа
прямую политическую конфронтацию эти
две основные исторические и
социокультурные составляющие нашего
общественного существования: партии
и другие объединения так
называемых демократов борются с партиями
и иными организациями так
называемых патриотов за прямую
политическую власть.
Важно подчеркнуть: за прямую
власть. Это особый период в
отечественной истории. В прочие
«нормальные» времена эти силы боролись
за влияние на власть, а не за власть.
При борьбе за влияние на власть
такие средства, как литература и
наука, могут оказаться довольно
действенными. Но при борьбе за самое
власть более эффективны другие
средства. Интерес к прежним снижается,
что и литераторы, и социологи не
могут не почувствовать, шаря в своих
карманах.
Голодно, зато научный анализ (как
и художественная литература) в
максимально возможной для отечества
мере разгружаются от скрытой
адресации к власти. (Это, между прочим,
и выражается имеющей ныне
хождение формулой: «А сейчас что ни
напишешь, все равно никакого значения
не имеет».)
Урбанологический анализ
сегодня имеет дело не только с
изменившимся политическим контекстом, но
и с изменившимся предметом. Стала
иной социально-демографическая
ситуация в стране.
Россия в основном закончила
период активной миграции сельского
населения в города. Остались в
небольшом количестве сельские регионы со
сравнительно сбалансированной и
потому устойчивой
социально-демографической ситуацией, а также весьма
обширные регионы с резкой
депопуляцией, оказавшиеся в социальном
тупике. Можно ожидать
значительные перемены в судьбе некоторой
части этих неблагополучных регионов,
однако теперь они уже ничего не
могут дать городу. Можно
констатировать окончание исторически очень
Значительного периода урбанизации.
Это не значит, что прекратился
механический прирост городского
населения. На место урбанизации
«простой» пришла урбанизация
«чрезвычайная». Города стали пополняться
беженцами и вынужденными
переселенцами.
Согласно довольно
распространенному мнению, эти люди оказались
жертвами межнациональных
конфликтов. Меж тем стоит напомнить,
что специалисты еще два с лишним
десятилетия назад предсказывали: в
результате давления избыточного
* in
8.1
s-
А Левинсон.
Другие города
сельского населения в ряде регионов
СССР начнется такая фаза местной
урбанизации, которая приведет к
вытеснению русских из местных городов,
где они в основном и проживали.
Тогда предлагалось упреждающим
порядком начать планомерное пере
селение людей в наиболее близкую
им культурно-языковую среду.
Предложение могло быть адресовано
только властям. Те его не приняли,
оставив нынешним своим преемникам
расхлебывать кашу, порой уже и
кровавую.
Беженцев провожала ненависть,
но встречает их также не радушие.
Горожане на новых местах не рады
приезжим. Беженцы и вынужденные
мигранты и это терпят, но держатся
именно за города. В деревню, куда их
желали бы направить миграционные
службы, эти люди — в основном
городские жители — ехать не считают
для себя возможным. То же самое
относится и к еще одному новому
элементу городской среды — нищим и
бомжам. Их перестали выталкивать из
городов. Их порождает приватизация
жилья в городах. Надежды на их
дезурбанизацию, отъезд в деревню,
оседание на земле теоретически
несостоятельны (как и в случае с
беженцами), поскольку процесс
урбанизации не имеет заднего хода. Опыт
наиболее урбанизованных стран
показывает, что эту проблему крупные
города решить не могут.
Такая в очередной раз недобро
вольная урбанизация касается,
следовательно, пришлого населения,
размещенного на периферии империи
волей центральных властей. Это
население, выполнявшее различного
рода колонизационные функции (от
военной оккупации до лечения и
просвещения местного населения),
сейчас эвфемистически зовется
русскоязычным. Действительно, его языком
был русский, потому что это был язык
имперских властей. И не следует эти
конфликты называть этническими, или
национальными. Их жертвы —
рассеянные по республикам бывшего
Союза люди, в большинстве своем по
паспорту русские,— принадлежат не
русскому этносу, не русской нации,
а Советскому государству. Так именно
они себя ощущают и аттестуют.
Параллельно этому процессу
миграции в города России происходит и
другой. Его также сопровождают
конфликты, которые ошибочно называют
межнациональными. Речь идет об
активном проникновении в российские
города выходцев из ряда регионов
бывшего Союза. Точная карта этих
миграционных потоков, как и их
размеры, сейчас, по-видимому, не
известны никому. В местах пребывания этих
мигрантов определяют самым общим
образом как «южаи», «людей с
Востока», «черных», «кавказцев» и
прочих. Имеет широкое хождение лекси
ческий перл: «лица кавказской на
ционалыюсти». Он рожден в рапортах
замполитов, вынужденных как-то
описывать «неуставные отношения»
между членами солдатских «землячеств».
Между двумя расхожими
нынешними определениями —
«русскоязычные» и «лица кавказской
национальности» — сходство в тим, что оба
выглядят национальными, хотя
объединяют несколько национальностей
(а также, возможно, вероисповеданий,
языков и прочего).
По сути это отклик на две
конфликтные ситуации, возникшие в
городах периферии и центра империи и
отражающие две разных фазы урбани-
зационного процесса. Субъекты
одной фазы шли из центра и коло
низовали периферию, субъекты другой
идут с периферии и колонизуют центр.
Шедшая из центра (Российской
империи или Советского Союза)
колонизация всегда была государственно
организованным процессом, не
предполагавшим никакой частной или
личной инициативы. Напротив,
миграция жителей этих регионов в
метрополию сейчас исключительно частное
дело частных лиц. Эти лица, что
особенно важно,— к тому же носители
начал частного предпринимательства.
Стоит вспомнить тридцатилетней
давности рассказы курортников из
Центральной России о «югах»: «У них же
никто работать не хочет, молодые
мужики только и знают, что
торговать». Это казалось «их»
национальной чертой. Теперь это же говорят
про «нашу молодежь».
Понятно, что теперь в России, кото-
раяс огромным трудом совершает
первые шаги к признанию
легитимности частной инициативы и частного
84
интереса, появление людей, уже
преодолевших этот первоначальный
период поколение назад,
воспринимается очень остро. Однако если
вспомнить опыт российской урбанизации, то
увидим, что подобная ситуация уже
однажды складывалась в российских
городах. Только тогда торговым
народом, вызывавшим негативную
реакцию у идеологов «Союза Михаила
Архангела» и подобных, был
«иудейский элемент».
Структура «антикавказских»
настроений почти полностью совпадает
со структурой антисемитских
установок. Кстати, подобие еше и в том, что
большинство людей не отдает себе
отчета в истинных мотивах своих
негативных чувств в адрес «черных».
Потому всячески муссируются слухи об
их наглости или кровожадности,
похотливости или жестокости.
Так «коренные» горожане
подыскивают объяснение и оправдание
собственному дурному отношению к этим
людям, которое без оправданий иметь
неловко. Городские власти многих
российских городов свои
«антикавказские» акции также маскируют
благопристойными (на их взгляд)
резонами о соблюдении паспортного
режима и прочего. При всей
проявляемой к ним враждебности
инонациональные предприниматели
умножаются в российских городах. Часть из них
при этом опирается на земляческие
связи. Для обывателя это кажется
само собой разумеющимся: «Они все
друг за дружку держатся». Для
социолога возникает несколько
вопросов в этой связи.
Если догматически следовать
теориям отцов урбанологии, то у
мигрантов, приезжающих в большие города
из малых или из сел, должны
разрушаться родственные, земляческие,
племенные и т. п. «первичные» связи.
Ведь согласно этим теориям город
(«плавильный тигель») заменяет
традиционную общину на массовое
общество или конгломерат атомизиро-
ванных личностей, становящихся
жертвами отчуждения и т. п.
Многочисленные литературные и
кинематографические версии этой
теории каждый может подобрать сам,
вспомнив истории о затерявшемся в
большом городе выходце из деревни
или городка. Обычной для всех этих
ситуаций, заметим, бывает позиция
превосходства города над этим
одиночкой приезжим. Но изучение
урбанизации в странах третьего мира
высветило феномен, не укладывающийся
в упомянутую классическую теорию.
Во многих случаях в городе
образовывались сообщества земляков,
основывающиеся на «первичных» связях,
в том числе кровнородственных,
племенных.
Более того» отмечались случаи,
когда подобные связи ослабевали в
сельских поселениях, что облегчало уход
в города, но в городах эти виды
отношений резко усиливались, и
городские сообщества земляков,
соплеменников, единоверцев оказывались в
этом более традиционными, чем
исходные деревенские общины. Далее
подобные феномены стали
обнаруживать и в наиболее урбанизованных
странах. С этой точки зрения стоит
посмотреть на такое явление, как
мафия.
Мафия, если вспомнить то, что мы
знаем о ней теперь уже не только
из заграничных, но и из
отечественных источников, представляет собой
одну из самых высокоорганизованных
структур, возникающих помимо
государства. В других обществах, где
существует много церквей,
политических организаций, клубов, мафия —
лишь один из видов общественной
самоорганизации, отличающийся
прежде всего своей функцией, своей связью
с насилием и преступлениями и так
далее.
В нашей же стране, где на
протяжении жизни нескольких последних
поколений никакие формы социальной
самоорганизации не допускались и не
возникали, ее существование следует
отметить особо.
Российская мафия (как
собирательное понятие, включающее и локальные
мафии) дает пример симбиоза или
синтеза высокосовременных,
специфически городских форм
универсалистских отношений и видов
деятельности (например, коммерческие
банковские операции), и архаических
элементов и принципов социальной
организации, характерных для сельских
общин (например, отбор и лояльность
по признакам родстна, ритуализм и
прочее).
И вот тут оказывается, что менее
урбанизованные сообщества с
периферии больших городов или с
периферии империи, создавая даже отно-
85
A. STbimhcoh.
Другие города
е
сительно простые социальные
образования вроде так называемых
«группировок», или «формирований», а тем
более сложные в виде мафий,
получают изрядные преимущества и
быстро учатся реализовывать их в вы-
сокоурбанизованной среде—не
только нашей, но и западноевропейской,
и североамериканской.
Конечно, в основе связывающих эти
сообщества отношений присутствует
такой элемент, как насилие. Прямое
физическое насилие как часть
социальной действительности наших
сегодняшних городов заслуживает
особого внимания. Опыт других стран,
в том числе Италии и США,
Колумбии и Гонконга, говорит о том, что
насилие — один из самых
универсальных языков. Основанные на таком
посреднике сообщества вписываются
в самую современную среду. Впрочем,
это происходит всегда одинаковым
образом: они берут жизнь в свои руки
там, где гражданское общество,
государство и закон по какой-либо
причине отказываются регулировать
отношения граждан-горожан и где
невозможна, как в архаической
деревне, жизнь на основе обычая.
Едва ли не подавляющее
большинство граждан в нашей стране считает,
что расцветающая во многих городах
торгово-посредническая деятельность —
явление временное, связанное с
ослаблением государства. «Разгул
преступности» они связывают с тем же
самым. Специфика нашей ситуации
состоит, следовательно, в том, что, во-
первых, отношения, основанные на
насилии, и отношения, основанные на
деньгах, совместно и одновременно
выросли на развалинах тоталитарного
государственного режима и что они,
во-вторых, оказались поэтому не
периферийным и маргинальным, а
центральным явлением современной
жизни наших городов. Специфичным для
нашей страны кажется и сам переход
функции организованного насилия из
рук государства, так сказать, в
частные руки.
Специальный инструмент
насилия — оружие. Наличие оружия у
человека стало поэтому символическим
средством, так сказать, мандатом на
применение насилия. Почти полная
монополия государственных
институтов насилия — армии и «органов» —
на оружие означала и то, что
прерогатива насилия принадлежит
исключительно государству.
Распространение этого штатного армейского и
милицейского оружия в обществе,
исчисляемое многими и многими
тысячами «стволов», означает реальный
переход этой прерогативы от
государства к обществу.
Иными словами можно сказать так:
потенциал того насилия, которое было
осуществлено государством над
своими гражданами и категориями
граждан в ходе репрессий против
отдельных социальных групп и народов,
перешел в общество. (Переход
осуществлялся сложно — через частично
институционализированные формы
насилия, такие, как «Афган» и
«дедовщина», «зона».) Этот потенциал
оказался неизбывным для нашего
урбанизированного общества.
Помимо преступности проблемой
для наших городов стал страх перед
преступностью. Разумеется, в
значительной мере этот страх производят
сами преступления как таковые.
Однако такой простой причинностью
дело совсем не исчерпывается.
Начнем с того, что рост страхов
среди горожан обгонял рост самой
преступности. Этому можно иайти
объяснение (в свою очередь также
неполное) в том. что порождают страх
не сами действия преступников, а
информация о них в телепередачах,
газетах н прочем. А многие средства
массовой информации так или иначе
пришли к пониманию того, что в
условиях острой конкуренции за
читательское (зрительское) внимание
особо ценны всевозможные сюжеты,
связанные с нарушением правил,
законов жизни. Было обнаружено, что
тема насилия, подобно наркотикам,
есть товар, который на расширенное
предложение отвечает расширенным
спросом. Благодаря этому
совершается «накачка» общества идеями
непрестанной угрозы благополучию
каждого.
Результат таков. У людей
формируется три пояса представлений о
небезопасности в обществе. Первый,
сформированный целиком именно
усилиями средств массовой информации,
касается положения с преступностью
в стране. Подавляющее большинство
86
людей убеждены, что положение здесь
ужасное. Второй пояс —
представления о том, как обстоят дела с
преступностью «в моем городе».
Информация о городе приходит частично
из средств массовой информации,
частично по каналам личного
общения. Соответственно, получается
картина удручающая, но все-таки не
такая мрачная, как по поводу страны в
целом. Наконец, мнение о положении
дел в «моем районе». Информация об
этом основывается на локальных
слухах и рассказах и на собственном
опыте. Страх велик и в этих случаях,
но все же получается, что
положение в «моем районе» получше, чем в
городе в целом и тем более в стране.
Добавим к этому, что, по сообщениям
самих же жителей городов, половина
всех актов насилия, жертвами
которых они становились, имела место в
их собственных домах.
Выходит, и юристы это давно знают,
что «враги человеку — домашние
егоз». Но ни по телевизору, ни в
автобусе не услышишь слов о том, что
люди боятся входить в свои
собственные дома. А о том, что боятся идти
от остановки, сегодня заявляют чуть
ли не с гордостью.
Этот страх потому не скрывается,
что вмешает в себя эмоции
коллективно осиротевших людей, людей,
лишившихся присмотра «родного
государства» и теперь пеняющих ему за
это. Ведь за внедомашнее
пространство отвечает оно, а за пространство
внутри дома — сам человек. Вот он
и помалкивает насчет семейных драк.
Между тем связь, конечно, есть.
Первые уроки насилия получают дети
от родителей, потом — от старших в
детских компаниях и школе, потом
парни в армии — от «дедов». С
некоторой задержкой они начинают
отдавать накопленное. Этот страх плюс
уныние сейчас пришли на смену
возбуждению, которое сопровождало
первый этап перемен. Страх и его
интенсивность говорят о масштабе
жизненных перемен. •
ГОРОДА И ГОРОЖАНЕ
Рукотворные
острова
Лет через пять
влюбленные пары смогут не
только прогуливаться по тель-
авивской набережной, но и
переходить по мосту на три
искусственных острова,
которые к тому времени
будут построены в открытом
море, на расстоянии около
километра от пляжа.
Руководители проекта, над
которым уже три года
работает коллектив из двадцати
специалистов, — ученые с
мировым именем.
На островах будут
построены жилые кварталы с
небоскребами и
гостиницами, центры развлечений,
пристани для судов. Площадь
каждого острова —
квадратный километр. Острова
будут соединены с сушей
мостя мм*
Строительство островов
широко распространено в
районах, где очень высока
цена земли, особенно на
Дальнем Востоке. В
Японии, например, к
сегодняшнему дню построено 84
острова с торговыми и
туристическими центрами,
жилыми кварталами и
аэропортами.
Ситуация с плотностью
населения и ценами на
земельные участки в
центральных районах Израиля
делает подобную идею
целесообразной с
экономической точки зрения.
Причем у Израиля есть
серьезное преимущество
перед другими странами:
уклон шельфа на
протяжении десяти километров не
превышает одного процента;
таким образом, на удалении
в один километр от берега
глубина моря всего 10
метров.
Строительство островов
начнется в 1997—1998
годах.
87
По мнению почтенного историка,
Екатерина II хотела сделать как у людей,
а получилось — как всегда.
Александр Кизеветтер
Городовое положение Екатерины II
!
1
Городовое положение, изданное в
царствование Екатерины II, в 1785
году, составило крупный этап в
истории городского самоуправления в
России. Во многих отношениях
провозглашенные в этом
законодательном акте начала городского
устройства не получили в ту пору нашей
истории жизненного значения, не
привились на практике, и под покровом
введенных екатерининским
Положением новых форм городского
управления как ни в чем не бывало
продолжала сохранять силу такая
старина, которая уходила своими
корнями далеко в глубь
исторического прошлого. Но если
практически Городовое положение
Екатерины II, по причинам, которых я
коснусь в своем месте, не направило
течения городской жизни в новое
русло, то принципиально этот закон
надлежит признать первым
манифестом таких основ городского
самоуправления, которые не получали в
предшествующие периоды нашей
истории не только практического
осуществления, но и теоретического
признаний. В законодательстве
Екатерины II город впервые был
провозглашен всесословным
самоуправляющимся союзом, состав которого
должен обнимать все элементы
городского населения и деятельность
которого должна заключаться не
только в отправлении различных
государственных повинностей, но и в
самостоятельном заведовании всеми
отраслями городского
благосостояния.
Ни Московское государство, ни
петербургская империя XVIII
столетия до издания Городового
положения Екатерины II не знали такого
взгляда на сущность городского
самоуправления. Что представлял
собой доекатерининский русский
город в отношении устройства и
порядка управления? Необходимо от
ветить на этот вопрос прежде,
нежели мы приступим к рассмотрению
екатерининской городской реформы.
Только в этом случае мы получим
возможность уяснить себе и саму
эту реформу в надлежащей
исторической перспективе, получим
возможность определить с точностью,
поскольку екатерининская реформа
видоизменяла старину и поскольку
эта старина в своей огнеупорной
стойкости наложила собственную
печать на предпринятые Екатериной II
преобразования.
I
Древнерусский город обыкновенно
располагался тремя
концентрическими кругами. Сердцевину городского
поселения составлял* кремль (так
называлась городская крепость,
окруженная стеной и снабженная
военными снарядами). Здесь же, в
стенах кремля, находился двор
воеводы — главного местного агента
правительственной власти,
назначавшегося из московского приказа;
воеводская изба, то есть канцелярия
воеводы; собор, тюрьма и так
называемые «осадные дворы», то есть
помещения, приготовленные на
случай приезда в город служилых
дворян и детей боярских, которые
жили в своих усадьбах в
приписанном к данному городу уезде, а во
время военной мобилизации
собирались в городе «конны, людны и оруж-
ны», то есть на походных конях,
в сопровождении холопов и в
военном вооружении. В мирное время
пустые «осадные дворы» в
городском кремле обыкновенно находились
под надзором особо для того
нанимаемых или назначаемых людей -
«дворников».
За стеною кремля и под ее
охраной располагался второй круг
городской оседлости. Он назывался
посадом. Здесь стояли дворы «людей
посадских» — городских торговцев и
промышленников. На посаде
находились и гостиный двор, и
городской рынок, отдельные лавки мест-
89
ti
ных купцов, и «мирская посадская на в Московском государстве обни-
изба», где проводились «мирские мала своим составом не всю сово-
посадские советы», или «сходы», и купность городского населения, а
«старостинская изба», то есть кан- только посадских тяглецов, к кото-
целярия местного выборного посад- рым принадлежали лишь люди, имев-
ского старосты. Часто посад, подоб- шие на посаде и в посадских
но кремлю, был, в свою очередь, слободах торги и промыслы и тя-
отгорожен стеной от третьего кру- нувшие с этих торгов и промыслов
га городской оседлости, в черте государево тягло. Это была, таким
которого располагались так называе- образом, не городская, а только по-
*|1 мые слободы. Это были группы дво- садская община, для которой все
ров, в которых жили мелкие торгов- не посадские жители города — духов-
цы и ремесленники, поселившиеся ные и служилые люди были совер-
у самого посада, но все же за чер- шенно чуждым элементом. Такое раз-
той его. Первоначально «слобожане» общение различных групп городско-
как жившие вне посада были сво- го населения, отнимавшее у города
бодны (отсюда и название слобода — характер единого общественного сою-
свобода) от обязанности нести те за, и сохранилось в полной силе
повинности и налоги, которыми го- вплоть до издания Городового по-
сударство облагало людей посадских, ложения Екатерины II.
Но с течением времени такое поло- в Московском государстве основ-
жение вещей изменилось. Посадские Ным юридическим признаком различе-
жители с крайним неудовольствием ния общественных состояний, или, как
относились к податным и повинност- говорили в то время, чинов, служи-
ным льготам слобожан, которые поль- ла принудительная разверстка между
зовались всеми удобствами своего отдельными разрядами населения раз-
соседства с посадом, участвовали личных видов обязательной государе-
в посадских торгах и промыслах, Вой службы и государева тягла,
но по своему слободскому положе- уже в XVI веке государственная
нию тем не менее не разделяли власть в московском царстве начина-
с людьми посадскими падавшего на ет ВЫдвигать этот принцип группи-
этих, последних служебного и тягло- ровки общественных разрядов. В
го бремени. Люди посадские, естест- XVII столетии этот принцип окои-
венно, возопияли против такого по- чатеЛьно оформляется, закрепляется
рядка, засыпали правящую Москву и последовательно проводится через
слезными мирскими челобитьями, в ко- всю СОСловную организацию общест-
торых просили одного из двух: или ва Население государства расчле-
совершенно уничтожить слободы, или „яется на ряд служилых и тяглых
распространить и на слобожан по- групп, по которым принудительно
садское тягло. Эти домогательства распределяются служилые и тяглые
получили удовлетворение при состав- люди Эти группы объявляются замк-
лении Соборного уложения 1649 го- нутыми со стороны выхода; обяза-
да. На основании постановлений уло- тельная принадлежность к такой груп-
жения оставшиеся при посадах ело- пе каждОго ее члена получает не
боды обязательно уже вкладывались только пожизненный, ио и иаслед-
в посадское тягло. ственный характер.
Перечисленные элементы населе- На этих именно основаниях в на-
ния древнерусского города не состав- чаЛе XVII столетия окончательно
ляли единого общественного союза, сформировывается и чин «людей
Дворяне, дети боярские, пушкари, посадских». Подобно тому, как люди
затинщики и прочие «разных служб служилые были организованы в ряд
служилые люди», хотя бы и владе- служилых поуездных корпораций, так
ли дворами в черте городской люди посадские — в ряд тяглых, ^
оседлости, стояли совершенно особня- посадских миров. Люди служилые
быком от людей посадских. Подчиняясь ли обязаны со своих поместий и вот-
. непосредственно воеводе, они были чин «государева служба служить» и
«£ отгорожены от посада не только ДЛя этого являться во время мобили-
1 - физически, кремлевской стеной, но зации к назначенному пункту в бое-
11 и юридически — постановлениями за- вой готовности в составе целого
2 j кона, не признававшего их члена- уездного отряда, затем из таких
"© ми городского мира. Городская общи- уездных отрядов формировались пол-
90
ки. Точно так же люди посадские
были обязаны со своих животов и
промыслов службы служить и тягло
платить. И для обеспечения
правильного поступления в казну платежей
и правильного отправления
посадских служб, то есть разного рода
натуральных повинностей и казенных
поручений финансового характера,
люди посадские каждого посада
связывались круговой порукой, так что
вся посадская община отвечала перед
правительственной властью за
служебную и податную исправность
каждого своего члена. Эта-то круговая
порука и служила тем цементом,
который связывал всех посадских
тяглецов каждого города в единую
общину. Внутреннее строение этих
посадских общин также было
аналогично строению поуездных
корпораций служилых людей. Дворяне и
дети боярские каждого уезда
разделялись на три статьи по степени
их служилоспособности. Это
распределение производилось при помощи
периодических смотров, на которых
выяснялось семейное и
материальное положение каждого дворянина
и сына боярского данного уезда,
и на основании определенной
таким путем степени их служилоспо-
собности каждого из них
приписывали к одной из трех статей. Чем
выше была статья, тем более
тяжелые виды службы возлагались на
ее членов. Совершенно аналогично
этому порядку и посадские тяглецы
каждого посада распределялись на
три статьи — по степени их тяглоспо-
собности, на основании
сравнительной оценки «животов и промыслов»,
то есть имущества и торговопро-
мышленных операций каждого
посадского тяглеца. Наиболее
состоятельные, а следовательно— и наиболее
тяглоспособные члены посадской
общины составляли первую статью и
назывались на языке официальных
актов того времени «людьми
первостатейными», или «лучшими»;
посадские тяглецы среднего достатка
составляли вторую статью и
назывались «людьми середними»,
малосостоятельные тяглецы были относимы
к третьей статье и назывались
«людьми маломочными», или «молод-
шими». В некоторых посадах к
этому делению присоединялась и
четвертая группа — еще более
захудалых людей, которые назывались
«людьми охудалыми» и «посадскими
бобылями». Предельные размеры
«животов и промыслов» людей каждой
статьи не были установлены
единообразно для всех посадов. В каждом
пос аде держ ал ись н а этот счет
своих, местных правил, но общее
значение и назначение этого
постатейного деления всюду было одно
и то же: чем выше была статья,
тем более высокие оклады податных
платежей и тем более сложные и
ответственные финансовые службы
возлагались на ее членов.
Построенная таким образом
посадская община получила в Московском
государстве замкнутый, безвыходный
характер. Можно было вступить в ее
состав, приобретя на посаде торг или
промысел и представив посадскому
миру поручную по себе запись в
исправном отбывании мирского тягла.
Но выйти из такой общины
можно было лишь в очень редких
случаях и с большими затруднениями.
В виде общего правила, начиная
с XVII столетия, действовал
принцип безвыходности посадского
состояния. По Соборному уложению 1649
года все вышедшие из посадского
тягла подлежали принудительному в
него возвращению. Более того,
уложение даже воспрещало переход из
одного посада в другой. Каждый
человек посадский оказывался навсегда
прикрепленным к своей профессии,
к своему тяглу, к своему посаду.
Посадская община сложилась в
крепостной тяглый союз, в своего рода
административный прибор,
посредством которого государственная власть
обеспечивала для себя
неукоснительное отправление каждым посадским
тяглецом служб и тягла, ибо за
тягловую исправность всех своих
членов отвечала вся община в
порядке мирской круговой поруки. Этим
тягловым назначением посадско-об-
щинной организации всецело
определялся и характер мирского
посадского самоуправления. Делами
посада ведал посадский мирской сход,
который состоял из всех тяглецов
данного посада и который выбирал
из своей среды в качестве своего
исполнительного органа и своего
представителя в сношениях с
властями посадского мирского старосту.
И сход, и староста вполне
подчинялись местному воеводе — высшему
представителю власти и в городе.
91
с
8-5
и в уезде. Деятельность этих
органов посадского мира почти всецело
исчерпывалась раскладкой падавших
на посад податей между отдельными
дворами и сбором с этих дворов
податного оклада для
представления собранных сумм в государеву
казну. Правда, посадский мир
составлял, кроме того, путем
самообложения свою, мирскую казну,
заведование которой принадлежало сходу
и его выборным органам. Но эта
мирская казна не служила основой
дли сколько-нибудь заметного
развития мирского коммунального
хозяйства. Почти все мирские суммы шли
в сущности на удовлетворение таких
расходов, которые тоже так или иначе
были связаны с отправлением оби
зательных государевых служб и
государева тягла.
Итак, в Московском государстве
мы не находим никаких зачатков
общегородского самоуправления.
Город в юридическом смысле не
составлял единого союза. Городской «мир»
обнимал собою лишь известную часть
городского населения —
торгово-промышленных тяглецов. Эта посадская
община XVI—XVII столетий не могла
взрастить в своих недрах зародышей
истинного самоуправления, хотя бы
в пределах одного только разряда
городских обитателей. Она была
исключительно тяглым, крепостным
союзом и — в противоположность
городским коммунам
западноевропейского средневековья— не имела
никаких задатков к тому, чтобы стать
колыбелью и школой общественной
свободы.
Петр Великий дважды приступал
к переработке городского
управления. В результате его
преобразовательных опытов русские города
получили новые учреждения с
иноземными названиями. Несмотря на это,"
и в XVIII столетии, вплоть до
городской реформы Екатерины И, в
основе организации городского «мира»
остались те же два начала,
которыми определялось и устройство
посадской общины в Московском
государстве: городская община и
в XVIII столетии осталась
посадской, не превратившись в
общегородскую; она и в XVIII столетии
осталась по преимуществу прибором
для раскладки государственных
податей и служб по дворам торгово-
промышленных тяглецов и для
отбывания этих податей и служб ми
ром на основании круговой поруки.
