Л. А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ
Л. А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ

ИСТИНЫ
РАДИ...

Москва
Издательство «Республика»
2004
УДК 32

ББК 63.3 (2 Рос)3

В64

Вознесенский Л. А.

В64 Истины ради. - М.: Республика, 2004. - 728 с.: ил.

18ВИ 5-250-01877-7

Книга Л. А. Вознесенского удачно сочетает воспоминания и теоретические сооб-
ражения относительно природы н причин распада советского государства, а также сути
строя, создаваемого в настоящее время. В ней содержится множество ранее неизвест-
ных фактов, включая н почерпнутые из личного опыта автора, н вводится в историко-
научный оборот ряд ранее не опубликованных материалов, особенно в связи с так на-
зываемым ленинградским делом. Эта книга не только глубоко человеческий документ,
но и своеобразное приглашение к размышлению - истины ради, а значит, ради будущего.

Для читателей, интересующихся новейшей историей нашей страны.

ББК 63.3 (2 Рос) 3

18ВИ 5-250-01877-7

© Издательство «Республика», 2004

© Л. А. Вознесенский, 2004
Советскому народу -
величайшему
в истории человечества
герою и страстотерпцу -
земной поклон.
ВОТ СМЫСЛ КНИГИ СЕЙ:

«Много совершилось в мире заблуждений, которых бы, каза-
лось, теперь не сделал и ребенок. Какие искривленные, глухие, уз-
кие, непроходимые, заносящие далеко в сторону дороги избирало
человечество, стремясь достигнуть вечной истины, тогда как
перед ним весь был открыт прямой путь, подобный пути, веду-
щему к великолепной храмине, назначенной царю в чертоги. Всех
других путей шире и роскошнее он, озаренный солнцем и освещен-
ный всю ночь огнями, но мимо его в глухой темноте текли люди.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они
и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела
дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить
вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотны-
ми огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с
ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога? Видит те-
перь все ясно текущее поколение, дивится заблужденьям, смеет-
ся над неразумием своих предков, не зря, что небесным огнем ис-
черчена сия летопись, что кричит в ней каждая буква, что от-
всюду устремлен пронзительный перст на него же, на него, на
текущее поколение; но смеется текущее поколение и самонаде-
янно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над которыми так-
же потом посмеются потомки».

Н. В. Гоголь. «Мертвые души»

«Давно известно каждому школьнику - и даже каждой
ученой женщине, если она к науке не глуха, -

Что на свете существуют два вида греха.

Первый вид именуется -грех совершения, и грех
этот важный и сложный,

И состоит он в совершении того, чего совершать не положено.
Второй вид греха - полная противоположность первому,

и зовется он грех упущения, и грех этот столь же
тяжкий, что передовыми мыслителями всех времен - от
Билли Санди до Будды - авторитетно доказано,

И он заключается в несовершении того, что вы сделать должны
и обязаны.

Второй вид греха - грех упущения - менее гласный,
Но зато он самый опасный».

Огден Нэш. «Портрет художника в преждевременной старости»
СТЕРТЫЕ СТУПЕНИ

Каждое утро, как бы рано ни открыл я глаза, из соседней (!) комнаты
раздается короткое вежливое предупреждение: «М-р-р», и бело-рыже-
черный котенок одним прыжком оказывается у меня на груди. И если я
не реагирую на его урчание и снова закрываю глаза в тщетной надежде
поспать еще хотя бы десяток минут, он мягкой, с убранными когтями
лапой прикасается к моему лицу, требуя внимания к себе... и к ждущей
па столе рукописи книги, которую, мой уважаемый Читатель, ты взял в
руки.

Первоначально ей была уготована судьба затворницы в семейном
архиве - для чтения сыновьями и внуками, если для этого у них будут
желание и время. Именно как внутрисемейный «отчет о проделанной
работе» стал я писать ее еще в 1990 г. Вскоре, однако, события обще-
ственной, а в связи с этим и собственной жизни вынудили меня почти
забыть о начатой рукописи и примириться с тем, что моим наследникам
придется самим разбираться в трехстах с лишним толстенных папках с
накопившимися за долгую рабочую жизнь архивными материалами. Но
|ут о них прослышали сотрудники тогдашнего Российского центра хра-
пения и изучения документов новейшей истории, теперешнего Российс-
кого государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ)
н, ознакомившись с пока бессистемным содержанием папок, настояли
па передаче этому архиву всех материалов, поскольку в них просматри-
ваются характерные черты сталинских, хрущевских, брежневских и пос-
ледующих лет. Пришлось на своем восьмом, увы, десятке взяться и за
этот гуж...

Конечно, каждый автор хочет написать книгу, безупречную во всех
отношениях. Мне же, трезво оценивающему краткость своего оставше-
гося бытия, пришлось поставить перед собой более скромную задачу:
добиться безупречности хотя бы в одном отношении - с точки зрения
Истины, достоверности каждого или почти каждого факта, эпизода или
утверждения. Убедиться в том, насколько это удалось, можно, ознако-
мившись с моим личным архивом, хранящимся теперь в РГАСПИ (фонд
558, опись 2). Если же какого-либо документа или литературного источ-
ника в моем распоряжении не было, это непременно оговаривается в
тексте.

Среди причин того, что я на несколько лет прекратил работу над кни-
гой, было и нежелание включать ее в бесконечный и не всегда прозрач-
ный поток мемуарной литературы. Однако, проведя почти полтора года
и читальном зале архива бывшего КГБ и, наверное, с полгода в Архиве
11резидента Российской Федерации, ранее - архиве Политбюро ЦК КПСС
(приношу глубокую благодарность их руководителям и сотрудникам), я
получил и там и там немало свидетельств по поводу обстоятельств, пло-
хо известных в деталях читающей публике. Полагаю, мой долг - сде-
лать их достоянием общественности. Кроме того, в различного рода ли-
тературе и в средствах массовой информации накопилось так много фак-
тических неточностей по вопросам, затрагиваемым в этой книге, в том
числе касающихся моих родственников, погибших по известному «ле-
нинградскому делу», что и здесь я обязан внести документально обо-
снованную ясность.

В общем, постепенно у меня сложилось впечатление, что «за» явно
перевешивают «против», и вот теперь мне остается лишь пригласить
читателя окунуться в некоторые эпизоды нашего не очень давнего и
просто недавнего прошлого, с тем чтобы лучше понять настоящее и
точнее предвидеть будущее. А будущее это в огромной, если не в реша-
ющей мере зависит от того, насколько быстро и прочно хотя бы основ-
ная часть общества объединится вокруг подлинно национальной идеи,
без осознания которой миллионами людей оно будет продолжать распа-
даться на отдельные, во многом враждебные группы и катастрофичес-
ки деградировать во всех сферах жизни - экономической, политичес-
кой, социальной, культурной, нравственной и прочих. Однако ни наука,
ни политика, ни публицистика такой объединительной, действительно
общенациональной идеи, способной сплотить народ и вывести страну
из тотального и, похоже, самого глубокого в ее истории кризиса, не пред-
лагают или в лучшем случае делают это столь робко, слабо аргумен-
тированно и организационно беспомощно, что такие попытки ника-
кого массового отклика и широкой практической поддержки не по-
лучают.

В настоящей книге содержатся предложения по этой животрепещу-
щей проблеме, реализация которых, на мой взгляд, способна вывести
общественное сознание и политическую практику на принципиально
иной уровень, позволяющий преодолеть сложившуюся тяжелейшую
ситуацию. В попытке подметить и подчеркнуть переплетение, взаимо-
обусловленность хотя бы некоторых прошлых, нынешних и предвиди-
мых событий и процессов в жизни нашей страны вижу я возможную
общественную значимость предлагаемой работы, выполненной по не-
обходимости, Истины ради...

Познавать ее или расширять, уточнять свои представления о ней
можно, конечно, разными путями. Помню, как еще в детстве, до войны,
меня поразили ступени лестницы в одном из самых больших тогда мага-
зинов Ленинграда - Пассаже, на Невском проспекте. Сколько же людей
должно было пройти по ним, чтобы камень оказался под углом стесан-
ным подошвами, наверное, на треть своей ширины! Но настоящее по-
трясение испытал я лет через десять, уже после войны, когда меня из
камеры Лефортовской тюрьмы вели в следственный корпус: по таким
же каменным ступеням можно было пройти, лишь осторожно ставя ноги
около самых стен, потому что вся остальная поверхность лестницы была
«съедена» - почти подчистую! - прошедшими по ней. Мне тут же вспом-
нились ленинградский Пассаж и бесконечная толпа, поднимавшаяся и
спускавшаяся по его ступеням... Окажись хотя бы одна такая деталь из
Лефортово в музее, она сказала бы людям об эпохе больше и вырази-
тельнее самого красноречивого экскурсовода.

Конечно, деталь эта поведала бы об эпохе далеко не во всей ее пол-
ноте и многообразии. Она не рассказала бы, например, о всемирно-ис-
торической роли Великой Октябрьской социалистической революции,
ио напомнила бы о дальнейших судьбах ее творцов и активных участни-
ков. Она не рассказала бы о героическом, самоотверженном строитель-
стве социалистического общества, но дала бы повод вспомнить о пра-
ведных и неправедных жертвах народа во имя достижения этой цели.
< )па не рассказала бы и о его беспримерном подвиге - Победе в Великой
()течественной войне, но заставила бы поразмыслить о том, что, как и
почему происходило в стране после нее...

Надеюсь, что и мои зарисовки эпизодов из прошлого окажутся теми
фрагментами целого (а на комплексные описание и анализ былого я со-
вершенно не претендую), которые высветят его с неизвестной или в слиш-
ком общем виде известной стороны. Современные естественные, точ-
ные, как их еще называют, науки способны по микродозе вещества прий-
ти к фундаментальным выводам. Хорошо бы и нам, обществоведам -
историкам, экономистам, философам и т. д., лучше уметь через малое
познавать большое и даже великое, чувствовать то чистое, то смрадное
дыхание эпох, сопереживать поколениям людей, которые их творили и
судьбами которых они, эпохи, распоряжались так щедро и так трагично,
как это может быть, наверное, только в России.

Так что не столько о подвигах народных в создании нового обще-
ства и в защите его от всяческих посягательств, о величайших достиже-
ниях страны в советскую эпоху, сколько о вольном и невольном нагро-
мождении завалов на этом пути, а уж тем более после того, как его суме-
ли оборвать, о трагических по своим историческим последствиям заб-
луждениях, ошибках и даже преступлениях пойдет речь в предлагаемой
книге. Но если у читателя хватит желания и терпения одолеть ее, он,
смею полагать, приобретет или укрепит свою уверенность в том, что
глубоко прогрессивная историческая миссия России в развитии и совер-
шенствовании человечества далеко не исчерпана, что оно вновь и еще
не раз принесет ей свою дань уважения и благодарности.

Что же касается включенных в книгу фрагментов из моей собствен-
ной жизни, то я привожу их прежде всего как частное подтверждение
общих процессов, как личное свидетельство по поводу реальных фак-
тов, в той или иной мере характерных для всего нашего общества в раз-
ные периоды его существования. Стремясь смягчить по возможности
автобиографический привкус книги, я, в частности, позволил себе раз-
местить ее главы не в хронологической последовательности, а, может
быть, даже в некотором беспорядке. Так, как бывает с каждым, кто, живя
настоящим, ищет во дни душевного смятения и тревог опору в прошлом
опыте или в трезвой оценке своих перспектив - малой частицы перспек-
тив всего общества. К тому же хотелось бы облегчить читателю его зна-
комство с книгой, перемежая более «основательные», в какой-то мере
аналитические главы сравнительно «легковесными», по преимуществу
описательными. Надеюсь, что это не помешает внимательному взгляду
все же заметить лейтмотив, прошедший через всю мою жизнь: где и в
каком бы качестве я ни оказался, главной целью для меня было и остает-
ся торжество Социальной Справедливости в нашей стране. Свою глав-
ную задачу в те годы я видел во все более полном теоретическом напол-
нении этого понятия, в определении оптимальных путей и всяческом -
словом и, по возможности, делом - содействии ускорению движения
общества к такому идеалу.

Контрреволюция 1991-го и последующих лет уничтожила надежды
миллионов, в том числе и мои, на своем веку увидеть реальные сдвиги
в этом отношении, но она не могла и не может истребить в сознании
людей, пусть и затуманенном сейчас псевдодемократической демагоги-
ей, самою идею Социальной Справедливости как высшего принципа
устройства общества, главной цели его развития. Рано или поздно она
вновь станет определять мысли, чувства, поступки основной части на-
селения страны. Поэтому смею полагать, что жизнь всех нас - поколе-
ний, посвятивших ее, в той или иной мере осознанно, достижению этой
цели, прошла не напрасно. Исходя из непреложности в конечном счете
законов развития общества, можно с уверенностью сказать, что «Рос-
сия вспрянет ото сна» и на ее знаменах напишут те священные слова,
которые сделают осмысленными жизнь каждого гражданина и обеспе-
чат нашему Отечеству ведущую духовную роль в дальнейшей истории
человечества.

* * *

От всей души благодарю моих родных и близких, друзей и товари-
щей, неустанно помогавших рождению этой книги. Их вклад в ее появ-
ление для меня неоценим.
Глава 1

«И БРОСИЛ ТО СЛОВО НА ВЕТЕР...»

Что делать новому руководству страны? -

Ускорение без... ускорения. -

Из авангарда человечества в арьергард «мировой цивилизации». —
Статистика как служанка политики.

На листочке от старого календаря запись фломастером: «Что не надо.
Что надо». Обнаружил я его, разбирая архив, в папке с надписью «Неко-
торые актуальные проблемы управления. 18.03.85». В тексте - четыре
раздела с 83 тезисами, на полях отчеркнутые М. С. Горбачевым строки и
абзацы, которые заинтересовали его в те дни, когда он только что стал
Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Событие это произошло, как известно, на Пленуме ЦК 11 марта 1985 г,
а через несколько дней мне на работу - тогда я был политическим
обозревателем Центрального телевидения по вопросам внутренней жиз-
ни СССР - позвонил А. И. Лукьянов и сказал:

- Мы сейчас разрабатываем программу наших действий. Ты можешь
написать, что нам не надо делать и что делать надо? Но это очень срочно.

- Могу. А когда все же?..

- Вчера, как говорится, нужно было. Ну, дня два тебе хватит?

Прерву ненадолго рассказ ради важной для меня оговорки: на стра-
ницах этой книги значительно чаще, чем хотелось бы, будет мелькать
слово «я». Но как избежать его? Ведь эти заметки основываются на со-
бытиях моей собственной жизни, хотя и полагаю, что по своему значе-
нию они выходят чаще всего за ее относительно узкие рамки, и именно
поэтому их описание и предлагается вниманию читающей публики. Тем
не менее прошу принять извинения за пусть и неизбежное, но все равно
малоприятное словоупотребление...

Упустить возможность вновь попытаться привлечь внимание руко-
водства страны, тем более нового и сравнительно молодого, откровенно
нуждавшегося в свежих и, как я надеялся, кардинальных идеях, было
просто невозможно. Наскоро «сверив часы», то есть переговорив по те-
лефону с одним из друзей - Ф. М. Волковым, проректором Московского
университета, и получив две странички с соображениями другого -
К. М. Подлазова, редактора-консультанта Главной редакции пропаган-
ды Центрального телевидения, я просидел беспрерывно 36 часов за пись-
менным столом, потом за машинкой и отвез, можно сказать еще горя-
чий, недостаточно отредактированный, с помарками текст Анатолию
Ивановичу. А для подкрепления своих соображений и их обоснования
присовокупил к этому документу полтора десятка разработанных ранее,
с анализом разных аспектов нашей действительности и предложениями
о путях и методах ее совершенствования, изменения или, как неоднок-
ратно говорилось в переданных материалах, «существенной», «корен-
ной» и просто перестройки.

Конечно, это было самое начало прекрасного времени - времени Ве-
ликого Романтизма, когда казалось, что вот-вот, наконец, в стране востор-
жествуют Разум, Свобода и Порядок, начнется долгожданная новая, свет-
лая жизнь. Такова была широко распространенная надежда, которая, увы,
слишком быстро стала превращаться в мираж. Но в тот день, когда я при-
вез свои документы, Анатолий Иванович искренне воскликнул:

-	Как жаль, что мы пришли к власти только сейчас, когда нам уже за
пятьдесят! Произойди это лет на десять раньше - сколько полезного мож-
но было бы успеть сделать для страны!

Я ответил:

-	Если вы сумеете и успеете сделать хотя бы одно, но главное: со-
здать такую систему демократических институтов, при которой возврат
к любому беззаконию в стране окажется абсолютно невозможным, вам
поставят памятники при жизни.

Не сумели, не успели, не поставили...

А тогда в нашем разговоре я предложил, в частности, сделать пер-
вый шаг в этом направлении: установить как обязательную норму на
выборах прохождение каждого избирателя через кабину для голосова-
ния, поскольку при во многом формальном волеизъявлении, существо-
вавшем в то время, когда в бюллетене значился один кандидат, боль-
шинство пришедших на участки демонстративно опускали бюллетени в
урну, порой даже не читая их, и в этой обстановке тот, кто все же захо-
дил за занавески, давал повод сомневаться в его лояльности к власти. В
таких условиях и нужно было организовать, хотя бы на первое время,
одинаковый для всех порядок голосования. Это предложение было при-
нято и реализовано на ближайших же выборах.

Так вот, о документе. Мне очень хотелось ввести его, как и некото-
рые другие материалы, прямо в текст, чтобы таким образом передать
атмосферу тех дней, тревоги общества и его надежды. Включенный в
основное содержание книги целиком, без всяких изъятий и улучшений,
которые просятся сейчас, после всего пережитого страной за последние
без малого полтора десятка лет, документ показал бы и действительный
«потолок», выше которого автор не сумел или не считал возможным
подняться, чтобы чрезмерно радикальной формой подачи тех или иных
идей не оттолкнуть от их существа высокопоставленных критиков, ко-
торым он был адресован. В еще большей мере эти замечания относятся
к запискам, подготовленным десятки лет назад.

В общем, я попытался ввести два своих «опуса» прямо в текст, но
убедился, что сухие, «казенные» вкрапления в него могут быть интерес-
ны далеко не всем. Однако есть ведь и читатели, для которых факт во
неси его первозданности важнее почти неизбежно блеклого или, еще
хуже, приукрашенного рассказа о нем, и мне пришлось все же сохра-
нить ряд материалов в первоначальном виде, но отнести их в Приложе-
ния к основному тексту. Правда, при таком подходе неизбежны какие-то
повторения между соответствующими главами и документами, но по-
стараюсь свести их к разумному минимуму.

Конечно, публикуя документы без каких-либо изменений и сокра-
щений, я вызываю огонь критики на себя по тем пунктам, которые с
нысоты сегодняшнего дня выглядят недостаточно значимыми, ошибоч-
ными и т. д. Надеюсь лишь на то, что наиболее вдумчивые читатели,
если они доберутся до Приложений, просматривая их, будут учитывать
время, существовавшие в обществе условия, при которых они создава-
лись, и, конечно, то новое, что эти документы содержали по сравнению
с тогдашними официальными или общепринятыми представлениями.

Итак, переданный А. И. Лукьянову материал именовался «Некото-
рые актуальные проблемы управления» и начинался с вопросов сравни-
тельно «легких», относительно быстро решаемых, непосредственно свя-
занных с наукой, образованием, идеологией в широком смысле слова.
Сделано это было потому, что общество жаждало почувствовать немед-
ленно, сейчас: наконец-то к власти пришли люди, способные разрушить
давно устаревшие догмы, отбросить опостылевшие шаблоны во взаи-
моотношениях верхов и низов, создать новый политический и психоло-
гический климат в стране.

На каких же проблемах управления следовало прежде всего сосре-
доточить внимание науки, пропаганды, партийных, государственных и
общественных организаций? Исходя из сложившейся к этому времени в
стране обстановки, мне представлялось, что ими являлись три взаимо-
связанные основные проблемы, которые необходимо было энергично
разрабатывать теоретически и не менее настойчиво вытекающие из это-
го выводы осуществлять на практике: ориентировать все звенья эконо-
мики на наивысший конечный народно-хозяйственный результат; обес-
печить хозяйственную самостоятельность и ответственность пред-
приятий и объединений; дать простор социально-политическим факто-
рам экономического роста, начиная с подлинной гласности, реального
участия масс ^управлении, его действительной подотчетности народу.

Чтобы развязать инициативу масс, активизировать их в политичес-
ком отношении, было выдвинуто предложение ликвидировать «непри-
касаемость» для критики Москвы и некоторых других городов и райо-
нов страны, создать положение, при котором критике мог подлежать
любой гражданин, независимо от его роли в обществе. И вот буквально
на следующий день опять раздался звонок «заказчика».

- Ну, ты уже получил указание о том, что с Москвы снят запрет на крити-
ку? - смеясь, спросил он. - Спасибо за материал, его прочитал Михаил Сер-
геевич, и, как видишь, есть первая практическая реакция на твои идеи.
Год спустя Анатолий Иванович вернул мне этот документ с почему-
то легкими, как будто ватной рукой сделанными, карандашными помет-
ками Горбачева. Что привлекло его внимание в нем кроме двух исход-
ных пунктов? Отмечу лишь несколько важных моментов, начиная с раз-
вития гласности как решающего средства борьбы с недостатками, поро-
ками и их носителями, как способа, пути активизации масс и вовлече-
ния их в процесс совершенствования общества. Порадовало и то, что в
экономическом разделе, где говорилось, в частности, о границах и фор-
мах централизованного управления и самостоятельности всех звеньев
народного хозяйства, Горбачев особенно, подчеркнув дважды, отметил
мысли о необходимости революционного переворота в отношениях меж-
ду производителем и потребителем, поскольку первый у нас экономи-
чески господствует над вторым. Я полагал, что решение этого вопроса -
ключ к ряду острейших проблем развития народного хозяйства, в том
числе таких коренных, как научно-технический прогресс, качество про-
дукции, ценообразование, эффективность нашей экономики в целом. Не
буду перечислять остального, положительно оцененного Горбачевым:
любопытствующий читатель, тем более еще не забывший о злободнев-
ных проблемах жизни страны полтора - два десятка лет назад, найдет
все это в Приложениях.

Огорчен же я был тем, что другие, не менее существенные позиции
оказались без «знаков внимания». Так, не были замечены или, по край-
ней мере, отмечены предложения о переходе от экономики «затратной»
к «результативной», о создании экономического (то есть стоимостного,
а значит, в конечном счете основанного на рыночных связях и отноше-
ниях) механизма планового управления, поощрения не научно-техни-
ческого прогресса как такового, а конечного народно-хозяйственного ре-
зультата, достигнутого благодаря ему. Видимо, не затронули еще в то
время сознания моего читателя и мысли о передаче хозяйственно-уп-
равленческих функций от партийных органов государственным, о необ-
ходимости внимательного и непредвзятого изучения процессов, проис-
ходящих, как тогда говорили, в братских странах социализма, включая
опыт перестройки внутрипартийной и всей общественной жизни в Ки-
тайской Народной Республике, об анализе социальной природы и эф-
фективности семейных ферм в сельском хозяйстве и подобных форм в
сфере обслуживания населения.

А вот то, что в третьем разделе - «Улучшение экономического и пра-
вового положения масс, укрепление социальной справедливости» - не ока-
залось никаких пометок вообще, меня просто опечалило. Ведь там (и ча-
стично в других разделах) говорилось, в частности, о строжайшем соблю-
дении равенства всех перед законом и равенства закона для всех, о воз-
можности реализации права на судебную защиту от произвола админис-
трации, представителей власти, о беспощадной борьбе с коррупцией, со
взяточничеством, о гласности доходов, особенно некоторых категорий
руководителей, о ликвидации формализма на выборах и обеспечении жест-
кого контроля за процедурой подведения их итогов и т. д. и т. п. И ведь
очень скоро многое из сказанного в этом материале начало постоянно и,
естественно, в критическом по отношению к руководству партии и стра-
ны ключе муссироваться на съездах, митингах, на страницах печати, в
геле- и радиопередачах, но и тогда, и ныне, в новых условиях, осталось,
увы, не только нерешенным, но и нерешаемым.

Ну а в то время новому Генсеку, вероятно, было не до того, чтобы
вникать в каждую из проблем, и подобные бумаги читались им, скорее
всего, второпях: в первые месяцы он, по словам А. И. Лукьянова, спал
чуть ли не по два-три часа в сутки. Материалов же подобных на столе
Генерального секретаря, только пришедшего на высший пост в стране,
было, конечно, немало, и он использовал их наряду с прочими источни-
ками информации, вырабатывая и уточняя свое отношение к гигантско-
му кругу проблем, свалившихся на его плечи. Однако поначалу груз преж-
них представлений и навыков был еще слишком велик, сила инерции
мысли и традиционных методов управления оставалась пока решающей,
ведущей. Может быть, это было даже естественно: не боги, как извест-
но, горшки обжигают, и концепция всеохватывающей перестройки (сам
этот термин использовался в документе едва ли не с десяток раз), Пере-
стройки с большой буквы еще не родилась в «руководящем» сознании.
К апрельскому (1985 г.) Пленуму ЦК оно созрело лишь до идеи, позднее
названной развернутой концепцией и даже стратегией «ускорения соци-
ально-экономического развития страны», которая - идея, концепция,
стратегия - и стала официальной установкой партии на ближайшую и
относительно отдаленную, на 15 лет, перспективу.

Исторически и политически эта установка была вполне правильной,
но, к сожалению, и ей была присуща самая скверная из всех скверных
черт сложившейся системы управления - оторванность от реальностей
жизни, отсутствие трезвого предварительного экономического обосно-
вания. Мне довелось убедиться в этом, как только в конце 1985-го или в
самом начале 1986 г. в связи с подготовкой статьи для одного из жур-
налов, заказанной именно на эту тему, я проделал элементарные расче-
ты на базе опубликованных и первоначально немногих общих намёток
из «Основных направлений экономического и социального развития
СССР на 1986-1990 годы и на период до 2000 года». Так вот, сопоставив
приведенные данные с соответствующими характеристиками предыду-
щего этапа, я в полном недоумении потянулся к телефону, чтобы перего-
ворить с А. И. Лукьяновым:

-	При подготовке статьи об ускорении я не нашел... ускорения! По
тем данным, которые сейчас опубликованы, мы в лучшем случае вый-
дем на такие же, что и в прошлый период, темпы. Как быть?

-	На то ты и ученый, и пропагандист, - не очень радостно на этот
раз, как мне показалось, рассмеялся Анатолий Иванович. - Подумай,
напиши, может быть и нам что-то разъяснишь...
Отступать? - некуда и некогда: слово было брошено, да и в самом
стремлении ускорить социально-экономическое развитие страны, повто-
рю, криминала, конечно, не было, и я написал несколько статей (основ-
ную из них еще в машинописном варианте отправил своему собеседни-
ку) о том, что, на мой взгляд, нужно и можно было делать для превраще-
ния ускорения из лозунга в реальность.

Говоря здесь кратко и без «расшифровки», речь шла о решении по-
ставленных количественных задач, ведь ускорить - значит добиться тех
же или даже больших результатов в меньшие сроки - через перенесение
центра тяжести на проблему качества «в самом широком смысле слова,
от качества труда и продукции до качества экономического роста и но-
вого качественного состояния общества»; о том, что это «есть цент-
ральный, главный пункт концепции ускорения»; что перевод всей эконо-
мики на интенсивные факторы роста, ее перестройка в этом направле-
нии «объективно неизбежна и исторически необходима как по причи-
нам внутреннего, так и по причинам внешнеполитического характера,
ей нет альтернативы»; что требуется «кардинальная перестройка» хо-
зяйственного механизма, действительная перестройка самого мышле-
ния; что эффективность всей работы, «нацеленной на ускорение соци-
ально-экономического развития страны, прямо и неразрывно связана со
всемерным развитием гласности в обсуждении проблем, выработке ре-
шений и контроле за их выполнением, с усилением роли общественного
мнения не только в оценке тех или иных сторон политики, но и в ее
формировании» и т. д. Позднее подобные идеи стали достаточно триви-
альными, а тогда я был в какой-то мере удовлетворен хотя бы тем, что
созвучные им мысли через некоторое время появились и в материалах
XXVII съезда КПСС.

Кстати, хотел бы пригласить читателей, во избежание недоразуме-
ний, при ознакомлении с этой книгой исходить, как и ее автор, из прин-
ципа «после этого не значит вследствие этого». Для меня намного важ-
нее не то, кто первым сказал «А», а то, насколько точно удавалось моим
товарищам и мне улавливать тенденции развития общества и те слож-
ные последствия, которыми они сопровождались, задуматься еще и еще
раз над тем, почему же эти сигналы опасности так упорно, на протяже-
нии десятков (!) лет, не хотело слышать руководство страны. Может быть,
такой анализ пригодится хотя бы будущим поколениям и предостережет
их от повторения ошибок прошлого?

Так или иначе, но, как уже сказано, слово было брошено. Очень бы-
стро выяснилось, что, к несчастью для страны и народа, оно оказалось
слишком легковесным, а ветер эпохи слишком тугим, и слово это, «ус-
корение», начало таять прямо на глазах и вскоре вообще стало совсем
неразличимым - сначала слитым с «перестройкой», а потом и полнос-
тью вытесненным ею. Это и понятно: ведь только коренная и энергич-
ная перестройка всей общественной системы - от экономического меха-
низма до идеологической работы - могла действительно стать базой ус-
корсния развития страны. Замена же одних терминов другими, да еще в
ситуации жесточайшего исторического цейтнота, наше общество не спас-
ла, поскольку понимания объективных закономерностей и путей созда-
ния условий для их реализации вершителям его судеб не прибавила. А
через несколько лет ветру истории вообще было придано прямо проти-
воположное направление: перестройка должна была принести с собой
социальный прогресс, но из-за беспомощности и прямого предательства
со стороны провозгласивших и возглавивших ее Горбачева, Яковлева и
нм подобных превратилась в плац дарм для социального регресса, капи-
талистической реставрации, контрреволюции. Впрочем, попытаюсь из-
ложить свою точку зрения по этой проблеме поближе к концу книги, а
пока продолжу рассказ об «ускорении».

Судя по словам Генсека на октябрьском (1985 г.) Пленуме ЦК, в ходе
работы над «Основными направлениями...» многое в них «удалось по-
править», чтобы они «в основном» отвечали «программным требовани-
ям партии об ускорении экономического роста», и в опубликованном
перед XXVII съездом КПСС проекте этого документа уже содержались
достаточно впечатляющие цифры и задачи на начавшуюся двенадцатую
пятилетку и до 2000 г. Однако ход жизни внес и в эти «научно обосно-
ванные» позиции, можно сказать, трагические поправки. Как известно,
из остававшихся до конца века 15 лет, т. е. трех пятилеток, в течение
которых предполагалось примерно удвоить экономический потенциал
страны, удалось пройти только треть этого пути - с 1985 по 1990 г. В
этой последней в истории СССР пятилетке намечалось вывести эконо-
мику «на более высокую траекторию развития - траекторию ускорения»,
без чего, естественно, нельзя было рассчитывать и на достижение жела-
емых и обещанных народу результатов к концу века.

Что же получилось на практике? Сопоставим хотя бы динамику не-
которых среднегодовых социально-экономических показателей за три
наших «заключительных» пятилетки - десятую (1976-1980 гг.), один-
надцатую (1981-1985 гг.) и двенадцатую (1986-1990 гг.). Прирост по этим
показателям соответственно выглядел следующим образом:

- валового общественного продукта: 4,8 - 3,7 - 2,4;

- произведенного национального дохода: 4,3 - 3,2 - 1,3;

- продукции промышленности: 4,4 - 3,6 - 2,5;

- производительности общественного труда: 3,3 - 2,7 - 1,5.

И вот при столь значительном снижении темпов по этим базовым
для экономики позициям выросли темпы роста практически по всем по-
казателям, имеющим прямое отношение к благосостоянию населения,
особенно - более чем вдвое! - среднегодовые (в двенадцатой пятилетке
по сравнению с одиннадцатой) темпы роста его денежных доходов. Ка-
кая же экономика выдержит такой разрыв?! Поэтому повышение уровня
жизни и было главным образом «бумажным», можно сказать, в двух смыс-
лах: оно оставалось в основном на бумаге, поскольку возник и постоян-
но возрастал дефицит различного рода продукции, к тому же в ряде слу-
чаев явно искусственно обостряемый заинтересованными в этом сила-
ми, и, следовательно, «бумажки», то бишь деньги, хотя их и стало боль-
ше у населения, просто оседали в сберкассах или в домашних «чулках».

Не вдаюсь в более глубокие рассуждения по этому поводу, не рас-
сматриваю в динамике соотношение денежных доходов и розничных цен,
не пишу о политических колодках, в которых была зажата экономика
страны, а отмечу только одно: лозунг «ускорения» не был и не мог быть
реализован без глубокой, можно даже сказать глубочайшей, перестрой-
ки всей системы экономических и организационно-управленческих от-
ношений в стране. Понимание же масштабов, глубины и срочности та-
ких фундаментальных перемен, тем более реальных и оптимальных пу-
тей их осуществления, пришло и не сразу, и не в необходимой мере. Все,
что говорилось в то время вокруг проблемы ускорения, в принципе было
правильным, но, как показал дальнейший ход событий, совершенно не-
достаточным, поскольку оставалось все же в слишком узких рамках тра-
диционных представлений о системе общественного устройства и ме-
тодах его функционирования. Правда, в материалах XXVII съезда КПСС
(февраль - март 1986 г.) проблема ускорения была уже увязана с пере-
стройкой, но только хозяйственного механизма, с необходимостью ко-
ренных преобразований и кардинальных решений в этой области. И
опять: слова более или менее верные, но между ними и практическими
делами - пропасть, перешагнуть, перепрыгнуть через которую ни ума,
ни решимости, ни времени не хватило.

Напомнил же я об эпопее «ускорения» потому, что вижу в ней част-
ное свидетельство так и не изжитого на протяжении многих десятиле-
тий XX в. коренного порока системы управления в нашем Отечестве:
выдачи желаемого за реальное или осуществимое; торопливое, ради
политической конъюнктуры выдвижение идей, прежде всего социаль-
но-экономического характера, не подкрепленных предварительным ком-
плексным, научным прогнозом и деловым расчетом.

Сколько раз, например, за последние годы1 постоянно звучали с рос-
сийских «верхов» заклинания о якобы начавшейся экономической ста-
билизации; о признаках подъема народного хозяйства в условиях, когда
уровень производства продолжал снижаться (!), пусть и с меньшей ско-
ростью; о ближайших месяцах, когда будет выплачена, наконец, постыд-
ная для любого государства, кроме нашего, его чудовищная задолжен-
ность населению по заработной плате, пенсиям и пособиям; о «поворо-
те к социальной ориентации экономической реформы», что, судя по бес-
численным словам, должно было произойти давным-давно, но, судя по
делам, не произойдет никогда, если в стране по-прежнему будут господ-
ствовать исторический кретинизм, социальный эгоизм и информацион-
ный цинизм? И утверждения, что в «новой» России изжиты, отброшены 1

1 Глава написана в основном в 1997 г.
всяческие «измы», столь же далеки от истины, как и все прочие завере-
ния о ее движении по пути «мировой цивилизации».

Кстати, не поискать ли нам себя, то есть Россию, на этом пути? Рань-
ше было просто: ткнул пальцем в первые два места по большинству ос-
новных показателей - и непременно увидишь: СССР. А как обстоят дела
теперь, после того как в одну беловежскую ночь мы потеряли треть тер-
ритории и половину населения своей тысячелетней страны, а затем вот
уже который год идем, да нет - ползем в грязи и крови, «подбадривае-
мые» пинками, елейными похвалами и обещаниями Запада протянуть
руку помощи прежде, чем наш народ окончательно протянет ноги? Ко-
нечно, придется надеть очки, а то места своего нового в иерархии госу-
дарств мира можно и не обнаружить.

Здесь, однако, нужно дать небольшое, но весьма важное для автора
пояснение. Работа над книгой началась не позднее середины 90-х гг., и
те ее страницы, которые относятся к событиям 1991 - 1999 гт., отража-
ют мое крайне негативное отношение к позорнейшим деяниям и итогам
ельцинского правления. Конечно, название это весьма условно, так как
«всенародно избранный» все эти годы в значительной мере был игруш-
кой в руках своего окружения, подонков, умело использовавших себе на
потребу, стране и людям в невиданные ущерб и унижение поразитель-
ную для государственного деятеля ограниченность, усугубленную бо-
лезнями, его анекдотическое самолюбование и безудержное властолю-
бие. С появлением в 2000 г. нового главы государства население связы-
вает надежды не только на возрождение производства и улучшение сво-
его материального положения, но и на наведение элементарного поряд-
ка в обществе и системе управления им, и конечно же на обретение но-
вых или, если хотите, обновленных духовных ценностей, без которых
Россия окончательно перестанет быть сама собой. Эти надежды и пер-
вые практические шаги в некоторых направлениях заставляют меня не
выходить в критическом рассмотрении последнего этапа отечественной
истории за рубеж 1999 г. Но все, что сказано в книге об этом времени, я
в ней оставляю и не меняю оценок, порожденных самим смыслом и хо-
дом так называемых реформ, в результате которых остаток от бывшего
великого государства оказался не столько в русле «мировой цивилиза-
ции», сколько в ее хвосте.

Судите сами. В 1997 г. по ожидаемой средней продолжительности
жизни всего населения (66,6 года) из 150 стран, упомянутых в издании
ООН «Доклад о развитии человека за 1999 год», Россия находилась на
100-м месте, а по такой же графе для мужчин (60,6 года) - далеко за
пределами этой сотни и на 2 года меньше среднего показателя для раз-
вивающихся стран. В 1998 г. по сравнению с 90-м естественный при-
рост населения с 2,2 на 1000 человек упал до минус 4,8. Население стра-
ны с 1992 г. к началу 2000-го уменьшилось более чем на 3 миллиона, а
если учесть, что ускоренное вымирание населения в значительной мере
перекрывалось усиленной миграцией из других бывших республик СССР,
то эта цифра составит 5,3 миллиона человек. Чтобы ощутимо предста-
вить себе масштабы происходящего, скажу: это все равно, как если бы
ни за что ни про что (точнее, из-за бездарно проводимых «реформ») было
умерщвлено российских граждан больше, чем население такого обшир-
ного региона, как Краснодарский край, и намного больше, чем населе-
ние Ленинграда. Так не достаточно ли одного этого факта, чтобы раз и
навсегда понять всем и каждому: ельцинские так называемые реформы
в экономике и социальных отношениях глубоко антинародны, а значит,
и преступны?

Вот еще несколько фактов - специально для продолжающих закры-
вать глаза, затыкать уши и отключать разум. В 1991 г. безработицы как
социально и статистически значимого явления не было, а в начале 98-го
она составила уже 13,3 процента общей численности экономически ак-
тивного населения. Но пока еще есть страны, где она выше. Не будем,
однако, отчаиваться: при продолжении нынешней «стратегии реформ»
мы имеем полную возможность по этому показателю занять свое закон-
ное место в первых рядах мировой «табели о рангах». Ну а о чудовищ-
ном, беспрецедентном для мирного времени падении объема промыш-
ленного и сельскохозяйственного производства, производства внутрен-
него валового продукта, национального дохода на душу населения, его
уровня жизни, росте социальной незащищенности людей по всем на-
правлениям и параметрам говорить уже не приходится: практически каж-
дая семья вот уже больше десяти лет подряд выбивается из сил под не-
выносимым гнетом «благодеяний» современных «реформаторов». От-
мечу лишь, что с 13-го места в мире, которое СССР занимал по произ-
водству годового дохода на душу населения в 1985 г., Россия в 95-м ска-
тилась, точнее сказать докатилась, свалилась, рухнула аж на 97-е!

И после этого еще находятся люди, возглашающие осанну новым
«выдающимся экономистам и государственным деятелям», добившим-
ся того, чего Гитлер со всей мощью его военной машины уничтожения
достичь так и не сумел за четыре года самой страшной в истории чело-
вечества войны! Его блицкриг провалился. Блицкриг отечественных
марионеток, водимых западными кукловодами, состоялся, цели Гитлера
достигнуты: страна развалена, строй уничтожен, народы разъединились,
а то и передрались друг с другом, сырьевые и прочие ресурсы перетека-
ют за рубеж, экономика, армия, культура деградировали, «лишнее насе-
ление» вымирает... Алоиз (Адольф) Шикльгрубер руками «первого Пре-
зидента России» и прочей современной ее «элиты» все же отомстил Иоси-
фу Джугашвили и заодно всем нам через полвека после Великой Отече-
ственной войны за свое поражение в ней. Жаль только, что, проходя по
Европе, мы топтали солдатскими сапогами горы брошенных «Желез-
ных крестов»: часть из них пригодилась бы для вполне заслуженного
награждения тех, кто осуществил планы и мечты фюрера. Как известно,
с ним-то и с его бандой наш народ сумел разобраться. Правда, тогда это
был советский народ, был народ, а не просто население...
Впрочем, читатель может упрекнуть меня в слишком большом от-
клонении от темы, и мне придется вернуться здесь к размышлениям о
< кинетике. Объективности ради скажу, что в последние годы она стала
р»зпообразнее и, на мой взгляд, в научном и практическом отношении
интереснее. И все же она сохранила при этом старые и приобрела но-
вые пороки, одним из которых является разрыв многих принципиально
важных для оценки действительного положения вещей так называемых
«динамических рядов». Это и понятно - ведь истина познается в срав-
нении, а любое из них сейчас слишком невыгодно для тех, кто привел
с грану к катастрофе. Вот лишь один пример, начало которому, правда,
было положено еще до государственного переворота 1991 г.

Думаю, не случайно из официальных публикаций, с 1989 г. и по сей
день тем более, исчезло весьма важное понятие -реальные доходы насе-
ления. Вокруг него, как и ряда других, была тогда, насколько мне извест-
но, некая дискуссия в статистических кругах, где говорилось о слишком
приблизительном характере этого показателя, о возможности манипули-
рования его содержанием и т. д. Но ведь и многие иные показатели пред-
ставляют собой, как говорят в полушутку сами статистики, «очень точ-
ный свод не очень точных данных». Вместе с тем, если соблюдать одну и
гу же методологию счета, даже недостаточно достоверный по своему на-
полнению показатель, взятый в динамике (скажем, из года в год), даст
вполне отчетливое представление о тенденции развития - идет оно по
восходящей или нисходящей и каким именно темпом это происходит.

Так что, как ни крути, и введение в отечественную статистическую
практику в 1967 г. показателя «реальные доходы населения», и его ис-
чезновение произошли, на мой взгляд, по чисто политическим мотивам,
лишь прикрытым научными и околонаучными рассуждениями. Правда,
вместо него появилась взятая из мировой статистики графа «Потребле-
ние населением материальных благ и услуг». Возможно даже, что она
точнее отражает ту или иную сторону действительности (хотя бы пото-
му, что исключает так называемый отложенный спрос) и имеет право на
существование. Однако отказ от прежнего показателя не позволяет со-
хранить преемственность в анализе уровня жизни, ради чего, очевидно,
все эти манипуляции и понадобились. К тому же теперь отечественная
статистика «обогатилась» и другими заимствованными на Западе разде-
лами, например «Занятость и безработица», и «утеряла» за полной не-
нужностью такой, как «Выплаты и льготы населению из общественных
фондов потребления». Нет, что ни говори, а в какой-то мере наша совре-
менная статистика жизнь все-таки отражает!

Затронув проблемы статистики, я не стремлюсь завлечь читателя в
ее прошлые и нынешние дебри, но кое-что еще о ней сказать все же
должен. Статистику нельзя не уважать и не ценить, при любых ее недо-
статках, за те знания, которые она предлагает человеку об окружающем
мире и о нем самом, а уж экономисту невозможно не любить ее и не
владеть ею. Без статистики в хозяйственном и государственном управ-
лении не обойдешься, а в научной работе путем различных сопоставле-
ний и расчетов не так уж трудно, чаще всего, даже из казенно-оптимис-
тических цифр получить более близкие к действительности и, как пра-
вило, отрезвляющие данные. Так что задача состоит лишь в том, чтобы
относиться к публикуемым сведениям с дозой здоровой критичности.
Приведу два-три маленьких эпизода из моего знакомства с этой наукой
и практикой.

Началось все на студенческой скамье, когда на экзамене по этому
предмету на втором курсе я чуть было не получил «двойку» из-за того,
что преподаватель на обложке моей тетради, которую он захотел про-
смотреть, обнаружил знаменитое высказывание Б. Дизраэли: «Есть ложь,
подлая ложь и статистика» (в некоторых современных переводах - «ужас-
ная» или даже «гнусная ложь»), Спас я свою, теперь уж не помню, «чет-
верку» или «пятерку» ссылкой на то, что его автор - премьер-министр
Великобритании во второй половине XIX в. - говорил и мог говорить
так только о буржуазной статистике, поскольку никакой иной в мире
тогда и не существовало.

Прошло несколько лет, я вернулся в университет, чтобы завершить
образование после тюрьмы и лагеря, набравшись там, среди прочего,
кое-какого «производственного опыта», и однажды у меня состоялся
разговор с В. Н. Старовским, тогдашним начальником Центрального ста-
тистического управления СССР, преподававшим на экономическом фа-
культете МГУ.

- Владимир Никонович, знаете ли Вы, что все наше строительство
держится, как говорят сами его работники, на трех китах - на блате,
мате и на «туфте» (так на жаргоне назывались приписки)? Первые две
позиции в комментариях не нуждаются, а вот в масштабах третьей я
убедился на практике. Существующие нормы и расценки таковы, что
удержать рабочего на стройке мало-мальски приемлемым заработком
можно лишь, вписывая в наряды фактически не выполнявшуюся и труд-
но контролируемую в этом отношении работу: «подноска пиломатериа-
ла на 100 метров с подъемом на 5 метров вручную», «копка траншеи
такой-то ширины и глубины в грунте такой-то (желательно - самой тя-
желой) категории с последующей закопкой» и т. д. Мало того, этот уже
фальсифицированный документ, поднимаясь по ступеням администра-
тивно-хозяйственной иерархии, обрастает новыми дополнениями подоб-
ного рода, ибо на каждой из них люди тоже рассчитывают хоть как-ни-
будь увеличить свой заработок.

В конце концов эти дутые сведения поступают в ЦСУ. Там их сводят
воедино, не зная, сколько же реальных материальных ценностей стоит
за такими обобщенными стоимостными данными и сколько в них «воз-
духа», приписок. Но самое скверное здесь то, что такие сводные дан-
ные, поступая в Госплан и Правительство, служат исходной базой для
планирования будущего периода и уже в силу одного этого обрекают
намеченное на провал. Причем в следующем плановом периоде размах
ггого маховика и скорость его вращения только увеличиваются, и я с
ужасом думаю о времени, когда он сорвется с оси, круша все вокруг. Так
делаете ли Вы что-либо для того, чтобы как-то элиминировать, исклю-
чить, влияние этого фактора - «туфты» - и сделать статистику более
достоверной, а значит, и основанное на ней планирование более реаль-
ным?

Подумал-подумал Владимир Никонович и сказал в ответ на мою
тираду:

- Сейчас готовится постановление Правительства, ЦК и профсою-
зов «О повышении заработной платы низкооплачиваемым рабочим и слу-
жащим». Это должно смягчить ситуацию, о которой Вы рассказываете.

Я с большим уважением относился и отношусь к нему, давно ушед-
шему из жизни, поскольку знал его как выдающегося профессионала
своего дела, но этот ответ меня глубоко разочаровал: стало понятно, что
и здесь наука не имеет своего голоса, полностью и беспредельно оста-
ется в роли безропотной служанки политики со всеми ее виляниями и
провалами. А это было, есть и будет губительным и для той, и в конеч-
ном счете для другой.

Примеров сокрытия реального положения дел и даже прямых
фальсификаций как в собственно статистике, так и в социологических
исследованиях тьма-тьмущая. Многие знают, скажем, что при Сталине
итоги Всесоюзной переписи населения 1937 г. были просто «отмене-
ны», поскольку они его не устраивали, а большинство руководивших ею
людей - расстреляны. А какие «блистательные» перспективы перед ру-
ководителями страны для их самообмана и обмана отечественной и за-
рубежной общественности (и дополнительного изъятия зерна у произ-
водителей) открыло подписанное им и А. Андреевым - под благовидны-
ми предлогами, разумеется, - Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б)
от 6 декабря 1942 г., где, в частности, сказано: «Воспретить ЦСУ Гос-
плана СССР и Наркомзему СССР собирать данные о фактическом намо-
лоте урожая в колхозах как искажающие действительное положение дел
с урожайностью и впредь пользоваться в оценке урожая только данны-
ми видовой оценки, производимой органами ЦСУ до начала уборки»!
Кстати, отсюда и возникли в докладе Маленкова на XIX съезде партии
победоносные 8 миллиардов пудов зерна, что якобы позволило решить
зерновую проблему «окончательно и бесповоротно». В действительнос-
ти тогда собрали не более 5 миллиардов, а до реальных 8 миллиардов
(амбарный урожай) страна добралась - по статистике же - только через
шесть лет, в 1958 г. Ну а о том, что вскоре после этого мы десятки лет
закупали зерно за рубежом, еще никто не забыл.

При ставшем Председателем Совета Министров Маленкове статис-
тика поведала о бурном росте фондов потребления - в немалой степени
просто потому, что в них были «переведены» из других разделов данные
по городскому транспорту и некоторым иным позициям, ранее в эти
фонды не включавшимся. К тому же тогда были использованы накоп-
ленные до того продовольственные и прямо или опосредованно пригод-
ные для бытового потребления вещевые стратегические запасы страны,
что тоже увеличило показатели народного благосостояния.

Что же касается недавнего, «ельцинского» времени, приведу лишь
одно высказывание солидной английской газеты «Файнэншл тайме»:
«Госкомстат России манипулирует цифрами, чтобы создать впечатление
начала экономического роста в стране. Госкомстат, показав рост рос-
сийской экономики в январе - феврале 1997 года, попросту увеличил
для этого оценочные показатели объема теневой экономики в России,
оставив без изменения данные прошлого года, которые использовались
для сравнения. Без такой манипуляции расчеты показывают падение объе-
мов ВВП (валового внутреннего продукта. - Л. В.) в России в январе -
феврале нынешнего года на 6 %».

Пожалуй, хватит и этих фактов, чтобы иметь право сказать: а Дизра-
эли-то, сам того не подозревая, своим афоризмом вышел далеко за рам-
ки XIX в. Уж слишком сильным орудием или оружием, если угодно, в
политической борьбе является статистика, чтобы любая власть в любой
стране и в любую эпоху пренебрегла ею. И не только сильным, но и
удобным в пользовании: ответ в статистике часто может быть запрог-
раммирован умелой постановкой вопроса. В результате формально все
будет правильно, а по существу окажется издевательством над наукой,
над истиной.

Между прочим, не всегда осознается, что это оружие - статистичес-
кое мифотворчество - обладает весьма опасным свойством и для тех,
кто его применяет: через некоторое время оно обращается против них
самих. Ведь раздутая сегодня цифра завтра или послезавтра, точнее,
уже в следующем месяце, квартале, году и т. д. станет точкой отсчета
при подведении итогов за очередной период, и чем выше она была, тем
менее выразительным окажется новый результат, даже если успех имел
место в действительности. Поэтому при смене руководства в стране орга-
нам статистики нередко приходилось пересматривать прежние данные,
чтобы очистить их от приписок в прошлом и тем самым... освободить
место для приписок в настоящем. Увы, психология временщиков (после
нас - хоть потоп!) пустила слишком глубокие корни в аппарате государ-
ственного управления.

То, что в нашей стране не только статистика (как, впрочем, и вся
экономика, теоретическая и практическая) - заложница и наложница
политики, относится и к нашему советскому прошлому, и уж тем более
- к современности. Боюсь, что сиюминутный политический интерес,
сдобренный к тому же и своекорыстными вожделениями правящих кру-
гов России, еще долго будет довлеть над объективным, элементарно гра-
мотным и своевременным экономическим анализом, не только порож-
дая иллюзии и у самих «верхов», и у «низов», то бишь у населения, но и
создавая почву для тотальной лжи в качестве одного из основополагаю-
тих «принципов» управления. К сожалению, у «государственной» лжи
ноги, вопреки поговорке, оказываются не такими короткими, как у бы-
1овой, но чем дольше она тянется, тем более мощной разрушительной
силой становится. Годы ельцинского развала, прозябания и гниения стра-
ны служат тому неопровержимым доказательством.

Впрочем, чтобы не слишком сильно огорчать подобными мыслями
разрушителей всего и вся, дам им возможность в случае чего сказать с
четким вздохом: «Всегда так было...» - и прикрыться при этом авторите-
। ом известного управленца и к тому же «корифея всех наук». Приведу с
пой целью, со слов профессора Ш. Я. Турецкого, работавшего некогда
и союзном Госплане, один эпизод полувековой давности.

Дело происходило вскоре после Отечественной войны. Однажды пред-
седатель Госплана, вызвав к себе начальника Сводного отдела С-го, пока-
1ал тому жесткую резолюцию Сталина на документе, который незадол-
го перед тем был ему направлен. Он представлял собой аргументиро-
ванные, подкрепленные расчетами соображения Госплана о невозмож-
ности и нецелесообразности дополнительного и весьма значительного
налогообложения крестьян, идею которого выдвинул Сталин. Позиция
Госплана и его председателя вызвала явное раздражение у «корифея», и
он своей резолюцией потребовал немедленно исполнить его первона-
чальное указание.

- Что будем делать, товарищ С - й? - спросил председатель у своего,
как считали не без оснований в аппарате, любимца, которого он всячес-
ки поддерживал и выдвигал.

- Как что? Выполнять указание товарища Сталина, - бодро ответил тот.

- Но ведь документ, над которым мы с Вами так основательно рабо-
тали, - не формально-бюрократическое послание: в него вложен наш
разум ученых, приведены неопровержимые доказательства того, что всту-
пить на предложенный путь - значит окончательно погубить деревню.
И теперь мы должны написать нечто прямо противоречащее нашим ар-
гументам и выводам?

- Да, и сделать это можно.

- Каким образом?

- Надо взять за исходный пункт наших размышлений позицию, диа-
метрально противоположную той, которая была у нас, и логически ее
развернуть.

- И Вы можете это сделать?

- Конечно.

И С - й изложил свою новую концепцию, которая формально полно-
стью оправдывала идею Сталина. Председатель молча выслушал своего
сотрудника, подошел к окну, открыл его, несколько раз глубоко вдохнул
морозный воздух Моховой улицы и сказал:

- Ну и б.... же Вы, С - й! Вон из кабинета!

К сожалению, жизнь очень скоро показала, что эта нелицеприятная
характеристика была совершенно точной: С - й предал своего шефа, под-
твердив ложные обвинения, использованные при фабрикации так назы-
ваемого «ленинградского дела», в связи с которым тот был расстрелян.

Эта роль С - го была хорошо известна старожилам Госплана, пере-
дававшим рассказ о ней приходившей туда на работу молодежи, и пре-
зираемый поколениями сотрудников бывший начальник его Сводного
отдела в здании на Моховой, говорят, уже никогда не появлялся. «Ге-
рой» этих строк прямо назван в воспоминаниях Д. Т. Шепилова, давше-
го ему такую же, самую отрицательную с позиций элементарной нрав-
ственности характеристику.

Что же касается налогов на крестьян, то, по давним рассказам ста-
рых экономистов, Сталин через некоторое время убедился в ошибочно-
сти своего требования: постоянное завинчивание налогового пресса не
только окончательно разоряло деревню, но и делало шатким положение
всей экономики, опирающейся, можно сказать, на два столпа - промыш-
ленность и сельское хозяйство. И если один из них «усыхает» или раз-
рушается, возникает опасность падения всей конструкции, всего народ-
но-хозяйственного комплекса. Поэтому еще в конце жизни «корифея»
были, вроде бы, подготовлены проекты постановлений об облегчении
налогового бремени для сельского населения. Принять их он не успел, и
эти разработки сразу же использовал, став Председателем Совета Ми-
нистров СССР, Маленков. Именно поэтому в деревенских избах еще в
течение многих лет мне бросались в глаза его портреты, вырезанные из
журналов, а то и из газет.

Но вот в 1999 г. была обнародована стенограмма июльского (1953 г.)
Пленума ЦК КПСС, на котором тот же Маленков, оказывается, букваль-
но через несколько месяцев после смерти Сталина упомянул об очеред-
ном рецидиве в представлениях «вождя» относительно положения де-
ревни и возможности бесконечно решать те или иные проблемы за счет
ее ограбления. «В связи с задачей подъема животноводства в феврале
месяце этого года т. Сталин настойчиво предложил увеличить налоги в
деревне на 40 млрд рублей. Ведь мы все понимали вопиющую непра-
вильность и опасность этого мероприятия. Мы говорили, что все денеж-
ные доходы колхозов составляют немного более этой суммы. Однако
этот вопрос не был подвергнут обсуждению, коллективность в руковод-
стве была настолько принижена и подавлена, что приводимые т. Стали-
ну доказательства были им безапелляционно отброшены».

Не берусь логически увязать между собой эти рассказы, хотя каж-
дый из них в отдельности сомнений у меня не вызывает. Скажу лишь,
что история постоянно преподносит уроки, которые в нашей стране до
сих пор не были способны усвоить никакие власти. Они не хотели учиться
ни на чужом, ни на своем опыте, ибо, добравшись или дорвавшись до
вершин управления, самоуверенно полагали, что теперь они могут не
считаться ни с кем и ни с чем, в том числе и с закономерностями разви-
тия природы и уж тем более - общества. Расплачивались же и расплачи-
пн ю гея за эту убогость ума недостаточно подготовленных, самовлюб-
пеппых и бесконтрольных честолюбцев, ставших руководителями, мил-
11 попы людей, да еще и во многих поколениях.

Так не стать ли нашей стране, накопившей как раз в этом отношении
«богатейший» опыт, первой, которая докажет, что расхожая истина «Каж-
дый народ имеет то правительство, которого он заслуживает» способна
нести в себе и глубоко положительный смысл? Не так уж много для этого
и требуется: всего-то несколько десятков лет интенсивного, подлинно и
всесторонне демократического развития общества во имя высокой, оду-
хотворяющей цели на основе прочного и значительного экономического
прогресса. Тогда и только тогда страна и ее народ будут застрахованы от
исторических зигзагов, подобных кровавой сталинщине, или постыдных
провалов, подобных бандитски-воровской ельцинщине. Может быть, ис-
тория все же наконец-то и хоть чему-то нас научит?
Глава2

НА ТЕПЛОМ МЕСТЕ

Лагерь: первые уроки. - Ученый-истопник Л. Н. Гумилев. -
«Золотая рыбка» А. И. Лукьянов. -
Тотальная ложь - оружие неправедной власти.

Поздним декабрьским вечером 1950 г. меня привели в барак и указа-
ли спальное место - узкое свободное пространство на длинных общих
нарах. Оно было, можно сказать, еще «теплым», принадлежавшим не-
давнему московскому студенту Литературного института Г. Ингалу. Сре-
ди тамошнего населения ходил слух («параша»), что он якобы вел нечто
вроде дневника, каким-то образом умудрялся утаивать свои записи от
обысков («шмонов»), время от времени складывал накопившиеся бума-
ги в консервные банки и зарывал их в землю на территории лагеря или
на «объектах», то есть местах работы заключенных. Доносчиков, надо
полагать, хватало, и его реальная или вымышленная деятельность для
истории стала известна «куму» (то бишь «оперу» - оперативному ра-
ботнику в составе администрации лагеря). Однако поймать летописца с
поличным не удавалось, и тогда опер пошел на провокацию: оставил на
столе своего кабинета клочок бумаги с какой-то фразой - доносом, под-
писанной якобы Ингалом. Расчет оправдался: дневальный по админист-
ративному бараку подросток-пастушок («шестерка» - прислужник у кого-
либо) из числа многочисленных западных украинцев, бывших в заклю-
чении, схватил эту бумажку и немедленно передал своим хозяевам -
руководителям бандеровской лагерной группировки. В ту же ночь сту-
дента зарезали. И произошло это меньше чем за сутки до моего появле-
ния в лагере.

Конечно, обо всем этом, как и о лагерных терминах, использован-
ных выше, о нравах и законах, царивших в специфическом мире заклю-
ченных, я узнал немного позже, а пока мне был преподан первый урок.

Дело в том, что во время ареста я был одет в свою офицерскую фор-
му. В тюрьме же все, что можно было, распороли и выпотрошили - и
фуражку, и шинель, и китель. В общем, пока меня не обрядили в лагер-
ную робу, надо было попытаться привести себя в более или менее чело-
векообразное состояние. Оказалось, однако, что иголку и нитки еще пред-
стояло добыть, и мне посоветовали пойти в дальнюю «секцию» (читай -
камеру) этого же барака и попросить то и другое у «тети Коли».

- Он любит, когда его так называют, - сказали мне, - и не откажет
тебе в этом.
Видно, в каких-то вопросах был я тогда совсем зеленым и не пред-
ставлял себе ничего такого, о чем в последние годы «свободы» знают с
помощью телевидения, «Московского комсомольца» и подобных изда-
ний даже малолетки, не говоря о подростках. И только тогда, когда пос-
ле моей парольной фразы некий молодой человек залился краской, я
понял, какую злую шутку сыграли с нами обоими мои новые коллеги.
Конечно, я поспешил извиниться и объясниться и действительно полу-
чил откуда-то извлеченные им иголку и нитки.

Однако этого урока даже для начала оказалось мало. То ли тем же,
то ли следующим, скорее всего, вечером меня вызвали к «нарядчику»,
жившему в другом бараке, в отдельной, как и положено высокому руко-
водству, «кабине», в привилегированных условиях, всесильному главе
впутрилагерной администрации из заключенных. В его обязанности
входило, в частности, распределение бригад и отдельных арестантов на
тс или иные виды работ. Темень была уже беспросветной, освещалась
только «запретка» (запретная полоса с вышками, глухим забором и ко-
лючей проволокой), да горели тусклые лампочки над входом в бараки.
Найдя тот, в который был вызван, я предстал перед нарядчиком, сказав-
шим нечто малозначащее и тут же отпустившим меня. Но только я вы-
шел на крыльцо - откуда-то сзади мое горло сжали крепкие руки. Я
даже не успел испугаться, опять по наивности, очевидно, как вдруг эти
клещи разжались: из темноты вынырнули два надзирателя. Вернувшись
в барак, я рассказал о произошедшем своему соседу по нарам - опыт-
ному заключенному Алексею Федоровичу Савченко, человеку, что по-
том стало очевидным, с очень твердым характером. Тот молча встал,
надел свой лагерный бушлат (несколько удлиненную телогрейку) и вы-
шел из барака.

Дальнейший ход событий мне стал известен позднее и от третьих
лиц, чей рассказ, весьма неохотно, подтвердил мой спаситель. Как я уже
сказал, в лагере было много бандеровцев - украинских националистов,
но еще больше, по-моему, просто причисленных к ним. Эта часть якобы
националистов состояла из людей самых мирных, простых «работяг».
Многие из них, даже неграмотные или малограмотные, получили свои
сроки как «враги народа» чисто случайно. Скажем, во время войны и в
первые годы после нее, когда на территории Западной Украины еще дей-
ствовали бандеровцы, какая-нибудь их банда заскакивала в село и раз-
бегалась по хатам.

- Хозяин, сало давай!

- Да нету, самим есть нечего.

- А хлеба?

- Уж давно и без него сидим.

- Ну, хоть воды-то напиться есть у тебя?

- Вон ведро и кружка...

Банда, чем-то поживившись, скрывалась в лесу, а в село врывался
преследовавший ее отряд войск НКВД - МГБ. И первым делом:
-	К кому бандеровцы заходили?

-	К тем-то и тем-то...

Борьба была жесткой, и подобный эпизод нередко был достаточен
для того, чтобы получить срок по печально знаменитой 58-й (контрре-
волюционные преступления), а то и 59-й (бандитизм) статьям, незави-
симо от действительной вины человека, и оказаться в так называемом
спецлагере, где и содержались в условиях особого режима политичес-
кие заключенные. А здесь выходцев из Западной Украины объединяли и
общая беда, и землячество, и язык, и интересы выживания, а больше
всего «организаторская работа» их идеологов, можно сказать интеллек-
туалов, студентов Львовского университета. Они-то и вершили судьбы
не только «своих» украинцев, но и всего трехсполовинойтысячного на-
селения нашего лагпункта.

Этому способствовали два, по крайней мере, обстоятельства.

Первое было самым элементарным: в лагере в то время бушевал го-
лод. Нормы, и без того убогие, содержания заключенных не выдержива-
лись даже отдаленно. Один из путей разворовывания продуктов состоял
в постоянной замене более ценных малоценными, даже если при этом
соблюдалось их формальное соотношение по калорийности. Скажем,
мясо заменялось таким-то количеством рыбы, а та - еще чем-то и т. д.
В результате такой «логики» можно было приравнять грамм масла, услов-
но говоря, к ... ведру воды. Это были «игры» самого начальства - то ли
лагерного, то ли более высокого.

Но и то, что после этих манипуляций должно было попасть в кухон-
ные котлы, растаскивалось, а точнее, просто отбиралось «придурками»
(находившимися «при дураках», т. е. при начальстве, или, по другой вер-
сии, «придуривавшимися», т. е. администраторами из числа заключен-
ных, остававшимися в «зоне» и не выходившими на тяжелые работы за
ее пределами), а также главарями разных террористических внутрила-
герных группировок. Именно террористических, слишком частым сви-
детельством чего были трупы, обнаруживаемые на рассвете, с черепа-
ми, расколотыми топорами, а нередко и с двумя-тремя десятками ноже-
вых ран на теле.

Такой террор был, очевидно, самым коротким путем к лагерной
кормушке, позволявшим убрать неугодных и расставить на ключе-
вых постах своих людей и тем обеспечить выживание горстки зак-
люченных за счет остальных. Кто-то не выдерживал этого испыта-
ния и вместе с крысами рылся в лагерной помойке, надеясь найти
там хотя бы гнилой лист капусты (так что подобные сцены в совре-
менной Москве для меня не внове), а в бараке, служившем столовой,
соскабливал с дощатых столов мерзкую слизь, образовавшуюся от
пролитой и полузамерзшей баланды.

Мне тоже довелось испытать такой голод. Получишь в хлеборезке
свою «пайку», сожмешь чаще всего сырой кусок в руке и при самом
горячем желании не съесть его сразу, растянуть на день, только успеешь
пересечь лагерный плац и подняться по ступенькам своего барака - ла-
донь раскроешь, а на ней ничего нет. При такой степени оголодания каж-
дая клеточка души и тела ежесекундно кричит об одном: «Есть! Есть.
Есть...» Забываешься лишь во сне, а с подъема до отбоя беспрерывно
думаешь, чем бы ни был занят, о том, что же можно съесть из окружаю-
щего тебя мира, - использовать, например, обмылок по назначению или
растворить его в собственном желудке. Строго говоря, не будучи никог-
да хорошим едоком, оголодал я зверски еще в Лефортовской тюрьме, а в
лагере месяца за два уже и распух, точнее, опух от постоянного голода.
Ткнешь пальцем в щеку - и там надолго остается впадина. На этот раз
меня спасли весна и врачи-заключенные. Не знаю, что и где они добыва-
ли, но серией уколов довели меня до «нормально-доходного» состоя-
ния: я стал худ сверх всякой меры, но все же работо- и жизнеспособен.
11равда, той же весной 1951 г. начались одно за другим, по нарастающей
тяжести, всяческие «животные» заболевания, и вышел я из лагеря с це-
лым их букетом и нехваткой 18 килограммов до нормального веса. Но
это было впереди, через три с лишним года...

Вернусь к причинам, побудившим бандеровскую верхушку захватить
путем показательного террора власть внутри лагеря. Так вот, второй при-
чиной и поводом было то, что именно тогда стала особенно нагнетаться
международная (!) обстановка, когда, по словам Н. С. Хрущева, Сталин в
течение двух лет держал страну и мир на грани новой войны. Косвенным
свидетельством его тогдашней позиции является хотя бы такой недавно
опубликованный факт: в самом начале 1951 г. в Москве состоялось сове-
щание генеральных секретарей и министров обороны стран социалисти-
ческого лагеря, где Сталин заявил, что «третья мировая война навсегда
покончит с империализмом» и что настал наиболее выгодный момент для
наступления на капиталистическую Европу. Возникла-де реальная воз-
можность установить социалистический строй по всему континенту. Нам,
лагерникам, полностью изолированным, казалось бы, от таких глобаль-
ных политических проблем, они аукнулись новым ужесточением режима
и открытыми угрозами эмгэбэшного начальства: «Если нам придется уйти
(может быть, они уже имели какую-то инструкцию на случай особого по-
ложения. - Л. В.), мы сделаем это, хлопнув дверью: для каждого из вас
приготовлены пуля или веревка!» - и т. д. Такие заявления вызвали ответ-
ную реакцию, и те же бандеровцы, как наиболее организованная в тот
момент сила, стали морально и в какой-то мере практически готовить ла-
герное население, особенно западноукраинское, к сопротивлению в «день
Икс». А утвердить свою подпольно-руководящую роль в условиях лагеря
они могли проще и эффективнее всего через беспощадный террор. Таким
образом, основная масса заключенных очутилась под прессом двойного
террора - и гулаговского, и бандеровского.

Как говорится, законы жанра требовали, чтобы слух о реальной силе
«наших» бандеровцев, их господстве распространился как можно шире,
за пределы лагпункта, по всему лаготделению (а оно состояло из ряда
«пунктов») и всему Песчлагу (который, в свою очередь, состоял из «от-
делений»). Тем самым можно было повсеместно простимулировать зах-
ват внутрилагерной власти их земляками. А поскольку слух, передавае-
мый из уст в уста, обязан быть кратким, содержательным и выразитель-
ным, в проскрипционных списках бандеровцев должны были находить-
ся наряду с фамилиями по тем или иным причинам неугодных им людей
и просто достаточно известные, не требующие пространных коммента-
риев. И я, ничего собой не представлявший (студент!) и не успевший
провиниться перед лагерным населением ни в чем, тотчас по прибытии
возглавил просто из-за своей фамилии, как потом мне объяснили, такой
перечень намеченных жертв. Забегая вперед, скажу, что за все годы зак-
лючения мне удалось не скомпрометировать себя перед моими товари-
щами по заключению и даже, судя по многим признакам, приобрести
определенный авторитет в их глазах. Так что когда меня выдворяли из
лагеря, именно бандеровцы (то ли прежние поумневшие, то ли их на-
следники) прислали мне валенки и деньги, чтобы я мог добраться... куда-
нибудь, так как дома у меня к этому моменту уже давно не было.

Да, но чем же закончился эпизод с покушением? Оказалось, что
А. Ф. Савченко пошел прямо к главарям бандеровцев и без лишних
предисловий заявил им:

- Если вы тронете этого парня, мы, русские, объединимся и, прежде
чем вы опомнитесь, вырежем всю вашу верхушку.

Много десятилетий спустя в разговоре с Алексеем Федоровичем я
напомнил ему об этой истории, но, будучи человеком невероятной скром-
ности, он подтвердил лишь, что «побеседовал» с главарями бандеров-
цев. А тогда, подойдя к своему бараку и взглянув на крыльцо, он похо-
лодел, решив: «Не успел!» На ступеньках лежал с закрытой руками го-
ловой «свежий» труп очередной жертвы. Присмотревшись и убедившись,
что это был не я, Алексей Федорович вошел в барак, переместил меня к
стенке и сам лег рядом. Так я остался жить - наверное, для того, чтобы в
числе прочих дел написать и эту книгу.

Боюсь, что в ней мне придется еще не раз вспоминать эпизоды из
тюремной и лагерной действительности, хотя и делаю это, как говорит-
ся, «без всякого удовольствия». И не потому, что тема мрачная. Дело в
том, что такую книгу в свое время - году, пожалуй, в 52-м - я написал. В
какой-то момент у меня в лагере появилась возможность (подпольная,
конечно) сделать это и даже вывезти рукопись с Алтая, где в то время
мы, а по сообщениям печати - комсомольцы, закладывали основы бу-
дущего шахтерского города Междуреченска. Книга представляла собой
толстую, 96-страничную в коленкоровой обложке тетрадь. В каждой
клеточке бисерным почерком умещались две строки. Написана она была
кровью сердца и молодым умом, и, как сказали два человека, ознако-
мившиеся с нею, читать ее без дрожи в душе было невозможно. Сейчас,
но прошествии сорока с лишним лет, я, естественно, воспроизвести эту
работу не могу, а писать хуже, бледнее, в общих словах, после широко
известных публикаций по тюремной и гулаговской проблематике, счи-
таю неуместным, в силу чего ограничусь теперь изложением отдельных
эпизодов и сторон тогдашнего своеобразного бытия.

Итак, рискуя своей свободой, а может быть и жизнью, замечатель-
ные люди - харьковчане супруги Р. М. и В. А. Лапис, на всем пути спав-
шие в поезде поочередно, доставили рукопись с Алтая в Москву. Они
должны были ее передать сестре моей матери. Однако вокруг Лидии
Васильевны стали сгущаться тучи, и, спасаясь от возможных репрес-
сий, она буквально накануне появления моих посланцев уехала в Горь-
кий. Отправиться за нею в другой город они уже не могли и, прочитав
книгу еще раз, сожгли ее. Я бесконечно благодарен им за их душевный
порыв и мужество и глубоко сожалею о том, что с 1991 г. мы, как и мил-
лионы других людей, оказались по разные стороны новой государствен-
ной границы.

Полагаю, что после упоминаний о тюрьме и лагере мне придется в
дальнейшем поведать, почему я там оказался. А пока скажу лишь, что
точнее всего это сформулировал, не без юмора, Лев Николаевич Гуми-
лев - один из моих ближайших друзей на протяжении сорока двух лет -
в небольшом фильме, сделанном обо мне по просьбе испанского теле-
видения: «Причина, по которой мы со Львом Александровичем, тогда
еще называемым Лёвушкой, встретились, была одна и та же у нас обо-
их: это называлось неосторожность в выборе родителей. Поскольку мы
были оба из Ленинградского университета, то на этой почве, как земля-
ки, сразу познакомились, а в дальнейшем и очень сблизились»1.

Теперь его имя известно многим читателям, телезрителям, радио-
слушателям. По крайней мере в Москве чуть ли не на каждом книжном
лотке, не говоря уже о магазинах, можно увидеть его труды. В Акмоле
по Указу Президента Республики Казахстан Н. А. Назарбаева создан Ев-
разийский университет им. Л. Н. Гумилева. В разных городах прохо-
дят научные Гумилевские чтения. В Ленинграде существует «Фонд Льва
Николаевича Гумилева», в Москве - Российский фонд «Мир Л. Н. Гу-
милева». По телевидению и радио идут передачи с записями его лекций,
выступлений, воспоминаний о нем. Есть интересные документальные
фильмы и печатные работы о Гумилеве, его воззрения поддерживаются
или критикуются, то есть живут в науке, а главное - постоянно выходят
в свет его книги, притягивающие к себе новых и новых читателей и по-
читателей таланта этого выдающегося ученого и литератора.

В те же времена, в конце 1950 г., еще ничто не предвещало такого
его будущего. Представьте себе занесенный снегом, скованный лютым

' Рассказывая здесь о Л. Н. Гумилеве, я на основании новых источников слегка
уточняю в двух-трех моментах свои прежние выступления о нем.
морозом плац, по краям которого стоят заиндевелые бараки. В одном из
них почти сразу после того, как накануне вечером меня водворили в спец-
лагерь, расположенный в казахстанской степи, я увидел согбенную фи-
гуру заросшего бородой старика, поддерживавшего огонь в печке. Это
был Лев Николаевич Гумилев. «Старику» в тот год исполнилось 38 лет.
Нам не понадобилось много времени, чтобы окунуться друг в друга.
Наверное, это произошло и потому, что оба мы были еще молоды и с
небольшой разницей в возрасте - всего в 14 лет. И потому, что он сразу
рассказал о том, как мой отец, ректор Ленинградского государственного
университета, вопреки яростному, по тогдашнему выражению нового
знакомого, сопротивлению местных и московских властей, дал ему воз-
можность перед последним, четвертым арестом защитить кандидатскую
диссертацию, а для меня, только что отца потерявшего, теплые, благо-
дарные слова о нем были дороже всего другого в мире. И потому, что
оба мы, как уже сказано, ленинградцы и учились в Ленинградском уни-
верситете (правда, окончил я Московский), да и по каким-то иным, ме-
нее видимым, но оказавшимся на поверку достаточно весомым причи-
нам, - если после первой встречи мы общались и в духовном плане не
расставались до конца его жизни.

Итак, последний свой срок он отбывал уже дипломированным уче-
ным и мог при случае, говоря его тогдашним языком опытного заклю-
ченного, «хилять под (в переводе на нормальную речь - выдавать себя
за) старичка профессора». Впрочем, никакие прошлые звания не из-
бавляли в лагере, как правило, от самой тяжелой работы, от страшного
голода, от полного бесправия, и для Льва Николаевича спасительная,
хотя бы от холода, должность при печке была большой удачей в непре-
рывной борьбе за выживание в тех прямо нацеленных на истребление
людей условиях, в которых он находился в общей сложности четыр-
надцать лет. Прежде всего из заключенных всячески пытались вытра-
вить личностное начало, превратить их, по бериевскому выражению,
«в лагерную пыль». Но и при этом Лев Николаевич оставался внутрен-
не самим собой. Да, он, как и все, носил на лбу, на спине, на груди у
сердца и на левой ноге повыше колена вшитые в специально вырезан-
ные для этого места арестантской робы белые тряпки со «своим» боль-
шим черным номером. Да, он говорил, подобно всем, в зависимости от
обстановки, на лагерном жаргоне, что было одним из условий взаимо-
понимания с товарищами по несчастью, жил нашими тогдашними об-
щими интересами, но сохранил себя как личность и как интеллектуа-
ла. Душа и разум ученого принадлежали не тюрьме, не «гражданину
начальнику», а великой Святой - Науке, говоря его словами, «прекрас-
ной науке - истории». Без всякого преувеличения, она всегда была да-
мой его сердца, царицей ума, покровительницей и спасительницей даже
тогда, когда немало людей вокруг в той или иной мере теряли самих
себя. Он был страстно предан науке, и она открыла ему многие свои
тайны.
Уже тогда в бесчисленных разговорах и спорах с друзьями он отта-
чивал свое научное мировоззрение, развивал теорию пассионарности,
разрабатывал проблемы исторического взаимодействия народов в не-
разрывной связи с природно-географическими условиями их обитания,
отшлифовывал своеобразный стиль изложения, построенный во мно-
гом на образном видении столь далекого от нашего времени предмета
научного исследования.

Человек редкой эрудиции, прежде всего в области истории, геогра-
фии, этнографии (этнологии), сопряженных с ними дисциплин, он к тому
же был великолепным знатоком литературы, и особенно поэзии. Имен-
но от него впервые услышал я великое множество стихов таких поэтов,
о которых не имел, да и не мог иметь по тем временам ни малейшего
представления.

Отвлекусь ненадолго от лагерной темы и расскажу в связи с этим об
одном эпизоде из биографии Льва Николаевича. Среди других особен-
ностей его мировоззрения было убеждение, что жизнь человека разви-
вается циклично, причем у каждого имеется свой «график» взлетов и
падений, благополучия и неприятностей. Верил он, конечно, в такую
закономерность и своего бытия. А так как краткие и относительно нор-
мальные периоды его существования неоднократно сменялись не чем
иным, как арестами, то он предполагал, что после возвращения с фрон-
та в Ленинград и в университет ему вскоре придется снова пойти прото-
рённой тюремной дорогой. Это было (рассказываю со слов Льва Нико-
лаевича) не единственной, но главной причиной того, что он принял ре-
шение окончить университет и защитить диссертацию в сверхкраткий
срок, остававшийся ему до очередного, по прогнозу, ареста. И когда ему
предложили на выбор - учиться на 4-м и 5-м курсах или сдать за них
экзамены экстерном, Гумилев предпочел второй вариант.

А дальше произошло нечто невероятное: все предметы за два курса -
10 экзаменов - он сдал и защитил диплом, написанный на основе его
довоенных материалов, буквально за месяц! Ситуация осложнилась тем,
что он заболел, и на экзамен по марксизму-ленинизму (тогда это был
комплексный предмет, объединявший историю партии, философию и
научный коммунизм) был вынужден явиться с температурой под 40 гра-
дусов. В аудиторию он вошел с пылавшей головой и, прочитав вопросы
билета, тут же спросил у экзаменаторов:

- Можно, я буду отвечать стихами?

Переглянулись члены комиссии, но ими были профессора старого
закала, эрудиты, которым поэзия тоже была не чужда, и они сказали:

- Пожалуйста. Какой у Вас первый вопрос?

- Диалектический закон отрицания отрицания.

- Что же Вы нам предложите?

- Отрывок из стихотворения Николая Заболоцкого «Лодейников»
(привожу здесь лишь малую часть прочитанного Львом Николаеви-
чем. - Л. В.)-.
Лодейников склонился над листами,
И в этот миг привиделся ему
Огромный червь, железными зубами
Схвативший лист и прянувший во тьму.
Так вот она, гармония природы,
Так вот они, ночные голоса!