Первый опыт переустройства
городского управления предпринят был
Петром Великим в 1699 году.
Впервые управление городами всей
России было сосредоточено в одном
центральном учреждении — так
называемой «Бурмистерской палате»,
впоследствии переименованной в
ратушу, в состав палаты входили» вы
борные из среды крупного
московского купечества «бурмистры». В
городах были учреждены подведом-
ствеиные этой ратуше «земские
избы», в которых также сидели
«выборные мирские бурмистры».
«Земские избы», установленные по
городам, зависели прямо от московской
ратуши, минуя власть воеводы.
Устранение воевод и явилось
единственной, несомненно, новой чертой этой
организации. В остальном перед
нами встают уже знакомые явления.
Бурмистры, заседавшие в «земских
избах», избирались посадскими
людьми черных сотен и слобод; их
ведомство распространялось на
«торговых и промышленных людей».
Таким образом, перед нами опять
организация, основанная на
обособлении торгово-промышленных тяглецов
от прочих городских жителей.
Задачи, поставленные этой
организации, были также прежние. В
учредительных указах, которыми
вводились Бурмистерская палата и
земские избы, прямо было выражено,
что этим учреждениям
присваивается прежде всего
фискально-финансовый характер. «Его великого
государя окладные многие доходы
учинились в доимке (то есть в
недоимке, как сказали бы мы теперь.—
А.К.), а пошлинным сборам и иным
поборам учинились большие
недоборы», сказано было в этих указах,
и вот потому-то и заводятся
земские избы, которым вменяется в
обязанность поднять поступления
государственных сборов. Характерно,
что эта реформа не была
распространена на Сибирь, и в указах о
заведении земских изб это исключение
прямо было объяснено тем, что
сибирское купечество слишком
малочисленно и малосостоятельно:
«людишки худые, скудные», и им «в
сборе денежной казны верить непочему».
*
92
Правительство заявляло,
следовательно прямо и определенно, что оно
смотрит на выборных бурмистров
городовых земских изб лишь как на
сборщиков казенных налогов с
торгово-промышленного населения
городов.
Ратуша и земские избы
просуществовали до двадцатых годов
XVIII столетия Начиная с 1720
года Петр вторично перерабатывает
строй городского управления.
В 1720 году, взамен ратуши для
заведования городами всей России,
учреждается главный магистр, а затем
по отдельным городам взамен
земских изб вводятся губернские,
провинциальные и уездные магистраты.
Главный магистрат, учрежденный в
Петербурге, был составлен
опять-таки из лиц, выбираемых торгово-
промышленным населением столицы,
но эта выборная коллегия
получила на этот раз коронный президиум:
президент главного магистрата и его
товарищ назначались царем.
Магистраты губернских, провинциальных и
уездных городов, подчиненные
главному магистрату, составлялись из
бургомистров и ратманов, которые
выбирались на мирских посадских
сходах, но лишь из первостатейных
и зажиточных граждан.
Эти петровские магистраты вскоре
по смерти преобразователя были
отменены, но по воцарении
Елизаветы Петровны восстановлены и
просуществовали в своем первоначальном
виде вплоть до преобразований
Екатерины II.
Магистраты были чисто
посадскими, а не общегородскими
учреждениями. На них возлагалась задача
«ведать всех купецких торговых
людей и... рассыпанную сию храмину
паки собрать». Вводя магистраты,
Петр установил новое деление
городских жителей на «регулярных»
и «нерегулярных» граждан.
«Регулярные» граждане, которые только
н составляли предмет ведения
магистратских учреждений, были
разделены на две гильдии. К первой
гильдии были отнесены банкиры,
купцы, торгующие в отъездах и в
городских рядах, городские доктора,
аптекари, лекари, шкиперы
купеческих кораблей, золотари,
серебреники, иконники, живописцы; ко второй
гильдии относились мелочные
торговцы, харчевники и разного рода
ремесленники. Все это — те самые
элементы, которыми исчерпывался и
состав людей посадских в
Московском государстве.
Очень скоро новая, введенная
Петром классификация была изменена:
ремесленники, отнесенные ко второй
гильдии, выделены в особые
корпорации — цехи, а все остальное
посадское население вместо двух гильдий
стало по-прежнему делиться на три
гильдии, во всем подобные трем
«статьям» прежнего времени. Эти-то
люди посадские трех статей, с
цеховыми ремесленниками в придачу, и
составили тот круг городского
населения, пределами которого
ограничивалось на самом деле ведомство
магистратских учреждений. Под
новыми названиями мы встречаем здесь,
таким образом, тот самый строй
городского управления, который
действовал и в Московской Руси.
Магистраты ведали суд над по-
садскнми людьми и казенные сборы,
падавшие на посадское население.
Эта, последняя финансовая их
функция решительно выдвигалась
правительством на первый план. Ради
нее именно в законе было
установлено, чтобы в члены магистратов
были выбираемы только
первостатейные посадские люди и чтобы выбирать
их могли только люди первой и
второй статей. В законе прямо
указывалась фискальная цель этого
ограничения: за всякие недоборы с
посада по казенным податям и другие
упущения по службе должны были
расплачиваться из своих* средств
и сами члены магистрата, и те, кто
их выбирал. Для того чтобы было
с кого взыскивать во всех таких
случаях, закон и допускал к участию
в магистратских выборах только
наиболее зажиточных членов
посадской общины. Управление городом
отдавалось, таким образом, в руки
кучки местных богачей, как было и
в Московском государстве.
Сами выборы членов магистрата
опять-таки по образцу мирских выбо
ров Древней Руси носили характер
не столько передачи избираемому
лицу полномочий от избирателей как
выразителю и представителю
мирских интересов, сколько
ручательства со стороны избирателей перед
властью в том, что избираемый
человек будет исправно выполнять
правительственные поручения, с обяза-
93
- 1
С
3
LJ
С
ч
e
тельством отвечать за все его
неисправности. Вот почему при выбо-
райс магистратских членов на
посадских сходах за самыми редкими
исключениями не происходило
правильного голосования.
Сход просто разбивался на
группы. Каждая группа писала выборный
приговор на своего кандидата и
собирала под него рукоприкладства.
Так, на одно и то же место
получалось несколько «выборов за
руками» на разных лиц и с разными
подписями. Все эти выборные листы
вместе отсылались в главный
магистрат, и уже это центральное
учреждение само решало, который
из кандидатов достоин утверждения,
причем решающую роль играло не
количество избирателей,
подписавшихся под выборами каждого
кандидата, а прежде всего степень
платежеспособности подписавшихся
лиц.
Ясно, что целью выборов
полагалось не замещение выборной
должности таким человеком, которому
доверяет большинство местного
населения, a i обеспечение
правительства на случай каких-либо
упущений члена магистрата возможностью
учинить следуемое взыскание с
наиболее платежеспособных членов этой
посадской общины. В силу такой
постановки магистратской службы
магистраты, несмотря на свой
выборный состав, превращались в местные
органы правящей бюрократии,
действовавшие только по приказаниям
из центра и лишь перед
центральной властью обязанные •
отчетностью.
Настоящим средоточием мирского
самоуправления на посаде стал в
XVIII столетии не магистрат, а
посадский мирской 1сход со своим
исполнительным органом — выбранным
на сходе посадским мирским
старостой. Зато область
самостоятельной деятельности посадского схода
была чрезвычайно стеснена.
Формально сход был наделен немалыми
правами. Он мог облагать посад
мирскими сборами, распоряжаться мирскими
суммами, издавать постановления по
городскому благоустройству, избирать
некоторых должностных лиц. Однако
на деле все эти права пресекались
самым решительным образом властью
местного магистрата и местного
воеводы.
В таком состоянии находилось
городское управление к началу
царствования Екатерины II. В 1767
году Екатерина созвала комиссию из
выборных представителей от всех
свободных сословий для составления
проекта нового государственного
уложения; члены этой комиссии
привезли с собой данные им избирателями
«наказы», заключавшие перечисление
отягощений, нужд и желаний
местного населения. Содержание
наказов — сплошной вопль об уменьшении
служб, повинностей, налогов,
совокупность которых изнуряла городское
население и ставила непреодолимые
препятствия какому бы то ни было
улучшению городской жизни.
Составители городских наказов касались
также и различных недочетов в строе
городского управления. Но в этом
критика наказов не шла далее
подробностей и частностей. Общих
планов переустройства городского
управления мы здесь не находим.
Горожане XVIII столетия так свыклись
с той организацией городских
учреждений, которая в своих основных
чертах была заложена еще во времена
московских царей, а при Петре
Великом только переменила внешние
формы и названия, что им и не
приходила в мысли возможность
перестроить это управление на каких-
либо новых началах. Они мечтали
только об одном — об уменьшении
бремени податей и повинностей.
Между тем в правительственных
сферах со времени воцарения
Екатерины II уже созревало решение
уничтожить прежнюю разобщенность
различных групп городского
населения и создать из города
всесословный самоуправляющийся союз.
Еще ранее в нововведениях
Екатерины II проглянула идея
объединения городских жителей всех
сословий на почве городского
самоуправления. Уже порядок избрания
депутатов от городов в комиссию по
составлению проекта государственного
уложения в 1767 году был
установлен на всесословном начале.
Депутат от города в эту комиссию
должен был избираться всеми
горожанами без различия сословий, то
есть и посадскими, и дворянами,
и приказными и всеми прочими
обитателями города. Тогда же была
,
94
учреждена новая должность —
«градского головы», избираемого
горожанами сообща, он был представителем
всего города в совокупности.
Все эти частичные начинания и
опыты, клонившие к переустройству
городского управления на совершенно
новых началах, получили наконец
полное развитие и систематическое
завершение в 1785 году с изданием
Городового положения,
обнародованного Екатериной II в виде
жалованной грамоты городам Российской
империи. При составлении этого
Городового положения Екатерина широко
воспользовалась материалами,
собранными некоторыми частными
комиссиями, действовавшими при
упомянутой выше комиссии депутатов
1767 года. То были по преимуществу
извлечения из различных остзейских,
немецких и других иноземных
городских статутов. Городовое
положение 1785 года во многих своих
частях и стало довольно небрежно
выполненным соединением отрывков
из этих извлечений в один общий
текст, словно сшитый из пестрых
лоскуточков и обрезков.
Вот почему неясности,
противоречия, пробелы встречаются на
каждом шагу в этом на редкость
плохо и неумело редактированном
памятнике Екатерининого
законодательства. Тем не менее все-таки с
достаточной определенностью и
отчетливостью в нем выражены две
руководящие идеи, как раз прямо
противоположные основам
предшествующего строя городского управления,
а именно: первая — объединение
городских жителей всех сословий,
имеющих постоянное пребывание и
владеющих ' недвижимостью в черте
городской оседлости, в единое
«общество градское» и вторая —
предоставление органам этого общества
заведования всеми отраслями
общегородского хозяйства.
Посмотрим теперь, в какие формы
были воплощены эти идеи по закону
и в какой мере они практически
осуществились в жизни.
Городовое положение 1785 года
установило следующую
классификацию составных элементов «общества
градского». Горожане были разделены
на шесть разрядов: I) «настоящие
городовые обыватели» — это все,
владеющие недвижимостью в черте
города независимо от своего
сословного положения; 2) купцы трех
гильдий, объявившие за собою
соответствующие капиталы; 3) цеховые
ремесленники; 4) иногородные и
иностранные гости; 5) «именные
граждане», в свою очередь
распределявшиеся на семь разрядов, или, по
терминологии Городового положения,
на семь «наименований»: а) дважды
с похвалою отправлявшие выборную
по городу должность; б) ученые,
имеющие академические или
университетские аттестаты; в)
дипломированные академией художники; г)
капиталисты, объявившие за собой
капитал не менее, чем в 50 тысяч
рублей; д) банкиры с капиталом от
100 до 200 тысяч рублей; е)
оптовые торговцы; ж) кораблехозяева,
отпускающие свои корабли за море;
6) посадские — так стали теперь
называться городские старожилы,
занимающиеся промыслом,
рукоделием или работою и не
принадлежащие ни к одному из
предшествующих разрядов.
Все эти разряды городского
населения были призваны к участию в
общегородском самоуправлении. Так
как к разряду «настоящих
городовых обывателей» причислялись все
владельцы недвижимости в черте
города, а следовательно, и
домовладельцы из дворян, духовных и
других сословий, то участие
представителей этого разряда в городском
самоуправлении и придавало
последнему всесословный характер.
Впрочем, отдельные разряды
горожан ие равномерно могли
участвовать в различных органах
городского самоуправления, созданных
Городовым положением 1785 года, так
как существовала довольно сложная
и весьма неуклюжая комбинация
учреждений.
Во-первых, раз в три года
губернатором должно было созываться
«собрание общества градского». В нем
могли участвовать с правом голоса
только крупные капиталисты из
разряда именитых граждан и купцы
двух первых гильдий, ибо право
участия было ограничено
имущественным цензом — капиталом не
менее 5000 рублей. Но наряду с этим
«собранием общества градского» были
введены еще два общегородских
учреждения: общая городская дума
и Шестигласная дума. Общая
городская дума составлялась уже из пред-
95
ll
<£1
ставителеи всех поименованных
выше шести разрядов городского
населения. «Настоящие городовые обы-
ватели> посылали в общую думу по
одному представителю от каждой
полицейской части города; гильдейское
купечество — по одному от каждой
гильдии; цеховые ремесленники по
одному от цеха; иностранные и ино-
городные гости — по одному от
«народа», именитые граждане — по
одному от «наименования» и, наконец,
посадские — по одному от каждой
полицейской части города.
Представительствовал в «общей
думе> городской голова, который
избирался на «собрании общества
градского», то есть лишь
капиталистами из разряда именитых граждан
и купцами двух гильдий.
Затем «общая дума» выделяла из
своей среды более тесную коллегию —
шестигласную думу, выбирая туда
из числа своих членов по одному
от каждого из шести разрядов
городского населения. Кроме того, в
состав шестигласной думы входил
городской голова. Наконец, в городе
действовал еще магистрат,
выбиравшийся только из среды купцов и
ремесленников города. По
Городовому положению 1785 года магистрат
был учреждением судебным, но
губернскому магистрату, несмотря на
его сословный состав, была, кроме
того, присвоена функция надзора
за всесословными думами. То была
своеобразная и довольно уродливая
комбинация, по которой заведование
городскими делами одновременно
вручалось и собранию наиболее богатых
купцов («собрание общества
градского»), и коллегии представителей
всех разрядов городского населения
(«общая дума»), причем первому
собранию всецело предоставлялось
производство выборов городского
головы, заседателей магистрата и
совестного суда и руководство
составлением городовой обывательской
книги, а все прочие функции по
заведованию городскими делами
одновременно присваивались обоим этим
учреждениям, без всякой попытки
сколько-нибудь ясно разграничить
сферы их деятельности.
Посмотрим же теперь, в какой
мере осуществлялся во всей этой
комбинации учреждений принцип все-
сословности городского
самоуправления. Мы только что видели, что
«собрание общества градского» и
«магистрат» были по Городовому
положению всецело сословными
учреждениями. Напротив, думы —
общая и шестигласная — формально
строились на всесословном начале
благодаря тому, что в них имел свое
представительство всесословный
разряд «настоящих городских
избирателей».
Мы должны теперь, однако,
отметить, что и здесь провозглашенный
на бумаге новый принцип потерпел
на практике резкое крушение при
встрече с устойчивой и
неподатливой старинной традицией. Дворяне,
имевшие дома в городах, не
обнаруживали никакой склонности
участвовать в городских думах наравне
с купцами и посадскими
«мужиками». В этом отношении
всесословный принцип, введенный
Екатериной II в ее Городовое положение,
стоял в полном противоречии с
общими условиями и порядками
русской жизни того времени и с общим
духом законодательства самой
Екатерины.
То была эпоха резкого
обособления сословных групп, эпоха
окончательного расцвета крепостного права
и дворянских привилегий. Как
можно было рассчитывать на то, что
среди этого неограниченного
торжества сословной исключительности
во всех отраслях жизни люди вдруг
будут перерождаться на краткое
время посещения заседаний городской
думы и дружно приступят там к
общей работе, забыв о сословных
перегородках? Для того времени — явно
беспочвенная мечта
законодательницы. И немудрено, что тогда эта
мечта так и не претворилась в жизнь.
Скорее можно было бы ожидать
некоторого успеха в этом
направлении в столицах, где и дворянства
было больше, и деятельность по
городскому самоуправлению могла
сама по себе представить больше
интереса, нежели в провинциальных
городах того времени. В нашем
распоряжении есть подробные
сведения о ходе дел в московских
думах в царствование Екатерины II.
И, эти сведения раскрывают картину
полной неудачи в попытке
Екатерины установить совместную работу
сословий на поприще
муниципального управления. В первое трехлетие
существования Московской городской
96
думы (1786-1789 годы) от
настоящих городских обывателей в общую
думу была выдвинута почти
исключительно разная служилая мелочь —
канцеляристы, низшие служители-
копиисты, капралы и т. п. Самыми
высокими чинами в этой группе были
коллежские регистраторы и один
титулярный советник. Настоящее
дворянство, владевшее городскими
домами, совсем не фигурировало в думе.
Вскоре и чиновники стали
уклоняться от участия в думе. При этом
было даже выдвинуто искусственное
толкование одной статьи Городового
положения с целью доказать, что
и по смыслу закона будто бы
дума должна состоять только из
купцов и ремесленников. В статье 172
Городового положения действительно
было сказано: «общая городская
дума был а составлена из людей,
занятых торгами, промыслами и
ремеслами, обязаны собираться по
однажды в каждый срок заседания
(то есть раз в три года) или же,
когда нужда и польза городская
потребует, и в другое время».
Слова, обозначенные мною здесь
курсивом, и послужили для дворян
формальным основанием для оправдания
своего уклонения от участия в думе.
Между тем легко видеть, что эти
слова вовсе не означали, что дума
должна состоять исключительно из
купцов и ремесленников. Ведь статья
172 посвящена не определению
состава думы, а определению сроков ее
созыва, и упоминание о присутствии
в думе людей, занятых торговой и
ремесленной деятельностью,
приводится в этой статье лишь как мотив
к установлению редких созывов
обыкновенных собраний общей думы.
Но эта оговорка вовсе не
исключала присутствия в думе наряду с
купцами и ремесленниками также
и гласных, принадлежавших к
другим общественным состояниям.
Статьи же 157 и 158, специально
посвященные определению состава
думы, прямо призывали к участию
в ней всех «настоящих городских
обывателей», без каких-либо
сословных ограничений. Несмотря на все
это, за ссылкой на статью 172 в этих
случаях было признано полновесное
значение, и гласные — дворяне
быстро исчезли из городской думы. От
разряда «настоящих городских
обывателей»" в думу стали проходить
по объявляемым ими капиталам
принадлежавшие и к гильдейскому
купечеству.
Так и екатерининская городская
дума оказалась на деле таким же
купеческо-ремесленническим
учреждением, каким ранее были городовой
магистрат и посадский сход. Идея
всесословности городского
самоуправления была торжественно
провозглашена, но не была осуществлена в
судьба другой руководящей идеи
этого положения.
Посмотрим теперь, какова была
судьба другой руководящей идеи
этого положения.
Явились ли созданные
Екатериной II городские учреждения
действительно самостоятельными органами
городского самоуправления, перешло
ли иа самом деле заведование
городским общественным хозяйством
в руки представителей городского
населения?
Компетенция городских дум по
Городовому положению 1785 года
очерчена в статье 167 этого
законодательного памятника. Предметы
ведомства дум сведены здесь к
следующим восьми рубрикам: 1)
прокормление и содержание городских
жителей, 2) предотвращение ссор
и тяжб города с окрестными
городами и селениями, 3) сохранение
в городе мира, тишины и согласия,
4) наблюдение порядка и
благочиния, 5) обеспечение города привозом
необходимых припасов, 6) охрана
городских зданий, заведение нужных
городу площадей, пристаней, амбаров,
магазинов, 7) приращение городских
доходов и 8) разрешение сомнений
и недоразумений по ремеслам и
гильдиям.
В какой мере думы получили
фактическую возможность развивать
самостоятельную деятельность во всех
этих самим законом указанных им
направлениях? Выполнение
четвертого пункта этой программы —
надзора за порядком и благочинием в
городе — с самого начала приняло
характер несения членами шести-
гласной думы полицейских служб
по наряду местной коронной
администрации. Губернаторы и губернское
правление предъявляли требования,
чтобы члены шести гласной думы
являлись на дежурство на рынках
вместе с частными приставами для
смотрения за тем, чтобы при покупках
4 Знание — сила № 2
97
е
не было обмана или обвеса;
вызывали тех же гласных на дежурство
у речных перевозов и т.п.
Замечательно, что статья 101 того же
Городового положения прямо
освобождала на будущее записанных в
гильдии купцов от несения разных
казенных служб, которые были столь
распространены в доекатерининской
посадской общине. Однако
администрация совершенно игнорировала эту
статью Городового положения и не
переставала предъявлять к членам
дум требования личного отправления
ими разных посылок и командировок
по усмотрению полицейских властей.
Тщетно думы протестовали против
такого своеобразного понимания
пункта 4 статьи 167 Городового
положения. Московская шестигласная
дума, например, в марте 1787 года
в ответ на требование губернского
правления, чтобы гласные дежурили
у перевозов, донесла следующее:
«Наблюдение за перевозами по4
пункту 167 статьи Городового
положения принадлежит только до
благочиния и частных приставов, но совсем
уже не есть законопозволительная
должность думы, ибо таковая
состоит не в личном присмотре, а в
предохранении и отвращении непорядков
способом ее распоряжений, если же
она тем личным по разным местам
присмотром заниматься будет, то
недостанет время уже иметь собрание
в назначенном для нее месте и
делать повелениые исполнения, а паче
прилично ли будет быть при лодках
на бессменном бдении из
находящихся в думе членов именитых
граждан, градского головы и имеющих
чины обер-офицерские>.
Однако вопреки таким попыткам
самозащиты со стороны дум
губернское начальство упорно
отказывалось различать распорядительные и
исполнительные функции
применительно к городским учреждениям или,
правильнее сказать, присвой
распорядительную власть самому себе,
требовало от думских гласных лишь
личного исполнения различных
служебных посылок по нарядам
губернского правления. Аналогичная роль
доставалась на долю дум и по
первому пункту статьи 167 Городового
положения, возлагавшему на думы
заботы о материальном
благосостоянии городского населения.
Выполнение этого пункта на практике
свелось почти исключительно к
установлению такс на различные съестные
припасы. При этом на долю думы
выпадала только предварительная
расценка соответствующих продуктов,
то есть опять-таки чисто черновая
исполнительная работа, тогда как
самое установление таксы на
основании такой расценки производилось
коронной полицией. Подобные же
функции отправляла дума и при
установлении обязательных мер.
С мероприятиями по установлению
в городе мер и цен близко
соприкасались действия думы вообше
го урегулированию городских
промыслов и торговли. Вопросы этого
рода были отнесены к компетенции
думы восьмым пунктом статьи 167
Городового положения. Но в то же
время по ремесленному положению
ремесленные цехи были подчинены
магистрату. Создавались путаница и
неустойчивость в порядке
направления дел, касавшихся так или иначе
городского ремесла, и в конце
концов эта путаница законодательных
постановлений открывала полный
простор для произвола губернатора и
губернского правления, которые
либо вершили такие дела по своему
непосредственному усмотрению,
либо направляли их то в думу, то
в магистрат, то в городскую полицию
без какой-либо постоянной системы,
в силу случайных и произвольных
своих решений. Зато мероприятия
по урегулированию городских торгов
признавались бесспорным предметом
ведения думы, как это видно из
делопроизводства городских дум
екатерининской эпохи. В громадном
большинстве случаев мероприятия эти
сводились к воспрещению и
преследованию в городе торговой
деятельности лиц, не приписанных к
городовому мещанству.
На первый взгляд значительный
простор для самодеятельности думы
открывался седьмым пунктом статьи
167 Городового положения, в котором
думе прямо присваивалась
инициатива по части забот о приращении
городских доходов на пользу города
и по части распространения
заведений, приписанных к Приказу
общественного призрения.
*Приращения городских доходов>,
если не считать установленных в
законе отчислений в пользу города
от некоторых государственных сбо-
98
ров, производились в сущности
только в двух формах: 1) в пользу
города жаловались высочайшею
властью некоторые имущества,
могущие приносить городу доход, и
2) дума сдавала на содержание
отдельным предпринимателям
различные оброчные городские статьи.
Случай пожалования городу ценного
имущества произошел в Москве в
1786 году. Императрица пожаловала
городу Москве «для улажения
доходов его на разные нужды>
обветшавший каменный гостиный двор
в Китай-городе, с тем чтобы можно
было продать в пользу города как
строение этого двора, так и
состоящее под ним место. По статье 167
в распоряжение пожалованным
городу имуществом, несомненно,
должна была вступить дума. Между тем
московский главнокомандующий
передал все дело о реализации этого
высочайшего пожалования
специальному совещанию из представителей
купцов, созванному помимо думы.
Что касается сдачи с торгов
оброчных городских статей, то
московская дума первоначально приступила
было к самостоятельным действиям
в этом направлении, но уже в
марте 1787 года губернское правление
прислало в думу указ с выговором
за самовольную отдачу в оброк
рыбных ловлей, перевозов, весов,
лавочных мест и других городских
статей; на будущее время строго
воспрещалось думе самостоятельно
решать дела по челобитьям о сдаче
оброчных статей без
предварительного представления о том
главнокомандующему или губернатору. И с
этого момента дума перешла на
положение лишь передаточной
инстанции при направлении этого рода
дел главнокомандующему. Дума
принимала прошения, наводила по ним
предварительные справки,
рапортовала о них главнокомандующему или
губернатору и ожидала его указа.
К этому сводилась вся ее роль.
Такой порядок взаимных
отношений между думой как органом
«городского общества» и коронным
начальством города вовсе не вытекал
из постановлений Городового
положения 1785 года—на основании
положения отношения эти должны
были сводиться лишь к тому, что как
генерал-губернатору и губернатору
предоставлялось делать от себя
предложения городскому обществу о
нуждах города, которые подлежали
обсуждению общества (ст. 30 и 38),
так и городскому обществу и
магистрату предоставлялось делать
представления губернскому
правлению и губернатору о своих
общественных нуждах (ст. 8 и 36);
ясно, что в силу этого дума вовсе
не лишалась распорядительной
власти в кругу предоставленных ее
ведению дел. Эти статьи положения лишь
давали возможность губернскому
начальству ставить на очередь
думского обсуждения различные вопросы
городской жизни, а думе —
возможность обращаться за содействием гу-
бериского начальства в делах,
касающихся городских общественных нужд,
поскольку она сама не могла
разрешить этих дел своей
распорядительной властью. Затем всякое
дальнейшее вмешательство коронных
властей в деятельность думы должно
было, по смыслу Городового
положения, ограничиваться лишь
надзором за законностью думских
постановлений. Статьи 37 и 170
Городового положения ясно
устанавливали, что в пределах своей
компетенции дума не может принимать
лишь противозаконных
постановлений. Между тем губернское
начальство на практике сосредоточивало
в своих руках распорядительную
власть во всех делах, отнесенных
статьей 167 к ведению думы.
Такое же вмешательство местной
коронной власти в права думы, не
оправдываемое постановлениями
Городового положения,
распространялось и на важную область
распоряжения городскими финансами. Го-
родовое положение различало в этом
отношении: 1) казну, составляемую
добровольными складками граждан
по приговорам городского общества,
и 2) казну, составляемую из N;o-
родских доходов, установленных в
самом положении, а именно: а) из
обязательных отчислений в пользу
города известного процента от
пошлинного сбора с портовых и
пограничных таможен, б) из таких же
отчислений от казенного дохода с
питейной продажи, в) из доходов с
выморочных имений, г) из доходов
от эксплуатации городских мельниц,
рыбных ловель и перевозов, д) из
штрафных денег, собираемых с
купцов и мещан.
4*
99
* б
f о
Расходование сумм, собиравшихся
в порядке самообложения, Городовое
положение всецело предоставляло
усмотрению городских обществ.
Суммы, поступавшие из указанных
доходов, выше перечисленных, городские
общества также могли издерживать
«собою>, ио лишь на определенные
предметы: на содержание
магистратов и прочих должностных лиц по
городскому управлению, на
содержание школ и других заведений,
вверенных Приказу общественного
призрения, и на строение и починку
городских зданий и прочих городских
сооружений. И только для
расходования указанных сумм на
какие-либо иные предметы, сверх
исчисленных в Городовом положении,
требовалось разрешение губернатора.
Таким образом, пределы вмешательства
губернской администрации в
распоряжение городскими финансами были
указаны совершенно точно. Но все
эти постановления, гарантировавшие
для общества градского
значительную самостоятельность в
распоряжении городскими финансами, остались
лишь иа бумаге, а в
действительности были стремительно и
беспрепятственно опрокинуты самовластием
коронной администрации. В Москве
уже в марте 1787 года губернское
правление прислало в думу указ,
в котором говорилось, чтобы дума
впредь не производила никаких
расходов «самовольно, без
истребования от высших начальств
повелений». И делопроизводство
московской думы за время царствования
Екатерины II показывает, что это
распоряжение губернского правления,
шедшее вразрез с законом,
применялось с неукоснительною
точностью.
Предшествующее изложение,
думается мне, вполне уполномочивает
нас иа тот заключительный вывод,
что городская реформа Екатерины II
была чисто бумажной реформой, ие
изменившей реально прежних основ
муниципального строя. Всесослов-
ность и самостоятельность
муниципальных учреждений были громко
провозглашены в Городовом
положении 1785 года, и в этом
отношении названный законодательный
памятник резко порвал со старинной
исторической традицией. Но эти
лозунги ие гармонировали с общими
условиями русской жизни того
времени, и потому на практике они
должны были потерпеть полное
крушение при встрече с
противоположными началами стародавнего
происхождения. Для осуществления все-
сословности городского
самоуправления надлежало предварительно если
не уничтожить совершенно, то, по
крайней мере, обессилить, сгладить
разобщение сословных групп в
строении самого общества. Эта задача
была достигнута с большим или
меньшим успехом лишь после падения
крепостного права и потому не
Городовое положение 1785 года, а
Городовое положение 1870 года стало
отправной точкой развития
всесословного городского самоуправления в
России.
Для осуществления независимости
и самостоятельности городского
самоуправления в кругу присвоенных
ему по закону задач необходимо
было предварительно утвердить весь
строй общегосударственного
управления иа незыблемых началах
строгой закономерности. Эта задача не
достигнута во всей мере и
посейчас, и потому и современное нам
городское самоуправление далеко от
той постановки, которая
соответствовала бы истинному существу этого
понятия.
Городовое положение Екатерины II,
таким образом, в своих основных
руководящих идеях было обращено
лицом к отдаленному будущему.
Немудрено, что введенные этим
положением учреждения в своей
практической постановке нисколько не
отразили этих руководящих идей, а
явились лишь теми новыми мехами,
в которых продолжало киснуть
прежнее вино, ф
1912 год
Из сборника «Три века. Россия
от Смуты до нашего времени», том 3.
Москва, 1992 год.
100
♦ •.*.
Урбанист:
Городскую экосистему
объединяет проза ее бытия
и поэзия ее истории.
■Вячеслав Глазычев
городская среда,
экологическое сознание
и любовь к геометрии
Если серьезнее отнестись к той
науке, которую крайне редко
упоминают в кругу сторонников
интеграции иаук об экосистеме города,
то есть к истории, легко обнаружить,
что экологическое сознание было
мощной установкой мыслящих людей как
минимум сто лет назад. Фундамент
социально-экологического знания о
городе закладывал Ф. Энгельс
(«Положение рабочего класса в Англии»).
Экологические аргументы составили
основу программ социал-реформистов
всех оттенков. Любопытно, за год до
русского издания книги Ван дер
Вельде в Москве вышел в свет перевод
«Предвидений» Герберта Уэллса,
строившего оправданный временем
прогноз урбанизации под влиянием
развития путей сообщения. Кстати,
именно Уэллс, а не Эбенизер Говард,
чьи «Города будущего» в полном
русском переводе вышли в свет только
в 1911 году, в наибольшей мере
повлиял иа идеи так называемых
дезу рба нистов и адептов кон цеп ции
«города-сада». Если вспомнить еще
П. А. Кропоткина и других
теоретиков анархизма, обнаружится, что
проблема экологии города была в
полном почти объеме поставлена к началу
XX века.
Поставлена, не решена и засунута
в долгий ящик. Во-первых, потому
что у XX века хватало других забот.
Во-вторых, экологическое сознание
авангардистов конца XIX века было
принадлежностью мыслящих
индивидов, тогда как омассовление науки,
разразившееся полувеком позже,
заимствовать у таких индивидов их
культурный потенциал не сумело.
Когда к середине нашего века
выяснилось, что градостроительные навыки
недостаточны для решения
усложнившихся задач, тема сознания была
чрезвычайно скоро замещена темой
знания, каковую немедленно
разобрали по дисциплинам, где и
приступили к ее инвентаризации.
НеАннингофский сад... У Крестового пруда плотина
каменная с резьбою, во оной плотине статуя каменная
Самсон, под плотиною сфинксов каменных золоченых
2... Плотина каменная с резьбою, на ней балясы
деревянные, в оной плотине статуй каменная Венус. Под
плотиной купидонов каменных золоченых 2, горшков
каменных золоченых 4...
Перепись дворцовых садов,
1701 год
Теоретик расселения за словом «го- связей между ними. Социолог видит
род> видит точку на карте, и размер за тем же словом мир человеческих
этой точки соответствует рангу города взаимосвязей, дифференцированный
N по численности жителей. Он видит по возрастам и этнической принад-
группы и констелляции точек, векторы лежности, уровням образования и на-
101
выкам цивилизованности, занятиям и
предпочтениям. Экономист — сгустки
связей производства, распределения
и потребления. Эколог традиционного
толка, то есть биолог в первую
очередь,— локальную экосистему,
извращенную относительно своего
«естественного» (естественно-природного,
как если бы такое было в последние
три—пять тысячелетий) предсостоя-
ния. Далее и далее — без опасения
совершить грубую ошибку можно
сказать, что существо живого города
отступает все дальше перед способом
его описания, доступным тон или иной
дисциплине. Что поддается описанию,
то и есть город, что не поддается,—
того и «нет»-
И вновь круг замыкается:
единственный специалист, заявляющий, что
он занят именно сутью города,—
градостроитель. Но ведь и он
представляет себе город заведомо
ограниченным и потому уже
искаженным образом — как объект
посильного (по средствам и времени)
манипулирования. Он тоже оперирует
абстракциями, будь то нормы,
образцы или готовые образные стереотипы,
которые пригодны к немедленному
употреблению. Ну, скажем, город
уподобляется грозди или кисти
винограда: ягоды обладают собственным
строением, подобны одна другой и
одинаково сцеплены со стеблем; город
подобен организму, у которого есть
мозг — центр, скелет — линии
транспортных коммуникаций, нервная
система прочих коммуникаций и т. п.
(древнейшая, кстати, аналогия). При
желании город можно уподобить
муравейнику или улью, что широко
эксплуатировалось в нашей
литературе, лесу, фабрике, наконец,
электронно-вычислительной машине...
Беда в том, что всякий город
подобен лишь самому себе, тогда как
видовыми идентичными его
признаками оказываются лишь
тривиальности, какие горожанин разучивает к
десятому году жизни.
Есть, впрочем, такая точка зрения:
да, специалисты не могут порознь
освоить реальность города и не могут
меж собой договориться на общем
языке — следует препоручить эту
сложную задачу отчужденной и
потому третейской процедуре. Пусть
интегратором станет, скажем, модель
«город», выстроенная по схеме
системного описания! Не получается. Число
переменных не удается редуцировать
до поддающегося обработке, без
риска утраты сущностной информации.
Связность между блоками или
элементами приходится либо назначать,
с риском пасть жертвой
индивидуального или группового
заблуждения, либо принять сложившуюся
схему управления городом за истинный
образ самого города, что несколько
смущает... Круг замыкается вновь на
особе градостроителя.-.
5 I
— Но это же наша земля,
делать все, что вздумается!
— Это не наша земля. Мы за
тили. Мы принадлежим ей...
Мы можем здесь
нее только запла-
Нельзя не заметить, что
экологическая окрашенность сегодняшнего
сознания сопряжена не только с
реакцией на жадно поспешные
действия недавнего прошлого, но и с
реакцией на новый номадизм. Дело
не в урбанизации как таковой —
она и ранее бывала не менее
интенсивной по темпам, дело в ее
тотальности. Дело в том, что и внутри
города человек стал бродягой, и
между городами он перескакивает шутя.
И это все бывало в прошлом, но
относилось к меньшинству,
подвижность которого была сопряжена с
занятиями: военные, чиновники, священ-
Р. Киплинг, «Мощь этого дома».
1905 год.
ники, помещики, инженеры,
ремесленники, если спрос на их умение был
ограничен. В наше время готовность
к перемещению в пространстве стала
почти всеобщей. Может быть,
поэтому в экологическом сознании сплелись
тихая ненависть гуманитариев и
заурядных горожан к напору техники
на культуру и, главное, жажда
устойчивости во времени, достижимой через
устойчивость в пространстве.
Это важно иметь в виду:
пространственные ориентиры,
сохраняющие надежность при смене поколений,
чувственно и, если так можно
выразиться, нестрашно показывают время!
103
V
I!
1
si
[I
fl
= О
*" °-
■ О
Ш
Персонализованный этот камерный
историзм нуждается в опоре, и эту
опору ищут, реконструируя семейные
древа, перебирая ломкие бумажки и
выцветшие фотографии, жадно
вглядываясь в фотографии знакомого
сейчас места в его прежнем
состоянии, посещая места, хранящие
историческую память народа. В конечном
счете, мне кажется, при всей
значимости сиюминутных практических
задач спасения живого от натиска
нежити экологическое сознание это
специфически окрашенное стремление
восстановить (или утвердить — для
тех, кто был исторически обделен)
взаимопринадлежность человека и
места.
В глобальном пафосе это «Человек
и Земля», «Наш дом — планета
Земля» и т. п., тогда как в
нешумном пафосе обыденности это «мы и
наш дом». Одна важная
особенность, отпечатанная в языке, нередко
ускользает от внимания: если
сопоставить выражения «иметь в
собственности» и «иметь во владении»,
то узкоэкономическая категория
противостоит хозяйственной, то есть об-
щекультурной и потому этической.
Первое, сугубо буржуазное по
происхождению, означает право на
произвол относительно овеществляемой
реальности, о чем замечательно
сказано Марксом. Второе восходит к
первым шагам цивилизации и означает
право пользования, предполагающее,
что нечто используемое должно быть
передано новому владельцу не в
худшем состоянии, чем было воспринято
из чьих-то рук. Это древняя
трактовка, письменно закрепленная еще
в Ветхом завете, где Земля и все,
что ее наполняет, отдано человеку
именно во владение, была и остается
становым хребтом культуры.
Укрепление капиталистических отношений
гнуло и ломало эту установку созна
ния под знаком выгоды, выросший
из сугубо буржуазного мышления
техницизм — под знаменем
технической эффективности.
Если человек арендовал на три 4рда залежную
землю для распашки, но он был нерадив и не
распахал поле, (то) на четвертом году он должен
вспахать, промотыжить и взборонить, а затем
вернуть владельцу поля; кроме того, он должен
отмерить по 10 гуров зерна за каждый бур поля.
Законы Хаммурапн, § 44
Кто кому принадлежит в
экосистеме города? Вот в чем вопрос.
И вопрос это не пустой, и ответ на
него не может быть пустым, потому
что экологическое сознание конкретно.
Хорошая ЭВМ с дисплеем
позволяет осуществлять операции,
которые — по трудоемкости или
лености — раньше бывали только
мысленным экспериментом. Пользуясь
правилами начертательной геометрии,
строим падающую тень от тела —
пусть им будет простой куб
(впрочем, не так-то он прост, если мы
никогда не видим все его грани, не
забравшись внутрь). Затем изменим
контур тени и по новой тени
попытаемся восстановить форму
освещенного тела. Если добавить второй
источник света, теней станет две, и
если тело асимметрично, то тени будут
разными. А если теней множество и
они накладываются прихотливым
образом? Тогда перед нами попытка
вообразить городскую среду как
развивающуюся сбалансированную
экосистему или, во всяком случае, нечто
похожее.
Если эволюцию деятельности
вообразить себе как поток, то,
наверное, следует помнить, что он
прогрызает русло в массиве культуры.
Только вместе с берегами и ложем своим
поток становится рекой; капризные
отношения культуры и деятельности
ответственны за возникновение
перекатов и мелей, за подмытые берега,
внезапные петли и все прочее, чем
определяется индивидуальность реки.
Продолжая ту же аналогию, можно
заметить, что эволюция знания и
умений отвела поток деятельности в
бетонированные каналы
профессионализма н одичание строителей таких
каналов стало бы полным, не будь
компенсатора,— культурные нормы и
цеииости проскальзывают в заборную
решетку канала благодаря тому, что
носители деятельности включены в
обыденность культурных процессов.
104
И впрямь не знаю, чего хочет этот человек.
Уперся в том, что определенные слова имеют
определенные значения, приписанные им навсегда. Но кто ж
может мне запретить тут взять слово, там значение
и связать их друг с другом?
Г.-К Лихтенберг. Афоризмы
1780-с годы.
По склонности к стереометрии я
выстроил как-то картинку*, в которой
до сих пор не имел оснований
разочароваться. Если вообразить, что
городская экосистема — это некое
облачко смыслов с туманными
очертаниями, то на «плоскости» знания и
умения оно будет проецироваться в
виде плоских пятен. Именно с такой
тенью объекта идет всякая
профессиональная работа с городом.
Сколько видов профессионализма, столько
и пятен-теней. Соберем для простоты
все формы работы естественника в
один подход, согласно которому во
всяком случае объект полагается
считать существующим независимо от
наблюдателя. Такую же операцию
произведем с проектными умениями,
где объект целеполагается в будущем
времени, а процесс его жизни
осмысляется как движение от исходного
состояния к желаемому. Такую же
процедуру — с гуманитарными
дисциплинами и «свободными»
искусствами, где объект существует
постольку, поскольку обладает ценностью для
мира человека. Ну и наконец, есть
методологический подход, где
существование самого объекта не столь
интересно и осмысляется
интеллектуальная работа с ним или его
тенями, осуществляемая в прочих
подходах.
Коль скоро есть установка на инте-
грированность взгляда на объект,
остается ее воплотить, собрав все
плоскости проекции вокруг облачка
«городская экосистема». По древнему
как мир принципу экономии усилий
собрать четыре плоскости в объемное
тело несокрушимой жесткости можно
одним только способом — сделав
выкройку тетраэдра и склеив его.
Если ваше сознание вместит в себя
тетраэдр целиком, вы уже несете в
себе интегральный подход, который
можно именовать «средовым», а
можно иначе. Суть от наименования
не изменится: в бедной схеме этот
тетраэдр изображает все же самую
целостность мыслительной
реальности вокруг та инствеиного объекта
«экосистема города». Если вы можете
«жить» профессионально внутри
такого тетраэдра, то вы сами начинаете
реконструировать машину своего
профессионального мышления по нормам
целостности культуры. Сама по себе
картинка недорого стоит, но если
трактовать ее как идеал — с
позиции «плоскатика», профессионально
обитающего на любой из граней,—
у профессионала появляется шанс
расти в третье измерение.
Картинку легко сделать, сложнее
воплотить в дело, ведь идея
интеграции так часто оборачивается
задачей конкуренции в борьбе: вокруг
кого интеграция? Простейший
ответ — вокруг объекта, но он-то
никому и не дан иначе, чем через
простенькую нашу картинку, которую
невозможно приобрести в собственность,
но которой — в идеале — можно
владеть.
Действительным интегратором
городской экосистемы оказывается
проза ее бытия и поэзия ее истории,
осознание идеи кооперации
специалиста и неспециалиста (он ведь
специалист быть человеком). Объекта
«экосистема города» нет до тех пор,
пока мы не начали о нем думать.
До этого есть только россыпь
предметов в пространстве и пучок стрелок,
обозначающих функциональные
взаимодействия. Городская экосистема
(иначе кодируемая словами
«городская среда») это, так сказать, интен-
циальный объект. Его нельзя
изучать в натуральной ему целостности,
но можно понять, постичь, познать,
чтобы иначе изучать и иначе
конструировать его тени на гранях
профессионализма. •
* Глазычев В. Л. Социально-экономическая
интерпретация городской среды. М., Наука,
1984 год.
«е-
в
105
***
V-4
АППАРАТ'
ОСТАНОВЛЕН
1л-
5
Михаил Гнедовский
Город,
Более миллиона человек проживает сейчас в городах-«зеро» —
Арзамасе-16, Свердлорске-44, Красноярске-26, Томске-7Г Климовскег
Челябинске-40г других закрытых и полузакрытых зонах. Вдумаемся:
миллион человеческих жизней, судеб связаны с городами-призраками.
Миллион неповторимых личностей, духовных сущностей, внутренних
миров, мировоззрений. В их числе — цвет фундаментальной
отечественной науки, технократическая элита России. Ее бесценное
достояние. Ее надежда на достойное будущее...
При въезде в Арзамас-16 бронзовый преподобный Серафим
вознес руки к небу. На каменной глыбе высечены слова: «Моли Бога
за нас». Моли Бога за всех живущих в городах-«зеро».
Михаил РЕБРОВ
Журнал «Совершенно открыто», № 1,—
первый журнал о совершенно секретных городах,
издаваемый с 1994 года в Красноярске-26.
которого не было
Большой, почти стотысячный город,
построенный неизвестно где,
неизвестно когда, неизвестно кем и
неизвестно для чего... Город, не имеющий
ни имени, ни истории; не
обозначенный на географической карте;
абсолютно и во всем анонимный...
Город- мечта, город-сказ ка, город-
утопия — в точном значении этого
слова, придуманного в 1516 году
Томасом Мором,— место, которого нет...
В действительности, Красноярск-26
(иначе — «девятка») был построен
в конце 1940-х — начале 1950-х годов
в Центральной Сибири для
производства оружейного плутония —
начинки для будущих советских
ядерных бомб. Строили его в обстановке
строжайшей секретности
заключенные и военные, руководил
строительством лично Берия.
Вначале хотел и пом естнть город
целиком под землей, чтобы скрыть
ядерное производство от посторонних
Закрытие реактора. С этой минуты
начался отсчет нового времени в истории
*атомного города» Красноярск-26.
Прекращена выработка оружия. Весь мир
вздохнул с облегчением, но для тех, чья
жизнь и работа были связаны с
реактором, это событие скорее печально. Букеты
алых роз, бережно положенные на крышку
уснувшего реактора,— свидетельство тому.
глаз. Затем возник проект города
под куполом. В конце концов
возобладала гуманистическая идея (которая
все-таки присутствует в утопической
традиции), и «закопав» ядерные
реакторы внутрь огромной горы,
построили рядом нормальный,
надземный и даже красивый (по меркам
того времени) город.
Созданный по единому плану, он
в самом деле очень хорош: строен,
пропорционален, удобен, зелен и чист.
Проектировали его ленинградские
зодчие, и потому, видимо, планировка
и застройка старой, центральной части
перекликается с Петербургом.
Сегодня эта сталинская версия «окна в
Европу» воспринимается как
ностальгический архитектурный заповедник,
полностью сохранивший дух и каноны
псевдоклассицизма начала 1950-х
годов.
К центральной части города
примыкает обширный парк,
спланированный по всем правилам
садово-паркового искусства, за ним вдруг
открывается огромная водная гладь —
искусственное озеро, вокруг которого
строятся сейчас новые жилые районы.
Вдоль берега озера идет настоящая
набережная — с балюстрадами,
беседками-ротондами, причалами и
городским пляжем.
Все это — и сам город, и парк,
и набережная — сюжеты, абсолютно
не характерные для Сибири, где реки
107
о
Ш
« о
I
капризны и буйны, а дикая природа
подступает обычно прямо к стенам
домов. В отличие от Центральной
России здесь нет ни дворцов, ни
парков, ни дворянских усадеб, ни многих
других привычных дли европейского
глаза элементов среды,
составляющих «буферную» зону между
природой и архитектурой, обжитым и
необжитым пространством. Поэтому,
может быть, так странно и неожиданно
выглядит в сибирском ландшафте этот
город — искусственный, как
выращенный в пробирке кристалл,—
отголосок европейской
урбанистической мысли.
Впрочем, озеро — элемент
неслучайный. Город построен фактически
на берегу Енисея, однако из
соображений секретности не виден с реки и
отделен от нее мощным заслоном из
колючей проволоки. На реке нет и
никогда не было пристани — ни
грузовой, ни пассажирской — и тем более
набережной. И у горожан нет
обыкновения ходить к реке отдыхать или
рыбачить. Тема Енисея была тщательно
вычеркнута из городского сознания.
(Компетентные органы, следившие
за тем, чтобы местонахождение
города сохранялось в тайне, запрещали
употреблять само слово Енисей, ибо
это давало «привязку к местности».)
Потому город, стоящий на берегу
великой сибирской реки, делает вид,
что он расположен у озера.
Создатели города блестяще
справились со своими задачами. До сих пор
здесь царит удивительная атмосфера
в неконтексту ал ьности и вненаходи-
мости, сохраняется волшебное
ощущение остановленного времени. И
дело не только в организации
городской среды. В течение сорока лет этот
артефакт, этот странный оазис
оставался полностью вещью в себе.
Перестав быть лагерем и казармой, он
превратился в комфортабельную зону,
в резервацию для инженерной и
рабочей элиты. От всего остального мира
его отделяли колючая проволока,
завеса строжайшей секретности, плюс —
огромные сибирские расстояния.
Близкие родственники могли приезжать
к жителям города только в двух
случаях: на похороны и на свадьбу.
До последнего времени Красно-
ярск-26 относился к числу самых
привилегированных социалистических
городов. Жилье, снабжение, бытовое и
культурное обслуживание — все было
здесь значительно «выше среднего».
И никогда горожане не знали, что
такое преступность, массовое
пьянство, нищета, разруха и запустение.
Это было государство в государстве,
утопия внутри утопии, социализм,
построенный в одном, отдельно взятом
городе. Неудивительно, что тоска по
прошлому здесь гораздо сильнее, чем
в других городах нашей страны.
Настолько же сильнее, насколько
крепче был местный «железный
занавес», служивший, кроме всего
прочего, гарантией благополучия
горожан.
В 1992 году был и оста новлены
два из трех ядерных реакторов,
производивших оружейный
плутоний. С этого момента начался
процесс рассекречивания города. И, как
это ни парадоксально,
расколдованная утопии стала приобретать
иррациональные, совершенно
мифологические черты.
Еще недавно границы познанного
мира располагались по
географическим рубежам. Сегодня они проходят
в конструкторских бюро и научных
лабораториях. Город, который
находится вблизи ядерного производства,
попадает в пограничную зону
современной цивилизации, где кончается
знакомый, обжитой, безопасный мир
и начинается область неведомого.
И это не просто неведомые земли,
открывавшиеся путешественникам
или завоевателям прошлого. Здесь
человек оказывается перед лицом
сверхвысоких энергий, изученных в
лучшем случае наполовину,
таинственных превращений первоэлементов,
чреватых Бог знает какими
последствиями. Этот воплощенный
социалистический рай одновременно
оказывается преддверием подземного
царства, царства Плутона (или, что
в данном случае почти то же самое,
плутония). Насколько гармоничен,
соразмерен человеку сам город,
настолько же необъясним и
иррационален притаившийся рядом в пещере
дракон.
Изо дня в день обычная
пригородная электричка увозит очередную
смену рабочих на Горно-химический
комбинат (все названия предприятий
здесь были в свое время придуманы
специально, чтобы скрыть их
назначение). Вначале она идет вдоль
берега Енисея, затем въезжает в тоннель
и оказывается внутри горы, где и
108
происходят те таинства, ради которых
был создан город. Считается, что
по объему скальных пород, вынутых
при строительстве, подземный завод
равен зданию МГУ на Ленинских
горах или Московскому метрополитену.
Во всяком случае, во многих своих
частях он похож на станции и
переходы метро, и размеры его поистине
титанические. Здесь есть свои улицы,
перекрестки, многоярусные кварталы,
дома, есть какие-то почти готические
пространства невероятной высоты.
На подступах к ядерному реактору
интерьеры больше всего напоминают
больницу: выкрашенные зеленой
краской коридоры, много кафеля, люди
в белых халатах, кое-где на полу
надписи счистый проход». Реактор
«АД» остановлен, но еще «не остыл»,
и за ним день и ночь наблюдает
полная смена.
В принципе из урановой руды,
обогащенной в реакторе, здесь
добывают не только плутоний, но также
чистый германий, чистый кремний и
другие ценные элементы. Для
утилизации ядерных отходов (не только
собственных, но свозимых со всей
страны) неподалеку строится — на
сей раз под открытым небом — еще
один супергигант.
Изотопно-химический завод. Он уже принимает «сырье»
(отслужившие урановые стержни с
атомных электростанций), но пока не
приступил к его обработке.
Если бы две тысячи лет назад
человечество не отказалось от мысли
вести счет «чудесам света», этот
безымянный и на вид безмятежный
сибирский город, несомненно, вошел
бы сегодня в такой список, причем
минимум по двум позициям. В начале
шестидесятых годов здесь было
создано еще одно предприятие с ничего
не говорящим названием — НПО
прикладной механики, которое в
действительности занимается
созданием, запуском и мониторингом
спутников связи. Именно здесь
разрабатываются все телевизионные,
навигационные, метеорологические и
прочие космические системы, которые
вращаются на околоземных орбитах.
По иронии, закрытый город, напрочь
отрезанный от всего мира, был все
эти годы лидером в области
развития новейших коммуникационных
технологий.
Таким образом, горожанам близко
знакома не только ядерная пропасть
под ногами, но и космическая бездна
над головой. Как в романах
Клиффорда Саймака, где в маленьком
провинциальном городке неожиданно
распахиваются окна в иные миры, так и
здесь, с отменой режима секретности,
открываются совершенно новые
пространственные измерения,
скрещиваются самые острые темы современной
цивилизации, самые дерзкие
человеческие начинания.
По масштабам европейской истории
город находится сейчас в
младенческом состоянии. По сибирским
понятиям — вступает в пору юности.
Как бы то ни было, история его
начинается только теперь, ибо до сих
пор это был не живой городской
организм, а своего рода проект в
натуральную величину, сохранявший
схематическую прелесть замыслов,
расчисленных в свое время его
создателями. Его улицы в точности
повторяли «совершенно секретные»
архитектурные отмывки, выставленные
сейчас в городском музее. Его
промышленная топография и весь
сценарий производственной жизни были
подчинены единственной цели —
укрыть оборонный завод под толщей
скальных пород, чтобы в случае
ядерного удара (который,
несомненно, уничтожил бы город) он
продолжал выдавать на-гора продукцию.
Настоящий апокалипсис в
технократическом исполнении!
В течение сорока лет город
пребывал как будто вне времени и
пространства, в особом хронотопе утопии
(или антиутопии — сегодня, в конце
XX века, эти термины означают одно
и то же). Хотя в свое время над ним
и не был построен купол, все же он
был защищен от реальности
невидимым и прочным барьером. Два
поколения горожан выросли в этих
условиях. Теперь им предстоит жить в
реальном времени, осваивая реальное
пространство, определяя свою
позицию в реальных культурных,
социальных (да и просто географических)
координатах. Город-утопия, город-
проект, город-призрак закончил свое
существование.
Что ж, так или иначе это
происходит сегодня по всей нашей стране.
Просто здесь в силу чрезвычайности
обстоятельств ситуация оказалась
особенно острой. Вместе с тем из уто-
109
i ^
о
с
пического прошлого жителям доста
лись в наследство ценности, которые
сегодня определяют своеобразие
города, его лицо в ряду других
российских (и не только российских)
городов. Это и его неповторимый
архитектурный облик, и
интеллектуальный потенциал, и
непосредственная причастность к глобальной,
планетарной (космической и ядерной)
проблематике, и привычка жить и
работать в зоне риска,
сформировавшая многие черты характера
горожан.
Процесс открытия города находится
пока в самом начале. По-прежнему
действует контрольно-пропускной
пункт, который сегодня не столько
охраняет военную тайну, сколько
поддерживает в городе привычную
атмосферу социальной стерильности.
Потому здесь нет еще ни цыган, ни
побирушек, ни шарманщиков с
попугаями, но уже нарушают стройную
перспективу улиц коммерческие
палатки со «сникерсами». Уже побывали
в городе и американский сенатор,
и миллионерша из Греции... и даже
российский президент. И
родственники могут уже навещать своих
близких не только по случаю свадеб
и похорон. А чудаки и эксцентрики
водились здесь, как оказалось, всегда:
по числу поэтов на душу населения
город, вероятно, занимает одно из
первых мест в мире.
В общем, что-то уже сдвинулось
в сознании, в самоощущении
жителей, и свежий постперестроечный
ветерок пошел гулять по улицам
города, заставляя кого-то поеживаться,
кого-то вздохнуть полной грудью.
В городе появился священник,
православная община, началось
строительство церкви. Открылся (первый в
Сибири!) частный женский клуб.