Так вот о чем шумят во мраке воды,

О чем, вздыхая, шепчутся леса!

Лодейников прислушался. Над садом

Шел смутный шорох тысячи смертей.

Природа, обернувшаяся адом,
Свои дела вершила без затей.
Жук ел траву, жука клевала птица,
Хорек пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ смотрели из травы.
Природы вековечная давильня
Соединяла смерть и бытие

В один клубок, но мысль была бессильна
Соединить два таинства ее.

- Прекрасно! - сказали члены комиссии. - Преемственность в раз-
витии, движение по спирали здесь показаны вполне отчетливо. Перехо-
дите ко второму вопросу. Что там у Вас?

- Народничество и его роль в революционном движении в России.

- Что же мы услышим по этому вопросу?

- Главу «Отцы» из поэмы Бориса Пастернака «Девятьсот пятый год».

И Гумилев прочитал - наизусть, естественно, - труднейший для за-
поминания отрывок из этой поэмы, автор которой через систему обра-
зов показал исторические условия возникновения народничества и его
эволюцию.

Кажется, на третий вопрос он ответил все-таки в прозе и получил
свою очередную «пятерку».

Но Лев Николаевич не только хранил в своей бездонной памяти сти-
хи множества поэтов - он и сам получил от родителей удивительно об-
разное мышление и прекрасный поэтический дар. Иногда читал он мне,
один на один, и собственные свои стихи, в том числе сильного, глубоко
гражданского звучания. Боюсь, что он их так и не «перевел» после лаге-
ря на бумагу и они потеряны навсегда. Но какая-то часть его поэтичес-
кого творчества, к счастью, сохранилась, и есть надежда, что она будет
представлена читателям.

Приведу здесь попутно два маленьких свидетельства. Первое - Лев
Николаевич рассказывал друзьям, что в трудные для него и матери вре-
мена он делал переводы стихотворений поэтов союзных республик, а
Анна Андреевна слегка подправляла их рукой мастера, и они выходили
п свет под ее именем. Надеюсь, эта деталь ни в малейшей мере не комп-
рометирует гордость и славу отечественной поэзии А. А. Ахматову. Да и
V самого Л. Н. Гумилева после выхода из лагеря опубликованы по мень-
шей мере четыре сборника поэтических переводов. И второе свидетель-
г । по - о появлении понятия «Серебряный век русской поэзии», и тоже в
неоднократном изложении Льва Николаевича. В ходе какого-то разгово-
ра с Анной Андреевной о русской поэзии XIX и XX столетий она упомя-
нула о «Золотом веке» эпохи Пушкина, и у них состоялся примерно (как
сохранила память с лагерных времен) такой диалог:

- Да, но XX век можно с таким же правом назвать «Серебряным
пеком»...

Замечательная характеристика!.. Продай ее мне! - воскликнула
Анна Андреевна.

- Только за чекушку! - не растерялся Лев Николаевич, тут же
получил необходимую сумму, превратил ее в соответствующий эк-
вивалент, водка была дружно распита, и Анна Андреевна приобрела
гем самым авторское право на ставшее потом расхожим определе-
ние. Не пытаясь включиться в историко-литературную дискуссию о
его происхождении, я лишь добросовестно передаю рассказ Льва
Николаевича, справедливо ли, ошибочно ли, но искренне считавше-
। о себя родоначальником этой формулы.

По природе своей и поэт, и истинный ученый, Л. Н. Гумилев в
короткие перерывы между арестами буквально поглощал знания в
любимой им области науки и сопряженных с ней. Более того, он впи-
। ынал их даже в лагере, в контактах с людьми самых разных профес-
сий. И все это он постоянно систематизировал и приводил в какой-
го ему одному известный порядок, анализировал ворох разнообраз-
ных фактов и находил им место в той концепции, которую он созда-
нии и развивал на протяжении многих лет в тюрьмах и лагерях, а
пнем десятилетий, как тогда говорили, «на воле».

Конечно, и здесь ему было нелегко. Сейчас даже трудно предста-
вить себе, через какие препятствия, неприятности и страдания при-
шлось ему пройти после возвращения в, так сказать, нормальную
жизнь из-за естественного стремления передать обществу свои от-
крытия, помочь ему глубже познать себя и тем способствовать его
совершенствованию. Я даже не берусь описывать пройденный им
действительно крестный путь. Это с большим знанием конкретных
обстоятельств сделает в своих воспоминаниях, над которыми она
сейчас работает, Наталия Викторовна Гумилева - жена и бесценный
помощник Льва Николаевича в его служении науке.

Скажу лишь, что многие работы просто не увидели бы света при
жизни автора без помощи друзей его друзей. Назову, по крайней мере,
। роих из прилагавших реальные усилия к тому, чтобы труды Л. Н. Г уми-
лена были изданы, - М. Л. Титаренко, Л. А. Оникова и А. И. Лукьянова.
Михаил Леонтьевич и Леон Аршакович работали долгие годы в ЦК
партии, а Анатолий Иванович - то там же, то в Президиуме Верховного
Совета СССР. Статус обязывал их к взвешенности и осторожности в
общественно значимых поступках, и все же, например, нынешний
действительный член Российской академии наук и директор ее Ин-
ститута Дальнего Востока М. Л. Титаренко, рискуя своим тогдаш-
ним положением, взял на себя личную ответственность за выход в
свет одной из книг Льва Николаевича. Получив от него призыв о по-
мощи, а он это делал в действительно безвыходной ситуации, я бро-
сался прежде всего к этим дорогим моим товарищам, ставшим затем
друзьями и Гумилева. Наверное, потому, что им удавалось что-то
предпринять, мне от него достался титул «Золотая рыбка». Однако
на самом деле ею был прежде всего А. И. Лукьянов, и об этом счи-
таю себя обязанным хотя бы вкратце рассказать.

Впервые мы встретились с Анатолием Ивановичем, по-моему, в на-
чале 60-х гг., оказавшись одновременно пациентами одного и того же
больничного отделения, а исходным мотивом нашего быстрого сближе-
ния стал как раз... Гумилев. Дело в том, что А. И. Лукьянов - поэт, ро-
мантик (да-да, отнюдь не юридический «сухарь»), тонкий знаток и со-
биратель поэзии, особенно отечественной, всегда высоко ценил творче-
ство Николая Степановича Гумилева и Анны Андреевны Ахматовой. И
когда я ему рассказал о научных исследованиях и поэтическом даре их
сына, он по-настоящему близко к сердцу принял судьбу Льва Николае-
вича и в меру возможностей, а то и выходя за их пределы, в течение
десятков лет поддерживал и защищал его право иметь и высказывать
свои нестандартные взгляды в избранной им области знаний.

Началось же все с того, что Анатолий Иванович помог квалифици-
рованными юридическими советами и делом в очень беспокоившей
Гумилева ситуации после смерти Анны Андреевны, когда некоторые еще
не публиковавшиеся ее произведения вдруг стали появляться в зарубеж-
ных изданиях, что рассматривалось тогда как чуть ли не измена Родине.
Стихи эти находились в руках близких в то время Ахматовой людей, но
Лев Николаевич допускал, что претензии властей по их давней привыч-
ке преследовать его за родственные связи могли быть в очередной раз
обращены к нему.

Ну а затем пришлось в какой-то мере помогать ему противостоять
многолетним запретительно-поносительным акциям, связанным с его
научным творчеством и по уровню, и по содержанию, и по форме пода-
чи резко контрастировавшим с тогдашней официальной наукой в тех
областях, в которые он вторгался. По существу, это был интеллектуаль-
ный вызов давно и безраздельно господствовавшей упрощенной и за-
формализованной методологии в ряде отраслей научного знания. Гуми-
лев просто жаждал честного, открытого сражения на почве фактов исто-
рии, географии и других общественных и естественных наук. Но он так
и не дождался действительно научной дуэли. В какой-то мере это было
даже понятно: ведь для того, чтобы принять подобный вызов, надо было
иметь за душой хотя бы примерно такой же объем информации, знаний,
какими располагал Гумилев. Можно было бы, конечно, спорить по от-
дельным элементам его учения, по регионам и эпохам, тем самым раз-
двигая границы научных представлений об истории человечества и за-
кономерностях его развития, но это было и хлопотно, и рискованно для
генералов от науки: а вдруг окажешься несостоятельным... В общем,
против Гумилева и его нестандартных идей быстро сформировался об-
щий фронт почуявших опасность разных сил, среди которых особенно
усердствовали ленинградские идеологические вожди и их ученые под-
певалы. Впрочем, и московских «запретителей» оригинальных взглядов
Льва Николаевича было более чем достаточно.

Сейчас, вспоминая прошлое, я думаю: какое же время пережило наше
поколение, когда, например, о происхождении Земли, конечно в рамках
материализма, спорить еще было можно, а о том, что на ней происходи-
ло с появлением человечества, без риска быть вычеркнутым из его чис-
ла - нельзя! Для меня давно было очевидно, что въевшиеся в плоть и
кровь нашей системы управления обществом привычки кого бы то ни
было присваивать монополию на истину и насильно навязывать ее лю-
дям должны быть преодолены. Убеждай в своей правоте сколько угод-
но, но не вбивай ее в чужие головы дубиной власти и не внедряй заведо-
мой ложью, ибо это оскорбительно для достоинства человека, губитель-
но для науки и в конце концов ведет к разрушению общественного уст-
ройства, ради сохранения которого, вроде бы, и происходит.

И тут я не могу не попросить читателя опять отвлечься на время от
рассказа о роли А. И. Лукьянова в творческой жизни Л. Н. Гумилева
ради его собственных, до последнего времени неизвестных размышле-
ний по поводу уже затронутой в предыдущей главе проблемы - роли
лжи в жизни общества. Они представляются мне чрезвычайно существен-
ными в свете только что сказанного, а главное - происходящего в стра-
не. Однако здесь придется сделать предварительно некое пояснение. Речь
идет об отрывке из небольшого, но очень емкого текста, озаглавленного
«Апокриф», т. е. из сочинения, авторство которого не подтверждено и
маловероятно, сомнительно. Этот текст публиковался дважды: в при-
жизненном издании его фундаментального труда «Древняя Русь и Вели-
кая степь» и в сборнике статей Гумилева «Этносфера. История людей и
история природы», вышедшем в свет после его кончины.

«Апокриф» - это 12 в первом и 14 во втором случае тезисов, кото-
рые я охарактеризовал бы как мировоззренческие, что ли. При публика-
ции в «Древней Руси...» Лев Николаевич два тезиса убрал и рассказал
об истории появления этого документа, сославшись, в частности, на уй-
гурский алфавит, который-де был использован неведомым автором при
написании тезисов. При подготовке же сборника «Этносфера...» про-
изошла «накладка»: составителем и редакцией были изъяты три рабо-
ты, отделявшие «Апокриф» от предшествующей ему в печатном изда-
нии статьи. Эта техническая деталь и привела к недоразумению: читая
подряд концовку предыдущей и начало последующей публикации «Апок-
рифа», можно понять, что он порожден иудаизмом.

На самом же деле (и Н. В. Гумилева просила меня сказать об этом
непременно) «Апокриф» - оригинальная работа самого Льва Николае-
вича, что, к слову, становится очевидным также и при анализе текста, и
при сличении его в двух изданиях. Рассказ же его о якобы найденном и
потерянном потом первоисточнике есть лишь попытка мистификации, с
помощью которой он хотел опубликовать свои, в чем-то нетрадицион-
ные размышления о том, во что одни верят безоговорочно, а другие от-
вергают с порога. Гумилев глубоко и искренне верил и вместе с тем не
мог не размышлять - иначе он не был бы ученым. И, судя по «Апокри-
фу», можно, пожалуй, сказать: он укреплял свою веру логикой, а логику
проверял верой. Кто знает, может быть, наступит время, когда подобный
подход перестанет казаться слишком странным.

Итак, напомню, что тремя абзацами выше речь шла о лжи как факто-
ре разложения человека, науки и общества. И вот что нашел я у Гумиле-
ва в его «Апокрифе»:

«Сила зла во лжи. Ложью можно преодолеть ход времени (имеется в
виду не космическое, а биолого-психологическое время как ощущение
мыслящего существа), доказав, что прошлое было не таким, каким оно
воспринималось и каким оно сохранилось в памяти. Ложью легко пре-
вратить свободную волю в несвободную, подчиненную иллюзиям. Ложь
ломает пространство, создавая облики (или призраки) далеких вблизи, а
близких отдаляя от общения. Ложь делает бывшее небывшим, небыв-
шее облекает в призрачное бытие на пагубу всем живым существам».

Вдумайтесь же в этот текст, дорогие друзья-профессора, особенно
из технических вузов! Вы имеете все основания гордиться своими спо-
собностями к научному, строго логичному мышлению. Но присмотри-
тесь к себе попристальнее: не превратилась ли ваша воля, а с нею и
мысль незаметно для вас самих в несвободную, подчиненную иллюзи-
ям, потому что она опирается на тотальную ложь, ставшую основопола-
гающим принципом деятельности ельцинской власти в нашей стране?
Перечитайте эти вещие слова, коллеги по журналистскому цеху, творя-
щие, а еще больше ежедневно и ежечасно с восторгом разносящие оче-
видную любому непредвзятому человеку государственную ложь - это
орудие зла, принадлежность царства сатаны, как пишет Гумилев в той
же работе, - по всему обществу! Или вы уже не способны отличить чер-
ное от белого и рабское пресмыкательство от элементарной личной по-
рядочности? Примерьте мысли выдающегося историка к сегодняшнему
дню1 и задумайтесь, уважаемые соотечественники, с помощью какой ги-
гантской и всесторонней лжи нас превратили в беспомощное стадо, все
ближе и ближе подгоняемое к криминально-капиталистической бойне!
Или вы с детской наивностью продолжаете полагать, что вопреки мно- 1

1 Глава написана не позднее 1995 г.
шнековому опыту человечества общество, построенное на лжи, способ-
но когда-нибудь процветать и даже заботиться о благополучии своих
членов?

Кто-то может сказать - и раньше врали. Верно: Сталин, уничтожив-
ший сотни тысяч сограждан, клеветнически объявленных врагами свое-
10 же народа; Хрущев, обещавший построить коммунизм за двадцать
лег; Брежнев, осыпавший себя звездами за несовершенные подвиги;
I орбачев, предательски клявшийся в своем социалистическом выборе,
и г. д. и т. п. - до бесконечности. Но! И еще тысячу раз но! Ведь вы-то,
нынешние, шли и пришли к власти на волне - пусть и односторонней,
не очень чистой и далеко не во всем справедливой - критики прошлого,
отвержения всяческого беззакония и неприемлемых в цивилизованном
обществе форм насилия государства над людьми, политической лжи. А
к чему же вы пришли сами и привели страну? К тому, что власть и ложь
стали синонимами.

Более того, взаимосвязь этих понятий стала совершенно естествен-
ной и закономерной. Ведь современная контрреволюция в кратчайшие
сроки сбросила российское общество, в противоположность советско-
му, в пучину, казалось бы, уже во многом преодоленного классового (и
даже, что особенно нелепо сегодня, сословного) деления, раскола, к тому
же продолжающего быстро углубляться. А это и составляет первопри-
чину государственной лжи, в том числе такой излюбленной нынешними
руководителями ее формы, как наглая и всеохватывающая демагогия.
«...Ложь в политике... есть функция классового строения общества. Ложь
угнетателей есть система отуманивания масс для поддержания своего
господства» (выделено мной. - Л. В.). Так писал Троцкий в своей книге
«Сталинская школа фальсификаций». И далее: «...что такое... демаго-
гия? Сознательная игра с мнимыми величинами в политике, раздача
фальшивых обещаний, утешение несуществующими воздаяниями» (вы-
делено мной. - Л. В.). По-моему, не в бровь, а в глаз теперешним «вож-
дям народа» - а так буквально и переводится греческое слово «демагог».

Современная государственная ложь многолика: это и тщательное
сокрытие истинных целей проводимых реформ на первом их этапе; и
постоянное вранье на самых высоких должностных уровнях о реальном
положении дел; и бесчисленные пустопорожние заявления о вот-вот
предстоящем и даже якобы начавшемся улучшении в разных сферах
жизни; и клевета на те безусловно светлые факты и явления прошлого,
которые в нем были и представляют собой слишком невыгодный фон
для характеристики настоящего; и фальсификация результатов выборов
и социологических опросов; и защита органами власти чиновников и
современных великих комбинаторов - общеизвестных циничных воров
и взяточников... Этот перечень каждый может продолжить как угодно
далеко на основании собственного опыта унизительного существования
в качестве цели такой лжи, объекта постоянного и, надо признать, весь-
ма эффективного оболванивания десятков миллионов людей. Ну что же,
если не мы, то наверняка наши ближайшие потомки будут иметь воз-
можность убедиться, насколько прав Гумилев, утверждая, что ложь - на
пагубу всем живущим.

Вернемся, однако, к прерванному рассказу о времени, когда на твор-
ческом пути Льва Николаевича одна за другой воздвигались баррикады
и выкапывались все более глубокие рвы, ибо у его противников, хотя и
не имевших серьезных научных контраргументов, с каждой новой рабо-
той этого автора крепло ощущение, что в той или иной мере они подры-
вали устоявшиеся стереотипы мышления и некоторые выводы истори-
ческой науки того времени. У нас же с А. И. Лукьяновым была иная
позиция: независимо от того, в чем и в какой мере прав Гумилев в своих
изысканиях, он должен иметь возможность высказать свое мнение и
представить его на суд научной общественности. Для нас было очевидно,
что, как уже отмечено чуть выше, старорежимная практика присвоения
человеком или организацией монополии на истину стала полнейшим
анахронизмом, не только губительным для самой науки, но и компроме-
тировавшим партию и государство внутри страны и в остальном мире.

Следуя такой логике, А. И. Лукьянов - и я с удовольствием наблю-
дал этот процесс - по мере своего административного роста сначала
просил ленинградских и московских руководителей разного ранга не
чинить Гумилеву препятствий в научной и педагогической деятельнос-
ти, защите докторских диссертаций (Лев Николаевич написал две - по
истории и по географии), потом он уговаривал этих людей, затем насто-
ятельно рекомендовал и, наконец, просто указывал им на недопустимость
тех или иных действий. И я с полным основанием могу вслед за Гумиле-
вым сказать, что Анатолий Иванович сыграл в его творческой судьбе
очень большую и благородную роль.

Наверное, кому-то будет интересна и такая деталь: А. И. Лукьянов
много лет бережно собирал не только произведения отечественных по-
этов, но и записи их голосов, когда они читали свои стихи. И вот однаж-
ды ему попали в руки два полустертых валика от старинного фоногра-
фа, на которых оказался записанным голос Николая Степановича Гуми-
лева, читавшего свои стихи. К этому времени техника, как говорится,
шагнула вперед настолько, что голос поэта удалось восстановить. И тог-
да Анатолий Иванович на одной и той же магнитной пленке записал
голоса Гумилева-старшего и Анны Андреевны, а когда я привез к нему в
гости Льва Николаевича, он записал там же и его, в том числе стихи
Николая Степановича, сочиненные им для четырехлетнего сына, запом-
нившиеся тому на всю жизнь и нигде раньше не публиковавшиеся. По-
моему, такая пленка - одно из сокровищ А. И. Лукьянова как собирателя
отечественной поэзии.

Впрочем, у него хранятся еще две, можно сказать, драгоценные плен-
ки. По его просьбе я записал на них рассказы Льва Николаевича: один -
о его жизненном пути, «Автонекролог» (так в свойственной ему ирони-
ческой манере назвал он эти свои воспоминания), другой - о его отце и
матери. Хотелось бы прочитать когда-нибудь эти материалы, как и бли-
стательное выступление А. И. Лукьянова (если он сумеет его воспроиз-
вести) на одном из вечеров памяти Л. Н. Гумилева, которое Анатолий
Иванович закончил своим стихотворением, написанным им в Лефортов-
ской тюрьме и посвященным Льву Николаевичу.

Научное наследие Гумилева чрезвычайно весомо и по объему, и по
содержанию. Даже трудно представить себе, как много успел он сделать
после возвращения из лагеря. Но первым замеченным широкой обще-
ственностью вкладом в историческую науку стала вышедшая в 1960 г.
книга «Хунну. Срединная Азия в древние времена», написанная (и доб-
рая половина следующей - «Древние тюрки») в основном... в лагере,
почти исключительно по памяти! Лишь в самое последнее время перед
освобождением ему прислали в лагерь кое-какие книги, да что-то он,
судя по его воспоминаниям, умудрился найти в библиотеке, хотя для
всех нас, бывших рядом с ним, само это понятие - библиотека - в тех
условиях было чем-то абсолютно ирреальным.

И сейчас, когда берешь в руки эти первые и любые другие его рабо-
ты, до предела насыщенные фактами из различных областей знания,
именами давно ушедших людей, так или иначе действовавших на исто-
рической сцене, деталями быта и нравов народов, о судьбах которых
рассказывает автор, каждый раз поражаешься тому, какой щедрой ока-
залась природа, дав ему эту феноменальную память и способность выс-
троить из мириадов хранящихся в ней кирпичиков стройное здание од-
ного из самых сложных разделов всемирной истории.

На моем экземпляре «Хунну» написано: «Молодому Львенку, кре-
стному книги сей - от старого Льва, автора. 15 мая 1960 г.». Но и это
звание - крестного - я должен разделить с человеком, сделавшим
так много для заключенных (это было уже в другом месте, на Ал-
тае), что они и сейчас, через полвека, помнят и говорят о нем с ог-
ромным уважением и великой благодарностью, медиком, в те годы
капитаном Захаровым, который по моей просьбе спрятал на несколько
месяцев Льва Николаевича в лагерной больнице и дал ему таким
образом возможность заложить основу книги, ставшей первой на его
последующем тернистом пути ученого, всю жизнь положившего слу-
жению Истине, Науке и Родине.

Лев Николаевич ушел из жизни в 1992 г. Однако интерес к его тру-
дам не только не утихает, но, напротив, постоянно возрастает. Более того,
самые разные общественные силы привлекают его работы для фунди-
рования своих взглядов, по-своему трактуют его позиции, манипулиру-
ют его именем. Чем объяснить этот феномен, такую популярность его
творчества? Я бы отметил здесь, не вдаваясь в анализ концепций Льва
Николаевича, по крайней мере три обстоятельства.
Первое - и, думаю, многие с этим согласятся - страна наша претер-
пела всестороннюю национальную катастрофу. Достаточно сказать о
распаде государства и в территориальном отношении, и во многом как
общественного института, о потере общенародных (а значительной час-
тью населения и личных) моральных ценностей и ориентиров. И глав-
ной движущей силой этого чудовищного по своим последствиям про-
цесса стал национализм, противоестественное для конца XX в. стремле-
ние замкнуться в своих национально-территориальных границах, про-
тивопоставление одной нации другой или другим, доведенное до абсур-
да местничество. Между тем все учение Л. Н. Гумилева пронизано иде-
ей национальной и духовной терпимости, уважения к особенностям, к
образу жизни каждого народа, идеей их совместного и равноправного
исторического творчества. Ведь «неполноценных этносов нет!» - счи-
тал Лев Николаевич (Л. Н. Гумилев. «Тысячелетие вокруг Каспия»).

Книги Гумилева - и этим они, в частности, дороги и интересны се-
годня - посвящены этногенезу, т. е. развитию этносов, народов в их кон-
тактах, противоборстве и сотрудничестве. На фактах и процессах исто-
рии они показывают, между прочим, что, «пока за каждым народом со-
хранялось право быть самим собой, объединенная Евразия (выделено
мной. - Л. В.) успешно противостояла натиску и Европы, и Китая, и
мусульман» (Л. Н. Гумилев. «От Руси до России»).

Второе обстоятельство как раз и состоит, по-моему, в том, что Гуми-
лев, используя богатейший материал всемирной истории, изучал и опи-
сывал движение, развитие народов главным образом на территории ги-
гантского евроазиатского материка. А именно здесь происходят сейчас
самые бурные события, ход и результаты которых могут оказать силь-
нейшее - благоприятное или катастрофическое - воздействие на харак-
тер взаимоотношений между государствами во всем мире. И в книгах
Гумилева люди ищут ответа на вопрос: какова же роль России в совре-
менном и будущем мире, в том мире, где Восток объективно станет иг-
рать еще большую роль, чем сейчас? Будет ли она стеной между Запа-
дом и Востоком или же мостом между ними? Противники Гумилева
приписывают ему ненависть к Западу, одностороннюю ориентацию на
Восток. Сама постановка вопроса о роли России как моста между Запа-
дом и Востоком показывает беспочвенность подобных обвинений. На
самом деле он был только против того, чтобы рассматривать Запад как
единственный свет в окошке, призывал не забывать исторического опы-
та сожительства российских народов с другими народами, особенно с
народами Востока.

Да, у Льва Николаевича были продиктованные анализом истории
нашей страны, скажем так, «восточные» предпочтения в выборе ее воз-
можных друзей и союзников, была и критика в адрес стран западных:
«...надо искать друзей, это самая главная ценность в жизни. И союзни-
ков нам надо искать искренних. Так вот, тюрки и монголы могут быть
искренними друзьями, а англичане, французы и немцы, я убежден, мо-
.\т быть только хитроумными эксплуататорами» (Л. Н. Гумилев. «Рит-
мы Евразии»). Может быть, кто-то сочтет, что по крайней мере вторая
чисть этой формулы приложима и к нынешней системе взаимоотноше-
ний России и Запада. Но даже здесь, в одном из самых, может быть,
резких заявлений автора, есть определенная констатация, окрашенная
ею личным мнением, однако нет приписываемой ему ненависти к запад-
ному миру. Что же касается первой части, то для нее существовали (и су-
ществуют) вполне объективные основания: «...при большом разнообра-
зии географических условий для народов Евразии объединение всегда
оказывалось гораздо выгоднее разъединения. Дезинтеграция лишала
силы, сопротивляемости; разъединиться в условиях Евразии значило по-
сз авить себя в зависимость от соседей, далеко не всегда бескорыстных
н милостивых» (Л. Н. Гумилев. «От Руси до России»). И вот последние
слова его последнего интервью: «...если Россия будет спасена, то только
как евразийская держава и только через евразийство» {Л. Н. Гумилев. «Рит-
мы Евразии»). Имеющий очи да видит, имеющий уши да слышит!

Этот круг мыслей Льва Николаевича представляется особенно важ-
ным при попытке заглянуть в достаточно близкую перспективу челове-
чества. Никто, разумеется, не может гарантировать ни того, что ему уда-
стся избежать третьей мировой войны, ни того, что наши потомки не
будут втянуты в нее. Думаю, что такая возможность достаточно реаль-
на. Ведь темпы потребления невозобновляемых топливно-энергетичес-
ких ресурсов планеты растут катастрофически быстро; различия в уровне
развития передовых и сравнительно отсталых стран становятся все бо-
нес глубокими и все менее терпимыми; энергично формируются новые
центры экономической мощи, и происходит передел сфер влияния меж-
ду ними. Кто поручится, что подобные процессы однажды не вырвутся
нз-под контроля человечества и не поставят его на грань жизни и смер-
ти? Недаром Организация Объединенных Наций числит первой в своем
перечне опасностей, угрожающих населению планеты, именно миро-
вую термоядерную схватку. И если она состоится еще до появления но-
вых технологий использования постоянно возобновляемых источников
тепла и энергии, то ее фактической целью будет прежде всего захват
контроля над источниками невозобновляемого топлива, прежде всего не-
фти, газа. А это значит, что главным предметом вожделений станет са-
мая богатая ими и теперь, быть может, одна из самых беззащитных вла-
делиц их - Россия.

Ну а так как чужими руками развитым странам жар загребать прият-
нее всего; и так как значительная часть сравнительно отсталых в эконо-
мическом отношении государств находится в сфере влияния исламского
фундаментализма; и так как самый легкий способ поднять на дыбы ог-
ромные массы малообразованных фанатиков - призвать их «покарать
иноверцев», то, доживи я до новой мировой бойни из-за передела ис-
тощающихся природных ресурсов, не удивился бы, узнав, что она густо
припудрена «благородной» идеей борьбы экстремистских течений му-
сульманства против христианства. А самое главное поле такой битвы -
опять же Россия: есть, где развернуться, есть, кого вырезать, есть, что
захватить и присвоить... В общем, в свете подобных допущений едине-
ние России и, как теперь нас называют, россиян с другими странами и
народами Евразии, о чем постоянно говорил Л. Н. Гумилев, выглядит
особенно необходимым и безотлагательным.

(Так писал я лет восемь тому назад. Сегодня, в 2003 г., картина воз-
можного будущего в этом отношении становится еще более многофак-
торной и поэтому еще менее предсказуемой хотя бы из-за появления на
исторической арене организованного и крупномасштабного междуна-
родного терроризма. Но это обстоятельство только актуализирует и обо-
стряет необходимость в быстрейшем сближении и объединении усилий
всех стран независимо от их географического положения, политических
систем, религиозной ориентации и т. п. в общем противостоянии вызо-
вам ушедшего и нового веков.)

И наконец, третье обстоятельство, способствующее росту популяр-
ности трудов Л. Н. Гумилева, состоит в том, что Россия находится на
перепутье, когда судьба ее совершенно непредсказуема. Теория Льва Ни-
колаевича позволяет в какой-то степени заглянуть в будущее своей стра-
ны, своего народа. Но, размышляя над этим, стоит иметь в виду, что сам
он не абсолютизировал значения исторических фактов и даже их обоб-
щений для практики сегодняшнего дня. Историк дает материал для раз-
мышлений, расширяет границы наших представлений о прошлом ради
более глубокого понимания настоящего и выработки решений, способ-
ствующих благоприятному ходу событий в будущем. «Задача Науки лишь
в том, чтобы своевременно предупредить сограждан о вероятных вари-
антах развития событий, а дело Политики найти оптимальный выход из
возможных, но необязательных, т. е. непредначертанных, коллизий. Вот
почему фундаментальная наука и практика обоюдно нужны друг другу»
(Л. Н. Гумилев. «Древняя Русь и Великая степь»).

Свою часть этой совместной работы Лев Николаевич Гумилев вы-
полнил. Он свершил свой научный и человеческий подвиг, к которому
готовился давным-давно не только в творческом, но и в морально-пси-
хологическом отношении. Еще в лагере у нас состоялся такой разговор:

- Вы знаете основное содержание моей концепции. Как Вы думаете,
сумею ли я ее когда-нибудь опубликовать, если все-таки окажусь на воле?

- Жизнь, Лев Николаевич, несмотря ни на что, идет вперед, и, если
после Сталина режим в стране хоть в какой-то степени изменится, у Вас
появятся шансы сделать это. Но Ваша концепция не вписывается в су-
ществующую идеологию, и поэтому даже при некоторой либерализа-
ции обстановки Вас ждут огромные трудности.

- Это я понимаю. Так как же тогда действовать?

- По-моему, путь один: защитить докторскую, получить кафедру,
читать лекции и готовить своих учеников и последователей, которые
понесут Ваши идеи дальше. Тогда они не погибнут, даже если Вы не
сможете опубликовать свое учение во всех его аспектах и в полном
объеме.

Видимо, этот разговор запал в душу Льва Николаевича, и через мно-
1о лет, вручая мне свою книгу «Этногенез и биосфера Земли» (она вы-
росла из его второй докторской диссертации, экземпляр которой автор
задолго до ее защиты хранил у меня «на всякий случай»), он написал на
титульном листе: «Дорогому молодому Льву, от Льва старого, облезло-
го, на память о днях и годах рождения этой книги. Ваш совет выпол-
нен: автор освободился, защитил две докторские диссертации, 25 лет
читал самостоятельный курс в Университете, подготовил читателя
и, наконец, выпустил сию книгу. Итак, она рождалась 40 лет. Л. Гуми-
лев».

Его пример беззаветной любви и преданности, бескорыстного слу-
жения своей стране - один из спасительных маяков, которые, будем
надеяться, помогут уже ныне живущим вывести ее вновь на путь могу-
щества и процветания.

Мне же остается поблагодарить судьбу за то, что моя жизнь не толь-
ко в годы пребывания «на теплом месте», но и в последующие десятиле-
тия была окрашена и обогащена тесным общением с этой яркой, незау-
рядной Личностью.
Глава3

«ГДЕ ТЕПЕРЬ ЭТИ КРЕПКИЕ РУКИ,
ЭТИ ДУШИ ГОРЯЩИЕ - ГДЕ?»

Семейные корни и ветви. -

А. А. Вознесенский: человек, ученый и педагог,
государственный и общественный деятель. -
«Нас всех могут физически уничтожить».

Уже давно написаны были и предыдущие, и ряд последующих
глав, а я все не решался приступить именно к этому разделу книги.
Сотни раз глаза останавливались на длинном ряде полок, под завяз-
ку набитых книгами и журналами, в которых рассказывается о моих
родственниках, их жизни, государственной и общественной деятель-
ности и гибели в связи с так называемым «ленинградским делом»,
содержатся ссылки на их научные работы, а руки между тем не мог-
ли прикоснуться ни к перу, ни к компьютеру: видно, душа не была
готова обратиться к до сих пор самой больной для нее теме. Но все
же в конце концов чувство долга взяло верх...

Начну, пожалуй, со своего деда со стороны матери. Прошло почти
восемь десятилетий с тех пор, как я впервые увидел его, и около семи с
того дня, когда он был убит, но все эти долгие годы в моей душе живет
светлый образ этого человека, согревающий ее и помогающий выбирать
свой путь в нашей многосложной жизни.

Родина его - Вологодская область (по нынешнему административ-
ному делению), где, в частности, протекает полноводная река Суда. От-
сюда, наверное, и фамилия его семьи - Судаковы. Бабушка же моя -
Елизавета Михайловна Малинина. У них с дедушкой, Василием Марте-
мьяновичем, было девять детей, старшая из которых, Анна Васильевна,
вышла замуж за моего отца - Александра Алексеевича Вознесенского.

И дедушка, и бабушка были и остались у меня в памяти олицетворе-
нием русского характера, прежде всего таких его черт, как светлое, уважи-
тельное отношение к природе и людям, искренняя скромность, непритя-
зательность и неистребимое, пожизненное трудолюбие. Все это в пол-
ной мере передалось и их детям. И я хотел бы предоставить здесь слово
одной из них - Лидии Васильевне. Ее, моей второй матери, опекавшей
меня чуть ли не с рождения до старости, воспоминания (незакончен-
ные, к сожалению) я с небольшими сокращениями включаю в Приложе-
ния, тем более что описанные ею детали дореволюционного быта се-
верной российской деревни, характеров и поступков людей того време-
ни выходят далеко за узкосемейные рамки и, по-видимому, могут быть
интересны достаточно широкому кругу читателей.
Расстрелян дед был в приснопамятном 1937 г. только за то, что не-
когда был священником, хотя к тому времени уже давно ему пришлось
«выйти за штат» и даже формально отделиться от семьи, чтобы хоть
немного облегчить положение детей, подвергавшихся из-за своего со-
циального происхождения всяческим ограничениям и преследованиям.
Его сын Петр, насколько было известно в семье, не выдержав такой дис-
криминации, застрелился. Дедушка же погиб по грубо состряпанному
«делу», одному из десятков тысяч подобных, когда в стране была раз-
вернута широкая кампания по физическому уничтожению не только дей-
ствовавших, но и бывших «служителей культа».

На примере этого «дела» можно судить о технологии и методах «юри-
дического» оформления в сталинские времена процесса массового истреб-
ления людей по признакам их социальной, профессиональной и даже на-
циональной принадлежности. В местное отделение милиции поступает
запрос «из района», есть ли на территории данного сельского Совета «слу-
жители культа». Участковый инспектор отправляет рапорт о том, что тако-
вых проживают три человека, с присовокуплением протоколов допросов
двух «свидетелей». О деде они показывают, что тот часто ходит на кладби-
ще (потом выясняется, что в течение какого-то времени он был там сторо-
жем), а вот зачем - не знают. Но «надо полагать (курсив мой. - Л. В.), что
производит молебны» там. (Стиль и орфография «следственных дел» и
других официальных материалов в книге полностью сохранены.) Предлог,
пусть и нелепый, состряпан. Примерно так же поступают и по отношению
к двум другим бывшим священникам. Всех троих тут же арестовывают,
смертельный капкан захлопывается, и их «сводят» в «преступную группу»
- ведь именно групповые преступления влекут за собой то, ради чего все
происходит, то есть расстрел. В считанные дни составляются протоколы
допросов в одних и тех же формулировках не только вопросов, а и ответов,
но теперь уже предъявляются обвинения контрреволюционного и даже
террористического характера. Подследственные все отрицают, однако за-
тем, хотя и не могут, даже с «помощью» следователя, сами привести какие-
нибудь связанные с их «преступной деятельностью» факты и даты, «вы-
нуждены» (вот уж точное слово появляется в протоколах) признать обви-
нения! «Тройка УНКВД» заочно и оперативно приговаривает их к смерти.
Людей убивают, а для истории остается папка с призванными оправдать
«законность» совершенного злодеяния малограмотными бумажками, но зато
с заранее типографски исполненной на обложке надписью: «Дело по обви-
нению с применением санкции по 1-й категории», что и означало рас-
стрел.

Как и множества других людей, судьба этих священников глубоко
трагична, и слабым утешением для их близких может быть лишь то, что
они прожили свою жизнь и ушли из нее с чистой совестью: все трое
сопротивлялись, сколько было возможно, насильственным методам ве-
дения следствия и не запятнали никого из своих бывших прихожан и
просто знакомых.
Именно ощущение какой-то, можно сказать, максималистской поря-
дочности, душевной чистоплотности и доброты ко всем окружающим и
ко всему миру осталось у меня от дедушки. Эти черты характера Васи-
лия Мартемьяновича удивительно органично проявлялись и в его внеш-
нем облике, в несуетливой, достойной манере держаться и даже в голо-
се, до сих пор звучащем в моей памяти. Голос дедушки был подлинным,
а может быть и самым большим его сокровищем. Низкий, могучий и
вместе с тем бархатный, обволакивающий слушателей, он был известен
далеко за пределами прихода. По семейным преданиям, дедушка откло-
нил все приглашения, поступавшие из знаменитой оперной труппы Ма-
риинского театра в Санкт-Петербурге, и остался простым деревенским
священнослужителем. Архиерей присылал за ним коляску, чтобы дья-
кон, а затем священник о. Василий мог принять участие в главных служ-
бах, проходивших в Череповце или в Вологде (к сожалению, не помню
точно, в каком из этих городов). Рассказывали и о том, что, когда он всту-
пал в песнопение, стекла в храме дрожали и звенели, и голос дедушки -
мягко рокочущий, с богатейшими модуляциями - перекрывал звучание
церковного хора.

Сам я в храме его не слышал - был слишком мал тогда, но слышал в
доме и особенно в лесу, точнее, в бору. По мере того как я подрастал, он
все чаще брал меня с собой, когда отправлялся на одновесельной лод-
ке-«душегубке» за сеном или хворостом. Наш путь начинался от по-
ставленного им самим недалеко от основного дома, где жила его семья,
небольшого рубленого «особняка» на берегу сравнительно узкой реки
Шулмы, почти у ее устья - места впадения в широкую Андогу. На даль-
нем, правом ее берегу начинался бесконечный сосновый бор. За всю
жизнь мне не довелось быть в более прекрасном лесу: он состоял из
гигантских стройных, мачтовых сосен, верхушки которых можно было
увидеть, не рискуя потерять при этом шапку, только придерживая ее на
голове руками. Чистейший, пронизанный, напитанный солнцем воздух,
под ногами не земля, а пружинящий толстенный ковер из сосновых иго-
лок и серебристого мха. И речь человеческая в таком лесу как бы глох-
ла, потому что в нем даже в самую тихую погоду поскрипывали стволы
этих великолепных сосен, а их верхушки раскачивались от неощути-
мого внизу ветра и неустанно «говорили» о чем-то своем друг с дру-
гом ...

-	Спой, дедушка, что-нибудь, - просил я его.

-	Что ж тебе спеть? Духовное - родители будут недовольны, светс-
кое - мал еще, не поймешь. Спою-ка я тебе народное...

И звучал его мягкий и вместе с тем такой мощный голос, что в нем
тонул даже говор огромного леса и возникало удивительно острое ощу-
щение гармонии мира, его красоты и совершенства, слияния твоей жиз-
ни с жизнью реки, леса, всего сущего... Конечно, не этими словами вы-
ражались тогда мои чувства, но они были настолько яркими, что сохра-
нились и поныне. Увы, теперь давно уже нет всего того, что их рождало,
ни бесподобного голоса, ни благородного леса, ни моего детства. Но
как не поклониться судьбе за то, что все это - было?

Ну, и еще об одном - маленьком, но тоже запомнившемся уроке, по-
лученном от деда, уроке равенства и справедливости. Думаю, мне было
лет пять, если не меньше. В селе Никольском Вологодской области, как
и в большинстве, наверное, деревень страны, люди жили тогда, мягко
говоря, не сытно, и мясо на столе, даже в малых дозах, бывало не часто.
Но в тот день от похлебки - а ели всей семьей, дети и взрослые, из одной
большой и довольно высокой миски - исходил слабый аромат петуши-
ного мяса (почему-то оно по вкусу и запаху отличалось, как мне каза-
лось, от куриного). Однако чего-то ощутимого для зубов, а не только для
языка и нёба я в ложке никак не находил. Сообразив, что желанное мож-
но поискать на дне миски, я опустил ложку пониже и, действительно,
вытащил кусочек мяса. Тогда любящий и любимый дедушка, сидевший
напротив, обтер свою деревянную ложку и щелкнул ею меня по лбу, про-
изнеся при этом какую-то весьма афористичную фразу, из которой сле-
довало, что есть хотят все и что гущу со дна надо брать по команде.
Было не обидно (получил за дело!), но стыдно, и я навсегда запомнил:
порядочный человек не должен строить свое благополучие за счет дру-
гих людей.

Спасибо тебе, дедушка, и за этот урок, за то, что самой жизнью и
даже гибелью своей ты завещал нам, твоим потомкам, каждый посту-
пок, большой и малый, сверять с Совестью. Вечная тебе память!..

Да, эти «рядовые», казалось бы, люди, в число которых входил и
дедушка, не только словом, но и повседневными поступками своими
несли другим свет добра и высокой нравственности. Однако еще в годы
горбачевской перестройки, реабилитировав их чохом, что было тогда,
по-видимому, единственно возможным, сделали это в такой правовой
форме, которая по сути является профанацией святого, казалось бы, дела.
Ведь их «деятельность» ныне признана не подлежащей осуждению как
не содержавшая общественной опасности, но в выдаваемых потомкам
документах не говорится о том, что этой «деятельности» - антисоветс-
кой, антигосударственной - не было вообще. Другими словами, они так
и не реабилитированы «за отсутствием состава преступления», а их
«дела» не объявлены сфальсифицированными. Например, в выданной
мне справке о судьбе деда просто воспроизводится без каких-либо ого-
ворок, без указания на ее ложный характер формула 37-го г.: «за прове-
дение антисоветской агитации подвергнут высшей мере наказания - рас-
стрелу».

Конечно, расстрелять человека тогда было легче и быстрее, чем те-
перь по-настоящему пересмотреть его «дело» многодесятилетней дав-
ности, и при нынешнем состоянии государства и его правовых институ-
тов по каждому из миллионов уничтоженных граждан это просто непо-
сильно, но создать правовую основу для того, чтобы не пачкать еще раз
их доброе имя оскорбительными подозрениями или хотя бы допущени-
ями возможности того, что их арестовали и погубили за какие-то
противоправные по тому времени деяния, совершенно необходимо,
по-моему.

Что же касается цинично и зверски уничтоженных служителей Цер-
кви, думаю, было бы справедливым увековечить память о всех ее муче-
никах, включая, быть может, и погибших из-за приверженности вере
мирян, у которых еще в довоенные годы безвинно отняли не только жизнь,
но и право на могилу, созданием достойного их мемориала. Надеюсь,
что наша Патриархия поддержит эту идею.

О бабушке со стороны матери и о ней самой кое-что достаточно
любопытное, по-моему, рассказано ее сестрой Лидией Васильевной (см.
Приложения - «Былое») и моим младшим братом Эрнестом Александ-
ровичем (там же - «Вхождение в жизнь»). Добавлю только несколько
штрихов к нарисованному ими портрету матери - Анны Васильевны.

С 16 лет она учительствовала - сначала в далеком от ее дома селе, а
затем в детском монастырском приюте, тогда же вошла в группу сочув-
ствующей молодежи (комсомола в тех краях еще не было), в 20-м г. уехала
в Петроград и поступила в университет, где вскоре стала членом партии
и входила, как сказано в одном издании, в число наиболее теоретически
(думаю, следовало бы сказать - лучше) подготовленных, стойких и авто-
ритетных студентов - коммунистов.

Мать унаследовала от своих родителей какую-то абсолютную чест-
ность, доведенное до фанатизма чувство долга, перед которыми отсту-
пали любые обстоятельства, если они могли хоть сколько-нибудь сни-
зить ее требования к себе самой. Ее твердый, несгибаемый характер,
доставлявший в детстве нам с братом немало нелегких минут, несколь-
ко смягчался открытым и просто самоотверженным отношением не толь-
ко к близким, но и к посторонним людям. Так, в лагере она оказалась с
серией тяжелых заболеваний, приобретенных в блокадном Ленинграде;
усугубленные и дополненные на лесоповале, они в конце концов выну-
дили даже тамошнее начальство перевести ее на инвалидность, но и при
этом она вставала задолго до подъема, чтобы расчистить от снега для
солагерниц дорожки между бараками и привезти на санях (или на ко-
ляске летом) бочку с водой. Подобное отношение к людям она сохрани-
ла вплоть до последнего дня и часа. Больше всего мать боялась затруд-
нить кого-либо своими проблемами и, умирая, беспокоилась о том, что-
бы не доставить тем самым неприятных переживаний соседкам по па-
лате.

По воспоминаниям ее сестры, Анна была по-настоящему, «класси-
чески красива» - с правильными чертами лица, большими лучистыми
темно-карими глазами, белозубой улыбкой, пушистой косой и невысо-
кой, но очень стройной, хорошо сложенной фигурой. Долгие годы она
являла собой прямо-таки сгусток энергии - еще в юности по праву счи-
гнлась лучшей жницей в селе, да и в течение всей жизни не чуралась
никакой работы, которая всегда горела у нее в руках. Это не мешало ей,
уже будучи замужем, выглядеть слишком хрупкой для такого «солидно-
го» статуса. Как-то вместе с женой отец зашел в Книжную лавку писате-
лей на Невском проспекте, около Аничкова моста. Бывал он там часто,
его хорошо знали, и, когда выбранные им книги упаковали, продавец,
глядя на нее, сказал: «Только вот, к сожалению, Александр Алексее-
вич, детской литературы у нас нет». Тот от души расхохотался, а мать
почему-то была очень обижена такой ее «недооценкой».

Выйдя за моего отца, она, можно сказать, посвятила свою жизнь
ему: вскоре оставила занятия в университете, а затем поступила на служ-
бу, умудряясь при этом создавать мужу максимально благоприятные ус-
ловия для его работы, которой он был занят без малого круглые сутки.
В течение многих лет он заведовал кафедрами сразу в нескольких вузах
Ленинграда (включая и Военно-морскую академию), и я помню такие
сцены: отец влетает домой, смотрит на часы и говорит ей: «Разбуди
меня через... семь минут!» - сбрасывает с себя одежду, падает на по-
стель и молниеносно засыпает. Ровно через семь минут мать его будит,
он вскакивает с совершенно свежей головой и мчится читать следую-
щую лекцию, заседать в Ученом совете и т. п. Она же ночами, чтобы к
утру все было готово, стирала и гладила старинным, с раскаленными
углями внутри, утюгом белоснежную военно-морскую форму отца, до-
водя ее до такого состояния, когда на ней не оставалось не только ни
единой «неположенной» складки, но даже и морщинки. Конечно, ее
душой и рукой вела тогда любовь, но и чувство долга, как она его пони-
мала, тоже.

В начале 30-х гг. родители расстались - и здесь тоже сыграл свою
роль характер матери: отец сказал (не знаю, по какому поводу) что-то
резкое, и мать тут же оставила его. Но до конца жизни каждого из них
они сохранили очень теплое и глубоко уважительное отношение друг к
другу, а может быть, так мне казалось по ряду деталей, и нечто большее.
Мать говорила, что отец спас ее, находившуюся уже при смерти, во вре-
мя блокады Ленинграда.

До сих пор душу точит воспоминание о глубокой обиде, нанесенной
мной матери. В 1946 г. я приехал в отпуск из армии (наша часть стояла
тогда в Австрии). Мы не виделись пять лет, я стал взрослым и давно
отвык от материнской ласки. И в тот момент, когда я, сидя за столом,
снимал с ремня кобуру с пистолетом, чтобы убрать его в ящик, мать по-
дошла сзади и попыталась меня обнять и поцеловать. А у меня с непри-
вычки, что ли, непроизвольно передернулись плечи. Она промолчала,
только слезы покатились по ее лицу, и с тех пор больше ни разу в жизни
(характер!) меня не обняла.

Ко времени ее ареста в 1950 г. мать уже около двадцати лет не была
женой моего отца, но это не помешало обвинить ее в том, что она «знала
и скрывала от органов советской власти о преступной деятельности сво-
его мужа», и по решению так называемого Особого совещания при ми-
нистре Государственной безопасности СССР направить в особый же
лагерь сроком на 10 лет как... «члена семьи изменника Родины» (поче-
му-то именно в таком падеже в те годы писалось и произносилось пос-
леднее слово) «и за антисоветскую агитацию». Для ясности надо доба-
вить, что отец хранил письма матери, в том числе те, в которых она еще
в 29-м г. критически характеризовала, исходя из ее служебного опыта,
обстановку в учреждении, где она работала, все более сгущавшуюся и
там, и за его пределами, атмосферу фальши, безропотного чинопочита-
ния и заискивания перед начальством. «В сущности, - писала она, - не
так уж трудно быть на хорошем счету. Надо лишь перестать уважать
себя - и тебя будут уважать другие». Эти и другие подобные ее наблюде-
ния и выводы об эволюции общественной жизни и человека в ней при-
вели в конце концов к тому, что она через 18 лет после пребывания в
партии была из нее в 38-м г. исключена (тогда она поплатилась за это
начавшимся туберкулезом, который удалось вовремя вылечить), а затем,
уже в 50-м, эти письма были использованы и против автора, и против
сохранившего их адресата. Ну а поскольку «перестать уважать себя»
было сверх ее сил, все обвинения в адрес отца в связи с ее письмами она
полностью относила только на свой счет и, несмотря на нажим след-
ствия, жестко заявляла, что знала его «как советского человека» и с ним
каких-либо «антисоветских бесед не было».

Думаю, эти небольшие штрихи в какой-то мере позволят воссоздать
психологический портрет Анны Васильевны, а мне хоть чуть-чуть об-
легчить бремя вины за то, что я, вечно занятый работой, недодал ей сво-
его сыновнего внимания и тепла.

Теперь о родственниках со стороны отца. О деде известно не-
много - он умер еще в 1917 г. Родился Алексей Дмитриевич в Тульс-
кой губернии в семье, опять-таки, «служителя культа» - дьячка, но
не продолжил эту линию: работал приказчиком лесничества, а затем
лесником (по этому и некоторым другим моментам из прошлого се-
мьи существуют разночтения в источниках, но они касаются дета-
лей и не меняют существа информации). В доносе на его дочь, по-
ступившем «куда следует» в 1937 г., сказано, что дедушка «получил
личное почетное гражданство, т. к. не пошел по религиозной рабо-
те». Судя по этой корявой фразе, он, будучи старшим сыном, отка-
зался от права быть причисленным к духовному сословию, а в виде
своеобразной моральной «компенсации» за такое решение, похоже,
чуть ли не автоматически полагалось присвоение упомянутого зва-
ния. К сожалению, найти какое-либо подтверждение этого предпо-
ложения мне не удалось. Но как бы то ни было, столь, казалось бы,
незначительный факт через десятки лет дорого обошелся его детям
- моему отцу, его брату и сестрам, став одним из пунктов их обвине-
ния (?!) по так называемому ленинградскому делу.
Бабушка Любовь Георгиевна (в быту и в некоторых документах -
Егоровна) тоже родилась в Тульской губернии, в Черни, и тоже в семье
одного из низших церковных «чинов» - то ли пономаря, то ли дьячка
1 лаголева. Вспоминаю ее чаще всего с улыбкой как человека, спасшего
меня, можно сказать, от весьма скверной участи. Дело в том, что после
рождения я с месяц, если не больше, жил безымянным, так как отец
хотел, чтобы в имени его первенца, отражая дух времени, сочетались
Революция, Интеллект и Марксизм. Ничего благозвучного и вместе с
гем соответствующего этой идее у него, к счастью, не получалось, а ба-
бушке надоело мое безымянное существование, и она в конце концов
сказала: «Да назовите его просто Лёвушкой!» Так я и получил свое «зве-
риное» имя... 84-х лет от роду она была, говоря словами «следственного
дела», арестована «за преступную деятельность против советской влас-
ти» и заключена в тюрьму, поскольку, по мнению «органов», находясь
па свободе, могла «уклониться от следствия и суда». Следствие же «ус-
тановило»: эта деятельность состояла в том, что она жила на иждивении
своих детей, и «как лицо, представляющее общественную опасность по
своей связи с преступной средой», т. е. с сыновьями и дочерьми, реше-
нием Особого совещания при министре Государственной безопасности
СССР была сослана в Красноярский край сроком на восемь лет.

«Взяли» (как тогда говорили) бабушку в октябре 1950 г. в осеннем
пальто и легких туфлях и в этом виде вместе с ее младшей дочерью Ва-
лентиной Алексеевной (09.01.1906 - 10.02.1996) - она заведовала кафед-
рой политической экономии Ленинградского педагогического института
имени Герцена - в декабре, после содержания в тюрьме, отправили в
ссылку. В вагоне для заключенных их этапировали в Красноярск, а отту-
да в январе следующего года неотапливаемым военным самолетом пе-
ребросили за Полярный круг, в Туруханский район. Приземлились они
ночью, в лютый мороз, вокруг посадочной полосы вздымались огром-
ные сугробы, и только где-то вдали еле мерцал одинокий огонек. Тут
ссыльные и получили последнее напутствие:

- Видите огонек? Идите на него, там деревня. Найдите дом старо-
сты, он определит вас на постой...

Несколько часов пробивались они к деревне по бездорожью, порой
по грудь в снегу, и, в конце концов найдя дом старосты, услышали из-за
закрытой двери:

- Идите в конец деревни, там есть пустая конюшня с сеном. В ней
переночуете и придете утром - тогда с вами разберемся.

Одетая далеко не по сезону, бабушка, хотя и признанная тюремным
врачом годной к легкому физическому труду, не сумела в ссылке внести
свой вклад в укрепление экономической мощи государства, так как в ту
ночь заболела и через три дня скончалась. Теперь, наверное, от ее моги-
лы уже и следа не осталось...

Члены семьи Валентины Алексеевны - муж и оба сына - тоже были
сосланы.
Без преувеличения можно сказать, что бабушке повезло с детьми:
все четверо были отмечены печатью таланта, в нелегких условиях жиз-
ни семьи до революции, а затем и первых послереволюционных лет по-
лучили высшее образование и стали заметными фигурами в избранных
ими сферах деятельности. Мой отец был старшим - он родился в 1898 г.,
Мария - в 1901-м, Николай - в 1903-м и Валентина - в 1906 г.

Конечно, каждому из них были присущи индивидуальные черты ха-
рактера, но были и общие, роднящие их не только по крови. На первое
место я бы поставил глубочайшую порядочность, совестливость, какую-
то обостренную, даже в мелочах, щепетильность. Вторая семейная чер-
та - беззаветное служение долгу, Родине, делу строительства социализ-
ма. И третья - неподдельная человечность, реальная забота о людях, с
которыми их сталкивала жизнь, помощь им в трудных ситуациях. Наде-
юсь, читатели сами убедятся в справедливости таких выводов, ознако-
мившись с последующими страницами этой и следующей глав. Боюсь,
правда, что придется кое-что и повторить, несмотря на многочисленные
публикации об этих дорогих мне людях, т. к. большинство изданий уже
давно стали библиографической редкостью, а новые поколения вообще
имеют весьма смутное, крайне одностороннее и во многом просто из-
вращенное представление о недавнем прошлом своей страны. Ну а для
истории и историков надеюсь успеть оставить в Российском Государ-
ственном архиве социально-политической истории библиографию на-
учных и иных работ отца и его брата и обширный перечень литературы
о них.

Всегда спокойная, доброжелательная, внимательная к людям, Ма-
рия Алексеевна (17.11.01 - 28.10.50) вызывала искреннее уважение со
стороны тех, кто ее знал. Вместе с Николаем Алексеевичем они создали
первую комсомольскую организацию в Черни, и Мария Алексеевна была
сначала секретарем горкома, а затем председателем уездного комитета
комсомола. Членом РКП(б) стала в 1919 г. и всю жизнь занималась про-
фессиональной партийной работой. В 1937 г. была арестована «как уча-
стница контрреволюционной троцкистско-зиновьевской организации,
которая, зная о троцкистах, не разоблачала их и назначала на преподава-
тельскую работу заведомо чуждых элементов». Виновной она ни в чем
себя не признала и заявила: «Врагом по отношению к партии и Советс-
кой власти я никогда не была и не буду несмотря на мое заключение под
стражу и никогда в контрреволюционной троцкистской организации я
не участвовала» (из протокола допроса). Тем не менее ее вместе с мало-
летними сыновьями и мужем отправили в ссылку в Богучанский район
Красноярского края. К счастью, Николай Алексеевич сообщил об этом
Жданову, ссылка была отменена, и «дело» прекращено. Но оно оста-
лось, затаилось до поры до времени в архиве и ждало своего часа, чтобы
опять быть использованным на новом витке сталинских репрессий в
партии и государстве.
Вернувшись из ссылки, Мария Алексеевна, восстановленная в
партии, продолжала работать в Ленинграде. В 1942 г. она оказалась в
('вердловске, работала в райкоме и горкоме ВКП(б), а в следующем году
с тала секретарем по пропаганде горкома и обкома. Выдвинул ее на эту
работу тамошний первый секретарь Андрианов, впоследствии сыграв-
ший зловещую роль в так называемом «ленинградском деле», в том чис-
ле и в ее судьбе. А во время войны он, посылая председателю Госплана
('ССР - Николаю Алексеевичу - телеграмму с просьбой о выделении
дополнительных ресурсов угля для обеспечения работы оборонной
промышленности Свердловска, настоял на том, чтобы под этим доку-
ментом была подпись и Марии Алексеевны. Уголь город получил, что
представляло собой нормальную практику перераспределения Госпла-
ном ресурсов, если это диктовалось интересами страны, но через не-
сколько лет, когда из ничего создавалось «ленинградское дело», теле-
грамма послужила «основанием» для предъявления и Николаю Алексе-
евичу, и Марии Алексеевне обвинения по расстрельной статье Уголов-
ного кодекса. «Выяснилось», что она, секретарь по пропаганде, «прояв-
ляла рваческие тенденции в обеспечении Свердловска различными ма-
териалами (в них по ходу следствия превратился пресловутый уголь. -
Л. В.) сверх фонда за счет других областей Советского Союза». Однако
Андрианову при этом обвинение не предъявлялось: тогда он был уже
первым секретарем Ленинградского обкома и горкома КПСС и яростно
громил тамошние партийные и советские кадры, возглавлявшие город
во время блокады и его восстановления.

Но я забежал вперед и еще не сказал, что после Отечественной вой-
ны Мария Алексеевна сначала заведовала Ленинградским Домом поли-
тического просвещения, а затем стала первым секретарем Куйбышевс-
кого райкома. В книге В. А. Демидова и В. А. Кутузова «Ленинградское
дело» опубликованы воспоминания о ней работника Ленинградского
горкома партии П. Н. Жучкова, считавшего, что «если у кого и учиться
партийной скромности, бескомпромиссности и преданности ленинской
партии, так это у Марии Алексеевны... Я был на пленуме райкома партии.
Когда ее освобождали, приехал секретарь горкома ... и сказал: «Товари-
щи, есть предложение освободить Вознесенскую Марию Алексеевну от
обязанностей первого секретаря райкома партии». И ничего более - ни
мотивировки, ни обвинений... «Есть вопросы?..» Все молчат. «Возраже-
ний нет?» - «Нет». Проголосовали...». С Марии Алексеевны и начались
аресты в наших семьях в связи с фабрикацией самого «громкого» и мас-
сового послевоенного «дела» - «ленинградского». О многих его деталях
нам с братом рассказал в Комитете партийного контроля при ЦК КПСС
Алексей Ильич Кузнецов, которому при Н. С. Хрущеве была поручена
практическая работа (скорее всего, в рамках комиссии Н. М. Шверника)
но пересмотру материалов крупных политических процессов прошло-
го, начиная как раз с этого «ленинградского дела». В частности, он под-
черкнул, что в ходе бесчеловечного следствия, проходившего в Лефор-
товской тюрьме, держалась Мария Алексеевна, как и ее братья, муже-
ственно, и Сталин, чтобы выяснить, почему они не дают нужных ему
показаний, послал туда «комиссию» - Маленкова, Берию и Булганина,
которые предложили ей:

- Дай показания на братьев (видимо, требовалось нечто большее,
чем содержалось в протоколах допросов. - Л. В.) - оставим тебе
жизнь, будешь работать на подпольной партийной работе... (Суще-
ствование такой странной, казалось бы, для 1950 г. формулировки
подтверждается тем, что позднее я сталкивался с нею еще дважды
по другим поводам. - Л. В.)

Мария Алексеевна отказалась и была расстреляна вместе с братом -
Александром Алексеевичем.

Ее мужа и старшего сына на этот раз отправили в тюрьмы и лагеря,
младшего - тоже через тюрьмы - в ссылку.

«ВОЗНЕСЕНСКИЙ Александр Алексеевич (5.3.1898 -
27.10.1950), советский экономист, деятель науки и культуры, профес-
сор (1939). Член КПСС с 1927. Окончил Петроградский (Ленинград-
ский) государственный университет (1923). С 1923 преподавал и за-
ведовал кафедрами политической экономии в вузах Ленинграда. Орга-
низатор и декан экономического факультета Ленинградского государ-
ственного университета (ЛГУ); в 1941-48 ректор ЛГУ и Саратовско-
го (1942-44) государственного университета. В 1948-49 министр про-
свещения РСФСР. Депутат Верховного Совета СССР 2-го созыва.
Вице-председатель Общеславянского комитета. Вознесенский - ав-
тор ряда работ по вопросам теории и методологии политической эко-
номии, а также методики ее преподавания». (Небольшое уточнение:
по некоторым данным, позднее полученным в ФСБ, он был расстре-
лян в 2 часа ночи не 27, а 28.10.1950 г. - Л. В.)

Из 1-го тома «Экономической энциклопедии»

Затем, как это обычно делается в энциклопедических изданиях, при-
водятся (далеко не полные) список его сочинений и перечень литерату-
ры о нем.

Об отце с самого моего детства и до последнего мгновения, когда он
ушел из дома, чтобы отправиться в отпуск, а оказалось - там же, в Сочи,
на горе Ахун быть арестованным и через год с небольшим уничтожен-
ным, у меня (и у многих других знавших его людей) сохранилось впе-
чатление как о необычайно солнечном, светозарном человеке. Он мог
быть сосредоточенным, сдержанным, озабоченным, но я никогда не ви-
дел его раздраженным или угрюмым. Из ясных глаз - это видно даже на
прижизненном живописном портрете и на фотографиях - лился свет,
свет радости бытия, общения с людьми, творчества в любом деле, кото-
рым он был занят. Красивая белоснежная (последствие 37-го г.) голова
венчала великолепную стройную фигуру - в воспоминаниях сестры моей
матери сказано, что он мог бы «служить моделью для скульптора», а
женщины, в довоенные годы бросавшие на него взгляды на берегу моря,
называли отца Аполлоном. Позднее он чуть «посолиднел», но соста-
риться так и не успел: его убили в 52 года.

И еще немного из воспоминаний, в чем-то перекликающихся с мои-
ми, той же Лидии Васильевны о нем, относящихся к их знакомству в
1926 г.: «Моя первая мысль была: «Какой солнечный!» - так от него
повеяло бодростью, свежестью, энергией, вообще чем-то радостным...
Каким запомнился мне Александр Алексеевич? Это был высокий, очень
с । ройный блондин... Густые светлые волосы, ясные серо-голубые глаза.
71л]Я лица было характерно выражение какой-то особой доброжелатель-
ности и живого интереса к окружающему, к собеседнику, к рассказу.
Быстрые движения, упругая походка, исключительная аккуратность в
одежде. Он преподавал в четырех вузах, в том числе в Военно-морской
академии, и обычно носил военную форму, которая ему очень шла. Он
не любил входить в квартиру по темному коридору, и мне очень запом-
нилось, как стремительно пролетал он через анфиладу комнат, на ходу
расстегивая шинель.

Кроме преподавания он выступал с лекциями, участвовал во всевоз-
можных комиссиях, писал статьи. Справляться со всем этим ему помо-
гала высочайшая организованность - весь день у него был заранее спла-
нирован до минут, и план строго выполнялся. Иногда, проработав до-
поздна, он на следующий день забегал отдохнуть, при этом клал передо
мною часы и говорил: «Разбуди меня через двадцать три минуты» и,
когда я сообщала: «Двадцать три минуты прошли», моментально вста-
вал, одевался и уходил на очередную работу.

(Сохраняю и это небольшое совпадение со своими наблюдениями,
чтобы добавить маленький эпизод: после такого короткого сна отец, по-
ставив ногу на край жесткого стула, быстро и ловко пропускает шнурки
через крючки, заменявшие на форменных морских ботинках традици-
онные отверстия; в это время в комнату с блокнотом в руках неторопли-
во вплывает его младшая сестра и так же «врастяжку» говорит: «Са-
шенька, я сейчас пишу такой-то параграф диссертации - какие вопросы
надо там осветить?» И отец, не отрываясь от своего занятия, отвечает:
«Пиши: ...», молниеносно набрасывает ей перечень проблем в их пос-
ледовательности и взаимосвязи и стремительно исчезает. Наверное, кон-
траст в темпе жизни собеседников, в особенностях их психологии был
настолько разителен, что врезался даже в детскую память. Что же каса-
ется Валентины Алексеевны, то спокойный характер не помешал ей стать
успешным ученым и вузовским преподавателем.)

«Несмотря на такую напряженность, работал он, - продолжает свои
воспоминания Лидия Васильевна, - по-моему, с удовольствием: вероят-
но, этому способствовало удовлетворение от хорошо выполненной и
всеми признаваемой большой работы... Меня поражало его умение ра-
ботать в проходной комнате - очевидно, он настолько уходил в работу,
что не замечал окружающего...
Отношения с сослуживцами у него были хорошие, они ему очень
часто звонили... Некоторые приезжали домой, но это были деловые ви-
зиты. Не помню, чтобы у него был задушевный друг, с которым были бы
и дела, и жизнь пополам, - кажется, со всеми были ровные дружеские
отношения. Думаю, это объяснялось тем, что для него, как и для Нико-
лая Алексеевича, жизнь - это была работа, которой отдавалось все, а
остальное - друзья, женщины, удовольствия - было иногда приятным,
но не обязательным довеском...

В университете Александра Алексеевича не просто любили, но и
восхищались им. На его лекциях аудитория всегда была полна. Читал он
без всяких бумажек, очень легко (без «э-э»), логично и убедительно. Я
сама слушала его курс и видела, с каким интересом относилась к лекции
аудитория».

О жизни и творчестве моего отца можно прочитать, как уже говори-
лось, в многочисленных воспоминаниях о нем, а я приведу сверх опуб-
ликованных лишь несколько фактов.

Как-то мне довелось лечиться на Украине, в Трускавце, где в проме-
жутках между процедурами мы «сражались» на теннисном корте с кем-
то из приехавших туда по той же причине. И вот однажды, «умаяв» друг
друга, присели на скамью, разговорились. Оказалось, что мой «против-
ник» - капитан первого ранга в отставке, командир дивизиона торпед-
ных катеров. Естественно, он поинтересовался, чем занимаюсь я. Зная,
что многие люди, мало знакомые или вовсе не знакомые с экономичес-
кой теорией, думают о ней совсем не так, как она того заслуживает, я
ответил:

- Скучной наукой - политической экономией.

И тут на меня обрушился водопад справедливого гнева:

- Что Вы! Как можно так говорить?! Я сорок лет назад слушал лек-
ции по политической экономии в Военно-морской академии и помню
их чуть ли не слово в слово до сих пор! Эту науку я полюбил на всю
жизнь...

Горло у меня перехватило, и я с трудом ответил:

- Если это было сорок лет назад и в Военно-морской академии, то
Вы слушали лекции моего отца...

Так и оказалось.

Прошли еще годы и годы, и однажды в комнату (тогда я работал в
Отделе пропаганды ЦК партии) буквально ворвался мой коллега - док-
тор экономических наук, профессор Э. П. Плетнев - со словами:

- Лев! Ты не можешь себе представить, какой потрясающий комп-
лимент я сегодня получил! После лекции ко мне вместе с другими слу-
шателями подошел, опираясь на палку, какой-то очень пожилой человек
и дребезжащим голосом заявил публично:

- Я слушал лекции академика Тарле, лекции Александра Алексее-
вича Вознесенского и должен сказать Вам, молодой человек: у Вас тоже
кое-что получается!..
Эрик Пантелеймонович прямо-таки светился от этой похвалы, хотя
сам был опытным лектором. И я невольно вспомнил и рассказал ему об
одном случае из лекционной практики отца. Было это, скорее всего, во
второй половине 20-х гг. Однажды к нему, только что прочитавшему лек-
цию по политической экономии, подошел один из слушателей - вчераш-
ний рабочий, ставший студентом университета, и сказал:

-	Товарищ профессор, после Вашей лекции хочется взять дубину и с
пей пойти на капитализм!

Я услышал об этом от отца уже после войны, в 40-х гг. К тому време-
ни он был признанным мастером своего дела, достигшим вершин пе-
дагогического мастерства, и все же заключил свой маленький рас-
сказ так:

-	С тех пор прошло лет двадцать, но, знаешь, никогда и ничто, ника-
кие награды и другие знаки признания для меня, преподавателя, не были
гак дороги, как эти слова простого рабочего паренька: я понял, что на
сторону нашего дела завоеваны не только разум, а и сердце человека, и
завоеваны навсегда.

Как студент, не раз слушавший лекции отца, могу свидетельство-
вать: они всегда были не только содержательными, но и образными, эмо-
ционально насыщенными. В них не было каких-то голословных призы-
вов и анафем в адрес буржуазного устройства общества, в них была толь-
ко логика жизни и логика мысли - и именно это, подобно мощному маг-
ниту, привлекало к лекциям сознание слушателей.

Сейчас об отрицании капитализма и защите социализма как истори-
ческой перспективе человечества писать не модно, но я хочу показать
тех, о ком рассказываю, такими, какими они были в действительности,
да к тому же, как читатель мог заметить, мои взгляды в принципиаль-
ных моментах не расходятся с их суждениями, хотя и содержат много
такого, что в их время показалось бы, вероятно, неправильным или даже
ошибочным. Ну что же, жизнь идет вперед, и каждый при желании име-
ет возможность извлекать из нее новые и новые уроки...

Природа далеко не всегда равно одаривает человека внешне и внут-
ренне. В Александре Алексеевиче она сделала такое исключение. Его
брат, Николай Алексеевич, общепризнанный обладатель недюжинных
способностей, особенно высоко ценил методологическую, если так мож-
но сказать, составляющую его ума, тонкость и точность мышления уче-
ного. Порой, будучи студентом, я спрашивал его, например, о том, как
Маркс трактует такую-то сторону такого-то сложного вопроса. И в от-
вет мог услышать: «Не помню, но, исходя из таких-то основополагаю-
щих позиций, из логики развития мысли, в таком-то месте «Капитала»
(или другой его работы) он должен прийти к такому-то выводу... Про-
верь». И не было случая, чтобы отец ошибся.

В своих научных работах он не навязывал читателям, как и студен-
там в лекциях, готовых выводов, не призывал заучивать цитаты из про-
изведений подлинных и мнимых классиков, а прививал аудитории на-
выки самостоятельного анализа экономических процессов и явлений,
проходя вместе с нею весь путь поиска научной истины. «Сомневай-
тесь!» - призывал он своих учеников, следуя, очевидно, любимому из-
речению Маркса, взятому им у древних: «Подвергай все сомнению». От
незнания - к первичному знанию, от него - к сомнению в его полно-
те и достоверности, далее - к добытому новому знанию и снова - к
сомнению, и т. д. - таковы, на мой взгляд, бесконечные ступени дви-
жения научной мысли в процессе познания, анализа ею окружающе-
го мира и к развитию самой личности человека. Именно такая или
подобная ей позиция и была, строго говоря, его единственным «пре-
ступлением», объективно подрывавшим психологические устои тог-
дашнего режима, который все больше и больше нацеливал людей на
механическое усвоение готовых истин, в кавычках и без них, сфор-
мулированных Сталиным или приписанных ему, на продиктованное
сверху единообразие мыслей и поступков.

На лекции Александра Алексеевича собирались студенты и эконо-
мического, и других факультетов университета, а о публичных выступ-
лениях в Ленинграде извещали не только газеты и радио, но и афиши. И
подобно учебным, городские аудитории тоже всегда были переполнены.
Недаром многие из пяти тысяч учебных и полутора тысяч публичных
лекций, которые он успел прочитать за свою так рано оборвавшуюся
жизнь, остались в памяти его слушателей как пиршество мысли, как вы-
дающиеся образцы творческого применения материалистической диа-
лектики в политической экономии.

Несколько следующих абзацев - главным образом для будущих ис-
ториков экономической мысли советского периода - построены на ха-
рактеристиках, содержащихся в публикациях, посвященных анализу
политико-экономических сочинений А. А. Вознесенского или в какой-
то мере связанных с ними.

Теоретические работы Александра Алексеевича, содержащие нема-
ло новых, свежих для своего времени идей, относятся главным образом
к этапу становления (двадцатые - первая половина тридцатых годов)
советской политической экономии и в связи с этим отражают существо-
вавшую тогда борьбу взглядов по коренным вопросам теории. Именно в
двадцатые годы, как подчеркивают исследователи, до начала предпри-
нятого Сталиным идейного и организационного погрома в экономической
науке и физического уничтожения многих из лучших ее представителей,
были заложены основы для появления и развития политической экономии
социализма. Внес свой весомый вклад в этот процесс и А. А. Вознесен-
ский. Ярко выраженная особенность его работ - их глубокая методоло-
гичность, что имело исключительно важное значение в условиях, когда
еще только вырабатывались принципы научного анализа совершенно
новой социально-экономической действительности, а предлагаемые
выводы проверялись суровой практикой жизни.
Гак, за два года до начала широкомасштабной дискуссии по этой
проблеме Александр Алексеевич в обширной статье «К вопросу о по-
нимании категории абстрактного труда» (1925 г) первым выступил как
против механистических, так и против идеалистических ее трактовок,
дал в этой и более поздних работах детальный и чрезвычайно ценный
анализ этого основополагающего понятия экономической теории Маркса.

Заметный след в истории политической экономии советского перио-
да оставили два крупных раздела - «Предмет политической экономии»
и «Товар», подготовленные А. А. Вознесенским для вузовского учебни-
ка, вышедшего в 1931-1932 гг. тремя изданиями. Интегральный харак-
тер этих работ, которые представляли собой сплав экономического, фи-
лософского и социологического анализа, позволял студентам пройти
школу подлинно научного мышления, когда в центре внимания исследо-
вателя оказывались внутренние противоречия, присущие экономичес-
ким явлениям и процессам, что и позволяло выявить закономерности их
развития и взаимодействия. В его работах дана всесторонняя характе-
ристика предмета и метода политической экономии и их единства, ос-
новных моментов способа производства материальных благ, содержа-
ния таких понятий, как «производительные силы» и «производственные
отношения», раскрыта диалектика их взаимосвязи.

Как и ряд других экономистов, Александр Алексеевич защищал те-
зис о научной правомерности и необходимости формирования полити-
ческой экономии переходного периода и периода социализма и, что осо-
бенно ценно, уже в те годы, вопреки весьма распространенным пред-
ставлениям, говорил о существовании экономических законов его дви-
жения и их объективном характере. Основным из них на переходном
этапе от капитализма к социализму он считал закон социалистического
обобществления, который реализуется через плановую деятельность
государства. Она же, по его мнению, может быть успешной только при
использовании товарной формы в качестве рычага планирования на-
родного хозяйства. Вместе с тем, подчеркивая товарный характер тог-
дашнего общественного производства, он впервые проанализировал со-
циально-экономическую природу и роль продукта труда в каждом сек-
торе советского хозяйства в переходный период.

В публикациях, посвященных анализу политико-экономических ра-
бот А. А. Вознесенского, отмечается, в частности, и статья «Расширен-
ное социалистическое воспроизводство» (1941 г.), где обозначены его
важнейшие черты и особенности, и именно такая система взглядов на
эту проблему стала затем общепринятой в научной и учебной литерату-
ре. В равной степени это относится и ко многим другим новаторским
позициям в его сочинениях, создававшихся автором в процессе поиска
научной истины, преодоления принимавшихся экономистами (в том числе
и им) в то время за истину заблуждений и активного участия в коллек-
тивной выработке методологических основ и теоретических выводов
нарождавшейся политической экономии социализма.
В высшей степени требовательный к себе во всем, и прежде всего в
научном отношении, А. А. Вознесенский, добиваясь максимальной точ-
ности в содержании, в научной разработке тех или иных идей, умел
изложить их просто и доходчиво. Именно с этих позиций он не был удов-
летворен хорошо известным в те годы весьма полезным при всех его
недостатках четырехтомником «Комментариев» Д. Розенберга к «Капи-
талу» К. Маркса. Александр Алексеевич считал, что раскрыть логику и
содержание этого основополагающего труда можно и нужно глубже,
точнее, доходчивее. И при всей своей сверхзанятости практическими
делами он все же делал наброски для такого издания. К сожалению, они,
как и фактически законченные рукописи двух книг - «Логика и основ-
ные идеи «Капитала» и «Динамика стоимости рабочей силы при капи-
тализме», - были уничтожены вместе с их автором. (Основное содержа-
ние первой из них изложено в статье доцента С. Д. Зака «Об одной нео-
публикованной рукописи А. А. Вознесенского» и в машинописном ва-
рианте подготовленной им же брошюры, находящейся также в упоми-
навшемся фонде РГАСПИ.)

Прирожденный, как многие считали, администратор, блестящий
организатор, он тем не менее остро переживал то, что служебные и
общественные обязанности отвлекали его от чисто научной и препо-
давательской деятельности. Однажды, в пору самых высоких офи-
циальных признаний эффективности его работы на посту министра,
он с ноткой горечи сказал:

- Все, что я делал и делаю в сфере управления, очень скоро пос-
ле того, как я уйду из нее, забудется. Останется лишь то, что принад-
лежит науке.

К счастью, отец все же недооценил человеческую способность
помнить добрые дела независимо от того, к какой сфере жизни они
относятся. Об этом говорит хотя бы то, что в 1998 г., почти полвека
спустя после гибели Александра Алексеевича было тепло и уважи-
тельно, несмотря на новые реальности в стране, отмечено 100-летие
со дня его рождения. В бывшем Ленинградском, теперь Санкт-Пе-
тербургском государственном университете прошли заседание Уче-
ного совета и Всероссийская научная конференция, посвященные
памяти его ректора; от правительства поступила содержательная те-
леграмма, в которой, в частности, подчеркивалось, что «известный
ученый-экономист, министр просвещения Российской Федерации, он
внес крупный вклад в историю университета, высшего и среднего
образования в стране». В «Российской газете» опубликована статья
«Просвещенный век профессора Вознесенского», в нескольких жур-
налах также появились статьи и очерки. Спасибо всем, кто счел нуж-
ным написать их, кто организовал связанные с этой датой мероприя-
тия и принял участие в них, почтив тем самым память об Александре
Алексеевиче Вознесенском.
Ну а по поводу относительной долговечности любого реального вкла-
да в науку он был не далек от истины. Конечно, общественные науки
вообще, а уж в сталинское время тем более, были крайне уязвимы с точ-
ки зрения их объективности. И все же лучшие достижения советских
философов, экономистов, историков не потеряли своей значимости и для
современной общественной мысли, и для ее развития в дальнейшем,
если, конечно, подходить к ним по-хозяйски. Я уж не говорю о том, что,
как известно, в науке отрицательный результат есть тоже результат, по-
рой не менее значимый, чем положительный, ибо только так достигает-
ся се движение вперед, к истине.

Что же касается работ Александра Алексеевича, то и через десят-
ки лет после того, как они были написаны, студенты, аспиранты, пре-
подаватели, научные работники искали его статьи и разделы в учебни-
ках, хотя они находились, как говорится, за семью печатями, в спец-
хранах основных книгохранилищ. В последние десять лет их постигла
общая для практически всех обществоведческих работ советского пе-
риода участь. Когда кучка предателей-авантюристов поставила точку
в истории Советского Союза, началось насильственное тотальное от-
юржение всего и вся, что было с ним связано, в том числе и чуть ли не
а первую очередь в области общественных наук. Понадобились годы,
чтобы появились первые признаки просветления умов (еще не у всех,
к сожалению), понимания того, что без трезвого анализа прошлого и
учета не только его недостатков, пороков и преступлений, но и реаль-
ных, действительно исторически значимых, признанных во всем мире
достижений ничего путного не выстроишь ни в настоящем, ни в бу-
дущем.

В области теоретической экономии повальный негативизм выра-
зился, в частности, в отрицании исторического значения марксистс-
кого учения, в полном, огульном отказе от него, в слепом следовании
западным теориям и учебным курсам, одностороннем увлечении так
называемой экономике - наукой, как ее характеризуют сами авторы,
исследующей «поведение людей в процессе производства, распределе-
ния и потребления материальных благ и услуг в мире ограниченных ресур-
сов». Было бы нелепым отрицать ее полезность для профессиональной
подготовки управленческого и другого административного персонала,
работающего в условиях рыночной экономики, но эта наука (или, если
угодно, учебный курс) отнюдь не поднимает мысль человека к звездам,
сводя, главным образом, его интересы к счету прибылей и убытков, кон-
курентной борьбе и прочим нужным, конечно сугубо земным, повсед-
невным задачам и проблемам. Может быть, этого и достаточно для,
как принято говорить, западной хозяйственной и общественной прак-
тики, но этого явно недостаточно для России, беспомощно барахта-
ющейся в пучине всеобщего кризиса и не способной ныне опреде-
лить ни цели, ни реальные пути и перспективы своего дальнейшего
существования (рука не поднялась написать - развития, ибо пока и,
боюсь, еще долго речь может идти только о ее прозябании, деграда-
ции, умирании, самоуничтожении).

Надо полагать, именно растущее понимание катастрофического по-
ложения страны и народа, бесплодности и бесперспективности много-
летних заверений (не говорю - усилий) сменяющих друг друга властей
в стремлении вытащить российские государство и общество из помой-
ной, чтобы не сказать выгребной, ямы, в которую они же (!) их и сброси-
ли, лежит в основе некоторых новых явлений в обществоведении. В пос-
леднее время все очевиднее просматриваются пока еще слишком роб-
кие, но все же прогрессивные на фоне царящих во внутренней политике
последнего десятилетия XX в. творческой импотенции и интеллекту-
ального маразма тенденции в этой области знания. Пожалуй, пионером
здесь выступают экономисты, поскольку они ближе всего, естественно,
связаны с наиболее «провальной» в нынешних условиях сферой жизни
- с народным хозяйством, а точнее с тем, что от него еще осталось.

Эти тенденции проявляются в постепенном отходе от западных на-
учных и учебных шаблонов, о которых говорилось чуть выше, в возрож-
дающемся и возрастающем интересе к творческому осмыслению отече-
ственного и зарубежного теоретического наследия и практического опыта
экономического развития. Обнадеживает то, что все больше внимания
уделяется особенностям нашей страны (от географических и климати-
ческих до исторических и ментальных) и анализу современного этапа
ее существования, ощущаются растущие неудовлетворенность узкоде-
ляческим взглядом на функции экономических субъектов и институтов
и тяготение к научным обобщениям, к политической экономии как од-
ному из важнейших элементов процесса познания обществом самого
себя и формирования личности человека и гражданина. Речь идет, бе-
зусловно, не о возвращении к единым и для всех обязательным идеоло-
гическим догмам, а о создании научной концепции развития общества,
о его трезвом самоанализе и понимании на их основе своих реальных
перспектив. И это - возрождение обществознания, творческий подъем в
каждой из составляющих его дисциплин, их эффективная роль в спасе-
нии страны и народа, в сознательном выборе ими оптимальных путей
развития в XXI в. - на наших глазах становится необоримым требова-
нием самой жизни.

...Активное, творческое начало было одной из главных черт характе-
ра и деятельности Александра Алексеевича. Он стал одним из основате-
лей специального высшего экономического образования в стране - орга-
низатором и деканом первого экономического (тогда он назывался поли-
тико-экономическим) факультета, заведовал кафедрами по этой дисцип-
лине в ряде вузов Ленинграда, в том числе, конечно, в своем родном
университете. Став его ректором, он сделал все возможное и сверхвоз-
можное для спасения коллектива во время блокады Ленинграда и в эва-
куации, а затем внес огромный вклад в восстановление и развитие своей
КОРНИ

I ниавеза Михайловна Судакова

(Ма 111111111а), Василий Мартемьянович

< » В1к»в (5.07.1872(7)-6.09(?). 1937)

< права), Дмитрий Михайлович Малинин

Елизавета Михайловна Судакова
(1875 (?) 1949), Любовь Геор|иевпа
Вознесенская (30.09.1866 - 15.01.1951)
(справа) с первым внуком. 1929 г.

Мать - Анна Васильевна Судакова.

1930 г. (17.01.1902-29.08.1979)

Озец- Александр Алексеевич
Вознесенский. 1930 г.
Лидия Васильевна Судакова -
самоот верженный «хранитель и
спасатель» трех поколений семей своих
сестер и братьев, автор воспоминаний
«Былое» (см. «Приложения»),
(13.03.1909-28 02.1990)

А это - одна из вез вей: Эрнест
Александрович Вознесенский на научной
конференции в Хабаровском институте
народного хозяйства. 1977 г.

(в центре), автор воспоминаний
«Вхождение в жизнь» (см. «Приложения»).

(24.04.1931-1.02.1997)
ВОЗНЕСЕНСКИЕ

\ |гм шдр Алексеевич
Г 01 1X98-28.10.1950)

Мария Алексеевна
(17.11.1901 28.10.1950)

11н|<<> ши Алексеевич

III’ 1903-1.10.1950)

Валентина Алексеевна
(9.01.1906- 10.02.1996)
Село Теплое Тульской губернии. Здесь семья Алексея г (митриевича и Любови
Георгиевны Вознесенских жила до 1907 г.

Уездный город Чернь, в котором Вознесенские жили с 1907 г. (снимок 1912 г.)
Черненое высшее начальное училище

Черпская библиотека, в которой Александр, Мария, Николай и Валентина

II  1иесенские перечитали все книги
После награждения д II V и его ректора А. А. Вознесенского (второй справа в первом
ряду' орденами Ленина. В группе па! ражденных профессоров университета: в первом
ряду слева академики А. А. Байков, Е. В. Гарде, справа - Н. С. Державин, во втором
ряду’ второй справа - Б. Д. Греков, слева от пен» чл.-корр. АН СССР В. А. Догель.
Февраль 1944 г.

А. А. Вознесенский на общеуниверситетском митинге в связи с Победой в Великой
Отечественной войне. 9 мая 1945 г.
II к..\м Общеславянского комитета в Варшаве. Председатель комитета

1> Масларич (слева) и вице-нредседа1ели А. А Вознесенский и С. Благоева. 1948 г.

I жественное “седание Ученого совета ЛГУ, посвященное 50-лез ию

\ V Вознесенского, ставшего министром просвещения РСФСР. 5 марта 1948 г.
Донское кладбище (Москва). Фрапменты
мемориала, открытого 26 января 1996 г.
Авторы - скульптор, лауреат Ленинской
премии Ф. М. Согоян, архтекюр
А. И. Муромский.

Фото! рафии Л. Глаголева

ЬЫЛИДЛЯВАС
ПРЕВЫШь ВСЕГО
ЦРЕМЯ СОХРАНИ)
ВАША ИМЕНА .

ПШ1 Г'Е80*0А НИ * МАИ

ишшк' пне
япшавда!

М81п. 1ШШа1Ы 1АШ.ДЧ
тмин етиия

НШМ МШИ айаЛН
К1циг .••пая
мт, маша амисвн
вияи-аикте
сшша акша анашаат
И111Ш »ЛЯ5
тмм- пиимви
»^1И? 2! «Ж
««п»иа*ь8слгиови

ЬШЕ

И.Ц ВИН**!

- ?я*"-

ЗвМПЛ

«ИК» “У*1

-вс:
Пр подаватели и учащиеся Чернского высшего начального училища.
11 Вознесенский - второй справа в первом ряду

Ч< риской уездный съезд Советов. В центре во втором ряду - Н. Вознесенский
На партийной работе в Донбассе. В группе юваришей - Н. А. Вознесенский (первый
слева во втором ряду). 1927 г.

Члены экономического семинара Экономического Института Красной профессуры.

Руководитель семинара Н. А. Вознесенский (второй слева во втором ряду). 1931(?) г.
М. И. Калинин вручает председателю Госплана СССР Н. А. Вознесенскому первый
>1>1еп Ленина. Февраль 1941 г.

Первый заместитель Председателя СНК СССР Н. А. Вознесенский представляет
11равительство СССР в г. Куйбышеве. XXIV годовщина Великой Октябрьской
оциалисгической революции. На трибуне (слева направо): Н. М. Шверник, Н. А.

Вознесенский, А. А. Андреев, М. И. Калинин, К. Е. Ворошилов. 1941 г.
О восстановлении гиганта отечественной металлургии «Запорожстали» разговор идет
на заводском дворе. Слева направо: первый секретарь Запорожского КП(б)У
Л. И. Брежнев, дирекюр «Запорожстали» А. Н. Кузьмин, заместитель Председателя
Совета Министров СССР, председатель Госплана СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б)
Н. А. Вознесенский, управляющий гресгом «Запорожстрой» В. Э. Дымшиц. 1947 г.
В  упшно, на воздушном параде. Слева направо: Н. А. Вознесенский, И. В. Сталин,
К I । гвальд, В. М. Молотов. 1948 г.

11. А. Вознесенский с семьей: женой Марией Андреевной и дочерьми Маей и Наташей
«Ближняя», в Волынском, дача Сталина. }десь он в ючснпс примерно полутора лет
до освобождения Н. Л. Вознесенского от всех служебных обязанностей постоянно
работал с ним. Фото авюра, конец 60-х  г.

Даже вольнолюбивые березы на сталинской даче должны были стоять «во фрупт»,
чтобы никто не мог укрыться в чащобе. Фою автора, конец 60-х п.
II >юй компаи в 1948 г. И. В. Сталин, обращаясь к членам Ноли!бюро, назвал
II \. Вознесенского своим преемником в Правительс1ве С( СР и гем самым -
по н.ио или невольно положил начало созданию «ленинградскою цела».

<1*|>ю авюра, конец 60-х гг.

1\ 1емориальная доска па доме № 3 по ул. Грановского (ныне - Романов пер.) в Москве.
' становлена в 1973 г. (даты на доске не точны)
Ленинградский финансово-экономический ипстизу'г им. Н. А. Вознесенскою с ею
бюстом перед входом. Инсгитуз (ныне ('.-II. Государственный унимрсизег
экономики и финансов) носил эзо имя с 1963 г. до начала 90-х гг.

Памятный камень на Левашовской пустоши (под Лениш'радо'|). где были
захоронены шестеро из осужденных по гак называемому «ленинградскому делу».

Установлен семьей Н. А. Вознесенского в 1998 г. Фого ангора
а1та та1ег, вскоре после войны потеснившей на вершине системы выс-
шего образования Московский университет. За время «ректорства» Алек-
сандра Алексеевича в ЛГУ дополнительно появились четыре факульте-
та, сорок шесть кафедр, двенадцать научно-исследовательских институ-
тов и т. д., и на первых же послевоенных выборах в Академию наук
( ССР сразу шестеро ученых университета стали ее действительными
членами и девятнадцать - членами-корреспондентами.

Крупные и плодотворные изменения произошли и в качественных
характеристиках научной, преподавательской и воспитательной работы.
Многие его начинания приобрели общесоюзное значение и способство-
вали прогрессу всего высшего образования в стране.

Правда, нашелся человек, профессор Фриш, который в своих воспо-
минаниях попросту оклеветал университет и его людей, включая ректо-
ра, что вызвало возмущение тех, кто на своих плечах вынес тяготы вой-
ны и послевоенной разрухи. Надо полагать, предчувствуя такую реак-
цию, он не решился опубликовать эту работу при жизни и распорядился
предать ее гласности лишь через четверть века после своей смерти. Так
вот, автор пишет сам о том, как Александр Алексеевич всячески помо-
гал ему в трудные и даже критические моменты жизни, за что, кажется,
можно быть только благодарным. Действительно, продолжая препода-
вать в университете, он в течение многих лет встречался с друзьями отца
в дни его рождения, участвовал, не колеблясь, в посвященных ему глу-
боко уважительных публикациях, но... в то же самое время писал свои
воспоминания с диаметрально противоположными оценками и характе-
ристиками. Видимо, проблема совести для него не существовала. А при-
чина столь негативной позиции состояла в том, как это вполне отчетли-
во просматривается в книге, что ректор, назначив его в начале войны
деканом факультета, не позволил ему бежать из Ленинграда, когда фа-
шистские войска подступили к городу, и тем «обрёк» автора будущих
воспоминаний (вместе с собой, всем руководством и коллективом уни-
верситета, поскольку существовало решение властей о неэвакуации этого
вуза) на муки блокады... Просмотрев книгу и получив письма-протесты
от ознакомившихся с нею бывших универсантов - блокадников, я на-
правил вместе с этими документами соответствующее письмо в выпус-
тившее ее издательство, директор которого принес извинения за публи-
кацию непроверенных фактов и ложных суждений. Здесь же рассказы-
ваю об этой ложке дегтя, полагая, что раз она существует, моя обязан-
ность, истины ради, упомянуть о таком крайне редком для литературы
об Александре Алексеевиче выпаде против него.

Подлинная интеллигентность и широкая эрудиция (недаром его на-
зывали «Луначарский нашего времени»; отец, правда, совершенно ис-
кренне полагал, что такая параллель неправомерна, в связи с чем рас-
сказал мне о действительно достойных восхищения способностях свое-
го далекого предшественника) позволили ему творчески подойти, после
назначения министром просвещения РСФСР, и к проблемам среднего
образования. Отсылая опять-таки профессионально заинтересованных
в этой проблематике читателей к подготавливаемой мной библиографии,
расскажу лишь о некоторых деталях, отсутствующих в перечисленных
там многочисленных публикациях.

Еще до войны, когда Николай Алексеевич стал снова работать в
Москве, между братьями состоялась договоренность о том, что Алек-
сандр Алексеевич раз и навсегда остается в Ленинграде. Это совер-
шенно устраивало обоих, и на неоднократные предложения занять
тот или иной пост в Москве отец отвечал отказом, а если дело вопре-
ки его желанию, с которым тогда не очень-то считались, доходило
до подготовки решения, Николай Алексеевич как кандидат в члены,
а позднее член Политбюро всегда накладывал свое «вето» (для это-
го ему было достаточно написать на опросном листе без всяких объяс-
нений одно слово: «Возражаю»). Так этот механизм и действовал до
тех пор, пока Жданов и Кузнецов не согласовали со Сталиным на-
значение отца на пост министра просвещения. Тут «вето», а оно на
этот раз было выражено еще более жесткой формулировкой «Кате-
горически против», сработать уже не могло...

В то время, когда отец пришел на эту работу, в ЦК партии сложилось
резко критическое отношение к деятельности Академии педагогичес-
ких наук и ее президента И. А. Каирова. Александру Алексеевичу было
даже предложено параллельно с министерством взять на себя и руко-
водство академией. Он отказался, заявив, что поможет президенту в те-
чение полугода выправить положение. И действительно, они постоян-
но, даже по воскресеньям (тогда был один выходной день в неделю),
чаще всего в доме отдыха «Сосны», работали над проблемами академии
до тех пор, пока вопросы к ней не были сняты. И когда отца освободили
от должности министра, а Ивана Андреевича назначили на нее, он ска-
зал: «Александр Алексеевич, я не имею к Вам никаких претензий, ниче-
го, кроме благодарности».

Когда отец сообщил мне об этом разговоре, я спросил его:

-	Как ты думаешь, Каиров долго продержится на этом посту?

-	Да, - ответил отец. - Он совершенно безынициативен и никог-
да не выдвинет никаких новых идей. А именно такие люди, как вид-
но, сейчас и нужны.

И правда, уж не знаю, по этой ли, по другим ли причинам, но Иван
Андреевич, кажется, действительно поставил рекорд длительности пре-
бывания на этом весьма горячем участке государственной работы.

Что же касается претензий, то их не было по существу и у руковод-
ства ЦК. За несколько дней до формального освобождения от работы -
Сталин подписал соответствующее постановление Политбюро 12 июля
1949 г. - отца вызвал Маленков. Между ними состоялся довольно любо-
пытный разговор:

- Александр Алексеевич, надо оставить пост министра.
Разве у ЦК есть какие-то претензии к моей работе? До сих пор
партийная печать весьма высоко оценивала то, что делает министерство,
и поддерживала нас в этом.

Да, претензий, действительно, нет, но... не пойдет у Вас это дело,
не пойдет... А что касается претензий, то Вы, как коммунист, должны
помочь Центральному Комитету: подумайте и сообщите нам, какие не-
достатки в Вашей работе могут быть Вам предъявлены...

Цинично, конечно, но хотя бы откровенно... И вот мы, сидя на даче
министерства (пока она еще оставалась за отцом), придумывали вдвоем
>гн «самообвинения». Например, я говорил:

- Может быть, ты бывал иногда резок в разговоре с сотрудниками?

Наверное, если работа того требовала. Давай, запишем.

В общем, соединенными усилиями набрали «целых» шесть недо-
статков, которые затем и были предъявлены Александру Алексеевичу
на заседании коллегии министерства.

Сделано это было его ярыми недоброжелателями - Дубровиной и
Михайловым. «Она» заведовала сектором школ в аппарате ЦК и пыта-
лась командовать работой министерства, а отец не любил чьего-либо
непрошеного вмешательства в свои прерогативы. «Он» же был первым
секретарем ЦК ВЛКСМ и тоже стремился постоянно ввязываться в воп-
росы, входившие в круг обязанностей прежде всего министерства про-
свещения. Разумеется, отец должен был считаться с этими организация-
ми, но садиться себе на голову никому не позволял. Именно этим людям
Маленков и поручил провести упомянутое расширенное заседание кол-
легии. Александр Алексеевич был приглашен в президиум, и после его
доклада состоялись заранее намеченные выступления участников засе-
дания. И тут произошло нечто совершенно неожиданное: выходившие
на трибуну один за другим с явно неподобающим случаю воодушевле-
нием говорили о том, как кардинально изменилась работа министерства,
какие новые и благие веяния произошли во всей системе просвещения,
в школах, интернатах, институтах... Михайлов некоторое время был бук-
вально в шоке, а потом опомнился и стал требовать от выступавших:

- Скажите, кто мешал Вам в работе?

- Никто. Мы работали очень интенсивно и дружно, без помех.

- Нет, Вы все-таки чего-то не понимаете... Скажите, кто именно
мешал Вашей работе?

Выступающий молча мнется на трибуне. Михайлов поворачивается
к нему всем корпусом, вытягивает обе руки в сторону Александра
Алексеевича и, потрясая ими, восклицает:

- Так кто же, в конце концов?!

Понурив голову, выступающий вынужден выдавить из себя искомое:
- Министр...

Рассказывая мне об этом, отец не столько удивлялся методам Михайло-
ва, сколько радовался выступлениям своих коллег, тому энтузиазму, с кото-
рым они говорили о пройденном пути и о новых, еще не решенных задачах.
Дубровина и Михайлов получили вполне «заслуженные» ими поощ-
рения: она стала заместителем министра просвещения РСФСР, а он че-
рез некоторое время - секретарем ЦК КПСС, позднее - министром куль-
туры СССР. Тем министром, который говорил, например, так: «Что Вы
мне о нем рассказываете? Он же гурман в искусстве!» Видно, путал слег-
ка это понятие с другим, более привычным - турман... Документы, ста-
каны и т. п. - тоже из его лексикона. Бедная наша культура - ей далеко не
всегда везло на действительно культурных руководителей.

Ну а когда отец предупредил меня о предстоящем освобождении от
его поста, я тотчас ответил ему:

- Папа, не переживай! Мы же любим тебя не за то, что ты - министр.
Станешь заведовать кафедрой - проживешь на десять лет дольше, и это
будет нашей самой большой радостью.

Увы, в то время я еще не понимал, что произошедшее - первая сту-
пень не к нормальной человеческой жизни, а к спуску в ад, из которого
возврата нет.

Не сразу осознал это, наверное, не только я: вскоре после освобож-
дения его от работы, когда он был дома, раздался телефонный звонок. Я
снял трубку и сказал: «Слушаю» (а голос у меня был очень похожим на
отцовский) и в ответ услышал:

- Александр Алексеевич, это Ворошилов.

Пришлось ответить:

- Здравствуйте, Климент Ефремович. Но это - его сын. Я сейчас по-
зову Александра Алексеевича.

И то ли Ворошилов действительно не понял ситуации, то ли совер-
шил акт гражданского мужества, но во всяком случае он тепло перего-
ворил с ним и даже предложил (а он был тогда заместителем Председа-
теля Совета Министров СССР и председателем Бюро Совмина по куль-
туре):

- Если у Вас будут какие-либо затруднения, обращайтесь прямо ко мне.

Однако он достаточно быстро оценил реальный ход событий и воз-
можные последствия его вмешательства в них, и, когда Александр Алек-
сеевич позвонил ему с просьбой о встрече, Ворошилов ответил:

- Нет, зачем же встречаться, все, что Вам нужно, Вы можете сказать
по телефону.

Разумеется, Александр Алексеевич по телефону ни о чем говорить
не стал. Так что верно, скорее всего, мое первое предположение...

Научный, творческий подход к любому делу, помноженный на неис-
сякаемую энергию и еще раз - на высочайшую организованность, по-
зволил ему за короткое время решить или подготовить решение множе-
ства вопросов жизни всей системы народного образования (просвеще-
ния) не только в Российской Федерации, но и в масштабах страны. От-
звуки его идей, предложений и практических дел в сфере высшего и
школьного образования, воспитания молодежи, распространения науч-
пых знаний во всех слоях общества были слышны и через десятки лет
после его гибели. Не пытаясь даже перечислить задуманное и испол-
ненное им в этих областях, ограничусь опять-таки несколькими деталя-
ми, даже не первостепенного значения.

Именно при Александре Алексеевиче началась подготовка ликвида-
ции раздельного обучения мальчиков и девочек. Во время войны оно
было введено Сталиным, и это обстоятельство требовало особенно тон-
кой политики для формирования общественного мнения и изменения
позиции, как тогда было принято говорить, ЦК партии, то есть на деле -
того же «вождя». И отец бывал очень доволен, когда тем или иным обра-
зом удавалось подтолкнуть мысли и населения, и педагогов, и организа-
торов народного образования в сторону возвращения к нормальной, об-
щей для мальчиков и девочек системе обучения и воспитания.

Несмотря на то что нужно было придерживаться существовавшего в
то время для руководителей определенного ранга «порядка», согласно
которому они разъезжались по домам только в середине ночи, когда Ста-
лин покидал свой рабочий кабинет, Александр Алексеевич все равно
обычно «прихватывал» с собой (а уж на выходной день тем более) со-
лидную пачку документов, ждущих его просмотра и реакции. Думаю,
что скорее для моего ознакомления с методами функционирования ме-
ханизма государственного управления, нежели для практической помо-
щи, он иногда просил меня просмотреть эти материалы, рассортировать
и высказать соображения по тем или иным из них, порой прямо спраши-
вая: «Какое бы решение принял ты по поставленному здесь вопросу?»
11омню, меня поразил тот факт, что сам Председатель Совета Министров
СССР, то есть Сталин, в ответ на просьбы министерства просвещения
принимал и подписывал постановления об... освобождении военными
каждого конкретного школьного здания где-нибудь, например, в Сиби-
ри, занятого ими еще в 41-45 гг. и не возвращенного органам народного
образования даже в 48-49-м. За этими многочисленными фактами виде-
лись, конечно, и реальное положение страны после тяжелейшей войны,
и чудовищная степень централизации власти, когда только высший ру-
ководитель решал даже такие вопросы. Ну а какими еще вопросами и
насколько детально, повседневно и лично занимался Генералиссимус
после войны, я достоверно узнал лишь через полвека, когда ознакомил-
ся с некоторыми документами в бывшем Архиве Политбюро. Расскажу
об этом в одной из следующих глав.

Вообще Победа Советского Союза в Великой Отечественной войне,
похоже, окончательно убедила Сталина (если у него вообще когда-ни-
будь были в этом сомнения) не просто в своей гениальности, но и в не-
погрешимости, в совершенстве своего мышления. Однако для того, что-
бы это было понятно любому случайно уцелевшему скептику внутри
страны и, конечно, гражданам и руководителям зарубежных государств,
все, что появлялось под эгидой его имени, должно было быть непрев-
зойденным и в этом качестве сохраняться, в зависимости от назначения,
на долгие годы и десятилетия, а то и на века. Я столкнулся с этим, когда
отец попросил меня внимательно прочитать только что подготовленный
специальной комиссией новый проект свода правил русской орфогра-
фии и пунктуации. Не могу сказать, что он был идеален: я обнаружил в
них 121 ошибку. Что и как, прочитав ее после меня, поправил в книге
Александр Алексеевич перед отправкой проекта Сталину, не знаю, но, ког-
да я спросил отца о перспективе выхода в свет этой работы, он ответил:

- Думаю, проект постигнет судьба всех предыдущих: Сталин не даст
на него никакого ответа и тем самым снова «заморозит» его на годы,
хотя нужда в таком нормативном издании очень остра.

- Но почему? Ведь книга уже подготовлена на уровне, вполне доста-
точном для практического использования. Если филологи позднее «изоб-
ретут» что-то существенное, можно будет внести это в новое издание и
в практику преподавания.

- По сложившемуся порядку, ни одно мало-мальски заметное собы-
тие в любой области жизни не может произойти без личной санкции
Сталина, в том числе и издание наших «Правил». Но раз что-то выходит
в свет с его благословения, то это должно быть выше любой критики,
соответствующим тому, что именуется «сталинским гением». Поэтому-
то с довоенных времен переделывается по указаниям Сталина, но до
сих пор не может родиться учебник политической экономии, - нет уве-
ренности в его безупречности, в том, что какие-то сформулированные
там положения не будут поставлены под сомнение ходом жизни. Каза-
лось бы, «Правила» с этой точки зрения менее уязвимы, но думаю, что
их постигнет такая же судьба.

К сожалению, Александр Алексеевич оказался прав: учебник поли-
тической экономии только с 1937 по 1941 г. переделывался 15 (!) раз,
после войны работа продолжалась еще несколько лет, и появился он
лишь в 1954-м, а «Основные правила орфографии и пунктуации» и того
позднее - в 1956 г. (они действуют, в отличие от учебника, и по сей день).

Пожалуй, скажу несколько слов о том, как вообще относился отец к
Сталину. В наших разговорах, так или иначе его касавшихся, он не обо-
значал точек над 1, но, суммируя свои наблюдения, я понял, что никаких
восторгов вождь у него не вызывал. Ни в теоретическом, ни в практи-
чески-политическом плане он никогда не ставил его вровень с Лени-
ным. Вместе с тем как опытный политик отец понимал, что судьба всего
народа и любого гражданина, в том числе его самого, прямо или косвен-
но подчинена капризу, воле, решениям Сталина, перед которыми бес-
сильны и факты, и логика, и закон. Так, незадолго до ареста он, объяс-
нив мне цели и методы деятельности Берии, Маленкова и Кагановича
по дискредитации своего брата, Николая Алексеевича, сказал:

- Нас всех могут физически уничтожить. Единственная, хотя и сла-
бая надежда - на прямое вмешательство Сталина. Но что бы со мной ни
случилось, знай всегда: перед партией и государством я не виноват ни
на йоту.
И все же, несмотря на ощущение такой абсолютной зависимости от
позиции Сталина, отец, будучи человеком широко образованным, не мог
принять без, по крайней мере, душевной неловкости фимиам, который
воскурялся в стране вокруг «вождя народов» в таких масштабах и хо-
пуйски-верноподданнических формах, что по существу превращался в
подобие газовой атаки на население, не имевшее для защиты своего ду-
ховного здоровья никакого идеологического или нравственного «проти-
вогаза». Нормой стало, например, завершать каждую лекцию или док-
пад именем Сталина, что, кстати, автоматически обеспечивало высту-
павшему дежурные аплодисменты зала, да еще стоя. Как-то в разговоре
об этой неприличной традиции отец обронил не без оттенка самоуваже-
ния:

- За всю жизнь я только раз, в безвыходной ситуации - тема обязы-
вала, - позволил себе закончить лекцию таким традиционным образом.

То ли этот разговор запал мне в душу, то ли сработали гены, но через
много лет я поступал в аналогичных ситуациях точно так же: относясь к
Хрущеву и Брежневу явно лучше, чем многие из их прихлебателей, я не
мог позволить себе включиться в хор славивших своих патронов даже в
гех случаях, когда для этого были определенные основания или хотя бы
поводы. Как ни удивительно, кто-то заметил такую позицию, и в ЦК
поступил донос (интересно чей?) о том, что я в своих телевизионных
программах на Леонида Ильича не ссылаюсь и вообще его не упоми-
наю. Из Отдела пропаганды раздался звонок моего хорошего приятеля
К С. Велтистова, выполнявшего соответствующее поручение началь-
ства, Главному редактору Главной редакции пропаганды Центрального
телевидения (основные мои программы шли по ее линии) Ф. Р. Бруеву с
требованием срочно отчитаться о том, сколько раз упоминал я Брежне-
ва. Федор Романович был очень взволнован таким запросом, так как он
грозил крупными неприятностями не только мне, но и ему. Однако вы-
ход я быстро нашел в том, что некоторые выступавшие в передачах «ру-
ководящие товарищи» - очевидно, это полагалось по их положению -
Леонида Ильича время от времени вспоминали. Мои коллеги произвели
подсчет спасительных для нас ссылок, к нему приложили выпечатки из
стенограмм и отправили все это в отдел. В результате на этот раз донос
цели не достиг, а я, да простят меня за нескромную шутку читатели,
получил лишнее подтверждение правильности моего постоянного тре-
бования к самому себе: надо быть умнее своих противников, что, прав-
да, в данном случае было не так уж трудно...

История эта невольно напомнила мне о том, что требование Чехова
выжимать из себя по капле раба оставалось в советском прошлом и ос-
тается актуальным в псевдодемократическом настоящем. Более того, оно
еще более значимо именно сейчас, когда под лозунгом развития демок-
ратии создается общество немногих богатых, которые позволяют себе
все, в том числе безнаказанно преступать закон, и огромного большин-
ства бедных и нищих, которых закон не только не защищает, но и попро-
сту третирует. Сегодня люди вымаливают заработную плату и пособия,
не выплачиваемые им месяцами и даже годами, а завтра при таком по-
рядке вещей вернемся к «Дозвольте, барин, ручку поцеловать!» - вот
перспектива для тех, кто не владеет ни промышленным гигантом, ранее
бывшим общенародной, государственной собственностью, ни десятка-
ми или сотнями гектаров земли, отобранной у бывших колхоза или со-
вхоза, ни нажитыми воровскими путями и способами явными и тайны-
ми капиталами в России и за рубежом.

Да, но я опять задумался о настоящем, забыв на время о прошлом.
Вернусь в него. В течение всех четырнадцати месяцев, пока до гибели
своей отец находился в тюремных казематах, а брат и я оставались еще
на свободе, мы почему-то получали на домашний адрес письма ему как
депутату Верховного Совета СССР. Видимо, их пересылал кто-то из этого
госаппарата, где они были уже не нужны, потому что эти письма содер-
жали не просьбы, а удивительно теплые слова бесконечной благодарно-
сти Александру Алексеевичу за реальную помощь людям, порой уже
отчаявшимся когда-нибудь решить свои проблемы. И больше всего меня
поражала парадоксальность ситуации: среди обращений к нему, находя-
щемуся в тюрьме и при том явно накануне гибели, были письма тех, кто
освободился по его ходатайству из заключения, или их родных и близ-
ких, а ведь в то время это казалось почти невозможным. К слову, даже
во время войны, еще не будучи депутатом Верховного Совета, он умуд-
рялся решать подобные головоломки. Помню, он как-то упомянул, что
сумел тогда вырвать из ссылки В. В. Виноградова - будущего академи-
ка, светило отечественной филологии и литературоведения.

Впрочем, вся административно-управленческая работа отца и в Ле-
нинграде, и в Саратове, и в Москве была ежедневно пронизана, среди
других дел, конкретной заботой о конкретных людях, множество приме-
ров чего приводится в воспоминаниях тех, кто не забыл и этой стороны
его деятельности в университете (недаром там его за глаза так и называ-
ли - «папа-ректор») и министерстве.

Не могу не упомянуть вкратце, среди прочих, о еще одной ипоста-
си Александра Алексеевича: он был вице-председателем Славянского
комитета СССР и Общеславянского комитета, избранного первым пос-
левоенным Славянским конгрессом, состоявшимся в Белграде в конце
1946 г. Как представитель Советского Союза в этом комитете, он внес
большой вклад в объединение славянских народов, направленное на
искоренение остатков фашизма, противодействие тенденциям его воз-
рождения, на борьбу за мир и безопасность во всем мире, против угро-
зы новой войны. Интересно отметить, что движение это (может быть,
в значительной мере на волне еще не остывшего энтузиазма, вызван-
ного Победой над гитлеровской Германией и ее союзниками и воен-
ным сплочением стран, боровшихся с ними) очень активно поддержи-
налось, как говорится, простым народом во всех славянских странах.
11осле ареста отца навсегда (для семьи, по крайней мере) исчезли фо-
тографии гигантских, до ста тысяч человек, митингов на площадях
Польши, когда он выступал перед этим людским морем бесконечного
человеческого потока, до отказа заполнившего центральный проспект
столицы Югославии, с плывущей над ним на руках студентов Белград-
ского университета фигурой Александра Алексеевича - представите-
ля русского народа, великого Советского Союза. Невозможно было без
волнения смотреть на счастливые, взволнованные лица и молодежи, и
ветеранов, охваченных единым порывом. Такое искусственно не со-
здашь, по заказу не организуешь... Был даже период, когда руковод-
ство одной из славянских стран прощупывало возможность ее вхожде-
ния в СССР на правах 17-й союзной республики. Сталин такую идею
отклонил - видимо, из геополитических соображений. Но все это го-
ворит о том, что в те годы братство славянских стран и народов креп-
ло. И можно только горько пожалеть, что уже через какие-то два-три
года в результате диктаторской, великодержавной политики Сталина,
приведшей, в частности, к разрыву с Югославией, славянское движе-
ние надолго пришло в упадок. Оно потеряло свой поистине массовый,
а в некоторых странах по существу всенародный характер, перестало
быть заметной общественной силой. А ныне, через полвека, и того хуже:
единокровные народы разъединены не только политически, но во мно-
гом и духовно.

Тогда же, после войны, даже при сильно и откровенно звучавшей
политической составляющей этого движения, именно духовному, куль-
турному единству славянства придавалось особенно важное значение.
11о инициативе Александра Алексеевича и при активной поддержке его
личных друзей - президентов Белградской академии наук Александра
Бслича, Пражской академии наук Зденека Неедлы и Болгарской акаде-
мии наук и искусств Тодора Павлова, других коллег из славянских стран
были установлены разнообразные контакты между их учеными, полу-
чили новый импульс исследования по славяноведению (научная сессия
в этой области знания прошла с участием советских и зарубежных спе-
циалистов в Ленинградском университете уже летом 1946 г.) и развер-
нулась подготовка к проведению в Москве первого послевоенного Об-
щеславянского конгресса ученых-славяноведов. Отец был избран пред-
седателем Организационного комитета, проделал большую работу в этом
направлении. К конгрессу, намеченному на весну 1948 г., активно гото-
вилась научная общественность Болгарии, Польши, Советского Союза,
Чехословакии, Югославии, но после того, как по указанию Сталина -
см. «Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б) - ВКП(б) -
КПСС. 1922-1991»-трижды переносились его сроки, он так и не состо-
ялся из-за упомянутых внешних и отчасти из-за внутренних (создание
«ленинградского дела», по которому погиб и А. А. Вознесенский) поли-
тических событий 1948-1949 гг.
Теперешняя наша жизнь вновь актуализировала проблему единства
славянских народов. Пожалуй, она даже стала или может стать в неда-
лекой перспективе еще более значимой, а во многом и более сложной,
чем в первые послевоенные годы. Подчеркну в связи с этим другую сто-
рону вопроса: при всей важности укрепления духовного, культурного
единения славян эта тематика и тогда не была самодовлеющей. То было,
повторю, движение общественно-политическое прежде всего, нацелен-
ное на солидарность и всестороннее сотрудничество славянских наро-
дов. И последнее: «общий, принципиальный момент», говоря словами
Александра Алексеевича, в укреплении содружества славян состоял в
том, чтобы «не противопоставлять себя другим народам, а, наоборот, не
допускать ничего такого, что могло бы быть основанием или хотя бы
поводом к такому противопоставлению». Иными словами, это движе-
ние по сути своей было интернационалистским. Упоминаю об этом в
надежде на то, что подобные соображения, может быть, пригодятся со-
временным сторонникам славянского единства как на территории быв-
шего Советского Союза, так и за ее пределами.

Идеи и практические задачи всемерного укрепления содружества
славян Александр Алексеевич не только пропагандировал в своих вы-
ступлениях в печати и по радио, на массовых митингах и в научных
аудиториях, на заседаниях Общеславянского комитета и Славянского
комитета СССР, но и обсуждал их с руководителями Болгарии, Польши,
Чехословакии, с ведущими деятелями Югославии - И. Тито, Э. Карде-
лем, М. Джиласом. О ставшем позднее известным писателем и поли-
тиком Миловане Джиласе он говорил с особенным уважением. В свою
очередь, Джилас в книге «Беседы со Сталиным», вышедшей в 1961 г.,
тепло вспоминая о встречах с Александром Алексеевичем и Николаем
Алексеевичем, написал: «Со старшим Вознесенским у меня были очень
интересные дискуссии во время Всеславянского съезда в Белграде зи-
мой 1946 года. Мы с ним сошлись на том, что официально признанная
теория «социалистического реализма» является узкой и односторон-
ней. Еще более единодушно мы считали, что в социализме, вернее ком-
мунизме, после создания новых социалистических стран замечаются
новые явления и что в капитализме есть перемены, еще теоретически
не изученные. Вероятно, и его красивая умная голова пала в безумных
чистках»...

В Белграде, в государственном архиве Югославии хранятся доку-
менты, связанные с деятельностью Общеславянского комитета и сла-
вянским движением вообще. Жизнь сложилась таким образом, что «доб-
раться» до этих 20 ящиков мне, к сожалению, не удалось. Остается толь-
ко надеяться, что когда-нибудь ими займутся новые поколения истори-
ков-славяноведов.

И в заключение рассказа об Александре Алексеевиче - еще несколь-
ко штрихов к духовному его облику. После ареста отца во время обыска
в квартире находился мой младший брат, у которого проводившие эту
«операцию» выясняли интересующие их вопросы:

- Где ваши золото и драгоценности?

- У нас их никогда не было.

- А деньги?

- Вот - остаток от последней заработной платы отца. Это все, что есть.

- Ну, а машина где стоит?

- Машины у нас нет.

- Так что же у вас тогда есть?

- Как - что? Книги...

- И это - министр? Вот мы арестовывали министра лесной промыш-
ленности, так у него!..

И дальше взахлеб пошел рассказ о том, что, по мнению обыскивав-
ших, должно быть у «настоящего» министра.

К слову, поскольку в то время союзного министерства и соответствен-
но министра просвещения СССР не было, Александр Алексеевич фак-
тически выполнял и его функции. Понимая это, Сталин предложил на-
значить ему «союзную» заработную плату - отец, однако, от этого отка-
зался. Конечно, мы не бедствовали, но денежные проблемы нас сторо-
ной не обходили. Принося заработную плату, он прежде всего делил ее
па части и говорил мне:

- Отправь, пожалуйста, это бабушке, это - ребятам (сначала трое, а
позднее двое из детей оставались в Ленинграде. - Л. В.), из этого запла-
ти за квартиру.

И, с сомнением глядя на остаток, обычно добавлял:

- Ну а это нам на жизнь...

Для нас не было проблемы в том, что я ходил в университет в пере-
лицованном отцовском костюме или в своей военной форме, но, правда,
имел один «приличный» костюм - для театра или какого-то иного тор-
жественного случая. Это не очень-то соответствовало стандартам жиз-
ни семей руководителей подобного ранга, однако никого из нас такие
«отклонения» не волновали и даже не интересовали. И с полным осно-
ванием могу сказать, что больше всего отец боялся быть запятнанным
каким-нибудь непорядочным поступком, чем-то корыстным. Недаром,
переехав в Москву, он сразу предупредил близкого ему человека: «Ни
одного гвоздя из министерства!» А позднее, когда тот же человек умо-
лял его не пытаться спасать арестованную к тому времени сестру, Ма-
рию Алексеевну («Что ты делаешь?! Ты сам каждую ночь ждешь арес-
та!»), тот непривычно резко ответил:

- Ты что, не понимаешь: мне легче умереть, чем чувствовать себя
подлецом!

Вскоре эту жизненную позицию ему пришлось подтвердить на
практике самым трагическим образом. Нам с братом рассказал об
этом уже упомянутый выше А.И. Кузнецов, расследовавший среди
прочих и «ленинградское дело». По его сведениям, Александра Алек-
сеевича на протяжении 14 месяцев подвергали жесточайшим пыт-
кам, пытаясь поочередно создать вокруг него «дела» по Ленинградс-
кому университету, по министерству просвещения, по Общеславян-
скому комитету или хотя бы включить его непосредственно в «ле-
нинградское дело». И Кузнецов заявил нам:

- Я рассматривал материалы и допрашивал тех, кто так или иначе
был связан с организацией основных довоенных и послевоенных про-
цессов, в том числе Маленкова, Булганина, тогдашних руководителей
«органов» и даже следователей, создававших «дела» вашего отца и дру-
гих ваших родственников. И должен сказать прямо: чудовищные пытки
и издевательства применялись практически ко всем попавшим в ста-
линские застенки, но два человека вынесли то, что вообще выходит за
пределы любого воображения, - Александр Алексеевич и Мейерхольд.
И если бы я рассказал о том, что пришлось пережить вашему отцу, вы
бы сошли с ума. Так что об этом даже не пытайтесь меня расспраши-
вать...

Не знаю достоверно, почему именно на долю великого режиссера
(он был арестован и погиб в 40-м г.) выпали такие пытки, а об отце могу
сказать словами Кузнецова, что, выдержав все, он не запятнал ни одного
человека и спас многих людей от верной гибели, не позволив создать
никакого нового громкого процесса и даже не допустив, чтобы его само-
го включили в «ленинградское дело». Правда, это не избавило его и дру-
гих моих родственников от гибели как раз в связи с этим «делом», и,
возможно, Алексей Ильич именно таким не очень точным образом упо-
мянул о последней детали лишь потому, что отца не ввели - не захотели,
не сумели, не рискнули ввести? - в состав группы осужденных на «го-
ловном» процессе в Ленинграде. Но что же объединяло двух столь раз-
ных, даже не знакомых друг с другом, погибших в разное время людей?
Десятки лет задавал я себе этот вопрос и нашел ответ, сугубо предполо-
жительный, конечно, только в одном: общей для них была, наверное,
истинная интеллигентность (которая, как многие знают, далеко, судя по
«интеллигенции» наших дней, не равнозначна образованности) с прису-
щим ее носителям, в частности, обостренным до самоотвержения, до
готовности идти на муки и гибель ощущением собственной Совести как
императива, высшего нравственного Закона, как верховного Судии...

Однажды в лагере молоденький солдат-охранник, оглянувшись по
сторонам, спросил меня:

- Слушай, а кем у тебя был отец? (Значит, и в той среде какие-то
разговоры возникали. - Л. В.)

- Министром просвещения.

- Ого! (Я понял, что ему этот пост кажется каким-то невероятно
высоким. - Л. В.) Чего ж ему еще не хватало?

При такой постановке вопроса объяснять действительное положение
вещей было явно бессмысленно, да и просто невозможно, и я сказал:

- Видно, не только о себе, а и о других людях, вроде тебя, думал.
Вспоминаю этот диалог как дополнение к рассказу Кузнецова об
Александре Алексеевиче и Мейерхольде потому, что порой мне кажет-
ся: наверное, у людей, без лозунгов, фанфар и самолюбования посвя-
ти вших свою жизнь великой Идее (в чем бы она ни состояла) и своим
современникам, вырабатывается какая-то нестандартная иерархия цен-
ностей, особый кодекс чести, в котором самые высокие требования
предъявляются прежде всего и главным образом к самому себе. Это и
придает им духовную силу, делающую их лидерами не по должности, а
по их внутренней сущности.

...Выйдя от Кузнецова после его шестичасового рассказа о том, как
держались в тюрьме и как погибли отец и другие родственники, я пой-
мал себя на мысли: самое лучшее сейчас - свести счеты с жизнью. Боль-
ше всего мне в тот момент хотелось... иметь машину, чтобы разогнать ее
километров на сто и врезаться в первый попавшийся столб. Месяц я
практически не мог спать вообще - лежал с открытыми глазами до рас-
света, лишь время от времени впадая в какое-то полузабытье. И десять
лег понадобилось на то, чтобы похоронить отца в своей душе. Десять
лет каждую ночь, вопреки фактам, документам, разуму, логике, ждал я
его возвращения и без тени преувеличения готов был тут же расстаться
с жизнью, если бы даже такой ценой мог обнять его живого и сказать:
«Я тебя люблю». И до сих пор мне, старому человеку, больно при мысли
о том, что, умирая, он не услышал этих моих слов...

Закончу эту часть рассказа о нем двумя цитатами из старой, чет-
вертьвековой давности, и одной из недавних статей о нем: «Александр
Алексеевич остался в памяти знавших его как яркая, светлая личность,
как энергичный, деятельный, мыслящий, любивший жизнь и людей че-
ловек с отзывчивым, горячим и благородным русским сердцем». «Он
был одним из самых достойных сынов России».

Как и каждому человеку, мне хотелось бы больше и полнее расска-
зать о родителях и других близких людях, но боюсь, у читателя и без
того напрашивается вопрос, почему в книге так много места уделено
воспоминаниям о них, тем более что мне предстоит написать еще об
одном представителе этой семьи. Открою «секрет»: не только из есте-
ственного желания воздать им должное, но и потому, что впереди - рас-
сказ о так называемом «ленинградском деле», в связи с которым они
погибли, а я хотел бы на их примере показать, прежде всего молодым
читателям, чудовищные стороны сталинского режима, уничтожавшего
всех, кого «великий вождь» назначал в жертвы своему аппарату реп-
рессий, независимо ни от наличия или отсутствия преступлений, ни от
заслуг перед страной и народом. До сих пор перед моим внутренним
взором время от времени возникает белая голова отца за тюремной ре-
шеткой, и я каждый раз думаю, что, наверное, самым страшным, нрав-
ственно невыносимым для него, его сестры и брата, как и для всех не-
винных советских заключенных, было переносить издевательства, изу-
верские пытки, обрести смерть не в фашистских, а именно в советских
тюрьмах и лагерях. Хотелось бы, чтобы сопоставление честного, а для
многих, многих людей их беззаветного служения своему Отечеству и
трагической гибели, организованной от его же имени, заставило хоть
кого-нибудь из прежних и новоявленных сталинистов задуматься над
тем, к какому прошлому зовут они вернуться общество сегодня. И хотя
больших надежд на такое прозрение нравственных калек и политичес-
ких слепцов у меня нет, все же продолжу изложение и осмысление фак-
тов, теперь уже на примере жизни и деятельности Николая Алексееви-
ча Вознесенского.
Глава4

«ГДЕ ТЕПЕРЬ ЭТИ КРЕПКИЕ РУКИ, ЭТИ
ДУШИ ГОРЯЩИЕ - ГДЕ?»
(Окончание)

Н. А. Вознесенский в жизни, на работе, в политике. -

11 лет во главе Госплана страны. -

Сталин-редактор «Военной экономики СССР...». -
История «Политической экономии коммунизма».

Из 5-го тома «Большой Советской Энциклопедии», третье издание:

«ВОЗНЕСЕНСКИЙ Николай Алексеевич (18.11(1.12).19ОЗ - 30.9
(дата не точна: 1.10. - Л. В.). 1950), советский государственный и партий-
ный деятель, академик АН СССР (1943). Член Коммунистической партии
с 1919. Родился в с. Теплое, ныне Тульской области, в семье служащего
лесной конторы. Был на комсомольской работе в Чернском уезде и в г.
Туле. С 1921 учился в Коммунистическом университете им. Я. М. Сверд-
лова; по окончании университета до 1928 на партийной работе в Дон-
бассе. В 1928 - 31 учился, а затем работал в экономическом Институте
красной профессуры и одновременно в ЦКК РКИ, а затем в Комиссии
советского контроля. В 1935 председатель городской плановой комис-
сии и заместитель председателя Ленинградского городского совета. С
1938 председатель Госплана СССР, одновременно член бюро Комиссии
советского контроля. С 1939 заместитель председателя СНК, с 1941 1-й
заместитель (председателя СНК, с 1946 заместитель. - Л. В.) председа-
теля Совета Министров СССР. В годы Великой Отечественной войны
член ГКО; с 1943 член комитета при СНК СССР по восстановлению
хозяйства в районах, освобожденных от немецко-фашистских оккупан-
тов. На 17-м съезде ВКП(б) (1934) был избран членом Комиссии совет-
ского контроля, а на 18-м съезде (1939) членом ЦК ВКП(б). На 18-й
конференции ВКП(б) выступал с докладом «Хозяйственные итоги 1940
и план развития народного хозяйства на 1941». С февраля 1941 канди-
дат в члены, а с 1947 - член Политбюро ЦК ВКП(б). Автор книги «Во-
енная экономика СССР в период Отечественной войны» (1947), являв-
шейся первой попыткой научного анализа развития советской эконо-
мики в годы Великой Отечественной войны 1941-1945. Другие эконо-
мические работы Вознесенского освещают вопросы социалистическо-
го планирования, расширенного социалистического воспроизводства,
хозяйственного расчета, социалистической организации труда. Государ-
ственная премия СССР (1948). Награжден 2 орденами Ленина»1. 1

1 В ряде моментов более детальную и содержательную информацию о Н. А.
Вознесенском заинтересованный читатель найдет в вышедшей в 1999 г. книге В. И.
Ивкина «Государственная власть СССР. Высшие органы власти и управления и их
руководители. 1923-1991 гг. Историко-биографический справочник».
Этот том энциклопедии вышел в свет в 1971 г., когда фактически
шел процесс реабилитации Сталина и возрождения активной фальси-
фикации отечественной истории, особенно периода его правления. По-
этому справка о Николае Алексеевиче кончается вполне благостно, стыд-
ливо умалчивая о том, что в 1949 г. он был арестован, в 1950 г. уничто-
жен по грубо состряпанному, насквозь лживому «ленинградскому делу»,
а после смерти Сталина полностью реабилитирован.

Расскажу в связи с этим о маленьком, но чуть ли не символическом,
как потом оказалось, эпизоде. Кажется, мой брат, будущий доктор эко-
номических наук и профессор, а тогда школьник, и я, студент, были вме-
сте с нашим отцом в какое-то зимнее воскресенье конца 1948 или нача-
ла 1949 г. в Горках-Х на даче Николая Алексеевича. Все вышли из дома
подышать морозным воздухом. Настроение у гостеприимного хозяина
было отличным (впрочем, в плохом состоянии духа видеть этого очень
жизнерадостного человека мне, пожалуй, не довелось вообще), мы шли
с ним рядом, разговаривая и подшучивая друг над другом, по заснежен-
ной дорожке, и он стал по-мальчишески «задираться», то и дело пыта-
ясь столкнуть меня в сугробы. В конце концов я сам напал на него и с
помощью подножки свалил в очередной подвернувшийся сугроб. Этот
прием оказался для него совершенно неожиданным и, хотя он был явно
сильнее и тяжелее меня, увенчался полным успехом. Мы все от души
хохотали над таким поворотом событий, а всего года через два, уже пос-
ле его гибели, я в лагере, да и позднее не раз вспоминал об этом эпизоде,
потому что увидел в нем какую-то зловещую аналогию: вот так же, с
помощью подножки, но уже не в игре, а в реальной жизни, одержали
над ним победу люди, которых я бы не рискнул по их интеллектуальным
и моральным качествам поставить рядом с этой яркой, талантливой лич-
ностью.

Даже противники называли его «глыбой ума», а я бы добавил - по-
стоянно самообучающейся «глыбой». На той же даче по половине пери-
метра кабинета размещались небольшие квадратные столы. На каждом
из них - стопки свежих книг и журналов по самым разным отраслям
знаний - от, скажем, математики и астрономии до металлургии и эпизо-
отологии. Завершала это великолепие недавно вышедшая в свет художе-
ственная литература. Увидев такое тематическое разнообразие, я спро-
сил Николая Алексеевича, зачем ему книги по столь широкому спектру
наук и общественной практики, и в ответ услышал:

-	Я нахожусь на такой работе, что постоянно должен быть в курсе
новейших достижений науки и практики во всех сферах жизни, иначе
не смогу правильно планировать развитие народного хозяйства.

-	Да, но ведь все это невозможно даже просто прочитать!

-	А я и не читаю. Я эти книги просматриваю.

-	Но что может дать такой просмотр?

- Ну, давай проведем эксперимент. Пойдем. Так, математику ты не
любишь и не знаешь... Физику и химию тоже особенно не жалуешь...
биологию... А вот художественную литературу любишь и знаешь. Ты
читал этот роман?

Николай Алексеевич взял книгу, лежавшую сверху стопки на пос-
леднем столе.

- Читал.

- Что ты можешь сказать о нем?

Я изложил свое мнение о романе...

- Хороший анализ. А заметил ли ты?..

И Николай Алексеевич почти процитировал пространное описание
природы и обратил внимание на ряд других пренебрежительно пропу-
щенных мной деталей.

- Так, значит, ты все же книгу прочитал? - продолжал упорствовать я.

- Нет, я только пролистал ее. На это ушло минут 10 -15 - большего
времени у меня не было...

(К слову, несколько лет тому назад мне сделали подарок - брошюру
11. Тихонова с весьма любопытным анализом состояния советской лите-
ратуры в 1944 -1945 гг. Судя по формуляру научной библиотеки Госпла-
на СССР, единственным читателем этого издания оказался Николай Алек-
сеевич.)

Действительно, он обладал редкостной и к тому же, можно сказать,
фотографической памятью, позволявшей буквально за несколько секунд
охватить и запомнить чуть ли не дословно текст страницы прежде, чем
успевал перевернуть ее. Но главное - в то же время с необыкновенной
скоростью происходил и многогранный анализ прочитанного или, точ-
нее сказать, просмотренного. (Надо думать, в какой-то мере с помощью
этого навыка, хотя он, конечно, не всегда был применим, председатель
Госплана и заместитель Председателя Совета Министров СССР ежед-
невно прорабатывал в своем сознании примерно 400 страниц печатного
текста.)

Уже после снятия со всех постов, а может быть даже и ареста
Николая Алексеевича, в лекции на экономическом факультете Мос-
ковского университета будущий начальник Центрального статисти-
ческого управления, входившего тогда в Госплан, доктор экономи-
ческих наук Л. М. Володарский рассказывал, не скрывая восхище-
ния, о его руководителе, правда не называя того по имени. Впослед-
ствии Лев Маркович написал специальную главу (см. Приложения)
«В школе Вознесенского» в своей брошюре, изданной на английском
языке. А тогда, обращаясь к нам, студентам, он говорил:

- Как мы работали с председателем Госплана? Вызывает он «твор-
чески заряженных» сотрудников и дает поручение подготовить матери-
ал по сложнейшему вопросу. Мы работаем не покладая рук, не считаясь
со временем, и являемся к нему с готовым документом. Он прямо при
пас пролистывает его, откладывает в сторону и экспромтом до глубокой
ночи читает нам шестичасовую лекцию. Теория в ней опирается на прак-
тику и перемежается с нею, выводы выходят далеко за пределы, каза-
лось бы, относительно узкой темы полученного задания, и перед нами
открываются не только ближайшие, но и отдаленные, не только эконо-
мические, но и социальные, политические и даже нравственные послед-
ствия предложенных в документе решений. После этого председатель рвет
наш документ на части по числу авторов, отдает каждому его долю и (до-
бавлю от себя - в духе, в стиле практики руководства тех лет. - Л. В.) реко-
мендует использовать эти бумажки «по назначению». «Идите и рабо-
тайте», - напутствует он нас. Казалось бы, результат наших усилий пе-
речеркнут, а мы уходили от него с крыльями за плечами, потому что
перед нами открывались совершенно новые горизонты мышления.

Не знаю, часто ли происходили подобные сцены, но рассказ этот за-
помнился навсегда: ведь в то время он был равносилен моральному под-
вигу, который очень просто могли приравнять к государственному пре-
ступлению нашего, теперь уже светлой памяти, лектора. Кстати, Льва
Марковича позднее раз десять допрашивали, пытаясь получить показа-
ния против Н. А. Вознесенского. Однако ему, по рассказам, удалось «от-
биться» от следователя, сославшись на то, что никаких указаний, кото-
рые тот хотел инкриминировать бывшему председателю Госплана, он
от него не получал. В конце концов Л. М. Володарского, в то время заме-
стителя начальника ЦСУ, отправили рядовым редактором в статисти-
ческое издательство. Много позже в одной из своих публикаций он так
охарактеризовал руководителя, с которым проработал немало лет: «Бес-
предельно преданный своей стране, народу и партии, человек огромных
знаний, фантастической работоспособности...»

Но не только незаурядным интеллектом и профессиональными ка-
чествами притягивал к себе людей Николай Алексеевич. Ему, как было
отмечено выше, были присущи исключительная жизнерадостность, а
потому и непосредственность, он любил шутку, независимо от того, в
чужой или собственный его огород она направлялась. Помню, перепра-
вившись на лодке через Москву-реку на обширный луг, простиравший-
ся на противоположном, низком берегу, перед Николиной Горой, мы ото-
рвались от начальника охраны, и я рассказал ему какие-то студенческие
анекдоты. Они были достаточно смешны, и все-таки его аналитический
ум сказался и в такой ситуации: во многих случаях он находил глубин-
ный смысл даже в этой форме «народного творчества». А потом, дойдя
до дороги, поехали на велосипедах... И еще одна встреча запомнилась -
тогда он так плясал в деревянной беседке на краю обрыва, что я, греш-
ным делом, побаивался, не рухнет ли она вместе с нами вниз.

Ограничусь пока этими неформальными деталями, дающими в какой-
то мере, на мой взгляд, представление о человеческой сущности Николая
Алексеевича, не растерявшего даже на вершине власти естественности и
простоты, свойственных по-настоящему крупным личностям.

Ну а для того, чтобы подойти к еще одной, принципиально важной
теме, о которой я просто обязан рассказать, придется сделать неболь-
шое то ли отступление, то ли вступление.
Многим читателям известно, а многие, наверное, догадываются, что
в сталинские времена в большинстве случаев даже имена репрессиро-
ванных как бы вычеркивались из истории страны и той сферы жизни,
где они подвизались. Конечно, те, кого «пропустили» через широко раз-
рекламированные «процессы», упоминались и через десятки лет, но в
сугубо негативном ключе, о заслугах этих людей уже никогда не упоми-
налось, а письменные свидетельства их существования и деятельности
в виде научных работ, политических выступлений и т. п. в соответствии
со специальными циркулярами, поступавшими в библиотеки, сжигались
(удивительно, но эта практика существовала, например, еще в Древнем
Риме, 2000 лет тому назад!) или направлялись в так называемые «спец-
храны». Тем более все это относилось к тем, кто был уничтожен без
широкой огласки, как это произошло, в частности, с моими родными.

И вот, вернувшись из лагеря, я понял, что мне, старшему в следую-
щем поколении и тоже политико-эконому, придется взять в свои руки
все дело возвращения в научный оборот трудов отца и его брата и фак-
тическое восстановление в массовом сознании доброго имени каждого
из них. К тому же их официальная реабилитация прошла, можно ска-
зать, келейно, без оповещения общественности, и задавленные страхом
люди еще несколько лет говорили о них с оглядкой и сомнением относи-
тельно того, действительно ли им посмертно возвращены «права граж-
данства». Даже после XX съезда партии ситуация коренным образом в
этом отношении не изменилась, поскольку ставший в дальнейшем зна-
менитым доклад Хрущева с разоблачением преступлений Сталина тог-
да, как известно, опубликован не был. Во всяком случае, как бы это ни
показалось странным сейчас, только в 1961 г. мне впервые удалось об-
народовать в общесоюзной литературе факт реабилитации отца. Сделал
это я в виде посвящения ему второго, вдвое расширенного издания кни-
ги «Художественная литература в преподавании политической эконо-
мии», вышедшей 20-тысячным тиражом. Прежде всего ради нескольких
слов: «Светлой памяти моего отца - пламенного пропагандиста маркси-
стско-ленинской политической экономии - посвящаю эту работу. Ав-
тор», откровенно говоря, и было подготовлено это издание. Спать в те-
чение четырех месяцев пришлось по три часа в сутки, но я был счастлив
тем, что имя отца вернулось в область его науки и систем высшего и
среднего образования, в которых он проработал всю жизнь.

Ну и конечно, до и после выхода этой книги продолжался поиск и
извлечение из небытия, где они пребывали после ареста Александра
Алексеевича и Николая Алексеевича, научных и иных работ этих авто-
ров, сбор буквально по крупицам информации о их жизни и деятельно-
сти, а затем и всяческое содействие появлению книг, статей, воспомина-
ний и других материалов о них и их творчестве, чем и занимаюсь, наря-
ду с прочим, вот уже полвека. Но в решении этой задачи я выделил глав-
ное звено, главное дело моей жизни, не без основания полагая, что без
меня и после меня за такую черновую и, без преувеличения, адскую ра-
боту никто не возьмется. Состояло оно в подготовке и выпуске - парал-
лельно со студенчеством и аспирантурой, а затем и работой в различных
организациях - четырех изданий: избранных произведений Александра
Алексеевича и книги о нем, избранных произведений Николая Алексее-
вича и книги о нем. Ушло на это соответственно 17 (В. В. Колотов. Ни-
колай Алексеевич Вознесенский), 18 (Н. А. Вознесенский. Избранные
произведения), 20 («Ученый-коммунист. К 75-летию со дня рождения
А. А. Вознесенского») и 25 лет (А. А. Вознесенский. Избранные эконо-
мические сочинения). Разумеется, заниматься этими изданиями нужно
было одновременно. Кроме того, в различных формах приходилось (и
иногда еще приходится) отстаивать честь родных от перестраховщиков,
политических спекулянтов, от причастных к репрессиям, помогать в ли-
тературной и научной работе тем, кто испытывал острую нехватку необ-
ходимой для нее информации. Полагаю, таким образом исполнено мое
главное предназначение в жизни.

Итак, об одном из эпизодов этой издательской эпопеи.

Василий Васильевич Колотов, заведующий секретариатом Николая
Алексеевича, пережил свою долю испытаний в связи с его арестом и после
возвращения в Москву решил написать книгу о человеке, с которым рабо-
тал долгие годы. Однако рукопись из-за недостаточного литературного опы-
та автора совершенно не соответствовала масштабу личности и деятель-
ности Николая Алексеевича, и я предложил обогатить ее воспоминаниями
других людей, знавших его. На сбор таких материалов и переделку руко-
писи Василий Васильевич потратил немало лет. Чем и как мог помогая ему
в этой работе, я вместе с тем закрывал возможность опубликовать пока
еще явно сырой труд, и тогда на каком-то этапе он обошел мой контроль и
выпустил книгу. Разошлась она быстро и была принята читателями очень
тепло. Но, знакомясь с нею, я постоянно натыкался на теоретические и
фактические неточности и прямые ошибки. Пришлось взять ее в отпуск и,
не разгибаясь, просидеть над нею на пляже все три или четыре недели. А
вернувшись в Москву, показал директору Политиздата Н. В. Тропкину объем
и характер правки и предложил использовать ее при подготовке нового
издания. В результате через 17 лет после знакомства с рукописью Василия
Васильевича появилось это второе издание, которое я с более спокойной
душой рекомендую читателям, интересующимся советским периодом ис-
тории нашей страны.

Книга появилась в такое время (1974 и 1976 гг.), когда каждая руко-
пись, над которой работало издательство, контролировалась цензурой.
Автор хотел назвать свою работу «Устремленный в будущее», но этого
ему не разрешили. Не мог он добиться и публикации небольшого сюже-
та о том, как Николаю Алексеевичу в первый и единственный раз при-
несли на подпись список арестованных, намеченных на расстрел... В
память об авторе и герое его книги привожу этот не увидевший света
фрагмент - без каких-либо изменений и даже без редакторской правки,
слово в слово:
«Однажды, поздно ночью, я получил пакет от Берия на имя Возне-
сенского. Я, как всегда, вскрыл пакет и извлек из него толстую пачку
скрепленных между собой листов бумаги. На первом листе было напе-
чатано: «Список лиц, подлежащих...» В моих руках был большой спи-
сок лиц, обреченных на расстрел.

А что такие списки составлялись, теперь общеизвестно из речи
3. Т. Сердюка на XXII съезде партии, который иллюстрировал свою
речь письмом Ежова. Но в период «ежовщины», как и во времена,
когда уже Берия организовывал массовые убийства невинных лю-
дей, о существовании практики расстрелов по спискам не знали даже
работники, стоявшие близко к членам Политбюро ЦК партии, в том
числе не знал этого и я.

В конце списка по диагонали собственноручно расписались Берия,
Шкирятов, Маленков.

Список был прислан для получения визы Вознесенского. Это было
впервые за время моей долголетней работы в Кремле. До этого дня ни-
когда чего-либо подобного на имя Вознесенского не поступало.

Я пошел тут же в кабинет к Николаю Алексеевичу и передал ему
обжигающий мне руки список.

Вознесенский стал внимательно его читать. Прочтет страницу, дру-
гую - остановится, подумает, снова вернется к прочитанной странице и
опять продолжает читать. Закончив чтение списка и рассмотрев стояв-
шие под ним подписи, Николай Алексеевич возмущенно сказал:

- Верни этот список с нарочным туда, откуда ты его получил, а
но телефону передай кому следует, что я подписывать подобные спис-
ки никогда не буду. Я не судья и не знаю, надо ли включенных в спи-
сок людей расстреливать. И чтобы такие списки мне больше никогда
не присылали.

Этот категорический отказ Вознесенского подписывать приговоры
«врагам народа» не мог не запомнить Берия. У Берия появятся впослед-
ствии «основания» приписать Вознесенскому отказ от борьбы с «врага-
ми народа». Ведь было же так с П. П. Постышевым, когда его в 1937
году «обвинили» в потворстве «враждебным элементам» (Э. Ю. Ривов.
11. П. Постышев. Биографический очерк. Госполитиздат, 1962. С. 92)».

Публикуя этот фрагмент, я выполняю тем самым свое обещание ав-
тору когда-нибудь все же обнародовать приведенные выше строки, ко-
торыми тот очень дорожил. К слову, написал Василий Васильевич об
этом эпизоде более сдержанно, чем рассказывал мне. А в устной форме
он (начало первой фразы прозвучало шутливо) содержал такие детали:
«Как начальник секретариата, я должен был, среди других обязаннос-
тей, решать, кого из министров пускать, как принято теперь говорить, к
шефу, а кого - нет, вскрывать поступающую почту, даже секретную, и
докладывать ее председателю. И вот вскоре после того, как он возглавил
1 бсплан, мне принесли пакет из Госбезопасности. Я расписался за него
и, сломав сургучные печати, обнаружил в нем большой список людей,
которых предлагалось расстрелять. Никаких данных о них, никаких све-
дений о их вине там не было - только номера по порядку, фамилии, име-
на и отчества. У Николая Алексеевича в это время проходило совеща-
ние, однако, на пакете были грифы не только особой секретности, но и
особой срочности, и я понес список в кабинет. Взглянув на документ,
Николай Алексеевич прервал заседание и попросил присутствовавших
и меня вместе с ними удалиться. Прошло несколько часов, в течение
которых я в тревоге из-за его молчания несколько раз потихоньку приот-
крывал дверь и смотрел, что он делает. А председатель, оказывается, все
это время ходил по кабинету вокруг стола, останавливался около него,
снова и снова вглядывался в зловещий перечень имен и, наконец вызвав
меня, сказал: «Верни список туда, откуда ты его получил, и скажи там,
что я - не прокурор и не знаю ни этих людей, ни их вины, ни мер наказа-
ния, которые в таких случаях применяются, и пусть мне никогда и ни
при каких условиях подобных документов не присылают». Я, конечно,
это немедленно исполнил, и с тех пор за все последующие годы мы ни-
когда ни одного подобного списка не получали. Думаю, однако, что та-
кая позиция дорого обошлась ему, когда он сам был арестован».

Как видите, рассказ более эмоционален (позднее автор явно созна-
тельно засушил его, чтобы увеличить шансы на сохранение этого эпизо-
да в книге), содержит некоторые разночтения, в том числе хронологи-
ческие, с письменным текстом, но по существу своему они не противо-
речат друг другу. Скорее всего, такой факт был своеобразным пробным
шаром, попыткой сделать Николая Алексеевича соучастником репрес-
сий, «замазать» его ими. Но тут коса смерти нашла на камень порядоч-
ности. Арест работников министерств и других центральных учрежде-
ний, как правило, предварительно согласовывался с их главами, а меж-
ду тем, по словам профессора Ш. Я. Турецкого, в те годы сотрудника
Госплана, за все время, когда им руководил Николай Алексеевич, оттуда
не был «изъят» ни один человек! «Были за ним, - рассказывал Шамай
Яковлевич, - как за каменной стеной. Аппарат был сохранен. Он отста-
ивал работников...» Кроме того, списки на массовые расстрелы состав-
лялись в 1937 - 1938 гг. и подписывались Сталиным и другими членами
Политбюро, Николай же Алексеевич вошел в его состав в качестве кан-
дидата только в 1941-м, а в качестве члена вообще в 1947 г. Так что о
каком списке рассказывал В. В. Колотов, остается неясным. Но все же я
тщательнейшим образом просмотрел все без исключения расстрельные
списки, сохранившиеся в бывшем Архиве Политбюро, и убедился в том,
что ни на одном из них нет подписи Николая Алексеевича. Последнее
обстоятельство хочу подчеркнуть особо, так как до сих пор даже от, ка-
залось бы, очень осведомленных людей, можно услышать: «Все подпи-
сывали...», «Сталин списки пускал по кругу прямо на заседаниях По-
литбюро - попробуй, не подпиши!» Однако при проверке подобные суж-
дения в отношении Николая Алексеевича оказались ошибочными, и я
могу теперь с полной уверенностью утверждать, что он ушел из жизни,
нс запятнав своей совести участием в кровавых сталинских преступле-
ниях против человечности или, как принято их деликатно называть, реп-
рессиях.

Ему вообще, как и всему старшему поколению этой семьи, было
органически присуще чувство личной порядочности. Оно во многом
определяло его поведение и на государственных постах. Приведу лишь
один пример, взятый из опубликованной лишь несколько лет тому назад
стенограммы июньского (1957 г.) Пленума ЦК КПСС:

«Жуков. ...У нас было в плену в Германии 126 тыс. офицеров, кото-
рые возвратились из плена. И Молотов по представлению Булганина,
попреки существующему закону, лишил этих офицеров воинских зва-
ний и согласно этому решению послал их в административном порядке
па поселение в концентрационные лагеря на 6 лет...

...Материалы эти были посланы Вознесенскому тов. Булганиным.
Гон. Вознесенский не считал возможным подписать этот документ, а
Молотов, не читая, подписал».

Это чувство личной порядочности было настолько доминирующим
в нравственном облике Николая Алексеевича, что, как мы увидим в од-
ной из следующих глав, обернулось даже против него самого в самый
трагический период жизни, когда в результате интриг и провокаций Бе-
рии и Маленкова он по решению Сталина был снят со своих постов,
арестован и уничтожен.

Что касается научной деятельности Н. А. Вознесенского, то прежде
всего нужно отметить ее теснейшую связь с его повседневной государ-
ственной работой. Большинство опубликованных трудов Николая Алек-
сеевича представляют собой своеобразный сплав экономической тео-
рии и практики планирования народного хозяйства. В этих работах от-
четливо просматриваются творческий, во многом новаторский подход
автора к анализу экономических процессов, осмысление накопленного
опыта строительства экономической основы глубоких преобразований
всех сторон жизни общества. Со страниц этих произведений встает су-
ровая действительность первых пятилеток, Великой Отечественной вой-
ны, периода послевоенного восстановления экономики страны, пробле-
мы, трудности и достижения плановой работы и самого народного хо-
зяйства. Отражая определенный этап развития политической экономии
в нашей стране, они принадлежат как ее неотъемлемая и существенная
часть истории экономической науки в СССР.

Сегодня, в конкретных условиях конца века1, когда в стране проис-
ходит целенаправленное уничтожение всего, в том числе лучшего, так
или иначе связанного с ее социалистическим прошлым, и делаются су-
дорожные, противоестественные попытки вернуть ее в русло капита-
лизма, обращение к работам, которые по существу отрицают его как ис-
торическую перспективу, рассматривают пути выхода за пределы этого В

В основе своей глава написана в 1999 г.
строя и создания нового, более совершенного общества, может пока-
заться кому-то неуместным, несвоевременным. Это с одной стороны.
С другой - и в среде сторонников социализма возникают вполне научно
обоснованные сомнения в том, являлся ли, строго говоря, таковым строй,
существовавший в СССР. Однако и первое, и второе не подлежат обсуж-
дению в этой главе, поскольку выходят за рамки ее темы. К тому же
объективность историко-научных оценок трудов ученых прошлого обес-
печивается только в том случае, если анализ этих работ строится на их
сопоставлении с реалиями тогдашней жизни, с задачами, которые в то
время решало общество, и, конечно, с достижениями творческой мысли
предшественников и современников в соответствующей сфере исследо-
ваний. На этих принципах и построена предлагаемая современному чи-
тателю краткая и без выходов на нынешние проблемы экономической
теории и практики характеристика трудов академика Н. А. Вознесенско-
го, речь в которых идет о социализме, каким он виделся полвека назад, о
создании, защите и развитии олицетворявшего его общества. Эта пози-
ция позволит нам, живущим в совершенно иное время, по справедливо-
сти судить и о значении для той эпохи идей автора рассматриваемых
работ, и об эволюции его научной мысли.

К сожалению, условия для теоретической работы в области обще-
ствоведения уже с конца 1929 г. стали быстро и резко ухудшаться. По-
жалуй, это в первую очередь относится к политической экономии, кото-
рая начала испытывать на себе жесткое давление, а вскоре и полностью
попала в шоры сталинских установок, в научном плане во многом одно-
сторонних и догматизированных и к тому же крайне агрессивных по
отношению к иным точкам зрения и, что было особенно чудовищно, к
их авторам и носителям.

Если попытаться проанализировать «логику» Сталина, то ее глубо-
чайшая порочность, на мой взгляд, состояла прежде всего в том, что он
всегда исходил не из задачи поиска объективной истины, а из своих
субъективно понимаемых, сугубо личных сиюминутных политических
интересов. Под них он затем и подгонял чаще всего «теоретические»
соображения и аргументы. Более того, нередко объективная истина, ко-
торая с этих позиций его не устраивала, подлежала уничтожению вмес-
те с ее обладателями. Так было, например, с уже упоминавшимися ито-
гами Всесоюзной переписи населения в 1939 г. и ее руководителями,
когда полученные результаты наглядно показали, к чему привела ста-
линская политика насильственной коллективизации и массового унич-
тожения населения за последние десять лет. Трагической оказалась судьба
и ученых-аграрников с их теориями и выводами, а затем и представите-
лей других областей знания. Истинно сказано: «Во многой мудрости
много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Эти всем
известные слова Екклесиаста (Соломона) в сталинские времена приоб-
рели какое-то прямолинейно-зловещее, в буквальном смысле убийствен-
ное значение. Физическое уничтожение носителей знания - таково было
крайнее следствие превращения науки в изнасилованную безропотную
служанку политики. Но не менее тяжким образом сказывалось на обще-
г 1 вс и то, что предельно политизированный, сугубо идеологизирован-
ный и, более того, не останавливающийся ни перед какой ложью пропа-
гандистский подход вместо объективного анализа реальной действитель-
ности приводил к профанации истины в угодном «величайшему гению
человечества» духе и тем самым заранее предопределял ошибочность
। еоретических выводов и практических действий.

Второй действовавший в том же направлении порок сталинской
«методологии» - даже в кавычках это понятие слишком значимо, и в
данном случае вместо него просятся более «простые» слова: «техно-
логии мышления» - состоял в абсолютизированном, всестороннем
противопоставлении социализма капитализму по примитивнейшему
принципу «если у них так, то у нас - наоборот». Например, «у них»
товарно-денежная стихия и вырастающие из нее объективные эко-
номические законы, а «у нас» должно быть планово, сознательно
управляемое народное хозяйство, где решающую роль играет субъек-
тивный фактор - всемогущее государство, которое само создает за-
коны движения экономики. Подобным образом упрощались, оскоп-
лялись и реальная жизнь с ее многообразием и многоцветием, и вы-
воды из ее рассмотрения сквозь столь грубо сработанную призму.
11о сути дела такая технология логически приводила к заведомо лож-
ным выводам, к обману и самообману, когда желаемое выдавалось
<а действительное, зародыш явления или процесса - за уже развитое
их состояние, и на такой зыбкой основе руководители ориентирова-
ли страну на недостижимые в объявленные сроки цели.

И третий порок сталинской технологии мышления состоял в том,
что она строилась на догмах - и тех, которые были взяты из априор-
ных представлений основоположников марксизма о социализме, и
тех, которые были порождены практикой чрезвычайной ситуации
периода революции и Гражданской войны, разрухи и голода, и тех,
которые появились в связи с конкретными проблемами и задачами
последующих лет. Тем не менее они, как правило, приобрели харак-
тер незыблемых постулатов на все случаи жизни и все времена, по-
скольку исходили от диктатора, авторитет которого не подлежал со-
мнению хотя бы потому, что люди хорошо знали: расплата за такую
роскошь - унижения, страдания, смерть.

Было бы несправедливым возлагать только на Сталина историчес-
кую ответственность за возникшие по этим и другим причинам волюн-
таризм и догматизм в политике и общественных науках, но он, создав-
ший и всячески насаждавший на деле свой культ - основной источник
этих явлений, был главным виновником того, что теоретическая мысль
на протяжении более полувека не могла вырваться из установленных
«сверху» жестких рамок, что между нею и реальной жизнью всегда ос-
тавался и лишь нарастал разрыв, что практика строительства нового
общества не получала честного, адекватного критического анализа и
крупных, принципиального значения позитивных идей, способных ука-
зать обществу оптимальный путь развития.

Не вдаваясь в более глубокое рассмотрение психологической приро-
ды сталинских интеллектуальных тисков, в которых оказались все об-
щественные и даже многие так называемые естественные науки, отмечу
лишь, что можно только удивляться, как в этой губительной для живой
мысли и ее носителей атмосфере она все же время от времени пробива-
лась сквозь коросту привнесенных Сталиным догматических и волюн-
таристских установок и, порой причудливо сочетаясь с ними, в конце
концов даже приобретала право на существование.

В полной мере это относится и к научному творчеству Н. А. Воз-
несенского. Образованнейший марксист, он был безусловным сто-
ронником диалектического и исторического материализма. Именно
в борьбе за последовательное применение методологии и теории
Маркса - Энгельса - Ленина к анализу социально-экономических
процессов в 20-х - начале 30-х гг. рождалась политическая экономия
социализма как целостная система взглядов, как наука. Николай Алек-
сеевич принял в этом активное участие. Фундаментальная научная
подготовка позволила ему уже в первой опубликованной работе (1931 г.)
напомнить о ряде важных проблем теории и практики, в том числе
об общественном характере потребительной стоимости, о месте ее,
а также производительных сил в экономической науке. Можно толь-
ко сожалеть, что к этой проблематике и ученые, и хозяйственники
сумели всерьез вернуться лишь в 60-х гг.

Тогда же Н. А. Вознесенский опубликовал обширную статью «К
вопросу об экономике социализма», которую он рассматривал как «на-
чало, приступ» к коллективной работе по созданию политической эко-
номии социализма (именно в ней, кстати, впервые и появился сам этот
термин - «политическая экономия социализма»). Статья содержала не
только наметки плана исследования важнейших проблем экономичес-
кой теории социалистического общества, но и принципиальные поло-
жения методологического характера. Особенно существенно то, что во
главу угла автор поставил изучение внутренних противоречий в эконо-
мике и закономерностей их развития и разрешения. Самое общее их
выражение он видел в противоречии между производительными сила-
ми и производственными отношениями общества, между уровнем мате-
риального производства и потребностями социалистически организо-
ванных производителей. Увы, эта проблема в довоенные годы практи-
чески так и не исследовалась, поскольку через некоторое время Сталин
обнародовал свою точку зрения, согласно которой при социализме «про-
изводственные отношения находятся в полном соответствии (курсив
мой. -Л. В.) с состоянием производительных сил». Такая антидиалекти-
ческая, метафизическая установка привела к тому, что наше общество
стало рассматриваться как вообще свободное от внутренних противоре-
чин, а это, в свою очередь, самым отрицательным образом сказалось и
на развитии науки, и на социальной практике.