В городском музее создана наконец
правдивая выставка, где история
города рассматривается не в
технократической, а в гуманитарной
перспективе. Вышли два номера очень
живого и очень независимого журнала
с характерным названием
«Совершенно открыто», посвященного
проблемам режимных городов. Не без
труда горожане привыкают к
открытости, учатся называть вещи их
собственными именами. Наверное, уже
настала пора дать и самому городу
настоящее имя. •
Красноярск-26 — Москва
•о
X U1
Редакция благодарит жителей Красноярска-26,
оказавших помощь в подготовке блока материалов,
посвященных «ЗАТО»: Т. С. Ешину, директора
независимого журнала «Совершенно открыто», и всех
его авторов и создателей; Б. В. Петрова, сотрудника
группы по связям с общественностью Горно-хими-
ческого комбината; В. А. Попову, директора
городского музея, сотрудников музея.
112
Наталья Самовер
Три Старые Руссы
Старая Русса — город в Новгородской области, пристань
на реке Полисть, железнодорожная станция. 41,5 тысячи
жителей (1989 год). Машиностроение, легкая, пищевая,
стройматериалов, полиграфическая промышленность.
Краеведческий музей. Мемориальный дом-музей Ф. М.
Достоевского. Бальнеогрязевой курорт.
Большой энциклопедический словарь.
1993 год
е
Есть на свете великие, всем
известные города. Есть «стольный Киев-
град», «Господин Великий Новгород»,
«матушка Москва», «город пышный,
город бедный» Санкт-Петербург. Но
есть и другие, некогда славные, а
теперь не всякому россиянину ведомые.
Имя Старой Руссы в наши дни редко
звучит во всеуслышание, но были
времена, когда едва ли не каждый
человек на Руси знал его. Русь — Русса...
Это созвучие издавна подталкивало
историков к некоторым
умозаключениям. Не здесь ли, в новгородских
землях, в «околорусье», надо искать
истоки Руси? Не оттуда ли «есть
пошла Русская земля»? Впрочем,
город не нуждается во
многозначительной легенде для подкрепления своего
права на заметное место в русской
истории. Несколько столетий Старая
Русса (или просто Руса, как она
звалась до XV века) снабжала страну
важнейшим стратегическим
продуктом — солью. Десять веков назад
на берегу речки Порусьи, недалеко от
ее впадения в Полисть, близ
минеральных источников уже жили люди.
И не просто жили, а добывали соль,
выпаривая ее из пахучей
горько-соленой воды, и торговали ею с
ближними и дальними. Источники на
возвышенности посреди города бьют и
поныне. Этот пятачок земли с вечно
живыми ключами вот уже тысячелетие
служит его палладиумом. Стоит
только взглянуть на историю города
и поймешь: пока живы источники,
будет жить и Старая Русса.
Город солеваров
«В лето 6675 (1167)... Святослав
пришел с суздальцами и с братома
и с смоляны и с полоцаны к Русе,
идоша новгородцы с Якуном противу
их, они же, не дошедьше, вороти-
шася, не успеша бо ничтоже»,— так
начинается Писаная история Старой
Руссы. И дальше все как обычно:
десятилетие за десятилетием, из века
в век моры и голодовки
перемежаются вражескими набегами.
Однообразие череды бедствий притупляет
ощущение трагедии. «Рушане лошадку
скушали, да в Новгород писали, чтоб
еще прислали»,— так продолжали
дразнить тамошних уроженцев сотни
лет спустя. Но если чума и засуха
посещали город не чаще и не реже,
чем другие местности страны, то для
желающих поживиться чужим добром
он был по-особенному привлекателен.
Руса была очень богата. И после всех
ударов оправлялась исключительно
быстро. Причиной тому «русский
промысел» — солеварение, которым было
занято большинство горожан. В этом
деле рушане достигли замечательных
успехов. Уже в XIII -XIV веках они
смогли с помощью бурения
дополнительных скважин повысить отдачу
природных источников, и это стало
началом-первого расцвета города.
Всю Русу опутала сеть подземных
трубопроводов, по которым вода
самотеком бежала из искусственного
соленого озерка к варницам, иногда
за несколько верст. Зимой воду
предварительно вымораживали, чтобы
сгустить рассол, а летом просто
выпаривали на огромных железных ско-
вородах-цренах. Город был буквально
усеян варницами, и до сих пор то
здесь, то там случается видеть, как
деревья внезапно желтеют и погиба-
113
Л А И?» Г. UApOM 1>ГСЫ
У «° !g
119 /J
ife
ют, когда их корни где-то в глубине
натыкаются на следы древнего
солеварения.
XIV и XV века — эпоха подъема
средневековой Русы. Один за другим
возводятся каменные храмы. Вот
только каменной крепостью город так
никогда и не обзавелся. А между тем
он богател и благоустраивался.
Извилистая Порусья угрожала ему
наводнениями, особенно весной, когда в
«кривом колене> в двух шагах от
торговой площади происходили ледовые
заторы. Но рушане нашли выход в
спрямлении реки. Канал (может быть,
древнейший в России) получил
название Перерытицы, а перерезанное им
«кривое колено» год от года мелело,
превращаясь в подобие сточной
канавы, прозванной горожанами Ма-
лашкой.
В XVI веке Старая Русса уже
выдвигается в ряд наиболее
значительных городов России. Тридцать
шесть улиц, полторы тысячи дворов,
более семи с половиной тысяч
жителей. Торговые обороты Старой Руссы
были так велики, что к концу
столетия она выплачивала в казну
пошлины больше, чем любой из российских
городов, хотя по численности
населения занимала лишь четвертое
место после Москвы, Пскова и
Новгорода.
Казалось, городу везло — он
избежал опричных погромов. Но Смута не
пощадила его. Старую Руссу
поочередно брали, грабили и разрушали
литовские, польские, шведские войска.
С 1609 года она считалась
принадлежащей Швеции и была возвращена
России только в 1617 по Столбов-
скому миру. Богатый, многолюдный,
промышленный и торговый город
было не узнать: только смерть,
запустение, пепелища и брошенные дома.
В 1623 году во всей Старой Руссе
набралось только семьдесят человек,
способных носить оружие, и оживала
она медленно, словно надорвавшись в
последнем смертельном рывке. Раз за
разом город спасало и возрождало
солеварение, но пришли времена,
когда и оно обессилело. В XVII веке
начинается упадок «русского
промысла». Сказались не столько гибель
солеваров и разрушение варниц во
время Смуты, сколько удорожание
дров, которые приходилось возить
издалека, потому что ближайшие к
городу леса были уже вырублены,
конкуренция со стороны других соле-
производящих районов и
государственная монополия на торговлю солью.
Для города настала долгая пора
безвременья. Он отстроился, но как-то
притих, сжался в размерах. Исчезло
прежнее богатство. Однако соль еще
варили, и хотя горожане одну за
другой забрасывали свои варницы, на
Егорьевском острове, между Малаш-
кой и Перерытицей, в начале XVIII
века даже устраивается казенный
солеваренный завод.
Двадцать второго апреля 1763 года
не стало средневековой Старой Руссы.
В гигантском пожаре город выгорел
почти целиком и восстанавливался
уже не таким, как прежде.
Спустя тринадцать лет происходит
важнейшее событие: Старая Русса
приобрела статус уездного города
Новгородской губернии. После этого
решительное обновление ее облика
стало неизбежным. С 1778 года она
застраивалась уже согласно
регулярному плану, соответствующему
идеалам новой эпохи. С древнейшей
планировкой города этот план не имел
почти ничего общего.
Осуществление плана 1778 года не
угрожало Старой Руссе превращением
в шедевр градостроительного
искусства, однако в нем была заложена
одна особенность, сразу бросавшаяся
в глаза: почти четверть территории
города занял казенный солеваренный
завод, перенесенный на берег Полисти
и значительно расширенный. Частное
солеварение к этому времени
окончательно прекратилось. Именно
заводу предстояло стать визитной
карточкой Старой Руссы, ее главнейшей
достопримечательностью. Однако
достопримечательность эта была особого
рода. С течением времени она
вызывала все меньше восторга и все
больше недоумения.
Старорусская соль хоть и белая,
да на самом деле нечистая — слишком
много в ней посторонних примесей,
с печальной объективностью
признавал уже в 1805 году академик Озерец-
ковский. Она «несолкая», в соленья
ее идет больше любой другой, а
продукты от нее «слизнут». В результате
даже и местные жители предпочитают
покупать привозную соль, а казенные
склады ломятся от дорогостоящего,
никому не нужного товара. Но раз
заведенную машину остановить было
нелегко. Старая Русса вполне испыта-
и
Г*
"I
119
0.9 ■
2 * i
l
wo-
ла на себе действие известного
феномена казенного предприятия — для
управляющих им чиновников сам факт
устойчивого функционирования
вверенного им завода с лихвой
компенсировал его вопиющую
экономическую неэффективность. Завод
продолжал работать, истребляя неимоверное
количество дров н принося казне все
возраставшие убытки. А моральные
издержки? Правительство в лнце
департамента горных и соляных дел
министерства финансов, несомненно,
выглядело в глазах всякого
более-менее здравомыслящего человека не
лучшим образом. Впрочем,
здравомыслящие люди держали свое мнение
при себе, а робкие сожаления и
рекомендации специалистов долгие годы
оставались неуслышанными, и это
тоже, конечно, было неотъемлемой
частью все того же бессмертного
феномена.
Влияние завода на город было нн-
чтожно. Главным образом оно
сводилось к специфическому запаху,
наполнявшему атмосферу Старой Руссы.
Прн всей громоздкости производства
завод не мог обеспечить работой н
двух сотен староруссцев. Поневоле
существование горожан поддерживали
другие занятия, в первую очередь
торговля. Старая Русса производила
значительную отпускную торговлю
льном, овсом и пенькой, а также
рыбой н фруктами — яблоками н внш-
ней местных сортов. Среди городских
ремесленников самыми
многочисленными теперь становятся те, кто
работает не на нужды производства, а на
потребу торговле и транспорту,—
плотники и судовщики. «Сухим путем
отправки нет»,— свидетельствовал
современник. Старая Русса вывозила
свои товары на лодках и барках по
Полисти.
Конец XVIII и первая четверть
XIX века для города — время за-
тншья. Ни торговля, ни
промышленность не блещут. Просвещение
слабо, нравы и обычаи патриархальны, а
«восточные тараканы», невиданно
расплодившиеся во многих домах, даже
заставили проезжего натуралиста
посвятить им в своих записках
полстраницы весьма прочувствованного
текста. И довелось бы Старой Руссе
разделить участь многих древних
городков, у которых и жизнь, и слава
остались в прошлом, если бы не
вмешалась внешняя сила. Могучая и
далекая государственная власть
вспомнила о городе и предначертала ему
новую, блестящую судьбу.
Мечта
В 1824 году вокруг Старой Руссы
создаются военные поселения, и город
становится их административным
центром. Функции уездного города
перемещаются в Демянск. Из системы
гражданской администрации Старая
Русса передается военному ведомству.
Следующие тридцать пять лет
составили совершенно особый период в ее
истории. По сути дела, город
подвергся эксперименту, в котором нам,
глядящим из стосемидесятилетнего
далека, видится нечто до боли
знакомое.
Этот эксперимент вдохновлялся
традиционным для российских властей
Градира —
характерная деталь
промышленного пейзажа Старой
Руссы с середины
XVIII века. Ряды этих
странных сооружений
тянулись целыми
верстами, и повсюду
соленая вода по каплям
стекала через
многометровый слой
березовых прутьев, частично
испаряясь. Внизу ее
собирали и поднимали на
следующую градиру. И
так много раз, пока
обогащенный рассол не
поступал на
окончательное выпаривание.
116
представлением об армии как об
идеальной модели общества. Военные
поселения стали, особенно на первых
порах, опытным полигоном для
внедрения армейских принципов
непосредственно в повседневную жизнь
людей. Соответственно, и центру
военных поселений надлежало воплотить в
себе идеал российского города.
Идеал этот был прост: порядок, чистота
и безликий достаток. Вместо
красоты - стройность, вместо свободы
наделение каждого обывателя строго
отмеренной порцией казенного
счастья. Все это требовало
неусыпных административных
попечений, приложения массы труда и
особенно средств, и военное начальство
не поскупилось. При взгляде на
размах осуществленных мероприятий
невольно вспоминается щедринский
градоначальник нз «прохвостов> Угрюм-
Бурчеев, основатель города Непре-
клонска, дерзнувший вступить в битву
с самими силами природы.
Фантазия писателя питалась не менее
удивительными фактами
действительности.
Начало было многообещающим.
Жители других городов могли лишь
завидовать участи староруссцев. А на
тех изливался золотой дождь заботы
и благодеяний. Началось с того, что
в 1825 году был принят ряд мер,
закрепивших специфику города н в
хозяйственном отношении почти
изолировавших его от остальной России.
Отныне4" мелочная торговля
дозволялась только местным жителям;
горожане получили право пользоваться
льготным кредитом для строительства
домов; был учрежден казенный склад
строительных материалов, откуда все
необходимое отпускалось
застройщикам по фиксированным низким ценам,
а беднейшим староруссцам даже
бесплатно; из числа поселян были
образованы специальные команды
мастеровых-строителей, подчиненные
строжайшему контролю офицеров.
Качество их работы десятилетия
спустя продолжало вызывать изумление.
Еще бы! Прн малейших нареканиях
со стороны заказчика вся работа
переделывалась бесплатно, а в более
серьезных случаях рабочим грозило
по-армейски жестокое наказание.
Так был создан чрезвычайно
благоприятный климат для
строительства, и за время военного управления
Старая Русса на три четверти
обновилась. Было выстроено около тысячи
добротных деревянных и каменных
домов. Строились они, конечно же, по
высочайше апробированным
образцовым проектам, отчего застройка
приобретала не только регулярность, но
и похвальное стилистическое
единство.
Однако без укрепления городского
бюджета все это было бы
невозможно. И тогда же, в 1825 году, в доход
города был обращен акциз с
пивоваренных заводов и портерных лавок,
ранее поступавший в казну. Мера
имела феноменальный успех: в
1826 году доходы по сравнению с
1824 годом выросли почти в
шестнадцать раз. Расходы безнадежно
отставали, не говоря уже о том, что
значительная часть работ,
проводившихся в городе, финансировалась из
бюджета военных поселений. В
Старой Руссе забил денежный фонтан
помощнее минеральных источников.
Пожалуй, даже слишком мощный.
В 1838 году выяснилось, что
приходная часть городского бюджета
превысила расходную на фантастическую
сумму — 643 628 рублей 11,5 копейки.
Для прекращения этого финансового
потока пришлось направить акциз
снова в казну.
Усиленные административные
попечения распространялись и на быт
староруссцев. Так, для сбережения
построек от пожара городские
трубочисты не реже раза в месяц обходили
все дома, и в каждом хозяин в
особой книге отмечал, доволен ли он
очисткой дымоходов. Появление трех
отрицательных отзывов влекло за
собой отдачу нерадивого трубочиста
рядовым в один из поселенных
полков. Туда же, впрочем, мог угодить и
любой провинившийся старорусский
мещанин.
В 1830-х годах, после кровавого
восстания военных поселян,
эпицентром которого стала Старая Русса,
строительная лихорадка в городе
достигла апогея. Сооружается
каменный мост через Полисть,
перестраиваются гостиный двор, Воскресенский
собор и колокольня, возводится
огромное здание Красных казарм и
манеж, способный разом вместить целый
полк; близ собора строится корпус
для больницы, богадельни и
воспитательного дома. Но особенно
поражает масштаб работ по
благоустройству. В этом Старая Русса превзошла
117
31
a •
• 2
s
1С
■36
118
даже большинство губернских
городов. Одновременно производятся
укрепление берегов, устройство
деревянных набережных вдоль Полисти
и Перерытицы, мощение,
шоссирование и дренирование улиц и
площадей (до 1824 года мостовая
имелась только перед гостиным двором, а
о прочем не приходилось и мечтать).
Нехватка хорошей питьевой воды
заставила построить самотечный
водопровод длиной более двух верст
из пригородной деревни Дубовицы.
В городе появилось уличное
освещение, причем сразу самое лучшее —
посредством керосиновых фонарей.
Наконец, наряду со строительством
самого современного по тем временам
шоссе до Новгорода Старую Руссу
связало с губернским центром
пароходное сообщение.
Не забыта была и духовная
жизнь. Столица военных поселений
для вящего престижа нуждалась в
своей святыне, и древний Спасо-
Преображенский монастырь,
небогатый и не очень известный, был
«повышен в чине» н стал
второклассным (в 1892 году по случаю
своего семисотлетия он удостоится и
первого класса, однако уже без
увеличения содержания от казны).
Казалось бы, чего еще желать?
К середине века Старая Русса
являла co6o(j почти осуществленную мечту
градостроителя. Почти, но не совсем.
Застройке явно недоставало
художественной выразительности, и над
ухоженным, благополучным городом
витал дух казенщины, неистребимый,
как когда-то «восточные тараканы».
Можно было строить дома, мести
улицы, чистить дымоходы, белить стены,
огородить все, что только можно,
аккуратными тесовыми заборами и
регулярно обновлять на этих оградах
излюбленную желтую краску, можно
было обязать обывателей быть
опрятными, дисциплинированными и
довольными жизнью, но внутри, в самых
недрах экономической жнзнн города,
год от года ускорялся
разрушительный процесс.
В 1839 году врвч А. Е.
Воскресенский выпустил в свет подробную книгу
о Старой Руссе, где одобрительно
отозвался о красотах и
благоустройстве города. По случайному
совпадению в том же году на землю России
ступил человек, сумевший трезвым
взором рассмотреть истинную
сущность и трагедию «империи фасадов».
Маркиз де Кюстин не был в Старой
Руссе, но посети он столицу военных
поселений, конечно, он нашел бы в ней
зеркало всей страны. Кривое, многое
зловеще искажающее и
преувеличивающее, но все-таки зеркало.
Внешнее благополучие было
иллюзорным. Военное управление с его
всеобщей регламентацией, жестким и
мелочным административным
контролем за деятельностью населения и
даже централизованным снабжением
важнейшими продуктами и
материалами практически удушило
естественные жизненные силы города.
Ремесленные и торговые занятия старо-
русцев не только не развивались, но
даже деградировали. Большинство
необходимых для нормального
функционирования городского организма
работ выполнялось подневольными
мастеровыми нз военно-рабочего
батальона. Число собственно городских
ремесленников не превышало
пятидесяти, причем нх примитивные
изделия предназначались исключительно
для сбыта на месте. Частная
промышленность Старой Руссы с 1839 по
1849 год была представлена только
двумя кустарными кожевенными за-
воднкамн, производительность
которых за это время в денежном
исчислении сократилась почти втрое.
В 1849 году Старая Русса, будучи
вторым по численности населения
городом губернии, по числу
существовавших там торговых заведений
(булочных, харчевен, гостиниц и т. п.)
занимала шестое, а по количеству
купеческих капиталов даже восьмое
место среди одиннадцати городов.
Затрудненность торговых сделок с
окрестными крестьянами,
переведенными в разряд военных поселенцев,
привела к тому, что сократился и
вывоз льна. В 1858 году он составил
только 25—30 процентов допоселенно-
го. Почти не росла в эти годы н
численность населения Старой Руссы.
Если в 1825 году она составляла
около шести с половиной тысяч
человек, то к 1858 году еще не достигла
семи с половиной тысяч.
Свыше тридцати лет пребывания в
искусственных условиях превратили
Старую Руссу в город-паразит.
Существовала она преимущественно за
счет непрерывных влнваннй средств
извне. И хотя бюджет военных
поселений был еще в состоянии содержать
I
один образцово-показательный город,
внимательному наблюдателю было
ясно, что эксперимент не удался. Вся
страна стояла на пороге новой эпохи.
В 1857 году упраздняются военные
поселения, а в 1859 и Старая Русса
передается вновь в гражданское
ведомство н возвращает себе статус
рядового уездного города.
О том, каким ударом для
ослабленного городского организма стало
столкновение с реальной жизнью,
можно судить хотя бы по такому
факту, что в 1859 году количество
фонарей, зажигаемых на улицах, сразу
сократилось втрое, и лишь двадцать
пять лет спустя освещение смогло
достичь уровня 1842 года. Однако
окончательного экономического краха
не произошло. К счастью, еще во
времена расцвета военных поселений
были заложены (тогда еще без дальних
расчетов) альтернативные
возможности развития города. И связаны они
были снова с минеральными
источниками. Вода — кровь земли — начала
исцелять людей.
Город больных
и здоровых
Местные жители с древнейших
времен знали о целебных свойствах
соленых ключей, но врачи обратили на
них внимание только в начале XIX
века. С 1828 года воду начали возить в
Петербург. Военное начальство
решило по-хозяйски распорядиться
нежданным подарком судьбы, и в
1834 году близ соленого озерка было
выстроено первое здание с бассейном
для купания солдат. Затем
последовало учреждение кадетского и
дворянского отделений. Курорт
первоначально замышлялся как преимущественно
военный, но благодаря широкому
спектру действия вод и близости к
Петербургу его начали посещать
гражданские лнца и даже дамы. Тем
не менее до 1854 года он продолжал
считаться принадлежащим военному
ведомству, и пользование им было
бесплатным. Территория,
прилегающая к источнику, застраивалась и
благоустраивалась. К середине XIX
века она увеличилась более чем вдвое,
поглотив близлежащие кварталы. На
вновь присоединенной земле был
разбив парк.
Годы становления старорусского
курорта совпали с агонией казенного
солеваренного производства. Завод и
курорт пользовались общим «сырьем»,
и некоторое время их еще, как
пуповина, связывал трубопровод, по
которому минеральная вода поступала на
завод нз источника на территории
курорта. Эта связь прервалась в
1836 году, когда на заводе была
пробурена собственная скважина, с
избытком снабдившая его рассолом.
Однако ничто уже не могло спасти
его. Благодаря настойчивой
искусственной поддержке старорусское
солеварение к середине века дошло до
той редко достижимой в нормальных
условиях стадии вырождения,
которую можно было бы назвать
экономическим маразмом. Последней
попыткой сохранения завода стала
передача его в 1858 году в аренду частному
лицу. В 1859 году он навсегда
прекратил свое существование.
Громадная территория города запустела, а
остатки завода превратились в
придаток курорта, поставлявший для его
нужд сгущенный «маточный» рассол.
1859 год в истории Старой Руссы
был роковым, переломным.
Прекратилось солеварение, ушли в прошлое
военные поселения, последней
надеждой города остался курорт. Издавна
так повелось, что тот, кто владеет
солеными ключами, тот и определяет
судьбу Старой Руссы. Солевары,
военные и, наконец, врачи — такова
была преемственность. И Старая
Русса начала обретать свое новое лнцо,
третье по счету — лицо курортного
города.
В 1830-—1840 годах люди,
приезжавшие в Старую Руссу для лечения,
с большим трудом могли снять жилье,
а уже в шестидесятых сдача
помещений на время курортного сезона
превратилась в основной источник
дохода горожан. Редкий домовладелец
не предлагал приезжающим несколько
комнат, а то и целый особняк,
снабженный мебелью, посудой, кухонными
и постельными принадлежностями.
Понимая, насколько важным
промыслом для жителей Старой Руссы
стала сдача квартир, стремясь
подвигнуть домовладельцев к созданию
максимально комфортных условий для
больных и тем самым повысить
привлекательность города для приезжих,
городская дума в 1872 году отменила
местный налог на недвижимое
имущество. До прежних темпов
строительства, конечно, было далеко, но к
1910 году по количеству каменных
h
I-
е
119
ас
is
«и
e
жилых строений Старая Русса вышла
на первое место в губернии,
превзойдя даже Новгород.
Возрождалась нормальная
хозяйственная жнзнь. И первой после многих
десятилетий застоя воспряла
торговля. Количество торговых заведений
резко возросло. Если в 1855 году
статистика зафиксировала их только
двадцать два, то в 1875 — уже двести
восемьдесят восемь. Оживился н
городской экспорт. К традиционным
предметам вывоза теперь прибавился
еще жнвой скот, недаром в облике
города Скотопригоньевска из «Брать-
?в Карамазовых» узнаются черты
Старой Руссы. Ф. М. Достоевский с
семьей жнвал здесь месяцами, снимая
просторный дом на набережной Пере-
рытнцы, а затем и вовсе купил его,
пополнив список почтенных
старорусских домовладельцев.
Но словно недобрая тень прошлого
лежала на всем, не отпуская Старую
Руссу из своего плена. Экономика
города продолжала страдать какой-то
вялостью н качественной
недоразвитостью. На протяжении всей второй
половины XIX века самым солидным
предприятием города оставался
лесопильный завод, основанный как водо-
действующий еще в пятидесятых
годах. Большим достижением стало
оснащение его паровым двигателем,
что позволило заводу
функционировать круглый год. Только в начале
нынешнего века появляется несколько
более современных и
высокотехнологичных предприятий.
То же заметно и в торговле. Тогда
как по всей Росснн происходит
постепенное падение значения
ярмарочной торговли, в Старой Руссе
количество ярмарок даже увеличивается,
а Крещенская ярмарка к 1900 году
становится крупнейшей в губернии.
Рост населения, начавшийся было
после ликвидации военных поселений
н особенно после отмены крепостного
права, затем резко тормозится.
В 1870 году староруссцев было уже
пятнадцать тысяч, но
шестнадцатитысячную отметку город с грехом
пополам перевалил только к 1913 году.
Прн этом постоянное присутствие в
Старой Руссе войск скрадывало такую
ее особенность, как преобладание
женского населения над мужским.
Последнее объяснялось просто:
слабо развитая промышленность (в
1913 году на всех городских
предприятиях имелось лишь около двух
тысяч рабочих мест) не давала
возможности прокормиться своим трудом
на месте, торговля тоже не
обеспечивала полной занятости.
Традиционно многие старорусцы владели
речными судами нлн нанимались на лето
на сплав судов и леса в Петербург,
но открытие в 1870-х годах железной
дороги подорвало и этот промысел.
Поэтому мужчины были вынуждены
покидать родной город в поисках
заработка, и это, увы, сближало Старую
Руссу с самыми убогими в
экономическом отношении поселениями
страны. Но вот что странно: существуя
преимущественно за счет доходов от
сдачн жнлья в наем, горожане тем
не менее не обеспечивали приезжих
необходимым уровнем обслуживания.
Авторы всевозможных путеводителей
по старорусским минеральным водам в
одни голос предупреждали
читателей: в городе почти невозможно
нанять квалифицированную женскую
прислугу, а мужской прислуги н вовсе
нет, да н сами квартиры по части
удобств нередко оставляют желать
лучшего. Сырость, дурные печи,
потолки «с протекцией» — не самые
подходящие условия для больных. И не
было ничего удивительного в том, что
состоятельные люди часто
предпочитали Старой Руссе поездку на
подобные илн даже более слабые
германские воды.
Но при всем том курорт оставался
живым, бьющимся сердцем Старой
Руссы. Ритм его жизни абсолютно
господствовал над городом. С
середины мая по середину августа длился
лечебный сезон, и для горожан это
было самое веселое и насыщенное
разнообразной деятельностью время.
Курортный парк на эти месяцы
превращался в центр развлечений. Там
устраивались танцевальные вечера,
действовал кинематограф,
располагался летний театр (играть в нем не
брезговали н столичные
знаменитости), площадки для детских нгр,
цветники, оранжереи с экзотическими
растениями, читальня, фотография,
магазины. Петровская ярмарка 29
июня также входила в ряд курортных
развлечений. На летний сезон весьма
удачно пришлись и главные
храмовые праздники, н крестные ходы. Но в
остальное время жизнь — и
общественная, н экономическая — почти
замирала.
120
Столь однобокий и странный, на
первый взгляд, городской организм
на поверку оказался устойчивым,
живучим. Как когда-то добыча соли,
жизненно необходимого продукта, не
давала Старой Руссе погибнуть в
самые тяжелые времена, так теперь
курорт поддерживал ее. В этом, в
удивительной связи непосредственно с
биологической жизнью человека,
глубочайшая тайна Старой Руссы, ее
неповторимый характер.
Мировая война — всеобщее
бедствие России — пошла городу
скорее на пользу, устранив конкуренцию
со стороны заграничных курортов.
Даже революции не удалось
поколебать главные устои бытия Старой
Руссы: слишком глубоко вросли они в
неподвластную любым социальным
потрясениям природу. Сезон всегда
есть сезон, вода есть вода, и на
целебное действие минеральных грязей не
способны повлиять никакие
идеологические пертурбации. Курорт
присмирел, состав больных изменился, но
приезжих стало гораздо больше.
А что еще нужно курортному городу?
Летом 1921 года в Старую Руссу
приехал лечиться Б. М. Кустодиев.