Колебания «теоретической мысли» Сталина в области политичес-
кой экономии вынуждали даже самых авторитетных ученых автомати-
чески менять свои позиции. Помню, после одной из лекций академика
К. В. Островитянова я подошел к нему с двумя журналами, содержав-
шими его статьи, и обратился нему с вопросом:

-	Константин Васильевич, я прочитал две Ваши статьи по пробле-
мам товарного производства при социализме. Опубликованы они с раз-
ницей всего в год, но позиции в них диаметрально противоположны...

-	Не может быть! Покажи... Да, действительно...

- Какую же из них считать правильной?

- Знаешь, возьми ту, которая последняя...

(Наш уважаемый лектор не обиделся на мою неделикатность, может
быть, еще и потому, что знал меня не только как студента: однажды мы с
отцом заезжали к нему на дачу, и у меня сложилось впечатление, что
между ними существовали искренние дружеские отношения.)

Вернемся, однако, к произведениям Н. А. Вознесенского. В уже упо-
мянутой и в ряде последующих публикаций он разрабатывал концеп-
цию, противостоявшую утверждениям как о том, что в социалистичес-
ком обществе не может быть объективных экономических законов, ибо
оно базируется на сознательно, планово управляемой общественной соб-
ственности на средства производства, так и о том, что в нем действуют,
подобно капитализму, экономические законы, имеющие стихийный ха-
рактер. Николай Алексеевич буквально в самых первых своих работах
дал новую и весьма прогрессивную для того времени трактовку этой
проблемы. Он полагал, что социализм, во-первых, имеет экономические
законы своего движения; во-вторых, ему свойственны законы не сти-
хийные, а «плановые»; и в-третьих, они опираются на реально суще-
ствующие социалистические производственные отношения.

Правда, в одной из самых ранних работ у него содержится положе-
ние о том, что «социалистический план является законом развития со-
ветской экономики». Это и некоторые другие, более поздние высказыва-
ния, в которых не всегда проводилась четкая грань между экономичес-
кими и юридическими законами, дали формальный повод, когда после ги-
бели их автора настало время бросать камни в его творчество, обвинить
Н. А. Вознесенского в волюнтаристской характеристике природы и роли
плана в социалистическом обществе. И как всегда в таких случаях, для
«доказательства» желаемого фразы вырывались из контекста, а эволю-
ция его взглядов просто игнорировалась. Между тем в последующих
работах автора появляются новые, все более точные повороты в раскры-
тии природы плана и его роли в народном хозяйстве, и в последней из
них (книга «Военная экономика СССР в период Отечественной войны»)
он прямо говорит о законах расширенного социалистического производ-
ства, об экономических законах производства и распределения, на кото-
рых, разумно используя и применяя их, базируется планирование и без
учета которых оно обречено на провал. При этом планирование в отли-
чие от экономических законов он рассматривает как общественный за-
кон развития.

Таким образом, настойчивая и целеустремленная защита Н. А. Воз-
несенским тезиса о наличии экономических законов социализма, его
взгляды на объективную основу плана, на роль планирования в социа-
листическом обществе даже при недостаточно четком в ряде случаев
размежевании экономического содержания и юридической формы этого
процесса, взятые в развитии, были важными ступеньками в движении
научной мысли по коренным вопросам теории.

Творческое следование принципам диалектического и историческо-
го материализма позволило Николаю Алексеевичу сделать существен-
ные шаги и в анализе весьма сложной научной и вместе с тем чрезвы-
чайно важной практически проблемы товарно-денежных отношений при
социализме. Уже в 1931 г. он прямо и недвусмысленно писал о наличии
в нашем обществе товарно-денежной формы продукта труда, о ее при-
роде и особенностях внутри каждого из секторов советской экономики
и в сравнении с капиталистическим хозяйством. Эти вопросы в той или
иной мере освещаются им во многих работах, и, естественно, его взгля-
ды в некоторых отношениях претерпели с годами определенные изме-
нения, но главные выводы при этом лишь получали новые теоретичес-
кие подтверждения и обоснования.

К числу таких выводов надо отнести прежде всего идею единства
плана и хозяйственного расчета, всех товарно-денежных форм, нераз-
рывной связи планирования с законом стоимости, со всей системой эко-
номических законов социализма. Он считал грубейшей ошибкой проти-
вопоставление плана хозяйственному расчету, рассматривал его как ры-
чаг планирования, советские деньги - как необходимое орудие социали-
стического строительства и т. д. Мощное средство повышения уровня
хозяйствования, роста производительности труда, рентабельности про-
изводства он видел в ценах, в правильном соотношении их на различ-
ные виды продукции.

Позднее, выступая на первой сессии Верховного Совета СССР в
марте 1946 г. с докладом «Пятилетний план восстановления и развития
народного хозяйства СССР на 1946-1950 годы», Николай Алексеевич
отмечал: «Послевоенная перестройка народного хозяйства требует ук-
репления роли экономических рычагов в организации производства и
распределения, какими являются цена, деньги, кредит, прибыль, пре-
мия. Государственное планирование народного хозяйства СССР исполь-
зует в интересах укрепления и развития социалистического производ-
ства закон стоимости (курсив мой. - Л. В.) с той особенностью, что в
советской экономике исключено превращение стоимости в капитал, эк-
сплуатирующий труд». И в появившейся в конце следующего, 1947 г.
книге «Военная экономика...» он настойчиво проводил ту же линию:
«научный социализм не отрицает значения в социалистической эконо-
мике закона стоимости, рыночных цен, счета прибылей и убытков», и
именно этот закон является «наиболее элементарным законом издержек
производства, распределения и обмена продуктов».

Явно выходящим за рамки сложившейся системы взглядов было ут-
верждение Николаем Алексеевичем о том, что закон стоимости «дей-
ствует не только в распределении продуктов (производства. - Л. В.), но
также и в распределении самого (характернейший акцент! - Л. В.) тру-
да (курсив мой. - Л. В.) между отраслями народного хозяйства СССР».
Такая формула приоткрывала возможность более глубокого научного ос-
мысления табуированной по существу проблемы взаимосвязи стоимос-
ти и рабочей силы при социализме, ибо официально считалось, что в его
условиях она перестала быть товаром. А если это так, то, по логике ве-
щей, она не может быть соотнесена, по крайней мере напрямую, и с
законом стоимости...

И еще об одной исключительно важной стороне дела хотелось бы
сказать в связи с трактовкой Николаем Алексеевичем роли стоимости в
социалистической экономике. Сделаю это словами Н. К. Байбакова из
его книги «От Сталина до Ельцина»: «Главным ... в его (Николая Алек-
сеевича. -Л. В.) работе, - считает Николай Константинович, - было то,
что он обосновал необходимость опережающих темпов роста произво-
дительности труда по отношению к заработной плате как важнейшее
условие социалистического накопления и расширенного воспроизвод-
ства». И сам Н. К. Байбаков, и А. Н. Косыгин, чутко воспринимавшие
биение экономического пульса страны, придерживались этого обязатель-
ного условия сохранения стабильности в развитии народного хозяйства.
11у а позднее, когда под давлением, главным образом, политических об-
стоятельств начался отход от этого принципа, оно, как известно, пошло
вразнос...

Н. А. Вознесенский всегда подчеркивал, что стоимостные рычаги -
это средство улучшения планового руководства народным хозяйством,
что во взаимосвязи плана и закона стоимости второй используется пер-
вым, поставлен ему на службу и потерял тем самым свой стихийный
характер. Именно поэтому он полагал, что «закон стоимости в социали-
стической экономике является преобразованным» (курсив мой. - Л. В.).
Оставляя в данном случае в стороне вопрос о степени правильности или
неправильности такой трактовки, отмечу лишь, что она была дана Ста-
линым 29 января 1941 г. в беседе с составителями учебника по полити-
ческой экономии. Тогда он заявил - может быть, в порядке компромис-
са между теорией и жизнью, - что закон стоимости в нашем хозяйстве
еще (! - Л. В.) не преодолен, он сохранился, правда в преобразованной
(!!-Л. В.) форме. А в 1947 г., тщательно редактируя книгу Николая Алек-
сеевича о военной экономике, оставил в неприкосновенности приведен-
ную выше формулу, то есть и тогда полагал ее достаточно верной. Так
что сталинская же формально безадресная критика этого положения че-
рез пять лет после публикации упомянутой книги должна была бы быть
самокритикой...

В своей теоретической и практической деятельности Н. А. Воз-
несенский неизменно учитывал ведущую роль научно-технического
прогресса в развитии экономики и всего общества. Еще в 1932 г. он
отмечал, что важнейшим моментом народно-хозяйственного плана
должен быть план технический, что именно Госплан должен быть
центром технического планирования, что планирование производства
необходимо серьезно обосновывать с технико-экономической точки
зрения, «изыскивать все возможности развития новой техники и про-
изводительности труда».

Никогда не выпуская проблем научно-технического прогресса из
поля зрения, Николай Алексеевич особенно настойчиво развивал и
пропагандировал их в послевоенное время. Так, выступая на уже
упомянутой сессии Верховного Совета СССР, он совершенно спра-
ведливо отмечал: для того чтобы обеспечить мощный подъем произ-
водства и повышение производительности труда, «необходимо не
только догнать, но и превзойти в ближайшее время достижения на-
уки за пределами СССР. Ускорение темпов социалистического вос-
производства во всех отраслях народного хозяйства все в большей и
большей мере будет определяться техническим прогрессом и исполь-
зованием его в интересах народа». И там же: «При оказании долж-
ной помощи нашим ученым советская наука сумеет преодолеть пос-
ледние достижения науки за пределами Советского Союза». Как из-
вестно, с тех пор почти в течение полувека наши ученые занимали
ведущие позиции во многих отраслях знания, но все же проблема
создания оптимальных условий для всестороннего во всех отраслях
народного хозяйства научно-технического прогресса так и не была
решена, а за годы нынешней «демократизации» она вообще пере-
росла в общенациональное бедствие...

Еще сильнее проявились эти мотивы в той же «Военной эконо-
мике...» и в лично подготовленной Н. А. Вознесенским, по свиде-
тельству его коллег, обширной вступительной главе к послевоенно-
му фундаментальному докладу Госплана ЦК ВКП(б) и Правитель-
ству о предварительном проекте Генерального плана СССР на двад-
цатилетнюю перспективу.

В первой из этих работ Николай Алексеевич выдвигал задачу для
послевоенной экономики «организовать дальнейший технический про-
гресс в промышленности, на транспорте и в сельском хозяйстве СССР
на основе высокой механизации трудоемких отраслей производства, даль-
нейшей электрификации народного хозяйства и газификации городско-
го быта и промышленности. Необходимо обеспечить широкое развитие
передовой современной техники для народного хозяйства: передача по-
стоянного тока большой мощности на дальние расстояния, внедрение
кислорода и электрического тока в технологические процессы произ-
водства, использование и развитие реактивной и атомной техники, все-
мерное развитие радиолокации и телевидения, использование и приме-
нение инфракрасной техники, развитие синтетических видов производ-
ства». Перечитывая этот сюжет в его книге, я невольно подумал: да, не
напрасно он постоянно «просматривал» новейшую научную и техни-
ческую литературу - ведь в этом перечне обозначены такие направле-
ния развития науки и техники, которые в то время еще только-только
прорисовывались на горизонте. Поэтому и привлекал он к работе в Гос-
плане или сотрудничеству с ним лучших ученых страны.

Что же касается главы из доклада, хотя один из коллег Николая Алек-
сеевича его авторство не подтвердил, небольшую выдержку из нее при-
веду, тем более что в любом случае он возглавлял подготовку самого
плана и доклада, и все его содержание полностью соответствует его иде-
ям; к тому же, по моим сведениям, в открытой печати этот материал не
публиковался. Так вот, в нем отмечалось, в частности, что в проекте плана
ставится «огромной важности задача создать новый производственный
аппарат, в несколько раз превышающий по своей мощности довоенный
производственный аппарат СССР. Новый производственный аппарат
должен быть создан на базе новейшей передовой науки и техники... со-
циалистическая экономика имеет возможность по единому плану в мас-
штабе всего народного хозяйства внедрить новейшую передовую тех-
нику, основанную на последнем слове современной науки. Этим самым
СССР сможет с наименьшими затратами создать совершенные орудия
производства и будет иметь передовую технику одновременно во всех
отраслях народного хозяйства (курсив мой. - Л. В.)». Особенное значе-
ние придавалось при этом завершению механизации трудоемких и тя-
желых работ и ликвидации ручного труда. Универсальным средством
его механизации во всех отраслях народного хозяйства, могучим сред-
ством рассредоточения промышленности по всей стране является, ска-
зано в докладе, электрификация. Революционизирующее влияние на тех-
нику социалистического производства должна оказать химизация народ-
ного хозяйства. Предусматривалось грядущее практическое применение
различных видов новейшей техники.

Тенденции, которые с нарастающей очевидностью проявлялись в
научном творчестве Н. А. Вознесенского, с еще большей силой развер-
нулись в его предсмертном труде «Политическая экономия коммуниз-
ма». Такое название Николай Алексеевич дал своей работе не случайно:
еще в конце 1931 - начале 1932 г. он писал о том, что должна быть созда-
на «теоретическая экономия коммунизма», частью которой будет «поли-
тическая экономия социализма». Так что, по-видимому, законченная пе-
ред арестом книга и представляла собой воплощение мечты, плана, ко-
торый он наметил 18 лет тому назад. Она была его крупнейшей рабо-
той, общим объемом 822 страницы, напечатанных им самим на пишу-
щей машинке с портативным шрифтом. Николай Алексеевич полагал,
что эта книга будет способствовать формированию экономического раз-
дела новой партийной Программы, членом Комиссии по подготовке ко-
торой он являлся.

О своей работе над этой книгой он рассказал мне еще в 1948 г. А на
вопрос, когда же ее завершит, ответил:

- Через несколько лет, не раньше: при моей служебной нагрузке я
могу заниматься ею только урывками.

Но жизнь повернулась по-другому: освобожденный от этой нагруз-
ки и не получавший назначения на новую работу, он невольно появив-
шееся у него время отдал книге и закончил ее за несколько месяцев - с
марта по октябрь 1949 г. Поставив в ней последнюю точку (несмотря на
проходившие тогда же его допросы в прокуратуре, где, выполняя соот-
ветствующее поручение, создавали против него и ряда других работни-
ков Госплана «дело» об утере в нем секретных документов), Николай
Алексеевич сказал домашним: «Вот мое кредо ученого и коммуниста. Я
пошлю книгу Сталину». В тот момент от такого шага его в семье отгово-
рили, а чуть ли не через несколько дней он был арестован. Рукопись,
вернее машинопись, во время обыска была занесена под номером 2 в
«Опись особо важных изъятий», которую позднее я видел в Комитете
партийного контроля. Под номером же 1 числилась рукопись (машино-
пись) книги «Военная экономика...» с редакторской правкой Сталина.

Здесь мне придется сделать очередное отступление, чтобы расска-
зать об этой правке. Закончив работу над рукописью, Николай Алексее-
вич отправил ее на отзыв членам Политбюро и, конечно, Сталину вме-
сте с таким письмом:

«Товарищу СТАЛИНУ И. В.

Мной написана работа «Военная экономика СССР», в которой сделана
попытка подвести итоги экономической победы СССР в период Отечествен-
ной войны.

Работа состоит из следующих разделов: (...)

Не считая возможным издание этой работы без Вашего ведома, очень
прошу Вас с ней ознакомиться.

Н. Вознесенский».

От членов Политбюро - естественная для того времени деталь! - ни
одного замечания не поступило, а Сталин, продержав у себя рукопись по-
чти год, внес в нее поправки более чем в ста местах и оставил на полях ряд
замечаний. Все поправки и замечания, независимо от того, насколько они
были точными, автор учел (иначе и быть не могло), а некоторые места пе-
реписал заново. Правда, в конце книги вместо традиционного «Редактор
такой-то», т. е. в данном случае И. Сталин, появилась необычная формули-
ровка: «Под наблюдением редактора В. Булыгиной». Но, как мы еще не раз
увидим дальше, «товарищ Сталин» далеко не всегда оставлял следы свое-
ц» личного участия во многих делах, где он был и автором, и редактором, и
организатором, и главным режиссером...

Читал книгу он очень внимательно и в ряде случаев даже рас-
11 авлял пропущенные запятые. Многие поправки оказались правиль-
ными, удачными. Некоторые из них были напрямую связаны с его
именем. В. В. Колотов говорил мне, что Николай Алексеевич пока-
|цл ему экземпляр с разрешающей издание подписью Сталина, где
юз синим карандашом перед своим именем вычеркивал «товарищ»
н с большой буквы писал «Великий». Однако эта информация те-
перь, после того как мне довелось ознакомиться с правкой Сталина
(возможно, в каком-то другом варианте книги, так как его подписи в
ном экземпляре я не обнаружил), вызывает у меня некоторое сомне-
ние: в тексте, который я изучал, он, напротив, в пяти местах убрал
или смягчил ритуальные славословия в свой адрес. Правда, в поли-
1ичсском по характеру Введении Сталин оставил множество ссылок
па себя, включая троекратное «Великий» (плюс еще дважды далее)
н указание на его «гений полководца», на «сталинскую науку побеж-
дать» и на то, что теория военной экономики социализма создана
конечно же его трудами.

Во фразах, где говорилось о единстве классовых и национальных
интересов народов СССР, первую характеристику он вычеркивает. По-
чему - домысливать не стану, чтобы не загромождать текст еще больше,
чем мне это местами, стремясь к максимальной достоверности изложе-
ния, иногда приходится делать.

Убирает он и весь сюжет о снижении добычи нефти во время войны.

В том месте, где говорилось: «Бесспорно, что вооружение, страте-
гические материалы и продовольствие, полученные Советским Союзом
от союзников, содействовали успешному завершению войны против
общего врага - гитлеровской Германии. Однако разгром гитлеровской
I ермании Советской Армией осуществлен в основном отечественным
советским оружием и отечественной военной техникой», Сталин выма-
рывает упоминание о продовольствии, а затем отчеркивает весь текст,
посвященный этой проблеме, и пишет на полях: «Ле - то». В результате
автор вынужден был вообще исключить из этого сюжета указания на
помощь со стороны союзников. Хорошо еще в другом месте, в главе о
балансе народного хозяйства осталась информация о том, что во время
войны импорт товаров - «преимущественно сырья и материалов» - уве-
личился в пять раз, и произошло это «за счет поставок союзников СССР
в войне против Германии и Японии», хотя удельный вес поставок про-
мышленных товаров по отношению к их отечественному производству
составил «всего лишь около 4%».

Вычеркнул главный из всех редакторов и абзац с цифрами, показы-
вающими роль «индивидуальных посевов» овощей и картофеля городс-
кими рабочими и служащими, оказавшихся «серьезной статьей» в их
бюджете, как и большой кусок текста, тоже с цифрами, о значении госу-
дарственных резервов в обеспечении работы военной промышленности
и снабжении продовольствием армии и населения.

Ставшее особенно очевидным после войны стремление Сталина
унифицировать, огосударствить и оказёнить все и вся проявилось в том,
что он выбросил из рукописи, когда речь пошла о ближайшем будущем,
такой текст: «В планировке и строительстве городов и сел необходимо
сочетать классические формы архитектуры с национальными особен-
ностями каждой союзной республики и народов Советского Союза. Не-
обходимо ликвидировать созданные в военный период неприспособлен-
ные для человека бараки и землянки и заменить их жилыми домами,
достойными советских людей, вынесших гигантскую тяжесть Отече-
ственной войны; оказывать всемерную помощь рабочим, крестьянам,
интеллигенции в постройке ими собственных жилых домов с подсоб-
ным домашним хозяйством, выделяя им для этого в пользование участ-
ки земли для усадьбы и организуя продажу строительных материалов».

И в завершающей части книги редактор убрал большой фрагмент,
где автор сравнивал производство промышленной продукции на душу
населения в СССР и США, приводил соответствующие расчеты и опре-
делял условия, при которых в нашей стране в течение примерно десяти
лет может быть достигнут довоенный американский уровень.

Что касается поправок непосредственно в тексте книги, то отмечу
из них только две.

Там, где речь идет об отсутствии в социалистической экономике
противоречия между конкретными видами труда, создающими по-
требительные стоимости, и общественно-необходимым трудом, со-
здающим стоимость, Сталин дважды вписывает понятие «абстрак-
тный». Это, как уже упоминалось в предыдущей главе, не только
коренной, но и один из самых сложных вопросов экономической те-
ории К. Маркса. И когда после выхода книги в свет читатель из Ха-
баровска в письме Сталину наряду с высокой ее оценкой высказал
критические замечания по ряду моментов, особенно в связи с фор-
мулой об отсутствии при социализме противоречий между конкрет-
ным и абстрактным трудом, тот просто переадресовал материал, на-
чертав резолюцию: «Только тт. Вознесенскому, Жданову».

И еще один штрих, отражающий его психологию и логику: в тех
местах книги, где речь шла о сезонном - для ряда отраслей народно-
го хозяйства вполне естественном и неизбежном - спаде производ-
ства, Сталин пишет: «Слово спад не подходит» и заменяет это поня-
тие сокращением роста производства. Причем делает он это с та-
ким упорством, что создается впечатление: у Сталина постоянный
рост социалистического производства (больший или меньший, но при
любых условиях - только рост) был своеобразным фетишем. Даже в
самый тяжелый начальный период войны, когда предприятия оказы-
вались на захваченной противником территории, а их оборудование
в лучшем случае еще находилось в пути на восток страны, плановые
задания должны были только возрастать. Похоже, Николай Алексее-
вич недооценил этот догмат «корифея», когда в 1949 г. принял роко-
нос для себя решение о некотором снижении плановых показателей
на первый квартал года в соответствии с реальными условиями хо-
зяйствования в тот момент. Впрочем, это решение было лишь пово-
дом для начала прямых военных действий против него.

Таковы основные поправки Сталина в книгу Н. А. Вознесенского, если
не считать еще и изменения ее названия, о чем будет сказано чуть ниже.

Да, так о судьбе «Политической экономии коммунизма». В течение
сорока лет неоднократно пытался я обнаружить эту рукопись или хотя
бы ее следы. В 1989 г. заместитель председателя КГБ В. П. Пирожков
сообщил, что наконец-то найдена запись, согласно которой 23 января
1952 г. А. Н. Поскребышеву (как известно, ближайшему помощнику Ста-
лина) был под грифом «Совершенно секретно» направлен макет книги
Николая Алексеевича. Недавно эту информацию, еще раз ее проверив,
подтвердили и в Архиве ФСБ. И все же оставалась неясность: о какой
же книге шла речь, поскольку в сопроводительном письме министра ее
название.указано не было. Точку в этом вопросе поставили сотрудники
бывшего Архива Политбюро, ныне Архива Президента РФ, установив-
шие, что это был макет книги «Военная экономика СССР...».

Упоминания же о «Политической экономии...» нашлись в следствен-
ном «Деле №... по обвинению...» нескольких человек, в том числе и
Николая Алексеевича. Вместо виденного мной в Комитете партийного
контроля документа там находится протокол обыска от 27 октября 1949
г., где записано: «48. Материал Вознесенского Н. А. «Политическая эко-
номия коммунизма» печатный на 822-х листах», постановление от 6 ок-
тября 1950 г. об уничтожении вместе с прочими его документами этой
рукописи «путем сожжения» и почему-то два акта, оба без даты, о со-
вершении такового. Добавлю, что расследовавший в том же КПК «ле-
нинградское дело» А. И. Кузнецов сообщил мне, что он допрашивал сле-
дователей, фабриковавших обвинения против Николая Алексеевича, и
они подтвердили, что его рукопись была ими уничтожена.

Рассказываю об этом с некоторыми подробностями для того, чтобы
будущие исследователи прошлого представляли себе реальное положе-
ние дел вокруг исчезнувшей рукописи Н. А. Вознесенского, судьба ко-
торой не случайно интересует многих экономистов, историков, филосо-
фов старшего поколения. Одна из причин такого интереса заключена в
их уверенности в том, что столь фундаментальная работа именно этого
автора в случае ее обнаружения и публикации могла бы способствовать
лучшему пониманию хода научного поиска тех лет в области экономи-
ческой теории и других обществоведческих дисциплин, а также уровня
исследований реальностей жизни. Другая же причина состоит в том, что
(я слышал это от немалого числа ученых) Сталин якобы использовал
работу Николая Алексеевича в своей брошюре «Экономические пробле-
мы социализма в СССР». Однако даже те, кто был уверен в таком ходе
событий и говорил, как профессор А. Я. Кошелев, например, что он это
достоверно знает, не приводили в доказательство каких-либо фактов, а
ссылались на третьих лиц.

Против подобного допущения, конечно, вопиет элементарная совесть.
Увы, теперь общеизвестно, что Сталин и совесть - это «явления» раз-
ноплоскостные, более того - взаимоисключающие. За - сомнения, кото-
рые на весах логики тянут нисколько не меньше, чем против. Во-пер-
вых, никакие документы сталинского прошлого, как говорят самые све-
дущие в этом историки, на веру принимать невозможно: огромная масса
их фальсифицировалась еще в процессе создания; во-вторых, в после-
сталинское время архивы, где они хранились, неоднократно «чистились»
некоторыми из тех деятелей, чье участие в преступлениях прошлого
могло быть по ним установлено; в-третьих, запрос Поскребышева (на
какую из двух книг Н. А. Вознесенского?) поступил в начале именно
того года, в конце которого вышли «Экономические проблемы...» Ста-
лина; в-четвертых, Николай Алексеевич в разговоре, о котором я упомя-
нул чуть выше, отвечая на мои вопросы, в общей форме обозначил круг
проблем, которые должна была охватить книга. В памяти осталась их
малая часть, в том числе экономические законы коммунистической фор-
мации, их объективный характер и особенности действия, включая за-
кон стоимости, на первой, социалистической ее стадии, пути и формы
движения экономики и общества в целом к стадии второй. Здесь упор
предполагалось сделать на создании принципиально новой материаль-
но-технической базы и соответствующих изменениях производственных
отношений социализма, на ликвидации классовых и иных социальных
различий. Все это являлось, как выяснилось позднее, когда довелось со-
бирать и готовить к переизданию избранные сочинения Н. А. Вознесен-
ского, прямым продолжением и развитием идей, ранее заложенных в
них автором.

По рассказам, в последние полтора года перед снятием со всех по-
стов Николая Алексеевича Сталин чуть ли не ежедневно вечерами и
ночами работал с ним (говорили даже - только с ним) в Волынском-1, на
«Ближней» даче, всерьез, видимо, готовя его в качестве своего преемни-
ка по государственной линии. Это была работа и в кабинете, и во время
ужина и прогулок в саду. Было бы странно, если бы при этом кроме
текущих вопросов не рассматривались и вопросы перспективные, в ко-
торых без теории не обойтись, или просто научные аспекты экономики
социализма. Допускаю, что какие-то результаты таких обсуждений мог-
ли и должны были в той или иной мере отразиться и в книге Николая
Алексеевича, и, через три года, в брошюре Сталина. Не исключаю так-
же, что какие-то отзвуки, пусть и искаженные, реального содержания
работы Н. А. Вознесенского могут быть обнаружены в пока закрытых
частях архивов ФСБ в виде заказанных, если они были, «рецензий» на
его рукопись, или в архиве группы экономистов-теоретиков, готовив-
ших уже после ареста ее автора учебник политической экономии, или в
архиве Комиссии по подготовке новой Программы ВКП(б), а позднее -
КПСС.

Есть и еще один, несколько неожиданно проявившийся пласт мате-
риалов, среди которых стоило бы поискать рукопись книги или, по край-
ней мере, ее отголоски. Оказалось, что в сентябре 1949 г. по экземпляру
рукописи, точнее, машинописи этой книги Николая Алексеевича к эк-
замену по политической экономии готовились Ф. Д. Бобков - будущий
генерал армии и первый заместитель председателя КГБ СССР, а в то
время молодой офицер - и трое его товарищей, как и он, слушатели
университета марксизма-ленинизма при МГК ВКП(б). Этот материал
(учебника политической экономии тогда не было) один из них получил
от Л. М. Гатовского - заместителя директора Института экономики. Фи-
липп Денисович помнит внешний вид рукописи и ее объем - «страниц
КОО», то, что это был не первый экземпляр, хотя, по домашним предани-
ям, Николай Алексеевич, печатая книгу на машинке, копировальной бу-
магой не пользовался, а главное - свое впечатление от прочитанного:
«Я впервые понял, что политическая экономия социализма тоже суще-
ствует» («тоже» - как и Марксова политическая экономия капитализ-
ма). После успешной сдачи экзамена всеми готовившимися к нему по
рукописи книги, она исчезла из поля зрения Ф. Д. Бобкова. Очевидно,
эго было связано с тем, что уже примерно через месяц ее автор был
арестован. Так что кто знает, не выплывут ли когда-нибудь пусть не пер-
вый и даже не в последнем варианте, но все равно интересный для ис-
юрии науки экземпляр этой книги или хотя бы заметки по поводу нее
из обширного архива члена-корреспондента Академии наук СССР
Л. М. Гатовского?..

Научные и тесно связанные с ними политические интересы Николая
Алексеевича выходили далеко за пределы экономики. Он работал и над
проблемами социального развития страны, вплоть до глубокой демокра-
тизации советского общества. Но об этих мотивах - в одной из следую-
щих глав. А здесь хотя бы вкратце упомяну о применении его научных
воззрений в практической работе по руководству Госпланом СССР, раз-
витием народного хозяйства страны. Итак, в самом начале 1938 г., гово-
ря словами итальянского автора двухтомной «Истории Советского Со-
юза» Д. Боффа, «Госплан доверили блистательному 34-летнему эконо-
мисту Вознесенскому». Прошло всего несколько лет (но каких!), и пос-
левоенное зарубежное радио - тогдашний чуть ли не единственный аль-
тернативный источник информации - стало называть Николая Алексее-
вича «экономическим диктатором России». Конечно, слово «диктатор»
режет ухо, но все же я вспоминаю об этом не только потому, что даже в
го время оно звучало в весьма уважительном контексте по отношению и
к человеку, и к государству, но и потому, что в какой-то мере отражало
реальное положение вещей: Госплан действительно был, используя вы-
ражение тех лет, экономическим штабом страны. Соответственной по
размаху и значению была и роль его главы, тем более во время Отече-
ственной войны.

Приведу одно маленькое наблюдение, относящееся к 1944 или 1945 г.
Проезжая через Москву, я был у Николая Алексеевича дома, на улице Гра-
новского, и в это время раздался телефонный звонок. Он снял трубку, че-
рез какие-то мгновения четко произнес, почти скомандовал: «Один - в
Донбасс, другой - в Ленинград!» - и вернул трубку на место. Заинтриго-
ванный предельной краткостью разговора, я спросил, о чем шла речь.

- Мне сообщили, - ответил он, - что к Москве подходят два эше-
лона с лесом. Я распорядился отправить их туда, где в нем сейчас
самая острая нужда.

В этом микроэпизоде, как в капле воды, отразилось и тяжелое, на-
пряженнейшее состояние экономики страны, фактически уже выдержав-
шей чудовищную войну, и степень упоминавшейся в предыдущей главе
централизации, и в какой-то мере методы управления народным хозяй-
ством. Так что, может быть, не так уж не право было зарубежное радио?

Но если даже в чем-то и согласиться с ним (говоря серьезно, в исто-
рии централизованного управления экономикой есть немало таких мо-
ментов, которые заслуживают вдумчивого анализа и в современных ус-
ловиях), то следовало бы добавить, что то была «диктатура» разума, «дик-
татура» науки. Вся практическая работа Госплана СССР имела под со-
бой глубоко заложенный научный фундамент. Сам Н. А. Вознесенский
являл собой прочное, высокоэффективное единство экономиста-учено-
го, теоретика и экономиста-практика, хозяйственника. А самым важным
было, конечно, то, что в работе Госплана в разных формах, как уже упо-
миналось, участвовали лучшие научные силы страны. Планы разраба-
тывались исключительно тщательно, их проекты всесторонне анализи-
ровались, взвешивались, уточнялись, насколько это было возможно при
тогдашнем уровне развития прогностики и счетной техники.

Николай Алексеевич прямо выступал против волюнтаризма в пла-
новой работе, который, как он писал еще в 1933 г., ведет к авантюризму,
и был человеком исключительной научной добросовестности. Опять-
таки - небольшой пример из жизни, затронутый в сюжете о сталинской
правке «Военной экономики...». Предлогом для снятия Н. А. Вознесенс-
кого со всех постов было обвинение в том, что он распорядился по ка-
ким-то показателям уменьшить задания на I квартал 1949 г. Действи-
тельно, так и было, прежде всего потому, что в зимние месяцы начала
каждого года снижались реальные производственные возможности, как
их называли, сезонных отраслей, и план не мог не считаться с этим не-
избежным фактом. Недобор же предполагалось перекрыть чуть позже, в
более благоприятных условиях. Это обстоятельство Сталин проигнори-
ровал, тем более что председатель Госплана принял самостоятельное
решение, без согласования с ним. И после того как от работы он его
освободил, задания были повышены, но когда ближе к осени в печати
появились хозяйственные итоги I квартала, Николай Алексеевич их про-
считал и с удовлетворением сказал домашним: «План выполнен точно
гик, как я его предлагал. Моя совесть ученого абсолютно чиста...» Он
крайне отрицательно относился к любой профанации экономической
пауки ради каких-либо конъюнктурных обстоятельств и соображений, и
н от случай - далеко не единственное тому свидетельство.

Именно потому, что Госплан был центром экономической практики
п экономической теории в их единстве, и удавалось обеспечивать посто-
иппое укрепление научной обоснованности планов. Во внимание при
।том принимались выводы не только обществоведческих, но и всего ком-
плекса естественных наук. Например, уже третий пятилетний план был
разработан как план химизации народного хозяйства (к чему из-за вой-
ны и связанных с нею обстоятельств смогли вернуться лишь через двад-
цать лет). Перед войной и после нее в Госплане велась большая работа
по комплексному планированию развития экономических районов стра-
ны, по сочетанию отраслевого и территориального планирования, по
разработке балансового метода в планировании.

При Н. А. Вознесенском и по предложенной им схеме Госплан впер-
шие стал разрабатывать баланс народного хозяйства как самостоятельный
раздел и органическую часть народно-хозяйственного плана. Значительно
возросло в это время, уже с конца 30-х гг., количество материальных (нату-
ральных, как тогда их называли) балансов, основательнее рассчитывались
стоимостные и синтетические (стоимостные и натуральные в их увязке)
оалансы - производство и распределение общественного продукта, произ-
подство и распределение народного дохода, денежных доходов и расходов
населения, роста заработной платы и ее товарного обеспечения и другие.
Разработка балансов явилась важным условием соблюдения внутриотрас-
певых, межотраслевых и территориальных пропорций, совершенствова-
ния структуры всего общественного производства, его гармоничного раз-
11 ития. В подготовленном Николаем Алексеевичем еще в 1941 г. Положе-
нии о Госплане сказано, что его главнейшая задача - обеспечение в плане
«правильных соотношений в развитии различных отраслей и необходи-
мых мероприятий по недопущению диспропорций в народном хозяйстве».
Именно в те годы балансовый метод не только прочно вошел в планирова-
ние, но и стал его основным инструментом. Все это сыграло важную роль
и реализации идеи пропорционального развития народного хозяйства, зна-
чительно повысило научный уровень государственного планирования эко-
номики страны.

Труднопереоценимую роль в совершенствовании народно-хозяйствен-
ного планирования сыграла горячо отстаиваемая Н. А. Вознесенским идея
создания Генерального плана развития экономики, рассчитанного пример-
но на 15 лет. Только с учетом перспектив развития всего народного хозяй-
ства, отмечал Николай Алексеевич еще в предвоенной записке на имя Ста-
нина и Молотова, могут быть правильно решены такие крупнейшие вопро-
сы, как строительство новых заводов черной и цветной металлургии, за-
вершение реконструкции железнодорожного транспорта, сооружение Куй-
бышевского, Соликамского и Ангарского гидроузлов, Байкало-Амурской
железнодорожной магистрали, создание топливной и металлургической
базы в северных районах европейской части СССР, развитие отдельных
экономических районов. Предполагалось завершить подготовку такого
плана к концу 1941 г., однако война помешала довести ее до конца.

После войны Н. А. Вознесенский вернулся к этой идее и, как уже
сказано, предложил создать Генеральный план на 20-летнюю перспек-
тиву (первоначально предполагалось на 1946 - 1965 гг., а позднее - на
1951 - 1970 гг.). К сожалению, работа и над этим планом была прекра-
щена - на этот раз в связи с отстранением Николая Алексеевича от по-
ста председателя Госплана и соответственно Центральной комиссии по
его, плана, подготовке. Обратиться к решению такой задачи удалось лишь
много лет спустя.

В свете всего сказанного проблема, которая может возникнуть перед
исследователем истории плановой работы, состоит скорее не в том, было
ли научно обоснованное планирование в 30-40-е гг., ибо в принципе
положительный ответ здесь очевиден, а в том, почему тщательно со-
ставлявшиеся планы далеко не всегда и не по всем позициям выполня-
лись на практике, что именно и как в реальной действительности откло-
няло итоговые показатели от намеченных. Ответ, полагаю, будет лежать
далеко за пределами экономики. Но и чисто хозяйственные результаты
тех лет, в течение которых Николай Алексеевич возглавлял Госплан СССР,
весьма впечатляющи. «Никто не сделал так много для развития эконо-
мики», как Н. А. Вознесенский, - отметил Д. А. Волкогонов. Не прив-
лекая к рассказу существующий огромный статистический материал, на-
помню лишь, что среднегодовые темпы прироста валовой продукции
промышленности СССР за три предвоенных (1938-1940) года третьей
пятилетки и в послевоенной, четвертой (1946-1950) пятилетке состави-
ли свыше 13 (!) процентов, а национальный доход увеличился только за
эту, последнюю в жизни Николая Алексеевича пятилетку более чем вдвое.
И это при том, что мы потеряли в Великой Отечественной войне около
трети национального богатства. Вот бы снились каждую ночь подобные
цифры тем, под чьим руководством за последнее десятилетие прошлого
века темпы, объем производства и уровень жизни народа не просто сни-
зились, а буквально рухнули до глубин, каких страна не знала даже в
годы фашистского нашествия.

Н. А. Вознесенский задал такой тон и так поднял уровень работы
Госплана, его авторитет и значение в обществе и государстве, собрал
настолько мощный коллектив специалистов самого высокого класса, что
преемники Николая Алексеевича старались прежде всего сохранить, а
уж затем добавить и свои «накопления» к доставшемуся им богатству
традиций и кадров. Удивительно тепло и содержательно рассказал об
этом в упомянутой выше книге Н. К. Байбаков, в 1955 г. назначенный
председателем Госплана, многие годы проработавший на этом посту и
сам обладающий уникальным опытом планирования и управления на-
родным хозяйством. Хотелось бы предложить вниманию читателя не-
сколько отрывков из нее (да не посетует он на меня за их обилие!):

«Прежде всего требовалось овладеть огромным теоретическим на-
следием Н. А. Вознесенского и, конечно же, его учением о планирова-
нии народного хозяйства. Я знал, что это был умный человек, я бы ска-
жи, тонкий «психолог экономики»... Я и раньше внимательно следил за
практической и научной деятельностью Николая Алексеевича, особен-
но в годы войны, когда он с предельной точностью и оперативностью
руководил важнейшими экономическими процессами: переключением
гражданских отраслей на нужды обороны, перераспределением всех эко-
номических и трудовых ресурсов страны в интересах фронта, создани-
ем системы снабжения фронта и тыла.

Одиннадцать1 * * IV лет Николай Алексеевич был председателем Госпла-
на СССР. Основные принципы его - научная, всесторонняя обоснован-
ность планов экономики, высококвалифицированные кадры в каждой
отрасли. Он ценил в своих помощниках опыт и ум, знание сложной на-
уки планирования...

Теперь мне пришлось занять место Н. А. Вознесенского. Я убедил-
ся, что здесь его помнят, ценят и любят, что стиль и методы его работы
сохранились и четко проводятся в жизнь. Это, конечно, радовало меня и
облегчало мое «врастание» в коллектив: не нужно было перестраивать и
перенастраивать людей, надо было только продолжать и совершенство-
па ть прежние наработки...

Люди откровенно делились со мною своими воспоминаниями, имев-
шими для меня неоценимое практическое значение. И я старался, как
когда-то при Вознесенском, проводить заседания Госплана так, чтобы
были воедино увязаны вопросы практики и теории, не топить теорию в
отвлеченностях, а практические вопросы - во второстепенных частно-
стях. Стратегия экономики - в «чувстве направления», нахождении и
обосновании решающих течений в экономике и жизни.

1 В официальных изданиях и во всех воспоминаниях о Н. А. Вознесенском, где
। онорится о времени, в течение которого он возглавлял Госплан, указывается одна и та
же цифра - 11 лет. Так считал и автор этой книги, пока ие появился справочник, упомя-
нутый в сноске на первой странице настоящей главы. И тогда выяснилось, что с марта

1941 г. по декабрь 1942 г. Госпланом руководил М. 3. Сабуров. Поразительно, но абсо-
лютно все - и заместители Николая Алексеевича, и другие его сотрудники, и наркомы

такого перерыва даже не заметили. Единственный вывод, который напрашивается и
подкрепляется множеством конкретных фактов, состоит в том, что и в этот отрезок
времени он фактически продолжал непосредственно руководить Госпланом. Напри-
мер, ему было поручено возглавить разработку планов на III квартал 1941 г., иа

IV квартал этого же года и на 1942 г.; тогда же ои менял структуру Госплана в соответ-
ствии с задачами военного времени, назначал новых его сотрудников в центре и на
местах; наркомы оборонных отраслей промышленности в 9 утра 22 июня прибыли к
нему на совещание не в кремлевский кабинет первого заместителя Председателя СНК,
в в Госплан; при создании ГКО Берия, добиваясь своих целей, предлагал Сталину:
«Пусть Микоян и Вознесенский занимаются всей работой в правительстве и Госпла-
не». Таким образом, упоминая о формальной стороне дела, привожу хотя бы некото-
рые факты, подтверждающие правильность представлений участников тогдашних со-
бытий об 11-летнем периоде его руководства Госпланом СССР.
Н. А. Вознесенский был непреклонно строг и последователен, тре-
буя от работников дисциплины, ясной логики и гибкости мышления.
Важна была не внешняя дисциплина, не столько она, сколько дисципли-
на как внутренняя организация ума и характера. И поэтому он добивал-
ся обязательно того, чтобы все его поручения выполнялись не по прика-
зу, а по убеждению...

Стремясь освоить и сохранить стиль Вознесенского, я часто вспо-
минал встречи с Николаем Алексеевичем в годы войны. И передо мной
вновь представал спокойный, внутренне сосредоточенный человек с
осунувшимся лицом и складками под глазами - требовательное время
рождало и требовательных людей. Да, он был подчас резок в суждени-
ях, решительно настаивал на своих требованиях, даже во время встреч
со Сталиным. Он без личных амбиций, а строго ради дела мог возразить
и Сталину, и Берии. Особенно резкие стычки были у него с Каганови-
чем. Это отсутствие дистанции, сосредоточенность на государственных
интересах невольно вызывали уважение у тех, кто имел с ним дело...

Пусть он был резок и жесток (точнее - жёсток. - Л. В.) в своих оцен-
ках людей и поступков, но всегда оставался интеллигентным, душев-
ным, отзывчивым человеком. Вознесенский умел терпеливо и тонко вни-
кать в текущие вопросы планирования, не пренебрегая никакими мело-
чами, где одно упущение, даже, казалось бы, незначительное, способно
нанести непоправимый ущерб. И никакие частности при этом не засло-
няли ему масштабное видение экономических вопросов, он всегда мог
сделать нужные выводы. Экономика - это корабль со сложным управле-
нием, а он был его дальновидным капитаном».

Эти фрагменты из книги Николая Константиновича невольно заста-
вили подумать о том, что именно война выковала целую когорту людей,
для которых беззаветное служение Отчизне было внутренним долгом,
помноженным, возведенным в степень их гигантской ответственностью
за принимаемые, порой вынужденно молниеносные и часто неординар-
ные решения, способных создавать условия для их выполнения, нако-
пивших богатейший опыт управления, волевых, талантливых организа-
торов. Однако конечный результат, естественно, достигался не в каби-
нете руководителя, а в окопе, у станка, на колхозном поле, в лаборато-
рии - многомиллионной массой солдат и работников тыла, своими рука-
ми творивших Победу. И все же на любом фронте нужны и штаб, и пол-
ководец. На экономическом фронте в годы войны ими были, как об этом
прямо говорится в многочисленных публикациях, Госплан и его предсе-
датель Н. А. Вознесенский. «Госплан СССР, - по словам заместителя
его председателя А. П. Ковалева, - превратился в оперативный штаб
военной экономики. И не будет преувеличением, если скажем, что именно
Вознесенский держал в эти годы всю экономику страны в своих руках.
Он работал часто почти целыми сутками, забыв о личном, обо всем, что
не относилось к делам фронта, к делам войны». Д. А. Волкогонов в сво-
ей книге «Триумф и трагедия», отмечая, что роль Н. А. Вознесенского в
войне пока, к сожалению, описана недостаточно, «еще по-настоящему
не оценена», так и назвал его - подлинным полководцем экономики в
годы Великой Отечественной войны.

В «Военной экономике...» есть небольшая глава «Перестройка на-
родного хозяйства». В ней Николай Алексеевич дает поражающий во-
ображение даже сейчас спрессованный перечень основных мероприя-
тий, осуществленных в течение года после начала войны для мобилиза-
ции всех сил и средств страны на нужды фронта и тыла и тем заложив-
ших основу будущей экономической победы СССР над фашистской Гер-
манией. Не повторяя сказанного там и опираясь не только на этот источ-
ник, назову здесь лишь малую часть из бесчисленных проблем, которы-
ми занимались в годы войны он, его прекрасно подготовленные замес-
тители, весь коллектив Госплана СССР.

Уже на следующий день после начала войны, 23 июня, был введен в
действие разработанный при непосредственном участии Н. А. Возне-
сенского мобилизационный план по производству боеприпасов и воору-
жения. Через шесть дней был подготовлен мобилизационный народно-
хозяйственный план на III квартал 1941 г., а в августе - военно-хозяй-
ственный план на IV квартал этого года и на 1942 г. по районам Повол-
жья, Урала, Западной Сибири, Казахстана и Средней Азии. Вместе с за-
интересованными министерствами готовились и отраслевые планы -
форсированного строительства и ускоренного наращивания производ-
ственных мощностей на металлургических заводах в восточной части
СССР, такой же план по добыче нефти, план восстановления угольных
шахт Донбасса.

На протяжении всей войны разрабатывались не только годовые и
квартальные, но и месячные планы. Вот уж когда план воистину был
шконом - независимо от его экономической природы и юридического
статуса: для каждого коллектива предприятия и каждого человека он был
законом прежде всего нравственным и безусловным. Добавим к этому
жесткий оперативный контроль за состоянием материально-техничес-
кого обеспечения производства и за выполнением плановых заданий как
со стороны того же Госплана, куда поступали ежедневные сводки о вы-
пуске военной продукции и выполнении распоряжений ГКО, так и со
стороны местных партийных и советских органов - и тогда, может быть,
мы даже сейчас ощутим роль во время войны государственного плани-
рования в качестве исходного пункта и решающей силы в организации
процесса создания материальной, в том числе технической базы разгро-
ма врага. Все это, вместе взятое, привело к тому, что уже к концу 1942 г.
выпуск боевой техники и вооружений в СССР по всем показателям пре-
высил их производство в Германии и у ее сателлитов. (Любопытная
деталь попутно: в своем докладе на XVIII Всесоюзной партконферен-
ции Николай Алексеевич, характеризуя особенности современной вой-
ны, очень точно отметил, в частности, что с технико-экономической точки
•рения она является «войной моторов».)
Член Государственного Комитета Обороны, он, наряду с другими
обязанностями, персонально отвечал - так сказано в ряде изданий - за
производство вооружений и боеприпасов (в связи с этим вопросом, как
и при создании ГКО, не обошлось без интриг Берии, что весьма вырази-
тельно описал А. И. Микоян в своих воспоминаниях)1. В каждый мо-
мент ему было досконально известно положение дел в этом отношении,
как, впрочем, и в производстве всего остального, в чем нуждались и
фронт, и тыл. Маршал А. М. Василевский вспоминал, что, когда на По-
литбюро обсуждались запросы Генерального штаба в связи с подготов-
кой тех или иных военных операций, «самым авторитетным являлось
слово члена ГКО, председателя Госплана СССР Н. А. Вознесенского.
Он нередко не соглашался с мнением И. В. Сталина, других членов По-
литбюро и точно называл количество материально-технических средств,
которые может дать промышленность для рассматриваемой операции.
Его мнение являлось решающим. Н. А. Вознесенский прекрасно знал
народное хозяйство, имел точные сведения о его работе и в своих суж-
дениях, оценках почти никогда не ошибался.

Я сохранил о Н. А. Вознесенском самые лучшие воспоминания».
И в другом месте: «Во время войны, кто напрямую выступал против
некоторых предложений Сталина, главным образом по планирова-
нию хозяйства, по вопросам промышленности, так это Вознесенс-
кий. Ну сплошь и рядом1 2. Берия, Маленков его страшно ненавидели. А
Сталин частенько к нему прислушивался. Очень умный был человек. А
после войны им все-таки удалось Вознесенского погубить».

С этими словами перекликаются свидетельства и В. М. Молотова: «Бе-
рия боялся Вознесенского и очень был против него», и Н. С. Хрущева, ко-
торый характеризовал Н. А. Вознесенского как человека «умного, резкого,

1 С персональной ответственностью за производство вооружений и боеп-
рипасов то ли в жизни, то ли в литературе, то ли в том и другом существует
какой-то элемент неясности, и разобраться мне в нем до конца не удалось. Так,
по воспоминаниям Микояна, при распределении в первые дни войны обязанно-
стей между членами Политбюро за этот участок работы отвечал Николай Алек-
сеевич. По другим источникам - Берия. По третьим - за Вознесенским было
руководство базовыми промышленными комплексами - металлургическим, неф-
тяным и химическим. Постановлением ГКО от 4 февраля 1942 г. о распреде-
лении обязанностей между членами Государственного Комитета Обороны на
Н. А. Вознесенского был возложен контроль за выполнением решений этого
органа по производству боеприпасов и по черной металлургии, а также «подго-
товка соответствующих вопросов». Возможно, такие разночтения просто отно-
сятся к различным периодам Великой Отечественной войны? Очевидно одно:
практическая реализация любых достаточно крупных хозяйственных решений
и в военных условиях не могла миновать Госплан СССР и его председателя.

2 И именно его Ю. Жуков в книге «Тайны Кремля», построенной на обширном
документальном материале, умудрился назвать незадачливым - поскольку он был
объектом интриг внутри Политбюро, но в них совершенно не участвовал, что лиш-
ний раз видно из самой этой публикации, - и безропотным (??) проводником взгля-
дов Сталина!
прямого и смелого. Именно смелость его и погубила, потому что он часто
схватывался с Берией, когда составлялся очередной народно-хозяйствен-
ный план. Берия имел много подшефных наркоматов и требовал львиной
/юли средств для них, а Вознесенский как председатель Госплана хотел
равномерного развития экономики страны».

Ну а так как в последнее время появилось слишком много литерату-
ры, лживо-апологетической по отношению к одним и столь же лживо-
уничижительной к другим фигурам прошлого, приведу еще одно авто-
ритетное свидетельство - маршала Жукова (с сохранением особеннос-
тей его правописания). На заседании Ставки Верховного Главнокоман-
дования присутствовавшие полностью поддерживали предложения Ста-
нина о развертывании наступательных действий на всех фронтах и Ти-
мошенко о нанесении нашими войсками упреждающего удара на юге, «и
вишь ВОЗНЕСЕНСКИЙ высказал свое сомнение в возможность мате-
риально-технического обеспечения широких наступательных операций...

БЕРИЯ бросил реплику: «Вы что-же, товарищ Вознесенский, сомне-
ваетесь в расчетах и планах товарища СТАЛИНА?»

ВОЗНЕСЕНСКИЙ ответил: «Нас здесь собрали для того, чтобы се-
рьезно обсудить обстановку и наши мероприятия... а Ваша реплика мне
непонятна».

СТАЛИН отошел от стола, не сказав ни одного слова. Но мне пока-
залось, что он благосклонно отнесся к словам ВОЗНЕСЕНСКОГО, ко-
торого он в то тяжелое время высоко ценил как умного, расчетливого и
способного организатора всех экономических мероприятий».

А писатель и тонкий наблюдатель К. М. Симонов, вспоминая, как
проходило заседание по обсуждению работ, выдвинутых на Сталинские
премии, где докладчиком по разделу науки и техники был Н. А. Возне-
сенский, оставил точное свидетельство: «Это было бы неправдой, если
бы я сказал, что этот человек, которого я видел впервые, мне понравил-
ся, как говорится, лег на душу. Было другое: он запомнился мне не пото-
му, что понравился, а потому, что чем-то удивил меня, видимо, тем, как
резковато и вольно он говорил, с какой твердостью объяснял, отвечая на
вопросы Сталина, разные изменения, по тем или иным причинам вне-
сенные в первоначальные решения Комитета по премиям в области на-
уки и техники, как несколько раз настаивал на своей точке зрения - ре-
шительно и резковато. Словом, в том, как он себя вел там, был некий
диссонанс с тональностями того, что произносилось другими, - и это
мне запомнилось»...

Обязанности Николая Алексеевича выходили далеко за рамки Гос-
плана. Так, в 1940 г. у него было пять государственных должностей: пер-
вого заместителя Председателя Совнаркома СССР, председателя Госпла-
на, председателя Совета оборонной промышленности при СНК, замес-
тителя председателя Комитета обороны при СНК, председателя Комис-
сии по текущим делам при Совнаркоме СССР.
В конце октября 1941 г., когда над Москвой нависла непосредствен-
ная угроза со стороны немцев, СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли поста-
новление, по которому часть Правительства должна была временно эва-
куироваться в Куйбышев, а Николаю Алексеевичу было поручено пред-
ставлять там «Совет Народных Комиссаров СССР, руководить работой
эвакуируемых на Восток наркоматов и прежде всего наркоматов: Авиа-
пром, Танкопром, Вооружения, Черной металлургии, Боеприпасов и
добиться того, чтобы в кратчайший срок были пущены в ход заводы,
эвакуированные на Волгу, Урал и Сибирь». О напряженности ситуации
говорит тот факт, что он должен был информировать Москву о ходе этих
работ каждые пять-шесть дней. И, как известно, этот невероятной слож-
ности план благодаря массовому и подлинному героизму людей был
выполнен в фантастически короткие сроки.

В годы войны Советом Народных Комиссаров практически руково-
дило его Бюро, в состав которого входил и Н. А. Вознесенский, а опера-
тивным решением вопросов занималась образованная уже 23 июня 1941 г.
Комиссия Бюро СНК СССР по текущим делам, и он был ее председа-
телем. (Молотов и Хрущев рассказывали, что и после войны Николай
Алексеевич вместо Сталина председательствовал на заседаниях Совета
Министров СССР.) С 1943 г. он стал, выполняя все другие свои обязан-
ности, и членом Комитета при СНК СССР по восстановлению хозяй-
ства в районах, освобожденных от немецко-фашистских захватчиков1.

Как написал о Н. А. Вознесенском в своих воспоминаниях министр
финансов А. Г. Зверев, он «был очень сильным руководителем Госпла-
на, мыслил масштабно и смело, глядел далеко вперед. Настоящий госу-
дарственный деятель...».

Такая характеристика в полной мере относится и к деятельности
Николая Алексеевича в послевоенное время. Молодым в то время лю-
дям памятно, что по разработанному под его руководством четвертому
пятилетнему плану восстановления и развития народного хозяйства

' Вынужден упомянуть о появлении в 2002 г. безграмотно названной (не каж-
дый умудрится в четырех словах сделать две ошибки), убогой по содержанию и пре-
дельно лживой просталинистской агитки - книги Ю. Мухина «Убийство Сталина и
Берия». Явно интеллектуально и морально ущербный, совершенно беспомощный в
осмыслении истории советского периода автор переворачивает реальный ход собы-
тий с ног на голову и, пытаясь любой ценой возвеличить своих кумиров - Сталина и
Берию, всячески клевещет на других членов тогдашнего руководства страны,
особенно на Н. А. Вознесенского и площадно поносит его. Некоторые форму-
лировки новоявленного «исследователя», в частности по организованным Стали-
ным кровавым спектаклям 30-х и 50-х гг., как и книга в целом (ответственность за
что лежит и на издателях), явно подсудны по ряду статей Уголовного кодекса РФ.
Выпущенная в свет под рубрикой «Реконструкция эпохи», эта насквозь грязная кни-
га является самым, наверное, ярким примером современной фальсификации исто-
рии с глубоко антинаучных и псевдокоммунистических позиций. Издатели рекомен-
дуют свою публикацию как уникальную, забыв добавить - по подлости и глупости,
после ознакомления с которой приходится тщательно отмывать руки.
( ССР на 1946-1950 гг. страна сумела в невиданно короткие сроки не
только достичь довоенного уровня производства, но и значительно пре-
взойти его.

Большой общественный резонанс получила вышедшая в 1947 г. не-
однократно упоминавшаяся в этой главе книга Н. А. Вознесенского «Во-
енная экономика СССР в период Отечественной войны». Языком цифр
н фактов, языком политико-экономического анализа рассказано в ней о
беспримерном подвиге советского народа, спасшего свою Родину в са-
мой ожесточенной битве в истории человечества. Этот труд Николая
Алексеевича был отмечен Государственной - тогда она именовалась
( галинской - премией первой степени (которую, премию, как и все свое
академическое содержание, он передал детским домам; к слову, гонора-
ры за публикации еще с довоенных времен по его распоряжению пере-
числялись в фонд государства). И по сей день без богатейшего материа-
ла, собранного и обобщенного в нем, невозможно полноценное изуче-
ние истории Великой Отечественной войны. Вместе с тем это произве-
дение оставило глубокий след и в истории нашей экономической науки,
продвинуло вперед теоретический анализ закономерностей развития
социалистической системы хозяйства.

Приведу отрывок из выступления секретаря ЦК КПСС Л. Ф. Ильи-
чёва на XXI съезде партии в 1961 г. Говоря о книге, он отметил, что «в
пей были новые мысли и важные выводы... Книгу стали изучать, но за-
тем ее вдруг изъяли как антимарксистскую и антинаучную. Жизнь авто-
ра закончилась трагически.

Что же случилось? А случилось то, что, к неудовольствию «теорети-
ческого бога», книга Н. А. Вознесенского стала популярной в кругах
экономистов и студенчества. Некоторые экономисты даже усердно хва-
лили ее, находили в ней что-то новое, творческое. Этого было достаточ-
но для того, чтобы книгу изъять и таким путем закончить «выяснение»
теоретических истин в области советской экономики, создания полити-
ческой экономии социализма».

Оставим в стороне странное противоречие между утверждением, что в
книге «были новые мысли и важные выводы», с одной стороны, и скепти-
чески окрашенным заявлением: кто-то находил «в ней что-то новое, твор-
ческое», с другой. Поступим так хотя бы потому, что, как пишет Д. Т. Шепи-
лов в своих «Воспоминаниях», Леонид Федорович «за всю жизнь сам лич-
но не написал не только брошюрки, но даже газетной статьи - это делали
для него подчиненные», а лишь озвучивал подготовленное ими. Но, надо
полагать, он все же осознавал, что произносил с той или иной трибуны, и
поэтому такую двойственность позиции я долго не понимал. Так было,
пока не появилась упомянутая работа Дмитрия Трофимовича, из которой
читатели узнали, в частности, что защитник права на свободную научную
мысль Ильичёв за несколько лет до этого активно содействовал П. Н. Фе-
досееву, писавшему «клеветнические, грязные доносы на члена Политбю-
ро ЦК, академика Н. А. Вознесенского и на целую группу советских
ученых-экономистов». Эти люди знали, что «в те времена при патологи-
ческой подозрительности Сталина, это могло стоить жизни ни в чем не
повинным ученым, на которых они доносили. Но от них этого требова-
ли, так это нужно было для осуществления замыслов Берии. Им посули-
ли за это соответствующую оплату. И они со всем рвением играли пору-
ченные им роли»...

Назвав свою книгу «Военная экономика СССР...», Николай Алексе-
евич дал ей подзаголовок «Политическая экономия Отечественной вой-
ны». Сталин, однако, указание на теоретический характер работы убрал
(хотя в первом абзаце текста эта формулировка сохранилась) и дал ей
иное, не лучшее наименование - «Военная экономика... в период... вой-
ны», - под которым она и увидела свет. Почему? Не исключено, что один
из возможных ответов содержится в тех же «Воспоминаниях» Д. Т. Ше-
пилова: «Книга Вознесенского «Военная экономика...» была хорошо
встречена партийными пропагандистами, научными работниками, пре-
подавателями. Судя по тем рассказам, которые дошли до меня через не-
сколько лет, опубликование книги и послужило для Берии и его сообщ-
ников сигналом для перехода к активным действиям. К этому времени
давнишняя подозрительность Сталина приобрела ультрапатологические
формы. Эта подозрительность сочеталась с гипертрофированным само-
мнением Сталина: только он может выдвигать новые предложения,
новые идеи (курсив мой. - Л. В.), все остальные могут и должны эти
идеи пропагандировать, популяризировать, аранжировать». Если это так,
то уж следующая книга - «Политическая экономия коммунизма» - выз-
вала бы еще большее недовольство и «корифея всех наук», и его бли-
жайшего окружения. Да, не во всякую эпоху и не в каждой стране мож-
но ревностно служить Науке, тем более общественной, не рискуя свобо-
дой, а то и жизнью...

Многое, слишком многое здесь зависело не от действительной цен-
ности конкретной работы или даже целого научного направления, а от
уровня понимания Сталиным этой проблематики (зачастую достаточно
примитивного - вспомним хотя бы судьбу генетики, демографии, соци-
альной медицины и ряда других дисциплин) и его субъективного отно-
шения к тому или иному ученому. Вдобавок рядом с ним всегда была
группа холуйствующих соратников, ничего в науке не понимающих, но
зато всегда державших наготове ведро с дегтем. Приведу в связи с этим
небольшой фрагмент из книги Ю. Борева «Сталиниада» с рассказом
М. Б. Храпченко, председателя Комитета по делам искусств, вспоми-
навшего о «Военной экономике...», ее авторе и полученной им Сталинс-
кой премии: «На правительственном банкете в честь новых лауреатов
присутствовал Сталин и все члены Политбюро. В конце банкета его уча-
стники выстроились полукругом, чтобы сфотографироваться. В этот мо-
мент Берия подошел к Вознесенскому, обнял его за плечи и сказал: «Мо-
лодец, хорошую книгу написал. Смотрите, товарищ Сталин, какие у нас
есть молодые члены правительства. Книги пишут. Хорошие книги, ум-
пыс, ученые книги. Премии получают. Вот только на товарища Сталина
мало ссылаются в своих ученых книгах». Все застыли. Сталин помрач-
нел, резко повернулся и на глазах у всех ушел в узкую потаенную дверь,
скрытую в стене. Установившаяся тишина несколько минут держала всех
в оцепенении, потом все стали тихо расходиться. Все ощутили обречен-
ность Вознесенского. Через некоторое время он был арестован».

Нужно, однако, сказать, что в моральном плане Берия и подобные ему
были действительно верными учениками вождя, успешно воспринимав-
шими его «нравственные» уроки. Вот еще один отрывок из «Воспомина-
ний» Д. Т. Шепилова, который можно было бы озаглавить «В театре одно-
н> актера»: как видели читатели, Сталин внимательно работал над рукопи-
сью Николая Алексеевича и дал ей путевку в жизнь, но вскоре занял «в
отношении этой книги диаметрально противоположную позицию... Книга
была изъята из библиотек как антимарксистская и вражеская. А на следу-
ющий год при рассмотрении вопроса о присуждении сталинских премий
новым лауреатам Сталин заявил: «Здесь вносится предложение дать пре-
мию профессору Лященко за его «Историю народного хозяйства». Я согла-
сен. Его книга куда богаче и интереснее, чем книга этого... как его... (Ста-
лин несколько раз щелкнул большим и средним пальцами. Возгласы: «Воз-
несенского». - Д. Ш.). Да, да, Вознесенского...»

Превосходно задуманная и блестяще сыгранная сцена, отличный
пример «работы с кадрами» - членами Политбюро и другими присут-
ствовавшими лицами! Ее постановщик и исполнитель мог бы просто
сказать: забудьте такого-то, вычеркните его имя из истории партии и стра-
ны. Но это было бы слишком примитивно и не дало бы желаемого поли-
тического и психологического резонанса. И он, обладатель, как утверж-
дают многие мемуаристы, очень крепкой памяти, через полгода после
данного им разрешения на арест соратника, с которым постоянно рабо-
тал более десятка лет, которого сам назвал своим преемником (об этом -
ниже), намертво «забыл» его, показав тем самым своей аудитории, а че-
рез нее и более широкому кругу партийной и прочей «элиты», что тако-
го-то, тоже за полгода до его физического уничтожения, уже «нет», да и
вообще вроде бы не было, что его книга не должна привлекать чье-либо
внимание, а сам он ни к ней, ни к ее автору отношения не имел и не
имеет. И, наткнувшись на этот маленький, но такой выразительный эпи-
зод у Дмитрия Трофимовича, я вспомнил, как, умирая, Сталин в после-
днее мгновение поднял руку и пытался что-то сказать. Не получилось.
Но, по-моему, он в тот момент мог бы повторить слова другого, древне-
го палача своего народа, тоже страдавшего неизлечимым стремлением к
позерству, - римского императора Нерона, воскликнувшего перед смер-
тью: «Какой великий артист погибает!»...

Моя тетушка Лидия Васильевна Судакова, вспоминая о Николае
Алексеевиче, рассказывает: «...я приехала на Фонтанку (семьи Алек-
сандра Алексеевича и его младшей сестры вместе с их матерью до вой-
ны жили в Ленинграде на этой набережной. - Л. В.) и застала в комнате
двоих мужчин - тебя (мне было лет девять, видимо. - Л. В.) и его...
Вы сидели на диване и увлеченно беседовали... Николай Алексеевич:
«Если ты начал дело, то на половине не бросай, доводи его до конца».
Ты: «А если начатое дело - плохое?» Он: «А плохое дело и начинать не
надо».

Сам Н. А. Вознесенский всю жизнь следовал этим правилам. Не щадя
себя, он, по словам его жены Марии Андреевны, одиннадцать лет не
был в отпуске и выкраивал для отдыха всего 3-4 часа в сутки, а недо-
статок сна «восполнял» ледяным душем. Николай Алексеевич не только
неустанно работал над проблемами экономической стратегии страны,
но и с железной настойчивостью добивался выполнения принятых ре-
шений и планов как в мирное, так и в военное время.

В современной литературе наряду со множеством упоминаний о его
внимательном и уважительном отношении к людям, помощи многим в
решении трудных для них вопросов есть и замечания о фактах его гру-
бости. Очевидно, было и это - хотя бы потому, что такая манера шла от
Сталина, которому и во внешнем рисунке поведения (белую ворону тут
же заклевали бы) подражало его ближайшее окружение. «Классиками»
в этом отношении были Каганович и Берия, но и Маленков, вопреки
благостным заверениям кого-то из авторов, и другие руководители вы-
сокого и прочих рангов широко использовали язык приказов и распоря-
жений, не пренебрегая при этом «ненормативной лексикой» как простей-
шим средством психологического давления на людей в условиях адми-
нистративно-командной, сугубо иерархической системы управления. К
тому же для немалого числа тогдашних высокопоставленных руководи-
телей, приобретших командный опыт в Гражданской войне, но не отяго-
щенных специальными знаниями, это был главный из доступных им
способов воздействия на подчиненных. Да и среди тех, кто был чуть
помоложе, далеко не все получили мало-мальски приличное образова-
ние. Пожалуй, самый памятный в этом отношении пример - деятель-
ность Берии по управлению атомным проектом. В воспоминаниях его
участников нередко рассказывается о том, как, ничего не понимая в су-
ществе дела, он, наряду с использованием материальных и организаци-
онных факторов достижения успеха, не в последнюю очередь именно
угрозами расправы над людьми добивался от них нужных результатов в
кратчайшие сроки.

Было в основе такого поведения высших руководителей, по-моему,
и ощущение себя как всемогущих творцов истории, ускоряющих ее ход
и направляющих его в нужном обществу направлении. «Время, вперед!»
назывался роман-хроника В. Катаева, «Течет вода Кубань-реки /Куда ве-
лят большевики!» - таков был один из рифмованных лозунгов эпохи. В
этой ситуации крупные руководители, может быть, и чувствовали себя,
как подметил П. Л. Капица, «сверхчеловеками», которым якобы подвла-
стны не только люди, но и законы, и не только общества, но и природы.
11редставление ложное, однако не совсем беспочвенное. И когда, напри-
мер, у того же Сталина или его соратника возникало впечатление, что он
лично вращает колесо истории, это зачастую влекло за собой практичес-
кий вывод: нельзя, дескать, терять драгоценное время на всякие там пси-
хологические изыски, на интеллигентские сантименты, просто надо крат-
ко отдать приказ и вовремя убедиться в его исполнении.

В случае с Николаем Алексеевичем есть и другой, более существен-
ный момент. Однажды я спросил его:

-	Говорят, ты бываешь жестким с людьми?.. (Читатель уже знает,
что позднее я почти такой же вопрос задал и отцу.)

И тут же получил ответ настолько резкий, что он и поныне звучит в
моей памяти:

-	Не люблю дураков и лентяев! Ты знаешь, с каким напряжением я
работаю, и все, кто хочет работать вместе со мной, должны делать свое
дело так же.

Нужно сказать, однако, что Николай Алексеевич (в этом оба брата
походили друг на друга) был очень отходчив, переживал даже за спра-
ведливо отчитанного им человека не меньше, наверное, чем тот сам, и
во многих случаях находил возможным в той или иной форме загладить
свою резкость, если она оказывалась явно чрезмерной.

И в заключение и этой темы, и главы еще два отрывка из воспомина-
ний тех, кто непосредственно сталкивался с Николаем Алексеевичем в
деловой обстановке.

Вот что рассказал К. Ф. Виноградов, работавший в аппарате Бюро
Совнаркома (затем Совмина) СССР по металлургии и химии, которым
руководил, наряду с другими обязанностями, Н. А. Вознесенский (по
книге В. И. Демидова и В. А. Кутузова «Ленинградское дело»):

«До моего назначения заместителем заведующего его секретариата
(в этом Бюро. - Л. В.) я Николая Алексеевича ни разу не видел. А слы-
шал разное. Говорили, что он был умнейшим человеком в Совете Мини-
стров СССР (и не только там), что суров до грубости и требователен до
жесткости, что ему завидовали и его побаивались все другие заместите-
ли предсовмина, что он терпеть не мог болтунов, а уж вранья не перено-
сил вовсе... В справедливости и того, и другого, и третьего я убедился в
первые же дни работы с ним...»

«Да, он не был простым, спокойным, уравновешенным государствен-
ным деятелем», - вспоминал работавший с ним Управляющий делами
Совета Министров СССР Я. Е. Чадаев (опубликовано в книге Г. А. Ку-
манева «Рядом со Сталиным»), «Он часто «взрывался», мог сказать много
резких, порой обидных слов. И все же Вознесенский обладал большой
человечностью, высоко ценил в людях честность, аккуратность, испол-
нительность, помогал своим сотрудникам. Николай Алексеевич не при-
знавал никаких компромиссов, и его слова никогда не расходились с де-
лами. Это был человек с чистой душой, у которого отсутствовали иные
интересы, кроме интересов нашей Родины, народа и партии».
И еще - специально для мухиноподобных, обойденных знаниями,
логикой и порядочностью: «Н. А. Вознесенский брал на себя наиболее
тяжелую работу, отдавался ей без остатка, трудился страстно, вдохно-
венно. В нем всегда горел огонь исканий. Нельзя было без восхищения
наблюдать его работу во время Отечественной войны. Сознание ответ-
ственности перед страной, полное забвение всего личного, высокие тре-
бования к себе и другим и работа, работа напряженная и в то же время
радостная, проникнутая идейностью и научным творчеством. Как мно-
го и какие разнообразные задачи приходилось решать в планах воен-
ных лет! Военная перестройка народного хозяйства, эвакуация промыш-
ленности на Восток, строительство военно-экономической базы на Ура-
ле, в Западной Сибири, Поволжье и Казахстане, создание прочного фун-
дамента военной экономики путем развития металлургии, угольной про-
мышленности, электроэнергетики и тяжелого машиностроения, восста-
новление хозяйства освобожденных районов - вот те вопросы, которы-
ми занимались тогда Госплан и Государственный Комитет Обороны»
(Г. М. Сорокин). «Образованнейший и талантливый марксист-ленинец,
человек огромной работоспособности, предельной собранности, желез-
ной самодисциплины, высокой требовательности к себе, нередко гра-
ничащей во имя и на пользу дела с аскетизмом, - Н. А. Вознесенский
только при этих своих качествах и недюжинных способностях мог ус-
пешно выполнять сложнейшую и многогранную работу, присущую го-
сударственному деятелю его масштаба» (Д. С. Бузин). Так пишут о сво-
ем непосредственном руководителе эти крупные работники Госплана
СССР.

Работа, Дело - вот что действительно было главным в жизни Нико-
лая Алексеевича, этому подчинялось все остальное. И совершенно зас-
луженно в официальной биографической справке о нем, подготовлен-
ной для Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изуче-
нию материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период
30-40-х и начала 50-х гг., сказано: «Внес большой вклад в организацию
разгрома гитлеровской Германии, в обеспечение победы советского на-
рода в Великой Отечественной войне, а затем в восстановление и разви-
тие народного хозяйства страны.

Крупнейший ученый-экономист...»

В этом качестве его имя и вписано в летопись экономической науки
и нашего государства.

* * *

1 декабря 2003 г. исполнилось 100 лет со дня рождения Николая
Алексеевича. В этот день по инициативе директора Института экономи-
ки академика Л. И. Абалкина Российская академия наук, Министерство
экономического развития и торговли РФ и Российский государственный
архив экономики провели в Москве научно-практическую конференцию
«Н. А. Вознесенский: его эпоха и современность». Архивом была под-
готовлена выставка материалов, посвященная его жизни и деятельнос-
ти. В экономических журналах появились статьи и воспоминания о нем,
Издательский дом «Экономика и жизнь» специально к этой дате выпус-
। ил книгу, в которой воссоздал в первоначальном виде «Военную эконо-
мику СССР в период Отечественной войны» и поместил статьи об ее
шпоре. Большие торжества прошли в Черни Тульской области, на роди-
не Николая Алексеевича, там же вышел в свет сборник статей и воспо-
минаний о нем «Жизнь, созвучная эпохе».

Слушая докладчиков на конференции, читая новые публикации, про-
сматривая главы этой книги с рассказом о родственниках, я с глубоким
унижением и благодарностью думаю о том, как много успели сделать
некоторые из них вместе с тысячами, миллионами таких же первопро-
ходцев истории, с горечью и сожалением - о том, сколько пользы обще-
с гну они еще могли принести, если бы, как и многие другие, не погибли
о г рук Сталина, и невольно в памяти всплывают, пусть и слабым утеше-
нием, строки замечательного русского поэта Николая Степановича Гу-
милева:

Но, быть может, подумают внуки,

Как орлята тоскуя в гнезде:
«Где теперь эти крепкие руки,
Эти души горящие - где?»

Для орлят, для новых поколений, которым предстоит адская работа
но ликвидации последствий деяний современных проходимцев в исто-
рии, по возрождению некогда великого, а теперь обгрызенного, разру-
шенного, униженного, разграбленного и изнасилованного Отечества,
написан этот рассказ. Как говорится, дай Бог им, молодым, сил, муже-
с гва, разума и душевного благородства, которыми обладали их предше-
с I пенники.
Глава 5
«ЭТОТ ПОВАР БУДЕТ ГОТОВИТЬ ТОЛЬКО
ОСТРЫЕ БЛЮДА»

Почему возникло «ленинградское дело». -
Идеологическая подготовка новых
преступных акций Сталина. - Репрессии? Нет -
государственный террор! -
Технология и хронология фабрикации «дела». -
Что означали сталинские пометки на документах.

В два часа ночи 1 октября 1950 г. в Ленинграде раздались выстрелы,
оборвавшие жизнь шести известных в стране деятелей партии и госу-
дарства, отправленных на смерть решением Сталина: Н. А. Вознесенс-
кого - о нем рассказано в предыдущей главе, А. А. Кузнецова - секрета-
ря ЦК ВКП(б), бывшего ранее первым секретарем Ленинградских обко-
ма и горкома партии, М. И. Родионова - председателя Совета Мини-
стров РСФСР, П. С. Попкова - сменившего А. А. Кузнецова на его ле-
нинградских постах, Я. Ф. Капустина - второго секретаря Ленинградс-
кого горкома ВКП(б), П. Г. Лазутина - председателя исполкома Ленгор-
совета. Все они были депутатами Верховного Совета СССР. И хотя про-
шло уже полвека, эхо тех выстрелов звучит и поныне, напоминая ста-
рым и новым поколениям об одном из самых циничных и грязных пре-
ступлений Сталина - о так называемом ленинградском деле.

В последние годы появилось немало публикаций в связи с ним, и
все же для историков и широкого круга читателей остается слишком
много неясного в том, почему оно возникло, как развивалось, к каким
последствиям привело. Постараюсь в меру своих представлений о нем
ответить на эти вопросы, ограничиваясь, правда (при полном уважении
ко всем погибшим и оставшимся в живых, «просто» пострадавшим по
«ленинградскому делу»), в силу характера моей книги фактами, связан-
ными в основном с братьями Вознесенскими и их сестрой. Собственно,
к этому меня обязывает и то, что я имел возможность ознакомиться не
со всеми его материалами, а главным образом с относящимся именно к
моим родственникам. Конечно, после публикации - а сейчас появилась
надежда, что это произойдет в ближайшие годы, - какой-то части до сих
пор закрытых материалов, прежде всего из архива Сталина, всем пишу-
щим по проблемам послереволюционной отечественной истории удаст-
ся, наверное, внести те или иные коррективы в современные представ-
ления об этой эпохе, но пока приходится работать в рамках доступной
информации...
Итак, в 1999 г. исполнилось 50 лет от формального начала «ленинг-
радского дела», а в 2000-м - от первых расстрелов по нему. Оно тяну-
лось примерно четыре года и прокатилось тяжелым катком по многим
городам страны. Еще весной 1954 г. Генеральный прокурор СССР Ру-
денко докладывал в ЦК, что по этому делу Военной коллегией и Осо-
бым совещанием осуждено свыше двухсот человек. Некоторые литера-
турные источники утверждают, что около двухсот человек по нему рас-
стреляно, а тысячи отправлены в тюрьмы, лагеря, подвергнуты другим
репрессиям. Сейчас появились иные цифры, согласно которым по этому
«делу» расстреляны «только» 26 арестованных и 11 погибли в тюрьмах
и лагерях, а вот в целом его жертвами стали свыше 30 тысяч человек. В
орбиту этих испытаний были втянуты представители самых разных слоев
общества и профессий - партийные и комсомольские работники, госу-
дарственные служащие и хозяйственники, военные и ученые... Напри-
мер, в одной из публикаций прошла информация о том, что по этому
«делу» были арестованы и осуждены более 2 тысяч офицеров Ленинг-
радского военного округа. Как говорилось в одном из писем из Ленинг-
рада в ЦК, только парткомиссии обкома и горкома, превращенные в мя-
сорубки, за четыре года раскрошили хребты 12 с лишним тысячам ком-
мунистов. «Чистка», обрушившаяся на партийные организации города
и области в связи с «ленинградским делом», отмечалось в другом пись-
ме, превзошла все подобные мероприятия в прошлом. «Дело» перемо-
лоло, исковеркало судьбы не только жителей Ленинграда и выходцев из
пего, но и тех, кто работал вместе с ними в других городах и районах
страны, а также членов семей репрессированных - от стариков до мла-
денцев.