«Пока ехали с вокзала, я уже
любовался чудесными картинами «моей»
провинции,— писал он.— Так здесь
много того, что я люблю,— площадь,
на которой посреди гостиного двора
какой-то смешной архитектуры...
стоят телеги с мужиками, церкви,
монастыри н сады, сады, сады с густыми
тополями, березами, кленами,
ивами...» Гостиному двору суждено было
просуществовать еще очень недолго,
но в целом город мало менялся, а
между тем приметно рос. К началу
сороковых годов его население уже
приближалось к сорока тысячам.
Так дожила Старая Русса до новой
войны. Ужас последующих событий
можно сопоставить лишь со
«шведским разорением» начала XVII века.
Три года оккупации, жесточайшие
бон, налеты, артобстрелы! Город
снова, как тогда, обезлюдел.
Материальные потери были колоссальны. То,
что уцелело после войны,— только
тень былой Старой Руссы, намек на
нее. Из тридцати восьми церквей
исчезли с лица земли двадцать
восемь. Большинство жилых домов
пришлось выстроить заново, заботясь не о
красоте, не о гармонии застройки, а
лишь о том, чтобы дать людям крышу
над головой. До сих пор от вида этих
участков города сжимается сердце,
как от вида безобразных рубцов
после чудовищных ран. Но кто
решится осудить человека, бессмысленно,
слепо прндвинувшего неуклюжую
жилую коробку к древнему
Преображенскому собору? Эстетический
диссонанс — только отзвук неизбывной
боли, звучащей и поныне. И это тоже
судьба. И это тоже Старая Русса.
А город живет. По-прежнему в
парке, шумя, бьет соленый Муравьев-
скнй фонтан (имени давнего
министра государственных имуществ).
Курорт запущен и беден, но за его
будущее можно не опасаться. И хотя
Старая Русса, как и прежде, не
слишком бойка, не так-то легко
свалить ее с ног. Слишком надежна
опора, и в самом воздухе витает
отрадное чувство абсолютной
неизбежности наступления лучших времен.
На этом, пожалуй, можно было бы
и закончить рассказ о Старой Руссе,
но для меня он не полон без
воспоминания о том, какой я увидела ее
одним январским днем 1994 года.
Итак, пусть будет еще один,
четвертый образ, теперь уже сугубо личный.
Этот день, весь, от первой до
последней минуты, прошел сквозь мою душу,
и, как водный поток оставляет
причудливые намывы песка, так и он оставил
пласт неповторимых впечатлений. Так
день за днем, пласт за пластом
формируется геология души.
Ночью шел снег. Это было похоже
на массированный десант каких-то
нездешних существ. Обильно и
беззвучно они слетали с черного неба,
радостно устремляясь к земле. Час
за часом продолжался их прилет.
Только к утру он прекратился, и
тогда из мглы плавно, как
фотоснимок, проявился город.
Рассвело. Снег ровным толстым
слоем лежал везде — на земле, на
ветвях, на заборах, на окнах и
крышах. Во всей Старой Руссе не
осталось ни одного острого угла, ни
одной линии, не смягченной его
покровом. Он не оседал, не таял, не
осыпался, и его присутствие
преображало город. Разом не стало
некрасивых предметов. Снег удвоил все
контуры — белым по черному, но не
контрастно, а тонким акварельным
переходом. Млечные небеса были
туманны. Сероватый свет без солнца
И
121
Us
. a. I
I
лился на заснеженный город, почти
не рождая теней, и в этом свете
мягкая скульптурность вещей
казалась бесплотной. Нечто таинственное
проглядывало под нх знакомой
оболочкой, какне-то иные смыслы
сквозили, одолевая немоту материи, искали
понимания. И я поняла.
Что снится зимою спящей
природе? Я знаю. В тот день в Старой
Руссе на моих глазах овеществились
сны растений. Я видела: хрупкие
черные стебли сухих трав несли
огромные белые шапкн — тень былого
цветения. И сирень в садах как будто
расцвела снова; снег припорошил
засохшие бурые кисти, что остались с
лета, и они засияли новой пышностью
и белизной. Деревья все до единого
покрылись весенней яблоневой
кипенью, даже те, которым в
действительности никогда не дано будет такое.
Снегопад сотворил чудо, на целый
день сделал реальностью
невозможное. Я наклоняюсь к земле. Вот оно,
это волшебное вещество, невесомый,
кристаллический пух. Коснись его —
он не обожжет руки холодом, просто
тихо исчезнет, оставив влагу на
ладони. Сны всегда тают в руках — кому
дано удержать их?
В тот день вместе со снегом на
Старую Руссу сошла тишина.
Удивительная. Сквозь все обычные
городские голоса — обволакивающая и
растворяющая их тишина. Звуки
вязнут в молчании миллиардов
снежинок, укутавших город. Вот проехал
автомобиль, и рокот мотора смолкает
неожиданно быстро, словно
угашенный тишиной. Вот прошли люди;
смех коротко прозвенел, н снова —
как будто невидимый бархат стер
искорку, случайно блеснувшую в
матовой гризайли этого дня. Его душа н
материя — тишина. Все
покоряется ей. все становится ею,
превращение совершается властно и
неотвратимо. И даже движение уже
начинает казаться всего лишь частным
случаем неподвижности. И словно
прекращается течение времени. День
длится, такой бездонный, что
становится понятно, как может бабочка-
однодневка вместить всю жизнь в
часы от восхода до заката.
«День... Жизнь... Сон...» — это бьют
часы. У вечности тоже есть время,
только оно стоит на месте.
От тишины и безветрия, от мягкого,
ровного света, от бесшумности
собственных шагов, от неощутимости
воздуха, ни теплого, ни холодного, от
круглящейся плавности всех
очертаний и легкости еле видных теней
изумленно затихает душа. Медленно,
по капле проникает в нее безмолвие
и наконец заполняет всю, как сосуд,—
вровень с краями. Удивительный
покой на грани, нет, не смерти — иного
бытия. Кажется, из всех чувств
осталось одно зрение, и я плыву по городу,
как во сне, не чувствуя своего тела,—
призрак среди призраков, тень среди
тенен, человеческая душа среди душ
предметов. Равная среди равных.
Но все же день склоняется к
вечеру, н все ощутимее близость
праздника. Улицы наполнились веселыми
людьми, в доме Достоевского
толпятся дети, пахнет пирогами и ожившей
в тепле смолистой хвоей. Теперь уж
здесь не до меня. И я, покончив с
.делами, продолжаю свою прогулку
мимо незамерзающего соленого озерка,
мимо церквей и палисадников, мимо
старых ив над Перерытнцей.
А потом настала темнота. День
перешел в ночь без судорог и боли,
без заката, без алых красок. Просто
то, что было нежно-серым, бледным,
налилось темной синевой, но не угасло,
и ночь была мягка и прозрачна, как
день. И в этой прозрачной синеве,
в залегших густых тенях чуть заметно
зажегся теплый свет в окнах
Воскресенского собора. На свет потянулись
люди. Шли без суеты, неторопливо,
и было их немного. И ничего
показного не было в службе — ни роскоши,
ни полыхающих огней, ни
громоподобных звуков. В ней была та же
размеренность, мир и внутренняя тишина.
Так завершался этот день. Не скорбь,
не ослепительное победное ликование,
а тнхая радость рождения увенчала
его.
Рождественский сочельник в Старой
Руссе.
Ну полно, вправду ли был этот день?
Я щелкала фотоаппаратом без устали,
а пленка в конце концов оказалась
чистой. Тридцать шесть картин, и ни
одна не запечатлелась! Поломка.
Случайно ли? Разве возможно
снимать чудо? Оно хранится только в
памяти. Оно дается человеку как редкий
бесценный дар, как благодать, и мне
никогда не суметь передать другим
всю полноту пережитого. Это был мой
день. Да будет он благословен. •
.
122
п
о
Си
О
S
X
Песня о Москве
Георгий Литичевский
Калифорния уже больше не та, какой она была.
Рим уже больше не то, чем он был. Нет больше
имперского города. Нет больше сумасшедшего общества.
Куда податься? Берлин? Ванкувер? Самарканд?
Ж. Бод р и й я р
Трижды блажен, кто введет в песнь имя.
О. Мандельштам
Советского искусства больше нет. Теперь оно отошло в область истории
вместе с одноименным государством.
Но остались ныне здравствующие и полные сил художники, до
последнего времени считавшиеся советскими, и в ближайшем будущем им
предстоит решить вопрос об идентификации Впрочем, поиск в этом
направлении начался еще до официальной отмены СССР. Например, три
года назад в каталоге «Hckunsteo» рядом со статьей, в которой употребляется
вполне каноническое определение «советское искусство», можно было
встретить статью, в которой определение «советское» используется гораздо реже и,
вероятно, менее охотно, чем применяемые в качестве синонимов такие
определения, как «русское» (преимущественно в значении «не немецкое») и
«московское». Теперь в нашем распоряжении только эти два слова,
которыми можно идентифицировать остающиеся в известной мере
невостребованными явления художественной культуры, если только, ограничившись
определением «современное искусство», не отказаться от категории
пространства. Сразу видно, что определение «русское» проигрывает
«московскому». С одной стороны, «русское» слишком общо и не заключает в себе
специфики. С другой стороны, слишком узко, ибо не отвечает
универсалистским амбициям. Указывать же на свои связи с Москвой, на
московское происхождение — уже давняя традиция. И именно потому, что
советская империя считалась наследницей Московского государства, а
Москва — эпицентром экспериментального этатизма. Не случайно одна нз
последних эстетических разработок проводилась на тему «Москва — третий
Рим».
Однако теперь, когда роль Москвы не так очевидна, невольно возникает
вопрос, а была лн в действительности Москва когда-нибудь в положении
третьего Рима? Ведь до Петра Первого так назывался только проект в
рамках некой державной сверхзадачи. Затем центр по ее решению,
переместился на берега Невы, и Москву оставили на пару столетий в покое.
В свою очередь, восстановление метропольных прав Москвы после 1917 года
сопровождалось нарушением многих других правовых норм, связанных с
римской традицией. Никто не знает, что стало бы с идеей третьего Рима,
если бы события развивались эволюцнонно, но поступательный ход событий
был в очередной раз прерван, и мнраж этой идеи, вдруг возникнув где-то на
горизонте, также внезапно рассеялся вместе со всеми галлюцинациями
позднесоветской эпохи (пусть даже ненадолго).
Но если Москва не была никогда третьим Римом, чем же она была
на самом деле? Не считать лн ее просто городом, таким же, как любой
другой город? Вряд ли у кого язык повернется ответить утвердительно.
Не о Москве ли принято говорить, что это большая деревня? Да и те
сквозняки, что царят на ее слишком широких проспектах, крайне редко
могут быть приняты за вольный ветер, н в них порой совсем
отсутствует аромат того воздуха города, который, как известно, делает
свободным. Она всегда была либо пограничным фортом владимирских князей,
* Полный текст статьи опубликован в первом номере нового журнала «Художественный
журнал». Москва, 1993 год. ^^^^^^^^^^^^^
либо резиденцией московско-российско-советских деспотов. И в таком случае,
говоря о московском искусстве, до последнего времени имели в виду не
искусство города Москвь, а столичную модификацию искусства Московского
государства, при всей своей элитности отвечающую не столько за себя,
сколько за все государство.
Сложность текущего момента, однако, состоит в том, что о Московском
государстве сказать сейчас что-либо вразумительное еще труднее, чем о
Москве. По крайней мере, ее местоположение, границы и даже название более
стабильны, чем у располагающихся вокруг нее территорий, некогда
составлявших единое целое. Эта все возрастающая непроясненность вопроса о
территориях государства, сопровождающаяся все большим усилением
автономии Москвы пс отношению к некогда подвластным ей территориям, говорит,
пожалуй, не об М1адке идеи государства вообще, а о переносе акцента
с мультитеррнториальной державностн (imperium) на гражданское
устройство (civitas), от империи — к городу-государству, или просто городу.
По всей видимости, и нынешнему московскому искусству предстоит
переместиться на твердый асфальт городских мостовых, предпочтя их
истончающейся пыли просторов державности. Москва вполне может дать приют
такому городскому искусству. Даже если она и не была городом в полном
смысле слова, у нее есть все основания, учитывая и определенный
уровень урбанизации, и извечно высокий удельный вес вольнодумия, чтобы
стать им. Однако московское искусство не может ждать, когда произойдет
окончательная урбанизация, и вынуждено в известной мере опережать события,
ориентируясь не столько на реальную Москву, сколько на некий проект
Города, который предстоит осуществить.
В рассказе Борхеса «История воина и пленницы» феномен города
описывается через его противопоставление негороду, пампе. Прн этом в
выразительной форме проводится мысль о симметричной дополняемости города и
диких территорий.
Невозможно разобраться, что чему предшествовало, и приходится
признать, что единое по своей сутн человеческое существование уже издавна
мечется между двумя ностальгическими образами города и пампы. При этом
с городом связывается мечта о запретном плоде, о соблазнах, об
эротической свободе выбора, о свободном праве бросить вызов реальности и
возвыситься над ней суггестивным путем изобретательной артистичности,
в то время как на пампу возлагаются надежды на то, что здесь
реальность раскроет свои секреты безупречным номадам, до предела
расширившим возможности своего тонкого сознания и отшлифовавшим свой язык до
невероятных способностей считывать и символически воспроизводить всю цепь
многозначных проявлений неисчерпаемой пампы. Но и то, и другое —
лишь мысленный проект, по меньшей мере с тех пор, как поверхность
Земли покрылась городами и все территории подверглись воздействию
цивилизации. Они существуют неотъемлемо друг от друга, одерживая
попеременные победы в их взаимном неразрешимом антагонизме. При этом вольный
город не отказывается от энергетической эксплуатации округн, а этн самые
округи илн, если угодно, деревня, провинция и т. п., технологически
очарованная городом, мстя ему за унижение, старается поглотить его,
парализовав его вольности под сетью провинциальных предрассудков и идеологий,
навязывая городу свой физикализм, изгоняющий артистичность —
основу основ города.
Риму, не избежавшему судьбы всех городов, конечно, повезло. Возникнув
от избытка юной энергии молодых мужчин, сразу после возникновения
городских стен приступивших к похищению женщин у соседних племен,
этот город с самого момента своего основания явил такой неукротимо
урбанистический дух, что никакой груз империи, никакая зависть провнн-
| циалов и периферийных варваров, никакая ржавчина инородных эзотерн-
5S ческнх идеологий, никакие физические разрушения и пожары не смогли от-
I- нять у него эталонной славы urbis aeternae. Он был и остается «родиной
51 всех человеческих душ», как говорил Гоголь, и от себя можно добавить:
; £■ прежде всего художественных душ, хотя, как известно jeder Mensch ein
"е Kunstler (каждый человек — художник).
124
Однако, как видно из эпиграфа, это ясно далеко не всем и на
территориях бывшей Западной империи. Рим воспринимается отлично от той высокой
оценки, которую дает ему сторонний выходец из Московского государства.
По правде говоря, для нас, москвичей, теория симулякров1 лишена всякого
смысла. Приезжая на Запад, мы видим все предельно аутентичным и
совершенно соответствующим нашим априорным представлениям. Наше
разочарование происходит не от того, что все вокруг симулятивно, а от того, что
здесь, на Западе, мы встречаемся, наоборот, с реальностью, но только с той же
по сути, что мы оставили у себя дома. Напротив, возвращаясь в Москву,
сталкиваешься с присутствием здесь еще чего-то, чего нет нигде. Такое
положение дел говорит скорее не о неадекватности западного интеллектуального
самосознания, а о действительном кризисе идеологии global village (мировой
деревни), оптимистической мечты о мировой империи информатики, и наоборот,
о том, что только здесь из недр московской пампы начинает пробиваться
действительная мечта о новом Городе.
Москва, которая так никогда и не была городом, именно поэтому и
заслуживает надежды на то, чтобы стать им. Рим, однажды вырвавшись из
плена племенного однообразия, пережил республиканскую, имперскую и
папскую эволюции, революционные пожары и разрушения. Москве предстоит
пройти все в обратном порядке: после княжеских и великодержавных эволюции,
после унижений петровской и коммунальной революций прийти к
необходимости инволюции, свертывания, сжимания в некий урбанистический пучок
энергии, безразличный и безучастный ко всем поползновениям пампы, откуда
бы они ни шли, с Запада или Востока, Севера или Юга. Пластическому,
или, употребляя гадамеровский термин, статуарному искусству предстоит в
этом деле сыграть свою роль. При этом вспомнив о своей онтологической
ответственности.
Отныне судьба Москвы не может быть безразлична искусству,
называющему себя московским. Симптоматично, что один из последних текстов
московской номы2 озаглавлен «Битва за Москву». Можно надеяться, что
теперь в художественной практике акцент будет делаться в основном не на
эстетическом экспорте диковинных специалистов, имеющих происхождение из
какого-то элитного административного округа воображаемой арт-империи
(этакого Египта искусств), а на артистическом обустройстве, эстетической
урбанизации того самого места, от которого происходит самоназвание такого
рода практики. Это означало бы и важные перемены в этой практике, и
большую переоценку эстетических категорий. Переоценку, состоящую в
ревальвации традиционных, эстетических по преимуществу категорий, таких, в первую
очередь, как красота, художественное качество, артистизм и одновременно
сокращение темпов чрезвычайно набравшего в последнее время обороты
процесса эстетизации путем социальной рефлекции до- и внеэстетических
величин типа социум, идеология, язык, сознание и т. п. Поглощение эстетикой
всего, что ей чуждо или враждебно, выражает городскую по
происхождению волю к красоте. Но Городу нужна красота в чистом виде, всякого
рода и в том числе в формах искусства. Следует заметить, что об
этом писал Гадамер: «Даже ставшее автономным эстетическое сознание не
может отрицать, что искусство — это нечто большее, нежели само это
сознание способно воспринять». Именно это «нечто большее» и необходимо.
Необходимы искусство, красота и даже декоративность, декорум, «древнее
понимание» которого, как предлагает все тот же Гадамер, «полезно
восстановить», освободив от ассоциаций с чем-то ремесленным, признав его
художественную и онтологическую сущность. Это особенно верно для
искусства города, где декорум стал духовным завершением материальной
урбанизации, возведения стен, наполнения архитектурой городского пространства.
Исходя из нужд города, именно умение декорировать, суггестировать
красоту получает статус искусства. В свою очередь, результаты эстетической
I-
1 Автор имеет в виду теорию французского философа Жана БодриЙяра. объявившего о
ложности, кажимости всех ценностей современной западной цивилизации.
2 Московская нома — самоназвание круга современных московских художников
-Jl рефлексии языковых систем, к которым сейчас принято сводить все внеэсте-
тические реалии, сами по себе еще не становятся искусством. Они при-
|<| обретают значение особенного ментального материала, произвольно исполь-
S°l зованного или не использованного вовсе. Это, конечно, ие означает отказа
&ZI- от такого рода исследований вообще, что было бы равносильно отказу от
"' поиска и использования художественных материалов. Но как материалов.
Как материаловедение его особенно утонченная форма, автономная эстетика
по отношению к собственно искусству выступает как прикладная дисциплина
и более тесно связана с ремеслом художника, чем непосредственно с
художественным результатом.
Впрочем, нет ничего странного в том, что на протяжении уже многих
десятилетий между эстетической рефлексией и искусством, начиная с авангарда,
ставится знак равенства. Ничем иным искусство и не могло быть на той
стадии борьбы города и пампы, когда город еще не осознал своего
априорного превосходства, не пришел к самосознанию себя как центра и
источника бытия универсума, когда, находясь в мнимых сетях имперских,
этнических, социальных, физикалистских идеологий, он усиленно ищет
освобождения от этих пут, признавая при этом действительное наличие сил у всяких
идеологий, у логики, вообще у языка. Это, конечно, борьба на износ, без
исхода, ибо она основана на вере в реальность ложного и исходно
лживого, и всякая победа в борьбе с призраком завершается еще большей
уверенностью в его существовании.
Эта борьба завершается не благодаря перевесу чьих-то сил, а в связи
с каким-то посторонним событием, каким-то астероидом или катастрофой,
в результате чего прежний величественный антагонизм предстает в виде какого-
то странного копошения, в котором противоборствующие стороны
неразличимы. Внезапно стало ясно, что империи зла больше нет, и тут же ее
превращение в часть мировой империи добра (Ж. Бодрийяр) было отмечено
серией иррациональных катастроф. Не только природных и технологических,
но и социальных, этнических, которые, однако, не поддаются никакому
идеологическому объяснению. Если раньше считалось, что «Жизни
противоположна ие Смерть, а Язык» (Р. Барт), то теперь Жизни противоположна
только Смерть и ничего больше. Язык, дискурс, который считали источником
всех бед, остался просто не у дел. Овладение языком, деконструкция
языковых систем, оберегание языков потеряло всякий смысл, кроме
педагогического. Отныне его просто надо уметь использовать в конкретном
высказывании, а всякая языковая рефлексия означает апологию пампы и ее
архаической магни языка.
Империи зла не стало, и стало ясно, что нет никаких империй. Стало
ясно, что вокруг только многоокая и гудящая пампа. Именно сейчас наступил
момент, который надо использовать, не надо бороться за свободу, надо
защищаться, надо обустраиваться, надо возводить и украшать стеиы, здесь
й сейчас, в Москве; все равно, что происходит где-то,— это их дело, если
надо, позовут, не надо суетиться, но и мешкать нельзя, нельзя ждать,
пока пампа породит новых призраков, еще более правдоподобных, чем прежде.
Пусть Москва думает только о себе, пусть она забудет о том, что ей
приписывались качества третьего Рима, столицы всемирных Олимпийских игр, и что
угодно еще. Ей не нужны такие и другие подарки пампы с ее
провинциально имперским подхалимством. Москва сама по себе больше, чем все
это. Она — целая Вселенная, центр и источник бытия универсума, она
теперь единственный urbs, а не caput, не oppidum и не municipium3, каких
много. Пусть кто угодно следует ее примеру, если хочет и может. Москва
ничего не имеет против, но это ее мало касается. Она вся отдается
легкомысленной радости ее первой встречи с художником. Город не боится пампы —
будь что будет, все города постигла одна и та же участь. По существу
•* речь идет о старости: пампа — это постаревший, деградировавший го-
5^ род. Как старость похищает всех прежде молодых, так пампа похищает
f
it
• в днях.
126
3 Urbs (лат.) — собственно город, каким считался только Рим. Caput (лат.) — столица;
oppidum (лат.) — любой город, кроме Рима; municipium (дат.) — города в римских провин-
горожан. Напротив, город — это молодость, и его возникновение — в сильных
руках вырвавшихся из объятий пампы молодых иомадов; в известном смысле
предателей родины.
Только юный восторг художника да неуемная воля к красоте как
компенсация за неизбывное чувство вины от какого-то скрытого
предательства, поправшего законы племени, только в этом надежда Москвы на то,
чтобы возникнуть заново. Это должна быть просто дух захватывающая страсть,
готовая к самопожертвованию.
Художник должен быть чем-то большим, чем он есть. Он действительно
должен стать любителем красоты. Именно такой категории людей было
отведено первое место в платоновской стратификации душ, они же
одновременно философы, а также люди, преданные музам и влюбленности.
Собственно же художники располагаются где-то между шестым и седьмым
уровнями девятиступенчатой шкалы кандидатов на спасение, приводимой в
платоновском «Федре>.
Много говорилось о спасительных свойствах красоты мирового масштаба.
Но мало обращали внимание на то, что красота и мир, космос (ornamentum),
mundus (разукрашенный) — синонимы, и говоря об их взаимном спасении,
впадают в тавтологию. Платон указывает на преданность красоте и
влюбленность как высшую гарантию спасения. Значит, речь идет не о безымянной
красоте, а о красоте какого-нибудь Федра или Алкивиада, а в
неоплатоническом варианте — о Лауре и Беатриче. Но за этими образами
платонической любви стоит пластическая калокагатия, одухотворенная телесность
эллинского или ренессансного города.
Искусство — это разновидность платонической любви, воплощающейся
в декоруме города, в данном случае Москвы. Сама же Москва пока еще
только возможность самой себя, лишь только участник того мистического
соития, в ходе которого должно состояться обоюдное семяизвержение,
благодаря усердию и ловкости (артистизму) художника, задача которого не
прельститься перспективой преждевременной эякуляции. Спастись можно,
только спасая. Все помнят миф об Орфее. В чем заключалась его ошибка?
Все было в его руках. Надо было набраться терпения и, полагаясь на ловкость
пальцев и благозвучие струн и голоса, вывести из ада свою возлюбленную.
Ему не хватило не только терпения, но также чуткости, доверчивости и веры
в самого себя — он оглянулся. И вот мы снова на самой глубине какого-то
подземелья, наедине с кем-то, кого совершенно не разглядеть из-за
кромешной тьмы. Необходимо подняться и сублимированными формами седукции
увлечь за собой прочь от мрака небытия к свету жизни. Путь предстоит
пройти, возможно, еще более длинный, чем Орфею.
«Я вернулся в мой город...»
Виктор Мизиано,
главный редактор
«Художественного журнала»
Я открыл этот город, когда стал возвращаться в Москву из других, чаще
всего европейских городов. Особенно поражал въезд через Ленинградку и
улицу Горького: охватывало чувство какой-то повышенной энергетийности,
невероятного зрелищного размаха, мощного пространственного дыхания, вдох- ;
иовенного и, я бы сказал, триумфально-патетического. Я повторяю — именно »
ощущение въезда в город с его бодро снующей толпой, с этими скоростями |
автомобилей (немыслимыми в Европе, где улицы узкие), со всем размахом j
сталинской архитектуры, созданной по каким-то мегаболическим модулям, с 5
точки зрения одного человека, едущего на автомобиле, поскольку все делалось *2
" как сценарий его проезда. Эти странные смещенные масштабы создавали
о ощущение, что ты въезжаешь в некий почти трансцендентальный город. И па-
£i раллельно — необычайная бойкость и перенаселенность!
*51 Единственный город, который может быть по масштабу сопоставим с
„I Москвой, это, конечно, Нью-Йорк, но никак не европейский город. Однако
0 2 I Москва — панорама, развернутая вширь, а Нью-Йорк — головокружитель-
| ? ность высот и мощь хорала, идущего вверх. Они сопоставимы сочетанием
|« демократизма огромной энергетийной толпы, этих лавочек, этих теток, этих
.«I авосек, что ты видишь и в Москве, и в Нью-Йорке, сопоставимы странным
сочетанием мегаболизма и удивительного пронзительного уюта, человечности
городских фрагментов, уголков, в которые иногда попадаешь. И хотя Нью-
Йорк формально сконструирован по совершенно другим модулям, каким-то
парадоксальным образом весь город и его уголки напоминают Москву, и
только Москву. Непонятно чем. Какой-то внутренней интонацией, сочетанием
пронзительного уюта, обжитости, теплой человечности — шармом
заброшенности, даже запущенности, дегуманизированности, может быть. Это сочетание
создает не столько визуальное, сколько чисто энергетическое ощущение.
Всеобщее ощущение Москвы как страны в стране происходит, мне
кажется, именно оттого, что это мировой город. (Почему, кстати, мне —
человеку с итальянской фамилией, полушведского происхождения — так уютно
и уместно в Москве? Именно потому, что это мировой город.)
У Москвы есть одна специфическая особенность: она оставляет ощущение
некоего компактного целого. Архитекторы могут оспаривать это, говорить,
что урбанистически город не завершен, полон вопиющих лакун, но ощущение,
заложенное опорными точками сталинской архитектуры, неоклассицистским
видением масштаба, ансамбля, структуры,— действует. Я не знаю, был ли
Сталин великим другом физкультурников, но другом архитекторов он, безусловно,
был. Прорубленная сквозь живую ткань большой деревни, структура кольца
создала крепкую основу. Вы скажете: «.А новостройки?> Но их я воспринимаю
как некую ауру, некую оправу, как клубящиеся урбанные сгустки вокруг
города. Они живут, их держат те городские оси, на которые они нанизаны.
Я, конечно, очень люблю Рим. Он похож на Москву своим демократизмом
и вопиющей вульгарностью. Похож обшарпанностью и запущенностью. Однако
от Рима все-таки есть ощущение стиснутого масштаба, провинциальной
столицы по сравнению с Москвой. Что уж говорить о Париже — рядом с Москвой
он блестящий, но внутренне мертвый город. За ним нет того, что есть за
Москвой,— нет драматизма. Это очень важное качество большого города.
Всегда чувствуешь, что в Москве конденсируется драматизм и безумие
огромных пространств, их дыхание. Конденсируется какой-то необычный
магистральный опыт. Этого, я думаю, у Москвы не было еще в начале века. Этого
дыхания катастрофизма и масштаба опыта. Пожалуй, только в Берлине есть
это наглядное ощущение пережитой драмы. Но там — иной масштаб. Москва
до сих пор сохраняет дыхание империи.