Почему, ради чего это «дело» создавалось? Война была уже позади,
шел четвертый год пятилетки восстановления и развития народного хо-
1яйства СССР, воодушевленные Победой и верой в начало новой, луч-
шей жизни люди творили чудеса, возрождая, казалось бы, окончатель-
но погубленное фашистским нашествием, режим был прочен, как ни-
когда, но Сталин видел: это уже не те, что раньше, это другие люди. Да,
они по-прежнему славят Вождя, слепо верят ему, но в них появилось
нечто новое, потенциально опасное. Теперь не только он, но и они -
победители, а это значит, что у миллионов людей укрепилось чувство
гордости как за свою страну, так и за себя - воина, труженика, внесше-
। о свой личный вклад в разгром смертельного врага. К тому же война,
по самой своей природе ужесточившая дисциплину в обществе, потре-
бовавшая беспрекословного выполнения приказов и распоряжений, по-
ступавших «свыше», вместе с тем приучила людей и к самостоятель-
ным решениям, особенно на фронте, где в критических ситуациях не-
достатка ни у кого не было. Все это, вместе взятое, воспитывало в чело-
веке ощущение определенной значимости своей личности, чувство соб-
ственного достоинства. Однако это явно диссонировало, по сути своей,
с глубоко иерархическим построением тогдашнего общества, со ста-
линской концепцией человека-винтика в государственном механизме.
(Кстати, обратите внимание на нелепость ее сочетания со всячески про-
пагандировавшейся тогда же формулой М. Горького «Человек - это зву-
чит гордо!».)

Но все же подобные сдвиги в массовой психологии были лишь фо-
ном, на котором проступали более неприемлемые, с точки зрения инте-
ресов верховной власти, явления. Мы победили врага не только на сво-
ей, но и на его территории, миллионы солдат и офицеров побывали в
составе армии за рубежом, большинство - в нескольких странах, и они
увидели много такого, о чем и думать не могли, стали сравнивать свою и
чужую жизнь, и далеко не всегда эти наблюдения совпадали с тем, что
им внушалось на Родине. Еще хуже (по этой логике, конечно) то, что
сравнения обладают свойством порождать сомнения в правильности
прежних представлений, сомнения, в свою очередь, ведут к поиску ис-
тины, а это предполагает - опять же! - самостоятельность в мыслях, за
которыми, не дай бог, могут последовать и самостоятельные действия.
Нет-нет, повторения феномена 1812 г., а с ним и движения каких-нибудь
новоявленных декабристов, «нам» решительно не нужно! Эту гидру надо
задушить в зародыше, пока она не обрела силу.

В глазах Сталина - и это подтверждается множеством фактов, рас-
сыпанных в литературе, - самым страшным преступлением была имен-
но самостоятельность в принятии решений и их исполнении. Инициа-
тива «снизу», включая, конечно, и руководителей разного масштаба и
уровня, быть могла, но она непременно должна была получить одобре-
ние вышестоящего звена партийно-государственного управления, а са-
мостоятельность в ее реализации имела вполне определенные рамки.
Такая система пронизывала все общество снизу доверху, до той верши-
ны власти, на которой находился «вождь». И чем дольше он на ней пре-
бывал, тем больше концентрировал в своих руках принятие всех мало-
мальски значимых решений во всех сферах жизни. Без его согласия, по-
лученного непосредственно или через соответствующий аппарат, кото-
рое тут же выдавалось за очередное гениальное или, по меньшей мере,
мудрое указание, не совершалось ничего существенного ни в центре, ни
на местах. Это был режим личной абсолютной диктатуры, деспотичес-
кого правления «вождя». Психологическую опору такого режима состав-
ляли три неразрывно связанных между собой, если их так можно на-
звать, принципа.

Первый - насильственно насаждаемое Единомыслие, ибо там, где
есть разнообразие мнений, диктата быть не может. (Как сказал однажды
Сталин с обезоруживающей откровенностью и явно не понятым им ци-
низмом: «У нас в партии личных взглядов и личных точек зрения нет, а
есть взгляды партии», то есть его собственные.) Обеспечивалось это через
всю систему образования и воспитания, через массированную пропа-
ганду, целенаправленное формирование сознания человека и общества
в целом.
Другим таким «принципом» являлся искусственно создававшийся и
всячески раздувавшийся Культ якобы непревзойденного и непогреши-
мого вождя, тщательно взращиваемая всенародная любовь к нему - отцу
пародов, благодетелю страны и всего человечества. Здесь огромная роль
принадлежала процессу фальсификации истории, жестко направляемо-
му на создание величественного образа современного Мессии.

И наконец, самой существенной составной частью психологичес-
кой основы режима был тотальный, всеобъемлющий Страх перед абсо-
лютной властью, полностью сосредоточенной в руках одного человека
( галина и фактически не считающейся ни с какими законами. Тут всту-
пала в дело охватившая всю страну практика исчезновения из «нормаль-
ной» жизни и даже из жизни вообще без всяких объяснений и доказа-
тельств невиновных родственников и друзей, коллег и знакомых, началь-
ников и подчиненных...

Конечно, все это было круто замешано на святой вере миллионов
людей в социализм как строй социальной справедливости, на их глубо-
ком патриотизме, на гордости за свою могучую страну и других высо-
ких идеалах, и все же эта триада - оскопляющее сознание и хотя бы
внешне обязательное единомыслие, рабский, недостойный человека культ
«вождя» и унизительный страх перед его ничем не ограниченным само-
властьем - относилась к числу важнейших компонентов, определявших
пинию поведения огромных масс людей.

Такая система управления, обеспечивавшая безусловное, доведен-
ное до автоматизма подчинение всех воле одного - Сталина, могла сло-
житься и существовать, только опираясь на массовые репрессии1. К ним
он и прибег, когда ему понадобилось привести общество к «порядку»,
одернуть размечтавшихся о новой жизни - свободной, а значит, действи-
тельно демократической, где каждый будет не безмолвным винтиком, а
реальным сохозяином. Но Хозяином - его так и называли за глаза, - един-
ственным Хозяином в стране, а точнее, страны был только он, и, когда
ему показалось необходимым напомнить об этом, Сталин без колебаний
использовал лучшее, по опыту всей его жизни наиболее убедительное и
быстродействующее средство - уничтожение одних на страх другим.
Гак что «ленинградское дело», как и другие расстрельные акции нашего
«корифея», являлось совершенно естественной частью сталинской си-
стемы управления страной, логическим продолжением линии на «оздо-

' Любопытны пометки, приписываемые молвой Джугашвили (выделенные здесь
курсивом), на его экземпляре «Государя» Н. Макиавелли. Приведу один пример (вы-
деления в цитате - Сталинские): «Вообще должно заметить, что при управлении
людьми их необходимо или ласкать, или угнетать; мстят люди обыкновенно только
ш легкие обиды и оскорбления, сильный же гнет лишает их возможности мести;
поэтому если уж приходится подданных угнетать, то делать это следует таким обра-
юм, чтобы отнимать у них всякую возможность отомщения». И вся эта фраза, как
особенно важная, трижды отчеркнута на полях. Разве это не штрих к психологи-
ческому портрету нашего «корифея»?
ровление» послевоенного общественного сознания. И, забегая немного
вперед, подчеркну: подобное «дело» состоялось бы в любом случае, и
оно неизбежно «должно» было быть именно «ленинградским».

О том, что эта логика - не выдумка автора книги, говорит реальный
ход событий. Но прежде чем напомнить его, давайте поразмышляем о
термине, который уже не раз использован на предыдущих страницах и
который мы все тысячекратно применяли на протяжении многих деся-
тилетий, - о понятии «репрессии».

Всем непредубежденным людям (кроме, разумеется, оголтелых ста-
линистов) давным-давно известно, в том числе из опубликованных реа-
билитационных документов, о полной невиновности подавляющей час-
ти расстрелянных, забитых на допросах, отправленных в тюрьмы, лаге-
ря, ссылку. Все они в правоохранительной и прочей государственной
практике, как и в литературе, традиционно обозначаются одним словом
- репрессированные. Эта формула удобна для тех, кто до сих пор стра-
шится прямых определений: расстрелян, заточен в тюрьму и т. д. Пора-
зительно, но даже в справедливо претендующих на открытость и чест-
ность публикациях последних лет (первый попавшийся пример - инте-
реснейшее издание «Сталинское Политбюро 30-х годов») нередко ин-
формация о достоверно расстрелянных заканчивается обтекаемым «Реп-
рессирован».

Вроде бы, с такой фарисейской практикой надо было покончить раз
и навсегда - ан нет. Вольно или невольно подобные приемы и термины
используются и поныне, способствуя формированию примиренческого
отношения к преступлениям эпохи сталинщины даже у ныне живущих
поколений, не говоря уже о будущих. А о них, право, стоит в этом плане
подумать сейчас хотя бы потому, что, к сожалению, чем дальше в исто-
рию уходят та или иная эпоха и ее деятели, тем снисходительнее отно-
сятся к ним новые поколения. Принесенное зло подергивается дымкой
времени, стоны замученных звучат все глуше, реки крови мелеют и обес-
цвечиваются. Так не будем же способствовать процессу исторического
забвения и назовем вещи своими именами.

В любом толковом словаре говорится, что репрессия - это каратель-
ная мера, наказание со стороны государственных органов. Но сами по-
нятия «карательная», «наказание» предполагают непременное поясне-
ние - за что карают, за какую вину наказывают. Оказывается, и об этом
говорят реабилитационные документы, ни за что, ибо преступлений
миллионы «репрессированных» никаких не совершали! Значит, назы-
вать расстрелы и другие карательные акции за выдуманные, не су-
ществовавшие преступления репрессиями абсолютно неправомерно.
Здесь требуются другие определения. Какие? Наверное, это, окончатель-
но вырвавшись из плена сталинско-вышинских (помните, был такой
прокурор СССР Вышинский?) традиций, должны были бы решить тео-
ретики-правоведы. Я же могу предложить только одно: рассматривать
происходившее как организованное Сталиным беспрецедентное унич-
тож-ение разными путями и способами, вплоть до прямого убийства,
миллионов без вины виноватых граждан своей страны, как политичес-
кий террор, государственный терроризм, осуществлявшийся в наибо-
лее откровенной, циничной форме.

Написал было еще и геноцид, следуя современному расширитель-
ному бытовому и политическому употреблению этого слова, но, порыв-
шись в литературе, вынужден был обойтись без него: наука определяет
геноцид как полное или частичное уничтожение какой-либо группы на-
селения по расовым, национальным или религиозным признакам. Да,
многие чудовищно преступные акции «товарища» Сталина, особенно
кнешне, были этническими «чистками», но по существу за ними стояли
его, чаще всего ошибочные, как показала затем история, политические
решения. Он и в этой области оставался по преимуществу «интернаци-
оналистом», поскольку организованные им массовые убийства и дру-
гие виды преследования его бесчисленных жертв не были связаны с
цветом их кожи, формой носа или характером мировоззрения. Его «ме-
роприятия», которые в какой-то мере можно отнести к геноциду в науч-
ном смысле этого слова, были частью тотального террора, прямо или
косвенно направленного против всего населения страны (о его «между-
народной деятельности» в этом плане речь здесь не идет). Так что при-
менять этот термин в политике приходится с известной долей осторож-
ности, дабы не попасть впросак с правовой точки зрения. Впрочем,
может быть, юристы и филологи придут к иному, более широкому его
толкованию?

Отказавшись от неправомерного использования в дальнейшем тер-
минов «репрессии» и «геноцид», вернусь, почти перечислительно, к ста-
пнпским послевоенным акциям по «оздоровлению» общественного со-
шания и наведению «порядка» в стране. Началось все с мощного идео-
аогического давления на общество. Как и всегда, главной жертвой этих
акций стала интеллигенция, на судьбе которой «воспитывалось» все на-
селение. Перечислю некоторые из них: уже через год после окончания
поенных действий, в августе 1946 г. - постановления ЦК ВКП(б) «О
журналах «Звезда» и «Ленинград» и «О репертуаре драматических те-
атров и мерах по его улучшению»; в сентябре - «О кинофильме «Боль-
шая жизнь»; в феврале 1948 г. - «Об опере «Великая дружба» В. Мура-
дели»; в июле - августе того же года состоялась крайне односторонняя,
остро политизированная и по существу реакционная сессия Всесоюз-
ной академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина, которая при-
няла постановление «О положении в биологической науке», направлен-
ное против «практически бесплодной» буржуазной генетики. А между
появлением этих документов проходили кампании борьбы против так
называемого низкопоклонства, раболепия, пресмыкательства перед За-
падом, против «безродных космополитов», против литературоведов,
против экономистов... Пытались добраться - к счастью, безуспешно -
до наших ведущих физиков и их школ: в 1949 г. уже было полностью
подготовлено для их разгрома совещание, аналогичное сессии ВАСХНИЛ,
однако в последний момент «выяснилось», что атомную бомбу они
проектируют, опираясь как раз на «реакционные буржуазные» кон-
цепции - на теорию относительности Эйнштейна и квантовую механи-
ку. Сейчас приходится только удивляться тому, каков же был уровень
идеологической зашоренности и вытекающего из нее «научного» мра-
кобесия. А тогда Сталину пришлось задуманное отменить - ради рож-
дения атомной бомбы: он все-таки был прагматиком. Но взяли реванш
на физико-химиках: в 1951 г. провели совещание, на котором «разгроми-
ли» теорию электронного резонанса, разработанную американским уче-
ным, и квантовую химию в целом, что затормозило развитие таких важ-
нейших направлений отечественной науки и хозяйственной практики,
как органическая и особенно физическая химия.

Документы и кампании, порождавшие, естественно, крутые публич-
ные «проработки» известных деятелей культуры и науки, различные
формы их преследования, продолжали процесс подавления свободомыс-
лия, происходивший с конца 20-х и еще более агрессивно в 30-е гг., пе-
ред войной и во время нее.

Не берусь утверждать, что в этих постановлениях и акциях абсо-
лютно все было совершенно неправильно по существу. Но методы, фор-
мы такой идеологической обработки были настолько грубыми и прими-
тивно-догматическими, что и поныне вызывают чувство глубокого про-
теста. Попытки возражать, переводить одностороннее осуждение лю-
дей и их творчества в русло какого-то обсуждения, научной дискуссии
категорически пресекались, и даже нежелание участвовать в этих нечи-
стоплотных действиях рассматривалось как политическая близорукость
и прямое пособничество носителям якобы антисоветских, антисоциа-
листических, антинародных настроений. Добавьте к этому, что у людей
нередко отнимали фактически право на творчество, составлявшее смысл
их жизни, публично растаптывали их человеческое достоинство. Впро-
чем, какое достоинство могло быть, с точки зрения Сталина, у этих «вин-
тиков» в государственной машине, даже если они были всемирно извес-
тными поэтами, писателями, композиторами, учеными? Наоборот - чем
громче звучит имя морально казнимого, тем больше «славы» приобре-
тает власть: для нее нет неприкасаемых, перед ее диктатом должен скло-
ниться любой!

Подавляющая часть населения в то время воспринимала происходя-
щее как нечто естественное, само собой разумеющееся и даже в чем-то
справедливое. Но вот лет уже сорок назад попались мне на глаза газеты
первых послевоенных лет, и я до сих пор помню, что читал их просто с
содроганием. Там не было официальных информаций об арестах, пыт-
ках и расстрелах, там были сведения об успехах на всех участках жизни,
и это не противоречило правде, но от передовых до подвальных статей
сам директивный, непререкаемый тон, полнейшая бездоказательность и
вместе с тем убийственные формулировки и пакостные ярлыки, наве-
шннаемые на критикуемых, а точнее, разносимых людей, невольно зас-
। пвили подумать: какую же страшную эпоху тотального подавления лич-
ности мы пережили...

Нужно сказать, что все эти акции были в некотором смысле вполне
результативными: люди разобщались и замыкались в себе, вверх под-
нимались бездарные демагоги и проходимцы, доносчики и записные
«проработчики» (об одном из них, литературном критике, рассказыва-
ц||. что на заборе его дачи в Переделкино висела табличка «Осторож-
но, злая собака!» с припиской, сделанной братьями-писателями: «И к
юму же - беспринципная!»), в миллионы сердец снова, как до войны,
вползал постоянный, непреходящий страх. Он становился все более
удушливым, физически ощутимым по мере того, как к идейной обра-
ботке присоединялась просачивавшаяся информация о новых арестах
и расстрелах. В обществе все отчетливее ощущалась абсолютная бес-
помощность любого человека перед слепой, глухой, но отлично сма-
11111П0Й гигантской машиной уничтожения тех, кто на фронте и в тылу
пыпес на своих плечах всю тяжесть войны, кто, не считаясь ни с чем,
посстанавливал страну.

И немудрено: уже в начале 1946 г. - того же 46-го! - состряпали
«дело авиаторов» - Главного маршала и Маршала авиации, генералов,
министра авиационной промышленности, работников авиастроительных
предприятий. Начали подбираться и к Г. К. Жукову, были арестованы
его соратники-генералы, герои войны. Аресты прошли и в автомобиль-
ной промышленности («дело работников ЗИСа») и т. д. Люди прошли
через допросы и пытки, некоторых без «лишней» огласки расстреляли,
другим «повезло»: они выжили и оказались в тюрьмах. Но все же это не
были достаточно крупные «дела», от которых могла бы вздрогнуть и
вытянуться в струнку вся страна. И тогда, не позже первых месяцев 1949 г.,
родилась идея «вневедомственного», крупномасштабного, охватыва-
ющего многие районы страны «ленинградского дела», в которое долж-
ны были быть вовлечены люди, находившиеся, казалось бы, на недося-
гаемых для их ареста и уничтожения высотах власти.

Потребность в такой встряске общества обострялась в сознании
( гадина развернувшейся ядерной гонкой, «холодной войной», начав-
шейся еще в том же 1946 г., и маячившей на горизонте новой мировой
бойней.

В общем, по сумме своих внешне- и внутриполитических послево-
енных соображений Сталин, склонный к шаблонным решениям, решил
повторить свой опыт насаждения всеобщего страха в тридцатых - нача-
ле сороковых годов, когда под предлогом ликвидации «пятой колонны»
он уничтожил массу преданных социализму людей и тем убедил осталь-
ных в своем всемогуществе. Правда, на этот раз дело было поставлено,
пожалуй, потоньше: началось все, как мы видели, с идеологической об-
работки общества, которая стала органичной составной частью и пре-
людией обработки его страхом тюрьмы, лагеря, а то и физического унич-
тожения за любые попытки самостоятельно мыслить и самостоятельно
действовать. А для этого нужен был грандиозный спектакль типа про-
цессов 1937-1938 гг., спектакль с какими-нибудь чудовищными обвине-
ниями и заранее предусмотренными казнями, причем обязательно изве-
стных в стране людей, т. к. без этих условий партийные, советские, во-
енные и прочие руководители, а через них и все граждане не прочув-
ствуют, а потому и не осознают своей, отведенной им «вождем», роли
больших, средних и малых винтиков, абсолютно беззащитных перед его
своеволием, будь ты разнорабочим или академиком, солдатом или гене-
ралом. Помнится, что, когда Николай Алексеевич стал членом Политбю-
ро, мой отец воскликнул: «Наконец-то Николай может ничего не боять-
ся!» Жизнь показала, что Александр Алексеевич в этом случае ошибся,
но как характерна сама фраза для той эпохи!

Пойдем, однако, дальше. Каждый спектакль требует соответствую-
щей его природе сценической площадки. Лучшей, чем Ленинград, в этом
случае придумать было невозможно: в провинциальном городе трудно
найти группу широко известных людей, процесс над которыми произ-
вел бы шоковое впечатление на все общество, а сколачивать группу вы-
сокопоставленных «преступников» из одних москвичей значило бы по-
ставить под сомнение прозорливость «вождя»: как же так - не сумел
разглядеть врагов народа среди тех, с кем проработал бок о бок столько
лет?! Другое дело - Ленинград! Все-таки вторая столица, во главе - из-
вестные всей стране люди, руководившие его обороной во время бес-
примерной блокады, город-вольнодумец: то революцию начинает, то
оппозиция ему, Сталину, там вызревает, то непотребные (точнее говоря,
не те, которые потребны) произведения печатают, да и вообще эти ле-
нинградцы, особенно после войны, «слишком много о себе понимают».
Недаром сообщают, что экспозиция Музея обороны Ленинграда расска-
зывает о чем угодно, кроме выдающейся роли Генералиссимуса в спасе-
нии города-героя (хотя, к слову, в октябре 1941 г. он допускал возмож-
ность его сдачи немцам и в связи с этим требовал принять меры по спа-
сению войск «Ленфронта»: «Для нас армия важней». Василевский, пе-
редавая по прямому проводу генералу Хозину указания Верховного
Главнокомандующего, откровенно говорил: «...речь идет не столько о
спасении Ленинграда, сколько о спасении и выводе армии Ленфронта».
А ведь тот не мог не знать, что Гитлер дал директиву стереть с лица
земли нашу северную столицу - «колыбель большевизма»). К тому же,
по ряду свидетельств, к городу этому Сталин относился с явной подо-
зрительностью, а по другим - просто ненавидел его. «Он вообще счи-
тал, что Ленинград - заговорщический город», - заметил Н. С. Хрущев
в своих «Воспоминаниях».

Для задуманной акции удобно было и то, что после войны многие из
проявивших себя во время нее руководителей Ленинграда оказались на
высоких постах в центре и других районах страны. И если их собрать
по признаку того, что они есть или были ленинградцами, в одну группу
и вывести ее на процесс, то резонанс от него самым непосредствен-
ным образом будет ощутим во всем государстве, во всем обществе.
Недаром Сталин еще в 1946 г., давая поручение Жданову, произнес:
«В литературе заметен отход от классовых принципов в творчестве.
Проверьте один-два журнала. Лучше всего (курсив мой. - Л. В.) в Ле-
нинграде...». Так и теперь, через три года: лучше всего - в Ленинграде.
11евольно подумаешь, что идеологическая проработка А. А. Ахматовой
н М. М. Зощенко, а с ними и некоторых партийных руководителей горо-
ди (в частности, выговор получил второй секретарь горкома партии
Я. Ф. Капустин), кроме ее общесоюзного, общенародного «воспитатель-
ного» значения стала еще и прелюдией к будущему «ленинградскому
делу». Можно сказать: оно возникло не потому, что было, а для того,
чтобы не было ничего «подозрительного» нигде и никогда.

Конечно, под флагом, под прикрытием этого «дела» решалась впол-
не утилитарная кадровая задача: заменить сотни ленинградцев, направ-
ленных после войны в центр и на места на руководящую работу Ждано-
вым и Кузнецовым, теми, кто был бы обязан своим выдвижением их
антиподам - Берии и Маленкову.

До недавнего времени я считал, что, напомнив обо всем этом, тем
самым обозначил наиболее глубокие корни так называемого ленинград-
ского дела. Но весной 2001 г. А. В. Пыжиков опубликовал в журнале
«Свободная мысль» статью «Ленинградская группа: путь во власти
(1946-1949)», содержащую новые соображения по этому поводу и пост-
роенную на практически неизвестных широкому читателю, в том числе
и мне, архивных материалах. Правда, впервые, по-моему, обнародовал
факт их существования Ю. С. Аксенов в двух статьях («Путь к комму-
низму: утопии и реалии» и «Апогей сталинизма: послевоенная пирами-
да власти») в журнале «Вопросы истории КПСС» еще в 1990 г. Он рас-
сказал, что уже в июле 1947 г. была подготовлена новая, третья Про-
грамма ВКП(б), которую должен был принять намечавшийся тогда XIX
съезд партии, изложил вкратце историю создания и критически проана-
лизировал степень реалистичности этого документа, а также отметил,
что одновременно под руководством Н. А. Вознесенского шла разработ-
ка генерального хозяйственного плана СССР, рассчитанного на ближай-
шие 20 лет. Все это, писал автор, проходило по указанию и под контро-
лем Сталина. Однако после смерти Жданова, а затем, добавлю, и ареста
Вознесенского работу над этими материалами свернули, и они на дол-
гие десятилетия были погружены в недоступные для исследователей
архивные пучины. (Похоже, что они на время были извлечены оттуда
II. С. Хрущевым и использованы при подготовке новой Программы
партии, принятой ее XXII съездом в 1961 г.) Автор высказал предполо-
жение, что в 1946-1948 гг. Жданов, Вознесенский, Кузнецов имели осо-
бое влияние на Сталина, и именно это обстоятельство могло послужить
главной причиной фабрикации Берией и Маленковым так называемого
ленинградского дела.
Теперь новые краски в трактовку этой проблемы внес А. В. Пыжи-
ков. Прежде всего он обратил внимание на то, что в 1946-1949 гг. «ле-
нинградской командой предлагались решения крупных вопросов соци-
ально-экономического и идеологического характера, затрагивавших фун-
кционирование всего общественного организма и определявших пути
модернизации страны».

Одним из коренных, подчеркивает автор, был в то время вопрос о
соотношении производства средств производства и производства пред-
метов потребления. «Главная роль здесь принадлежала заместителю
Председателя правительства, председателю Госплана СССР Н. А. Воз-
несенскому». Курс на развитие производства товаров народного по-
требления, на рост уровня жизни в стране имел после войны особую
а!сгуальность. Это обстоятельство, как и вообще задача послевоенного
восстановления народного хозяйства в кратчайшие сроки (здесь я по-
зволю себе несколько уточнить данную в статье формулировку), по-
требовали оздоровления всех товарно-денежных, экономических от-
ношений в народном хозяйстве и их значительно более свободного и
эффективного применения на практике. Автор указывает на широкий
круг конкретных мер, осуществленных в 1946-1948 гг. и связанных с
деньгами, ценами, кредитом, прибылью, премиями, товарооборотом и
даже с конкуренцией в торговле, и все это относит к деятельности, как
он ее традиционно неточно называет, «ленинградской группы» (не-
многим точнее применение к выходцам из Ленинграда и понятия
«команда»).

Но особенное внимание интересующихся событиями первых после-
военных лет привлечет, конечно, следующая за изложенными сообра-
жениями автора его трактовка архивных материалов. Приведу все это
по возможности в сжатом виде. «Другим масштабным делом ленинг-
радской группы стала разработка проекта новой Программы ВКП(б). Ее
подготовка... велась в рамках специальной комиссии,., где главенствую-
щую роль играли Жданов и Вознесенский. Комиссия стремилась опре-
делить основные задачи развития страны на ближайшие 20-30 лет, и в
выработанном ею проекте нашли отражение многие идеи, сформулиро-
ванные лидерами ленинградской команды. Отличительной чертой гото-
вившейся программы стала ее социальная (курсив мой. -Л. В.) ориенти-
рованность... Так, выдвигалась задача до конца ликвидировать жилищ-
ную нужду, развернуть в больших масштабах жилищное строительство
с целью обеспечить каждому трудящемуся отдельную благоустроенную
комнату, а каждой семье - отдельную квартиру, перейдя со временем к
бесплатным коммунальным услугам. Любопытна и еще одна деталь:
предлагалось уделить особенное внимание массовому производству ав-
томобилей для населения, имея в виду предоставить каждому гражда-
нину возможность пользоваться легковым автомобильным транспортом.
Кроме того, в проекте звучали идеи бесплатного снабжения населения
продуктами питания (хлебом, мясом и др.), а также подготовки к бес-
платному обслуживанию граждан первоклассно поставленными по всем
правилам техники и культуры столовыми, прачечными и другими куль-
турно-бытовыми учреждениями».

Еще интереснее, на мой взгляд, для истории вопроса то, что уже тог-
да, в условиях единовластного сталинского режима в проекте Програм-
мы была развернута фактически доктрина перерастания государства
диктатуры пролетариата в общенародное государство, глубокой демок-
ратизации советского общества. Не могу не привести в связи с этим еще
один отрывок из статьи: «Выказывалась... идея о введении прямого на-
родного законодательства, для чего считалось обязательным:

а)	проводить всенародное голосование и принятие решений по боль-
шинству важнейших вопросов государственной жизни как общеполити-
ческого, хозяйственного порядка, так и по вопросам быта и культурного
строительства;

6)	широко развернуть законодательную инициативу снизу путем пре-
доставления общественным организациям права вносить в Верховный
( овет СССР предложения о новых законопроектах;

в)	утвердить право граждан, общественных организаций непосред-
ственно вносить запросы в Верховный Совет по важнейшим вопросам
международной и внутренней политики.

Не был обойден вниманием и принцип выборности руководителей.
В проекте Программы ВКП(б) ставилась задача по мере продвижения к
коммунизму осуществлять принцип выборности всех должностных лиц
государственного аппарата (курсив мой.-Л. В.)... Представлялось важ-
ным максимальное развитие самодеятельных добровольных организаций...

Однако все эти мысли... остались известны лишь узкому кругу пра-
вящей элиты».

Ну а затем автор статьи рассказывает, как постоянно и в негативном,
конечно, ключе Берия и Маленков дискредитировали Ленинград, партий-
ную организацию города и ее руководителей в глазах Сталина, подго-
тавливая тем самым их будущий разгром и уничтожение. И А. В. Пыжи-
ков приходит к выводу, что деятельность Жданова, Вознесенского, Ко-
сыгина была связана с гражданской, или, в трактовке автора, мирной
жизнью общества, в то время как «у Сталина в послевоенный период
были иные приоритеты. Он был одержим идеей мирового господства,
поиском путей его достижения». Тандем же Берии - Маленкова «в 1948—
1949 годах курировал и обеспечивал то, что более всего отвечало уст-
ремлениям и замыслам вождя. Тот, кто отвечал за ВПК, а фактически -
за инструмент достижения амбициозных идей Сталина, был намного
нужнее людей, готовивших съезды, конференции, программы. Именно
это обстоятельство в конечном итоге и позволило группе Берии - Ма-
ленкова с успехом... разыграть карту «оппозиционности» Ленинграда по
отношению к Центру, ненадежности его кадров». Так автор отвечает на
поставленный им самим вопрос о том, «почему Сталин отрекся от ле-
нинградской группы» и, добавлю от себя, принял активное личное уча-
стие в физическом уничтожении тех, кому доверял на протяжении мно-
гих, в том числе и самых суровых военных лет.

Знакомясь по статьям Ю. С. Аксенова и А. В. Пыжикова с содержа-
нием проекта партийной Программы, читатель, конечно, задумается над
тем, насколько реалистичны были ее идеи. Автор первой публикации
дает однозначно отрицательный ответ, автор второй говорит о них впол-
не позитивно. Не вдаваясь здесь в рассмотрение этой многофакторной
проблемы, приведу для желающих поразмыслить над нею лишь одно
недавнее, тоже в 2001 г. опубликованное, высказывание В. Соколова в
«Независимой газете»: «Холодная война (а значит, и обескровившая нашу
экономику гонка вооружений. -Л. В.) не стала бы реальностью, если бы
в руководстве СССР победили не сторонники двухполюсного мира (со-
циалистический лагерь против империалистического лагеря во главе с
США), а сторонники сохранения созданного в годы войны «большого
альянса» (то есть единого полюса). К первым относились Маленков и
Сталин, ко вторым - Жданов и Вознесенский. Победили первые».

Вот теперь, добросовестно изложив некоторые позиции каждого из
трех авторов и практически не вступая в полемику ни по одному затро-
нутому ими вопросу, считаю, что выполнил свой долг перед читателя-
ми, суммарно представив все известные мне точки зрения на причины
создания «ленинградского дела». Это, так сказать, «теория» вопроса.
Остается рассказать о практике создания самого «дела». Попытаюсь при
этом собрать воедино и исторически последовательно изложить сведе-
ния из научных работ, воспоминаний и других источников, которые, ес-
тественно, приходится воспринимать на веру, надеясь на добросовест-
ность авторов.

Хочу также предупредить читателей о том, что рассказ этот кому-то
из них покажется, возможно, излишне подробным и слишком долгим. И
все же я вынужден пойти на это, потому что в литературе, даже научной,
связанной с «ленинградским делом», накопилось немало ошибочных
утверждений, домыслов и даже нелепостей. Они не снижают значимос-
ти этих материалов как определенных этапов в продвижении к истори-
ческой правде в условиях уже упомянутой десятки лет существовавшей
засекреченности документов, в немалой мере сохраняющейся и поны-
не. Поэтому, не претендуя на обладание истиной во всей ее полноте, я
все же вижу свою задачу в том, чтобы и здесь, не вступая чаще всего в
прямую полемику с авторами по каждой неточной детали, максимально
тщательно выткать хронологическую канву так называемого ленинград-
ского дела, которая помогла бы будущим историкам надежно ориенти-
роваться в его хитросплетениях и объективно оценивать и анализиро-
вать новые документы, когда те окажутся в их распоряжении, как и роль
каждого из действующих лиц этого трагического эпизода нашей истории.

События стали быстро и масштабно нарастать вскоре после есте-
ственной или «рукотворной» (по этому поводу до сих пор существуют
сомнения) смерти А. А. Жданова 31 августа 1948 г.1 Она существенно
изменила соотношение сил на вершине власти. Жданов был не только
близок к Сталину, но и обладал большим влиянием в обществе как вто-
рое лицо в партии и ее, можно сказать, главный, после самого «вождя»,
идеолог. Н. А. Вознесенский тоже нес на себе некий отпечаток Ленинг-
рада, хотя работал там только в 1935-1937 гг., а до и после этого его
деятельность была связана с Москвой, где с 1938 г. он возглавлял Гос-
план СССР. Наконец, А. А. Кузнецову, в 1946 г. переведенному в Москву
а качестве секретаря ЦК ВКП(б), Сталин доверил руководство всей кад-
ровой политикой, что давало ему возможность в какой-то мере контро-
аировать, в частности, МГБ, а также выдвигать, наряду с другими, про-
веренных испытаниями блокады Ленинграда работников на различные
партийные и государственные посты. Они, как и еще один выходец из
второй столицы А. Н. Косыгин, конечно же, никогда не составляли ка-
кой-либо организованной группы или команды в окружении Сталина,
не устраивали сепаратных встреч и не договаривались о совместных
акциях против третьих лиц, но можно сказать, что ленинградское род-
11 во душ порождало у них взаимную симпатию. А вот противостояли
им действительно объединившиеся друг с другом Берия, Маленков, Ка-
। пиович, а впоследствии и Булганин. И бесспорно, что между этими «сто-
ронами» существовала, как минимум (постоянно подпитываемая кадро-
выми интригами Сталина, действовавшего по древнеримскому принци-
пу «Разделяй и властвуй»), напряженность. Например, Берия постоянно
|рсбовал для курируемых им министерств особых условий материаль-
но-технического обеспечения (речь не идет об атомном проекте: на ре-
шение этой задачи бросались все ресурсы государства), что нарушало
1>ы пропорциональность развития экономики, а Вознесенский, по сло-
вим Хрущева, противостоял этому, добиваясь сбалансированного ее раз-
вития. В общем, смерть Жданова, как уже сказано, нарушила сложив-
шееся соотношение сил, и Берия с Маленковым перешли в открытое и
массированное наступление на своих «противников».

По мнению А. В. Пыжикова, его начало «можно отнести к заседа-
нию Оргбюро ЦК 20 ноября 1948 г., на котором председательствовал
Маленков. На заседании обсуждался вопрос «Об улучшении преподава-
ния биологических наук в школах и педагогических учебных заведени-
ях». Разгромной критике было подвергнуто Министерство просвеще-
ния РСФСР, которое возглавлял родной брат Н. Вознесенского - А. Воз-
несенский. Министерство обвинили в неудовлетворительном препода-
1ИШИИ биологических наук, в отрыве от передовой мичуринской матери- 1

1 Явно по неведению А. А. Собчак в одной из своих публикаций написал о тра-
। нческом для А. А. Жданова последствии приезда Н. А. Вознесенского на Валдай,
। де Андрей Александрович находился на лечении и отдыхе. Между тем Н. А. Возне-
< сиский и Г. М. Попов - первый секретарь МК и МГК, секретарь ЦК ВКП(б) прибы-
||Ц гуда по указанию Сталина уже после смерти А. А. Жданова и сопроводили его
н-ло в Москву.
алистической биологии, в отсутствии учебных книг о Мичурине и Лы-
сенко. А. Вознесенскому поручили устранить отмеченные недостатки,
но времени для этого у него уже не оставалось». Если вспомнить, что
возглавил он министерство лишь за полгода до этого, то претензии по
поводу отсутствия учебников формально могли быть отнесены именно
к министерству, а не к его руководителю. К тому же только в августе
закончилась упомянутая выше сессия ВАСХНИЛ, в постановлении по
ее итогам указавшая на необходимость создания новых учебников, книг,
брошюр для популяризации системы взглядов, названных «мичуринс-
ким учением». Так что подобное заседание могло состояться и незави-
симо от задачи свержения и уничтожения ленинградцев, но этот эпизод
действительно очень хорошо укладывается в многоходовую цепь собы-
тий, инспирированных и организованных Берией и Маленковым, а за-
тем активно поддержанных и «освященных» Сталиным. И нужно ска-
зать, что оба интригана были достойнейшими учениками «вождя»: они
очень умело плели сеть интриг против ленинградцев и мертвой хваткой
вцеплялись в малейший повод, в каждый, даже случайный эпизод, по-
зволявший им скомпрометировать тех в его глазах.

В конце декабря 1948 г. состоялась объединенная областная и город-
ская ленинградская партконференция. Председатель счетной комиссии
на выборах в партийные органы приписал четырем руководителям го-
рода по несколько голосов «за», чтобы они «прошли» единогласно. По
этому поводу в ЦК вскоре после конференции поступило анонимное
письмо, которое, однако, было использовано только позднее Комитетом
партийного контроля и Министерством государственной безопасности
при создании «ленинградского дела». Видимо, на этом этапе пускать его
в ход смысла не имело, так как было установлено, что сами избранные к
оказанной им медвежьей услуге отношения не имели. Впрочем, задан-
ная программа и без этого факта выполнялась с нарастающими энерги-
ей и скоростью.

Уже 15 февраля 1949 г. - значит, разрабатывалось все это еще рань-
ше - под грифом «Строго секретно» принимается постановление По-
литбюро ЦК ВКП(б) «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б)
т. Кузнецова А. А. и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) тт. Родионова М. И. и
Попкова П. С.». В этом документе, отредактированном Сталиным и Ма-
ленковым, была заложена вся «идеология» будущего «ленинградского
дела» и обозначены его основные участники. Пока они еще «товари-
щи», но их действия уже определены как антипартийные, антигосу-
дарственные, поскольку они-де самовольно (вот оно - главное, ключе-
вое слово!) и незаконно организовали в Ленинграде в январе этого года
Всесоюзную оптовую ярмарку. На самом деле Бюро Совета Министров
СССР под председательством автора этого обвинения Маленкова осе-
нью 1948 г. дважды принимало постановления о проведении оптовых
ярмарок для распродажи товарных излишков и залежавшихся товаров, и
Министерство торговли СССР и Совет Министров РСФСР провели в
Ленинграде Всероссийскую ярмарку с участием в ней торговых органи-
заций союзных республик именно во исполнение этих постановлений.
11о Маленков заявил, что «такого рода мероприятия должны проводить-
ся с разрешения Совета Министров СССР», и в постановлении Полит-
бюро организаторам ярмарки были предъявлены обвинения в том, что
они «нарушили элементарные основы государственной и партийной
дисциплины, поскольку ни Совет Министров РСФСР, ни Ленинградс-
кий обком ВКП(б) не испросили разрешения ЦК ВКП(б) и Совмина СССР
па проведение Всесоюзной (курсив мой.-Л. В.) оптовой ярмарки». Опуб-
ликованные по этому поводу документы не очень логичны (в частности,
а связи с характеристикой ярмарки), рыхлы, не объективны, но все это
пе мешало использовать их для той цели, ради которой они создавались.

Противогосударственные же действия, как сказано в постановлении
11олитбюро, «явились следствием того, что у тг. Кузнецова А. А., Роди-
онова и Попкова (внимание! - переходим к сформулированным Стали-
ным и Маленковым обвинениям другого уровня: политическим, рас-
стрельным. -Л. В.) имеется нездоровый, небольшевистский уклон, вы-
ражающийся в демагогическом заигрывании с Ленинградской (партий-
ной. - Л. В.) организацией, в охаивании ЦК ВКП(б), который якобы не
помогает Ленинградской организации, в попытках представить себя в
качестве особых защитников интересов Ленинграда, в попытках создать
средостение (курсив мой. Вот уж такое словечко никто другой, кроме
бывшего семинариста, не мог бы ни припомнить, ни в политический
1скст внести. - Л. В.) между ЦК ВКП(б) и Ленинградской организацией
п отдалить таким образом Ленинградскую организацию от ЦК ВКП(б)».
Мало того, в набор обязательных обвинительных формулировок вошла
и «антипартийная групповщина», этот смертный, по тогдашним уста-
новкам, грех, хотя такую «группу» МГБ еще предстояло создать - на
бумаге, естественно, в ходе будущего «следствия», поскольку в жизни
се не было. И главное: «ЦК ВКП(б) напоминает, что Зиновьев... прибе-
। ил к таким же антипартийным методам заигрывания с Ленинградской
организацией, охаивания Центрального Комитета ВКП(б)» и ее проти-
вопоставления партии и Центральному Комитету.

И вот тут, на фоне этой зловеще многообещающей формулировки, в
постановлении возникает, пока еще как бы боковым касанием, имя
II. А. Вознесенского, которого Попков после смерти Жданова просил
«шефствовать» над Ленинградом. Николай Алексеевич отклонил это
предложение и даже указал его автору на неприемлемость такой идеи,
по «тем не менее все же поступил неправильно, что своевременно не
доложил ЦК ВКП(б) об антипартийном предложении» первого секрета-
ря Ленинградского обкома и горкома партии.

Так Сталиным при участии Маленкова были обозначены основные
пинии обвинений в будущем «ленинградском деле», намечены его глав-
ные «действующие лица» и предопределена их участь - смерть. А пока
Кузнецова, Родионова и Попкова сняли с их постов и объявили выговор
каждому из них.

На следующий день, 15 февраля, а это значит, что заседание Полит-
бюро состоялось накануне подписания Сталиным постановления, т. е.
14 февраля, Н. А. Вознесенский направил ему письмо, начинавшееся
словами:

«Товарищ Сталин!

В связи с сомнением, которое Вы высказали по моему адресу на про-
шлом заседании Политбюро по вопросу о «шефстве», мне хочется еще
раз сказать Вам, что вчера, как и раньше, я сказал Вам, конечно, чистую
правду». Заканчивалось же оно так, как только и мог написать человек,
искренне заявивший мне однажды: «Всему, что я умею, меня научил
Сталин», а именно: «Моя партийная совесть перед ЦК и лично перед
Вами абсолютно чиста. Доверие товарища Сталина и преданность това-
рищу Сталину для меня святая святых». На письме - резолюция адреса-
та: «Архив» и дата: «15-11-49 г.».

Знакомясь в Архиве Президента России (бывшем Архиве Политбю-
ро) с рядом подобных документов разных авторов, я невольно пришел к
выводу о том, что такие письма-заявления, своеобразные декларации о
своей невиновности или об осознании «виновности» после того, как она
была «установлена» Политбюро, или о размежевании с арестованными
родственниками, сослуживцами и просто знакомыми, о верности партии
и, главное, «вождю» были традиционной и, похоже, обязательной нор-
мой поведения высокопоставленных ее членов. Даже Молотов, ближай-
ший и вернейший его соратник, друг, можно сказать, вынужден был по
приказу Сталина не только развестись с женой, но и направить ему по-
каянное письмо. Должен был исполнить непременный ритуал и А. А. Куз-
нецов: в письме от 18 февраля он пишет, в частности:

«Товарищ Сталин! Искренне заявляю, что постановление Политбю-
ро ЦК ВКП(б) от 15 февраля 1949 г., в котором мои действия квалифи-
цируются как антипартийные, и снятие меня за это с поста секретаря
ЦК ВКП(б) с объявлением выговора считаю правильным...

Прошу ЦК ВКП(б) дать мне возможность на любой работе искупить
свою вину перед ЦК и Вами, товарищ Сталин».

Через несколько дней после принятия постановления Политбюро
Сталин, как об этом рассказывал Волкогонов, заявил Маленкову:

- Накопилось слишком много опасных сигналов о деятельности ле-
нинградского руководства, чтобы можно было и дальше не реагировать.
Поезжайте, товарищ Маленков, и хорошенько разберитесь во всем. У
товарища Берия (! - Л. В.) есть еще некоторые данные...

А теперь представьте себе ту эпоху и «товарища Маленкова», вер-
нувшегося после такого напутствия и докладывающего: «Товарищ Ста-
лин, материалы товарища Берии не подтвердились, другие сигналы -
тоже. В Ленинграде во время войны сложилось крепкое партийное ру-
ководство. Оно хорошо знает нужды города, работает активно, пользу-
с геи большим и заслуженным авторитетом у коммунистов и всего насе-
нсния города. Четко исполняет указания ЦК и не забывает по любому
поводу славить великого Сталина». Где назавтра был бы «товарищ Ма-
ненков»? - задаю этот вопрос тем уважаемым исследователям истории
«ленинградского дела», которые пока еще думают, что наш «вождь и
учи гель» к его созданию отношения не имел. Конечно, это соображение
не снимает ответственности с Маленкова за активное и откровенно под-
лое, как мы увидим далее, участие в «ленинградском деле», но все же он
(>ыл не автором, а одним из основных соавторов его. Ну а приводимые
ниже документы, надеюсь, вообще не оставят сомнений относительно
роли Сталина в разгроме ленинградской партийной организации и убий-
с гве ее руководителей и причисленных к ним лиц.

Итак, вооруженный «сигналами», «данными», постановлением По-
ли гбюро и напутствием Сталина, Маленков уже 22 февраля провел объе-
диненный Пленум Ленинградского обкома и горкома, на котором зая-
вил, что в городе существует антипартийная группа. Фактов для такого
утверждения не было и не могло быть никаких, но оно исходило от сек-
ретаря ЦК, да еще присланного со специальным заданием Сталиным, и
иод давлением угроз Маленкова и в соответствии с партийной этикой
I ех лет, согласно которой считалось, что «ЦК всегда прав», руководите-
ли ленинградской парторганизации и города стали каяться в не совер-
шенных ими проступках. Те же, кого Маленков в мифическую антипар-
111 иную группу пока не включил, должны были предавать себя анафеме
ли то, что не заметили ее вражеской деятельности, вовремя не разобла-
чили ее «участников» и не сообщили о них в ЦК. В результате Маленко-
ву удалось состряпать постановление объединенного Пленума, где Куз-
нецов, Родионов, Попков, Капустин фигурировали в качестве участни-
ков антипартийной группы.

Отмечу, что ревнитель партийной чистоты Маленков, который, по
крайней мере с 1934 г., как тогда говорили, «сидел» на руководящих кад-
рах и с санкции которого их уничтожали, заявил, заманивая ленинград-
цев в ловушку, что антипартийная группа малочисленна и никто более
и । ленинградских работников к ответственности привлечен не будет. Цену
этому обещанию и его автору мы чуть ниже увидим.

Судя по одной из информаций, Маленков сформулировал тогда же и
самое в буквальном смысле слова убийственное обвинение - в якобы
существовавшем намерении ленинградских руководителей создать ком-
партию России.

Здесь пора сделать небольшое пояснение: стремясь в максимально
возможной - в соответствии с доступными мне документами и публика-
циями - мере приблизиться к исторической истине, я все же рискую
быть в чем-то недостаточно точным из-за не всегда совпадающих по
। ем или иным деталям сведений в разных источниках. Особенно мно-
10 разнобоя - по частным, правда, моментам - касается именно дей-
ствий Маленкова в Ленинграде, т. к. он успел уничтожить наиболее ком-
прометирующие его материалы. В официальной справке по этому пово-
ду сказано: «В фонде архива Маленкова имеются черновые записи во
время его пребывания в Ленинграде на партконференции 21-22 февра-
ля 1949 г. (6 листов из блокнота), остальной материал Маленковым изъят
(33 л.)». Надеюсь, что новые поколения историков получат все же дос-
туп к другим, закрытым до сих пор архивным источникам и смогут дос-
товерно воспроизвести всю картину создания и хода «ленинградского
дела». Я же продолжу рассказ, опираясь в дальнейшем по преимуще-
ству на уже открытые или, точнее, приоткрытые материалы архивов и
некоторые литературные источники...

В завершение этого этапа в организации «ленинградского дела»
Маленков поставил на пост первого секретаря обкома и горкома партии
привезенного из Москвы В. М. Андрианова, подкрепив его тоже приве-
зенными и позднее присланными работниками, до того времени с Ле-
нинградом не связанными. С этого момента и началось совместное «твор-
чество» новых руководителей города и их московских дирижеров по
разгрому ленинградской партийной организации и ее кадров.

Между тем в Москве Сталин и его ближайшие подручные Берия и
Маленков тоже не медлили. Дело в том, что линия Сталина на укрепление
режима его личной власти совпала с сугубо личными интересами Берии и
Маленкова. Их главной целью было физическое уничтожение потенци-
ального препятствия для сохранения власти в дальнейшем, после Сталина.
Таким препятствием, и не без причин, они считали Н. А. Вознесенского
(«Основными жертвами дела были Вознесенский и его брат, казненные
по приказу Сталина». - Д. Вронская, В. Чугуев. «Кто есть кто в России и
бывшем СССР». Перевод с английского) и А. А. Кузнецова. Началось все,
по моим представлениям, с заявления «корифея», которое он, перенеся
второй инсульт, осенью или зимой 1948 г., уже после смерти Жданова
сделал своему окружению: «Вы все - слепые щенки и котята! Что будет
со страной, когда я умру? Единственный человек, который понимает толк
в управлении государством, - Вознесенский. Вот мой первый преемник».
Вторым он назвал Ворошилова, что, правда, кажется несколько странным,
так как в те годы он уже всячески третировал его, и третьим - Булганина.
А. А. Кузнецова же, как несколько раз упоминал Н. С. Хрущев на июньс-
ком (1957 г.) Пленуме ЦК КПСС, Сталин выдвигал вместо Маленкова, а в
официальном материале Комитета партийного контроля и Института мар-
ксизма-ленинизма «О так называемом «ленинградском деле» говорится
несколько иначе, шире: Сталин высказывал предположения о том, что он
видит А. А. Кузнецова в качестве своего преемника по партийной линии.
Здесь же и в ряде других публикаций указывается, что «вождь» возвра-
щался в узком кругу к подобным размышлениям не единожды.

В книге В. Логинова «Тени Сталина» в главе «За что был расстрелян
Вознесенский» приведен рассказ Г. А. Эгнаташвили, бывшего свидете-
лем беседы присутствовавших у Сталина в день его рождения на ужине
и Волынском Н. М. Шверника - председателя Президиума Верховного
(’оиста СССР и заместителя председателя Комиссии партийного конт-
роля М. Ф. Шкирятова, вскоре ставшего активным участником органи-
ищии гибели Николая Алексеевича.

«Берия пристегнул его к «ленинградскому делу», чтобы убрать с
дороги, а основная причина состояла в том, что Сталин хотел сделать
его своим преемником...

...в разгар застолья Сталин неожиданно заговорил о том, что он уже
довольно старый человек и руководить государством ему осталось не
। пк уж много времени. Поэтому надо бы сейчас выбрать человека, кото-
рый бы сменил его на этом высоком посту, и начинать потихоньку гото-
11 и гь его к этой должности...

...надо выдвинуть такую личность, которая могла бы руководить го-
сударством, как минимум, лет двадцать - двадцать пять (великолепная
деталь, говорящая о том, как «вождь» понимал демократию, не правда
ди? - Л. В.)... Сталин... сказал: «...я предложу вам человека, который
может и должен возглавить государство после меня. Имейте в виду, что
пот человек должен быть из нашего круга, хорошо знающий нашу шко-
лу управления и которого не надо ничему учить заново. Он должен быть
хорошо натаскан во всех государственных вопросах. И поэтому я счи-
1пю таким человеком Вознесенского... Экономист он блестящий, госу-
дарственную экономику знает отлично и управление знает хорошо. Я
считаю, что лучше его кандидатуры у нас нет».

В ответ, как я понял из разговора, было гробовое молчание (членов
11олитбюро. - Л. В.). Сталин оглядел всех присутствующих и неожидан-
но спросил: «Может, кто-то хочет сказать что-либо против? Или у кого-
нибудь есть какие-то возражения?»

И опять никто не проронил ни слова...

...Николай Алексеевич был большим умницей, и под его руковод-
ством страна бы далеко шагнула вперед, по крайней мере в экономичес-
ком отношении. Уж его дела никак не шли бы в сравнение с тем, что
наворотил Хрущев...

...могу утверждать однозначно: Вознесенского убрали Берия с Ма-
ленковым, расчищая себе дорогу к высшей власти в стране».

Интересно, что с совершенно других, теоретико-экономических пози-
ций к подобному выводу приходит в своей книге «Ослепленные властью»
и Д. В. Валовой, называя при этом, правда, свою комбинацию действо-
павших лиц: «...если бы Маленков с Хрущевым не сгубили Н. А. Возне-
сенского и после смерти Сталина он стал у руля государства, развитие
социалистической системы могло пойти совсем по-иному».

Сейчас в литературе бродит немало версий относительно того, ког-
да, где, как и, главное, ради чего «вождь» счел нужным высказаться та-
ким образом. Единодушие только в одном - в именах первых из наме-
ченных преемников по государственной и партийной линии. А относи-
тельно причин подобного заявления некоторые авторы полагают, что это
была сознательная провокация Сталина, направленная на обострение
соперничества между его ближайшими соратниками, - метод, который
он постоянно использовал в своей практике управления. Впрочем, по-
нятие «соперничество» здесь не очень подходит: оно предполагает не-
кие действия со стороны всех его участников, а в этом случае, насколько
мне известно, активной была одна сторона - Берия, Маленков, Кагано-
вич и «примкнувший к ним» Булганин. Недаром Николай Алексеевич
называл его Лисой Патрикеевной и говорил, что он в последнюю мину-
ту всегда примыкает к тем, кто в тот момент сильнее. Что же касается
самого Н. А. Вознесенского, то для него любое интриганство было ис-
ключено по самой природе этого человека.

Как бы то ни было, такая цель, если Сталин ее действительно имел в
виду, оказалась достигнутой: Берия, Маленков (именно тогда их альянс
приобрел, можно сказать, демонстративный характер: они общались
буквально ежедневно, в частности обедая поочередно дома друг у дру-
га. В одном из своих чудовищно безграмотных писем из заключения
Берия, обращаясь к Маленкову, сам говорит о длительных и тесных от-
ношениях между ними: «...мы, чуть ли каждый день встречались в стече-
ние десяти лет»), и их сподвижники объединились в противодействии
назначенным Сталиным его «наследникам». Задача могла быть и была
только одна: своевременное, пока не поздно, физическое уничтожение
Вознесенского и Кузнецова как единственная надежная гарантия лично-
го политического благополучия членов противостоявшей им группировки
в дальнейшем. Но для выполнения задуманного сначала надо было раз-
венчать будущие жертвы политически.

По информации тех лет, Берия и Маленков инициировали доклад-
ную записку заместителя председателя Госснаба СССР М. Т. Помазнева
(в награду за эту акцию он получил пост Управляющего делами Совета
Министров СССР) о том, что Госплан, то есть Н. А. Вознесенский, зани-
зил план промышленного производства в первом квартале 1949 г. Дей-
ствительно, Николай Алексеевич, как уже рассказано об этом в преды-
дущей главе, дал указание, исходя из реальных условий хозяйствова-
ния, несколько уменьшить плановые задания по сравнению с директи-
вами Правительства. На заседании Политбюро он попытался объяснить
Сталину объективную необходимость в таком решении, но это не было
принято во внимание, поскольку задача в тот момент состояла не в рас-
смотрении вопроса по существу, а лишь в поиске повода для дискреди-
тации председателя Госплана. Этой цели и отвечало принятое 5 марта
1949 г. за подписью Сталина постановление Совета Министров СССР,
где Н. А. Вознесенский был обвинен весьма общими фразами в антиго-
сударственных и антипартийных поступках, в частности в том, что он
«не проявляет обязательной, особенно для члена Политбюро, партийно-
сти в руководстве Госпланом и в защите директив правительства в обла-
сти планирования», а также в том, что «в Госплане... имели место... пре-
ступные факты по подгону цифр». И хотя никаких таких, как и иных,
фактов в документе названо не было, а цифры, о чем тоже рассказано
выше, оказались совершенно точными, последняя формулировка пред-
ставляла собой еще один камень в фундамент будущего следствия, еще
один ориентир для него, поскольку тут же приводились сказанные Ста-
линым то ли ранее, то ли по этому поводу слова о том, что «попытка
подогнать цифры под то или иное предвзятое мнение есть преступление
уголовного характера».

Несколько иная версия этих событий содержится в воспоминаниях
К. Ф. Виноградова (В. И. Демидов, В. А. Кутузов. «Ленинградское дело»).
Ее автор сообщает, что Л. М. Каганович как председатель Госснаба СССР
написал Сталину докладную о возникших по итогам работы промыш-
ленности в феврале 1949 г. затруднениях в обеспечении народного хо-
зяйства черными и цветными металлами, а также химическими продук-
тами. В записке он утверждал, что это произошло из-за якобы заниже-
ния Н. А. Вознесенским плановых заданий министерствам, которые тот
курировал. Подписать же это обвинение Каганович поручил своему за-
местителю Помазневу.

Может быть, обе версии в принципе и не противоречат, а дополняют
друг друга, но как бы то ни происходило в действительности, авторы
этой акции рассчитали точно: доверие всегда и во всем болезненно по-
дозрительного Сталина к Н. А. Вознесенскому было по меньшей мере
подорвано. Теперь их задача состояла в том, чтобы как можно больше и
быстрее наращивать свой успех.

Для сбора компромата и «чистки» Госплана туда был направлен в
качестве уполномоченного ЦК ВКП(б) по кадрам некто Е. Е. Андреев, о
котором даже солидные издания сообщают только то, что он был работ-
ником аппарата Центрального Комитета партии. Но в одной книге я в
конце концов наткнулся на информацию о том, что до этого назначения
он являлся заведующим Административным отделом ЦК. Разгром в Гос-
плане ему удалось учинить основательный, однако об этом поговорим в
дальнейшем, в соответствии с хронологией событий.

Чуть ли не единственной в своем роде, а может быть впервые при-
мененной, оказалась и «технология» снятия Н. А. Вознесенского с зани-
маемых им постов. Вроде бы до и уж точно в более поздние времена
решения подобного рода принимались Политбюро и затем оформлялись
постановлениями Правительства, если речь шла о работниках органов
исполнительной власти высокого ранга. Совет Министров самостоятель-
но освободить от работы члена Политбюро не мог. А тут ни в каком
источнике такого «исходного» постановления мне обнаружить не уда-
иоеь. Нашел, однако, любопытный пассаж в речи одного из участников
июньского (1957 г.) Пленума ЦК: «...практика... была в прошлом, когда
( онст Министров СССР своими решениями снимал секретарей обко-
мов, когда Совет Министров своим известным решением дал полити-
ческую оценку деятельности Вознесенского как члена Политбюро ЦК
I*К11(6)». Из пояснения к этому высказыванию следует: лишь через два
дня, 7 марта, опросом (!) членов ЦК было принято постановление Пле-
нума ЦК (т. е., другими словами, пленума-то не было) о том, что «в связи
с постановлением Совета Министров СССР (курсив мой. - Л. В.) от
5 марта с. г. о Госплане СССР - вывести т. Вознесенского Н. А. из состава
Политбюро ЦК ВКП(б)». Таким образом, партия первой скрипки в этом
случае была формально передана от Политбюро, от Центрального Ко-
митета Совету Министров. Но это так - истины ради и для особенно
дотошных историков: ведь независимо от «технических» деталей про-
цесс политического и физического уничтожения Н. А. Вознесенского
фактически начался.

7-го же марта Николай Алексеевич передал для Сталина письмо,
очень спокойное по тону, с объяснением причин, как он был теперь обя-
зан считать, своих ошибочных решений в связи с планом на I квартал
1949 г. Напомню, они в основном сводились к тому, что надо было все-
таки игнорировать неизбежный зимний спад производства в так называ-
емых сезонных отраслях и меньшее, чем в предыдущем квартале, число
рабочих дней. Теперь автор письма «осознал», что учет этих факторов
«мешает двигаться вперед и оправдывает плохую работу», то есть по-
зволяет наметить рост промышленности в целом в I квартале против
IV квартала прошлого года на 4,4, а не на 5%, как было записано в ди-
рективе Правительства. Адресат, по-видимому, не очень стремился ра-
зобраться в сути письма, поскольку не сделал на нем никаких помет,
кроме указания отправить его в архив.

Похоже, однако, что Сталин в это время еще не решил для себя окон-
чательно, как в дальнейшем поступить с Николаем Алексеевичем. Вско-
ре после этих событий он пригласил его на «Ближнюю» дачу и за ужи-
ном в присутствии членов Политбюро произнес тост: «Сегодня мы про-
щаемся с нашим дорогим соратником и другом Николаем Алексеевичем
Вознесенским. Он совершил ошибку, мимо которой мы пройти не мо-
жем. Но мы знаем его выдающиеся способности и качества руководите-
ля, и я уверен, что скоро он вернется в наше руководящее ядро. За здоро-
вье нашего друга и товарища Николая Алексеевича Вознесенского!». Все
присутствовавшие, в том числе и спровоцировавшие его отстранение от
дел организаторы уже запланированного его убийства, вынуждены были
стоя поддержать тост Сталина. А за пределами тоста он добавил: «Вы
еще очень молодой человек, у Вас все впереди».

Несколько иной вариант этой сцены и слов Сталина изложен в кни-
гах Ю. Борева «Сталиниада» и А. Антонова-Овсеенко «Портрет тира-
на»: «Я предлагаю тост за дорогого товарища Вознесенского, нашего
ведущего экономиста. Он тот, кто способен прокладывать путь к светло-
му будущему, планировать дальнейшие победы. Такие люди составляют
наш самый ценный капитал, такие люди, как Николай Алексеевич, нуж-
ны нашей партии. За здоровье товарища Вознесенского!» Весь эпизод в
этих двух книгах отнесен с весны на осень, на вечер перед ночным аре-
стом Николая Алексеевича. В действительности же тот вечер, по свиде-
тельству его старшей дочери, тогда студентки, он провел дома, а когда
совсем стемнело, отправился с нею на обычную после потери им рабо-
ты прогулку по традиционному маршруту - от улицы Грановского (там
и сейчас сохранилась мемориальная доска с его именем), через Алек-
сандровский сад и Красную площадь, где охранявшие ее и Кремль люди
в милицейской форме отдавали ему честь, хотя явно уже не обязаны были
делать это, по набережной Москвы-реки и мимо Манежа снова домой.
Так закончился день, которым завершилась его жизнь, как принято го-
ворить, на свободе.

Не подтверждает его семья и слова Н. С. Хрущева о том, что на обе-
дах у Сталина уже освобожденный от работы Н. А. Вознесенский при-
сутствовал неоднократно. Да и прощальный мотив в известном семье
варианте сталинского тоста не предполагал их встреч в ближайшее время.

Хотя еще одна, в другой обстановке, все же состоялась (их очеред-
ность, впрочем, не достоверна). Через месяц после освобождения Нико-
лая Алексеевича от всех постов, 7 апреля, он был приглашен к Сталину
на какое-то заседание. В нем участвовали, судя по журналу посетителей
его кабинета в Кремле, Молотов, Берия, Микоян, Косыгин, Каганович,
Маленков, Булганин, Вознесенский, Зорин (в то время в «верхах» было
два человека с такой фамилией, оба заместители министров - иностран-
ных дел и внешней торговли СССР). Заседание продолжалось 35 минут,
с 22.00 до 22.35. К сожалению, ни дата, ни время, ни состав присутство-
вавших не позволили мне достаточно определенно «вычислить» предмет
разговора и, следовательно, причину приглашения Сталиным Н. А. Воз-
несенского. Правда, через день были произведены назначения на важ-
ные посты в Госплане, и, возможно, Сталин хотел посоветоваться по
этому вопросу с человеком, который лучше всех знал еще недавно свои
кадры. Надо полагать, это была последняя встреча Николая Алексееви-
ча с «вождем». Тем не менее Сталин не раз (но, похоже, не настойчиво)
предлагал Маленкову предоставить своему бывшему заместителю под-
ходящую работу. Тот, однако, в сговоре с Берией всячески оттягивал та-
кое решение, пока в начавшемся процессе фабрикации «ленинградского
дела» из подследственных не были выбиты показания против Николая
Алексеевича, которые эта «сладкая парочка» и не замедлила пустить в ход.

Вернемся, однако, к слегка нарушенной предыдущим рассказом при-
мерной канве событий.

В какой-то момент после освобождения брата от всех его постов
Мария Алексеевна - тогда, напомню, первый секретарь Куйбышевского
райкома партии в Ленинграде - попросила Андрианова о встрече с ним.
Тот принял ее и тепло поговорил с нею. Отвечая на вопросы Марии Алек-
сеевны, он заявил, что Николай Алексеевич не связан с бывшими руко-
водителями ленинградской партийной организации, а что касается его
партийной принадлежности, то этот вопрос в ЦК вообще не обсуждал-
ся. Андрианов, по словам М. А. Вознесенской, снабдил ее положитель-
ной характеристикой, в которой наряду с похвалой указал, что за хоро-
шую работу в Свердловске она была награждена Правительством (орде-
ном Трудового Красного Знамени).

Учитывая опыт Попкова, в вину которому в постановлении Полит-
бюро было записано, что он «не информирует ЦК партии о положении
дел в Ленинграде», но и не только поэтому, конечно, Андрианов уже
14 марта 1949 г. направляет Сталину первое письмо-отчет. Он пишет о
состоявшемся - в соответствии с решением Политбюро! - объединен-
ном Пленуме Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), которым «пол-
ностью одобряется решение Политбюро ЦК ВКП(б) и осуждаются ан-
типартийные действия (в письме они, еще не арестованные и не осуж-
денные, уже не «товарищи». - Л. В.) Кузнецова, Родионова и Попкова, а
также... Капустина.

В настоящее время проходит обсуждение в первичных партийных
организациях.

...Коммунисты решительно осуждают антипартийные действия Куз-
нецова, Родионова, Попкова и Лазутина и выносят суровые осуждения
за их антипартийные действия».

Как видите, круг будущих главных обвиняемых постепенно расши-
ряется. Завершается письмо рядом просьб, в том числе о том, чтобы
вместо Капустина назначить (! - должность-то, между прочим, выборная,
но это, как всегда в таких случаях, оставалось проформой) А. Н. Нико-
лаева, а также поручить «Секретариату ЦК ВКП(б) помочь разобраться
с журналом «Звезда» и некоторыми другими изданиями и подкрепить
их редакции кадрами, так как имеются серьезные сигналы о неблагопо-
лучии на этом фронте». Видно, уж очень хотелось новому ленинградс-
кому руководству приобщиться к погрому 1946 г. и продолжить его.

Эти пункты, как и десяток других мест, Сталиным подчеркнуты, от-
черкнуты, помечены крестиками и другими знаками. О них придется
рассказать специально, и сделаю я это со слов Управляющего делами
Совета Министров СССР Михаила Сергеевича Смиртюкова, прорабо-
тавшего в Правительстве шестьдесят лет.

Однажды, еще до войны, он, недавно приступивший к работе в Со-
вете Министров и не успевший приобрести нужных навыков, должен
был во время заседания Правительства заменить отсутствовавшего Уп-
равляющего делами. Его стол находился недалеко от председательского,
и, когда ему принесли бумагу, которую надлежало срочно передать Ста-
лину, Михаил Сергеевич положил ее перед ним. Вернувшись на свое
место, он увидел, что тот внимательно читает документ. Через некото-
рое время Сталин жестом подозвал Смиртюкова и молча отдал бумагу
ему. Михаил Сергеевич снова вернулся за свой стол, взглянул на нее и...
растерялся: никакой резолюции на документе не было, но на первой стра-
нице Сталин поставил «птичку». Недоумение и растерянность на его
лице были столь явными, что Сталин вновь подозвал его и сказал:

- Молодой человек, Вы, очевидно, пока не знаете, как реагировать
на мои пометки? Так вот, если Вы видите какой-нибудь знак - крестик,
галочку, например, то знайте, что документ одобрен и по нему надо го-
товить постановление или распоряжение Совета Министров.

Надеюсь, что Михаил Сергеевич изложит в полном варианте своих
воспоминаний (в сокращенном виде они опубликованы в 2000 г.) этот
эпизод точнее и подробнее, чем удалось сделать мне, но я привожу его
давний рассказ потому, что он дает ключ к сотням, наверное, пометок
Сталина, которые я видел и с частью которых попытаюсь ознакомить
читателей. На многих материалах остались горизонтальные подчерки-
вания, вертикальные отчеркивания на полях, полукруглые или прямо-
угольные скобки и т. п., что означало: Сталин обращает внимание подате-
ля документа или исполнителя - зачастую эти понятия совпадали - на
сюжет, требующий дальнейшего использования и развития, выражает
согласие с внесенным предложением или поддержку просьбы. Значи-
тельно реже в документах, с которыми я работал, попадаются словесные
реакции Сталина на них. Иногда их заменяют пометки его «правой руки»
- А. Н. Поскребышева (перед кем заискивали даже многие члены По-
литбюро) вроде: «Товарищ Сталин согласен», а чаще всего - в виде от-
черкивания таким же, как у «корифея всех наук», синим карандашом.
Это означало, что Сталин выразил свое положительное отношение к до-
кументу или к выделенной его части в устной форме. Различать же по-
метки Сталина и Поскребышева просто: первый делал это от руки, бо-
лее или менее неровно, а второй - строго по линейке. Психологически
это очень характерно: Сталину не нужно было, да он и не мог позволить
себе подчеркивания по линейке, а Поскребышев, напротив, не мог по-
зволить себе на прочитанном «Самим» документе делать это от руки, от
своей руки, лишь закрепляя таким своеобразным образом полученные
указания.

После таких пояснений становится понятным смысл различных по-
меток Сталина. На письме Андрианова самые «усиленные» и разнооб-
разные знаки оставлены по поводу журнала «Звезда» и некоторых дру-
гих ленинградских изданий. Видно, пришлось основательно подумать
над тем, что идеологические кампании прошлых лет недостаточно «оз-
доровили» общественное сознание, и поэтому явно требуются иные,
более серьезные меры воздействия на него. Ну а поскольку он сам учил,
что «кадры решают все», необходимо продолжить и ускорить процесс
замены прежних руководителей новыми, способными более решитель-
но проводить линию партии на искоренение всяческой «крамолы». Тут
и очередные кандидаты на изъятие названы в письме Андрианова: Ка-
пустин, Лазутин, а там и до других доберемся...

Оставалось только нажать спусковую кнопку давно отлаженной си-
стемы управления кадрами. И 25 марта 1949 г. Секретариат ЦК за под-
писью Маленкова выносит решение о снятии Я. Ф. Капустина с долж-
ности второго секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) и замене его
Л. Н. Николаевым, а 29-го Политбюро утверждает эти решения. Кстати,
немалую роль в организации «ленинградского дела» сыграл, как его ха-
растеризовали на июньском (1957 г.) Пленуме ЦК КПСС, «известный
сподвижник Маленкова» А. Л. Дедов - заместитель заведующего Отде-
лом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК, чьи запис-
ки Сталину, чаще всего с изложением «проступков» (в чем они состоя-
ли, на нескольких примерах увидим ниже) снимаемых с работы и пред-
ложениями по кадровым вопросам, служили исходным пунктом для ре-
шений Секретариата и Политбюро ЦК ВКП(б).

Далее, судя по документам, на поверхности, вроде бы, возникло не-
которое двухмесячное затишье (его не нарушило оставшееся без ответа
письмо Николая Алексеевича Сталину от 5 мая с очередной просьбой
предоставить ему любую работу), но в действительности активная дея-
тельность по накоплению «взрывчатых материалов» продолжалась и в
Ленинграде, и в Москве. Может быть, несколько случайным выглядит в
этом процессе письмо Сталину, переданное 3 июня В. В. Кузнецовым, в
то время председателем ВЦСПС и Председателем Совета Националь-
ностей Верховного Совета СССР, по результатам его пребывания в Ле-
нинграде. Автор документа отмечает, что рабочие благодарят партию и
Правительство за заботу о них, а также сообщает (похоже, с подачи Ан-
дрианова), что среди некоторой части командного состава предприятий
города имеются явно нездоровые настроения, и предлагает поручить
Ленинградскому обкому партии развернуть борьбу с подобными настро-
ениями. Был ли Василий Васильевич в Ленинграде по своим должнос-
тным делам или по специальному заданию, не знаю, но его письмо с
весьма общими формулировками, без имен и другой обвинительной кон-
кретики, все же оказалось в тот момент весьма кстати и попало в под-
борку документов Политбюро о жизни ленинградской партийной орга-
низации того времени. Откровенно говоря, это письмо, достаточно, что
ли, безобидное по тем временам, меня все же огорчило: о В. В. Кузне-
цове, бывшем ранее заместителем председателя Госплана и после пе-
рехода на другую работу, как мне показалось во время встречи с ним на
даче у Николая Алексеевича, остававшемся его искренним другом, у
меня сохранилось самое светлое впечатление, и поэтому было особен-
но досадно видеть, что и таких людей, как Василий Васильевич, тог-
дашняя обстановка в обществе заставляла в той или иной мере прини-
мать сложившиеся условия политического выживания, а то и существо-
вания вообще.

«Зато» полученное от В. Андрианова через два дня, 5 июня, письмо
не могло не удовлетворить Сталина. Это видно по его многочисленным
«соглашающимся» пометкам на документе. Бальзамом на душу дикта-
тора лились заявления Андрианова о том, что «за последние годы в Ле-
нинграде была ослаблена бдительность и не уделялось внимания борьбе
с троцкистами и зиновьевцами» (напомню, дело происходит в 1949 (!) г.).
Виноват в этом, кроме партийных руководителей, и бывший начальник
Ленинградского управления МГБ генерал-лейтенант П. Н. Кубаткин, не
поддержавший предложения некоторых своих сотрудников «о создании
специального отделения в управлении по троцкистам (грамматика и стиль
здесь и ниже - на совести автора письма. - Л. В ). Он им заявил - вы
политически безграмотные люди, если выдвигаете вопросы, давно ото-
шедшие в прошлое». Сталин выделяет это место: ведь он-то вместе с
автором письма так не считает и поддерживает идею «восстановить и
наладить как следует учет по троцкистам и зиновьевцам», «организо-
вать как следует розыск, а если нужно, и объявить всесоюзный розыск
как это требуется», поскольку «после специального указания о том, что-
бы возвратившихся после войны троцкистов из ссылки выселить из Ле-
нинграда - эта работа проводилась недобросовестно».

Что же представляли собой якобы «троцкисты», которые и после
войны продолжали мерещиться Сталину на каждом углу, особенно -
ленинградском? Об этом можно судить по приведенным Андриановым
примерам: «В Ленинградском государственном университете до после-
днего времени деканом политико-экономического факультета работал
Рейхард (на самом деле - Рейхардт. - Л. В.) В. В., который поддерживал
близкую связь с руководителем троцкистско-зиновьевской оппозиции
но университету (заметьте: такой, как и любой другой, там не было и
быть не могло; тем не менее на «должность» руководителя оппозиции,
которую еще предстояло создать на бумаге будущему следствию, пока
безымянным намеком уже «назначен» бывший ректор университета
Л. А. Вознесенский, в то время продолжавший работать министром про-
свещения России. Сталин отчеркивает - а мы знаем, что это означает, -
часть фразы о руководителе оппозиции в университете. - Л. В.) и состо-
ял в родственных связях с главарями троцкистско-зиновьевской оппози-
ции, был женат на сестре зятя (! - Л. В.) Троцкого». Вывод - «эти факты
вызывают беспокойство о том, что с бдительностью в Ленинграде было
не благополучно и что бывшие руководители Ленинграда распустились,
возомнили о себе и не занимались этим важным делом» - Сталин выде-
ляет особо, двойным отчеркиванием, как и предложение Андрианова
освободить от работы второго секретаря обкома Бадаева, «который по-
винен в этих делах».

От таких формулировок и «доказательств» за версту несет Маленко-
вым. И действительно, 14 июня уже известный читателям его подруч-
ный Дедов направляет две записки Сталину. Одна - об освобождении от
работы Г. Ф. Бадаева, оформленное решением Секретариата за подпи-
сью Маленкова от 15 июня и утвержденное Политбюро 17-го числа того
же месяца. Вместо Бадаева в Ленинград направляется еще один Никола-
ев - Б. Ф. Вторая - об освобождении от работы названного в первом
письме Андрианова председателя Исполкома Ленинградского городско-
го Совета депутатов трудящихся П. Г. Лазутина, который-де, явно со
слов Андрианова, «плохо работает и ведет себя неправильно по отноше-
нию к новому партийному руководству». Конечно же и это предложе-
ние утверждается Секретариатом за подписью Маленкова 16 июня и
17-го - Политбюро.
22 июня от должности секретаря райкома отстранена М. А. Возне-
сенская, 12 июля Сталин подписал постановление Политбюро об осво-
бождении А. А. Вознесенского от обязанностей министра просвещения
РСФСР, а 15 июля вышел соответствующий Указ Президиума Верхов-
ного Совета РСФСР (о беседе Александра Алексеевича с Маленковым
по этому поводу рассказано в главе 3). Еще через пять дней, 20 июля
1949 г. министр Государственной безопасности СССР В. Абакумов, го-
воря словами одной из его записок Сталину, представил в ЦК ВКП(б)
«на Вознесенского А. А.» подробную справку. Вряд ли у кого-нибудь
возникнут сомнения в том, какого характера она была.

Пожалуй, надо упомянуть и о том, что 13 июля 1949 г. вышло строго
секретное решение Политбюро «О журнале «Большевик» (о нем ниже,
в главе 8), где ряд работников журнала и ЦК партии подверглись крити-
ке и разного рода жестким взысканиям за представление читателям уже
не книги, а книжки Н. А. Вознесенского «Военная экономика...» как учеб-
ника и глубокого научного исследования. Скорее всего, это и был тот
переломный момент, когда Сталин внутренне отказался от своих слов о
скором возвращении автора книги в «руководящее ядро» и окончатель-
но «сдал» его на расправу Берии и Маленкову.

Примерно в это же время Николай Алексеевич на своем рабочем
столе на даче обнаружил заботливо предложенный его вниманию... пис-
толет с одним патроном. По чьему указанию - остается только догады-
ваться. Правильно «прочитав» столь прозрачный намек, он тут же сдал
вместе с этим пистолетом все имевшееся в доме оружие. Но раз он пре-
небрег предоставленной ему возможностью «уйти от ответственности»
за несовершенные преступления, его «доброжелателям» пришлось при-
менить другие средства воздействия. В том же июле упомянутый выше
Е. Е. Андреев представил Маленкову записку об утере в аппарате Гос-
плана СССР некоторых секретных материалов, откровенно нацеленную
против его бывшего председателя. Маленков предложил направить ее
Сталину, а затем этот вопрос разбирался на заседании руководимого
Маленковым же Бюро Совета Министров СССР и был передан в Комис-
сию партийного контроля при ЦК ВКП(б).

И именно в июле процесс «первоначального накопления» компроме-
тирующих материалов и выработки обвинительных формулировок дос-
тиг такого уровня, когда стало возможным осуществить качественный
скачок в организации «ленинградского дела» - получить соответствую-
щие поручения от Сталина и Маленкова, перейти к арестам и начать ско-
лачивать (точнее было бы сказать - выколачивать) из своих жертв очеред-
ную «преступную группу заговорщиков против партии и государства».

Между прочим, не задумывались ли Вы, уважаемые читатели, над
тем, на каком юридическом основании на всех подобных процессах и
без них, как говорится, без затей «судили» и - вот это слово уже без
кавычек - уничтожали сотни и сотни тысяч людей за «преступления»
против партии? Сейчас это кажется каким-то бредом, но в этом бреду
жили все - и жертвы, и палачи, и народ. Одни, ничтоже сумняшеся, сна-
чала клялись в верности партии, ее Центральному Комитету и лично
«товарищу Сталину», другие обвиняли, пытали, «судили» и расстрели-
вали их за чаще всего якобы «непартийное» или «антипартийное» пове-
дение, а третий горячо поддерживал этот, если использовать современ-
ную терминологию, правовой беспредел властей. Ведь ни Конституция,
пи Уголовный кодекс, ни иные опубликованные законодательные акты,
пи даже Устав самой ВКП(б) не предусматривали и не могли по логике
вещей предусматривать таких преступлений против идейных и прочих
основ общественной организации, каковой являлась по ее природе
партия, взыскивать за которые могло или должно было государство. Оно
должно было защищать себя, существовавший в стране строй, но не
внутрипартийную, скажем, дисциплину, не догматическую «чистоту»
мыслей коммуниста и т. п. Скажите, как бы отнесся современный на-
блюдатель к тому, чтобы государство обвинило группу людей и осудило
бы их за несогласие с лидером какого-нибудь ныне существующего об-
щественного движения или партии? Любой тут же сказал бы, что это
нонсенс, что такого просто не может быть. А в сталинские времена вы-
сосанные из пальца «преступления» против партии, не предусмотрен-
ные никаким законом, на практике рассматривались как преступления
государственные и влекли за собой наказания по Уголовному кодексу -
высылку, заключение в лагерь, в тюрьму, расстрел. Мне представляется,
что уже одно это свидетельствует о преступном характере власти Ста-
лина. Интересно, как оценят такое извращение элементарных норм пра-
ва юристы?

Впрочем, и все остальное «производство дел» строилось на полней-
шем попрании этих норм. При этом использовалась отработанная, про-
веренная временем технология (привожу ее на примере материалов «ле-
нинградского дела»):

министерство Государственной безопасности, точнее, Абакумов
письменно запрашивает не у прокурора, а у Сталина разрешение на арест
намеченной жертвы и тут же получает его в виде черты или иного знач-
ка на этом документе;

человека арестовывают под любым надуманным предлогом или даже
без него;

пытками вырывают нужные показания против самого подследствен-
ного и других людей и передают первичный протокол руководству ми-
нистерства;

так называемый обобщенный, то есть обработанный и доведенный
до нужной кондиции в ближайшем окружении министра протокол доп-
роса с устраивающими руководство формулировками «спускается» в
кабинет следователя, где арестованного заставляют уговорами или (и)
избиениями и пытками подписать этот документ;

он направляется Сталину в сопровождении списка лиц, «всплывших»
и ходе допроса, с указанием их бывших или исполняемых пока должно-
стей и с перечнем предполагаемых или установленных прегрешений
(например, скрыл от партии что-то о двоюродном брате), нередко с пря-
мым запросом на новые аресты;

Генералиссимус ставит свои знаки на документе, или дает словес-
ные указания Поскребышеву, или вызывает Абакумова - и маховик рас-
кручивается, масштабы «дела» быстро увеличиваются до тех пор, пока
число арестованных не достигает той «критической массы», которая
требуется для фабрикации очередного «дела» об антипартийной, анти-
советской, антигосударственной, заговорщической, террористической и
прочее, и прочее группе, а то и организации;

далее следует закрытый или формально «открытый» процесс, а чаще
всего вынесение внесудебными органами и исполнение приговоров в
отношении «виновных»;

затем производится, можно сказать, зачистка - аресты и осуждения
членов их семей, сослуживцев и знакомых, которым предстоит пройти
примерно тот же путь;

наконец, вручаются правительственные награды и премии органи-
заторам «дел», столь ценные работники получают повышение в долж-
ностях и званиях и... вновь начинается подготовка к разоблачению (чи-
тай - созданию) очередной вражеской группы: сталинский Левиафан -
Государственная Безопасность - должен был оправдывать свое существо-
вание и размножение постоянным и обильным жертвоприношением.

Таковы главные технологические звенья цепочки изготовления по-
добных «острых блюд» под руководством и при личном, непосредствен-
ном участии в этом опытнейшего шеф-повара - Сталина. Именно о нем
вынесенную в заголовок главы фразу, по словам Троцкого, произнес
Ленин. И эта его мысль очень скоро, слишком скоро стала получать все
более весомые подтверждения, пик которых пришелся на середину -
вторую половину третьего десятилетия века, особенно на 1937-1938 гг.,
когда кроме постыдных фальсифицированных «публичных» процессов
проводились аресты и расстрелы людей «по спискам», и, что менее из-
вестно, просто в связи с их социальной или национальной принадлеж-
ностью, хотя в последних случаях это обычно как-то прикрывалось, по-
вторю, политическими обвинениями. Вот об этих направлениях или, если
угодно, формах массового уничтожения Сталиным ни в чем не повин-
ных его сограждан расскажу в очередной главе, поскольку в ходе рабо-
ты над книгой мне довелось прикоснуться к уже цитировавшимся в не-
которых изданиях, но пока еще малоизвестным соответствующим ис-
точникам, а главное, эти материалы показывают неразрывную связь,
преемственность послевоенного сталинского террора с массовым унич-
тожением людей в 30-х гг. Это позволит, в частности, яснее представить
себе природу не только «ленинградского дела», но и людей, его органи-
зовавших. Так что вернемся к нему после небольшого экскурса в самые
кровавые годы, ставшие синонимом и символом сталинщины.
Глава 6
«НАИВЫСШЕЕ НАСЛАЖДЕНИЕ
ДЛЯ МУЖЧИНЫ»

Психология Сталина — Убийства по спискам, лимитам
и личным указаниям «вождя». -

Талантливый режиссер-постановщик кровавых спектаклей. -
Как добывались «признания» обвиняемых. -
Кого и за что уничтожал «Хозяин». -
Сталинизм и сталинщина.

Сразу скажу: эта глава ни в малейшей мере не претендует на ана-
ши всех факторов, породивших террор 30-х гг., и даже на достаточно
полное описание этого несмываемого позора в истории нашей страны.
I (ель ее - ввести в оборот неизвестные или малоизвестные факты и
привлечь еще раз внимание к некоторым уже опубликованным сведе-
ниям с тем, чтобы читатели получили дополнительный материал, преж-
де всего для моральных оценок ситуаций прошлого и действовавших в
них лиц.

Известно, что, если тигр отведал человечьего мяса, он, пока его не
убьют, будет продолжать охотиться на людей. Но людоеды или, по край-
ней мере, человеконенавистники рождаются не только в шкуре, а, увы,
и в коже. Не хочу никого обидеть, но в какой-то мере, может быть,
даже естественно, что относительно часто они встречаются среди тех,
кого судьба чем-то обделила, кто страдает по той или иной причине
комплексом неполноценности. Если к тому же и душа у человека не
очень широка, то он, осознанно или неосознанно испытывающий этот
комплекс, самоутверждается, унижая окружающих, непомерно пере-
оценивая самого себя (например, в случае так называемого комплекса
I (аполеона). Наверное, многие замечали это на примерах своих «боль-
ших начальников», о которых говорили, что они в свою «Чайку» вхо-
дили, не нагибая головы. Чванливость и хамство, грубость и самодур-
ство, разговор с подчиненными чуть ли не шепотом, чтобы заставить
их вслушиваться в каждое слово, - счастливцем может считаться тот,
кому повезло не встречаться с такими руководителями. Но все эти ин-
стинктивные или обдуманные проявления упомянутого комплекса не
стоили бы специального внимания, если бы не их вершина - патологи-
ческое стремление к безграничной власти над людьми. А в чем она
может проявиться наиболее полно? В распоряжении их жизнями, в
«праве» и реальной возможности одним движением руки послать их
на смерть. И оказывается, для кое-кого это ни с чем не сравнимое удо-
вольствие1.

Преувеличение, скажет кто-нибудь? В ответ обратимся к мыслям и
опыту одного куда более близкого нам деятеля.

«На одной из вечеринок во второй половине 30-х годов Сталин за-
дал тему для беседы: каково наивысшее наслаждение для мужчины?

Все высказывались: женщины, работа, польза отечеству и т. д. Ста-
лин ответил весьма оригинально:

-Высшее наслаждение - найти (! - Л. В.) для себя (! - Л. В.) врага и
раздавить (! - Л. В.) его, а потом выпить бокал хорошего грузинского
вина» (Ю. Борев. «Сталиниада»),

Я давно слышал этот рассказ с такой концовкой сталинской фразы:
«...и пойти спать!» Думаю, что для психологов и психиатров выделен-
ные в цитате восклицательными знаками слова - более чем достаточная
база для профессиональных выводов об их авторе.

Еще один вариант живет в памяти людской. В нем после слова «вра-
га» говорится: «следить за ним постоянно и, выждав удобный момент,
раздавить его» и далее по предыдущему тексту.

Известно и высказывание Сталина, относящееся к более раннему
времени, к 1923 г. Тогда в аналогичном по существу разговоре с Камене-
вым и Дзержинским он заявил: «Выбрать (! -Л. В.) своего врага, подго-
товить все детали удара (а мы-то, простаки, все гадали, о чем думает
товарищ Сталин, сидя до утра в своем кремлевском кабинете! - Л. В.),
утолить жажду жестокой мести (курсив мой. - Л. В.) и затем отпра-
виться спать... Нет ничего слаще в мире!» Да, и в неизменности, и в
низменности таких убеждений автору этих слов не откажешь.

И другая деталь для психологов, психиатров и вообще для желаю-
щих думать и чувствовать. Речь идет о подписях Сталина на списках
людей, назначенных на расстрел. До наших дней сохранилось 383 «Спис-
ка лиц, подлежащих суду Военной коллегии Верховного Суда СССР».
Собраны они в 11 томов, содержат имена 44 477 жертв, из которых 38 955
приговорены по I категории, т. е. к расстрелу, 5420 - по II, т. е. к тюремному
заключению на срок от 8 до 25 лет, и только 102 - по III, т. е. к заключению
до 8 лет или к ссылке. К сожалению, долгие недели просматривая в архиве
эти списки, я все же не имел возможности скопировать подпись Сталина
хотя бы на одном из них - например, от 19 марта 1937 г. по Свердловской
области. Пришлось эту подпись только примерно воспроизвести в своей 1

1 Такие в глубине души ущербные люди (любого роста, конечно) не перевелись
и поныне. Один из них недавно, развалясь в гамаке на даче и поигрывая винтовкой с
оптическим прицелом, заявил на всю страну: убивая птичку, «я чувствую, что я -
сильнее птички, что я - человек'.». Этот «деятель», в открытую превративший свое
участие в политике в доходный бизнес, но тем не менее имеющий свой, хотя и таю-
щий электорат, даже не понял, что одной этой фразой, не говоря уже о множестве
компрометирующих его поступков, он выводит себя из числа элементарно порядоч-
ных, достойных уважения людей.
тетради. На первой странице он огромными буквами пишет «За» и, не
отрывая карандаша от бумаги, делает через всю нее несколько размаши-
стых зигзагов, заканчивающихся «И.», после чего, наконец, с неболь-
шим интервалом следует «Ст.». Графологам бы это показать... Нормаль-
ный человек в нормальном состоянии, по-моему, расписаться подобным
образом просто не может. Для этого нужно быть истинным энтузиастом
своего палаческого дела. И Сталин им был.

Присмотримся же к тому, как вершилось это преступное по отно-
шению не только к конкретным людям, но объективно и к стране, и к
самой идее социализма дело. Каждый такой документ составлялся НКВД
( ССР и направлялся формально в ЦК ВКП(б), а по существу - Сталину.
Он вообще часто пользовался дымовой завесой: все вопросы «согласо-
вывать», т. е. решать, надо было как бы с ЦК, с Политбюро, а не с ним
лично. Органы же государственной и прочей власти, не говоря уже о
партийных структурах на местах, вносили «в ЦК ВКП(б)» предложе-
ния, а затем после одобрения их Сталиным (обычно - под «крышей»
Политбюро) оформляли их своими постановлениями, организовывали
исполнение и докладывали в ЦК же о результатах. Но в случае неудач-
ных, ошибочных, а то и преступных решений, многие из которых к тому
же были засекречены, «корифей» в глазах народа оставался светочем
мудрости и благородства. К тому же он обладал еще одним выдающим-
ся качеством: как только выявлялась ошибочность того или иного реше-
ния, Сталин, не допускавший, по словам Д. Т. Шепилова, «и тени крити-
ки в свой адрес», даже если критиковала его сама жизнь, немедленно
назначал виновных в этом, громил их идейно, а то и уничтожал физи-
чески. Так было - напомню только немногие из многих примеров - при
перегибах в коллективизации, наших поражениях на фронтах Отече-
ственной войны в первый ее период, а с особенными цинизмом и нагляд-
ностью - в связи с массовым уничтожением советских людей в ЗО-е гг.
(’озданная Сталиным жесткая система управления позволяла ему и не-
померно выпячивать свою роль в целом, и маскировать ее, когда в этом
возникала необходимость, и всегда иметь развязанные руки для новых
маневров, прежде всего во внутренней политике и в обработке обще-
ственного мнения в нужном ему направлении.

Один из самых ярких примеров этих качеств Сталина - его поведе-
ние в связи с убийством С. М. Кирова, причем не только после, но и до
этого события. По этому поводу существует (или существовали?) мно-
гочисленные свидетельства, собранные в так называемую «черную тет-
радь». О ней рассказал мне собиравший эти документы и уже упоминав-
шийся А. И. Кузнецов. В тетради содержится и свидетельство моего то-
варища Е. П. Фролова (о нем чуть ниже), которого я направил с этой
целью к Алексею Ильичу. Суть показаний Евгения Петровича, в 1934 г.
бывшего в ЦК партии кем-то вроде заведующего Отделом (наверное, тогда
э го было небольшое подразделение) промышленности, состояла в том,
что, по его личным наблюдениям, Сталин и Ежов сутки (!) просидели у
телефона прямой связи с Ленинградом и после звонка с сообщением об
убийстве Кирова практически сразу же выехали туда.

Все свидетельства, собранные в этой «тетради», косвенно создавали
убедительную картину активной роли Сталина в организации убийства
Кирова, но ни одно из них, по словам Кузнецова, не содержало прямых,
юридически значимых фактов, которые могли бы быть поставлены в вину
«вождю». Тем не менее Н. С. Хрущев так дорожил «тетрадью» (навер-
ное, это была все-таки какая-то папка), что, отправляясь в США, не ре-
шился оставить ее без своего присмотра и взял с собой в поездку. На-
сколько мне известно, эти документы до сих пор не обнаружены. Может
быть, после отставки Хрущева «тетрадь» была уничтожена, хотя ссылку
на показания Е. П. Фролова в литературе я встретил.

Об этой истории рассказываю главным образом для историков-ар-
хивистов, вдруг им когда-нибудь пригодится такая информация, даже
если она в чем-то не точна. А вот о безусловно сверхактивной деятель-
ности Сталина после убийства Кирова всем хорошо известно, причем
не только в организации под этим предлогом в 30-х гг. политических
процессов и массовых арестов и расстрелов ни в чем не повинных лю-
дей, но и в заметании любых действительных следов реальных преступ-
ников. Ведь для этого последовательно снимали, т. е. уничтожали, слой
за слоем тех, кто имел хотя бы самое отдаленное отношение к расследо-
ванию убийства Кирова.

...Да, но вернемся к «Спискам...» - еще одному из бесчисленных
примеров политического и человеческого лицемерия. В названиях этих
документов упоминался якобы предстоящий суд, Военной коллегии Вер-
ховного Суда СССР над внесенными в них людьми. Но при этом ни о
каком подобном процессе речи просто быть не могло, так как НКВД
заранее определял меру «наказания» арестованных, Сталин утверждал
списки, после чего любым организациям не оставалось ничего иного,
как проштамповать принятое диктатором решение и немедленно его
исполнить. При этом само оно тоже было практически автоматическим,
поскольку никаких обвинений и поясняющих характеристик обречен-
ных, за малым исключением, там не содержалось. Как говорится, для
ясности приведу выдержки из одного такого списка - не самого большо-
го, надо сказать «всего» на 139 человек, и целиком другой, совсем уж
короткий, «только» на 15 человек (орфография подлинников, сопрово-
дительные записки - от руки).

С-секретно

Тов. Сталину

Посылаю список арестованных подлежащих суду Военной коллегии
по первой категории.

Ежов
26/УП-38г.
МОСКВА-ЦЕНТР

СПИСОК

ЛИЦ, ПОДЛЕЖАЩИХ СУДУ ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ
ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

« » июля 1938 г.

СПРАВКА

1-я категория 2-я категория ВСЕГО

Москва-центр.	139	139

1 -я категория

2. АЛКСНИС Яков Иванович

14.	БЕРЗИН Эдуард Петрович

15.	БЕРЗИН Ян Карлович

20.	БУБНОВ Андрей Сергеевич

26.	ВАРЕЙКИС Иосиф Михайлович

44.	ДЫБЕНКО Павел Ефимович

46. ЕГОРОВ Александр Михайлович (перед № Сталин поставил знак
X и жирно вычеркнул всю строку. - Л. В.).

51. КАДАЦКИЙ-РУДНЕВ Иван Никитич

54. КНОРИН Вильгельм Георгиевич

60.	КОВТЮХ Епифан Иович

63.	КРЫЛЕНКО Николай Васильевич

64.	КУЙБЫШЕВ Николай Владимирович

65.	КУТЯКОВ Иван Семенович

77.	МАНЦЕВ Василий Николаевич

80.	МЕЖЛАУК Валерий Иванович

104. РУДЗУТАК Ян Эрнестович

118. СТЕЦКИЙ Алексей Иванович
125.	УНШЛИХТ Иосиф Станиславович

126.	УРИЦКИЙ Семен Петрович

135.	ЧУБАРЬ Трофим Яковлевич

139.	ЯКОВЛЕВ Яков Аркадьевич

НАЧАЛЬНИК 1-го СПЕЦИАЛЬНОГО ОТДЕЛА НКВД
СССР СТАРШИЙ МАЙОР ГОСУДАРСТВЕННОЙ
БЕЗОПАСНОСТИ

(ШАПИРО)

Остальные из опущенных в этом списке-примере имена, как и вос-
произведенные здесь, тоже принадлежали старым членам ВКП(б), ак-
тивным участникам Октябрьской революции, героям Гражданской вой-
ны, известным в стране партийным и государственным деятелям. Ввер-
ху в левом углу расписались двое: «Зарасстрел (почему-то автор резо-
люции использовал одну латинскую букву. - Л. В.) всех 139 (потом, вы-
черкнув № 46, - редкий случай! - переделал цифру 9 на 8. - Л. В.) чело-
век. И. Ст.». Вслед за ним - «В. Молотов».

С.секретно

Тов. Сталину

Посылаю на утверждение четыре списка лиц подлежащих суду Во-
енной коллегии.

1)	Список № 1 (общий)

2)	Список № 2 (быв. военные работники)

3)	Список № 3 (быв. работники НКВД)

4)	Список № 4 (жены врагов народа)

Прошу санкции осудить всех по первой категории.

20/УШ- 38 г.	Ежов

Умерить аппетиты свои и любимого наркома рука ни у Сталина, ни
у Молотова не поднялась. А о том, каковы эти аппетиты были, можно
судить по такому факту: лишь за один день 12 сентября 1938 г. они ут-
вердили списки на 6010 (!) человек, из которых 4823 «представлялись»
к расстрелу, а остальные 1187 - к тюремному заключению. Что уж тогда
говорить о таком пустяке, как упомянутые только что четыре списка, в
которых значилось всего-навсего 670 жизней? К тому же практически
всех этих людей, в отличие от большинства включенных в «периферий-
ные» списки, Сталин знал лично, и поэтому отправить их на смерть было
для него, очевидно, двойным удовольствием. Во всяком случае из 313
человек по первому списку расстреляны все 313, из 208 по второму -
все 208, из 134 по третьему - все 134 и уж конечно из 15 по четвертому
- все 15. Вот они, эти последние, особо опасные, надо полагать, пре-
ступники:

СПИСОК№4

ЖЕН ВРАГОВ НАРОДА, ПОДЛЕЖАЩИХ СУДУ ВОЕННОЙ
КОЛЛЕГИИ ВЕРХСУДА СССР

от «20» августа 1938 года

1.	АГРАНОВА

2.	АРТУЗОВА

3.	ГАЙ

4.	ДЫБЕНКО-СЕДЯКИНА

5.	ЕГОРОВА

6.	ЗАКОВСКАЯ

7.	КОРОЛЕВА

8.	КОСИОР

9.	ОРЛОВА

10.	ПОСТОЛОВСКАЯ (Постышева. - Л. В.)

11.	ПРАМНЭК

12.	ТАИРОВА-ВАСИЛЬЕВА

13.	ХАВИНА (СКРИПНИК)

14.	ЧУБАРЬ

15.	ЭЙХЕ-РУБЦОВА

Оба главных кремлевских палача - Сталин и Молотов - без колеба-
ний отправили на смерть женщин (а в этом списке - лишь малая часть
подобных им жертв), виновных лишь в том, что оказались замужем за
геми, кто стал неугоден диктатору. Более того, против последнего пунк-
। а в записке Ежова Сталин поставил свою «классическую» жирную птич-
ку любимым цветным карандашом: ведь жены расстрелянных, по его
логике и терминологии, - это готовые террористки, и тех из них, кото-
рых раньше отправили в тюрьмы и лагеря, в 1938 г. пришлось оттуда
изъять, свезти в Москву и объявить им, что они создали «антисоветс-
кую террористическую группу, состоявшую из жен репрессированных
врагов народа. Террористическая группа... ставила задачи совершения
террористических актов против руководителей ВКП(б) и советского пра-
вительства». (Правда, для разнообразия, что ли, половину из них в при-
творах обозначили просто шпионками.) Естественно, такую смертель-
ную угрозу для партии и страны нужно было устранить самыми реши-
к-льными методами, среди которых наиболее эффективными и излюб-
ленными в политической практике Сталина всегда оставались новые и
новые расстрелы. Они и продолжались - в соответствии с его «учени-
ем»: «Есть человек - есть проблема. Нет человека - нет проблемы». Так
и эта конкретная «проблема» уже через несколько дней после того, как
оба убийцы, наверняка лично знавшие этих женщин, подписали список,
была раз и навсегда снята.

Истины ради упомяну, что в нескольких случаях Сталин или Моло-
тов ставили около фамилий людей, назначенных на расстрел, смягчаю-
щие пометы: 25, 20, 15 и «даже» 10 и 8 лет. Но это были капли в море,
тем более что «зато» около других, первоначально намеченных к тю-
ремному заключению, появлялись зловещие буквы «Р» - расстрел или
«ВМН» - высшая мера наказания.

Среди самых ярых подписантов был Каганович. По его требованию
общие списки сопровождались специально выделенными по железно-
дорожному ведомству, которым тот руководил: «Оренбургская железная
дорога», «Сталинградская железная дорога» и т. д. Ни одна не была обой-
дена его отеческим вниманием, арестовывали стрелочников, машинис-
тов, кассиров, начальников служб и дорог, работников центрального ап-
парата, вплоть до всех заместителей наркома. Не гнушался он и тем, что-
бы лично составить список подлежащих, по его мнению, аресту и уничто-
жению своих подчиненных, - о таком случае рассказал А. И. Микоян в
своих воспоминаниях «Так было». Словом, с размахом работал и на этой
ниве Лазарь Моисеевич, с душой, без которой, скажем, на списке, где толь-
ко на трех дорогах предназначались смерти 144 человека, не напишешь с
восторгом: «приветствую!». Вместе с ним ноздря в ноздрю идут Вороши-
лов и Жданов.

Увы, не избежал этой участи и А. И. Микоян. Его достоверная под-
пись стоит на восьми списках. Кроме того, им подписано решение, как
он сам говорит в тех же своих воспоминаниях, об аресте (или об уничто-
жении?) 300 человек в Армении. Ведь в записке Комиссии Политбюро
по реабилитации жертв политических репрессий сказано иначе: «Осе-
нью 1937 года Микоян выезжал в Армению для проведения чистки
партийных и государственных органов этой республики от «врагов на-
рода». В результате этой кампании погибли сотни и тысячи кадров
партийных, советских работников. Микояна в этой поездке сопровож-
дал Маленков и группа работников НКВД. Результатом непосредствен-
ной деятельности Микояна и Маленкова был арест 1356 коммунистов.
С его санкции были арестованы сотни работников системы Наркомпи-
щепрома, Наркомвнешторга СССР». Сын Анастаса Ивановича в предис-
ловии к его книге воспоминаний приводит слова отца: «Все мы тогда
(курсив мой. - Л. В.) были мерзавцами». Честнее не скажешь, и это вы-
зывает определенное уважение к автору таких слов, тем более что у его
коллег аналогичной самооценки мне встретить не удалось. Но и при этом
остается вопрос: можно ли, осознав себя мерзавцем, всю оставшуюся
жизнь считать себя порядочным человеком?
Микоян не только давал санкции на арест, но и сам выступал ини-
циатором арестов. Так, в письме на имя Ежова от 15 июля 1937 г. он
предлагал осуществить репрессии в отношении ряда работников Всесо-
юзного научно-исследовательского института рыбного хозяйства и оке-
анографии Наркомпищепрома СССР. Аналогичные представления де-
лались Микояном и в отношении работников ряда организаций Внештор-
га СССР. «Микоян возглавлял комиссию по обвинению в контрреволю-
ционной деятельности видных членов партии». И этим его участие в
организованной Сталиным всесоюзной бойне не ограничилось, о чем
рассказано в ряде современных изданий. В одной из следующих глав
этой книги будут приведены малоизвестные факты о своеобразной мис-
сии, которую не раз возлагал на него «вождь». Да и позднее, в 1962 г.
Микоян вместе с Козловым и с санкции Хрущева принимал участие в
расстрельных событиях в Новочеркасске. Не писал бы об этом подроб-
но, если бы не забывчивость автора мемуаров или вписанное в них кем-
то вранье, и делаю это с глубоким, искренним сожалением, потому что
всегда относился - так с детства повелось - к Анастасу Ивановичу и
тепло, и уважительно, но, как говорится, истина дороже.

Именно этот принцип заставляет меня упомянуть и о том, что на
документе о расстреле 25 тысяч поляков в Катыни и в тюрьмах запад-
ных областей Украины и Белоруссии четвертая подпись принадлежит
А. И. Микояну. «Прочими» же являются подпись Сталина, поставивше-
го ее вслед за своим убийственным «За», а затем - Ворошилова и Моло-
това. Рукой, по-видимому, Поскребышева написано также: «Калинин -
за» и «Каганович - за».

Придется сказать здесь попутно и о роли Берии в организации мас-
сового убийства поляков. Это тем более необходимо, что в последнее
время в печати и на телевидении набирает силу поток грязных и лживых
публикаций, нацеленных на реабилитацию этого подонка. Например, в
явно заказной, сплошь фальшивой и исторически малограмотной книге
Н. Рубина «Лаврентий Берия. Миф и реальность», в заявлении С. Гегечко-
ри в телевизионной программе «Большие родители» утверждается, что его
отец выступил против решения Сталина расстрелять поляков. В связи с
этим, ни в малейшей мере не вмешиваясь в до сих пор не затихающую
полемику вокруг Катынской трагедии, привожу выдержки из рассекречен-
ного, т. е. доступного при желании документа:

«сов. секретно
от 5 Ш-40 г.

ЦК ВКП(б)
товарищу СТАЛИНУ

В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных
областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится боль-
шое количество бывших офицеров польской армии, бывших работни-
ков польской полиции и разведывательных органов, членов польских
к-р партий, участников вскрытых к-р повстанческих организаций, пере-
бежчиков и др. Все они являются заклятыми врагами советской власти,
преисполненными ненависти к советскому строю. <...>

Исходя из того, что все они являются закоренелыми, неисправимыми
врагами советской власти, НКВД (! - Л. В.) СССР считает необходимым:

I.	Предложить НКВД СССР:

1)	Дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14.700 человек
бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, раз-
ведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков,

2)	а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных
областей Украины и Белоруссии в количестве 11.000 человек членов раз-
личных к-р шпионских и диверсионных организаций, бывших помещи-
ков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебеж-
чиков (то есть, добровольно оказавшихся в СССР. - Л. В.)

- рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры
наказания - расстрела.

II.	Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без
предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и об-
винительного заключения <...>

НАРОДНЫЙ КОМИССАР
ВНУТРЕННИХ ДЕЛ
Союза ССР

(Л. БЕРИЯ)».

В тот же день, 5 марта 1940 г, это предложение Берии было под держа-
но Сталиным (не мстил ли тем самым он полякам за поражение Красной
Армии под Варшавой в 1920 г., произошедшее в огромной мере по его
вине?) и прочими упомянутыми деятелями и оформлено как решение По-
литбюро. А теперь скажите, можно после ознакомления с таким доку-
ментом вообще верить хоть слову тех, кто пытается из всемирно извест-
ного сталинского лизоблюда и палача сделать прогрессиста и гуманиста?

Что же касается участия других первых лиц в массовой резне, орга-
низованной по всей стране, добавлю к уже существующей обширной
информации лишь деталь, касающуюся Н. С. Хрущева: придя к верхов-
ной власти, он основательно «почистил» архивы от документов с комп-
рометирующими его свидетельствами, хотя вместе со Сталиным таких
списков он, полагаю, не подписывал уже по одному тому, что в 1937—
1938 гг. еще не был членом Политбюро. Тем не менее, как стало извест-
но из публикаций последних лет, в предвоенные годы, когда он руково-
дил Москвой, а затем Украиной, там было арестовано соответственно
около 56 и 168 тысяч человек.

Наверное, в будущем историки, получив, наконец, свободный дос-
туп к документам, подробнее и точнее расскажут о роли каждого сорат-
ника нашего сатрапа в его кровавом пиршестве.
Сталин очень тщательно исполнял принятые на себя обязанности
главного режиссера-постановщика кровавых спектаклей. Об этом го-
ворят не только оставленные им подчеркивания и прочие знаки, но и
словесные указания, дополняющие его неизменные «За»: «Отло-
жить», «Подождать пока» (о А. С. Енукидзе), «Задержать», снова
«Подождать» (о А. С. Бубнове и др.), «Рано» и т. д. Это и понятно:
ведь только он знал, какие публичные процессы последуют за уже со-
стоявшимися, кого и на какую роль, как говорят в театре, «введет» он в
очередную свою постановку. Пометками и прямыми указаниями он не
отменял заранее вынесенный приговор своим жертвам, а лишь откла-
дывал его ненадолго: хороший хозяин и из «человеческого материала»
выжмет максимальную пользу, особенно если он располагает ничем
нс ограниченными средствами и инструментами для его «обработки»,
и только после этого отправит ненужные остатки в костер или на
свалку.

И еще об одной преподлейшей черте кремлевского изувера: по ряду
свидетельств, он, скажем, вечером перед арестом успокаивал кого-либо
и । своих соратников, намеченных в жертву, уверяя его в своем благо-
расположении к нему, а ночью следовал арест. И за этим стояло не
только удовлетворение садиста - здесь был и весьма тонкий психоло-
гический расчет: у арестованного оставалась иллюзия или хотя бы тень
надежды на то, что «товарищ Сталин» просто не в курсе дела, что как
юлько он узнает о случившемся, то непременно разберется, избавит
от несправедливых обвинений, вырвет из лап пыточных дел мастеров
и т. д. С таким заключенным легче «работать»: ведь тот, пытаясь со-
хранить свое лицо партийца, гражданина, человека, лояльного власти
и преданного Сталину, в той или иной мере шел на сотрудничество со
«следствием», нередко не понимая, поначалу по крайней мере, что каж-
дый такой совместный шаг лишь вызывал новые, все более тяжкие
обвинения и облегчал «законное» оформление его уже предопределен-
ной гибели.

Сталинские расстрельные списки таят в себе много деталей и зага-
док, интересных для истории и ее исследователей. Например, не могу
объяснить, каким образом человек, вычеркнутый Сталиным или даже
нс вычеркнутый из одного списка, т. е. уже расстрелянный вроде бы,
через несколько месяцев иногда оказывался в другом. Так, в частности,
случилось с известным в 20-30-е гг. философом Я. Э. Стэном. Кое-что о
его судьбе попутно расскажу благодаря дружбе с Е. П. Фроловым, чле-
ном партии с 1919 г., с которым мы работали в 60-е гг. в экономическом
отделе редакции журнала «Коммунист».

Евгений Петрович еще по ИКП - знаменитому Институту красной
профессуры - был знаком с Яном Эрнестовичем и говорил о нем как об
очень талантливом человеке. Наверное, поэтому он был приглашен к
(' । влину, чтобы преподать ему, точно уже не помню, то ли основы, то ли
нолес высокие премудрости философии (по одному из литературных
источников - учение Гегеля). Усвоение сложного материала слушателем
шло не без трудностей, и Стэн имел неосторожность характеризовать
теоретические возможности своего ученика не самым лучшим образом,
что стало тому известно и, по его логике, обрекало лектора на исчезно-
вение. Впрочем, если бы он и воскурял своему слушателю фимиам, судь-
ба его была бы столь же трагична: ведь у «корифея всех наук», у «клас-
сика» марксизма-ленинизма учителями могли быть только его осново-
положники, как минимум вровень с которыми он себя полагал.

Старшее поколение помнит, что Сталин даже убрал профиль Энгельса
со знаменитого барельефа, где тот находился между изображениями Марк-
са и Ленина, чтобы войти в земную «троицу», а не быть лишь четвертым.

Что же тогда говорить о Стэне? Как уже сказано, у «верного ученика
Ленина» не могло и не должно было быть еще и учителя Стэна - его и не
стало. Он был внесен в первый же расстрельный список, от 27 февраля
1937 г., и то ли для верности, то ли из-за бюрократической оплошности
«продублирован» в июньском. Прошло три десятка лет, началась массо-
вая реабилитация, из тюрем и лагерей стали возвращаться те, кому уда-
лось там выжить, и к Е. П. Фролову пришла вдова Я. Э. Стэна с его, не-
видимому, последней научной работой в одной руке и томом первого
издания Большой Советской Энциклопедии - в другой. Работа представ-
ляла собой типографский набор огромной статьи по истории филосо-
фии и была подписана именем автора - Я. Э. Стэна. Вышедший же в
свет том хотя и содержал эту статью, по словам Евгения Петровича, без
единой поправки, но с другой подписью - М. Б. Митина. Сейчас та Эн-
циклопедия уже мало где сохранилась, но мои друзья обнаружили в по-
меченном 1935 г. 22-м томе нечто похожее на то, что некогда я держал в
руках. Это - 200 страниц статьи «Диалектический материализм» с вкрап-
лением раздела «Ленинский этап в развитии диалектического материа-
лизма», подписанного Митиным, и указанием на то, что весь материал
вышел под его редакцией. В книге А. Антонова-Овсеенко «Портрет ти-
рана» упомянуто, что это была статья «Философия». В. В. Суходеев же,
работавший в 60-е гг. в ЦК КПСС и знавший эту историю, утверждает,
что речь шла о нескольких статьях Стэна для Малой Советской Энцик-
лопедии, что Митин лишь дополнил их в конце фразами о разгроме мень-
шевиствующего идеализма (термин придуман Сталиным) и что после
XX съезда партии коммунисты Института философии исключили ака-
демика из КПСС, но райком не утвердил их решение. Как бы то ни было
в действительности, обиде вдовы Стэна и возмущению Фролова не было
предела. Увы, к этому времени Митин, не защитив никакой диссерта-
ции, уже давно являлся академиком, членом ЦК КПСС и прочее, и по-
пытки Евгения Петровича что-то сделать для восстановления справед-
ливости успеха не имели.

Между тем сам Марк Борисович, которого в философской среде с
большим основанием называли Мрак Борисович, заслуживает коротко-
го рассказа о нем. Он входил в круг тех молодых философов и истори-
ков, которые выполняли прямые поручения Сталина по идейному раз-
грому «враждебных» течений в общественных науках, преуспели в этом
деле, были всячески обласканы «корифеем»: по его же словам, получи-
ли «от партии высокие академические звания» (курсив мой. - Л. В.), а
ряду из них, включая Митина, как рассказывал весьма осведомленный
Евгений Петрович, были «высочайше присвоены» новые фамилии. И
многие из них выросли не столько в научном, сколько в административ-
но-партийном отношении. Тем не менее «славное» боевое прошлое, про-
шедшее в борьбе за торжество сталинской идеологии, во многом извра-
тившей марксизм-ленинизм, за политическое уничтожение инакомыс-
лящих, для некоторых из них переросшее и в физическое, оставалось
для того же Митина безупречным даже через четверть века после
XX съезда партии. Во всяком случае однажды, как и другие члены Ученого
совета Академии МВД СССР, он и я оказались рядом около празднично-
го стола, накрытого по случаю очередного выпуска ее слушателей. Кто-
то упомянул по ходу разговора о событиях 30-х гг., и Митин, в то время
уже старый человек, оживившись, по-молодому опрокинул в себя пол-
ный фужер (!) водки и воскликнул с неподдельным воодушевлением и
едва ли не с садистским наслаждением: «Да, я в то время проверял Во-
енно-воздушную академию имени Жуковского, ну и погромил же я ее
тогда!» Правильное слово он подобрал: это действительно был один из
бесчисленных эпизодов всесоюзного погрома.

Завершу сюжет, связанный с Я. Э. Стэном, не высказываясь ни «за»,
ни «против», поскольку не имею дополнительной информации, малень-
ким абзацем из книги Ю. Борева «Сталиниада». Здесь несколько по-ино-
му рассказано о судьбе работы погибшего философа: «После ареста Стэ-
на Сталин без указания автора включил конфискованную у него при обыс-
ке статью о диалектике в «Краткий курс» истории партии в качестве
четвертой главы, обработав и огрубив первоначальный текст. Позже Ста-
лин присвоил себе авторство этой исковерканной стэновской работы».

Так о списках все же. Последнее и, может быть, самое важное для по-
нимания их преступного происхождения коренится в невиданном в мир-
ное время кровопускании, которое устроил Сталин в стране: он установил
для каждой республики и области, как будто речь шла, скажем, о поставках
угля или мяса, - кстати, арестованных и перевозили в автофургонах с мас-
кирующими надписями «Мясо», «Хлеб», «Продукты» и т. п. -лимиты (точ-
нее сказать было бы - разнарядку, разверстку) на аресты и расстрелы! Оцен-
ка деятельности руководителей партийных и советских органов на местах
прямо зависела от того, насколько быстро и полно эти лимиты использова-
лись (опять же точнее - исполнялись). А раз так, то эти руководители, вы-
полняя «волю партии», что на деле означало волю Сталина, а главное, бе-
зуспешно в подавляющем большинстве случаев пытаясь спасти свою жизнь,
вскоре стали обращаться «в ЦК», т. е. опять же к Сталину, с просьбами
увеличить спущенные им лимиты, поскольку круг разоблачаемых «врагов
народа» с каждым арестом, с каждым очередным обвинением новой жерт-
вы в принадлежности к какой-нибудь - это определялось фантазией следо-
вателей - центральной или местной антипартийной, террористической,
шпионской и т. п. группе стремительно расширялся. Естественно, что зап-
росы тотчас удовлетворялись, в горловину сталинской мясорубки с возра-
стающей скоростью сбрасывались новые и новые порции человеческого
«сырья», и такой ход событий укреплял нашего повара в необходимости
продолжать готовить свои блюда из плоти, крови и самой жизни советских
людей.

Вот бы издать, наконец, эти списки с комментарием к ним и с факси-
мильным воспроизведением подписей и надписей - поучительнейшее
чтение было бы! И письменный памятник безвинным жертвам создали
бы, и исторический кругозор многим раздвинули бы, и мозги кое-кому
из современных и будущих политиков прочистили бы, и предостереже-
ние потомкам оставили бы. Надеюсь, что когда-нибудь руки у государ-
ства дойдут до этой задачи. И тогда, наверное, обществу станет понят-
нее, почему и как в XX в. могла возродиться практика Древнего Рима,
где составлялись проскрипции - списки объявленных вне закона, быв-
шие орудием массового политического террора. Конечно, «гений» Ста-
лина и здесь невероятно расширил и обогатил практику двухтысячелет-
ней давности: такого размаха, изуверства и беспредельного цинизма в
уничтожении правителем своего же народа история еще не знала. Да и
по содержанию задачу перед собой «корифей» ставил куда более слож-
ную, чем, скажем, римский император Калигула. Тот говорил: «Пусть
ненавидят, лишь бы боялись», а наш доморощенный вурдалак хотел на-
много большего: пусть боятся, но и... любят, восхищаются, преклоняют-
ся, боготворят. И как ни парадоксально, он добился не только первого
благодаря массовым арестам и казням, но и второго - благодаря искус-
ной массовой же пропаганде, построенной на формировании в созна-
нии людей его полностью лживого образа как якобы единственного све-
точа, без которого погибнут и социализм, и страна, и принесенные рево-
люцией надежда и вера в возможность осуществления, наконец-то, ве-
ковой мечты народа о жизни в обществе социальной справедливости.

Для Сталина, с его макиавеллистским сознанием, не существовало
не только никаких моральных, но и правовых границ. Их стерло фак-
тическое абсолютное беззаконие, для истории заботливо прикрывавше-
еся сверху нормами Конституции, а «снизу» очень неумелым бумаж-
ным «оформлением»: протоколами допросов, «признаниями» пытаемых
(с этой целью была даже возрождена средневековая «теория» о призна-
нии как царице доказательств!), приговорами «судов». На практике в
стране полностью исчезли такие правовые нормы, как презумпция не-
виновности, защита обвиняемого, срок давности, и прочие принятые во
всем мире, в том числе формально и в СССР, фундаментальные юриди-
ческие установления. В том, что Сталин напрочь отметал их, решая свои
уголовно-террористические задачи, можно лишний раз убедиться из
вышедших в свет уже шести томов «Книги памяти» его жертв, уничто-
женных за 14 месяцев 1937-1938 гг. на расположенном в окрестностях
тогдашней Москвы спецобъекте «Бутовский полигон» (см. также книгу
«Расстрельные списки. Москва, 1937-1941. «Коммунарка», Бутово», из-
данную в 2000 г.). Только за несколько месяцев и только в одном этом
месте, в Бутово, по далеко не полным данным, в полукилометровые рвы
было сброшено около 21 тысячи расстрелянных здесь людей. «Работа»
была нелегкая: например, 28 февраля 1938 г. так называемым исполни-
телям довелось уничтожить 562 человека. Всего в Москве обнаружено
12 мест массовых захоронений. Под Ленинградом тоже на спецобъекте

Левашовской пустоши - в земле находится 40,5 тысячи расстрелян-
ных по политическим обвинениям, причем на 1937-1938 гг. приходится
39,5 тысячи человек. Сейчас обнаружено свыше ста подобных могиль-
ников - мест массовых захоронений «репрессированных». А сколько еще
таких затерянных «объектов» разбросано по всей шестой части суши
планеты Земля, не знает до сих пор никто. Заместитель председателя
Комитета партийного контроля О. Г. Шатуновская, основываясь на дан-
ных КГБ, утверждала, что лишь в 1934—1941 гг. было расстреляно около
миллиона человек и свыше 18,5 миллиона находились в тюрьмах, лаге-
рях, в ссылке, подверглись депортации.

Немало людей до сих пор думают, что уничтожали только руководи-
телей, особенно из числа старых большевиков. И правда, «ленинскую
гвардию» - членов ВКП(б) с дореволюционным стажем - Сталин дер-
жал на особом прицеле и не упускал случая спустить курок. На каждого
из них, живших в Москве, например, тогдашний первый секретарь об-
кома и горкома партии Н. С. Хрущев подписал справки на арест. Унич-
тожались практически все, кто знал или мог знать действительное лицо
Сталина, его дореволюционные деяния, роль в совершении Октябрьс-
кой революции, последовавшие затем ошибки и т. д. Ведь предстояло в
очередной и, казалось, последний раз переписать в пресловутом «Крат-
ком курсе» все прошлое партии и государства, чтобы, низвергнув про-
чих, вознестись на века над ними как якобы ближайшему соратнику и
единственно законному наследнику Ленина, безальтернативному про-
должателю его дела и толкователю его учения.

Вырублены, однако, были не только старые революционеры, но и
многие из пришедших в партию после Октября, более молодая поросль
коммунистов, как, впрочем, и беспартийных, ставших руководителями
разного ранга. Их Сталин тоже «выкорчевывал» в первую очередь. И в
этом смысле к ВКП(б) с полным правом можно отнести характеристику,
данную позже Французской компартии, значительная часть которой, как
главной силы антифашистского Сопротивления, была уничтожена Гит-
лером - «партия расстрелянных». (К слову, именно так и назвал свою
книгу, которую я рекомендую заинтересованным в исторической правде
читателям, В. 3. Роговин.) Ведь как бы ни были огромны цифры убитых
и отправленных в тюрьмы, лагеря и ссылки во время так называемой
«великой чистки» 1936-1938 гг., ясно, что они все же не достигли поло-
вины населения страны. А вот партия потеряла не менее половины сво-
его состава, и это означало, что из партии Ленина она по духу своему
превратилась в партию Сталина - со всеми вытекающими отсюда по-
следствиями. Отмечу здесь только одно, но, может быть, решающее: из
ее реальной практики напрочь исчез принцип «демократического цент-
рализма», фактически вытесненный жестким централизмом. Осуществи-
лась мечта Сталина - партия превратилась в орден меченосцев. Выбрав
для сравнения с ВКП(б) этот немецкий католический орден 13 в., напа-
давший и на русские земли, наш любитель истории забыл, что уже через
35 лет тот был разбит наголову и прекратил свое существование. Забыл
- а зря... Соблазнило его, конечно, не только название, но прежде всего
жестко централизованная структура этой организации. По этому прин-
ципу он и преобразовал партию - с единовластным Генсеком, его гене-
ралами и прочими начальствующими лицами и рядовыми членами, бе-
зусловно подчиняющимися всем, кто «выше» них. Именно такое равно
обязательное, хотя официально и недекларируемое правило поведения
любого члена партии, за исключением ее главы, стало нормой существо-
вания бывшего добровольного союза единомышленников.

В свете сказанного полной нелепостью выглядит требование ново-
явленных «демократов» о покаянии нынешних членов партии за роль ее
предшественницы - партии, которую расстрелял ее вождь, партии, ко-
торая была лишь механизмом исполнения его воли и ничем иным в зна-
чительной мере уже до, а тем более после «великой чистки» быть и не
могла. Это все равно что понуждать жертву приносить извинения за по-
ступки своего палача. И уж если предъявлять «исторические претен-
зии», то только и только тому, кто сумел превратить ее в один из инстру-
ментов осуществления своих преступных замыслов.

Однако вернемся в роковые ЗО-е. Так вот, Сталин действительно с
особым удовлетворением вычеркивал из жизни тех, кого он знал лично,
кто был ярок, талантлив, явно образованнее и умнее (но, увы, не хитрее)
его, чьей популярности и заслуженному авторитету завидовал, кого бо-
ялся как потенциального соперника на политической арене, наконец, тех,
кто входил в намеченные им к уничтожению категории партийной, госу-
дарственной, военной, хозяйственной и прочей «номенклатуры» и «гни-
лой интеллигенции». Но это вовсе не означало, что он относился к дру-
гим группам населения с меньшей «отеческой заботой и вниманием».

Посмотрим же, как было на деле, кого и якобы за что уничтожали в
порядке так называемых «массовых операций», кем являлись расстре-
лянные, например, в том же Бутово? Коммунистами и беспартийными;
служащими, рабочими, крестьянами; учеными и неграмотными; подро-
стками и глубокими стариками; полными сил людьми и инвалидами; так
называемыми «церковниками» и атеистами; советскими и иностранны-
ми гражданами; бывшими кулаками (уже отбывшими ссылку!) и эсера-
ми; харбинцами (работавшими на Китайско-Восточной железной доро-
ге до того, как СССР продал ее Китаю) и «толстовцами»; просто поляка-
ми, латышами и т. д. и т. п.

В чем их формально обвиняли, чтобы подвести под расстрел? В шпио-
наже в пользу той страны, где они родились или выходцами из которой
являлись, в террористических намерениях, в принадлежности к созданной
убогим воображением следователей и их руководителей какой-либо из бес-
численных «контрреволюционных фашистских террористических органи-
заций» с часто добавлявшимся «национальным», «националистическим»
или мировоззренческим колоритом: «эстонской», «религиозной», «анар-
хической» и т. п. Читаешь справки на расстрелянных и диву даешься: сколь-
ко же, если поверить на секунду в правдивость обвинений, оказывается, в
стране было фашистских (! - Л. В.) организаций, сколько заподозренных в
«недовольстве (! - Л. В.) политикой партии и правительства», в «готовнос-
ти (!-Л. В.} к совершению террористических актов против вождя ВКП(б)»!
Создается впечатление, что народ состоял из... «врагов народа», которые
только и ждали прихода гитлеровских «освободителей», а пока шпионили
в пользу всех разведок мира, готовили теракты, а в свободное от этих заня-
тий время пользовались любым случаем, чтобы «злостно клеветать» на
политику партии и ее «вождя».

Насладитесь же, насладитесь так вдохновляющим вас ароматом ста-
линщины, вы, современные вольные или невольные ее апологеты, и вы,
политические слепцы, цепляющиеся за имя своего идола ради несколь-
ких процентов голосов избирателей и не умеющие просчитать, сколько их
из-за этого от вас отворачиваются, - для вас привожу, с сохранением ор-
фографии и стиля оригиналов, выдержки из справок о тех ныне реабили-
тированных, кому была «назначена» (вот именно: заранее назначена}} выс-
шая мера наказания - расстрел. Люди, в большинстве своем малограмот-
ные или со средним образованием и намного меньше - с высшим, получа-
ли пулю в затылок по формальному обвинению в (курсив мой. - Л. В.}

- «недоносительстве» (мастер комбината),

- «том, что неодобрительно высказывался о правительстве (препо-
даватель оздоровительной школы)»,

- «высказывании враждебных мыслей о проводимой в стране поли-
тике» (рабочий завода),

- «готовности к борьбе против советской власти» (землекоп),

- «ненависти к советской власти» (официант чайной),

- «террористических настроениях по отношению к вождю партии»
(возчик-кустарь),

- «намерении проводить шпионскую работу в пользу Польши» (ра-
бочий завода),

- «посещении Румынского посольства в Москве с целью выезда в
Румынию» (пенсионер),

- «высказывании мнения о нецелесообразности создания коопера-
тивной системы грабарей и неодобрении расстрела Тухачевского» (гра-
барь завода),
-	«высказывании сожалений по адресу врагов народа Тухачевского
и прочих» (заместитель начальника планового отдела автобазы),

-	«том, что, будучи враждебно настроен против советской влас-
ти, высказывал сочувствие врагам народа» (главный конструктор за-
вода),

-	«контрреволюционной агитации, в выступлениях в защиту врагов
народа» (кладовщик на заводе),

-	«том, что на митинге высказывал антисоветские настроения»
(кровельщик поселка) (все формулировки в скобках - тоже из доку-
ментов. - Л. В.),

-	«контрреволюционных пораженческих высказываниях» (коче-
гар НИИ),

-	«контрреволюционной агитации среди соседей» (домоуправ домов),

-	«контрреволюционной агитации среди жильцов дома и террорис-
тических намерениях против Сталина» (грузчик),

-	«контрреволюционных настроениях и подозрении в шпионаже»
(пенсионерка),

-	«подозрении в шпионаже»(колхозник),

-	«контрреволюционной агитации и подозрительном на шпионаж
образе жизни (агент по снабжению столовой),

-	«подрывной деятельности, направленной на срыв озеленения Ленин-
ской ж. д.» (агроном по озеленению при службе пути железной дороги),

-	«клевете на советскую власть» (возчик пряжи фабрики),

-	«гнусной контрреволюционной клевете против политики партии и
советской власти» (рабочий фабрики),

-	«распространении гнусной контрреволюционной клеветы против
советской власти» (сторож артели),

-	«клеветнических высказываниях о советской власти и коммунис-
тах» (токарь завода),

-	«распространении среди знакомых контрреволюционных измыш-
лений о положении в СССР» (начальник корпуса завода),

-	«клевете о жизни рабочих в СССР» (пенсионер),

-	«антисоветской агитации и клевете о якобы «тяжелом материаль-
ном положении крестьянства» (дворник фабрики),

-	«антиколхозной агитации» (крестьянин-единоличник),

-	«агитации против стахановского движения» (мастер завода),

-	«пораженческих настроениях и выступлениях против сталинской
конституции» (священник),

-	«тесной связи с осужденными троцкистами» (наборщик),

-	«клевете на СССР, восхвалении врага народа Троцкого» (старший
контролер трамвайного депо),

-	«том, что выступил с заявлением о массовых арестах лиц польской
национальности» (научный сотрудник института),

-	«том, что в прошлом был на стороне белополяков и на протяжении
ряда лет был убежденным троцкистом» (мастер завода),
-	«том, что поддерживал связь с врагами народа из польской эмигра-
ции» (токарь комбината),

-	«тесной связи с врагами народа, посещении польского консуль-
ства» (инженер завода),

-	«принадлежности к польской националистической организации при
Управлении милиции г. Москвы» (заместитель начальника отделения ми-
лиции),

-	«принадлежности к контрреволюционной латышской организации,
существовавшей при Московской милиции» (старший милиционер),

-	«принадлежности к контрреволюционной организации латышских
стрелков» (мастер инвалидной обувной артели),

-	«проявлении террористических настроений против советской вла-
сти» (плотник стройкомбината),

-	«контрреволюционной деятельности, направленной на свержение
существующего строя» (рабочий завода),

-	«шпионаже и связях с родственниками, проживавшими за грани-
цей» (конструктор завода),

-	«распространении гнусной контрреволюционной клеветы против
советской власти» (сторож артели),

-	«том, что была связана с белоэмигрантами, часто встречалась с
харбинцами» (инструктор пассажирской службы управления железной
дороги),

-	«принадлежности к организации меньшевиков» (мастер фабрики),

-	«принадлежности к контрреволюционной эсеровско-меньшевист-
ской организации в Московской городской коллегии защитников»
(юрист),

-	«враждебном настроении к советской власти, как бывш. офицеру
белой армии» (экономист треста),

-	«контрреволюционной агитации и службе в Белой армии» (стар-
ший экономист-бухгалтер),

-	«том, что являлся бывшим генералом царской армии, вел контрре-
волюционную агитацию» (кассир букинистического магазина),

-	«принадлежности к контрреволюционной фашистско-террористи-
ческой организации, существующей среди альпинистов и туристов» (за-
ведующий отделом туристско-экскурсионного управления),

-	«принадлежности к шпионско-террористической организации эс-
। радников» (униформист цирка),

-	«принадлежности к боевой террористической группе московских
художников» (художник),

-	«принадлежности к контрреволюционной группировке в составе
общества филателистов» (доцент института),

-	«распространении клеветнических слухов» (комендант жилсо-
ю за),

-	«активной антисоветской деятельности и подозрительном образе
лопни» (медицинская сестра),
-	«принадлежности к контрреволюционной фашистской организа-
ции и националистических идей (так в тексте. - 77. В.) в литературе»
(редактор журнала),

-	«связи с антисоветскими элементами, осужденными за шпионаж,
антисоветских высказываниях при аресте» (безработный инженер-же-
лезнодорожник),

-	«контрреволюционных разговорах» (продавец сельпо),

-	«контрреволюционной агитации, восхвалении жизни при царе»
(заведующий бензоскладом),

-	«антисоветской агитации и восхвалении жизни в царской России и
Англии» (заведующий столовой Райпищеторга),

-	«письменной связи с врагами народа, подозрительном образе жиз-
ни» (студентка),

-	«связях с врагами народа» (без определенных занятий),

-	«участии в фашистской организации и организации толстовцев»
(пчеловод-огородник в детском санатории),

-	«контрреволюционной (религиозной) агитации» (чернорабочий
стройтреста),

-	«принадлежности к группе сектантов-евангелистов» (столяр заво-
да),

-	«принадлежности к контрреволюционной группировке сектантов-
старообрядцев» (реставратор-белокаменщик музея),

-	«контрреволюционной деятельности и руководстве сектой трез-
венников-антивоенников» (чернорабочий элеватора),

-	«принадлежности к контрреволюционной фашистской шпионской
организации «Гитлер-Югенд» (шофер),

-	«клеветнических измышлениях о партии и правительстве» (кол-
хозник),

-	«распространении контрреволюционной клеветы о скорой войне»
(пожарник),

-	«распространении слухов о начале войны» (без определенных за-
нятий),

-	«антисоветской агитации против политики советской власти и
ВКП(б), и том, что бывш. эсер» (счетовод коммунального хозяйства),

-	«распространении злостной клеветы на вождя народов и вреди-
тельской деятельности» (начальник станции железнсй дороги),

-	«контрреволюционной агитации, дискредитации вождя народов тов.
Сталина» (заведующий деревообрабатывающим участком канала),

-	«контрреволюционной деятельности (наколке на левой ноге (надо
полагать, чуть выше. - Л. В.) портрета т. Сталина, нз хулиганских по-
буждений)» (шестнадцатилетний заключенный),

-	«гнусном издевательстве над помещенным в журнале «Крокодил»
портрете тов. Ежова» (печатник),

-	«антисоветской агитации и клевете измышлениях (так в тексте. -
Л. В.) по адресу советских карательных органов» (бухгалтер),
-	«том, что среди граждан вел антисоветскую агитацию в пьяном
виде» (счетовод),

-	«контрреволюционной агитации в уборной Даниловского рынка»
(возчик).

Ослиные уши заданности в заранее намеченном убийстве той или
иной категории людей в подавляющем большинстве случаев совершен-
но очевидны, если сопоставить эти формулировки хотя бы с теми не-
многими данными, которые содержатся в кратких справках о казнен-
ных. Подлинные причины состояли в том, что они были обречены на
смерть из-за своей национальности или даже места рождения (напри-
мер, в Прибалтике) или сословной принадлежности в дореволюцион-
ном прошлом, из-за религиозных убеждений, хотя церковь, как извест-
но, отделена от государства, пребывания некогда в составе какой-либо
партии, кроме РСДРП, что, впрочем, тоже было стимулом для ареста, и
т. п. Для расстрела годился любой повод, даже если он противоречил
элементарной логике. Впрочем, что это я? - ведь логика и следствие в
сталинские времена, говоря языком Пушкина, «две вещи несовместные».
Поэтому малограмотные крестьяне обвинялись в шпионаже, евреи - в
восхвалении фашизма и «посещении гестапо в Берлине», члены ВКП(б)
с дореволюционным стажем - в предательской деятельности...

Перечень подобных приведенным выше формулировок бесконечен,
по думаю, и этих достаточно, чтобы хоть немного задумались о своих
гражданских позициях старые и новые сталинисты по убеждению или
неразумию. Подарить бы каждому из них по любому тому «Бутовского
полигона», чтобы читали они на ночь по одной странице из этого пере-
ворачивающего душу «собрания сочинений». Нет такого завода или фаб-
рики в Москве и Подмосковье, нет такой мало-мальски значимой орга-
низации в столице и области, прах невольных «представителей» кото-
рых не смешался бы с землей Бутовского полигона и совхоза «Комму-
нарка». Маньяк, восседавший на вершине власти, периодически жаж-
дал новой и новой крови, и созданная им машина исправно перемалыва-
ла души и тела миллионов его жертв и их близких.

Исполнение прямых указаний Москвы об арестах и расстрелах под-
креплялось инициативой и активностью местных органов - партийных,
советских, НКВД. Их руководители надеялись, как уже сказано, что чем
выше будет уровень их палаческой деятельности на подчиненной им
территории, тем больше окажется у них самих шансов уцелеть в наби-
равшей обороты вакханалии убийств. Не знали они, к горю своему, за-
конов сталинской логики: слой за слоем уничтожать тех, кто исполнял
его же распоряжения и поэтому слишком много знал, да еще сваливать
па них ответственность за якобы искажение спущенных сверху дирек-
тив. Они и только они должны в определенное им время предстать пе-
ред народом с руками по локоть в крови, а он, диктатор, отправив на
смерть этих преступников, погубивших честных советских людей, все-
гда будет оставаться в белых, незапятнанных одеждах.
О том, как на практике организовывали и стимулировали в органах
НКВД массовый террор, убедительнее всего поведал в своей книге «Пу-
тешествие на край ночи» Д. А. Быстролетов, оказавшийся в одной каме-
ре Лефортовской тюрьмы с бывшим наркомом внутренних дел Белорус-
сии А. И. Наседкиным. Тот, уже обреченный на смерть, рассказал ему о
своем предшественнике Б. Бермане. Считая эту информацию важной
для понимания происходившего в те годы, привожу ее с небольшими
сокращениями.

«В Минске это был сущий дьявол, вырвавшийся из преисподней...
(Берман. - Л. В.) расстрелял в Минске за неполный год работы больше
восьмидесяти тысяч человек... Он убил всех лучших коммунистов рес-
публики. Обезглавил советский аппарат. Истребил цвет национальной
белорусской интеллигенции. Тщательно выискивал, находил, выдергивал
и уничтожал всех мало-мальски выделявшихся умом или преданностью
людей из трудового народа - стахановцев на заводах, председателей в кол-
хозах, лучших бригадиров, писателей, ученых, художников... Восемьде-
сят тысяч невинных жертв... Гора залитых кровью трупов до небес...

...как смог (Берман. - Л. В.) организовать такую бойню?.. По суббо-
там он устраивал производственные совещания. Вызывали на сцену по
заготовленному списку шесть человек из числа следователей - три луч-
ших и три худших. (Берман. - Л. В.) начинал так: «Вот лучший из луч-
ших наших работников, Иванов Иван Николаевич. Встаньте, товарищ
Иванов, пусть остальные вас хорошо видят. За неделю товарищ Иванов
закончил сто дел, из них сорок - на высшую меру, а шестьдесят - на
общий срок в тысячу лет. Поздравляю, товарищ Иванов. Спасибо! Ста-
лин о вас знает и помнит. Вы представляетесь к награде орденом, а сей-
час получите денежную премию в сумме пяти тысяч рублей! Вот день-
ги. Садитесь!».

Потом Семенову выдавали ту же сумму, но без представления к ор-
дену за окончание семидесяти пяти дел: с расстрелом тридцати человек
и валовым сроком для остальных в семьсот лет. И Николаеву - две тыся-
чи пятьсот за двадцать расстрелянных и пятьсот лет общего срока. Зал
дрожал от аплодисментов, счастливчики гордо расходились по своим
местам. Наступала тишина. Лица у всех бледнели, вытягивались. Руки
начинали дрожать. Вдруг в мертвом безмолвии (Берман. - Л. В.) громко
называл фамилию: «Михайлов Александр Степанович, подойдите сюда,
к столу».

Общее движение. Все головы поворачиваются. Один человек невер-
ными шагами пробирается вперед. Лицо перекошено от ужаса, невидя-
щие глаза широко раскрыты. «Вот Михайлов Александр Степанович!
Смотрите на него, товарищи! За неделю он закончил три дела. Ни одно-
го расстрела, предлагаются сроки в... пять и семь лет».

Гробовая тишина.

(Берман. - Л. В.) медленно поворачивается к несчастному. Смотрит
на него в упор. Минуту. Еще минуту. «Я...» - начинает следователь. «Вах-
та! Забрать его!» Следователя уводят. Он идет меж солдат покорно и
тихо. Только в дверях оборачивается: «Я...» Но его хватают за руки и
вытаскивают из зала.

Выяснено (! - Л. В.), - громко чеканит (Берман. - Л. В.), глядя в
пространство поверх голов, - выяснено, что этот человек завербован
нашими врагами, поставившими себе целью сорвать работу органов,
сорвать выполнение личных заданий товарища Сталина (курсив мой. -
Л. В.). Изменник будет расстрелян!

Потом Петров и Сидоров получают строгие предупреждения за пло-
хую работу - у них за неделю по человеку пошли на расстрел, а чело-
век по десять - в заключение на большие сроки. «Все... Пусть это ста-
нет для каждого предупреждением. Когда враг не сдается, его уничто-
жают! »

Таким способом он прежде всего терроризировал свой аппарат, за-
пугивал его насмерть. А потом все остальное удавалось выполнить лег-
че. Иногда представляли затруднения только технические вопросы, то
есть устроить все так, чтобы население поменьше знало о происходя-
щем (!! - Л. В.).

Теперь я расскажу об одном обстоятельстве, которое меня мучило
больше всего, - о ежедневном утреннем звонке из Москвы. Каждый день
в одиннадцать утра по прямому проводу я должен был сообщать цифру
арестованных на утро этого дня, цифру законченных дел, число расстре-
лянных и число осужденных как общей цифрой, так и по группам. Мос-
ква всегда любила и любит точность во всем.

И все это происходило после того, как в республику приехал Мален-
ков и раздул дело о массовом предательстве в ней. Прочие члены Полит-
бюро также выезжали на места, чтобы обеспечить разгром тамошнего
партийного и советского руководства и организовать массовые аресты и
уничтожение кадров».

А теперь на секунду представим себе, что Сталин был прав, «про-
зорливо» усматривая по всей стране в каждом трудовом коллективе - от
наркомата до колхоза, от Политбюро, ЦК и обкома до первичной партор-
ганизации - гнезда шпионов, фашистских наймитов, контрреволюцио-
неров, вредителей и его личных врагов. И ими, судя по документам, ста-
ли не только выдающиеся ученые, организаторы производства, воена-
чальники, писатели и т. д., но и дворники и пастухи, инженеры и рабо-
чие, учителя и врачи - представители, как уже говорилось, всех групп
населения. И если это так, то возникает законный вопрос: а не была ли в
|иком случае политика Сталина антинародной? Хотя, пожалуй, это воп-
рос риторический: ведь иначе и не назовешь то, что совершил кремлев-
ский тиран в отношении своего же народа.

История сыграла с ним злую шутку и наверняка с еще большей си-
ний повторит ее, когда новые поколения исследователей получат воз-
можность вскрыть до конца сущность сталинщины и страна вновь со-
дрогнется от невыносимой боли за нечеловеческие страдания безвин-
ных людей и навеки проклянет само имя Джугашвили-Сталина. Гигант-
ские горы архивных документов с пометкой «ХВ» - «Хранить вечно» -
имели не только сиюминутное и утилитарное назначение, они предназ-
начались и для будущего оправдания и возвеличения самой Историей
содеянного Сталиным. Но уже через несколько лет те же документы стали
играть роль, прямо противоположную им предназначенной: они соста-
вили гигантский, в сотни миллионов, не меньше, листов - ведь на каж-
дого заводилось «дело», иногда в нескольких томах - неопровержимый
обвинительный акт против их автора.

Быть может, кто-то вслед за Молотовым скажет: «...террор, который
был проведен в конце 30-х годов, он был необходим», чтобы «обеспе-
чить надежное положение во время войны и после (! - Л. В.) войны,
длительный период». «Сталин, по-моему, вел очень правильную линию:
пускай лишняя голова слетит, но не будет колебаний во время войны и
после (! - Л. В.) войны». Опять же на секунду посмотрим на ситуацию
глазами Молотова и спросим себя: чье надежное положение хотел обес-
печить Сталин - страны или свое собственное? В чем он видел эту на-
дежность - в превращении страны в казарму или, хуже того, в концла-
герь? И наконец, сколько же таких «лишних» голов было, кроме дей-
ствительных шпионов и вредителей?

Цифры в любом варианте впечатляющи, хотя и очень противоречи-
вы, что, кстати, во многом зависит (наряду с другими факторами, вклю-
чая явно субъективные) от различных методик счета. Воспроизведу фраг-
ментарно, вдобавок к сообщенным О. Г. Шатуновской, некоторые из по-
зднее опубликованных данных. Так, по М. С. Земскову, только в 1937—
1938 гг. за контрреволюционные и другие особо опасные государствен-
ные преступления (что реально стояло за этими определениями, мы уже
видели из приведенных выше примеров) осуждены свыше 1,3 миллиона
человек, из них расстреляны более 680 тысяч, а примерно 630 тысяч
отправлены в тюрьмы и лагеря, откуда многие, конечно, так и не верну-
лись. В «кулацкой ссылке» оказались 1,8, по другим источникам - 3,4
миллиона жителей села. Из-за политики «ножниц цен», проведенной
Сталиным по формально отвергнутому им рецепту Троцкого и Преобра-
женского, приведшей к ограблению деревни во имя действительно не-
обходимой индустриализации страны, в 1933 г. только на Украине умер-
ли от голода свыше 630 тысяч человек. Более 2-х, по другим источникам
-3,3 миллиона выселены в составе целых народов. Некоторые авторы
полагают, что лишь с 36-го по 38-й г. было арестовано от 5 до 9 мил-
лионов граждан нашей страны. В книге «Историческая логика стали-
низма» Б. П. Курашвили, ссылаясь на часть воспроизведенных здесь и
иных сведений, пишет: «В целом, по достоверным документальным дан-
ным, сталинские репрессии коснулись, в частности, и своим смертель-
ным дыханием, 10-12 миллионов человек, то есть 7-8 процентов тог-
дашнего населения». Р. А. Медведев думает, что жертвами сталинского
террора стали примерно 40 миллионов советских людей. Перекликают-
ся с этой цифрой и данные А. В. Антонова-Овсеенко в его книгах «Пор-
трет тирана» и «Берия»: их автор насчитывает в 1938 г. 16 миллионов
заключенных, причем только с 1935 г. до начала войны «через Лубянку
и ее филиалы прошли 19 840 тысяч человек». «Под секиру политичес-
ких репрессий 1942-1953 годов попало не менее 10 миллионов. Общее
число жертв незаконных репрессий за годы 1923-1953 составляет более
40 миллионов» - и это без учета других, «во многом напрасных потерь».
Западные советологи, ведущие счет с более раннего времени, с 1917 г.,
говорят о 50-60 миллионах физически истребленных советских людей.
А. И. Солженицын же утверждает, что за все это время погибло 110 мил-
лионов (?), включая и военные потери, - при том, что в 1939 г. население
страны составляло 170 миллионов. Множество других, главным обра-
зом официальных, данных и их серьезный критический анализ содер-
жится в книге В. 3. Роговина «Партия расстрелянных». Один из его вы-
водов таков: «Масштабы государственного террора в годы великой
чистки не имеют аналога в человеческой истории» (курсив мой. -
Л. В.). Д. А. Волкогонов на основании изученных материалов считает,
что будто только в 1937-1939 гг. «подверглись репрессиям порядка
4,5-5,5 миллиона человек. Из них погибли в результате смертных при-
говоров 800-900 тысяч человек. Кроме того, это известно точно, очень
многие сгинули в лагерях и тюрьмах позже, даже не будучи приговорен-
ными к смерти». А. Н. Яковлев, в течение ряда лет возглавлявший Ко-
миссию Политбюро, а затем с 1993 г. Комиссию по реабилитации жертв
политических репрессий при Президенте Российской Федерации, в кни-
гах «Горькая чаша» и «Крестосев» утверждает, что «число убитых по
политическим мотивам и умерших в тюрьмах и лагерях за все годы со-
ветской власти в целом по СССР достигает 20-25 миллионов человек. К
жертвам режима, безусловно, относятся и погибшие от голода: более
5,5 миллиона (так в последнем из этих изданий. - Л. В.) - в Гражданс-
кую войну и более 5 миллионов человек - в 30-е годы». А в предисловии
ко второму изданию «Черной книги коммунизма», выпущенной при со-
действии «Союза правых сил», он, включая в общий счет и потери в
годы Великой Отечественной войны (30 миллионов), называет общую
численность погибших - более 60 миллионов человек. Все эти цифры и
формулировки привожу для сведения и оставляю без комментария, по-
скольку не считаю себя достаточно компетентным в этой очень запутан-
ной и сложной проблеме. Вместе с тем полагаю, что даже сама такая
разноголосица, не говоря уже о задачах политических, говорит о дав-
ным-давно назревшей необходимости создать авторитетную, наделен-
ную всеми необходимыми полномочиями государственно-общественную
комиссию по этому вопросу, выводы которой о числе погибших и даже
«просто» пострадавших от различных эскапад сталинского режима, даже
в какой-то мере приблизительные, резко сократили бы возможности для
вольных и невольных исторических и политических спекуляций. Это
серьезная, сложная, во многих аспектах научная работа, без которой при
любых вариантах его дальнейшего развития обществу не обойтись, если
оно заинтересовано хоть в какой-то консолидации.

В сложившейся сейчас обстановке глубокого и повсеместного разо-
чарования в «социалистическом» прошлом и «капиталистическом» на-
стоящем особенно остра потребность в их ясном и массовом критичес-
ком осознании. Задача эта не проста. В дебрях XX в., самого великого и
самого трагического в истории нашей страны, легко заблудиться даже
искушенному в логике анализа исследователю. Казалось бы, например,
что приведенные выше цифры не могут не перевернуть душу и не от-
резвить любую забитую сталинской или просталинской демагогией го-
лову. Тем не менее и сейчас выходят в свет апологетические по отноше-
нию к «вождю народов» и его преступным деяниям статьи и книги. Самая
и, пожалуй, единственная по-настоящему талантливая в этом отношении
работа - упомянутая выше книга «Историческая логика сталинизма».
Ярко публицистическая, умная, со множеством прекрасных мыслей, она
тем не менее построена на ложной посылке.

Рассматривая культ Сталина и сталинизм - а, по мнению Б. П. Ку-
рашвили, это есть «авторитарно-мобилизационный социализм с тотали-
тарными извращениями» - для нашей страны и той эпохи как истори-
чески неизбежные и необходимые, а значит, и закономерные, - он осуж-
дает их создателя только за «излишества» в организованном им общесо-
юзном государственном терроре (традиционно он называет это «репрес-
сиями»). Однако при подобном внешне объективном, но по существу
поверхностном подходе к реальной истории, скажем, и германский фа-
шизм в его «огосударствленной» форме придется считать исторически
неизбежным и необходимым, а Советский Союз и всю антигитлеровс-
кую коалицию - реакционными, что ли, силами, боровшимися против
объективных законов общественного развития, проявившихся на немец-
кой земле в такой политической форме, хотя с подобным выводом вряд
ли бы согласился и сам ушедший, к сожалению, из жизни уважаемый
автор книги.

Да, в нашей стране было немало благоприятных условий для воз-
никновения «сталинизма», но он родился главным образом потому, что
руководство ВКП(б) и СССР встало на такие рельсы в теории и полити-
ческой практике, которые вели к антидемократизму на деле, к авторита-
ризму и культу вождя, к тоталитаризму во всех сферах жизни, к дикта-
туре сначала одной партии, далее - ее аппарата, а затем - ее фактически
единоличного главы. Можно понять, как и почему этот субъективный
фактор, состоящий из множества компонентов, вплоть до психологичес-
ких особенностей Сталина, стал играть непомерную, а вскоре и ключе-
вую роль в истории страны в послереволюционный период, но это нико-
им образом не доказывает ни неизбежность, ни объективную необходи-
мость, ни непреодолимость тех тенденций в развитии общества, кото-
рые принесли с собой сверх исторически обусловленных неимоверные
страдания нескольких поколений советских людей.
Б. П. Курашвили полагает, что «сталинизм» - это «комплекс харак-
терных особенностей нашей истории, связанных с именем Сталина и
несущих на себе печать его деятельности», включая «сталинщину».
Формулировка более чем растяжимая: под нее можно подвести все, что
угодно, и она не дает представления ни о природе этого понятия, ни о
его границах. Конечно, это явление можно и нужно рассматривать и с
исторической точки зрения, но оно «достойно» внимания и всех других
обществоведческих, да и не только этих наук. Сталинизм есть система
взглядов - политических, экономических и т. п., основанная на пороч-
ной в научном отношении методологии анализа окружающего мира. В
теоретическом отношении сталинизм проявил себя как вульгаризация,
примитивизация многих важных сторон и положений марксизма в исто-
рически принципиально иных условиях в сравнении с теми, которые были
предметом анализа его основоположниками - Марксом и Энгельсом.
Особенно ярко это выразилось в трактовке Сталиным их априорных суж-
дений о социализме, когда он или механически воспроизводил сужде-
ния классиков в совершенно другой исторической обстановке, или -
обычно под видом развития марксистско-ленинского учения - всячески
обрубал, обстругивал живые положения теории, если они не укладыва-
лись в прокрустово ложе его собственных текущих политических задач.
Сталинщина же есть крайнее проявление сталинизма на практике во
всех сферах жизни, крайняя форма диктатуры одного человека, доведе-
ние ее до преступного злоупотребления властью, массового преследо-
вания и истребления ни в чем не повинного населения страны. Она, ста-
линщина, неотрывна от сталинизма и представляет собой прямое, наи-
более откровенное, а поэтому разоблачающее его природу и смысл ес-
тественное продолжение и выражение.

Иногда приходится слышать: сколько можно думать, говорить, пи-
сать, читать о преступлениях Сталина? Пора, дескать, поставить крест
на этой теме. По-моему, это глубокое интеллектуальное и нравственное
заблуждение, если выбирать самые «мягкие» слова для характеристики
такой позиции. Эта тема умрет - и то не для истории - только тогда,
когда общество станет подлинно и необратимо демократическим. А до
этого предстоит пройти достаточно сложный путь создания и взаимо-
притирки таких институтов всех ветвей власти и, как принято сейчас
говорить, гражданского общества, которые составят мощный костяк во
многом новой системы государственного управления и общественного
самоуправления, способной в процессе их непрерывного взаимодействия
обеспечить все более полную реализацию идеалов и принципов соци-
альной справедливости. На это уйдет немало времени, но еще больше
потребуется его для того, чтобы мы все, уходящие и приходящие поко-
ления, учились и становились демократами до мозга костей, чтобы, пе-
редавая эстафету жизни детям и внукам, видели, что Человек, его права
и свободы последовательно и непоколебимо составляют сам смысл и
оправдание существования и государства, и общества, и каждой отдель-
ной личности. А для того, чтобы в конце концов наша страна вышла на
такой уровень экономического и политического, социального и культур-
ного развития, необходимо знать и помнить о том, что довелось пере-
жить советскому народу в эпоху сталинской диктатуры и ее затянувшихся
рецидивов и последствий.

В этой книге нет детального разбора сталинского «учения» и его
практики управления страной, нет и описания ее величайших достиже-
ний во многих сферах жизни всего за каких-то 74 года власти, которую
мы называли Советской, хотя она, если быть точным, далеко не всегда и
не во всем соответствовала такому высокому определению. Это - пред-
мет других публикаций, да и любой элементарно порядочный и мысля-
щий человек хотя бы средних лет (головы молодежи обрабатываются
ныне в противоположном направлении) знает, помнит и никогда не за-
будет то лучшее, что было присуще жизни в нашей стране за эти десяти-
летия. Сожалею, но моя задача иная: еще раз показать некоторые из тра-
гических сторон пройденного страной пути, сплести свой голос со зву-
ком поминального колокола, который должен постоянно призывать каж-
дого, кто чувствует себя не только человеком, но и гражданином', сры-
вай маски с потенциальных даже мини- и микросталиных, оружием слова
и поступков вместе с другими на корню уничтожай авторитаризм и то-
талитаризм, грудью защищай себя, потомков, народ свой от покушений
на его и только его всевластие, на достоинство и свободу личности, на
подлинную демократию. «Вползти» в диктатуру какой-либо партии, груп-
пы или одного маниакального властолюбца, как показала наша история,
в том числе самых последних лет, намного проще, чем вырваться из оков
тоталитаризма, тем более что массовое сознание созревает до понима-
ния происходящего только после того, как одурманенное тотальной ло-
жью о якобы прогрессивных преобразованиях общество не столько ра-
зумом, сколько шкурой своей начинает ощущать, что оно оказалось об-
манутым, избитым и разоренным.

О том, насколько равнодушно и до сих пор организационно беспо-
мощно общественное сознание (как и общественное мнение), говорит
вопиющий и действительно всемирно-исторического значения факт:
полное безразличие десятков, если не сотен миллионов людей к нагло-
му, циничному попранию их суверенной воли, выраженной на всесоюз-
ном референдуме, сохранить обновленный Союз Советских Социалис-
тических Республик. Никто, похоже, даже не осознал, что три «хорошо
поддавших» подписанта в Беловежской Пуще и их подсказчики, совер-
шив величайшее из всех возможных преступлений, тем самым плюну-
ли в лицо народу. А если кто-то и осознал, то никто организованно и
эффективно против этого не выступил. Между тем за попрание офици-
ально выраженной воли народа кем бы то ни было может быть только
одна мера наказания - высшая (и я предлагаю ввести такую норму в
Уголовный кодекс, а за фальсификацию результатов выборов в любые
органы власти - пожизненное заключение). Однако вместо того чтобы
тут же с помощью юридических органов и весьма простого устройства
- тогда наша страна еще не пыталась прихорошиться по европейским
юридическим стандартам - немного приподнять поправших народную
волю к небу на площадях Москвы, Киева и Минска, дабы никому и ни-
когда во веки веков не пришла даже в пьяную голову мысль поставить
себя выше народа, тот даже не вышел на улицу, не провел всеобщую
забастовку или кампанию гражданского неповиновения, а, напротив, в
слепоте своей вознес и поставил их над собой. Что из этого вышло,
известно всем. Как известен и ублюдочный мотив этого, повторю, ве-
личайшего из преступлений, превращающий гигантскую общенарод-
ную, национальную трагедию в постыдный фарс: «Чтобы надо Мной
никого не было!» и «Ради этого стоило жить!» Не знаю, как кого, а
меня до сих пор жжет стыд за то, что народ и я, его частица, позволили
себе восемь лет жить под властью такого феноменального ничтожества,
типичнейшего мещанина во дворянстве. Правда, несколько модернизи-
рованного и оставившего далеко позади своего мольеровского прототи-
па. Ведь господин Журден тешил свое тщеславие за свой счет и в кругу
семьи, а другой «господин» - первый Президент России - за счет наро-
да, исполняя свои шутовские репризы на глазах всего мира. И литера-
турное, и реальное действующие лица - примитивные простаки, кото-
рыми вертели, как хотели, то проходимцы, то умники, причем во вто-
ром случае эти понятия почему-то слишком часто совпадали. Но тем не
менее российскому «господину Журдену» удалось с лихвой осуществить
мечту французского о знакомстве с вельможами (Мольер как в воду гля-
дел): «Я бы позволил отрубить себе два пальца на руке, лишь бы мне
родиться графом или же маркизом». Родиться не удалось, а все осталь-
ное получилось, даже знакомство с мировым «бомондом» состоялось.
И многого для этого в конце XX в. не потребовалось, всего-то и надо
было оказаться пешкой в чужих руках, закрыть глаза на преступления
своего окружения и без зазрения совести врать людям (то бишь избира-
телям) на каждом шагу. Впрочем, ничего иного от одного из худших
ныкормышей прежней системы управления страной ожидать и не при-
ходилось.