И чем Москва всегда восхищала и будоражила меня по приезде, после
римских толкучек и смрада нью-йоркского метро — это впечатлением
эффективного города. Великолепие, эффективность. И наложенное на это
чувство, жившее до последнего времени,— что достаточно сменить маразматиков
на милых и интеллигентных людей, и все будет в порядке. Только надо
разумно провести эту операцию замены властей. И структура начнет
безотказно работать.
Ну а потом произошло то, что произошло. Разразилась катастрофа
октября, и Москва стала чем-то другим.
Исчез единый и слаженно работавший ансамбль. Москва утратила
цельность в той мере, в какой ее утратила сама реальность. Это очевидно и
визуально — прихотливое сочетание витрин советской эпохи с перестроечными
• ларьками и китчевыми фасадами банков.
5« Вся эта пестрота — что особенно важно — лишена коммуникативности.
1 ? Коммуникационный крах. Все это очень изменило город. В нем остался масштаб,
« ё осталась бешеная энергетика, но это уже другая энергетика - - она лишена
|£ единых артикулированных вменяемых потоков. Теперь это город чистого ви-
™£ тализма, город, который стал носителем чистой агрессии.
И теперь, возвращаясь в свой город, я вижу совершенно другую графи
все пестрое, мозаичное, город будто лоскутный. Вот старый «совковый» д
вот дом с пустыми пролетами, а рядом — сверкающий фасад отделанн
«офисного здания»... Сейчас Москва — гигантская стройка, но это не
строительство новых домов, а реконструкция старого. Онтологическим, статусным
для этого города пока что служит его прошлое (достаточно фантомное),
прошлое тех лет, когда город был построен из деревни. Я имею в виду конец
XIX — начало XX века. Вновь отстроенные дома воспроизводят этот
туманный фантасмагорический образ благополучной мещанско-буржуазной
Москвы «Яра» и Гиляровского.
Нет прошлой цельности, и потому человеку сейчас трудно отождествить
себя с чем-то определенным, найти свое, персональное измерение.
И все это из московских художников, мне кажется, сумел воплотить
Саша Бренер.
Если город институционально деградировал, если весь урбанный
контекст свелся к базару, чистому людскому месиву, то любые формы
артикулированной коммуникации для художника лишены смысла. Нет публики
вот что произошло, если говорить о культурном измерении. А если о социальном,
то исчезла интеллигенция. Вместо публики — люмпенизированная жалкая
масса. Именно поэтому вдруг актуализировалась «урбанная проблематика»
в московском искусстве — ее не было. Искусство и публика существовали
при репрессивном режиме, пространством искреннего художественного
высказывания была комната. Город был пространством высказывания власти. Теперь
власть рухнула. Городское пространство оказалось неартикулированным.
Первый период митингового высказывания благополучно миновал, толпа
превратилась в приватизационную толпу, рвущуюся за акциями МММ.
Дать голос, дать имя, коммуникационное измерение городскому
пространству, как раз и пытается Бренер. Но на каком языке говорить с толпой, которая
несется по городу за акциями МММ? Ее язык — это язык шок-эффектов.
Как сделать высказывание абсолютно достоверным, не прибегая к
картезианскому языку, языку логики? Это может быть только язык твоей собственной
телесности, потому что только языком тела, собственной кровью, языком
страдания, изнурением плоти ты сможешь со всей безусловностью и
очевидностью доказать, что твое высказывание подлинно. Здесь есть
экзистенциальное отчаяние, не случайно на последней акции в галерее «Риджина» Саша
отплясывал на портрете собственного отца.
Самая скандальная его акция — прилюдная мастурбация на вышке
бассейна «Москва», с черным омоновским колпаком на голове. Или акция перед
«Макдональдсом»: друзья положили его на руки так, чтобы спина образовала
горизонтальную плоскость и вылили на него все жидкие атрибуты меню
«Макдональдса» — коктейли, мороженое,— размазали по спине, затем
плотоядно слизывали. Вот тот язык, на котором он сейчас говорит. И по-моему...
Я не вижу сейчас способности этого города иначе себя высказать.
Сейчас перед лицом хаоса происходит окончательное отчуждение личности
от целого и идентификация с некими малыми общностями. Если так, то начнется
процесс создания каких-то малых общностей, конституирования крошечных
ячеек смысла и фрагментарной, почти оральной коммуникации.
Видимо, маленькие конституирующие жесты (например, малотиражные
журналы), маленькие коммюнити начнут кристаллизовываться. А сейчас
самый болезненный момент — момент отслаивания, отстраивания себя от
всеобщего.
Вы спросите: а как же текст Литичевского? Мне кажется, это одно из
последних проявлений художественной личности, способной отождествлять
себя с неким целым — с городом. В тексте Литичевского, в его поэтически
простодушном названии еще осталось отождествление себя с городом,
выполненное интеллигентским интеллектуальным сознанием. Это последние всплески
интеллигентского самоотождествления с целым и способности взять на себя
ответственность за все. Это текст 1992 года. •
5 Знание — сила № 2
KJUC Кси*&&*<££,
Географ:
Можно ли предсказать судьбу
территории по рисунку
людских поселений,
как по бугоркам и линиям
человеческой ладони?
Вячеслав Шупер,
доктор географических наук
Армен Валесян,
кандидат географических наук
О «переходном возрасте»
в жизни городов
Мозаика из городов
Городов в России — больше
тысячи. И каждый имеет свою судьбу и
свой характер. Каждый строился в
разных точках пространства, с
разными целями, разными людьми. Но вот
вопрос: случайно ли расположение
городов по территории России или же
оно регулируется «невидимой рукой>
природы?
Лицо любой освоенной территории
определяется замысловатым рисунком
из людских поселений и
связывающих их транспортных артерий.
Случаен ли этот рисунок? Можно ли
предсказать судьбу территории по этому
рисунку, как по бугоркам и линиям
человеческой ладони?
Процессы самоорганизации в том
виде, как они протекают в
идеальном пространстве, изучает
теоретическая география. Одна из самых
красивых и ярких теорий, созданных в
русле теоретической географии,—
теория центральных мест немецкого
географа Вальтера Кристаллера
(1893—1969), описывающая
расположение городов в идеальном
пространстве.
Журнал «Знание — сила» уже
дважды обращался к этой теме (В.
Шупер, «Понять пространство», 1992,
№ 8, А. Валесян, «Дыхание,
пространства», 1994, № 1). Поэтому
только очень кратко напомним читателю
суть теоретических выкладок.
Принципы, на которых
основывается теория центральных мест,
исключительно просты и изящны.
Наиболее компактная геометрическая
фигура — круг. Соответственно,
круглая форма наиболее
предпочтительна для зоны обслуживания города,
который потому и называется
центральным местом, что обслуживает
не только свое население, но и
население своей зоны. Однако круги ие
допускают плотную упаковку в
пространстве — остаются просветы.
Ближайшая к кругу фигура,
допускающая плотную упаковку,— это
шестиугольник. Соответственно, города
должны образовывать на территории
правильную гексагональную решетку.
«Ну и что же? — воскликнет
читатель.— Разве можно иайти в
реальности шестиугольные «решетки»
из городов?» Разумеется, любое
е
131
ё
6. Шупер, A. Be лесин.
О «переходном возрасте» ■ жизни городов
реальное географическое
пространство крайне неоднородно, изотропным
может быть только идеальное
пространство теории — такая же
абстракция, как идеальная жидкость или
газ. Но вот что поразительно:
системы городов ведут себя так, как
если бы они имели форму
правильных шестиугольников! Расстояния
между городами и соотношение их
размеров в реальности оказываются
такими, как в теории! Например,
в Эстонии для группы из
двенадцати средних городов расстояние до
любого из наиболее крупных —
Таллинна, Тарту, Нарвы, Пярну —
должно составлять по теории 88
километров. На самом же деле оио
равно 84 километрам! И это при
том, что на карте Эстонии вы не
найдете никаких шестиугольников,
как долго бы вы ни
рассматривали ее...
Можно ли городам
поставить градусник?
Как же оценивать степень
соответствия той или иной системы
городов идеальному случаю? Учеными-
географами придуман показатель,
характеризующий степень отклонения
системы от идеального, наиболее
устойчивого состояния. Этот
показатель (обозначим его для
краткости А) вобрал в себя и
соотношение численности населения отдель
ных городов, и распределение
городов по территории.
Исследования показывают, что
системы городов стремятся в своем
развитии к такому состоянию, при
котором, образно говоря,
«произведение населения на пространство»
остается таким же, как и для
случая идеальной кристаллеровской
решетки. Степень близости к
идеальному состоянию, своего рода
температуру тела системы городов, и
характеризует показатель А.
Попытаемся теперь «измерить
температуру» нескольких реальных
систем расселения. В качестве
подопытных образцов выберем четыре
такие не похожие по
территориальному рисунку системы городов, как
Эстония, Армения, Грузия и
Центральная Россия.
Система городского расселения
Эстонии — одна из самых старых
и самых развитых на территории
экс-СССР. Ее формирование в
наиболее существенных чертах завершилось
более чем полвека назад, а в
послевоенный период возникло всего лишь
два города. Таллинн, по крайней
мере до самого последнего времени,
не был столь крупным портом,
чтобы стать «слишком большим> для
Эстонии, как это случилось с Ригой
в соседней Латвии, также
обладающей очень старой и развитой
системой городского расселения. Нет в
Эстонии и исторически
сложившейся - второй столицы, как в Литве.
Поэтому из этих трех балтийских
государств лишь Эстония стала
удобным полигоном для применения
аппарата теории центральных мест.
Три другие рассматриваемые
системы не обладают такой зрелостью
и завершенностью, как эстонская.
Армянская система отличается
наиболее поздним стартом развития и,
пожалуй, наибольшей динамичностью.
Грузии присущи большая центро-
бежность и не столь высокие темпы
роста городов. Однако наиболее
«экзотическая» из
рассматриваемых — система городов
Центральной России, которая включает в
себя Московскую область, все семь
сопредельных с ней областей, а также
Ивановскую, Костромскую,
Орловскую и Брянскую. В этой системе,
как показывают расчеты, должны
были бы существовать три города
с населением два миллиона жителей
каждый, и именно ими был бы
представлен второй уровень иерархии
центральных мест. Но поскольку их
нет, нет и второго уровня.
Как видно из графика,
«температура» систем городов подвержена
колебаниям, при этом она может быть
как выше, так и ниже нормы.
Если вновь провести аналогию с
человеческим организмом, то можно
предположить, что для систем
городов наиболее болезненны
переходные периоды с плюса на минус или
наоборот. За рассматриваемый
период по два таких критических
временных отрезка пережили Эстония,
Армения и Грузия, и однажды этим
переболела Центральная Россия.
Ниже мы еще вернемся к этим
загадочным переходным периодам, а
пока посмотрим, о чем еще могут
132
поведать нам полученные
результаты.
Эстонская система склонна быстро
менять свои состояния, однако
амплитуда колебаний, как правило,
невелика — поведение типичного
сангвиника. В Армении колебания
более порывистые, больше похожие
на вспышки — сразу приходит на
ум холерический темперамент. Доста-
дов в процессе развития созревают
далеко не сразу. Подобно тому,
как вещество, кусок стекла
например, с течением времени переходит
из аморфного состояния в
кристаллическое, системы городов в
течение многих десятилетий и даже
столетий переходят из
квазиаморфного состояния в
квазикристаллическое. Первые описываются прави-
точно вяло реагирует на
окружающее грузинская система,
представленная в основном минусовыми
значениями,— чем не меланхолик! А у
флегматичной Центральной России
налицо более или менее постоянные
настроения. Вполне возможно
аналогичным образом оценить
«темперамент» любой системы городов по
степени ее близости к
равновесному, или идеальному состоянию.
Напрашивается также идея о
корреляции между «темпераментами»
систем городов и проживающих в них
этносов. Но это уже тема
отдельного исследования на стыке
географии, этнографии и психологии.
Ох уж этот переходный
возраст!
Что же меняется в городских
системах? Оказывается, системы горо-
лом «ранг — размер»,
предложенным еще в 1913 году немецким
географом Феликсом Ауэрбахом. На
обширном фактическом материале
ученый доказывал, что соотношение
размеров городов подчиняется
следующей простой закономерности:
население того или иного города
равно населению первого по
численности города, деленному на
порядковый номер этого города. Притом
порядковый номер определяется из
списка всех городов, расположенных
по убыванию численности населения.
На графике с осями в
логарифмическом масштабе города должны
красиво расположиться на прямой,
образующей угол в сорок пять
градусов с осями координат.
Дальнейшие исследования показали, что
правило «ранг — размер»
характеризует распределение не только го-
е
133
В. LJJymp, А. Валесян.
О «переходном возрастем ■ жизни городов
родов, но и, скажем, частоты слов
в целостном произведении, тиражей
газет в масштабах страны, да и
многих других социальных явлений.
В процессе своего созревания
системы городов сначала улучшают
соответствие правилу «ранг —
размер», а затем во многих случаях
начинают его ухудшать. Подобно
тому, как в аморфном веществе с
течением времени образуется
кристаллическая решетка, в городских
системах с течением времени
образуется кристаллеровская решетка,
определяющая не только
пространственное положение городов, но и
соотношение их размеров, если они
принадлежат к разным иерархическим
уровням. Скачок от
квазиаморфного состояния к
квазикристаллическому в рассмотренных нами системах
городов произошел в следующие
временные отрезки: Эстония — 1927—
1934 годы, Армения 1931 — 1939,
Грузия — 1939—1947,
Центральная Россия — 1959—1965 годы. Эти
периоды можно также считать
переходными (или критическими) для
указанных систем.
Если вспомнить, что система
городов во многом это зеркало
пространственного развития общества в целом,
то есть все основания предполагать,
что вышеприведенные «критические»
периоды должны сигнализировать о
существенных сдвигах в
пространственном поведении не только
городов, но и других
общественно-географических феноменов. Так ли это?
Об урбанизации сказано и иаписа-
ио очень много. Однако не всем
известно о теоретических
построениях Дж. Джиббса, выявившего
стадии пространственной эволюции
урбанизации. Согласно схеме Джиббса,
на первой стадии население
распределено по территории
относительно равномерно и воспроизводит своим
рисунком изменения природного
ландшафта. С наступлением второй стадии
заметно ускоряется развитие тех
городов, которые отличаются выгодным
транспортным расположением.
Образование и развитие городских
агломераций, мощными насосами
вытягивающих все соки из
межагломерационных пространств, присуще
третьей стадии. Следующая ступень
развития — территориальное
расширение городских агломераций
наподобие распространения плесени на
апельсине. При этом наиболее
динамичны уже не ядра агломераций,
а их периферийные зоны. И
наконец, наступает период деконцентра-
ции, что сигнализирует о пятой
стадии. Уже есть признаки
возможной цикличности процесса: после
пятой стадии снова наступает
первая и т. д. Ясно, что в
зависимости от уровня зрелости разные
территории находятся на разных
стадиях эволюции урбанизации. Если
в наиболее развитых странах уже
наступила пятая стадия, то в Эстонии
и Центральной России наблюдается
пока четвертая, а скажем, в Грузии —
только третья.
В данном случае нас интересуют
не столько сами стадии
пространственной эволюции урбанизации,
сколько переходные участки от одной
стадии к другой. Исследования
показали, что эти участки в
большинстве своем удивительным образом
совпадают с хорошо нам
знакомыми «критическими» периодами. Так,
например, в Эстонии переход от
третьей стадии урбанизации к
четвертой произошел именно в 1959
1965 годах, в Армении же первые
признаки четвертой стадии появилиа
в 1979—1985 годах. То есть вполне
вероятно, что изменения в степени
устойчивости городских систем
сигнализируют о каких-то глубинных
процессах перестройки в
пространственной структуре той или иной
территории.
Чтобы подвергнуть нашу гипотезу
еще более строгой проверке,
обратимся к процессу эволюции еще
одного любопытного географического
феномена — транспортных сетей.
Транспортные сети, несмотря на
свое бесконечное разнообразие,
слагаются из однотипных и естественно
выраженных конфигурационных
частей. Хотя элементы конфигураций
сетей создаются людьми, сами
конфигурации формируются и развиваются
по своим внутренним законам. При
этом налицо строгая
последовательность изменения состояний.
Географом С. А. Тарховым разработана
стадиальная схема, позволяющая
выявлять стадии эволюции конфигураций
любой транспортной сети. Мы же
134
ограничимся рассмотрением железных
и автомобильных дорог уже знакомых
нам четырех территорий.
На рисунке (стр. 136) — сеть
железных дорог Армении с указанием дат
ввода в эксплуатацию отдельных
участков. Конфигурационный анализ сети
показывает, что переход на
очередную стадию развития произошел с
появлением в сети первого
циклического элемента (на рисунке он
заштрихован) после введения в
эксплуатацию участка между станциями Ма-
сис и Нурнус, близ Еревана. Это
событие, произошедшее в 1981 году,
с точностью приходится на уже
хорошо знакомый нам переходный
период 1979—1985 годов. Что касается
сети автомобильных дорог Армении,
то она сделала скачок из стадии
первого класса в стадию второго
класса за период 1939—1947 годов.
Снова совпадение. Аналогично
обстоят дела и в других регионах.
Например, сеть автомобильных
дорог Грузии за свою недолгую
историю пережила один акт
стадиального перехода, который также
приходится на «критический»
временной отрезок 1939—1947 годов. Ох
уж эти переходные периоды!
Теория, опрокинутая
в реальность
Вполне вероятно предположение о
том, что описанные выше
переходные периоды — своеобразные точки
бифуркации в жизни систем
городов. Уже есть первые свидетельства
того, что после достижения
равновесного состояния системы городов
либо переходят в колебательный
режим функционирования, либо делают
скачок к полииерархичности. А может
ли человек влиять на выбор
траектории? Перспектива умелого
дирижирования поведением городских систем
заманчива. Однако опасность
перегибов очень велика. И порой лучшая
стратегия — не мешать природе
самой регулировать сложные процессы.
(Удается же природе поддерживать,
скажем, точное соотношение
численности новорожденных мальчиков и
девочек!) Не будем забывать мудрые
слова Ф. Хайека о том, что не все,
что целесообразно, может быть
обоснованно рационально.
Стараясь изменить какой-то
отдельный город, повернуть его развитие
в желаемом направлении, будем
помнить, что он связан с другими
городами. С расположенными
рядом — посильнее, с более
отдаленными — несколько слабее. Но в
конечном счете есть связь со всеми
городами. Система есть система. Она
еще и гомеостазом обладает, то есть
способна к саморегулированию. Вот
и возникают зачастую очень
неожиданные следствия, которые могут
оказаться гораздо более значимыми,
чем те изменения, которые мы
предполагали внести.
Вся недолгая история развития
городов России в условиях
тоталитаризма пестрит примерами
непродуманного вмешательства в жизнь
городских систем. Вспомним хотя бы
многочисленные и бесплодные
попытки регулирования роста городов.
Крупные города, вопреки всем
потугам механизма управления, «вставали
на дыбы» и продолжали расти
быстрыми темпами. В то же время малые
и средние города, несмотря на
обильные финансовые вливания, вели себя
достаточно инертно.
Специфические общественные
условия в России наложили свой
отпечаток и на ход процесса
урбанизации, приобретшего здесь ряд
особенностей. В итоге — низкое
качество городской среды, деформация
функциональной структуры городов,
преобладание монопрофильных,
узкоспециализированных центров.
Появилась даже целая сеть секретных
городов, судьба которых оказалась
такой незавидной после падения
«железного занавеса». Не вызваны ли
воздействием того же тотал итарного
пресса колебания «температуры»
систем городов, о которых было
рассказано выше?
Объективные законы развития
городов существуют и действуют.
Однако человеческая деятельность,
преследуя, на первый взгляд, благородные
цели, порой оказывается
направленной «перпендикулярно» объективным
тенденциям. То, что из этого
может получиться, хорошо
иллюстрируется нижеследующими примерами.
Одним из воплощений идей
социалистического градостроительства
может служить
Комсомольск-на-Амуре — мощнейший узел оборонной
промышленности на Дальнем Востоке
с населением более 300 тысяч
жителей. Сейчас, когда территориальный
рисунок расселения и производства
s
135
В. Шупвр А. Валесяи
О «переходном возрасте» ■ жизни городов
начинает меняться в соответствии с
объективными условиями и здравым
смыслом, совершенно невозможно
объяснить существование этого «чудо-
города», почти не связанного со
Только добросовестный школьник
далеко в России мог считать, что
лицо Нарвы определяет текстильная
промышленность. Любой желающий без
проблем мог посетить «Кренгольм-
скую мануфактуру», но никак не
завод «Балтиец». Мало что осталось от
Нарвы после войны. Даже по
переписи 1959 года в ней было всего
Сет
fr^J.
специализацией дальневосточного
региона, производящего истребители,
которые было бы совсем не
затруднительно перегнать из европейской
части страны, где их выпускать
дешевле и проще. А ведь рядом
находятся крупные угольные
месторождения, которые могли бы служить
мощным импульсом для развития
города.
Трудное положение русскоязычного
меньшинства во многих бывших
союзных республиках также иногда
полностью обусловлено
социалистическим градостроительством. На что
можно было рассчитывать, если на
северо-востоке Эстонии в 1957 году
создается закрытый город
республиканского подчинения Силламяэ при
энергохимическом комбинате, на
который первые двадцать лет эстонцев
вообще не принимают на работу, да
их в городе почти и нет! Только
на то, что СССР просуществует
очень и очень долго и не придется
расплачиваться за грехи.
Действительно, расплачиваться пришлось
совсем не тем, кто грешил.
27 тысяч жителей. За последующие
три десятилетия ее население
утроилось. Разумеется, именно за счет
создания оборонных предприятий
(«Кренгольмская мануфактура» и так
чудом сохранилась), для которых
строились города, завозилась
рабочая сила, сырье и полуфабрикаты,
а продукция вывозилась далеко-
далеко, и в Эстонии вряд ли знали,
куда. Соответственно, и эстонцев
в Нарве всего 4 или 5 процентов.
Задача предотвращения
непродуманного вмешательства людей в
сложнейшие процессы эволюции
городских систем актуальна и
сегодня. Поэтому попытаемся
сформулировать своего рода «принципы
запрета», очерчивающие границы
такого вмешательства.
Первый принцип —
невозможность жесткого планирования
городских систем. На эволюцию этих
систем можно влиять только
косвенно при условии сохранения
соответствующих пропорций внутри
системы. Осуществляемые без
серьезной научной проработки кампании
136
типа ограничения роста крупных
городов в пользу малых и средних,
ликвидации «неперспективных»
деревень и т. п. могут привести к
печальным последствиям.
Второй принцип — невозможность
преодоления противоречий между
центром и периферией. Образно
говоря, если где-то — бугор, то где-то
обязательно должна быть и яма. Этот
принцип хорошо иллюстрируется на
примере ряда региональных центров.
Скажем, бурное развитие
Новосибирска отодвинуло на вторые роли
другие сибирские города, например Омск,
не говоря уж о Томске. В тени
динамичного Красноярска оказался
Иркутск и т. д. К уже
существующим представлениям о
стимулирующем неравенстве регионов и стран
можно добавить положение о
стимулирующем неравенстве городов.
Третий принцип — невозможность
создания единой системы расселения
в таких странах, как Россия или,
скажем, США. Ведь системы
центральных мест, как следует из
теоретических выкладок, могут иметь
размеры" 104—105 квадратных
километров, ни больше ни меньше. Иными
словами, целостные системы
городов могут занимать территорию в
десятки или сотни тысяч квадратных
километров. Единая система
расселения в масштабах огромной страны
будет столь же нежизнеспособна,
как трехметровый человек, его массу
не выдержит ни опорно-двигательная
система, ни система кровообращения.
Сверхцентрализация СССР поставила
его в положение гигантского
насекомого, чей хитиновый покров не
выдержал пришедшейся на него
нагрузки. России, чтобы избежать той
же участи, необходим мощный каркас
из крупных и развитых
региональных столиц.
И еще об одном. Чем более
стара и развита система городов,
тем менее она управляема.
Система имеет свойство с течением
времени становиться все более
структурированной и все более инертной.
Поэтому внешнее воздействие может
оказаться самым успешным в детском
или юношеском возрасте. В
городском рисунке Московской обл асти,
например, кардинальных сдвигов
ждать не приходится. А вот на
Камчатке еще может измениться очень
многое...
Итак, оказывается, что трудные
жизненные отрезки переживают
отнюдь не только люди. На жизненном
пути каждой освоенной человеком
территории есть периоды, когда
происходит глубинная трансформация
пространственных узоров. И чтобы
понять территорию, прочувствовать
ее дыхание и тем самым
приблизиться к ее рациональной
организации, исследователю не обойтись без
своего рода простр анственной
психодиагностики, позволяющей
выявлять у территорий переходный
возраст, т
5-
137
V:
Алексей Левинсон
Город в эпоху кризиса
Самое главное, что бросается в глаза при взгляде на наши
современные города и на их обитателей,— это знаки бедности и знаки
богатства. И те и другие стали приметами времени, симптомами
перемен в жизни городов.
Городской образ жизни:
старый и новый средний класс
В шестидесятые — восьмидесятые годы в городах складывался
универсальный советский образец городской жизни. Создала этот образец
массовая отечественная бюрократия.
Припомним, какую долю труда учителя составлял контроль за учениками,
труда врача — распределение больничных листов, труда инженера —
составление отчетов; есть основания считать советскую интеллигенцию
разновидностью советской бюрократии. Контрольно-распределительной по своей сути
была и деятельность в сфере услуг и торговли. Однородность функций
закономерно вела к сближению форм существования их исполнителей.
Стандарты городского быта воплощались в образцах поведения именно
этой группы. Социальную дистанцию «до» нее высчитывали прибывающие в
города неоурбаниты и даже жители села. Социальную дистанцию «от» нее
стремились выдерживать любые элитарные группы — от художественного
авангарда и богемы до высшей бюрократии.
Пластическим выражением этой жизни была стандартная городская
квартира с определенным набором предметов длительного пользования
(телевизор, холодильник, стенка, мягкая мебель), а также автомобиль, участок и
садовый домик (дача) вне города. Этот комплекс сложился под явным — для
исследователя, но не пользователя — воздействием стандартов жизни высшей
бюрократии (номенклатуры) в предыдущие десятилетия. А сама
номенклатура перехватила формы организации быта и досуга у зажиточных городских
слоев дореволюционной России. В конце сороковых — начале пятидесятых
так жила почти исключительно верхушка: отдельная квартира на фоне
коммуналок, радиоприемник (затем телевизор) на фоне радиоточек, дача на фоне
деревенского жилья, наконец, персональный автомобиль.
Занятия на досуге — спорт, выезд на выходные дни за город, отпуск вне
дома — шли по длинной траектории от городской аристократии к городской
интеллигенции и далее ко всему «среднему классу» и со временем стали
образцом поведения пусть не большинства, но авторитетной части горожан.
Они приняли и стандарты образования, культуры. Прежде всего это касается
высшего образования, которое наш «средний класс» начал считать
обязательным для своих детей.
Способы существования этого слоя постепенно, в том числе усилиям?
официозных газет, радио, телевидения, были превращены в заявленный
стандарт жизни советских людей вообще, во внешний рекламно-пропагандистский
образ, что придало ему род государственной санкции. В течение жизни двух-тре>
поколений происходило внутреннее устроение данного класса и его образа
жизни.
Наконец, в этот слой вошли и быстро продвинулись вверх работники
сферы обслуживания, не отличавшиеся высоким уровнем образования, зато
обладавшие деньгами. Они пришли по другим каналам вертикальной
мобильности. В то же время преобладавшие прежде здесь инженеры были оттеснены
вниз, а к ним подтянулась значительная часть горожан.
Эта социальная инверсия внутри среднего класса была очень важна для
дальнейшего его существования. Новая группа «денежных людей» вышла на
самый верх среднего класса и двинулась дальше, на контакт с элитарными
группами (браки между детьми работников торговой сети и потомством работников
партаппарата). Деньги (или доступ к товарам), а не знания и квалификация
оказались пропуском в средний класс и выше. Так произошла коррупция
139
SI старых средних и высших слоев, подготовившая их трансформацию в после-
;. дующий период.
в-1
* I
>■ | Развал и триумф
j О I
S S j Развал системы власти имел многообразные последствия для средней и
| ■ I мелкой бюрократии. Достаточно быстро, в течение года или двух, выясни-
■S £ | лось, какие бюрократические структуры контролируют реальный ресурс,
<i- имеют реальную силу, а какие — нет. Значение первых резко выросло. Это
впрямую отражается на облике наших городов. Учреждения новой власти —
те, которые действительно способны властвовать,— активно демонстрируют
свою доминантную позицию обществу. Они захватывают наиболее
престижные здания в городах, утверждают свои символы на фасадах, в важных точках
городского пространства.