Однако вновь меня занесло во вчерашний день, а ведь глава посвя-
щена куда более отдаленной эпохе и тогдашнему действительно опыт-
нейшему кукловоду. Пишущие о Сталине отечественные и зарубежные
историки и социологи, психологи и психиатры диагностируют маниа-
кальную природу его сознания, политического и бытового поведения.
Они отмечают, в частности, его поражавшее даже современников само-
мнение, нарциссизм, наличие у него маний величия (мегаломании), сво-
ей абсолютной непогрешимости, беспредельной подозрительности и его
трусость, мстительность, террористические наклонности, садизм, бес-
принципность и другие проявления, прежде всего, комплекса неполно-
ценности, особенно остро ощущавшегося им на фоне выдающихся по
их способностям и образованию людей.
Понимаю, насколько трудно, особенно пожилому человеку, даже под
влиянием неопровержимых фактов, сломать с детства впечатанный шко-
лой, армией, вузом, всей нашей пропагандой не только в его сознание,
но и в душу стереотип в оценке Сталина. И все же это необходимо, если
ты предан стране, в которой родился и жил (говорю в прошедшем вре-
мени, потому что имею в виду Советский Союз), и уважаешь пройден-
ный ею во многом трагический, но и героический путь. Именно такая
позиция и заставляет безоговорочно, под какими бы предлогами она ни
городилась, отвергать любую ложь, связанную с историей Отечества,
смывать фальшивые румяна с его облика и, обнаружив под ними корос-
ту из крови и грязи, соскребать ее дочиста, даже если это вызывает не-
стерпимую боль. А для того чтобы сорвать шоры со своих глаз, надо, в
частности, отрешиться от того факта, что столь неприглядные качества
были присущи главе партии и государства, с именем которого до сих
пор у части населения ассоциируются их достижения и победы, «прило-
жить» хотя бы перечисленные выше свойства к любому другому чело-
веку и ответить себе на вопрос: мог ли тот быть твоим другом и вообще
считал ли бы ты возможным подать ему руку? Наверняка ответ боль-
шинства будет однозначным - нет.

Но тогда возникают новые вопросы: как же мы, жившие в то время и
тем более многие из общавшихся со Сталиным и работавших непосред-
ственно под его руководством, не видели этих ненормальностей? Поче-
му некоторые из уничтоженных им даже перед расстрелом успевали
выкрикнуть здравицу в его адрес, а кое-кто из ветеранов и сейчас про-
должает говорить и писать о нем чуть ли не в духе «культа личности»?
Причин тут много, назову лишь две из них, разного характера и калибра.

Одна состоит в том, что Сталин создал, как уже говорилось, «театр
одного актера» и был в нем талантливым исполнителем любых ролей в
любом жанре: он свободно переходил от драмы к фарсу, от буффонады к
трагедии и т. п. Недаром он смотрел во МХАТе пьесу М. Булгакова «Дни
Турбиных», по разным источникам, от 15 до 26 раз - не иначе, учился
актерскому и режиссерскому мастерству. Но главная и самая любимая
его роль - это сверхчеловек, все знающий, все понимающий, все предви-
дящий, всё могущий. Она была диаметрально противоположна психо-
логической природе и интеллектуальным возможностям Иосифа Джу-
гашвили, но именно поэтому такая роль магнетически и привлекала его.
Всю жизнь он играл самого себя, чтобы выглядеть в своих и чужих гла-
зах не тем, кем был в действительности, а тем, кем должен был быть, на
его взгляд, - первым и неповторимым.

Не могу не ввести сюда маленький, но очень емкий фрагмент из уже
упоминавшихся точных, с меткими наблюдениями воспоминаний М. С.
Смиртюкова. Корреспондент журнала «Власть» спрашивает его о том,
справедлива ли известная формула «Был культ, но была и личность»? И
Михаил Сергеевич, видевший Сталина почти ежедневно на протяжении
23 лет, отвечает: «Человек он был, безусловно, умный и неординарный.
А все остальное - результат саморекламы (курсив мой. -Л. В.). Я видел,
как Сталин постоянно и упорно демонстрирует окружающим, что он
человек, который знает больше всех, видит дальше всех и понимает то,
чего не могут понимать другие...

...возьмем, например, его проходы по коридорам Кремля. Это было
одним из своеобразных ритуалов его культа. Идешь с бумагами, смот-
ришь - сам, в окружении охраны. Впереди Сталина метрах в двадцати
пяти - тридцати шел один охранник. А за ним примерно в двух метрах
шло еще два человека. Полагалось стать к стене спиной, держать руки
на виду (! - Л. В.) и ждать, когда он пройдет... Шел уверенно, размерен-
но, спокойно, причем смотрел не на того, кто с ним здоровался, а куда-
то вдаль, впереди себя. Выражение лица было такое значительное, что я
тогда думал: наверное, голова у него занята какими-то особыми мысля-
ми, до которых нам, смертным, и не додуматься никогда...

...Он готовил себе место в истории очень серьезно» (курсив мой.-Л. В.).

Безумная жажда власти, редкая целеустремленность в ее достиже-
нии, отсутствие каких-либо нравственных ограничений и незаурядный
актерский талант, слитые воедино, привели к тому, что избранная им
роль срослась с ее исполнителем, и миллионы людей, в том числе ум-
ных, проницательных, прожженных политиков, верили ему и принима-
ли за того, кого он изображал. Он и сам уверился в своем неизмеримом
превосходстве над остальными людьми и в своем праве повелевать ими.
Но так было только до тех пор, пока он владел ситуацией. Ну а если
ситуация владела им, тут уж никакое актерство не спасало нашего лице-
дея от... него самого, подлинного. Вот, например, что рассказывает А. И.
Микоян в своих воспоминаниях «Так было» (кстати, в ряде мест весьма
предвзятых по отношению к Н. А. Вознесенскому, похоже, из-за несколь-
ко мелковатой для опытного политика обиды на то, что уже весной 1939 г.
35-летний Николай Алексеевич был назначен первым заместителем
Председателя Совета Министров СССР. А может быть, и потому, что он
не принял, как раз в то время, когда Сталин начал его выдвигать и под-
держивать, ни одного предложения гостеприимного Анастаса Иванови-
ча общаться домами?). Еще вечером 21 июня 1941 г. Сталин уверял
членов Политбюро, что Гитлер не начнет войны в этом году, и, когда
этой же ночью нападение германской армии совершилось, наш «прови-
дец» оказался в глубоком шоке. Обеспокоенные положением дел, не-
сколько членов Политбюро собралось в кабинете Молотова, который
сказал: «Сталин в последние два дня в такой прострации, что ничем не
интересуется, не проявляет никакой инициативы, находится в плохом
состоянии. Тогда Вознесенский, возмущенный всем услышанным, ска-
зал: «Вячеслав, иди вперед, мы за тобой пойдем», - то есть в том смыс-
ле, что если Сталин будет так вести себя и дальше, то Молотов должен
вести нас, и мы пойдем за ним... Приехали на дачу к Сталину. Застали
его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, он как бы вжался в
кресло и вопросительно посмотрел на нас. Потом спросил: «Зачем при-
шли?» Вид у него был настороженный, какой-то странный, не менее
странным был и заданный им вопрос. Ведь по сути дела он сам должен
был нас созвать. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали
его арестовать». (На самом деле приехавшие предложили ему создать и
возглавить Государственный Комитет Обороны.) Или еще: летом 1941 г.
Сталин окольными путями и в обстановке строжайшей секретности пы-
тался выяснить, на каких условиях Германия согласится прекратить войну
против СССР, и был готов отдать Гитлеру захваченные им территории
Прибалтики, Белоруссии, Украины, Молдавии. Как видите, в критичес-
кой ситуации роль лидера со стальной волей ему явно не удавалась. Но
наблюдали-то это лишь очень близкие к нему люди, а их всегда было
крайне мало, да иногда о чем-то могли догадываться исполнители его
поручений. Например, тогда об упомянутом эпизоде знали только пять
человек (включая посла Болгарии в Москве, ответившего на такой зон-
даж словами, оказавшимися вещими: «Немцы все равно потерпят пора-
жение, если даже дойдут до Волги, то все равно русские их разобьют»).

Другая и намного более важная причина бывшей ранее и у какой-то
части общества поныне сохраняющейся слепоты в отношении Сталина
и его деяний состоит в том, что он сумел в сознании народа и даже сво-
его ближайшего окружения поставить знак равенства между собой и
такими понятиями, как партия, государство, социализм. А все это было
тогда свято для большинства нашего народа, осознавшего и действи-
тельно исполнявшего свою миссию первопроходца истории. В этом, по-
моему, главная причина живучести культа Сталина. И до сих пор одни
люди помнят, а другие знают о беспримерных достижениях и победах
страны, существовавшего в ней строя, который принимали за эталон-
ный социализм, построенный под руководством «величайшего гения всех
времен и народов», и это затмевает в глазах части общества кровь и муки
миллионов, у которых тот ни за что ни про что отнял жизнь и честь. Но
к вопросу о сталинском «социализме» вернемся в последней главе кни-
ги, а пока продолжим размышления о пережитом миллионами людей
перед Отечественной войной.

Тема государственно-террористической «деятельности» Сталина,
особенно в ЗО-е гг., практически неисчерпаема, и мне приходится жест-
ко ограничивать себя в дальнейшем рассказе о ней и ее творце. Но все
же без еще нескольких мотивов в связи с этим, пожалуй, не обойтись.

На фоне предыдущего рассказа рука не поднимается назвать Стали-
на безнравственным: ведь так говорится о человеке, который нарушил
какие-то ее каноны, а у нашего «героя» нравственность просто отсут-
ствовала, для нее не было места ни в его душе, ни в сознании. Конечно,
не все, даже прочитавшие эту главу, придут к выводам об античелове-
ческой природе Сталина. Ну что же, это их право, как и мое - думать по-
своему. И тут вспоминается один эпизод. Году, наверное, в 89-м или
90-м меня вместе с группой тогдашних ультрадемократов пригласили выс-
тупить перед советскими и иностранными корреспондентами. Они за-
сыпали нас вопросами, и мне пришлось, с одной стороны, поправлять
моих соответчиков в их порой оторванных от реальности заявлениях по
ряду фактов прошлого, а с другой - сказать, что, на мой взгляд, Сталин
по критериям элементарной нравственности находится на уровне суще-
ства, у которого подобного понятия не может быть, как сказали бы фи-
лософы, по определению. Что тут случилось! Мои сверхдемократы гру-
дью бросились защищать «великого вождя», которого только что заслу-
женно поносили за его чудовищные преступления и гигантские, непоп-
равимые и ничем не оправданные ошибки как внутри страны, так и на
международной арене, во многом заложившие основы процессов, в ито-
ге приведших к гибели СССР и трагической по своим последствиям дис-
кредитации самой идеи социалистического переустройства нашей стра-
ны и всего мира. И мне невольно подумалось: сколько же вбитых с дет-
ства штампов, сколько рабского остается еще в сознании людей, сфор-
мировавшихся в условиях единовластного, тоталитарного режима и внут-
ренне не освободившихся от его шор и цепей, даже если они получили
возможность натянуть на себя тоги самостоятельно мыслящих личнос-
тей и пламенных борцов за свободу и демократию.

Очевидно, человечность, нравственность, совесть, стыд, в конце кон-
цов, с точки зрения Сталина, совершенно излишни и даже вредны для
вождя партии, государства и народа. Недаром он восхищался Иваном
Грозным, хотя и критиковал его за то, что он каялся за свои душегуб-
ства, когда у него время от времени просыпалась совесть, а также за
одну из ошибок, которая «состояла в том, что он не дорезал (! - Л. В.)
пять крупных феодальных семейств. Если бы он их уничтожил,., не было
бы Смутного времени... опричники - это прогрессивная армия». К со-
жалению, «товарищ» Сталин не продолжил свою подспудную аналогию
и не оставил нам столь же положительной оценки Малюты Скуратова -
этого исторического предшественника Лаврентия Берии.

Однако не только в истории черпал свое палаческое вдохновение наш
«вождь и учитель». Он с большим интересом следил за опытом наибо-
лее близких ему по духу современников, прежде всего Адольфа Гитле-
ра. Сотрудники КГБ ездили в Германию, чтобы ознакомиться с дости-
жениями гестапо, а сам «корифей» неоднократно превозносил Гитлера,
в том числе за организованную им резню ставших неугодными соратни-
ков во главе с Ремом. А. И. Микоян рассказывает: «...я был поражен,
когда Сталин, возвращаясь несколько раз к этому факту, восхищался сме-
лостью, упорством Гитлера, который пошел на такую меру, чтобы укре-
пить свою власть (курсив мой. - Л. В.). «Вот молодец, вот здорово, -
говорил Сталин. - Это надо уметь!» На меня это произвело ужасное впе-
чатление. Это же бандитская шайка, которая по-бандитски друг с дру-
гом расправляется! Чем же она может вызвать восхищение?» (Жаль, не
сопоставил Анастас Иванович то, что поразило его в словах «вождя», с
тем, в чем он вместе с ним принимал участие у себя на родине.) В свою
очередь Гитлер не раз превозносил Сталина.
Наш «вождь», бестрепетно уничтожавший разными способами чу-
жие жизни и даже, как мы видели, наслаждавшийся этим, безумно бо-
ялся потерять свою, что в просторечии называется обыкновенной, а
точнее - патологической трусостью. Приведу свидетельство А. Д. Клю-
евой.

Вскоре после его смерти на дачу в Волынском, где Сталин жил и
умер, прибыла комиссия ЦК партии с заданием определить возможность
создания там мемориального музея. Во главе нее был заведующий сек-
тором Отдела агитации и пропаганды (кажется, в то время он так имено-
вался) М. А. Морозов, а Анна Даниловна входила в состав этой группы,
и ее рассказ я услышал меньше чем через год, когда вернулся из лагеря в
Москву. Он не во всем совпадает с современными публикациями об этой
даче и жизни Сталина на ней, но я приведу его в первозданном виде, тем
более что в течение десятков лет знал мою собеседницу как человека
исключительной честности и принципиальности.

Что же обнаружила комиссия? Она увидела, что вся территория об-
несена высоченным двойным глухим забором, причем полоса земли,
разделявшая его наружный и внутренний периметры, распахана и раз-
ровнена, как на государственной границе. По верху забора пропущен
ток высокого напряжения. Снаружи, перед забором - полоса минных
заграждений (об этой детали я, возможно, слышал от кого-то другого).
Охрана дачи - 800 человек. Располагались они на соседней территории,
в зданиях, где в дальнейшем находилась больница ЦК. Стекла на окнах
дачи - пуленепробиваемые. Занавески на них подрезаны, чтобы были
видны ноги потенциального террориста. Каждую ночь Сталин менял, из
тех же соображений безопасности, комнату для сна. И чтобы не возвра-
щаться к этому рассказу, добавлю несколько штрихов из него, не отно-
сящихся к теме постоянного страха перед покушениями, прочно посе-
лившегося в душе «отца народов». В доме имелся только один шкаф с
книгами. В нем - собрание сочинений Ленина, толковый словарь рус-
ского языка и произведения лауреатов Сталинской премии1. В другом
шкафу - комплекты дефицитного тогда шелкового женского белья. Много
патефонных пластинок с краткими и порой слишком выразительными
для воспроизведения в печати их оценками. Ну а в ящике стола оказа-
лись... пули, извлеченные из голов особенно близких «Хозяину» его со-
ратников, с надписями на бумажках, в которые были завернуты: «Буха-
рин», «Рыков», «Зиновьев» и т. д. (От себя скажу: вполне вероятно, что
столь драгоценное наследство досталось ему от Ежова, у которого пос-
ле его ареста были обнаружены те же или такие же «сувениры», грею-
щие души организаторов этих убийств. К слову, хранил он и фотогра-
фии крупных деятелей, сделанные в момент или после их расстрела.
Так, по крайней мере, утверждается в нескольких книгах.) В общем, по 1

1 Д. Т. Шепилов упоминает, что он видел несколько книжных шкафов. Может
быть, к моменту приезда комиссии библиотека была уже куда-то вывезена?
словам Анны Даниловны, мнение комиссии было единодушным: о со-
здании музея речи быть просто не могло.

В 60-70-х гг. мне в составе различных творческих групп довелось
неоднократно жить и работать на этой даче. Именно здесь, например, в
течение нескольких месяцев писали мы Тезисы ЦК КПСС «К 100-ле-
тию со дня рождения В. И. Ленина». Конечно, кое-что вокруг к этому
времени уже изменилось. Скажем, второй забор разобрали, повесили
занавески нормальной длины, книги и пластинки вывезли и т. д. Но мно-
гое оставалось таким же, каким было при Сталине, и прежде всего сам
дом с его мебелью, с небольшим лифтом, поднимавшимся на второй этаж
и уходившим куда-то вниз. Говорили, что там - подземный переход в
бомбоубежище, над которым в саду возвышались два мощных бетон-
ных сооружения, похоже способных выдержать попадание любых бомб
или снарядов.

Но первое, что поразило меня, едва машина въехала на территорию
дачи, - это деревья, а точнее, то, как они были посажены. Вольнолюби-
вые березки, тогда еще достаточно тонкие и не очень развесистые (к
тому же дело происходило ранней весной), стояли, подобно солдатам в
строю, так строго по линейке, что вся территория с любой ее точки про-
сматривалась насквозь, и у предполагаемого террориста не было ника-
ких шансов скрыться за их стволами. Что же касается дома, то он сна-
чала производил впечатление солидной, но чуть ли не деревянной по-
стройки, однако стоило подняться на второй этаж и выйти на открытую
веранду, как сразу стала очевидной сверхдобротность этого сооруже-
ния. Веранду ограждала глухая и широкая бетонная стена такой высо-
ты, что снизу и даже с деревьев (а с этой, задней стороны дома стояли,
если мне память не изменяет, сосны с весьма мощными стволами) было
невозможно увидеть происходившее за нею, как и наоборот - стена по-
зволяла наблюдать с веранды только их раскачивающиеся верхушки и
небо над головой. Так что и здесь была обеспечена полная безопасность
от любых злоумышленников. У меня осталось впечатление, что по су-
ществу эта дача представляла собой хорошо замаскированный дом-кре-
пость.

Но все равно ее владелец не мог избавиться от патологического
страха за свою жизнь. Вот что рассказывает достаточно хорошо знав-
ший его Д. Т. Шепилов: «С годами подозрительность, страхи, маниа-
кальные представления у Сталина явно прогрессировали. Поэтому
(! - Л. В.), терзаемый страхами, Сталин обычно всю ночь проводил за
работой... Ложился он спать, как правило, лишь с наступлением рассве-
>а. Перед тем как лечь спать, Сталин нередко пристально всматривался
через окна: нет ли на земле или на снегу следов человеческих ног, не
подкрадывался ли кто к окнам. В последнее время он даже запрещал
сгребать свежий снег под окнами - ведь на снегу скорее увидишь следы
проникших к дому людей. Одержимый страхами, он часто ложился спать
не раздеваясь, в своем кителе и даже в сапогах...
При выездах с дачи в Кремль и обратно Сталин сам назначал марш-
рут движения по улицам и постоянно менял его. Л. П. Берия и бериевцы,
зная эти нарастающие патологические черты Сталина, умышленно сы-
пали ему соль на раны. Они изобретали для него всякие фантастические
истории о готовящихся на него покушениях, об измене Родине и т. д.

...Как для тяжелого алкоголика водка, так для Сталина в последний
период его жизни разоблачения «террористов», «отравителей», «заго-
ворщиков» стали неодолимой потребностью, и бериевцы удовлетворя-
ли эту потребность с садистским сладострастием.

Только в условиях этой тягчайшей душевной сталинской патологии
и полной бесконтрольности и неподотчетное™ органов государствен-
ной безопасности могли быть сфабрикованы чудовищные по своей сущ-
ности «ленинградское дело», «дело врачей» и им подобные».

В литературе есть и немало других, не менее авторитетных свиде-
тельств беспредельного страха за свою жизнь того, кто «бесстрашно»
отправлял на смерть других людей, чем и создал о себе впечатление как
об обладателе «железной» и даже «стальной» воли. Какой она была в
действительности, повествуют его соратники - Микоян и Хрущев. Не-
мало свидетельств в этом отношении содержится в рассказах о том, как
он однажды выехал на фронт, а точнее, в сторону фронта. Вот что напи-
сано об этом в воспоминаниях Анастаса Ивановича: «Сталин был не
очень-то храброго десятка. Ведь это невозможное дело: Верховный Глав-
нокомандующий ни разу не выезжал на фронт!

Впрочем, один раз поехал... Зная, что это выглядит неприлично, од-
нажды, когда немцы уже отступили от Москвы, поехал на машине, бро-
нированном «Паккарде», по Минскому шоссе, поскольку оно использо-
валось нашими войсками и мин там уже не было. Хотел, видно, чтобы
по армии прошел слух о том, что Сталин выезжал на фронт. Однако не
доехал до фронта, может быть, около пятидесяти или семидесяти кило-
метров... Такой трус оказался, что опозорился на глазах у генералов,
офицеров и солдат охраны»1. Рассказ Микояна заканчивается словами:
«На этом «знакомство с фронтом» было завершено, и он уехал обратно в
Москву». Добавлю только, что это позорище не помешало ему позднее
кокетливо врать в письмах Черчиллю и Рузвельту о своих якобы продол-
жающихся поездках в действующую армию.

Генералиссимус панически боялся летать самолетами, но все же раз
в жизни решился на такой «подвиг», чтобы прибыть на Тегеранскую
конференцию. О том, какого страха он натерпелся, рассказано в книге
Волкогонова. А далее в ней следует еще один эпизод, который не могу
не воспроизвести хотя бы в сжатом виде.

После пережитого при полете в Тегеран Сталин решил на Берлинс-
кую конференцию поехать поездом. «Берия проработал специальный
маршрут - севернее обычного. Спецпоезд с бронированными вагонами, 1

1 Микоян А. И. Так было. М.: Вагриус, 1999. С. 563.
особой охраной, особым сопровождением. К операции по доставке и
жизнеобеспечению «вождя» были подключены десятки тысяч человек».
Далее следует текст документа, подписанного Берией и адресованного
Сталину и Молотову. Вот выдержки из этой докладной записки: «Наго-
тове два специальных аэродрома. Для охраны доставлено (а ведь там
была вся Центральная группа наших войск!-Л. В.) 7 полков войск НКВД
и 1500 человек оперативного состава. Организована охрана в 3 коль-
ца... Подготовлен специальный поезд. Маршрут длиной в 1923 кило-
метра... Обеспечивают безопасность пути 17 тысяч войск НКВД, 1515
человек оперативного состава. На каждом километре железнодорожно-
го пути от 6 до 15 человек охраны. По линии следования будут курсиро-
вать 8 бронепоездов войск НКВД». И снова автор книги: «Трудно найти
прецеденты таких мер безопасности. ...Чем больше росла слава Стали-
на и чем больше он старел, тем сильнее боялся за свою жизнь. До само-
го отправления Сталин осведомлялся у Берии, иногда по нескольку раз
в день, то о скрытности отъезда, то о толщине бронированного листа
вагона, то о графике движения по территории Польши... Вспоминал ли
он, что этот же путь - от Москвы до Берлина - советский солдат прошел
пешком, под огнем противника?» Ну а о роскоши, которой все это со-
провождалось, говорится в сокращенной мной части записки.

Все эти и подобные им наблюдения (в упомянутых воспоминаниях
М. С. Смиртюкова, в частности) могли бы стать вполне достаточным
основанием для житейского вывода о том, что маниакальная жестокость
есть непременная оборотная сторона патологической трусости, если бы
это «открытие» не было сделано намного раньше. Так что наш Главно-
командующий, маршал, Генералиссимус, да еще и «Сталин» лишь под-
твердил эту многовековую мудрость человечества. Добавьте к ней слова
М. А. Шолохова, сказанные именно по поводу Сталина: «Жестокость -
черта ограниченных людей», и основные контуры его психологического
портрета будут очерчены.

Марксисты, ищущие в основе исторических подвижек и переломов
прежде всего коренные интересы классов, народных масс, порой забы-
вают, какую огромную роль в возникновении и ходе тех или иных
крупнейших событий может играть специфика психологии возглавля-
ющего их государственного деятеля, особенно в жестко централизован-
ном тоталитарном обществе. Пренебрегать ими вслед и вкупе с эконо-
мическими и прочими фундаментальными процессами явно не следует.
Вот, скажем, на примере той же трусости Сталина можно выстроить
вполне доказанную нашей историей логику: такая черта «вождя» рож-
дает в нем страх; страх толкает его к жестокости; жестокость властите-
ля вызывает страх в народе; страх в народе возводит в новое качество
страх у боящегося его гнева властителя; его возросший страх возбужда-
ет в нем еще большую, нежели раньше, жестокость... Круг, порочный
круг замыкается, а диаметр его увеличивается, - процесс продолжается
по принципу расширенного воспроизводства. «Автор» же такого разви-
тия событий сам попадает в логическую ловушку: организованный им
массовый террор ради насаждения страха перед «вождем» и безропот-
ного послушания ему наделяет его маниями непреходящей подозритель-
ности, преследования и заговоров.

Конечно, трезвые оценки Сталина (и созданного им режима) отече-
ственными и зарубежными авторами существовали уже задолго до
войны. Однако во многих случаях они не публиковались даже за преде-
лами СССР. Почти все выдающиеся писатели Европы, которые по его
приглашению приезжали в нашу страну, в той или иной форме и мере, а
некоторые и без нее, публично хвалили нашего «вождя» и даже его дея-
ния. И несмотря на все его ухищрения во время их визитов, а также
вопреки мнению некоторых современных авторов, большинство из них
не было ни куплено им, ни обмануто виденным. Дело было в том, что
они оказались перед дилеммой: Гитлер или Сталин, фашизм или социа-
лизм. Последнее противопоставление не очень корректно в научном от-
ношении, но оно было вполне реальным и для них к тому же глубоко
трагичным. В ситуации, когда фашизм прямо-таки на глазах наливал-
ся агрессией и военной мощью, не подрывать авторитет того, кто, буду-
чи сам зловещим диктатором, олицетворял единственную реальную силу,
способную противостоять Гитлеру и его глобально-гегемонистским пла-
нам, стало для этих людей во многом вынужденной, но единственной
морально и политически приемлемой позицией. Они сделали выбор в
пользу Сталина. Поэтому мы и узнали о душевной боли и нравственных
муках, например, «совести века» Ромена Роллана, понимавшего преступ-
ный, античеловеческий характер сталинского террора, только через пол-
века, когда истек срок установленного автором моратория на публика-
цию своего дневника.

А уж советскому народу критические замечания о Сталине автори-
тетных в мире наблюдателей известны быть просто не могли: любое,
даже в виде каких-то слухов, знакомство с ними, начиная со знаменито-
го ленинского «Письма к съезду», свирепо, вплоть до расстрела «винов-
ных», преследовалось. Истина стала приоткрываться - и периодически
снова захлопываться - только после XX съезда партии и закрытого док-
лада на нем Н. С. Хрущева. Например, в 1956 г. у нас был издан фунда-
ментальный труд известного английского ученого и общественного дея-
теля Д. Бернала «Наука в истории общества». Автор писал в этой книге:
Сталин «усилил весь аппарат власти таким образом, что это ослабило
демократический по своей сущности характер советской системы. Это
было основной (курсив мой. - Л. В.) слабостью Сталина, прикрывав-
шейся иллюзией силы... Сталину не хватало... мужества, скромности и
любви к народу». Для того времени это была достаточно точная форму-
лировка. Но факты, ставшие известными позднее, позволяют утверж-
дать большее: клянясь именем народа, он боялся, презирал и уничто-
жал его. Так, в 1932 или 1933 г. Сталин мог позволить себе сказать о
крестьянах, умиравших от голода: «Пускай дохнут». Или позднее, стоя
на трибуне Мавзолея, произнести после окончания военного парада: «А
теперь быдло пойдет...»

Сталин цинично говорил: «Когда гибнет один человек - это траге-
дия. Когда гибнут тысячи - это статистика». Мы знаем, что и смерть
«одного человека» (кроме, может быть, жены) для него не была трагеди-
ей, а уж страдания и гибель миллионов и впрямь оставались мертвой
цифирью. А ведь за каждой из этих бесчисленных «цифр» стояла не толь-
ко отнятая жизнь, но и отнятое, оклеветанное доброе имя человека. Тем,
кого не затянула в свое чрево сталинская мясорубка, не говоря уже о тех,
кто вообще не жил в то время, трудно или просто невозможно предста-
вить себе в полной мере те невыносимые душевные - не забудем и о
жестоких физических пытках - страдания, выпавшие на долю каждого
из невинно арестованных истинно советских людей, глубоко преданных
своей стране, делу строительства социализма. Наверняка им было бы
легче погибнуть от белогвардейской пули или топора фашистского па-
лача, чем умереть оболганными и обесчещенными от имени государ-
ства, которое они создавали, защищали и укрепляли. Некоторым же из
них выпало еще более тяжкое нравственное испытание. Расскажу об этом
иа примере Н. И. Бухарина - «любимца партии», что, кстати, и без про-
чих его качеств уже обрекало Николая Ивановича в глазах Сталина, бо-
лее чем ревниво относившегося к чужой популярности, на уничтожение
(из этого, конечно, не следует, что он не имел для такого решения дру-
гих поводов).

Но сначала - маленький эпизод более чем тридцатилетней давнос-
ти. В «Современнике», находившемся еще на площади Маяковского, шла
пьеса М. Шатрова «Большевики». Цензура категорически запретила ее,
и только Е. А. Фурцева, бывшая в то время министром культуры СССР,
собственной властью осмелилась разрешить ее постановку. Правда, для
этого пришлось убрать из текста фамилию Бухарина и заменить ее, по-
мнится, фамилией Загорского. Но все в О. Табакове - от одежды до реп-
лик и манеры держаться его героя - однозначно говорило о том, что на
сцене Н. И. Бухарин, и никто иной. В этой пьесе руководители партии
обсуждают после покушения на Ленина тяжелейшее для них, интелли-
гентных и совестливых, в ответ на белый террор решение об объявле-
нии красного террора. Зрители слушали их споры друг с другом и каж-
дого с самим собой с невероятным напряжением и вниманием, были
взволнованы до глубины души и содержанием, и исполнением спектак-
IIя, к концу его у многих стоял комок в горле, а на глазах блестели слезы,
п, когда артисты на сцене стали еле слышно, чтобы не разбудить ране-
ного Ленина, петь Интернационал, весь зал стоя так же тихо подхватил
его... Вот в таком взволнованном состоянии после спектакля за кулисы
пришел пенсионер Н. С. Хрущев. Его окружила труппа, и Никита Сер-
геевич сказал им примерно так: «Спасибо вам! Какое большое дело вы
делаете, возвращая народу светлое имя невинно погибшего Бухарина!»
Тогда Табаков спросил его: «А что же Вы, Никита Сергеевич, сами его
не реабилитировали?» И Хрущев как-то очень искренне ответил: «Не
успел, ребята, не успел...»

Эту историю по горячим следам рассказал мне О. Табаков, с кото-
рым у нас были дружеские отношения, поскольку в те годы (вплоть до
постыдно-холуйской сцены, продемонстрированной им перед Ельциным
в Бетховенском зале) я считал его порядочным человеком. Теперь он с
экрана телевизора гаерничает, рассказывая об этом спектакле, а тогда
был горд сыгранной им ролью, всей этой работой театра и своеобразной
рецензией на нее: в расходившейся после спектакля толпе зрителей он
нечаянно услышал слова одного из патлатых парней, сказанные им при-
ятелю: «Слушай, может, действительно надо быть в партии?»

Однако сейчас речь идет все же не о нем, а о человеке, которого он
изображал на сцене. Находясь в заключении немногим больше года, Бу-
харин кроме выполнения «обязанностей» подследственного написал
четыре разнообразные работы, в которых изложил свои научные, поли-
тические и, если так можно сказать, просто человеческие взгляды.
(В 1996 г. они опубликованы Ассоциацией исследователей российского
общества XX в. и Фондом им. Н. И. Бухарина в двухтомнике «Николай
Бухарин. Тюремные рукописи»). Кроме того, он отправил Сталину, как
сообщил Э. Радзинский в своей известной книге, 43 безответных пись-
ма. Отрывки из последнего, от 10 декабря 1937 г., он в ней привел. Одна-
ко и мне придется, процитировав отчасти те же фрагменты этого пись-
ма, привести кроме них другие, поскольку они побуждают посмотреть
на происходившее под несколько иным углом зрения, чем это сделал
автор книги «Сталин», и с более широких позиций подойти к ответу на
некоторые вопросы из тех, что до сих пор стоят перед ищущими истори-
ческую правду. Приведу эти фрагменты (сохраняя орфографию автора и
его подчеркивания, - так, как это сделано в архивной машинописной
копии).

Весьма секретно	Прошу никого другого без

Лично	разрешения И. В. Сталина

не читать.

И. В. Сталину

Иосиф Виссарионович!

Пишу это письмо, как, возможно, последнее предсмертное, свое письмо.

...не намерен у тебя ни просить, ни о чем не хочу умолять, чтобы (так у
автора. - Л. В.) сводило дело с тех рельс, по которым оно катится. Но для
твоей личной информации я пишу...

Стоя на краю пропасти, из которой нет возврата, я даю тебе предсмерт-
ное честное слово, что я невиновен в тех преступлениях, которые я подтвер-
дил на следствии...
Мне не было никакого «выхода», кроме как подтверждать показания
других и развивать их, ибо иначе выходило бы, что я «не разоружаюсь»...

Я настолько вырос из детских пеленок, что понимаю, что большие пла-
ны, большие идеи и большие интересы перекрывают все, и было бы мелоч-
ным ставить вопрос о своей собственной персоне наряду с всемирно-исто-
рическими задачами, лежащими прежде всего на твоих плечах.

Но тут-то у меня и главная мука, и главный мучительный парадокс...

Если бы я был абсолютно уверен, что ты именно так и думаешь, то у
меня на душе было бы много спокойнее. Ну, что же! Нужно, так нужно. Но
поверь, у меня сердце обливается горячей струей крови, когда я подумаю,
что ты можешь верить в мои преступления и в глубине души сам думаешь,
что я во всех ужасах действительно виновен. Тогда что же выходит? Что я
сам помогаю лишаться ряда людей (начиная с себя самого!), то есть делаю
заведомое зло! Тогда это ничем не оправдано. И все путается у меня в голо-
ве, и хочется на крик кричать и биться головой о стенку: ведь я же станов-
люсь причиной гибели других. Что же делать? Что делать?

...мне легче тысячу раз умереть, чем пережить предстоящий процесс: я
просто не знаю, как я совладаю сам с собой - ты знаешь мою природу: я не
враг ни партии, ни СССР, и я все сделаю, что в моих силах...

Добавьте к этим выдержкам роман бывшего работника Коминтерна
А. Кёстлера «Слепящая тьма» (другое название - «Тьма в полдень») - и
после этого всяческие недоумения по поводу того, чем объясняется «со-
глашательское» поведение на инсценированных процессах даже старых
революционеров, прошедших школу царских тюрем и каторги, отпадут
сами собой. Не только невыносимые пытки, единственным избавлени-
ем от которых могла быть лишь смерть, не только обещания - ложные,
конечно, - не уничтожать и не преследовать детей и жен были причиной
«добровольных признаний» обвиняемых в приписываемых им преступ-
лениях. Для многих, если можно использовать такое определение, сверх-
порядочных людей главным мотивом при этом было, как им объясняли
в застенках со ссылкой на ЦК и Сталина, исполнение революционного,
партийного долга, принося в жертву ради этого не только доброе имя, но
и свою жизнь. Именно эта «технология» обработки сознания коммунис-
тов, действительно преданных своим идеалам, очень точно и убедитель-
но передана в упомянутом романе, главным героем которого под другим
именем является Н. И. Бухарин.

Вглядитесь еще раз в его слова из письма Сталину: Николай Ивано-
вич допускает, что тот, может быть, сам верит в им же сочиненную, но
такую нужную (??) для дела партии, для революции (??) ложь. Теперь, в
отличие от автора письма, на основе множества опубликованных дан-
ных можно сказать уже без всяких сомнений: Сталин, лично изобретав-
ший всяческие враждебные «делу партии», «социалистическому строи-
тельству» заговоры и блоки, «назначавший» конкретных людей их руко-
водителями и активными членами, придумывавший «преступные свя-
зи» между ними, диктовавший и редактировавший обвинительные зак-
лючения, сюжеты и протоколы допросов, требовавший применять пыт-
ки и получать от подследственных нужные ему по намеченному сцена-
рию «признания» любой ценой, - этот же Сталин, как автор написанной
им пьесы и как хороший актер, не просто играющий, а живущий своей
ролью, на каком-то этапе создания очередного «дела», по-моему, начинал
искренне верить в то, что оно не родилось в его воспаленном воображе-
нии, а было юридически доказанной реальностью, что только присущая
ему гениальная прозорливость спасла партию и страну от катастрофы, о
которой даже не подозревали соратники. И он нередко приводил вполне
убедительные для него самого и обезоруживающие сомневающихся ар-
гументы: «По данным НКВД...», «Не может быть, чтобы и (там-то) не
было замаскированных врагов» и - вот уж вершина его «логики» - «Они
же признались!». Ему бы еще добавить: после того, как «признания»
вырывали из арестованных буквально с мясом...

Несколько поколений советских людей строили и защищали, как они
думали, лучшее общество на планете - общество социальной справед-
ливости, но сами при этом были жертвами вопиющей, чудовищной не-
справедливости. Тот, под чьим руководством это происходило, оправ-
дывал свои действия высшими интересами того самого народа, во имя
которого ему лгал, держал под неусыпным надзором, лишал элементар-
ных человеческих прав и главного из них - самой жизни. Власть вела
против своего же народа перманентную гражданскую войну, а он все
равно возглашал «вождю» аллилуйю и предавал анафеме тех, кого тот
назначал его, народа, врагами.

Приступая к работе над этой главой, я намеревался написать ее в
академическом духе, без каких-либо эпитетов в адрес Сталина. Но сам
фактический материал настолько будоражил душу, что обойтись без них
я не смог. Некоторые читатели наверняка подумают, что рукой автора
водила ненависть к Сталину. Ошибаетесь: мной руководило чувство куда
более сильное - презрение к нему, глубочайшее презрение к носителю
самых низменных начал, которые соединились и сконцентрировались в
нем. Теперь, когда это доказывает огромный материал, прямо или кос-
венно касающийся истории его жизни, его психологии и поведения, я
могу дать ему в нравственном отношении только одно определение: че-
ловекообразная Мразь.

С горечью приходится признать, что почти три десятка лет парти-
ей и страной руководила не созданная мифами светлая, благородная и
героическая Личность, а патологически злобное, мстительное, лжи-
вое, трусливое существо, назвать которое Человеком у меня язык не
поворачивается. Чем больше вникаешь в технологию сталинской вла-
сти, в его быт, интересы, психологию и поступки, тем мельче и мельче
становится он как человек, а затем и вообще уходит за пределы этого
понятия. И уж если продолжать применять довольно-таки неуклюжий
термин «культ личности Сталина», введенный некогда в политический
и научный лексикон, то стоило бы иметь в виду, что личность-то быва-
ет и убогой, и темной, и грязной, и с прочими не менее выразительны-
ми характеристиками. Вот некоторые из них, принадлежащие такому
близкому к нему человеку, как А. И. Микоян: перечислив положитель-
ные, на его взгляд, черты Сталина, он отметил его «непомерную жес-
токость, грубость, черствость, коварство, лицемерие, цинизм... До пре-
дела подозрительный, безжалостный и страшно самоуверенный. О себе
нередко говорил уже в третьем лице... Его упрямство... большая само-
уверенность и большое самомнение очень дорого стоили стране, на-
шему народу». Мне представляется, что одна эта фраза, не говоря обо
всем рассказанном выше, может подсказать тем, кто над этим не заду-
мывался: личная нравственность или, как в случае со Сталиным, лич-
ная абсолютная безнравственность с безоговорочной неизбежностью
воплощается и в политической, государственной деятельности ее но-
сителя. А если он к тому же еще и диктатор, что само по себе есть одна
из высших форм человеческой и политической безнравственности, она
постепенно пронизывает всю структуру власти, разлагает само об-
щество.

В донесенном историей до наших дней мнении их современников,
помнится, три правителя получили прозвище «кровавых» - Нерон, Тьер
и Николай II. Но ведь в этом отношении они не идут ни в какое сравнение
с нашим «корифеем»! Приготовишки какие-то... Так что в будущей отече-
ственной и мировой истории он более чем заслуженно может именовать-
ся «Иосиф Кровавый».

Идя навстречу тем, кто все-таки хочет и сейчас оставаться пещер-
ным идолопоклонником и по-прежнему возносить хвалы своему куми-
ру, предлагаю деликатно именовать его, например, Тираннозавром (пи-
сал бы с одним «н», но словарь требует с двумя). Очень подходит, пото-
му что тот тоже был самым крупным из всех существовавших когда-
иибо на Земле, гигантским («великим») хищным (кровавым), с мощны-
ми кинжаловидными зубами (теперь есть еще более эффективное ору-
жие - огнестрельное) динозавром, как следует из названия, тираном в
югдашнем мире. Так что и почитатели своего идола, до сих пор возлага-
ющие цветы к его изображению, и те, кто понимает, что собой представ-
иял Джугашвили (Сталин), сошлись бы, возможно, на предлагаемом
вполне нейтральном его обозначении. Он взял себе очень обязывающий
псевдоним, всю жизнь пытался его оправдать, но сумел сделать это только
и одном отношении - обрекая на немыслимые и ничем не оправданные
страдания и смерть множество людей.

Впрочем, для нынешних ревнителей сталинизма и сталинщины, как
и свое время и для самого источника их вдохновения, они представля-
ются не жившими и страдавшими по прихоти диктатора людьми из пло-
। и и крови, а лишь сухими цифрами статистики. А цифры можно скла-
дывать и вычитать, делить и умножать, сравнивать между собой, ничего
не чувствуя при этом.
Только не забыть бы здесь вообразить себе своего 12-16-летнего сына
или дочь с револьвером у затылка за секунду до того, как пуля оборвет
его или ее жизнь, потому, что они носят твое имя. Не забыть бы предста-
вить себе и свою красавицу жену с выбитыми зубами, с язвами на груди
от горящих папирос, с вырванными клочьями ставших седыми волос и
сине-желто-черными пятнами от побоев, еле держащуюся на ногах пе-
ред расстрелом и «виновную» только в том, что она отказалась подпи-
сать придуманную следствием клевету на тебя. А может быть, удастся,
как наяву, увидеть и самого себя, когда у тебя уже нет ни одного не кри-
чащего от неимоверной боли места, с вырванным глазом, с хватающим
воздух ртом, куда мочится следователь под хохот других садистов, пос-
ле чего тебя тоже поволокут, раз сам ты уже идти не сможешь, на рас-
стрел, потому что диктатор внес твое имя в список или не вычеркнул его
из списка очередной антисоветской, контрреволюционной, террористи-
ческой группы, о существовании которой ты и прочие ее «участники»
до ареста даже не подозревали.

Как не может нормальный человек реально представить себе беско-
нечность пространства и времени, так не может он в полной мере осоз-
нать и беспредельный ужас того, что творили с людьми Сталин и его
приспешники, что пришлось пережить советскому человеку, пропуска-
емому через сконструированную «вождем» мясорубку. И если вы захо-
тите и сможете примерить к себе и своим близким нечто хоть чуть похо-
жее на то, что изложено выше (а за примерами этими стоят вполне кон-
кретные имена и фамилии), и все же будете, обращаясь к статистике,
настаивать на своем, то спросите себя, кто же вы после этого, товарищи
и «господа». И ответьте на этот вопрос сами.
Глава?

НЕВОЛЬНИКИ ЧЕСТИ

Генералиссимус лично разрабатывал не только стратегию,
но и тактику фабрикации «ленинградского дела». -
Аресты и допросы. - Следственная техника получения «признаний»
в преступлениях, которых не было и быть не могло.

Несколько «обогатив», надеюсь, наши представления о практике
Сталина в 1937-1938 гг., вернемся в 49-50-й, к так называемому ле-
нинградскому делу, в котором она не только возродилась с новой силой,
но и приобрела свежие, хотя и по-прежнему дурно пахнущие краски.
Рассказ о нем был прерван (в главе 5) на событиях, подготавливавших
аресты, «следствие», точнее, фабрикацию «дела», судебный фарс и рас-
стрел первых групп обвиняемых. Итак, продолжим хронологию этого
очередного сталинского политического спектакля.

В литературе уже отмечался тот, можно сказать, знаменательный,
обозначивший главную цель и основное направление «ленинградского
дела» факт, что аресты начались именно с Вознесенской, Марии Алек-
сеевны. Напомню, она была первым секретарем Куйбышевского райко-
ма партии в Ленинграде, уже освобожденной к тому моменту от своего
поста, слишком скромного для того, чтобы сделать ее ведущей фигурой
в этом «деле». Но она - женщина (может быть, послабее мужчин ока-
жется?) и совестливый, кристально честный коммунист, член ВКП(б) с
1919 г. Именно с такими людьми, играя на их обостренном чувстве
партийного долга и человеческой порядочности, еще со времен довоен-
ных «процессов» любили работать создатели липовых заговоров и про-
чих «государственных преступлений». Не в чем конкретно обвинить ее?
А для начала и не надо: главное - арестовать под любым предлогом или
даже без него, поскольку, как тогда говорилось, был бы человек, а уж
«дело» на него всегда найдется.

«Забрали», как тогда говорили в быту, Марию Алексеевну «за про-
ведение вражеской деятельности» 21 июля 1949 г. В ее «деле» имеются
четыре ордера на арест: ленинградский, московский (ее сразу же отпра-
вили в столицу) и два - от 1 августа и 17 октября 1949 г., появившихся в
ходе следствия. Видимо, их предъявляли ей зачем-то по мере появления
новых, растущей тяжести обвинений. Вообще же, чтобы механизм со-
здания «ленинградского дела» побыстрее набирал обороты, Абакумов и
его приспешники арестовывали людей не только без каких-либо факти-
ческих оснований (их еще предстояло «создать» будущему «следствию»),
но зачастую и без санкции прокурора и соблюдения других требуемых
законом формальностей. Поэтому в «делах» с правовой точки зрения
так много нелепостей, что, думаю, здесь и оговаривать их не стоит.

В тот же день, 21 июля, Абакумов запиской испросил у Сталина раз-
решение арестовать Я. Ф. Капустина и П. Н. Кубаткина - бывшего на-
чальника Ленинградского областного управления МГБ. Первого - яко-
бы по подозрению в том, что он связан с английской разведкой, второго -
что по его указанию материалы на Якова Федоровича «хотели (курсив
мой. - Л. В.) уничтожить». 23 июля оба они были арестованы, и с ними
стали «работать» следователи. Делали они это так интенсивно и с при-
менением столь «убедительных» методов и «внушительных» аргумен-
тов, что уже в начале августа получили от бывшего второго секретаря
Ленинградского горкома партии нужные им «признательные показания».
И как только 4 августа они были оформлены в виде протокола его доп-
роса, этот документ в тот же день лег на стол Сталина.

В сопроводительной записке на имя «заказчика» Абакумов указыва-
ет, что «МГБ СССР настойчиво (позднее было установлено, что еще как
«настойчиво»! - Л. В.) допрашивает КАПУСТИНА в вражеских делах,
совершенных им в период пребывания в 1935-1936 гг. в командировке в
Англии, несмотря на то, что КАПУСТИН пока эти обвинения отрица-
ет», но следствие ищет в разных архивах документы по этому поводу
для использования в дальнейшем. И это - последнее упоминание о вы-
сосанном из пальца предлоге для его ареста. Все остальные документы,
направлявшиеся Сталину, говорят только о событиях, а чаще - о яко-
бы планах и настроениях Якова Федоровича, связанных с его работой в
Ленинграде. Кроме того, Абакумов сообщает об аресте «проходящих по
показаниям КАПУСТИНА» А. Я. Тихонова - бывшего заведующего от-
делом Ленинградского обкома ВКП(б), уже исключенного из партии и
работавшего затем начальником цеха завода «Русский дизель», и Ф. Е. Ми-
хеева - бывшего управляющего делами Ленинградских обкома и горко-
ма партии. «Товарищ Сталин» был полностью согласен с запиской Аба-
кумова, что выражено проведенной Поскребышевым по линейке синей
чертой вдоль всего текста.

Тогда же, 4 августа, Абакумов направил Сталину другую записку,
где испросил разрешение арестовать В. П. Галкина - бывшего замести-
теля председателя Исполкома Ленгорсовета, который-де некогда «при-
мыкал к зиновьевской оппозиции»; декана одного из вузов Ленинграда;
профессора другого института, в прошлом финансового советника при
национальном правительстве Китая, за его еще более давнее, дореволю-
ционное эсеровское прошлое и за то, что тот, «несмотря на наличие у
него многочисленных связей среди эсеров, от выполнения заданий по
выявлению их преступной деятельности уклонялся». А еще одним кан-
дидатом на арест был директор картонажной фабрики в Ленинграде -
тоже за еще дореволюционную принадлежность к анархистам-комму-
нистам. В этом документе Генералиссимус лично подчеркнул наиболее
«перспективные» для будущего следствия места, тем самым согласив-
шись, как читатель наверняка помнит, с предложенными арестами, и
закрепил свою позицию соответствующими пометками против каждой
фамилии.

С этого момента Сталин уже не довольствовался ролью инициатора
и идеолога «ленинградского дела» - началась его личная постоянная и
конкретная «работа» как автора, сценариста и режиссера всей этой «по-
становки». Из трех последних ипостасей в первых двух он был ничем
не примечателен, а вот в третьей - безусловно выдающимся. Конечно,
при плохом сценарии убедительного спектакля даже отличный режис-
сер не поставит, и мы лишний раз убедимся в этом, когда дойдем до
рассказа о так называемом процессе по рассматриваемому «делу», а пока
заглянем в уже упомянутый протокол допроса Я. Ф. Капустина. Это был
«обобщенный» протокол, составленный через 15 пыточных дней и но-
чей, прошедших после ареста подследственного. Начало вполне стан-
дартное - для видимости объективности оставлено его первое заявле-
ние: «Я не преступник и никаких преступлений не совершал». А далее
через несколько строк «классическая» и тоже стандартная демонстра-
ция мастерства следствия: «Я буду говорить правду. Мне надоело дву-
рушничать и выгораживать не только себя, но и связанных со мной дру-
гих лиц». (И так - в каждом из подобных «шедевров»: всем очень уж
единодушно и удивительно быстро, судя по «обобщенным» протоколам,
надоедает защищать себя, вводить следствие в заблуждение и занимать-
ся прочими безнадежными попытками - под пытками скрыть от него
«правду», которую издавна на Руси очень точно называли подноготной.)
«На протяжении многих лет, еще с довоенного времени, я вел преступ-
ную линию против ЦК ВКП(б) и всяческими способами обманывал
партию и лично Сталина». Последнее слово вписано от руки, чтобы
машинистки не узнали, кого именно обманывал Капустин так долго, а
значит, и успешно. (Напомню, в цитатах из документов сохранены все
их особенности, включая подчеркивания и выделения заглавными бук-
вами; рукописные слова и фразы воспроизводятся в книге курсивом.)

Обратите внимание на вбитые в уста арестованного штампы-ярлы-
ки, которыми ни один человек говорить о себе просто не может. Они
принадлежат только следствию: ведь это не ответы допрашиваемого, а
формулировки будущего обвинения. В такой обработке текста допроса,
когда заключенный якобы сам дает себе и другим людям, своим и их
поступкам сугубо обвинительные характеристики, и состояла одна из
главных сторон «мастерства» следователей, а еще больше тех, кто пере-
делывал протоколы в нужном духе и направлении. И эти, казалось бы,
чисто словесные упражнения постепенно создавали все более отталки-
нпющий образ «преступника» и в конце концов подводили его к нарас-
ппощим по тяжести обвинениям, а с ними - и к гибели.

Ну а далее Якову Федоровичу подсказывали и в случаях «непонят-
лпности» вырывали из него фамилии тех, кто пока еще не знал, что вхо-
дил в группу, противостоявшую ЦК КПСС, т. е. Сталину: Кузнецова,
Попкова, Соловьева, Лазутина, сестру и братьев Вознесенских и т. д.
Каждому от имени Капустина, но в редакции следствия дается одно-
значно отрицательная характеристика, в том числе и самому допраши-
ваемому. Так, оказывается, что в каком-то докладе он, «принижая роль
партии и Верховного Главнокомандования (т. е. не превознося одного
лишь Сталина.- Л. В.) в деле разгрома немцев под Ленинградом, гово-
рил: «Велики заслуги в победе над врагом секретаря Ленинградского
Горкома ВКП(б) Алексея Александровича Кузнецова (тоже вписано от
руки: уготованная находящемуся пока на свободе бывшему секретарю
ЦК партии участь - еще большой секрет. - Л. В.) и Петра Сергеевича
ПОПКОВА», и во время войны они втроем плюс Соловьев и Лазутин
представляли собой антипартийную группу, противопоставлявшую себя
ЦК ВКП(б).

«ВОПРОС (допрашивавшего Капустина - помощника начальника
Следственной части по особо важным делам МГБ СССР полковника
Г. Сорокина. - Л. В.): То есть вели борьбу против партии?

ОТВЕТ: Я это признаю».

Выходит, что пока наша страна ждала открытия второго фронта на
Западе у руководителей обороны Ленинграда он уже был: они боролись и
с гитлеровцами, и одновременно с «ЦК ВКП(б)», «с партией», в которой
состояли не в последних рядах. И этот бред сумасшедших выдается след-
ствием по указке его главного куратора за уголовно наказуемое деяние!

На протоколе Сталин начертал резолюцию, которую потом основа-
тельно замарал, - он всегда очень заботился о том, чтобы лишних сле-
дов своих преступлений в архивах не сохранять, - но при желании (а для
понимания подлинной природы происходившего зачеркнутое может ока-
заться куда более важным, чем написанное позднее) ее, конечно, с помо-
щью современных технических средств можно было бы без труда про-
читать, а также оставил указание: «Членам ПБи кандидатам, секретарям
ЦК, Шкирятову, членам Бюро Ленинградского обкома и горкома. И. Ст.».
Поскребышев и направляет протокол в эти адреса вместе с сопрово-
дительной запиской: «По поручению тов. Сталина направляется Вам
для ознакомления протокол допроса арестованного Капустина Я. Ф.
от 4 августа 1949 года».

И вот тут я вынужден расширить перечень достоинств «вождя наро-
дов», добавив к уже сказанному в других главах талант воспитателя сво-
его ближайшего окружения. Как тщательно, как ненавязчиво и как ре-
зультативно формировал он психологию соратников! Казалось бы, про-
стое дело - прочитай очередной протокол и верни Поскребышеву, в со-
проводительных записках которого всегда подчеркивалось: «для озна-
комления». Значит, никаких решений, никаких самостоятельных дей-
ствий от тебя не требуется и, более того, они тебе противопоказаны. Но
это означает, что ты становишься пока пассивным, а потом тебя заставят
быть и активным участником расправы над людьми, которые хорошо
тебе известны как честные и преданные делу работники. Кроме того, ты
видишь, по каким нелепым обвинениям их тянут на эшафот, и понима-
ешь, что и тебя в любую минуту могут поставить рядом с ними. И самое
главное - ты, член Политбюро и прочее, со страхом вглядываешься в
лежащие перед тобой страницы, где может оказаться и твое имя, ведь
вы вместе, бок о бок работали с арестованными до, во время и после
войны. И чем шире разбрасывает следствие свои тенета, тем больше и у
тебя шансов оказаться в них. И действительно, из узника выбили и твою
фамилию! Остается только одно: схватить лист бумаги и дрожащей ру-
кой написать Сталину о своей невиновности и преданности ему. Так даже
невольное и косвенное участие в уничтожении одних «воспитывало»,
через унижение и страх, других в духе раболепной преданности «вож-
дю». Этот вывод подтверждается и словами Управляющего делами Сов-
наркома, а затем Совета Министров СССР в 1941-1949 гг. Я. Е. Чадаева,
относившегося, кстати, к «вождю» с благоговением. Что ж, тем ценнее
его свидетельство: «Всегда не исключаемая при Сталине вероятность
такого печального исхода (трагически закончить свой жизненный путь.
-Л. В.) превращала его соратников в послушных и преданных ему людей».

К протоколу - как и ко всем последующим - приложен еще один
документ (привожу его в выдержках; курсив с подчеркиванием в этом и
других материалах воспроизводит рукописные фрагменты в них):

Совершенно секретно

СПИСОК
лиц, проходящих по показаниям арестованного
КАПУСТИНА Я. Ф.

Вознесенская М. А.,	Арестована МГБ СССР,

бывший секретарь Куйбышевского
райкома ВКП(б) гор. Ленинграда.

ЗАКРЖЕВСКАЯ Т. В.	Арестована МГБ СССР.
ТИХОНОВ А. Я.	Арестован МГБ СССР.
МИХЕЕВ Ф. Е.	Арестован МГБ СССР.

ПОПКОВ П. С. -

бывший первый секретарь Ленинградского
областного и городского комитетов ВКП(б), ныне

СОЛОВЬЕВ Н. В. -

ЛАЗУТИН П. Г. - ...
ГОВОРОВ Л. А. -
заместитель министра Вооруженных Сил СССР.
(Здесь - компромат на него и его брата. - Л. В.).

ЗАЛЬЦМАН И. М. -

бывш. директор Кировского завода в Челябинске ...

Вознесенский А. А. - бывш. министр просвещения РСФСР
(подробная справка на Вознесенского представлена
в ЦК 20 июля с.г. № 5683/А).

В. Абакумов
«4» августа 1949 года

Сравнительно подробно рассказал я о некоторых деталях, связан-
ных с первым из «обобщенных» протоколов, поступавших Сталину, по-
тому, что точно такая же «технология» представления ему и ознакомле-
ния с подобными документами определенного им круга лиц применя-
лась и по отношению к материалам допросов других арестованных. «Ве-
ликий вождь» не гнушался при этом и черновой работы. Так, уже на
следующий день, 5 августа, он получил протокол допроса В. В. Рейхар-
дга, как сказано в преамбуле этого документа, русского, бывшего декана
политико-экономического факультета Ленинградского государственно-
го университета. Казалось бы, Председатель Совета Министров вели-
кой страны, глава партии - и «просто» декан, профессор... Но с извест-
ной всему миру чуткостью к «простым людям» Генералиссимус не про-
проглядывает, а прорабатывает с карандашом в руках этот документ. В
протоколе указывается, что Виктор Владимирович в «марте 49 г. после
исключения в Ленинграде из рядов ВКП(б) выезжал в Москву для встречи
с Вознесенским Александром Алексеевичем - посоветоваться и найти
поддержку». Сам Рейхардт назван «матерым троцкистом» и отмечено,
что А. А. Вознесенский, говоря языком следствия, имел с ним связь.
Последнее верно: они были друзьями со студенческих лет, вместе рабо-
тали в ряде вузов, и Александр Алексеевич неоднократно поддерживал
Виктора Владимировича в трудные моменты его жизни.

Внимательный читатель «товарищ Сталин» оставляет свои помет-
ки-указания против каждой фамилии, всплывающей в ходе допроса, -
от Председателя Совета Министров РСФСР М. И. Родионова до став-
ших впервые известными ему профессоров, доцентов, преподавателей
политико-экономического факультета ЛГУ (естественно, все они тут же
были арестованы), отмечает отрицательные оценки написанных ими
«вредных» книг.

Весьма характерным для той эпохи явился отраженный в этом и не-
которых других протоколах эпизод с чуть ли не первым - в 1947 г. -
анонимным социологическим опросом, проведенным среди студентов
университета. С великим трудом и многими, мягко говоря, неприятнос-
тями для их энтузиастов конкретные социальные исследования начали
постепенно пробивать себе дорогу в нашей стране только в 60-х гт. А
тогда, после войны, подобные исследования находились под фактичес-
ким запретом: ведь они могли дать совершенно другие и трудно оспари-
ваемые результаты, нежели те, которые преподносились нам в виде об-
щих и якобы безусловно истинных выводов. А тут еще кое-кто из опро-
шенных дал ответы, не укладывающиеся в прокрустово ложе обязатель-
ной официальной идеологии. Поэтому следствие сразу же охарактери-
зовало распространенную в университете анкету как провокационную.
Сформулированный якобы Рейхардтом ответ на вопрос и, естественно,
им подписанный выглядит так:

«Инициатива в выпуске такой анкеты принадлежала НЕКРАШ. Он
ее предложил и разработал вопросы, отдельные из которых носили ни-
чем не прикрытый провокационный характер, а я и Вознесенский отре-
дактировали их, после чего поручили НЕКРАШ распространить анкету
среди студентов». Ликарион Витольдович Некраш, известный специа-
лист в своей области, профессор, заведующий кафедрой статистики, скон-
чался в тюрьме.

Протокол же допроса В. В. Рейхардта завершался таким пассажем:
«Я правдиво показал о всех своих вражеских связях, не скрыв даже

Вознесенского, которому я был многим обязан...

ВОПРОС: Вы активный враг советской власти и следствие вам не
верит. О ваших вражеских связях и преступлениях вы будете еще допра-
шиваться».

Однако этим планам помощника начальника Следчасти по особо
важным делам МГБ СССР подполковника Соколова и дирижировавших
им осуществиться было не суждено: Виктор Владимирович не выдер-
жал физических и моральных страданий и тоже умер в тюрьме - от ин-
фаркта.

Ну а поскольку через год с небольшим был расстрелян и А. А. Воз-
несенский, то не остается ничего иного, кроме того, чтобы сказать: опас-
ная для жизни эта штука была - конкретные социальные исследования
(хотя, конечно, анкета послужила лишь одним из поводов для уничтоже-
ния всех троих ученых по другим, более «весомым» причинам).

Между тем «ленинградское дело» пухло, словно на дрожжах. Того
же 5 августа Секретариат ЦК за подписью Маленкова снял с поста пер-
вого секретаря Крымского обкома партии Н. В. Соловьева «как не зас-
луживающего политического доверия ЦК ВКП(б)», а 6-го Политбюро
подтвердило это решение. И правда, какое могло быть оказано доверие
генерал-лейтенанту, во время войны и сразу после нее бывшему предсе-
дателем Ленинградского облисполкома? Тем более что воевавший про-
тив Гитлера Николай Васильевич, судя по протоколу допроса Я. Ф. Ка-
пустина, вместе с другими ленинградскими руководителями умудрился
одновременно бороться и «против партии».
Следствие активно поставляло своему главному режиссеру весьма
богатый материал для его творческого воображения, но не менее ценны-
ми в этом отношении были письма ему нового первого секретаря ленин-
градского обкома и горкома партии В. Андрианова. Они подтверждали
гениальное предвидение «вождя народов» о Ленинграде как источнике
всяческой крамолы и гнезда заговорщиков. Например, из письма от 9
августа - тоже тщательно им размеченного - он узнал, среди прочего, о
личной жизни арестованной Закржевской, о затратах на прием в Ленсо-
вете, надо полагать, по случаю пятой годовщины снятия блокады, о по-
дарке в виде настольной чугунной «модели памятника Петру I» одному
из руководителей обороны города, о том, кто какого вождя больше лю-
бит, и о тому подобных столь же «важных» для главы партии и государ-
ства фактах. В одну кучу автор письма валил все, лишь бы продемонст-
рировать свое рвение в наведении «порядка» в городе, и каждой, даже
сугубо бытовой детали старался придать «принципиальное», политичес-
кое, антипартийное звучание. И все это Сталин размечал как особо дос-
тойное внимания своего и следствия. Знакомишься с этими текстами и
пометками и невольно думаешь: сколь же ничтожны были те, кто выис-
кивал подобный «криминал», доносил о нем и так тщательно изучал
его! И уж конечно, не уставала рука главного потребителя этой инфор-
мации отчеркивать те места, где говорилось о людях, имевших в про-
шлом хоть какое-то отношение, пусть только личное или служебное, к
меньшевикам, троцкистам, правым или объявленным в свое время тако-
выми. Тут же информация о пресловутой анкете с примерами вопросов,
как там сказано, «провокационного характера». Например, в анкете было
предложено: «Назовите несколько имен крупнейших по вашему мнению
исторических и современных политических деятелей», и в некоторых
ответах оказались «имена Гитлера, Бонапарта, Черчилля и др., а через
два вопроса спрашивалось - «Знакомы ли вы с биографиями наших вож-
дей, товарища Ленина и Сталина?» Надеюсь, никому не требуются ком-
ментарии к процитированному?

А далее - огромный перечень, главным образом ученых, заведовав-
ших кафедрами общественных дисциплин и преподававших их, снятых
с работы за то, что когда-то они привлекались к ответственности за ка-
кие-либо, повторю, вплоть до родственных, связи с оппозицией, реаль-
ной и вымышленной. И хотя «в Управлении МГБ Ленинградской облас-
ти каким-то образом пропала картотека на троцкистов и зиновьевцев»,
т. е. на тех, кому в свое время приклеивали этот ярлык, их имена вновь
были извлечены на свет и «удостоились чести» быть отмеченными рукой
«вождя» со всеми вытекавшими отсюда практическими последствиями.

Не прошел равнодушно «товарищ Сталин» и мимо такого холуйско-
го доноса Андрианова: «Изданы две весьма объемистые книги - Ленин-
град в отечественной войне. Одна открывается речью Жданова, другая -
Кузнецова, а речи тов. Сталина И. В. от 3 июля 1941 года и речи тов.
Сталина И. В. 6 ноября 1941 года на торжественном собрании Московс-
кого Совета, которые предопределили исторические судьбы советского
народа не помещены и места им в книжках не нашлось».

Завершалось письмо просьбами, полностью поддержанными Ста-
линым:

«а) помочь укрепить (вырубленные. - Л. В.) социально-экономичес-
кие кафедры вузов и подкрепить свежими кадрами аппарат обкома и гор-
кома;

б)	открыть музей Революции и решить вопрос (то есть закрыть. -
Л. В.) о музее Обороны Ленинграда;

в)	укрепить (то есть еще раз разгромить. - Л. В.) редакцию журнала
«Звезда»...

Мне думается, тов. Сталин, во многом повинны, прежде всего, бывшие
руководители обкома и горкома ВКП(б), которые должны понести ответ-
ственность за свои дела перед партией», - заключил, стремясь идти в ногу с
событиями или даже опережать их, свое письмо-донос Андрианов.

Тогда же, 9 августа, Сталин получил еще одно письмо Андрианова о
проведенной горкомом партии проверке того, как в Ленинграде (именно
гам, из других городов таких откликов, вроде, не было) воспринималась
и пропагандировалась изданная в конце 1947 г. книга Н. А. Вознесенс-
кого «Военная экономика...». То было явное эхо от принятого недели
три назад и уже упоминавшегося решения Политбюро о журнале «Боль-
шевик», полностью подтверждающее правильность и справедли-
вость этого документа. Письмо обильно сдобрено излюбленным гарни-
ром - ссылками на якобы троцкистско-зиновьевское прошлое лиц, уча-
ствовавших в обсуждении книги. Почти все пометки Сталина в этом мно-
гостраничном документе, тщащемся принизить теоретическое и поли-
тическое значение книги, относятся к тем цитатам из связанных с ней
лекций, докладов, статей, где подчеркивалось научное значение затро-
нутых в этой работе вопросов. Не постеснялся он отметить и особенно
опасные для автора «Военной экономики...» места, подобные такому: в
учебном плане семинара секретарей райкомов и горкомов «на изучение
книги Н. Вознесенского... было отведено 8 часов, в то время, как на изу-
чение темы «Развитие товарищем Сталиным теории марксизма-лени-
низма (к выходу в свет Сочинений И. В. Сталина)» было отведено только
4 часа». По-моему, и отправитель писем, и их читатель были вполне
достойны друг друга. По характеру отмеченных последним мест в пись-
ме отчетливо видно, что оно основательно подогрело его негативное от-
ношение к книге и ее автору, невольно посягнувшему, можно сказать, на
божественное право «вождя и учителя» быть единственным носителем
научной истины.

Трудиться над созданием «дела» приходилось денно и нощно. Всего
через три дня передышки, 12 августа, «корифей» ознакомился с очеред-
ным протоколом допроса - на этот раз Т. В. Закржевской - и расширив-
шимся списком лиц, упомянутых в ее показаниях (как вы понимаете,
этот список постоянно пополнялся с каждым допросом все новых и но-
вых лиц, втягиваемых в «дело»). В протоколе перечислены подсказан-
ные следствием (это видно из самих формулировок) различные «вины»
ленинградского руководства - вплоть до... посылки ими праздничных
поздравлений друг другу.

13-го же августа выписываются ордера на арест А. А. Кузнецова и
П. С. Попкова: к этому времени в показания тех, кто уже находился в
заключении, следствием были внесены обвинения в адрес названных - и
других, впрочем, - руководителей Ленинграда. Теперь можно было на-
чать оформлять их «дела». Правда, постановления на арест, обыск и об
избрании меры пресечения, т. е. содержании в тюрьме Кузнецова и Поп-
кова, подписаны только 18 августа, но разве можно считаться с логикой
или искать хоть какое-то подобие норм права, когда речь идет о людях,
первый из которых «на протяжении ряда лет проводил преступную ра-
боту против ЦК ВКП(б)», а второй «проводил враждебную ВКП(б) и
советской власти деятельность»? Тем более что следователи «на осно-
вании имеющихся (т. е. свежесостряпанных. - Л. В.) в МГБ СССР мате-
риалов» все это «нашли», как говорится в постановлениях на аресты,
еще до встречи с будущими обвиняемыми. Вот уж поистине, говоря сло-
вами популярной тогда песни, «кто ищет, тот всегда найдет!», особенно
если заранее знаешь, что и куда сам положил...

В те далекие годы коммунист был обязан сразу сообщать в свою
парторганизацию, точнее, ее секретарю об аресте родственников и дру-
гих событиях подобного рода. И Н. А. Вознесенский, 13 августа полу-
чив от меня известие об аресте Марии Алексеевны, как бывший член
Политбюро и пока еще член ЦК партии, в тот же день передал через
Поскребышева своему «парторгу» Сталину заявление с информацией
об этом событии. А через несколько дней, 17 августа, он отправил еще
один документ:

«В ЦК ВКП(б)

Товарищ Сталин!

Обращаюсь к Вам с великой просьбой - дать мне работу, какую
найдете возможной, чтобы я мог вложить свою долю труда на пользу
партии и Родины. Очень тяжело быть в стороне от работы партии и
товарищей...

Прошу Вас оказать мне это доверие; на любой работе, которую по-
ручите, отдам все свои силы и труд, чтобы его оправдать.

Преданный Вам Н. Вознесенский».

В машинописной копии Сталин подчеркнул окончание слова «Вам»
и следующую за ним подпись автора письма, который не кривил душой:
в его сознании, как и у огромного числа других людей, Сталин и социа-
лизм давно стали синонимами. Более того, граждане нашей страны ви-
дели в Сталине не только его творца, но, говоря сегодняшним языком,
гаранта того, что она и дальше будет развиваться именно по этому пути.

Что же касается работы, то никаких распоряжений так и не последо-
вало. Помню, как однажды, еще задолго до создания «дела», в каком-то
шутливом семейном разговоре вдруг выяснилось, что младшая дочь
Николая Алексеевича, первоклашка, весьма гордилась не тем, какое по-
ложение в обществе занимал ее отец, а тем, что его брат был министром
просвещения. Услышав о таком детском представлении о государствен-
ной иерархии, взрослые дружно расхохотались, а Николай Алексеевич,
еще смеясь, сказал: «Ну, если снимут меня с Госплана, подамся в мини-
стры!» К сожалению, эта его «программа» не осуществилась. В разных
книгах упоминается, что в то время возникали чьи-то идеи создать
Среднеазиатское бюро ЦК и направить туда Н. А. Вознесенского в каче-
стве его председателя, предложить ему пост ректора Новосибирского
университета, директора Института Маркса - Энгельса - Ленина и т. п.
Позднее, на июньском (1957 г.) Пленуме ЦК между Хрущевым и Мален-
ковым дважды возникал спор по поводу того, что Сталин несколько раз
предлагал назначить Николая Алексеевича председателем Госбанка, а
Берия и Маленков эту идею всячески саботировали и, по словам Ники-
ты Сергеевича, «преподнесли дело так, что Вознесенский. Кузнеиов.
Попков и другие - это преступники. (Здесь и в последующих извлече-
ниях из этого издания сохраняются все особенности оформления сте-
нограммы Пленума. - Л. В.) Почему? В свое время Сталин заслуженно
или незаслуженно выдвигал Кузнецова вместо Маленкова, а Вознесенс-
кого хотел сделать Председателем Совмина. За это у них головы полете-
ли». И еще: «Когда Сталин стал выдвигать Вознесенского и заявил, что
имеет в виду в последующем выдвижение Вознесенского на пост Пред-
седателя Совета Министров, Маленков совместно с Берия сделал все
для уничтожения Вознесенского.

Хочу спросить у тг. Маленкова, Кагановича, Булганина, сколько раз
И. В. Сталин поднимал вопрос в нашем присутствии, почему бы не назна-
чить Вознесенского на работу в Госбанк. И это было уже после того, как
Берия совместно с Маленковым состряпали дело против Вознесенского.

Булганин. Правильно.

Хрущев. И все же Вознесенского в Госбанк не назначили, материа-
лы на него все закручивали и закручивали и довели дело до ареста, а
потом и уничтожения Вознесенского».

Эти слова Хрущева, как и многие другие детали, говорят о том, что у
Сталина в течение какого-то времени сохранялись колебания относи-
тельно судьбы Н. А. Вознесенского, но умелая и настойчивая обработка
сознания «вождя» организаторами «ленинградского дела» перевесила
чашу весов в их пользу. Вместе с тем такие колебания, если они не были
|опким маневром самого «корифея», несомненно, подталкивали «наших»
провокаторов к максимально быстрому получению любых материалов,
компрометирующих их жертвы и позволяющих успешно развивать за-
теянную интригу. Именно поэтому так насыщены арестами, допросами
и прочими сопутствующими событиями первые месяцы (лета и осени
1949 г.) формирования «ленинградского дела».

За арестами А. А. Кузнецова и П. С. Попкова последовали «изъятия»
П. Г. Лазутина и М. И. Родионова (ордера от 18 августа). В этот же день
Сталин ознакомился с адресованным ему письмом Пономаренко (надо
полагать, П. К., бывшем в то время секретарем ЦК партии) о Вербиц-
ком А. Д. как одном «из участников политически и морально разложив-
шейся группы Кузнецова, Попкова, Капустина и др.». Обратите внима-
ние: ее даже на бумаге еще нет, состав ее не определен, следствие толь-
ко началось и идет в полной тайне, а автор письма уже «знает», что она
существует, что члены ее разложились и что в ней участвует Вербицкий -
секретарь Ленинградского горкома ВКП(б), а затем заместитель мини-
стра морского флота СССР... За годы, прошедшие с тех пор, как я впер-
вые прочитал подобные насквозь лживые документы, мне так и не уда-
лось понять, на что рассчитывали их создатели: то ли на вечную засек-
реченность архивов, то ли на такую же беспросветную обреченность
потомков питаться только тщательно отобранной, сквозь мелкое сито
пропущенной и пережеванной для них информацией. А может быть, они
просто спасали свою собственную жизнь и действовали в соответствии
с лагерным принципом «умри ты сегодня, а я - завтра»?

Как бы то ни было, но механизм документального оформления зара-
нее предопределенных событий продолжал функционировать с нарас-
тающей скоростью, тем более что главный потребитель и большой лю-
битель такого жанра, грязных доносов, Генералиссимус не оставлял сво-
им вниманием новые и новые «шедевры» творцов из МГБ. Так, в тот же
день он ознакомился с протоколом допроса Ф. Е. Михеева, куда были
внесены обвинения П. С. Попкова и его жены в злоупотреблениях. Вот
уж поистине: с миру по нитке - голому рубашка, хотя в данном случае
надо было бы сказать - саван.

Напомню еще раз о технологии создания коллективного «дела»: из
каждого подследственного выжимались или ему навязывались показа-
ния против людей, еще находящихся на свободе, но уже намеченных в
качестве будущих жертв, которые и подвергались затем аресту на осно-
вании этих фальшивок. Так были получены показания и против А. А. Воз-
несенского, который был арестован в санатории «Сочи», в той его части,
которая находится на горе Ахун, 19 августа 1949 г. О том, что он не пи-
тал иллюзий относительно своей судьбы, говорят слова, сказанные им
вполголоса доброй знакомой нашей семьи накануне его ареста: «Тамара
Алексеевна, прошу Вас, не оставляйте Леву», - произнес он, проходя
мимо нее...

В духе «лучших» традиций деятельности «органов» в те времена
оба постановления - об аресте и обыске и об избрании меры пресечения
(заключения в тюрьму) - были подписаны министром Госбезопасности
Абакумовым и заместителем Генерального прокурора СССР Афанасье-
вым только через 10 дней - 29 августа, а объявлены отцу лишь 1 сентяб-
ря, а ордер на обыск квартиры - вообще 30 декабря. И уж конечно, не
было даже намека, как и в других аналогичных случаях, на какое-то там
разрешение Президиума Верховного Совета СССР арестовать своего
депутата. (Поэтому, наверное, и пересылали на его домашний адрес в
течение года с лишним, о чем упомянуто в одной из предыдущих глав,
благодарные письма избирателей.) Эти детали лишь немногие из бес-
численных примеров не только фактического, но и, если так можно ска-
зать, формального беззакония, о котором тоже говорилось выше.

Когда отец отправился в Сочи, я уехал в Ригу, и там меня застало
известие о его аресте и обыске у нас дома в Москве. То ли на моем лице
было написано, то ли в голосе прозвучало, то ли в словах оказалось не-
что такое, что меня взяли в ближайший самолет, поставив в нем допол-
нительно обыкновенный стул. До сих пор вспоминаю о людях, сделав-
ших это явно в нарушение летных правил, с глубокой благодарностью.
Сразу же по приезде я через Марию Андреевну, жену Николая Алексее-
вича (после отставки мы с ним уже не виделись, что в той обстановке
было вполне разумно с его стороны), сообщил ему об аресте отца, а он
тут же, 21 августа, написал, как и после ареста Марии Алексеевны, со-
ответствующее ритуальное заявление Сталину. Заканчивалось оно по-
большевистски жестко, чего я поставить ему в вину не могу: широко
известно, например, что ни Молотов, ни Калинин, ни Микоян, ни мно-
гие другие партийно-государственные деятели, не говоря уже об уважа-
емых в стране ученых и представителях других отрядов интеллигенции,
как правило, не поднимали голос в защиту своих арестованных родствен-
ников, коллег и друзей. И Николай Алексеевич, в 1938 г. еще вытащив-
ший Марию Алексеевну и ее семью из ссылки, теперь, даже находясь не
у дел, оставался в рамках системы, диктовавшей входившим в нее со-
вершенно определенный тип поведения, согласно которому партия (точ-
нее, ЦК, еще точнее, Сталин) всегда права, арестовывают у нас в стране
только виновных, и для коммуниста выше любых родственных являют-
ся отношения партийные. И это было, насколько можно судить по про-
смотренным мной архивам, его последнее письмо Сталину.

Ну а основные события, то бишь аресты, допросы, чтение записок
из ЦК и МГБ, протоколов следствия Сталиным, его указания, новые аре-
сты, шли своим чередом, и их «нормальный» ход только раз был нару-
шен, можно сказать, возмутительным поступком и вообще глубоко «ан-
типартийным поведением» второго секретаря Ленинградского горкома
партии Н. А. Николаева (в документах путаница с инициалами: в неко-
торых из них написано А. Н.). Вместо того чтобы отдать себя на растер-
зание палачам и позволить им оболгать свое имя, он, видите ли, в ночь с
25 на 26 августа 1949 г, как докладывал Сталину Абакумов, «покончил
жизнь самоубийством путем отравления отопительным газом». Оказа-
лось, что, в отличие, например, от Андрианова, он был порядочным че-
ловеком и помогал без ведома того устроиться на работу некоторым из
снятых со своих постов ленинградских руководителей и даже в одном
случае «пытался повлиять на ход следствия». А ведь назначая его, не-
благодарного, в конце марта на этот пост, от него ожидали совсем иного,
прямо противоположного. И когда бюро Ленинградского горкома ВКП(б)
обсудило вопрос о его «непартийном поведении», сняло с работы и вы-
вело из состава местных руководящих партийных органов, Николаев,
надо думать, четко представлявший себе дальнейший ход событий, спа-
сая свое доброе имя и, может быть, судьбы своих близких, принял само-
стоятельное решение. Его предсмертная записка гласит: «Из жизни ухо-
жу честным коммунистом. Нет моей вины никакой. Прощай дорогая жена
и сын. НИКОЛАЕВ». 25.УШ.49 г.».

Переполошилось, однако, не только МГБ. Андрианов 26 августа по
«ВЧ» (высокочастотная правительственная связь) продиктовал две за-
писки Сталину, из которых тот узнал, что «после разоблачения бывших
руководителей Ленинградского обкома и горкома Николаев, который
продолжительное время работал с ними, будучи секретарем райкома
ВКП(б), оказался нечестным (так! - Л. В.) человеком перед партией и,
чтобы уйти от ответственности, покончил жизнь самоубийством». Осо-
бенно возмутительно, конечно, было то, что он «Даже перед смертью...
ни слова не сказал ни о партии, ни о ЦК ВКП(б)». Просто коробит от
подлости, цинизма, трусости и глупости, которыми пропитана эта
записка Андрианова. Сработал и центральный аппарат: уже известный
читателям Дедов написал соответствующую записку Сталину, а Секрета-
риат ЦК и Политбюро утвердили решение Ленинградского горкома о
покойном к тому времени Николаеве.