Другие бюрократические структуры среднего и нижнего уровня,
державшиеся на авторитете, покровительстве более высоких инстанций этой системы
и не имеющие на данный момент никакого ценного ресурса в своем
распоряжении, после развала системы оказались в жалком состоянии. Это, как
правило, перенасыщенные людьми учреждения, отвечавшие за символическое
обеспечение власти: конторы по учету, институты по планированию, так
называемая «отрасль культуры», где были заняты в основном женщины со средним
уровнем квалификации.
Понятно, что немолодые женщины — городские служащие особенно
напряжены, нервозны, полны опасений потерять работу, беспокойства за детей,
озабоченности ростом цен. Они более других боятся преступных нападений.
Такие чувства проецируются на их восприятие города.
Это в их понятии в городах нынче невозможно выйти на улицу; вообще
город сейчас — средоточие всяческих опасностей, пороков, грязи. Так
проявляется не только их напряженный страх перед жизнью, но и их скрытая
претензия: нас-де (или тех, кому мы служили) оттеснили от дел — и вот ужасные
последствия. Их глубоко пессимистическое воззрение не только на
окружающее пространство, но и на время — настоящее и будущее — отражает тот
факт, что «советские» средние слои лишаются последнего: они не могут
воспроизводить свой образ жизни.
«Старый средний класс» обречен лишь доживать. Его образ жизни, а
значит — соответствующий вариант городского существования, продлится до тех
пор, пока окончательно не сносится и не выйдет из строя весь парк вещей,
символизировавших их положение в обществе. Такую роль играет, например,
утрата автомобиля.
Атрибуты «советского» образа жизни, эти стандарты потребления, эти
образцы поведения доступны теперь только или перерожденцам этого класса,
или пришельцам из совсем других социатьных слоев.
Третье «третье сословие»
О чем говорит перемена облика городских центров? О том, что в городах
интенсивно складываются новые статусные конструкции. Среди них — новый
средний класс.
Когда в конце восьмидесятых и в особенности в начале девяностых годов
стал формироваться слой новых богатых людей, он наименее зажиточной
своей частью занял социально-экологическую нишу советского среднего класса:
отечественная машина, двух-трехкомнатная квартира, садовый участок с
домиком. Бывший стандарт для инженера.
Другая часть новых богатых людей (так называемые New Russians)
ориентирована на практически те же образцы потребления, но в более богатом
исполнении. Им кажется, что они подражают иностранцам, поскольку они
заводят иностранную машину, большую квартиру и коттедж. Однако так
получает свое очередное воплощение .дворянско-купеческо-мещанский, затем
i наркомовско-мннистерско-завмаговский образец.
5£ В такой форме третий раз в истории России зарождается предприни-
I - мательское сословие, то есть собственно класс буржуа (по-русски — «мещане»
5 | или «горожане»). Как и первые два раза, зарождается по желанию правящей
| 2- госбюрократии, в ее интересах и под ее контролем. На этот раз в основном
"б ее составляют выходцы из госбюрократии. Это позволяет надеяться, что не
140
повторится дважды наступавший конец, когда приходящее к власти новое
поколение бюрократии уничтожало выросшую при прошлом буржуазию
А именно так было в 1917—1920 и 1926—1932 годах.
Параллель нынешнего этапа с нэпом и, соответственно, опасения, что
нынешний цикл реформ окончится, как и нэп, экспроприацией, присутствует
в сознании многих современных российских бизнесменов. Политическая
зависимость этой постсоветской буржуазии от постсоветской бюрократии
отражается в глубоко запрятанном комплексе вины и/или страха у многих людей
в бизнесе. Эти чувства проявляются и во внешнем поведении, которое до
определенной степени окрашивает стиль жизни крупных и средних городов.
В каждом хотя бы среднем российском городе ныне найдется круг людей,
имеющих все классические признаки нуворишей/временщиков: жизнь напоказ,
трата огромных денег на черт знает что, роскошь и безвкусица, чрезмерность
в еде и выпивке. Правда, они еще совсем не умеют быть богатыми и с
трогательной наивностью следуют рецептам печати о правилах «красивой жизни».
Впрочем, значительная часть «широко живущих» хорошо знает, какую
рыбку заказать к столу. Они выучились этому еще в своей прежней
номенклатурной жизни с ее пайками, госдачами, приемами и загранкомандировками.
Их быт — это обкомовский стиль, но с «мерседесами» вместо черных «волг».
Часть из них, кстати, по привычке прежних лет предпочитает «гулять» за
закрытыми дверьми, среди своих, но «гулять» от души на эти новые,
непонятно — то ли свои, то ли ничьи миллионы.
Представители классической советской интеллигенции (а читающие эти
строки, скорее всего, относят себя именно к этой категории) не испытывают
к этим людям ничего, кроме презрения. Нам кажется, однако, что их
существование и даже их стремление к роскоши сейчас играют весьма позитивную
роль. Так, в условиях сокращения промышленного производства губкой,
всасывающей высвобожденных работников, стала именно городская сфера услуг.
Легко заметить, что предлагаемые ею товары и услуги рассчитаны прежде
всего на денежных людей, на преуспевающий средний класс (или на ориен
тирующиеся на него типы потребителей). Это их склонность тратить деньги
на необязательные лакомства и удовольствия, на не жизненно необходимые
услуги, на все эти атрибуты «нормальной» жизни кормит сейчас миллионы
людей, продвигает по цепочкам посредников тысячи тонн товаров, оживляет
центральные улицы российских городов.
Потомственному горожанину порой кажется, что у него отняли его город.
На домах появились чужие слова, рекламирующие то, что ему никогда,
думает он, не понадобится. Выстроились киоски, в которых он ничего, как ему
кажется, не станет покупать. По улицам носятся «иномарки», в которых ему
не придется разъезжать. А «его» город или приходит в полный упадок,
разрушается, или по кускам ремонтируется с нездешним тщанием и превращается
в закрытые для этого горожанина приватные заведения.
И его не утешить напоминанием, что совсем недавно на домах висели
лозунги, не более близкие его сердцу, и хватало дверей, за которые ему не
было доступа. «Смутное время»,— сокрушенно говорит горожанин.
«Смутное время»
Эта категория имеет большое значение для отечественной социальной
истории. Такое время периодически возникает в моменты перехода власти от
одного субъекта к другому (о неотрегулированности этого перехода как о
главной проблеме российской государственности говорил еще П. Н. Милюков в
своих лекциях).
Феномен смутного времени, как мы хотим его определить, характерен
для общественных структур, объединяемых и контролируемых весьма сильной
(в пределе — тоталитарной) центральной властью. Поэтому ее кризис ведет
к множественным проявлениям «безвластия», которые таковы именно с точки ,-
зрения центральной власти. 5^
Однако при ослаблении центрального или тотального контроля включаются | -
внутренние, прежде скрытые программы и схемы поведения, которые во $ |
многом выглядят как прямое отрицание правил, действующих в обычное время, | £■
когда существует «порядок». "е
141
g I Человеку это состояние позволяет практиковать в городской жизни заня-
5 | тия, не допустимые с точки зрения статусных и ролевых определений
«Hops'I мального времени».
х о | Урбанизованная часть российского общества в городских и более крупных
8 5 | сообществах имеет двоякий опыт и двоякую способность существования. Пер-
*■' вый тип можно назвать основным, обычным: это существование предполагает
•?g.| сильную внешнюю и слабую внутреннюю социальную организацию. Иными
<^ словами, городское (также и слободское, поселковое, пригородное)
сообщество лишено собственной социальной организации, способной
конституировать и сохранять его как именно городское сообщество. (Существуют
развитые формы семейной организации, сети соседского и дружеского общения,
связи по месту работы, но эти первичные отношения не специфичны для города
и не способны обслуживать собственно городское существование.)
Город в России почти всегда задавался извне, силами, исходившими от
авторитетных инстанций, стоявших на более высоком уровне (государство,
верховная власть). Они и создавали тот каркас, который задавал городскую
социальность. Потому наши городские сообщества подобны беспозвоночным
моллюскам, что держатся силой внешней скорлупы.
Хирение городов — то есть властных центров,— быстрое их сползание на
уровень «деревни», как только они лишались высокого административного
статуса, обычно связывают с утратой властных функций. А следует связывать
с утратой структур.
Наука выживать
Одна из форм реакции городского сообщества на такую ситуацию —
оживление в социальной памяти различных моделей поведения, связанных
с ситуациями общественного бедствия.
Одна из них, за которую «ответственны» обычно пожилые люди,—
переход к пассивным режимам выживания. Старшие помнят и учат молодых, как
надо стоять в многочасовых безнадежных очередях, они внутренне готовы к
переходу вновь на карточки, они знают, что прежде всего надо запасать
керосин, спички, соль, муку и хозяйственное мыло.
И дело не обязательно в реальном дефиците продуктов. Знаком беды
оказывается, например, переход «опять на картошку», то есть возвращение к
уже оставленным было приемам приготовления пищи и режимам питания.
Но советский «средний класс» уже сформировал свою диету из сложных
кулинарных изделий. Редукция, или — в этом смысле — возвращение к простым,
таким, Как картофель, оказывается символически весьма значимым изменением.
Окрашенный сверхэкономией, отказом от обычных трат, такой режим
можно назвать режимом выживания. Поведение в его рамках может быть
состязательным, но не достижительным. Становясь более массовым, конформным,
неизбирательным, такое поведение одновременно теряет в знаковости, демон-
стративности, то есть в его культурных компонентах. В таких ситуациях
можно действительно говорить об упадке городской культуры, но надо
сказать и о расцвете особых типов негородской, догородской социальности.
Многие люди потом, в благополучные десятилетия, вспоминали, «как хорошо
все относились друг к другу во время войны».
Наука торговать
Это особое состояние общества. Прекращают действовать некоторые
базовые нормы и поддерживавшие их системы социального контроля. Но —
и это мы считаем самым существенным — подобное состояние не оказывается
аномией. Включается система регуляции, которая в «обычном», «нормальном»,
(«когда был порядок») обществе была латентной либо «теневой».
Обычное для таких времен и столь привычное нашему слуху ныне обо-
Z значение момента словами «развал», «катастрофа», «конец» — не просто
55 отражение отчаяния людей. Такое определение времени оказывается очень
I - нужным: оно позволяет занятия, которые в «нормальных условиях» числятся
£ | предосудительными. К ним', например, относится торговля «с рук».
5 • Наши исследования показали, что не менее 70 процентов взрослого
насеке ления столицы так или иначе сталкивается с перепродажей товаров, тор-
142
говлей на улицах или рынках. Не менее половины хотя бы раз выступали там
в роли покупателей, в том числе более 30 процентов неоднократно, более 10 —
регулярно. Примерно столько же сами стали торговать.
Как может пойти на такое человек, воспитанный в сознании, что это
нехорошо, недопустимо, позорно? Может, если «время такое». Вспомним
хрестоматийную пьесу Н. Погодина «Кремлевские куранты», где встречается
инженер, продающий спички на улице. Время, он полагает, ему это разрешило.
Указывает он, таким образом, не на собственную бедность, а именно на развал
властного порядка. Возражать инженеру драматург заставил самого Ленина.
В позиции инженера тот справедливо видит вызов олицетворяемому им
порядку и, заявляя на радость зрителям, что ученый не должен торговать,
утверждает тем самым: время снова «нормальное» — власть снова существует.
Альтернативные системы норм, которые включаются, когда объявлено
смутное время, отличаются от основных тем, что они не опираются на всю
иерархию обоснований. Их обоснование отрицательно: они суть запретное,
то есть они, как указал еще Дюркгейм, обозначают границу правильного
поведения в обычных условиях. А в экстраординарных условиях эти способы
поведения оказываются возможными или даже предписанными. Их регуляция
всегда строится на системах более низкого уровня, за счет этого они могут
включиться очень быстро. И если в городе имеется необходимая
«критическая масса» населения, то в этой ситуации безвластия (или воли — кому как
угодно понимать) начинается работа сил общественной самоорганизации.
«Челноки» — внуки «мешочников»
Далее в этих ситуациях происходит весьма быстрое — счет на месяцы —
образование достаточно сложных функциональных систем из первичных, типа
семейных, соседских, приятельских. Возникают неофициальные фирмы,
компании; группы из глубинки едут в Индию или Эмираты — за товаром.
Эти нынешние «челноки» заменяют государственные централизованные
сети структурами совершенно иной природы. Да и способ, которым они
функционируют в обществе, если брать их в целом, не совпадает во многом
с функционированием государственных систем распределения. Если
государственные системы опираются на сочетание таких обобщенных посредников,
как власть и деньги, то системы действия частных лиц сочетают деньги с
таким посредником, как личные отношения, построенные на обычае и аффекте
(дружбе, симпатии, родстве и т. п.). Через такие,— например, семейные —
связи начавшие «челночить» женщины вовлекают в этот бизнес своих мужей,
братьев и взрослых сыновей. Их дело становится, с одной стороны, все более
опасным, с другой — все более устроенным.
Обращение к историческому опыту позволяет увидеть близкую аналогию
в мешочничестве в «смутное время» 1918—1921 годов. По свидетельству
внимательных исследователей того времени, именно деятельность
«мешочников» спасала страну от повального голода в условиях паралича всех
распределительных систем. Кадры «мешочников», подчеркивает
исследователь, рекрутировались из слоев, ранее совершенно не занимавшихся
торговлей. Примечательно и то, что в мешочники, как теперь в мелкий бизнес,
шли здоровые молодые мужчины. Как и теперь, эта деятельность была связана
с риском подвергнуться физическому насилию, требовала не только смекалки,
но физической крепости и выносливости.
Из этой деятельности, коль скоро она становится регулярной, естественным
образом вырастает «нормальный» бизнес. Эта перспектива достаточно ясна.
Выходит, что у «смутного времени» есть еще одна функция: в этот период
кризиса ненадолго, но зато многим открывается возможность для смены
жизненных ролей. В таком обществе, как наше, где традиционно невелик набор
каналов вертикальной мобильности, традиционно сильна приписка человека к
его жизненному месту, традиционным же было разовое, кратковременное об- £
легчение переходов (Юрьев день). Другую возможность представлял всегда ;s
большой город. В российском городе не существовали закрепленные граж- I-
данством права и свободы. Но в нем была воля как возможность перемены. $ |
Соединить ее со свободой теперь будут стремиться те, кто в тяжелую эпоху j 2-
кризиса нашел свою новую судьбу. • "в
143
Леонид Блехер,
просто турист
Такая страна - провинция
Лишний раз убедился, что провинция — это другая страна и живет там
другой народ. Люди спокойные, молчаливые, никуда не спешат. На любую
просьбу откликаются сразу, хотят помочь, видно, что искренне. Люди с
большим чувством собственного достоинства.
Города чистые, будто вылизанные. Нигде не видел столько дворников, как
в Костроме. Все жители, что ли, в дворники подались? В шесть утра уже
кто-то центральную площадь подметает. А может, они убирают свой город
просто так, из любви к нему?
Опоздал в музей в Берендеевке, он в пять дня закрывается.
— Что же, приходите завтра,— говорит женщина, запирая музей.
— Я завтра в Москву уезжаю...
— Ну что ж поделаешь...— вздыхает она, и я направляюсь к автобусу,
понимая эти слова чисто по-московски. А она отпирает двери и сорок минут
ждет, пока я все посмотрю. Сначала стоит, ждет, потом присоединяется ко
мне и начинает рассказывать. У нее свой дом, семья, дела — кто бы в
Москве задержался на пять минут ради чужого человека?..
Никто никуда не спешит. Автобус останавливается посреди маршрута,
шофер долго с кем-то разговаривает, и я не могу возмутиться, потому что все
остальные пассажиры спокойно ждут.
Много восстановленных церквей. Еще не закончены работы, еще дыра в
стене, а служба уже идет. Мне кажется, и православие здесь другое, не такое,
как в Москве.
Здесь живут со вкусом, вот что. Переживают не достижения, не успехи
и неудачи, переживают жизнь...
Правда, пьют. Пьяных очень много, с утра пораньше по стеночкам, на
всех углах, в канавах. В Печорах особенно они бросаются в глаза — город
маленький. Но знакомый говорит: больше пить не стали. «Ты бы видел, как
во время борьбы с алкоголизмом, в те часы, когда водку продавали, весь
городок пустел, а в магазине по головам к прилавку лезли...» — говорит он.
Приметы нового коммерческие ларьки, цены в них московские и
покупателей очень мало — не по карману. Но и сбросить цены местные
коммерсанты не могут: сами в Москве товар брали, на оптовых базах. Продукты вообще
здесь продают по московским ценам, зарплаты существенно ниже.
А вот всякие псевдонародные промыслы в Пскове расцвели пышным
цветом. Новые цеха открыли, отличную керамику делают — чашки, кружки,
женские украшения, картины на стенку вроде чеканки. Очень мило; и
расходится — не среди местных, конечно; покупают на перепродажу в разных
уголках нашей по-прежнему великой родины.
Еще приметы нового — коммунистические листовки, в изобилии
развешенные по стенам в Пскове. Никогда не видел, чтобы их так много народа
и так внимательно изучали. Без всякого митингования, молча, спокойно —
от первой буквы до последней.
Я был в Коломне, Костроме, Пскове, Изборске. Опросы нашего фонда
«Общественное мнение» показывают, что между рабочими Вологды и Ставро-
поля гораздо больше общего, чем между рабочими и директорами той же
Вологды. Думаю, так оно и есть, так что в чем-то наблюдения мон типичны
для провинции.
Между прочим, эти социологические данные показывают не только
классовые различия, но и единство всей страны.
А в Костроме, в стороне от центра, уже стоит часовня, возведенная в честь
пятидесятилетия Победы. Ее поставили за год до юбилейной даты. Поставили
как-то тихо, незаметно, без того шума, который уже подняли вокруг храма
Христа Спасителя.
На часовне посвящение: «Многострадальному русскому народу».
.
144
Ричард Уэртман
(США)
Два сердца России
В последние десятилетия
существования русского самодержавия
система ценностей и традиций,
которые казались незыблемыми,
заколебалась, возникли сомнения относител:.
но места и природы политического
центра страны. Признание за тем
или иным городом символического
смысла неизбежно подрывало
престиж столицы как
административного и политического центра
империи. Лишая столицу ореола, который
сообщало ей присутствие
самодержца, царь как бы принимал традицию
исторических символов, во многих
отношениях противоречившую режиму,
на основе которого он осуществлял
свою власть. Обрядовая деятельность
царя наглядно выражала давний спор
двух столиц, Москвы и Петербурга,
и порождала сомнения относительно
самого характера русского
самодержавия.
Петр Великий запечатлел в своем
городе всю сокрушительную мощь
своей личности. Обрядовая жизнь
столицы была сосредоточена вокруг
императоров, и Петербург оставался
постоянным местом их пребывания.
Как самодержец император воплощал
в своем лице всю светскую власть,
» направленную на укрепление и раз-
es витие нации. Окруженный великой
Москва и Петербург:
проблема политического
и символического
центра самодержавия
Красная площадь. Середина XIX века-
Цветная литография.
пышностью и блеском, являлся он
во время столичных торжеств как
зримое воплощение ценностей,
исповедуемых высшими социальными и
политическими слоями общества.
Императорский двор был центром
церемониальных торжеств, связанных с
гражданским управлением страной.
Главные церемонии — такие, как
царские выходы, рождественские или
пасхальные празднества,
водосвятие — как бы выражали воочию,
что император и лично ему
преданные окружавшие его
официальные лица едины в своих заботах.
Центрами военных церемоний
были специальные площади,
предназначенные для парадов. Там царь
дарил вниманием свои войска и
воодушевлял их монаршим одобрением.
Войска в свою очередь
приветствовали царя восторженными
криками, выражавшими преданность, и
демонстрировали идеальную выправку,
маршировку и верховую езду.
Офицеры, оказавшиеся возле царя во
время обхода или объезда войск,
разделяли общий восторг, ощущая свою
нераздельность с царем и войском.
Царь знал их всех лично и
обращался к ним с дружеским «ты -,
включая тем самым в избранный круг
близких ему лиц. сДля нас всех,—
писал отставной гвардейский офицер,
»
*
живший в провинции,— это было
волшебное место пребывания царя.
И всякий, кто ехал в Петербург,
почитался избранником, которому
предстоит счастье быть близко к
царю».
Санкт-Петербург был для
императоров своим городом: Николай 1 и
Александр II ходили и ездили верхом
по улицам столицы без охраны вплоть
до 1879 года, когда революционный
терроризм стал угрожать жизни
государя. Чувство безопасности и
неприкосновенности, владевшее
императором на улицах его города, было как
бы слагаемым его величия.
Неуязвимый среди подданных, он мог прямо
и открыто встречаться с ними.
Мифология самодержавия утверждала
доступность императора — во время
прогулок ои мог встретить
человека, попавшего в беду, и тут же
восстановить справедливость.
Обряд коронации оставался
главным обрядом Москвы. Начиная с
Петра Великого этот обряд как бы
устанавливал отношения
преемственности между старой и новой
столицей. Коронация была актом
введения правителя во владение страной;
император всея Руси обретал власть
над наследием Московского царства.
Однако регалии, облачения,
праздничные торжества, все официальные
атрибуты оставались петербургскими и
своим блеском стремились затмить
древнюю столицу. Так что
коронация как бы отмечала превосходство
Вид площади и Большого театра
в Петербурге. Середина XIX века.
Литография.
новой столицы и признание этого
превосходства столицей старой.
И все же Москва сохраняла
образ национальной столицы —
считалась первой или исходной, то есть
первопрестольной, ибо именно в
Москве изначально находился престол.
Императоры и императрицы чтили
Москву парадными визитами. Но в то
же время посещения эти были еще
одним подтверждением превосходства
Петербурга — после отъезда двора
оставалось чувство пустоты и
покинутости, еще раз подчеркивавшее
второстепенное положение Москвы.
Чувство это выразил князь
Щербатов, назвавши Москву «сиротливою
вдовою». В присутствии государей
еще яснее становилось, насколько
неприятен был им этот город. «Насилу
явятся во град мой, в древнюю
столицу предков своих, спешат его
оставить, дабы с веселием
возвратиться на Невские берега».
После нашествия Наполеона
Москва становится средоточием
романтического патриотизма.
Существование же двух столиц смущало вновь
пробудившееся национальное чувство.
«Две столицы не могут в равной
степени процветать в одном и том же
государстве, как два сердца не
существуют в теле человеческом»,— писал
Пушкин.
В сороковые и пятидесятые годы
вопрос о столице России стал
предметом длительных споров между
славянофилами и западниками. По мне-
нию славянофилов, истинной столицей
была Москва. «Москва — столица
русского народа, а Петербург —
только резиденция императора»,—
утверждал Константин Аксаков,
давая понять, что в России
присутствие верховного правителя еще не
способно создать политический центр
нации. Славянофилы подчеркивали,
что Петербург чужд стране н ему не
суждена долгая жизнь. Иван Аксаков
называл Петербург отрицательным
моментом истории, который не в
состоянии создать что-либо
положительное в р.усском смысле. Возвращение
к положительному началу мыслимо
лишь через «отрицание Петербурга
как политического принципа».
Александр Герцен до того, как подпал под
влияние Белинского, тоже
недоверчиво относился к Петербургу. Он считал
его городом, у которого «нет истории,
да нет и будущего; он всякую осень
может ждать шквала, который его
потопит». (В последнем случае Герцен
имеет в виду легенду, согласно
которой Петербург обречен погрузиться в
те болота, из которых он некогда
поднялся.) Нередко предпочитали старую
столицу и интеллектуалы
консервативного толка, такие, как Василий
Жуковский и Михаил Погодин; Москва,
по их мнению, представляла собой
истинный центр нации. Когда речь
заходила о Москве, наиболее
распространенным, ходячим выражением
было: «сердце России».
Императоры тоже признавали на-
Шарлеман А. И.
Петербург. Зимняя канавка.
1850-е годы. Акварель.
циональный характер Москвы. Так,
приезды Николая I в Москву
использовались как повод для
демонстрации национальных чувств. Царь
посещал кремлевские соборы и другие
святыни, эти посещения в
подробностях описывались и превозносились
официальной прессой. Такого рода
демонстрации, однако, оказывались
весьма поверхностными и столь же
мало указывали на национальные
чувства придворных, сколь ясно
обнаруживали западнические вкусы
московской элиты. Например, в !849
году Николай провел в Москве
пасхальную неделю. В девятнадцатом веке
это был единственный случай, когда
император провел Пасху в Москве.
Однако главной причиной визита
было освящение нового кремлевского
дворца, выстроенного в
неоклассическом стиле. А главным событием —
большой бал-маскарад, который
устроил в своем дворце
генерал-губернатор Москвы Закревский. Во время
этого визита в Москву Николай с
явным пренебрежением отнесся к
слишком ярким проявлениям
национального вкуса. Ои сохранял
верность западно ориентированным
общественным и военным идеалам,
средоточием которых был Петербург.
Наступила эра реформ, и
политические конфликты стали все чаще
нарушать спокойствие столицы.
Александр II и Мария Александровна
относились к Петербургу со все
растущим отвращением и предпочитали
уединение в своих загородных
резиденциях. В 1858 году Александр
в письме к матери выражает
желание покинуть столицу, «где
атмосфера более или менее гнилостна».
В 1861 году он упоминает о
гнилостном населении столицы в письме
к сестре. Императрица
предостерегает сына, великого князя Владимира,
против «дурных влияний праздной
и распущенной молодежи, которой
кишит Петербург».
Для националистически
настроенных консервативных писателей
Петербург — символ
разрушительного западного влияния. Константин
Леонтьев писал о разложении
«европейских образцов» и утверждал,
что «чем скорее станет Петербург
чем-то вроде балтийского
Севастополя или балтийской Одессы, тем,
говорю я, лучше не только для нас,
но, вероятно, и для так называемого
человечества». Леонтьев мечтал, что
столицей России станет
Константинополь. Константин Победоносцев,
воспитатель Александра III, чувствоват
себя в Петербурге неуютно и
говорил, что предпочитает Москву.
Александр III, еще будучи цесаревичем,
сблизился с «русской партией» в
Москве и высказывался в защиту ее
националистической и охранительной
программы. Александр чувствовал
себя неловко в придворной
атмосфере столицы, и в 1880 году в
письме Победоносцеву выражал
горячее стремление «быть далеко от всех
мерзостей городской жизни, в
особенности Петербургской».
Однако вплоть до восьмидесятых
годов подобные чувства остаются
чисто личными и не затрагивают
обрядовую деятельность членов
императорской семьи.
Поворотным пунктом стало
убийство Александра II 1 марта 1881 года
на Екатерининском канале в
Петербурге. Больше цари не могли с былой
олимпийской безмятежностью
появляться на его улицах. Убитой
оказалась и вера в священную
неприкосновенность государя; во многом
так же, как во Франции после
казни Людовика XVI. Возможность
видеть императора иа улицах столицы
больше не существовала.
Александр III переехал в загородный
дворец в Гатчине, и именно этот
дворец, окруженный кордонами
усиленной охраны, стал резиденцией
императора. О царе стали говорить
как об «узнике».
Поколебленной оказалась
священная аура императорского города.
В глазах многих город этот стал
«оскверненным, опозоренным и
непристойным теперь местом для
пребывания Государя». В прессе,
особенно в московской, появились намеки
на то, что столицу следовало бы
перенести в Москву. Однако в
официальных кругах едва лн принимали эти
намеки всерьез. Петербург
по-прежнему оставался столицей, но отныне то
был Петербург, утративший свое
главенство, лишенный харизмы.
Церемонии и торжественные обряды
утратили прежнее символическое
величие. Царь все с большей
подозрительностью относился к людям
государственной администрации. Столица
уже не представлялась политическим
центром, несмотря на то, что
аппарат управления рос, становился все
более категоричным и жестким.
Массивные правительственные здания не
казались больше чем-то священным,
ибо благоволение самодержца к
чиновничеству оказалось под
сомнением. Петербург утрачивал самый
смысл своего существования. Для
символистов, в их мире, он стал
некоей фантастической величиной,
знаком без обозначаемого.
Александр III любил простую жизнь
в сельском уединении. Подобно
Петру Великому он порвал с
культурой избранного круга, отказался
поддерживать ее притязания, усвоив
черты простого человека.
Но по пути Петра Александр не
пошел, оказавшись не в состоянии
создать собственный культурный
обиход. Вместо того он погрузился в
уединенную простую частную жизнь
и с вялым равнодушием принимал
участие в общественных торжествах
и церемониях в столице.
Николай II также не скрывал своей
неприязни к Петербургу. И также
мечтал перенести столицу из Петербурга
только не в Москву, а в Ялту.
Все больше времени семейство импе-
'
I
1
IP
- 7-
-
Шаряеман А. И. (1826—1901).
Английская набережная в Петербурге.
Середина XIX века.
ратора стало проводить в Царском
Селе.
И даже когда военные учения и
торжества проходили в столице,
прежнее настроение уже невозможно было
вернуть. Марсово поле, где раньше
устраивались большие парады и
народные гуляния, окутано было теперь
траурной атмосферой. «Все здесь как
бы нарочно создано, дабы вызвать
воспомииания самого печального
свойства»,— отмечал английский военный
атташе. В неполных ста метрах от
северо-восточного угла Марсова поля
поставлена была по обету часовня
на месте покушения Каракозова на
жизнь Александра II. К юго-востоку
виднелся Инженерный замок, где убит
был император Павел, отец двух
будущих императоров. На
юго-западе — часовня, а позднее храм,
воздвигнутый на месте убийства
Александра II, хранящий священную
память о его мученической кончине.'
Петербург не утверждал более
бессмертие императорской власти,
напротив того, он напоминал о
смертности государей и вызывал в памяти
не триумфы их, а трагедии.
Москва же, «священный град»,
оставалась воплощением
традиционных религиозных ценностей,
которые превозносили идеологи
самодержавия. После убийства
Александра II были попытки придать
Петербургу некоторое сходство с
Москвой. Чуждые западные влияния
подлежали разоблачению, столицу пред-
-л
■ I»
стояло заново освятить, «омоскви-
чить», сделать ее более похожей
на Москву — на Екатерининском
канале, на месте убийства
Александра II строили храм, который по
требованию Александра III должен
был соответствовать «духу
московских царей семнадцатого столетиям
Николай II разделял пристрастие
отца к национальному стилю в
архитектуре и ввел в облик
Петербурга еще больше московских
мотивов. Он перестроил неоклассическое
здание школьного совета при
Священном синоде, превратив его в храм
Александра Невского,
представлявший собой памятник Александру III
(архитектор Померанцев).
Николай стремился также внедрить
московский стиль в свою частную
жизнь и в жизнь петербургского
двора. Если отец его старался
казаться крестьянином на троне, Николай
мечтал быть царем московским. Как
и отец, он любил читать книги по
древней русской истории. Русское
самодержавие представлялось ему
идеальным государственным
устройством, обеспечивавшим полное
согласие всех слоев общества. То был
фантастический образ правительства,
не знающего борьбы и противоречий,
образ государя, которого обожают
покорные подданные.
Образцом для себя Николай считал
царя Алексея Михайловича, «тишай-
_ шего> государя, правителя, который,
2 не зная сомнений, полагался на свои
решения и которому не приходилось
бороться ни против чиновников,
возглавляющих администрацию, ни
против политических движений. (Вот
почему он и сына своего назвал
Алексеем.)
Наиболее наглядной реставрацией
духа семнадцатого столетия был
парадный костюмированный бал 1903
года. Николай рассматривал его не
просто как маскарад, а как первый
шаг на пути восстановления
московских придворных обрядов и
старинной одежды. Приглашенные на бал
обязаны были явиться в костюмах
семнадцатого века. По образцам
картин, отысканных в музеях,
художникам и портным были за огромные
деньги заказаны соответствующие
костюмы. Придворные оделись
боярами, окольничими и людьми других
званий, принятых в Московском
царстве. Дамы явились в сарафанах
семнадцатого века, усыпанных
фамильными драгоценностями.
Гвардейские офицеры оделись стрельцами —
мушкетерами древней Руси. На
Николае была парадная парчовая
одежда и корона Алексея Михайловича,
на Александре — платье из
серебряной парчи и диадема с огромным
изумрудом в оправе из бриллиантов.
сОчень красиво выглядела зала,
наполненная древними русскими
людьми»,— записал Николай в своем
дневнике. Придворные, однако,
восприняли бал лишь как
очаровательное развлечение, а угрожающие
расходы на древнерусские наряды
отбили охоту повторять подобного
рода опыты.
Петербург оставался
невосприимчивым к духу Московского царства.
Александр III и Николай II, желая
выразить свою привязанность к
Москве, посещали древнюю столицу. Оба
стремились к сближению и к
общению с русским народом, который,
как они считали, искренне предан
своему царю. Александр III поначалу
даже подумывал о земском соборе —
собрании трех-четырех тысяч
выборных, в большинстве своем крестьян,
которые должны были встречаться с
царем в храме Христа Спасителя в
Москве. Однако Победоносцев и другие
советники очень скоро уговорили
царя отказаться от этого плана.
Вместо него предполагалось придать
общению царя с народом более
церемониальные формы. Посещая
кремлевские святыни, царь должен был
принимать восторженное поклонение
верноподданных, призванное
заменить государственно упорядоченные
формы выражения поддержки
самодержавию. Первое посещение такого
рода состоялось всего лишь через
несколько месяцев после вступления
Александра III на престол. В июле
1881 года, во время маневров в
Красном Селе царь рнезапно объявил о
своем намерении посетить Москву.
В Кремле он поклонился народу,
принял традиционные приветствия от
сословий, продемонстрировав тем
самым свое единение с первой
столицей. Он заявил следующее:
«Покойный Батюшка не раз выражал
Москве благодарность за ее преданность.
Москва всегда служила примером для
всей России. Надеюсь и вперед так
будет. Как прежде Москва
свидетельствовала, так и теперь
свидетельствует, что в России царь и народ
составляют одно единодушное
целое».
Из Москвы Александр отправился
по старинным волжским городам,
«освященным с глубокой древности
преданностью России, где после
великих смут XVII столетия истинные
русские люди избрали на престол
дом Романовых». Теперь целью царя
было как бы обновить народное
волеизъявление 1613 года, укоренить
свое правление в душах людей во
глубине России. Он посетил Нижний
Новгород — сборный пункт
ополчения 1612 года, Кострому — вотчину
Романовых, где в 1613 году укрылся
Михаил с матерью. Воейков
описывает всеобщее ликование, которое,
видимо, и убедило царя в том, что
его поддерживает народ, Россия. Из
этих восторгов народа, в которых,
как и в исторических святынях,
высказалось его прошлое, царь
почерпнул веру и силу, необходимые, дабы
умиротворить и поднять русское
государство, сохраненное и врученное
ему Богом.
В этой и в последующих поездках
Александр не был более монархом.
.
едущим по своей стране, дабы укр
пить свою власть, демонстрируя ее
величие и великолепие. Скорее,
чувствуя ненадежность и опасность
своего положения, царь решил посетить
исторические места, чтобы показать
свою принадлежность к древним
московским истокам Российской
империи и тем самым — свое
отдаление от петербургской фазы ее
развития. Санкт-Петербург как символ
рационально обоснованной власти,
способной сдерживать стихийное
национальное начало, утратил свою былую
силу. Царь не искал больше здесь
истоков и опоры своей власти, он
предпочитал простое преклонение
простого народа перед своим
повелителем, народа, который признает тот
строй и то могущество, что
воплощены в государе.
Коронация, всегда проводившаяся
в Москве, стала теперь главным
символическим событием,
раскрывавшим России и миру новый
национально-религиозный смысл царской
власти. Официальные отчеты о
коронации Александра III в 1883 году
всячески подчеркивали национальный
и народный характер торжества.
Коронация предстает в них как
традиционный акт благословения
Божьего самодержавному правлению.
Народ относится к самодержцу по-
прежнему, так же, как в
шестнадцатом столетии,— утверждали офици-
альные отчеты. «Народ видел и видит
в нем носителя своего нравственного
Шарлеман А. И. Вид Зимнего дворца
во время крещения на Неве 6 января.
Середина XIX века.
Литография Жанна Жакотте
и Обрена, фигуры Дюрюи.
сознания, своей совести и веры».
Торжества по поводу коронации
призваны были утвердить живое
неизменное значение, которое имело
для России наследие Московского
царства. Чайковский посвятил
событию кантату «Москва» на стихи
Аполлона Майкова, трактовавшие это
историческое событие в романтическом
духе. Кантата, так и не нашедшая
себе места в репертуаре
симфонических концертов, была исполнена
во время коронационной трапезы в
Грановитой палате. В кантате
воспевается хвала московским князьям
и царям, объединившим Русь и
одолевшим татар. К олицетворявшему
Россию богатырю обращались «божьи
люди всех стран, всех восточных
краев:
Ты для всех теперь, для восточных
стран,
Что звезда взошла Вифлеемская
Во своей святой каменной Москве.
Москве же Твоей —
Пророчество:
Пали два Рима, третий стоит,
А четвертому не быть.
В Большом театре был дан
парадный спектакль — исполнялись
первый и последний акты оперы «Жизнь
за царя» Глинки. Последний акт
изображает вступление царя Михаила
в Москву. При коронации
Александра II ставили «Любовный
напиток».
Описания торжественной корона-
ции Александра Ш распространялись
и по России, и за ее пределами.
На торжественную службу по поводу
коронации в Успенском соборе были
допущены иностранные журналисты.
Они рассказали зарубежным
читателям о величии и одушевлении,
отличавших службу. Вот что писал
корреспондент лондонской «Тайме»
Лау: «...Торжественные аккорды
национального гимна, радостный
перезвон колоколов, гром тут же
расположенных пушек, волнующееся
людское море и громкое раскатистое
«ура» — все это создавало зрелище,
которое никто из видевших его забыть
не в силах». Вечером «город почти
обезумел от монархического
восторга». Все значение происходившего
уловил корреспондент газеты
«Стандарт»: «...город Петра может
властвовать какое-то время, центром
национальной жизни все же остается
Москва, и однажды она с большим правом
станет столицей русских царей».
Самым волнующим было
последнее появление Александра III в
Москве — после его смерти. Гроб
с телом императора, следовавший из
Ялты в Петербург, пронесли по
улицам Москвы. Церемония была
тщательно разработанной и очень
трогательной, она не могла не вызвать
чувства национальнойскорби.
Английский обозреватель писал: «Если бы
поэтический или художественный ге-
ний задумал изобразить воплоще-
ние смерти на Земле, едва ли смог
Зима в Москве. Лубянская площадь-
Середина XIX века. Литография Бишбуа,
фигуры Русселя, с рисунка Дитца.
бы он создать что-либо более
живописное и гармоничное, чем то, что
предстало взорам в дни траура». Толпы
людей, исполненных горести и
благоговения, смотрели на траурную
процессию, что двигалась по улицам
Москвы под медленный звон
колоколов, барабанную дробь и звуки
траурных маршей. «Весь народ как один
человек обнажил головы, когда
приближался священный прах
почившего императора,— писал
корреспондент «Всемирной иллюстрации».—
Картина была величественная, со всех
сторон слышались рыдания и плач».
Пребывание тела царя в древней
столице имело особое значение.
Прощание происходило не в Зимнем
дворце, как бывало, когда умирали его
предшественники, а в Архангельском
соборе, в виду гробниц московских
князей и царей. Гроб стоял на
«пышном катафалке, сверкавшем
золотом», придворные и простой народ
проходили вереницей, отдавая
усопшему последний долг.
Константин Победоносцев, обычно
не отличавшийся чувствительностью,
был растроган этим зрелищем —
царь лежал рядом со своими
допетровскими предками. Гроб царя стоял
«в сердце России», рядом с
«начальными вождями земли Русской».
«Сиротствующий народ» оплакивал их
всех, в том числе и «тишайшего
царя Алексея». Воздавая последние
почести своему воспитаннику,
Победоносцев развил это сравнение и да-
~
лее: «Прощай, благочестивый, милый
народу тишайший царь Александр
Александрович!»
Тем не менее тело царя
необходимо было доставить в Петербург,
чтобы там похоронить.
В Петербурге в траурной
процессии участвовало множество
высокопоставленных лиц и члены
императорской фамилии. Однако здесь не
хватало чувств, одушевлявших
московскую процессию: «...путь
следования выглядел удручающе на фоне
драпировок, заказанных у
гробовщиков, и жалким от слякоти и грязи,
от дождя, моросившего с мрачного
свинцового неба». Московский
корреспондент и пасмурную погоду
воспринял как признак «гнилости»
Петербурга, занесенной ветром с запада.
В Москве собирались поставить
памятник Александру III на
пожертвования населения. «Где же, как не
среди гробниц великих царей
прошлого красоваться памятнику
величайшему из их исторических
преемников и продолжателей, памятнику,
который должен стать новым
символом Святой Руси, новою русскою
святыней». В конце концов
памятник был в 1909 году помещен перед
храмом Христа Спасителя. Александр,
огромный, суровый, изображен
сидящим на троне, увенчанный короной,
с державой и скипетром в руках.
Это была статуя, изображавшая рус-
ш ского императора как помазанника
Вид Исаакиевского собора с моста
в Петербург. Середина XIX века.
Литография Еишбуа, фигуры В. Адама.
Для Николая II Москва была
символом самодержавия чистого, не
ограниченного ни развитием бюрократии,
ни ростом просвещенного
общественного мнения. Москва составляла для
него историческую альтернативу тем
установлениям и тем чиновникам,
которые в столице империи
ограничивали исполнение его воли. Перед
взором его стояла Москва
средневековая — с церквами, монастырями,
колокольным звоном и крестными
ходами. Подлинная современная
Москва, естественно, разрушала этот
образ. Ходынская катастрофа,
зверское убийство дяди царя, военного
губернатора Москвы великого князя
Сергея,— все это мучительно
напоминало о настоящем, которое
Николай стремился забыть. Он
появлялся в Москве как православный вождь
народа, исполняющий обеты, к
которым призван данной ему властью.
В первые годы царствования он
бывал в Москве часто, стал
проводить в Москве Пасху, самый
большой праздник православного
календаря, тем самым подчеркивая свою
религиозную миссию. Так, он прибыл
в Москву на празднование Пасхи
в марте 1900 года — впервые после
посещения Николая I в 1849 году
император праздновал Пасху в
древней столице.
Николай прибыл в Москву «по
священному завету родной старины»,
дабы провести Пасху «в тесном
единении с верноподданным народом
православным и как бы в духовном
общении с далеким прошлым... с тем
прошлым, когда Москва была «столь-
иым градом», когда в ней жили царь
и патриарх московский, когда жизнь
первопрестольной, особенно Великим
постом, была непрерывным и
неуклонным осуществлением церковных
уставов и когда пример такой жизни
являл сам царь московский».
В официальных отчетах
описывались церемонии и процессии по
поводу Великого поста и Пасхи,
которые проходили в древней Москве,
и император с императрицей
принимали тогда участие в церковной
службе. Высшей точкой праздника
стал большой крестный ход в
пасхальную ночь вокруг храма Христа
Спасителя. В полночь император в
мундире Преображенского полка и
императрица в белом русском наряде и в
кокошнике, украшенном жемчугом и
драгоценными камнями, проследовали
из кремлевского дворца в храм. За
ними шли придворные, царская свита,
высокопоставленные чиновники и
дамы из видных московских семей.
Город был великолепно
иллюминирован. Толпы верующих заполнили
кремлевские соборы. Часы на
Спасской башне пробили полночь. С
Тайнинской башни ударили пушки.
Зазвонили колокола Ивана Великого, тотчас
откликнулись все московские сорок
сороков.
Празднование Пасхи вместе со
своими подданными давало царю уверен-
Ледяные горы на Адмиралтейской площади
в Петербурге во время масленицы-
Середина XIX века. Литография.
ность в несокрушимости его
власти: «В молитвенном единении с
Моим народом Я почерпаю новые
силы на служение России для ее
блага и славы».
Чувства царя были вполне
искренними. Он заявлял во всеуслышание,
что в Москве он дома, чувствует
себя спокойным и уверенным. В
письме к матери он описывает, с
какой .радостью готовится принять
святое причастие в кремлевских соборах.
Вместе с Александрой они целыми
днями посещали церкви или читали
историю Московской Руси. «Я никогда
не знал, что способен подняться на
такие выси религиозного
одушевления, как те, на которые вознес
меня этот пост. Чувство мое гораздо
сильнее, чем в 1896 году, и это вполне
естественно. Я теперь спокоен и
счастлив, и все здесь располагает к
молитве и душевному миру».
В 1903 году царь снова проводил
Пасху в Москве.
В разгар рабочих волнений
консервативно-националистические
«Московские ведомости» сообщают о
внезапном взрыве любви рабочих
к царю. Тот же текст был
перепечатан в книге, опубликованной в
1909 году. В серии статей
рабочего Ф. Слепова рассказывается о
воодушевлении, охватившем его и его
товарищей. Рабочие, как пишет Сле-
пов, поднесли Николаю хлеб-соль.
От счастья они «словно летели».
Увидев царя, проходившего по бульвару,
они обезумели от радости. «Земля,
кажется... задрожала от радостного
восторга. И как-то невольно
ликующий крик вырывается от груди.
Словно электрический ток пробегает
по всем. У многих показывались
слезы на глазах. Многие крестятся».
Когда толпа расходилась, Слепов
слышал, как некоторые говорили:
«Вот ведь около проехал. Отчего
он не останется подольше и пожить
в Москве... Что Петербург, Москва
лучше». Большинство москвичей
испытывало те же чувства. «Москва есть
сердце России и потому и мечтает
о том, чтобы царь осчастливил ее
возможно дольшим пребыванием в
Кремле, где находятся столь чтимые
народом Святыни Русские». Царь
также был счастлив, словно «отец,
находясь среди своих детей, после
долгого отсутствия увидевшись с
ними».
Во время русско-японской войны
и революции 1905 года царские
приезды в Москву на Пасху
прекратились. После кровавых событий в
Москве, особенно после декабрьского
восстания, древняя столица сделалась
для государя столь же опасной, как
и новая. Тем не менее
революционные события в Москве не имели
того символического смысла, каким
они отличались в Петербурге. Хотя
пребывание в Москве во время
восстания представляло для царя физи-
ческую опасность, восставшие не
покушались на священные места,
московские святыни никто не осквернял.
В Петербурге же места, священные
для самодержавия, и в первую очередь
Зимний дворец, оказались
оскверненными и опозоренными. Первый такой
эпизод произошел во время
водосвятия 6 января 1905 года. Царь в
сопровождении свиты, придворных и
высших чинов вышел к Неве, дабы
присутствовать при обряде, который
отправлял митрополит. Женщины,
как было принято, наблюдали обряд
из окон Зимнего дворца. Внезапно
раздался выстрел, в нескольких окнах
вылетели стекла. Обнаружить
преступников не удалось, тайна осталась
нераскрытой, но случай этот стал
как бы зловещим предзнаменованием.
Со времени «кровавого
воскресенья» официальная резиденция царя
стала символом неистовой
бесчеловечности и угнетения, знаком варварства
русского самодержавия. Наконец,
ареной взаимного непонимания и
антагонизма стал прием членов первой
Думы в Зимнем дворце в апреле
1906 года. Царь появился во главе
подчеркнуто официальной пышной
процессии, устроенной, как говорили,
лично императрицей. Депутаты же,
напротив того, пришли в обычных,
будничных костюмах, дабы
подчеркнуть, как далеки они от дворцовых
нравов. Речь, прозвучавшая с трона,
оскорбила депутатов. Политическая
борьба проникла и в традиционный
центр Российской империи.
Только в мае 1912 года государь
решился посетить Москву, чтобы
присутствовать на торжественном
открытии памятника Александру III и Музея
изобразительных искусств его имени.
Атмосфера была напряженной.
Опасаясь волнений, власти приняли ряд
жестких мер безопасности и
произвели множество арестов. Полиция
потребовала от всего консульского
корпуса сведений об иностранцах,
находящихся в Москве. Когда
гвардейские полки входили в город, толпа
встретила их криками: «Палачи,
преторианцы, царские псы!», имея в
виду роль этих соединений в
кровавом подавлении московского
восстания. Московское общество было
настроено враждебно по отношению к
императрице, она никого не
принимала и не присутствовала на
открытии музея (причиной было нездоровье
наследника). Даже встреча Николая
с крестьянскими старшинами, обычно
проходившая удачно, получилась на
сей раз натянутой и принужденной.
Одна из газет правой ориентации
подчеркивала разницу между этим
поведением и восторженной встречей
государя в 1903 году.
Однако вскоре атмосфера в Москве
изменилась. Как только
монархическим консервативным силам удалось
сплотиться для поддержки царя,
Москва снова стала ареной демонстрации
священной преданности самодержцу.
'Летом, в августе 1912 года, когда
Николай после торжеств по случаю
годовщины Бородинской битвы въез-
Садовников В. С. (J800—1879).
Большой театр в Москве- 1856.
Тонапитография Жанна Жакотте
Обрена и Дюрюи.
жал в Москву, он был встречен
шумными овациями. Сам он был
растроган службой на Красной
площади.
Празднества по поводу
бородинской годовщины и прочие
проявления преданности со стороны
провинций укрепили уверенность
Николая в том, что русский народ по-
прежнему сохраняет ему верность.
Хотя Дума, несмотря на свой
консерватизм, становилась все более
несговорчивой, а министрам царь
доверял все меньше, идеал
национального самодержавия оставался в его
воображении неуязвимым. После
революции 1905 года в официальных
выступлениях он все чаще вместо
слова «Россия» пользуется словом
«Русь». В официальной литературе
семнадцатый век представляется
наиболее значительным периодом —
временем основания русского
самодержавия, роль же Петра Великого явно
преуменьшается. Семнадцатый век
предстает как эпоха национального
единства, когда царь и народ служи-
'лн общим целям, а самодержец —
как духовный глава нации,
воплощением ее стремлений. Официальные
авторы нередко утверждали сходство
между семнадцатым и двадцатым
столетиями: то и другое начинались с
социальных и политических
потрясений, теперь, как и тогда, решения
можно было ожидать от обновленного
народного самодержавия. Москва
стала символом, памятником этого образа
прошлого (тем, что Михаил Бахтин
назвал хронотопом).
Эта же мысль пронизала
торжества в честь трехсотлетия Дома
Романовых в феврале 1913 года.
Впервые было обращено внимание на то,
что династия возникла в 1613 году,
чем подчеркивались московские
истоки ее политической легитимности.
Сам характер торжеств внушал
сомнения относительно символического
смысла Петербурга — торжества,
имеющие целью подтвердить
историческую преемственность
самодержавной власти, проходили в городе,
который символизировал отсутствие
преемственности. Геометрическая
планировка столицы воплощала
европейский идеал симметрии и
рациональности. Развешанные- по городу
редкие гирлянды в венецианском вкусе
противоречили религиозному и
национальному смыслу торжества.
Монархическая пресса язвительно
отмечала непраздничный вид столицы,
однообразие ее сурового
казарменного стиля. «Вместо обещанного
зрелища мы видим лишь унылое
однообразие». Следовало изменить общий
облик города,— утверждали газеты.
Он должен был принять «волшебный
былинный вид. Тогда людям стало
бы весело, они радовались бы
зрелищу и хоть на время забыли бы
свои... заботы, что в наше хмурое
время нужнее, чем когда-либо».
5J Николай и Александра не скрывали
* своего враждебного отношения к
Петербургу, и высшее общество
столицы обнаружило, что монарх отнюдь
не считает ее центром политической
жизни. Николай сторонился высшего
общества и не проявил внимания к
сословным представителям,
прибывшим в Петербург из провинций.
Весьма немногие выражали
возгласами поддержку самодержцу, разве что
мрачные фигуры членов Союза
русского народа и Союза Михаила
Архангела, организаций тоже давно
утративших значительную часть своей
популярности. Из людей, искренно
преданных монархии, многие ушли с
праздника разочарованными.
Февральские торжества показали,
что столица лишилась политической
харизмы; вторая часть проходила в
мае в волжских городах и в Москве,
и тут царь, судя по всему,
оказался в родной стихии. Следуя из
Костромы в Москву тем же путем,
которым ехал в 1613 году царь
Михаил, Николай всюду встречал
всеобщее одушевление. В Москве
специально с целью напомнить о прошлом
торжество проходило на месте въезда
Михаила в город. Русский
журналист писал: «Места, освященные
веками, золотые купола кремлевских
соборов, возле которых
останавливался царский кортеж, мелодичный звон
московских колоколов и
триумфальная встреча коронованных
Романовых у врат Успенского собора среди
блеска облачений
священнослужителей — все усиливало впечатление и
придавало особый смысл торжеству,
которого я был свидетелем». В
кремлевских соборах и на Красном
крыльце Николай участвовал во всех
обрядах, проявил величайшее почтение к
символам русского самодержавия,
посетив могилы первых Романовых.
Не в насильственных
преобразованиях, вдохновлявших Петра и его
последователей, искал он опоры
самодержавной власти, а у гробниц
московских царей и перед образами.
Восторги Москвы представляли
собою сильный контраст с
равнодушием Петербурга. «Всеобщее
воодушевление, которое вызвало
посещение государя, было поразительно»,—
вспоминал Брюс Локхарт. На
Николая и Александру произвел
сильное впечатление тот прием, который
Москва им оказала во время
майских торжеств. Они поверили в
искренность народного одушевления, в то,
что русский народ, как в старину,
с религиозным усердием
преклоняется перед престолом. Они нашли
подтверждение своей уверенности
в том, что, вопреки движению
времени и видимости перемен, Россия
осталась верной политическим
началам трехсотлетней давности.
Ободренный этой иллюзией, Николай
предложил урезать права Думы, что
практически означало отмеиу
октябрьского манифеста. Однако даже
назначенный им же самим реакционный
кабинет отказался рассматривать
подобную меру.
В последний раз — и может быть,
самым трогательным образом —
проявил Николай свою любовь к Москве
летом 1914 года, когда Россия
готовилась вступить в войну. В город
царь въехал по традиционной
тверской дороге, ехал по Тверскому
бульвару в открытом экипаже,
провожаемый приветственными криками
народа. В Кремлевском дворце он
принял не только высокопоставленных
чиновников, но и представителей
сословий. И речь его обращена была
не к армии, как это было в
Петербурге, а к нации. '«Жители
первопрестольной Москвы, в вашем лице
я приветствую верный мне русский
народ, приветствую русских везде — в
провинциях, в Государственной думе,
в Государственном совете, я
призываю вас оставить распри и всем как
один подняться на защиту родины
и славянства».
С Красного крыльца на
Кремлевской площади Николай поклонился
обезумевшей от во'сторга толпе;
сила и единство национального
чувства произвели впечатление на
иностранных гостей. Английский посол
писал, что «сердце России громко,
во весь голос выразило чувства,
охватившие всю нацию». Дочери его
казалось, будто она перенеслась из
двадцатого столетия в далекое
прошлое: «Мы оказались в Москве
древних царей, в той матушке-Москве,
ш что столько видела опасностей, столь-
S ко осад и всегда- чудом
поднималась из дымящихся развалин».
Французский посол тоже ощущал себя
перенесшимся в допетровские
времена и был всхищен «неистовым
воодушевлением русских перед лицом
своего государя».
Из Москвы Николай возвратился,
воодушевленный восторженным
приемом. Он вновь преисполнился
уверенности и ощутил близость к своему
народу, он поверил, что Россия, забыв
обо всех политических распрях,
объединилась вокруг него. Взгляды его
нашли подтверждение, и он теперь,
менее чем когда-либо, склонен был
к политическому компромиссу. Однако
чувство укорененности в религиозных
традициях Московского царства само
по себе едва ли могло содействовать
укреплеиию политического положения
царя. Николай оставался
императором всея Руси, и править страной
ему приходилось через
административные структуры, сосредоточенные
в Петербурге.
Две традиции сосуществовали, не
образуя единства ни в
идеологическом, ни в обрядовом отношении;
каждая столица жила в своем
хронотопе и каждая отвергала
символическое значение другой. Петербург,
«главный символ» Российской
империи, утратил благоволение царя, а
с ним и ореол главенства. Москва
в харизматическом нимбе источала
обаяние политической
преемственности, столь ценимой царем, который
тем не менее все-таки в Москве
не жил. Само прославление
Москвы несло в себе некоторый
бунтарский оттенок, ибо демонстрировало
недоверие к петербургской
администрации, которая управляла империей.
Многие в руководстве государством
чувствовали, что государь как бы
предает интересы государства,
поддаваясь мистическим заблуждениям,
которые люди, подобные Распутину,
могли использовать. Поддерживая
ценности и выдвигая цели, не
совместимые с ценностями и целями
правящего слоя, царь в последние
годы политического кризиса сам
способствовал силам разрушения.
Если в стране существует
монархия, то место пребывания монарха
есть политический центр этой страны.
В России начала двадцатого
столетия таких мест оказалось два, и это
положение выдавало всю
двойственность в отношениях царя с
традициями, с характером и целями
государства. Если символические формы
сами по себе могут иметь
абсолютный смысл и обеспечивать
почитание со стороны народа, то
смешение таких форм разрушает ореол,
которым окружена власть в глазах
ее верных приверженцев. К 1914 году
не только сложилась широкая и
активная политическая оппозиция
самодержавию, но и сам смысл
российского самодержавия становился все
более и более сомнительным. #
Перевод Р. ИОФФЕ
II
Композиция А. Обо™* -«ой при участии К. Тер-3»арян