С 30 августа начались интенсивные допросы А. А. Вознесенского.
Приведу начало первого из них:

«ВОПРОС. Вы арестованы за проведение вражеской, антисоветс-
кой деятельности против партии и Советского государства.

Следствие предлагает Вам дать подробные показания о совершен-
ных Вами преступлениях.

ОТВЕТ. Никаких преступлений против партии и Советского госу-
дарства я не совершал.

ВОПРОС. Это неправда. Ведь Вы за преступления против партии и
Советской власти арестованы и заключены под стражу.

ОТВЕТ. Я настаиваю на своей невиновности».

И эта, извините за такое выражение, сволочная «логика» не про-
сто следователя и даже не «логика» тогдашнего МГБ - это распрост-
ранявшаяся на людей «логика» эпохи Сталина: вы арестованы, зна-
чит, виновны. Фактов пока нет - неважно: вы сами себя, а заодно и
других оговорите. Мы вам в этом поможем всеми доступными нам
средствами.
Именно с «приглашения» оговорить себя начинались протоколы пер-
вых допросов тех, кого поглотило «ленинградское дело». Желающих с
готовностью откликнуться на подобные приглашения, по моим наблю-
дениям, не было, и тогда использовались различные подходы к аресто-
ванным, чтобы сломить их волю к сопротивлению. Прежде всего, судя
но протоколам, ставилась задача раздавить каждого как личность, от-
нять у него человеческое достоинство. И здесь все средства были «хоро-
ши»: не только невыносимые физически, но и унизительные пытки, хам-
ская манера вопросов, оскорбительные оценки пройденного арестован-
ным жизненного пути, его служения своему Отечеству, циничное пере-
дергивание фактов и омерзительная, грязная ложь, в которой топилось
все светлое и высокое, ради чего подследственный жил и работал. И вот
ты - беспомощный сгусток разрывающихся от невыносимых мораль-
ных страданий нервов, кусок кричащего от чудовищной боли мяса, нео-
долимой силой влекомый в горловину бешено работающей машины нео-
твратимого уничтожения.

К таким выводам неизбежно приходишь при ознакомлении с прото-
колами допросов. Перечитывая их, я каждый раз невольно вспоминал
жуткую новеллу Ф. Кафки, певца трагического бессилия человека перед
абсурдным устройством окружающей среды, превращающего его и
жизнь, и смерть в кошмар. Новелла эта прямо-таки символически назы-
вается «В исправительной колонии», и я, иногда возвращаясь к ней, не
могу отделаться от ощущения, что она за полтора-два десятка лет пред-
сказала появление сталинского единовластия и механизма садистского
уничтожения людей. Там все было, как потом и у нас в стране: комен-
дант, власть которого не ограничивалась ничем и никем, он же изобре-
татель и создатель машины уничтожения, «и солдат, и судья, и конст-
руктор, и химик, и чертежник» (чем не «корифей» местного масшта-
ба?); свое «правосудие», исходящее из правила «Виновность всегда не-
сомненна» и не оставляющее осужденному какой-либо возможности
защищаться; сам аппарат для варварского, соединенного с мучительной
многочасовой пыткой уничтожения людей, которым сначала надо было
управлять вручную, а затем он стал действовать уже совершенно само-
стоятельно, с единственным только недостатком - большой загрязняе-
мостью кровью; и все это - ради просветления мысли, которое перед
смертью наступает даже у самых тупых, во имя конечно же торжества...
справедливости. Оборву на этом рассказ об аналогиях с нашим прошлым
и процитирую лишь два фрагмента, напоминающих о настоящем и на-
стораживающих относительно будущего.

Тамошний старый комендант, как и наш «вождь», был создателем не
только машины для уничтожения людей, но и самой структуры всей этой
исправительной колонии. Она, структура, «настолько целостна, что его
преемник, будь у него в голове хоть тысяча новых планов, никак не смо-
жет изменить старый порядок по крайней мере в течение многих лет». И
еще: «Существует предсказание, что через определенное число лет ко-
мендант воскреснет и поведет своих сторонников отвоевывать коло-
нию...» Так вот, в могилы таких «комендантов» надо бы поглубже заби-
вать осиновые колы и время от времени еще и проверять, не раскачал ли
их кто-нибудь.

Пусть, однако, литературные параллели не отвлекут нас от намного
менее художественных, но зато более убедительных текстов. С одним
из них, откровениями подполковника Путинцева, следователя Марии
Алексеевны Вознесенской и ряда других погибших с его помощью лю-
дей, явно озвучившего мысли куда более высокого руководства, спешу
познакомить читателя: «Существуют... две категории преступников -
это пойманные с поличным, которых легко осудить. Вторая категория -
потенциальные преступники, люди, способные совершить преступле-
ния в будущем (курсив мой. - Л. В.). Задача органов МГБ раскрыть и
осудить таких преступников. Для их осуждения нужны факты. Чтобы
добыть эти факты нужно применить особые методы. Два метода ис-
пользуются в следственной практике работников МГБ: первое - приме-
нение мер физического воздействия с целью разрушить нервную систе-
му и сломить волю обвиняемого к сопротивлению; второе - примене-
ние мер психического воздействия с целью заставить человека поте-
рять веру в своих сограждан, друзей, в себя». Подобные признания, по-
моему, полезны для просветления умов даже без применения машины
из новеллы Кафки.

Мне не удалось ознакомиться с до сих пор закрытыми материалами,
которые, в частности, могли бы приоткрыть пыточную сторону так назы-
ваемых следственных действий в ЗО-е и послевоенные годы. Но кое-
что просматривается в более или менее доступных материалах и в ис-
торико-мемуарной литературе, посвященной этому периоду. Здесь и пре-
бывание, до месяца и более, и даже многократное, раздетого до белья
заключенного в каменном мешке - карцере, оборудованном к тому же
холодильной установкой, о чем с ужасом говорил испытавший это на
себе... Абакумов; и содержание без сна в течение многих дней и недель
(невыносимое испытание); и «обработка» человека с заткнутым тряп-
кой ртом дубинками, плетью, сапогами по всему телу, включая подо-
швы и половые органы, их раздавливание; сверление здоровых зубов,
их выбивание, ломка челюстей, ребер, позвоночника, повреждение внут-
ренностей; прижигание сигаретами самых чувствительных частей тела,
вплоть до языка, использование каленого железа, электрических им-
пульсов... И это лишь немногое из арсенала методов воздействия на
арестованных, на что я наткнулся не только в их признаниях, но и в
показаниях самих заплечных дел мастеров, «работавших» и в следствен-
ных кабинетах, и в специально оборудованных для этого помещениях.
В Лефортовской тюрьме это были 29-й и особенно страшный 65-й ка-
бинеты, куда наиболее упорных приводили и откуда их чаще всего вы-
носили... Сам применявший пытки к заключенным министр внутрен-
них дел Меркулов, впоследствии расстрелянный по делу Берии, при-
знавался: «В Лефортовской тюрьме было жутко проходить, слыша кри-
ки избиваемых. Я не мог заснуть ночами, вспоминая эти картины. Из-
биение арестованных имело место и в кабинетах следователей в Нарко-
мате».

Нельзя не содрогнуться даже от этого небольшого перечня того, что
с арестованными проделывали следователи. И заметьте, как далеко в этом
отношении ушло сталинское «правосудие» от средневекового «право-
судия» инквизиции, ведь раньше не было ни резиновых дубинок, ни си-
гарет, ни электричества, ни холодильных установок, ни других дости-
жений науки и техники, поставленных на службу следствию. Что ни го-
вори, а технологии поиска истины стали куда совершеннее.

Но тут возникает вопрос: а что тогда, на протяжении всех сталинс-
ких десятилетий, понималось под истиной! Вот в этом отношении, при-
ходится признать, заметного прогресса со времен средневековой инкви-
зиции не произошло. И об этом хотелось бы сказать в полный голос, а в
книге написать аршинными буквами, если бы такое технически было
возможно. В абсолютном противоречии со всеми правовыми нормами,
выработанными за последние столетия человечеством, «доказатель-
ством» вины миллионов жертв сталинского террора служили не веще-
ственные улики, не имеющие юридическую ценность документы, а дан-
ные, как правило, под пытками и с помощью других методов давления
оговоры одних граждан другими и их самооговоры!! Только так, изуро-
довав душу и тело невиновного человека, можно было превратить его
па бумаге, а затем и в глазах оставшейся пока на свободе общественно-
сти во «врага народа», в преступника и подвести его к роковой черте -
расстрелу или к растянутой во времени смерти в тюрьме, лагере, ссыл-
ке. Семинарист, повторявший библейские, общечеловеческие заповеди,
презрел и растоптал их, включая и ту, которая гласит: «Не произноси
ложного свидетельства на ближнего своего». Более того, он растоптал и
изгадил души миллионов людей, построив адскую машину, заставив-
шую их лжесвидетельствовать друг на друга. Так что же, будем оста-
ваться апологетами сталинщины и ее создателя?

Строки эти я пишу ночью и днем именно 19 августа, ровно через
51 год после ареста отца. За полвека с лишним я тысячи раз представлял
себе его белоснежную (с 1937 г.) голову за тюремной решеткой и думал
о том, какие невыразимые страдания должен был испытывать он, ока-
завшись узником в своей стране, на благо которой он работал с полной
отдачей. Мне всегда казалось, что и физические, и нравственные муки
советскому человеку было бы легче перенести в фашистской, нежели в
«родной» тюрьме. Там - открытый противник, которому не нужно ле-
пить твой образ как врага своей страны, не нужно любыми средствами
заставлять тебя опорочивать свою жизнь, осуждать и чернить свою дея-
тельность, собственное творчество, будь то художественное, научное,
поенное и вообще любое другое. Здесь тебя вынуждают предать, мо-
рально уничтожить самого себя.
Конечно, к разным людям, кроме шаблонных приемов, нужен и ин-
дивидуальный подход. Из материалов «ленинградского дела» видно, что
кого-то стремились морально сломать посредством раздутых или про-
сто ложных обвинений в материальной нечистоплотности - личной или
членов семьи. Кого-то - обвиняя в предательских мыслях(!) во время
войны и т. д. Такие приемы к братьям и сестре Вознесенским даже при
тогдашних методах следствия были неприменимы. И на первый план
вышло обвинение в нечестности перед партией, перед ЦК, выразившее-
ся в том, что они скрыли факт присвоения их отцу, по-видимому еще
задолго до революции, звания «личный почетный гражданин». О том, за
что он его получил, рассказано в главе 3, во фрагменте, посвященном
Марии Алексеевне. Но это обстоятельство, малозначащее тогда для бед-
ной семьи мелкого служащего в принадлежащем купцу лесничестве, в
новых условиях, внесенное в анкеты, автоматически отбросило бы де-
тей такого «гражданина» в разряд «социально чуждых» по происхожде-
нию, что закрывало бы им дорогу к высшему образованию и соответ-
ственно к работе в той сфере жизни, которая их всех интересовала боль-
ше всего. А сфера эта - общество, его история, настоящее и будущее, в
создании которого они хотели принимать и принимали самое искреннее
и активное участие. Недаром все они стали обществоведами - учеными
и преподавателями. Николай к тому же на пятнадцатом году жизни орга-
низовал и возглавил уездный комитет комсомола и с 16 лет вместе с
18-летней Марией был уже членом РСДРП.

К слову, их (как и младшей сестры Валентины) активной и, так счи-
талось долгие годы, столь полезной для страны деятельности не поме-
шало то, что они были, можно сказать, трижды(!) «социально чужды-
ми». Вдобавок к пресловутому званию их отца следствие обнаружило
еще два «криминала» в прошлом этой семьи. Один состоял в том, что
деды братьев и сестер Вознесенских и по отцовской, и по материнской
линии были низовыми церковнослужителями, дьячками. Другой казал-
ся еще страшнее. «Моя мать - ВОЗНЕСЕНСКАЯ Любовь Георгиевна, -
записано в протоколе одного из допросов Марии Алексеевны, - расска-
зывала мне, что в гор. Ефремове проживала тетя моего отца», которая
«содержала сапожную мастерскую. В этой сапожной мастерской неко-
торое время находился и мой отец, которого она имела намерение при-
учить к тому, чтобы он вел дела мастерской в последующем.

Из этого, однако, ничего не получилось, так как отец познакомился с
купцом БОРИСОГЛЕБСКИМ и пошел к нему в приказчики». Текст этот
был «творчески переработан» следствием, в результате чего скончав-
шийся еще до революции А. Д. Вознесенский через тридцать с лишним
лет был перемещен из разряда эксплуатируемых в разряд эксплуатато-
ров. Это явно считалось большим достижением следствия, поскольку в
обвинительных документах каждого из сыновей и дочерей Алексея Дмит-
риевича было, вопреки фактам и логике, записано: «происходит из се-
мьи владельца (?! - Л. В.) сапожной мастерской». Так в конце концов
были выявлены триединые исторические корни их многообразной - на-
учной и преподавательской, государственной и общественной деятель-
ности, в 1949-1950 гг. названной «преступной».

Здесь мне, пожалуй, придется частично пересмотреть свое первона-
чальное намерение и обещание пройти весь, буквально день за днем,
«задокументированный» путь создания так называемого «ленинградс-
кого дела». Чувствую, что вести за собой читателя и далее, от ареста к
аресту, от допроса к допросу, от заключенного к заключенному, значило
бы подвергать его, читателя, терпение непомерному испытанию. Про-
фессиональный исследователь в случае необходимости может обратиться
к моему архивному фонду, где находится материал «Ленинградское дело.
Хронология событий по документам Архива Президента РФ и Архива
ФСБ». Правда, он охватывает только ту часть информации, с которой я
имел возможность ознакомиться, но все же дает несколько более пол-
ное, сведенное воедино и последовательное представление о реальном
ходе событий в рамках этого «дела». Однако даже при таком самоогра-
ничении о некоторых эпизодах здесь придется рассказать.

В литературе встречаются указания на то, что еще один бывший ле-
нинградец, А. Н. Косыгин, чудом избежал ареста, «на волоске висел»,
говоря словами Хрущева. Учитывая, что в «обобщенные» протоколы доп-
росов, посылавшихся Сталину, попадало только то, что было угодно тем,
кто стоял за спиной следствия, упоминание в некоторых из них Косыги-
на как якобы соучастника «преступной группы» ставило его, конечно, в
крайне тяжелое и опасное положение. (К тому же, как он признался много
лет спустя Д. А. Гранину, говоря о Н. А. Вознесенском, «мы с ним дру-
1ья с ленинградских времен...».) Сталин, напомню, эти протоколы рас-
сылал соратникам, в том числе и Алексею Николаевичу, и тот устно, на
11олитбюро, и трижды в письмах «вождю» вынужден был утверждать,
что не имел с бывшими руководителями Ленинграда ничего общего.
Сталин отправлял эти письма в архив, однако и после этого попытки
«заинтересованных лиц» так или иначе затащить Косыгина в список
будущих смертников не прекратились.

Небезынтересны также не только указания Сталина в виде различ-
ных пометок на документах по «ленинградскому делу», но и некоторые
его словесные надписи на них. Например, рядом с грязной справкой-
доносом на бывшего командующего Краснознаменным Балтийским фло-
том адмирала В. Ф. Трибуца удалось различить его «резолюцию» - «нать
т Л-да» (то ли «гнать», то ли «выгнать», то ли «изгнать»), но, конечно,
но было все же лучше, чем какой-нибудь крестик - сигнал к аресту. Ну
и, скажем, на предложении арестовать бывшего заместителя Председа-
। еля Совета Министров РСФСР, председателя Госплана республики «ко-
рифей» не поленился размашисто написать «Басова арестовать» и даже
размашисто подчеркнуть свою резолюцию. Чего она стоила Михаилу
Васильевичу? Расстрела, конечно.
Любопытны редакторские «упражнения» Сталина на подготовлен-
ном Маленковым и Берией в октябре 1949 г. проекте закрытого письма
Политбюро членам и кандидатам в члены ЦК ВКП(б) «Об антипартий-
ной враждебной группе Кузнецова, Попкова, Родионова, Капустина,
Соловьева и др.». Там, где авторы этого опуса пишут, что «ленинградс-
кие руководители укрывали от разоблачений троцкистов и зиновьевцев,
пристраивали отбывших (! - Л. В.) наказание троцкистов и зиновьев-
цев», Сталин, с его любовью к устоявшимся штампам, добавляет от руки
«меньшевиков и эсеров».

Две фамилии из числа бывших ленинградцев, выдвинутых на рабо-
ту в другие районы страны, - Кедрова и Кузьмина - особенно привлекли
его внимание, судя по резолюции «Проверить их!». А мы знаем, что
означали такие эвфемизмы на практике, и действительно, фамилии эти
оказались под номерами 12 и 22 в итоговом списке арестованных и на-
значенных к осуждению. Но там, где авторы письма пытаются свести
счеты заодно еще и с Молотовым, который-де в течение многих лет ока-
зывал особую поддержку и большое доверие Вознесенскому и покрови-
тельствовал Кузнецову, Попкову и Родионову, бьш близок с ними и по-
этому не может не нести ответственности за их действия, Сталин, сам
«виновный» в том же, указывает своим ретивым подсказчикам границы
их инициативы, вписав между «нести» и «ответственности» слово «мо-
ральной». Вместе с тем он оставляет без поправок предложения «ис-
ключить Вознесенского Н. А. из рядов ВКП(б) за связи с антипартийной
группой Кузнецова» (что так и не состоялось, к слову, хотя обнаружи-
лось это только через десятки лет) «и вывести из состава членов Полит-
бюро т. Косыгина А. Н.». И эта новая, как и другие, попытка Берии и
Маленкова так или иначе убрать его не удалась. Тем не менее у Алексея
Николаевича бьши все основания считать, «что они способны были на
любую провокацию, если им нужно было уничтожить человека». Ха-
рактеризуя ситуацию того времени, он говорил на июньском (1957 г.)
Пленуме ЦК КПСС: «В Политбюро до смерти Сталина, - в тот период я
принимал в нем участие, - можно прямо сказать, решающее слово в По-
литбюро было за Маленковым и Берия. Это была главная сила. Мален-
ков опирался на Берия, Берия опирался на Абакумова - на целую серию
провокаторов. Эта система способствовала созданию целого ряда про-
цессов, уничтожению наших людей и организации специальной тюрь-
мы при ЦК, через которую прошли многие товарищи, которые потом
были уничтожены».

Завершим, однако, разговор о вставках Сталина в текст проекта
«Письма...». Особенно привлекают внимание те из них, которыми он
трижды вводит в него имя своего покойного друга и родственника А. А. Жда-
нова. Согласно им, Кузнецов был переведен на работу в ЦК «ио реко-
мендации т. Жданова», Кузнецов злоупотреблял «доверием тов. Жда-
нова», кадровые «назначения происходили при поддержке тов. Ждано-
ва, питавшего полное доверие к Кузнецову». Редактор-соавтор дважды
зачеркивал слово «полное», менял его на «безграничное» и в конце кон-
цов восстановил свой первоначальный вариант. Таким образом, вводя
ссылки на Жданова, Сталин отгораживался ими от «ответственности»
(моральной?) за назначения на высокие посты тех, кого он уже заплани-
ровал отправить на казнь, кем он, причем некоторыми непосредствен-
но, руководил многие годы, кого он награждал и поддерживал. И эта
правка для него имела принципиальное значение, ибо в значительной
мере снимала неизбежный вопрос: как же он сам, такой «мудрый» и «про-
зорливый», столько лет не видел у себя под носом «матерых врагов партии
и народа»? Он не мог не понимать, что такой вопрос в новых по сравне-
нию с 30-ми гг. условиях при обнародовании обвинительных материа-
лов возникнет в числе первых. И не было ли это одной из причин того,
что «Закрытое письмо Политбюро» так и не рассылалось предполагае-
мым адресатам, что аресты, следствие и судебный фарс прошли по су-
ществу в глубокой тайне? На действительно открытый процесс Сталин
не решился, и с точки зрения его интересов это было правильно, ибо
бредовый характер такого судилища при любой степени обработки вы-
веденных на него был бы слишком очевиден и для советской, и для ми-
ровой общественности.

И все же подготовленный по его заказу и «поправленный» им про-
ект даром не пропал: его позиции, перепевающие и «развивающие» уже
упоминавшееся постановление Политбюро от 15 февраля 1949 г., вош-
ли в обвинительное заключение и приговор на проведенном в Ленинг-
раде «суде», а затем были использованы и для внесудебной расправы с
другими ленинградцами. Даже вычеркнутый было Сталиным абзац с об-
винениями в намерении «виновных» овладеть руководящими постами в
партии и государстве, создать РКП(б) и ее ЦК, а также перенести столи-
цу РСФСР в Ленинград был затем утилизирован в материалах следствия
и «суда».

Нередко сквозь пелену стиля этого и прочих официальных докумен-
тов проглядывают живые детали, в какой-то степени дающие представ-
ление о том, что и как происходило в действительности. Например, в
записке Абакумова Сталину от 25 октября 1949 г. в связи с передачей
ему протокола допроса генерал-лейтенанта П. Н. Кубаткина, который
«содержится в одиночной камере под усиленным надзором, на допро-
сах ведет себя иногда странно, заговаривается, что его якобы (! - Л. В.)
жгут; во время допросов вместо того, чтобы давать показания, порой
заявляет, что он занят проблемой мировой революции; отказывается от
подписи показаний, которые он давал; настоящий протокол подписал
под нажимом». Представьте себе, что надо было выделывать с челове-
ком на протяжении трех месяцев после его ареста, если столь «деликат-
но» выраженная информация вошла в документ для Генералиссимуса.
Кстати, тот выделил ее своей пометой, как и ряд других мест записки. В
дальнейшем П. Н. Кубаткин, которого, говоря словами Абакумова, про-
должали «усиленно (! - Л. В.) допрашивать», был расстрелян.
Снова оговорюсь: мне приходится постоянно одергивать себя, что-
бы не утонуть в подобных деталях, потому что именно они позволяют
хотя бы немного приподнять плотную завесу лжи над подобными доку-
ментами. Так что пойдем дальше, ориентируясь теперь лишь на узло-
вые моменты истории создания «дела» и по возможности не касаясь по
уже отмеченным причинам того, что относится к другим арестованным,
а сосредоточившись главным образом на судьбах членов нашей семьи,
тем более что я еще не рассказал об аресте Николая Алексеевича Возне-
сенского.

Некоторые авторы уверяли своих читателей в том, что он погиб по
так называемому «делу Госплана». В течение многих лет мне в разных
архивах не удавалось найти каких-либо его следов, но в конце концов
они все же обнаружились. Документы рассказывают, что упомянутый в
одной из предыдущих глав Е. Е. Андреев, после снятия Н. А. Вознесен-
ского с его постов направленный в Госплан в качестве уполномоченного
ЦК ВКП(б) по кадрам, свою миссию исполнил с размахом: из 12 замес-
тителей председателя сохранились только трое, а всего с работы было
изгнано 300 человек. Кроме кадровой «чистки» была проведена провер-
ка хранения секретных материалов, в результате которой обнаружилась
утрата с 1944 по 1948 г. более 200 из них (цифры эти в разных источни-
ках не одинаковы). Записку Андреева от 24 августа 1949 г. по этому воп-
росу Маленков посоветовал ему направить Сталину, а тот дал указание
Поскребышеву разослать документ руководству партии и ее «сморщен-
ной совести» - заместителю председателя Комиссии (позднее - Комите-
та) партийного контроля М. Ф. Шкирятову. Эта «подпольная» кличка
прилипла к нему не только и не столько из-за его внешнего облика, сколь-
ко из-за античеловеческого поведения на этом посту.

С 1 сентября по 17 октября 1949 г. Н. А. Вознесенский посылает Ста-
лину четыре последних, видимо, в своей жизни письма, в которых пыта-
ется объяснить ситуацию, просит о более объективном ее рассмотрении
и надеется найти какую-то поддержку с его стороны. Но к этому време-
ни тот уже явно сдал его на расправу, и, можно сказать, все звенья партий-
но-государственной машины на полную мощность включились в этот
процесс. 7 сентября Бюро КПК принимает постановление «О многочис-
ленных фактах пропажи секретных документов в Госплане СССР», где
обвиняет его, в частности, в том, что он не отдал виновных в таких про-
пажах под суд. Предложения КПК - исключить Н. А. Вознесенского из
состава членов ЦК ВКП(б) и отдать под суд вместе с двумя заместителя-
ми председателя Госплана и двумя начальниками его отделов. 9 сентяб-
ря Шкирятов информирует Сталина о том, что для объяснений по пово-
ду утраты документов и засорения Госплана политически непригодны-
ми кадрами в КПК был вызван Н. А. Вознесенеский, и как бы между
прочим сообщает «вождю» о том, что по таким обвинениям можно осу-
дить виновных только к заключению в лагерь на срок от 4 до 10 лет. В
тот же день Секретариат ЦК за подписью Маленкова принимает пред-
поженил КПК, а 11-го Политбюро подтверждает их и постановляет вы-
нести решение об исключении Н. А. Вознесенского из состава членов
11.К ВКП(б) на утверждение Пленума ЦК. Реально пленумы в то время
давно не собирались, но опять-таки, как и весной, опросом 12 и 13 сен-
тября членов ЦК, представленным в виде якобы состоявшегося его за-
седания, такое решение было принято, после чего началось оформление
судебного «дела Госплана».

22 сентября Генеральный прокурор СССР Сафонов Г. Н. обращает-
ся к Сталину за разрешением арестовать Вознесенского, его первого
заместителя и заместителя по Госплану. Здесь же прокурор, подобно
Шкирятову, отмечает, что осудить их удастся только на несколько лет
лишения свободы. Не знаю, какие команды были даны «независимому»
прокурору в отношении заместителей Николая Алексеевича, но сам он
пока остался на свободе, хотя следствие и подготовка суда продолжа-
лись ускоренными темпами. В результате уже 26—29 октября состоя-
лось судебное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР, от-
правившее четырех коллег Н. А. Вознесенского в места лишения сво-
боды на срок от 2 до 6 лет. Но Николая Алексеевича в тот момент осу-
дить не удалось, так как после первого же дня заседания Коллегии, в
ночь на 27 октября он был арестован МГБ (постановление же на арест
Абакумов и заместитель Генерального прокурора Афанасьев Н. П. подпи-
сали лишь 1 ноября). Это и понятно: кого же из организаторов всей
>гой истории могли устроить подобные приговоры, не дающие никакой
гарантии того, что он не выживет и ни при каком повороте событий не
вернется в политическую жизнь? Нужны были куда более весомые ста-
гьи обвинения, которые решали бы эту первую, главную задачу - «до-
вести дело до казни Н. Вознесенского», как пишет Д. Т. Шепилов. Вме-
сте с тем и накопленное добро у хорошего хозяина пропадать не долж-
но. Поэтому его «дело» по Госплану в связи с арестом, т. е. после него
(!), выделили в особое производство и влили в фундаментальное и пер-
спективное, с заведомо смертоносными обвинениями «ленинградское
дело», которое тот же Дмитрий Трофимович так и называет - «Дело
Вознесенского».

Вот мы и вернулись к нему, к этому «делу», формирование которого
пи на минуту не прерывалось, конечно, подготовкой «дела Госплана».
Всего Сталину были представлены 18 «обобщенных» протоколов доп-
росов ленинградцев. Последние два - Николая Алексеевича (9.12.49) и
Александра Алексеевича (26.12.49) Вознесенских. Больше таких доку-
ментов ему не присылали, поскольку основная задача этого этапа - сбор
компромата на Н. А. Вознесенского и первичное документальное офор-
мление добытого материала - была решена. Не все, однако, выглядело
пока достаточно убедительным. Прибегну опять к свидетельству ранее
представленного читателям Алексея Ильича Кузнецова, хотя и чувствую,
что его информацию хотелось бы проверить и уточнить (опять-таки,
когда станут более открытыми архивы) по некоторым деталям содер-
жания и по временным параметрам. Правда, наш (напомню, мы были у
него вдвоем с братом) собеседник по ходу своего многочасового рас-
сказа показывал соответствующие документы, в том числе и по сей день
остающиеся закрытыми, например запись моего телефонного разгово-
ра, отчет наружного наблюдения за передвижением одного из членов
семьи - «объекта Зарембы» - городским транспортом по Москве и т. п.
Он подчеркивал при этом, что его сообщение и выводы строятся не толь-
ко на документах МГБ и КПК, но и на проведенных им допросах Ма-
ленкова, Булганина и следователей, непосредственно пытавших арес-
тованных и фабриковавших свои в буквальном смысле слова убийствен-
ные фальшивки.

Как уже было упомянуто в главе 3, А. И. Кузнецов заявил: «Братья и
сестра Вознесенские больше года держались на следствии настолько
упорно, что Сталин в конце концов послал в тюрьму комиссию в соста-
ве Маленкова, Берии и Булганина с заданием выяснить, почему они так
долго не подписывают нужных ему показаний. И тогда к ним привели из
карцера, в котором он в очередной раз находился, вашего отца. Кстати,
вот папка, в которой подшиты квитанции (или корешки от них, сейчас
уже не помню. - Л. В.} на вывод его из камеры. Их более 90! Подобные
папки у всех других арестованных - в несколько раз тоньше. А ведь за
каждой из этих 90 бумажек - допрос, избиения, пытки, карцер...

Да, так вот к тому времени, когда Александра Алексеевича привели
на этот допрос, он от всего перенесенного почти ослеп (а зрение у него
было отменное. - Л. В.), и в слабо освещенной одним торшером комнате
разглядев только стоявшего за креслом Булганина в маршальском мун-
дире, воскликнул:

- Какое счастье, что Вы пришли, товарищ Булганин! Наконец-то
Сталин узнает правду!

- Тамбовский волк тебе товарищ! - ответил ему Булганин, а из зате-
ненных углов комнаты раздался дружный хохот сидевших в креслах Бе-
рии и Маленкова. Булганин же, выйдя из-за своего кресла, ударом ноги
сбил Александра Алексеевича на пол и стал топтать его своими мар-
шальскими сапогами. Затем троица допросила его. Он отверг и опро-
верг обвинения, но они все равно написали эту записку...»

И Кузнецов показал нам не очень аккуратную бумажку размером
меньше половины обычного листа, на которой от руки было написано:

«Товарищ Сталин!

По Вашему указанию Вознесенского А. А. допросили и считаем, что
он виновен.

Маленков
Берия
Булганин».
«На основании этой записки Александр Алексеевич и был расстре-
лян, - продолжал Алексей Ильич. - Изучая материалы так называемого
«ленинградского дела», я допрашивал Маленкова и Булганина и спро-
сил у этого Маршала Советского Союза:

- Как же Вы могли отправить на смерть честнейшего коммуниста,
настоящего ленинца (тогда такая характеристика была высшей оценкой
и никем сомнениям не подвергалась. - Л. В.), каким был Александр Алек-
сеевич?

- Я не хотел, чтобы Берия и Маленков расстреляли меня вместе с
ним, - «честно» ответил Булганин».

Наверное, в будущем этот рассказ А. И. Кузнецова в чем-то удастся
уточнить по документам. Например, выяснить, когда именно была в
тюрьме эта троица, когда она допрашивала Александра Алексеевича и
Марию Алексеевну. Сопоставив эти сведения с датами и текстами доп-
росов, вероятно, удастся лучше понять, скажем, почему в конце концов
он согласился «признать» себя в чем-то виновным, а она подписала тек-
сты протоколов, совершенно очевидно заготовленные самим следстви-
ем, поскольку они написаны ему и только ему присущим языком и со-
держат его формулировки, которые затем были просто вложены, втисну-
ты в уста арестованной. (Попутный пример. Генерал-лейтенант Н. С. Вла-
сик, многие годы бывший, может быть, самым доверенным, одним из
ближайших сотрудников Сталина, начальником его охраны и Главного
управления охраны МГБ СССР, отвечая на вопрос председательствую-
щего в суде над ним в 1955 г, сказал в связи с протоколом его допроса,
состоявшегося за несколько недель до смерти Сталина: «Я подписал на
следствии эти показания, но в них нет ни одного моего слова. Все это -
формулировка следователя».)

Давно написал я эту главу, опираясь на текстологический и логичес-
кий анализ протоколов следствия и сопутствующих им материалов. И
вдруг - чудеса, оказывается, бывают! - наткнулся там, где меньше всего
этого ожидал, на прямое доказательство правильности своих выводов.
Содержится оно в протоколе допроса, состоявшегося меньше чем через
юд после расстрела ленинградцев, одного из следователей Марии Алек-
сеевны - Коровина Л. С. Он рассказывает, что заместитель начальника
Следственной части по особо важным делам МГБ СССР, руководивший
всей группой фальсификаторов «ленинградского дела» полковник
В. И. Комаров, «вместе с Белоусовым (зам. начальника секретариата Ми-
нистра) так откорректировали протокол допроса Вознесенской М. А. (аре-
стованной по «ленинградскому делу»), что я и следователь т. Мотавкин
свыше 8 часов подряд убеждали арестованную его подписать. Объясня-
лось это тем, что Комаров и Белоусов писали протокол, не видя аресто-
ванной и не допрашивая ее, а все вопросы выдумывали из головы, стре-
мясь составить как можно более «изобличительный» протокол».

Уж как, какими методами «убеждали» они Марию Алексеевну, Ко-
ровина не спрашивали (происходило это еще при жизни Сталина, в свя-
зи с заведенным в 1951 г. «делом Абакумова»). Скорее всего, ответы на
этот и некоторые другие вопросы пока таятся в недрах архива Комитета
партийного контроля при ЦК КПСС. Однако процесс рассекречивания
документов ЦК и КПК вот уже несколько лет как остановлен, и мне ос-
тается только надеяться, что задачу проверки степени достоверности ус-
тной информации А. И. Кузнецова о природе и ходе «ленинградского
дела» и внесения коррективов, если они будут необходимы, в нынешние
представления об этом выполнят другие исследователи, поскольку рано
или поздно все материалы подобного рода станут доступными для науч-
ной и широкой общественности.

Пока же приходится довольствоваться отзвуками прошлого, про-
скакивающими в разных открытых источниках. Так, сам факт допроса
А. А. Вознесенского троицей убийц подтверждается опубликованной
лишь в 1998 г. (и уже упомянутой в этой главе) стенограммой июньского
(1957 г.) Пленума ЦК КПСС. Там многие выступавшие говорили о бе-
зусловно пакостной роли Маленкова в «ленинградском деле». Тот вся-
чески открещивался от него - он, дескать, «никакого абсолютно отно-
шения к организации этого дела не имел». А далее - путаные полуприз-
нания о том, что он не помнит, «когда выезжал в тюрьму по поручению
тов. Сталина, в присутствии с товарищами, которые сидят здесь» (так
в правленной им стенограмме, а в выступлении он даже сказал несколь-
ко коряво, правда: «Я не помню, выезжал в тюрьму вместе с нами тов.
Сталин». Действительно, не чурался наш «отец родной» и такой черной
работы, «в интересах партии», конечно, лично участвуя в допросах
(правда, не по «ленинградскому делу»). И далее:

«Тов. Сталин поручал в присутствии членов Политбюро, находив-
шихся у него. Я выезжал с Булганиным и Берия...

Я говорил... с братом Вознесенского. Когда мы выезжали с тобой,
тов. Булганин, по поручению тов. Сталина (сначала он сказал, что «был...
еще кто-то, не помню». Как быстро «забыл» он своего закадычного дру-
га Берию! - Л. В.) и тогда же доложили ему, что они (? - Л. В.) отрицают
свои показания...» И еще: «Аресты производились по решению соответ-
ствующих инстанций, причем были соответствующие показания и до-
казывалось это». Что же касается организации «ленинградского дела»,
то «это все делалось по личному указанию тов. Сталина». Вот в этом
Маленков был прав. Только он не сказал, кто же науськивал «вождя на-
родов» на ленинградцев...

В том же 1998 г. (такое совпадение) было опубликовано еще одно
подтверждение правильности, по крайней мере, основного содержания
рассказа А. И. Кузнецова - в книге Р. Г. Пихои «Советский Союз: история
власти. 1945-1991» есть такой сюжет, предложенный автором с конк-
ретными ссылками на пока закрытые архивные документы:

«Арестованных Кузнецова, Капустина, братьев Вознесенских, Ро-
дионова, заместителя председателя Ленсовета Галкина жестоко пыта-
ли. (Внесу небольшое «подкрепление» в эту цитату: «КАПУСТИН, ВОЗ-
НЕСЕНСКИЙ и его брат, РОДИОНОВ, ГАЛКИН и другие... под-
верглись жестоким избиениям с целью вымогательства от них ложных
показаний», - свидетельствовал в 1953 г. ставший обвиняемым бывший
следователь, к тому времени выбившийся в заместители министра внут-
ренних дел СССР, Рюмин М. Д. - Л. В.) Непосредственное участие в
процедуре допросов наряду со следователями МГБ принимали Мален-
ков, Берия и Булганин. «Когда я завел Вознесенского А. А. (надопрос. -
Авт.), - вспоминал один из следователей МГБ, - то в центральном крес-
ле в роли основного допрашивающего сидел Маленков, в приставном
кресле сидел Берия, облокотившись на спинку кресла, стоял Булганин».
«После посещения ими тюрьмы с обвиняемыми по «ленинградскому
делу» обстановка стала более жестокой, к каждому арестованному при-
ставили 2-х следователей, а допросы стали длиться, как правило, до 4-х
часов утра», - констатировали в КПК при ЦК ВКП(б)».

Очевидно, что разночтение в информации А. И. Кузнецова и Р. Г. Пи-
хои касается деталей, но не самого факта допроса. Добавлю к сказанно-
му в книге, что следователем этим был полковник Сорокин, что вторые
следователи, судя по протоколам допросов, появились у Марии Алексе-
евны и Николая Алексеевича в первых числах ноября, а у Александра
Алексеевича - подполковник Адамов - с 14 ноября 1949 г. Сопоставляя
это обстоятельство с последней фразой цитаты из книги Пихои, можно
предположить, что визит трех политических преступников в тюрьму
состоялся в конце октября - начале ноября. А о том, насколько «более
жестокой» стала после их посещения тюрьмы обстановка в ходе след-
ствия, можно судить по такой детали: еще под протоколом от 25 ноября
подпись Александра Алексеевича была более или менее нормальной, а
под следующим, через месяц, от 26 декабря, стояла подпись как бы со-
вершенно другого человека, еле-еле удерживавшего перо в руках. Ско-
рее, она была похожа на отдельные точки, с трудом образующие конту-
ры той или иной буквы. Нет ни малейшего сомнения в том, что это был
месяц пребывания в ледяном карцере, особенно интенсивных избиений
п изощренных пыток, после которых отец был вынужден подписать за-
ранее подготовленный протокол. О том, что это было действительно так,
говорит и принципиально другой характер протокола в сравнении со
всеми предыдущими. В нем уже не только в вопросах, айв ответах
Александра Алексеевича появляются пассажи, якобы произнесенные им,
по безусловно принадлежащие следствию, причем в формулировках-
штампах, одинаковых практически у всех допрашиваемых. И дело здесь,
пожалуй, не столько в бедности фантазии следователей, сколько в том,
что эти клише играли роль стержня, проходившего сквозь «признания»
всех участников «антипартийной группы» и тем самым «доказывавше-
го» существование не существовавшего.

Появление второго следователя означало не просто интенсификацию
допросов, а прежде всего, скажем деликатно, расширение диапазона
методов воздействия на арестованного: один задает вопросы, а другой
выбивает нужные ответы на них. Потом, надо полагать, меняются мес-
тами. Несмотря на такую «научную организацию труда», следователи
вырвали у Александра Алексеевича подпись под «признанием» его
«вины» («В предъявленном обвинении... виновным себя признал») только
13 марта 1950 г, т. е. без малого через 7 (!) месяцев допросов, избиений,
карцеров, пыток.

О визите к Н. А. Вознесенскому другой подобной комиссии Н. С. Хру-
щев откровенно рассказал Д. Т. Шепилову, изложившему этот эпизод в
своих воспоминаниях: «...когда Вознесенский написал Сталину письмо,
в котором клялся, что ни в чем не виноват, Сталин поручил Хрущеву,
Булганину и Маленкову посетить Вознесенского и переговорить с ним.
Но, видимо, он говорил им это таким тоном, что все поняли, что судьба
Вознесенского предрешена. Кстати, сам Хрущев крайне неприязненно
относился к Вознесенскому, потому что Сталин ценил Вознесенского,
который позволял себе резкости даже в отношении Молотова. Однако
Хрущев рассказывал мне не об этом, а о том, что когда они втроем вош-
ли в камеру к Вознесенскому, то тот вскочил со стула и бросился к ним:
«Товарищи, спасибо вам, что пришли. Наконец-то!». И тогда Булганин
подошел к нему и со словами: «Мы тебе не товарищи!» - так сильно
ударил его в ухо, что тот рухнул на пол. Вот о каких ужасных вещах
рассказывал мне Хрущев».

Как бы мужественно ни держались те или иные арестованные в чу-
довищной ситуации «следствия», рано или поздно они вынуждены были
подписывать какие-то «признания». У каждого для этого был, как гово-
рится, свой резон: кто-то больше не мог выносить пыток, кого-то затя-
гивали в сети добытых от (лучше бы сказать - выбитых из) других пока-
заний, кому-то обещали (ложно, конечно) в обмен на них не трогать род-
ных и близких... Но одно средство, один прием, смертельно опасная ло-
вушка, расставлявшаяся следствием в его обработке особенно упрямых,
была самой результативной. Она состояла в обращении к их партийно-
му долгу, к чести коммуниста, обязанного верить в истинность предъяв-
ляемых ему следствием материалов, ибо оно есть лишь исполнитель-
ный орган ЦК ВКП(б) и его высшего руководства. Вы утверждаете, что
были и остаетесь советским человеком, преданным партии коммунис-
том? Так помогите Центральному Комитету разгромить это змеиное гнез-
до ее матерых врагов! Как, вы не знаете ни о каком гнезде? Пожалуйста,
читайте показания Икса, Игрека и Зета, которые давно признались в своей
вражеской деятельности и единодушно, кстати говоря, называют вас
своим активным сообщником. Теперь-то вы понимаете, что антипартий-
ная группа существовала, и вы вольно или невольно способствовали ее
подрывной деятельности? И вот в показания подследственного - «со-
ветского человека» и «настоящего коммуниста» - добавляют новые крас-
ки в и без того глубоко отрицательный портрет его товарищей и друзей
по многолетней совместной работе, уже признавших себя «врагами на-
рода». Конечно, в предлагаемом ему тексте он не жалеет и себя, так как
нс может быть неискренним с партией и ее ЦК и «должен раз и навсегда
освободиться от налипшей на него грязи». Тем более что арестованному
«объясняли»: «следствие - это орган ЦК», «это голос Центрального Ко-
митета партии и, ведя борьбу со следствием», он ведет борьбу с ЦК. Так,
будучи на всех этапах своего беззаветного служения партии и народу
людьми чести, когда их стали превращать в кровавое месиво, большин-
ство из них оказались ее невольниками.

Но здесь, уважаемые читатели, возникает вопрос: невольниками ка-
кой чести они стали, оказавшись в ситуации, когда их вынуждали клеве-
тать и на себя, и на других людей? Партийной (политической) или чело-
веческой? А может быть, и теперь, как было на протяжении всей их со-
знательной жизни, эти понятия все-таки совпадали в их сознании? Не
помогут ли понять все это тюремные письма Бухарина Сталину, нрав-
ственные муки Николая Ивановича и других смертников, поставленных
перед той же раздирающей душу проблемой в ЗО-е гг.? Не берусь отве-
тить за погибших на такие трагические вопросы и оставляю их для об-
думывания тем, чей разум и чувства они заденут.

Но какими бы ни были по этому поводу размышления каждого из
арестованных, дальнейшее было, как говорится, делом следственной
техники: мысль («очищаться», так до конца) возводится в ранг поступ-
ка, ему придается статус заговорщического, вражеского проступка, а
тот квалифицируется как преступление перед партией, государством и
народом со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ловушка, скон-
струированная и успешно примененная еще в 30-е гг., захлопывается,
после чего другие арестованные начинают под диктовку следствия под-
писывать, а то и сами произносить осуждающие их самих формулиров-
ки, тем самым невольно исполняя новые па в становящемся теперь уже
общим для них танце смерти. Так созданная Сталиным машина уничто-
жения людей неумолимо втягивала намеченные жертвы в свое чрево, и
попытки бороться с нею на почве права, истины, логики были заранее
обречены на провал.

Эта зловещая «технология» особенно откровенно и цинично была
использована при создании так называемого ленинградского дела,
пожалуй, самой грязной стряпни из всех, когда-либо готовившихся на
сталинской уголовно-политической кухне. Ведь то, что в прошлом бо-
лее или менее воспринималось внутри страны и отчасти даже за рубе-
жом, - шпионаж, вредительство, заговоры с целью реставрации капита-
лизма, покушения на «вождя народов» и его окружение и т. п. обвине-
ния - уже не лезло ни в какие ворота после войны, да еще в применении
к тем, кто в массовом сознании был (и остался доныне) олицетворением
беспримерного мужества ленинградцев во время блокады города или
руководил экономикой страны в годы самых тяжких за всю ее историю
испытаний, кто всегда находился в общем строю со своим народом. При-
шлось поэтому прибегнуть к еще более нечистоплотным методам - ком-
прометировать этих людей на личном уровне, придать каким-то быто-
вым фактам политическое значение, а обычным деловым решениям
приписать преступный характер, антипартийную и антигосударственную
направленность и тем самым подвести арестованных под расстрельные
статьи Уголовного кодекса.

Именно поэтому сами сотрудники современного ФСБ, знакомые как
с «ленинградским», так и с другими сфабрикованными «делами» подоб-
ного рода, называют его не иначе, как грязным. Тем большее недоуме-
ние вызывает абзац в интервью начальника Центрального архива ФСБ
Н. П. Михейкина газете «Труд». Уважаемый генерал в весьма неудачном
контексте упоминает о том, что родные братьев Вознесенских (на самом
деле так поступил лишь автор этой книги и только по отношению к «де-
лам» своих родителей) «попросили без их разрешения никогда и никого
с этими делами не знакомить». Оставляя в стороне конкретные замеча-
ния, возникающие при ознакомлении с этой частью текста, напомню
читателям, включая и Николая Петровича, что личная жизнь человека,
ее тайна оберегаются законом, о чем здесь же сказал он сам. Но, к сожа-
лению, в своих размышлениях он упустил тот очевиднейший для каж-
дого знакомого с «ленинградским делом» факт, что она-то, как и обще-
ственная, государственная деятельность, и была до предела вывернута
наизнанку, искажена и оболгана в его материалах. И я не думаю, что,
окажись автор интервью (к счастью, надо полагать, чаша сия миновала
его) на моем месте, он поступил бы иначе и согласился бы на тиражиро-
вание заведомой лжи и грязи в адрес своих родных и близких. Это было
бы еще одним, уже посмертным оскорблением людей, всю жизнь отдав-
ших своей стране, государству и уничтоженных от его же имени. Сдела-
но же это было тогдашним МГБ и его дирижерами для того, чтобы на
фоне не выдерживающих никакой критики с логической, политической,
правовой и прочих точек зрения обвинений хоть как-то усилить отрица-
тельное эмоциональное впечатление об оклеветанных следствием лю-
дях. Поэтому-то, наверное, оно во всей литературе именуется так назы-
ваемым «ленинградским делом» и, вопреки правилам грамматики, пос-
ле выделенных мной слов берется в кавычки, ибо оно не было только
ленинградским, и главное - по существу - не было и «делом».

Пишу обо всем этом потому, что нынешняя молодежь, а возможно, и
будущие исследователи вряд ли поймут без подобных пояснений психо-
логию людей, сформировавшихся в крайне неординарных и непривыч-
ных уже сегодня условиях сравнительно недавнего прошлого, когда в
плоть и кровь сотен тысяч, если не миллионов защитников и строителей
нового общества вошла партийная дисциплина в том ее понимании, ко-
торое сложилось в первые послереволюционные и особенно - в сталин-
ские времена. Пожалуй, наиболее точно выразил ее главное содержание
Николай Алексеевич, говоривший и после обрушившихся на него пре-
следований: «ЦК всегда прав». Однако на практике это означало, как
уже упоминалось, нечто иное - Сталин всегда прав. И если первая фор-
мула была по меньшей мере сомнительна, то уж ее реальная трансфор-
мация заставляет пытающихся разобраться в нашем прошлом содрогаться
и поныне.

Не могу не сказать, однако, что порой приходится вздрагивать и от
нынешних писаний. Так, был случай, когда И. Меттер посвятил в одном
из журналов несколько абзацев «анализу» психологии моих родствен-
ников, умудрившись переврать реальные факты таким невероятным об-
разом, что ошибок в этом весьма претенциозном «эссе» оказалось боль-
ше, чем строк. Пришлось написать по этому поводу письмо-протест
«Можно ли измерить величину подлости?». Заканчивался материал
таким пассажем: «Ныне стало возможным измерять ранее неизмеримое.
11о для всякого измерения нужна, как известно, соответствующая еди-
ница. Явление, именуемое подлостью, теперь можно измерять едини-
цей, которая с полным правом должна носить имя автора рассматривае-
мой статьи, - меггер». К чести редакции и этого человека в одном из
следующих номеров было помещено его извинительное письмо. Но по-
зднее, уже после смерти автора, получив доступ к архивным материа-
лам, я увидел, что в одном он все-таки был прав: некоторые члены на-
шей семьи действительно исповедовали принцип, согласно которому,
говоря несколько огрубляющими суть вопроса словами публикации,
«родственных чувств у подлинного коммуниста не должно быть, ибо
превыше всего - родство с партией, беззаветная вера в партию». Как это
трактовать и оценивать вообще, а с нынешних позиций тем более - дело
другое. Но сам такой факт отрицать невозможно, и я, пользуясь случа-
ем, приношу, в свою очередь, извинения за то, что в своей отповеди ав-
тору не учел (по незнанию в то время) этого единственно правильного
замечания в его нелепом по существу, но, уверен, невольном пасквиле.

Трагедия 1949-1952 гг, именуемая ленинградским делом, относит-
ся к числу самых наглядных примеров того, как в сталинские времена
па пустом месте, из ничего создавалось нечто, приводившее к страдани-
ям и гибели одних в поучение и на страх другим.
Глава 8
НЕВОЛЬНИКИ ЧЕСТИ
(Окончание)

Где и как стряпались «признания» арестованных. - Сталин лично
отобрал главных кандидатов на расстрел и продиктовал обвинитель-
ное заключение по «ленинградскому делу». - Пьеса «Процесс» в теат-
ре абсурда. — Расстрелы в Москве. - Новые аресты и преследования в

Ленинграде.

В официальной литературе давным-давно имеется информация о
полной реабилитации погибших по так называемому «ленинградско-
му делу», приведены прямые свидетельства и выживших осужден-
ных, и тех, кто его состряпал, показывающие, что обвинения по нему
были насквозь сфальсифицированы, и даже раскрывающие техноло-
гию этой дымящейся кровью кухни. Кстати, в тамошнем, эмгэбэш-
ном быту ее так и называли - «кухней Бровермана». Вот несколько
моментов из пока не публиковавшихся, кажется, материалов, связан-
ных с «ленинградским делом». Уже через три месяца после смерти
Сталина идет допрос пресловутого Рюмина, упомянутого нескольки-
ми страницами выше.

«ВОПРОС: Что это за «кухня БРОВЕРМАНА»?

ОТВЕТ: Под таким названием нам, следователям,., была известна
организованная АБАКУМОВЫМ техника преступной фальсификации
следственных документов, осуществлявшаяся заместителем начальни-
ка секретариата АБАКУМОВА и особо доверенным его лицом - БРО-
ВЕРМАНОМ. (Из других показаний видно, что еще одним таким «дра-
матургом» был заместитель начальника Следственной части по особо
важным делам Шварцман. - Л. В.)

Обычно уже в какой-то мере сфальсифицированные протоколы доп-
роса арестованных по указанию АБАКУМОВА передавались БРОВЕР-
МАНУ, и он под видом корректировки искажал их до такой степени, что
от действительных показаний арестованных почти ничего не оставалось.
(Вот и попутный ответ на вопрос о «клише», о не свойственном под-
следственным и одинаковом для всех языке, на котором они якобы «го-
ворят» в протоколах. - Л. В.)

После таких «корректировок» вина арестованных и проходивших по
их показаниям лиц усугублялась, факты искажались и освещались в за-
висимости от требований АБАКУМОВА.

Эти «сочинения» БРОВЕРМАНА мы затем заставляли арестован-
ных подписывать как якобы их показания...

Следует отметить, что они (арестованные. - Л. В.) высказывали ис-
креннее изумление по поводу содержания этих «документов».
К арестованным широко и огульно применялись меры физического
воздействия, причем заместители начальника Следственной части по
особо важным делам ЛИХАЧЕВ и КОМАРОВ часто приезжали в Ле-
фортовскую тюрьму, расхаживали по кабинетам и избивали находив-
шихся на допросах арестованных, применяя садистские методы».

Предоставим слово и арестованному Комарову:

«Требовалось придумать такое начало допроса, которое в последу-
ющем нашло логическое, нарастающее развитие. Надо было показать
«борьбу арестованного со следствием» и «умело» разоблачить аресто-
ванного...

По ряду протоколов допроса фальсификация начиналась с первой
страницы. Арестованные, давшие показания в результате длительных
допросов или физического принуждения, «разоблачались» в протоколе
допроса как припертые к стене неопровержимыми доказательствами».

Подобных фактов - тьма, и в обвинительном заключении по делу
банды Абакумова совершенно справедливо сказано, что он «искусст-
венно фабриковал провокационные дела против честных советских граж-
дан, имея целью создать таким образом впечатление бдительной и ост-
рой работы возглавляемого им чекистского аппарата».

Вместе с тем некоторые современные тенденции в исторической или,
точнее, околоисторической литературе, пытающиеся обелить Берию и
Абакумова, исходят, не в последнюю очередь, из утверждения о том, что
между ними с какого-то времени существовали отчуждение и даже враж-
да, что второй из них был простым исполнителем воли Сталина, а пер-
вый вообще с 1946 г. отошел от руководства правоохранительными (хо-
чется назвать их, вспоминая те времена, правонарушительными) орга-
нами. Эти ложные версии вынуждают меня напомнить их сторонникам
и проповедникам, выступающим под флагом якобы исторической объек-
тивности, ряд фактов.

Прежде всего, не только Сталин использовал Абакумова, но и Аба-
кумов использовал Сталина. Как? Традиционно-бюрократическим пу-
тем с провокаторской спецификой МГБ: подсовывая «вождю» ложную
информацию, получал вполне предсказуемую его реакцию, после чего
использовал ее как директиву, которую он обязан провести в жизнь. Са-
мый простой пример именно такой технологии - арест Я. Ф. Капустина,
с выбитых показаний которого началась фабрикация «ленинградского
дела».

Реальные возможности Абакумова были несопоставимы с возмож-
ностями аналогичного чиновника в элементарно правовом государстве.
По его прямым указаниям прокуратура вообще была исключена из след-
ственного процесса, и, когда к нему, арестованному, пришел прокурор,
он отказался верить в такой абсолютно «противоестественный» факт.
Его бывшие подчиненные прямо говорили: «Считалось, что если Аба-
кумов принял решение осудить того или иного арестованного, то ника-
кой суд или прокурор, в каком бы состоянии ни находилось дело, изме-
нить принятое Министром решение не может» (Коровин Л. С.). «В быт-
ность АБАКУМОВА министром, если человек попадал в тюрьму, то уже
крышка: хоть он и не виновен, ему не выбраться на свободу, он будет
обязательно осужден, судьба его решена» (Комаров В. И.).

Абакумов был выкормышем Берии, и именно он выдвинул его на
пост министра. Об их реальных отношениях Абакумов писал из тюрь-
мы: «Дорогой Л. П.... Вы мне самый близкий человек... Я вам еще креп-
ко буду нужен... Всегда ваш - В. АБАКУМОВ». Заместитель начальни-
ка Контрольной инспекции при министре внутренних дел полковник А.
Болховитин утверждал: «Абакумов и Леонов многое делали почему-то в
контакте с Берия и для Берия», вплоть до отправки ему министром вто-
рых экземпляров основных документов. «Почему-то»? Потому, что Бе-
рия никогда не выпускал из своих рук фактического контроля над пра-
воохранительными органами. «Сталин не понимал по старости, что тог-
дашний нарком госбезопасности Абакумов докладывает ему обо всем
уже после того, как доложит Берии и получит указания, как сообщить
Сталину» - это свидетельство достаточно хорошо осведомленного в та-
ких вопросах Н. С. Хрущева.

И еще несколько соображений и свидетельств «вокруг» Берии в свя-
зи с попытками обелить и даже восславить его. Близкие к нему люди
характеризуют этого всесильного царедворца как человека, неспособ-
ного к умственному труду из-за своего чрезвычайно низкого интеллекта
и культурного уровня. Он не мог изложить или сформулировать (надо
полагать, в письменной форме?), утверждают они, то или иное положе-
ние. Поэтому ему «пришлось» взять на себя двойную роль литературно-
го вора и убийцы одновременно: приписав себе сфальсифицированную
книгу «К истории большевистских организаций в Закавказье», восхва-
лявшую Сталина в качестве якобы основоположника соединения социа-
лизма с рабочим движением на юге России (точно так же, дескать, как
Ленин на севере, в Петербурге), он уничтожил ведущего ее автора и,
при руководящей роли «корифея» в этом процессе, тех, кто знал или мог
знать о действительном развитии описываемых событий. Правда, героя
«своего» творения он в узком кругу сам называл «великим фальсифика-
тором». Может быть, в частности, потому, что тот личным вмешатель-
ством в создание этого «шедевра» возвел в степень содержащуюся ис-
торическую ложь в нем: «...решающую роль в создании данной книги
сыграла личная помощь вождя партии, его руководящие и направляю-
щие указания» - это из показаний одного из оставшихся в живых авто-
ров книги.

Вскоре после ее выхода в свет именно у Берии в руках непосред-
ственно оказалось оружие, которым не обладал никто другой, разве что
кроме Сталина. «Сгноим в лагере», «превратим в лагерную пыль», «мы
вас арестуем», «мы тебя в порошок сотрем» - вот арсенал его «корон-
ных» приемов управления людьми. Как рассказывал М. С. Смиртюкову
Ф. Р. Козлов, бывший во время войны секретарем Ижевского горкома
ВКП(б), позвонивший ему Берия потребовал через неделю вдвое увели-
чить выпуск какого-то вида оборонной продукции и закончил разговор
гак: «Слушай, не сделаешь - руки-ноги переломаю!» Став руково-
дителем работ по созданию атомного оружия, «лично он никогда не вни-
кал в суть дела и не пытался этого сделать. Когда же мы встречали ка-
кие-либо трудности на пути и появлялась угроза невыполнения реше-
ний Правительства, Берия, не утруждая себя разбором дела по суще-
ству, применял оружие запугивания, угроз, издевательств над челове-
ческим достоинством» - это уже свидетельство секретаря Специально-
го комитета В. А. Махнева, отмечавшего в записке Маленкову: «Ценой
огромных затрат средств нашего народа мы решили атомную проблему.
Церия же был только эксплуататором (в буквальном смысле) всех этих
средств и сил, а прибыль (успехи) приписывал себе, пользуясь этим для
юго, чтобы втереться в доверие т. Сталина». Положим, в доверие-то к
нему он втерся давным-давно... Такова изнанка мифа о Берии как о та-
лантливом руководителе, который поддерживал и Сталин: ведь ему все-
гда и во всем важен был результат, а цена, пути и средства его достиже-
ния нашего «вождя» никогда не интересовали.

Приведу во многих отношениях характернейший пример. Осенью
1943 г. Сталин присвоил Берии звание Героя Социалистического Труда
за «особые заслуги в области усиления (курсив мой. - Л. В.) производ-
ства вооружения и боеприпасов в трудных условиях военного време-
ни». Формулировка не очень грамотная («усиление производства»), но
точная по смыслу. За эти вопросы в соответствии с их распределением
между членами Государственного Комитета Обороны (ГКО) отвечал,
наряду с другими его обязанностями, Н. А. Вознесенский. С самыми
высокими оценками его роли в организации военной экономики, при-
надлежащими широкому кругу авторитетных свидетелей происходив-
шего и современным ученым-историкам, читатели могли познакомить-
ся еще в главе 4. Решал он эти многообразные задачи, исходя из тех
конкретных условий, в которых находились и фронт, и тыл, потребнос-
!ей армии и реальных возможностей их удовлетворения, в том числе
путем маневров материальными ресурсами, и, конечно, с учетом такого
фактора, как героическое, самоотверженное перенапряжение сил про-
изводственников и всего народа. И вот в 1943 г. с фронтов посыпались
заявки на реактивные снаряды к «катюшам», а общий объем производ-
ства этих боеприпасов, хотя и увеличился только за один год почти вдвое,
нс мог покрыть резко возросшие потребности. Для того чтобы еще боль-
ше увеличить выпуск таких снарядов, пришлось бы уменьшить произ-
водство других, не менее важных видов боеприпасов. Именно так Н. А.
Вознесенский и доложил на заседании ГКО. Сталин все же распорядил-
ся найти возможность удовлетворить заявки фронтов на реактивные сна-
ряды, и Госплан должен был проработать этот вопрос и выполнить по-
ручение. Тут-то Берия и решил не упустить шанс отличиться перед Пред-
I сдателем и попытаться в очередной раз скомпрометировать в его гла-
зах своего главного потенциального «соперника» - Николая Алексееви-
ча. (До этого он уговорил Сталина, вопреки его предложению, не вклю-
чать Вознесенского, а заодно и Микояна в первоначальный состав ГКО.
«Корифей» довольно быстро разобрался в этой интриге и ее деловых
последствиях и в феврале 1942 г. исправил свою оплошность.)

А теперь предоставлю слово Г. П. Косяченко, заместителю предсе-
дателя Госплана, отвечавшему в нем за производство боеприпасов и рас-
сказавшего нижеследующую историю упоминавшемуся ранее Н. Л. Эр-
лиху.

После заседания ГКО Берия вызывает к себе на Лубянку Григория
Петровича, сидит в расстегнутой рубашке, пьет чай со сладостями.

- Косяченко, сколько нам требуется ракетных мин для «катюш»?

- 7 тысяч в день.

- А сколько мы даем?

- 3,5 тысячи.

- А почему не 7?

- Тогда надо уменьшить производство других боеприпасов.

- Я тебе даю два дня. Если не организуешь 7 тысяч, я тебя расстре-
ляю прямо в этом кабинете или запихну в подвал в 10 метров глубиной,
где ты подохнешь сам. Ты понял? Иди! Через два дня придешь в это же
время, в 4 часа.

Ни жив ни мертв Григорий Петрович отправился в Госплан, где вме-
сте со своими сотрудниками и работниками соответствующих мини-
стерств за двое суток непрерывной работы изыскал возможности вы-
пуска ежедневно 5 тысяч реактивных снарядов. Ровно в 4 часа он снова
у Берии. Тот сидит, развалившись в кресле. Косяченко докладывает:

- Мы с 3,5 вышли на 5 тысяч.

- Косяченко, ты дурак? Я тебя сейчас расстреляю! Я тебе сказал - 7!
Заявки с фронта ты получаешь?

- Получаю.

- Там 7! А ты мне принес 5! Ты у меня украл два дня! Ты что думал,
я с тобой цацкаться буду? Я тебе даю еще сутки. Не принесешь 7, пеняй
на себя!

На ватных ногах вышел от него Григорий Петрович. Добрался до
работы, благо недалеко, взял с собой М. А. Калинина (будущего управ-
ляющего делами Госплана СССР, а кем он был тогда, выяснить мне не
удалось) и вдвоем - к Вознесенскому. Как на грех, у того совещание. Но
по лицу Косяченко он понял, что произошло что-то чрезвычайное, пре-
рвал совещание, и, когда его участники вышли из кабинета, узнал, что
случилось. Вознесенский - руки за спину, ходит:

- То же самое товарищ Сталин мне сказал. Я ответил, что сейчас без
снижения производства других боеприпасов это невозможно.

- Через сутки Берия меня снова вызывает, Николай Алексеевич. Он
же действительно меня расстреляет!

- Это он может... Срочно вызывайте наркомов!
Сняли часть тоже нужной фронту продукции, «вышли» на 7 тысяч.
Через сутки Косяченко опять у Берии. Тот, как и в прошлый раз, пьет
чай, но теперь - хохочет:

- Дурак ты все-таки, Косяченко! Я все знаю: сам не мог, с помощью
Вознесенского вопрос решил. А я-то хотел товарищу Сталину доложить,
что это мы с тобой сделали. Хотел тебе дать возможность в люди вый-
ти, а ты ее упустил. Ну ладно, садись, пей чай с конфетами... Иди, рабо-
тай. Лично следи за этим вопросом и периодически мне докладывай!

Стремясь к максимальной достоверности и документальному под-
тверждению каждого, насколько это возможно, эпизода, я и этот рассказ
попытался перепроверить по разным источникам, добыл и переворошил
немало книг и сделал множество расчетов по дневному выпуску реак-
тивных снарядов и пороховых зарядов к ним во время войны. Вычис-
ленные данные не совпали с приведенными в рассказе, чему могут быть
разные причины, да и скачок в производстве реактивных снарядов про-
изошел уже в 1942 г., после чего оно оставалось до конца войны не толь-
ко высоким (около 11 тысяч в день), но и стабильным. Глубже разоб-
раться в истории этой проблемы мне не удалось, однако при любых воз-
можных уточнениях ясно, что Берия обошел, обогнал Госплан с помо-
щью... Госплана, а точнее, Вознесенского, доложил Сталину о досроч-
ном выполнении его поручения и получил, как мы уже знаем, высшую
награду за «усиление производства боеприпасов».

Впрочем, это был лишь один эпизод из тактики Берии, нацеленной
на укрепление своих позиций в руководстве, а главное, в глазах «вож-
дя» и на оттеснение от него других членов Политбюро и ГКО. О том, как
успешно он это делал, используя свои весьма специфические методы
оперативного руководства, как умело выбирал моменты (накануне, на-
пример, созревшего перелома в выпуске военной техники тут же пре-
подносил его Сталину в качестве своего личного достижения) для осу-
ществления тщательно подготовленных интриг против Молотова, Воз-
несенского и Микояна, полнее и шире рассказано в мемуарах Анастаса
Ивановича. Ну а о послевоенных комбинациях Берии против ряда круп-
ных работников, в том числе о его «подкопах» под Н. А. Вознесенского,
можно прочитать в книге Н. К. Байбакова «От Сталина до Ельцина».

Историями этими я ушел в сторону от собственно «ленинградского
дела», но думаю, такие эпизоды не будут лишними как штрихи, харак-
терные для той эпохи и действовавших в ней лиц. А теперь продолжим
рассказ об этом «деле».

Казалось бы, факты о нем и выводы из них, пусть и на других при-
мерах, чем приведенные в этой книге, в принципе известны и очевидны
каждому читающему и думающему человеку. Ан нет, время от времени
все равно сталкиваешься с творениями какого-нибудь лжеца, который
позволяет себе вопреки не только фактам, но, главное, решениям судеб-
ных органов о невиновности «ленинградцев» писать о них как о пре-
ступниках. Да только за это такого мерзавца можно и нужно привлекать
к уголовной ответственности за клевету и поношение тех, кто уже не
может сам дать им пощечину. Один из таких авторов - профессор (?!)
В. Жухрай, чью брошюру «Провокаторы» я недавно полистал у прилавка,
но не нашел в ней, к своему удивлению, главы о самом ее авторе... Дело
в том, что несколько лет тому назад он выпустил книгу, превозносящую
Сталина, где в свободной от правды манере пишет, в частности, о «ле-
нинградском деле». Он приводит отрывок из обвинительного заключе-
ния и сдабривает весь этот раздел таким количеством беспардонного
вранья, особенно в связи с Н. А. Вознесенским, за которое тоже, как
говорится, в приличном обществе бьют по морде. И все это варево он
выдает за истину, поскольку «они же признались»! Железная логика вер-
ного ученика «товарища Сталина»: тот, всю жизнь панически дрожав-
ший за свою шкуру, сначала давал указания пытать людей так, чтобы
любой ценой вырвать у них нужные ему признания в мифических пре-
ступлениях, а потом с удовлетворением говорил то же самое: они же
признались! Хотел бы я посмотреть на этаких сегодняшних «героев
мысли», поставленных на сталинский конвейер пыток и смерти, и по-
слушать, какими голосами, кому и какие гимны они запели бы. Впро-
чем, что это я «размечтался»: ведь всегда были, есть и будут люди и
всегда были, есть и будут среди них выродки.

Так вот, как раз о последних. Один такой - Абакумов - посылает
другому - Сталину - уникальный по своей почти наивной откровеннос-
ти документ:

«Совершенно секретно

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ ВКП(б)

товарищу СТАЛИНУ И. В.

При этом представляю список арестованных по ленинградскому делу
(похоже, в бумагах впервые появляется это название. - Л. В.).

Видимо целесообразно, по опыту прошлого (!! - Л. В.), осудить в закры-
том (курсив мой. - Л. В.) заседании Выездной сессии Военной Коллегии
Верховного Суда СССР в Ленинграде без участия сторон, т. е. обвинения и
защиты, группу человек 9-10 основных обвиняемых.

Остальных обвиняемых осудить в общем порядке Военной Коллегией
Верховного Суда СССР.

Для составления обвинительного заключения и подготовки дела к рас-
смотрению в суде, нам необходимо знать лиц, которых следует осудить в
числе группы основных обвиняемых.

Прошу Ваших указаний (курсив мой. - Л. В.).

В отношении состава Военной Коллегии Верховного Суда СССР доло-
жу Вам дополнительно.

В. Абакумов
Абакумов.

№ 6370/А

«18» января 1950 года».
Адресат подчеркивает просьбу об указаниях, что, как мы помним,
означает готовность дать их, а Поскребышев проводит по линейке черту
па полях вдоль всего текста, кроме строк о составе Коллегии, что тоже
означает: товарищ Сталин устно выразил в принципе согласие с внесен-
ными предложениями.

Удивительный документ, не правда ли? Всего в нескольких его строч-
ках - однозначная характеристика сталинского режима как антидемок-
ратического, антиправового, античеловеческого, а значит, исторически
обреченного. Другое дело, что крот истории роет свои подземные ходы
не так быстро, как хотелось бы нам, людям, чей век на земле, к сожале-
нию, слишком краток...

К записке Абакумова приложен за его же подписью «Список аресто-
ванных по ленинградскому делу». В этом документе - 44 фамилии, на-
чиная с Н. А. Вознесенского. Против фамилий - подробная справка о
том, что следствию удалось приписать каждому из них.

Просимые указания были получены, хотя на этом этапе предложе-
ние Абакумова о 9-10 основных обвиняемых показалось Сталину не-
достаточным: со свойственным ему размахом, когда речь шла о чело-
веческих жизнях, он предложил расширить состав участников буду-
щего закрытого процесса до 33 человек, указав их персонально. Об
этом говорят сохранившиеся документы: обвинительное заключение с
именами всех намеченных для этой цели лиц и предваряющая его за-
писка Абакумова:

«Совершенно секретно

Товарищу СТАЛИНУ И. В.

При этом представляю Вам обвинительное заключение по делу привле-
каемых к уголовной ответственности ВОЗНЕСЕНСКОГО, КУЗНЕЦОВА,
ПОПКОВА, РОДИОНОВА, КАПУСТИНА и других участников вражеской
группы подрывников в партийном и советском аппарате в Ленинграде, в числе
33 человек.

Прошу Ваших указаний.

В. Абакумов
Абакумов.
№ 7065/А

«23» августа 1950 года».

Времени между двумя записками Абакумова - от 18 января и 23 ав-
густа - прошло немало, целых 7 месяцев. Нельзя сказать, что они не
были напряженными для создателей «ленинградского дела»: продолжа-
лись многочисленные допросы, увязывались между собой «показания»
арестованных, собранные материалы «обогащались» новыми фактами
и обвинениями, оформлялись всякие текущие документы. Но главное -
из всего этого стряпалось общее для будущих подсудимых обвинитель-
ное заключение, родившееся в конце концов в августе, подписанное
начальником следственной части по особо важным делам МГБ СССР
генерал-майором Леоновым и утвержденное министром Абакумовым.
Впрочем, их «живых» подписей на этом документе нет: что утверждать,
если «Хозяин» своего мнения еще не высказал.Уже в этом, первом вари-
анте обвинительного заключения просматривается явный прогресс по
сравнению с подобными документами 30-х гг. Цель, правда, одна и та
же - уничтожение людей, но вчитайтесь в его начало:

«ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по делу привлекаемых к уголовной ответственности участников вражес-
кой группы подрывников в партийном и советском аппарате: ВОЗНЕСЕНС-
КОГО Н. А., КУЗНЕЦОВА А. А., ПОПКОВА П. С. (далее - перечень еще 30
кандидатов в подсудимые, в том числе А. А. и М. А. Вознесенские. - Л. В.),
всего в количестве 33-х человек».

Как видите, все-таки не шпионы, не диверсанты, не террористы, не
вредители (и не «враги народа», и не «изменники Родины», как лихо
пишут многие авторы, не знакомые с материалами «дела»), а «всего-
навсего» какие-то «подрывники в аппарате».

На записке министра МГБ «вождь» начертал: «Выз. Аб.» (явно -
«Вызвать Абакумова»), а на обвинительном заключении - развернутое
указание: «Во главе обвиняемых поставить Кузнеиова, затем Попкова
и потом Вознесенского». Право, в данном случае Сталину не откажешь
в определенной логике и даже тонкости мысли. Николая Алексеевича
надо было убрать в тень, так как сохранять его в роли «коренника» на
будущем процессе (хотя и числя его по всем документам следствия не
как члена Политбюро и заместителя Председателя Совета Министров
страны, а только как председателя Госплана СССР) значило сразу по-
ставить под сомнение главное обвинение. О каком противопоставлении
под его руководством ленинградской партийной организации ЦК ВКП(б),
организации вражеской группы в Ленинграде и прочем в этом же духе
можно было говорить в 1950 г., если он с 1937 г. работал в Москве и
большинство привлеченных к «делу» людей даже в глаза не видал? Его
можно было только «пристегнуть» к нему, отвести ему роль пособника
тех, кто якобы организовал преступную группу в Ленинграде еще в 1938 г.
Нельзя не восхититься столь точным выбором начала этого отсчета: сразу
видна ее духовная связь с не выкорчеванными в то время до конца «вра-
гами народа». Нет, тысячу раз был прав «вождь и учитель», говоря «вы
все слепые щенки и котята», ничего без него толком сделать не умеют,
во все приходится вмешиваться самому.

И действительно, «товарищ Сталин» сам занялся любимым делом -
выделил из приложенного списка обвиняемых 9 человек для заглавного
процесса, т. е. вернулся к первоначальной идее, и, используя свой опыт
30-х гг., лично переработал текст обвинительного заключения. Абаку-
мов на «своем» процессе постоянно, вплоть до последнего слова, утвер-
ждал, что не только все аресты совершались им по указаниям высшей
инстанции, но и обвинительное заключение по «ленинградскому делу»
было продиктовано «вождем». А тот не жалел себя ради спасения Роди-
ны от очередного заговора: в августе 1950 г. Абакумов, Леонов, Комаров
и Шварцман выезжали на 10 дней «в служебную командировку в Сочи
для составления и согласования одного важного документа (из показа-
ний его подельников выясняется, что это было обвинительное заключе-
ние по «ленинградскому делу». - Л. В.) с Главой Советского правитель-
ства, который проводил свой отпуск на юге». Впрочем, почему «не жа-
лел себя»? Ведь такая работа и была «наивысшим наслаждением для
настоящего мужчины», за какого он выдавал себя.

В результате уже в сентябре такое переработанное, исправленное и
дополненное заключение было официально представлено Сталину вме-
сте с сопроводительной запиской Абакумова и Главного военного про-
курора генерал-лейтенанта юстиции Вавилова (А. П.):

«СОВ. СЕКРЕТНО

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ ВКП(б)

товарищу СТАЛИНУ И. В.

При этом представляем обвинительное заключение по делу КУЗНЕЦО-
ВА, ПОПКОВА, ВОЗНЕСЕНСКОГО, КАПУСТИНА, ЛАЗУТИНА, РОДИ-
ОНОВА, ТУРКО, ЗАКРЖЕВСКОЙ и МИХЕЕВА, всего в количестве девяти
человек.

Считаем необходимым осудить всех их Военной Коллегией Верховного
Суда Союза ССР, причем основных обвиняемых КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА,
ВОЗНЕСЕНСКОГО, КАПУСТИНА, ЛАЗУТИНА и РОДИОНОВА, в соот-
ветствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1950
года, к смертной казни - расстрелу, без права помилования, с немедленным
приведением приговора суда в исполнение. ТУРКО - к 15 годам тюрьмы,
ЗАКРЖЕВСКУЮ и МИХЕЕВА - к 10 годам тюремного заключения каждого.

Состав суда определить: председательствующий - заместитель предсе-
дателя Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР генерал-майор юс-
тиции МАТУЛЕВИЧ И. О., члены суда - генерал-майор юстиции ЗАРЯНОВ
И. М. и генерал-майор юстиции ДЕТИСТОВ И. В.

Дело заслушать в Ленинграде без участия сторон (прокурора и адвока-
тов) в закрытом заседании, без опубликования в печати, но в присутствии
100^150 чел. из числа партийного актива ленинградской организации.

Слушание дела, с учетом необходимости тщательной подготовки судеб-
ного разбирательства, можно было бы, по нашему мнению, начать 25 сен-
тября 1950 года.

Просим Ваших указаний.

АБАКУМОВ
« » сентября 1950 г».	ВАВИЛОВ.
Документы эти были представлены 4 сентября. Теперь Сталин счел
«дело» подготовленным к процессу, и оставалось лишь более или менее
прикрыть завершающую стадию творившегося беззакония официаль-
ным соблюдением требующихся по нормам права действий и соответ-
ствующим документальным их оформлением. 27 сентября помечен «Про-
токол подготовительного заседания Военной Коллегии Верхсуда СССР»,
на котором было утверждено обвинительное заключение и вынесено
«Определение». Дело было «назначено к слушанию на 29 сентября 1950
года в гор. Ленинграде в открытом (курсив мой. - Л. В.) судебном засе-
дании Военной Коллегии, без участия обвинения и защиты и без вызова
свидетелей». И опять-таки правильно перерешил с точки зрения своих
задач «тов. Сталин»: по существу закрытое, но объявленное открытым
судебное заседание позволяло «пригласить» на него какой-то круг лю-
дей, через которых напоминающее, одергивающее, дисциплинирующее,
подчиняющее воздействие процесса и завершающего акта его - приго-
вора дойдет до сознания всех тех, кому он прежде всего и предназначен,
т. е. до руководителей разного ранга и этой вечно фрондирующей гни-
лой интеллигенции.

28 сентября обреченным дали (по документам - в Москве) распи-
саться в том, что они ознакомились с обвинительным заключением, и
перебросили их в Ленинград, где 29-го и 30-го и состоялось так называ-
емое судебное заседание. Оно проходило в Ленинградском окружном
доме офицеров на углу Кирочной улицы и Литейного проспекта.

Как рассказывал Н. Л. Эрлих, вручая ему «Пригласительный билет
на судебное заседание», секретарь парткома Невского машиностроитель-
ного завода предупредил: «Это будет суд над злейшими врагами наро-
да». Да и обставлено все было как крупная спецоперация: задействова-
ли два батальона войск МГБ, здание охватили тремя кольцами охраны с
тройной же проверкой документов, на каждом шагу внутри него нахо-
дились вооруженные посты солдат и офицеров. Малый лекционный зал
- человек на 200 - заполнили следователи «злейших врагов», верхушка
МГБ, новое ленинградское руководство и получившие «пригласитель-
ные билеты».

Подсудимых разместили с правой стороны сцены, за наспех сколо-
ченной загородкой. Н. А. Вознесенский сидел первым, с ближайшего к
залу края, рядом с ним - А. А. Кузнецов. По свидетельствам нескольких
очевидцев, выглядели они оба скверно даже на фоне остальных подсуди-
мых, тоже не блиставших здоровьем, хотя за неделю до процесса им улуч-
шили питание и вообще стали готовить к появлению на публике. О самом
этом судебном спектакле ходили разные толки, достоверность которых
без опоры на широкий круг архивных материалов, остающихся пока зак-
рытыми, определить трудно. Ясно одно - это был действительно спек-
такль, тщательно подготовленный ассистентами главного его постанов-
щика, многократно отрепетированный, с хорошо выученными всеми «ак-
терами» текстами их ролей. Сообщали даже (проверить это не удалось),
что была и генеральная репетиция: подсудимых привели в зал и вроде бы
начали процесс, в ходе которого кто-то из них стал отказываться от выби-
тых следствием показаний и опровергать обвинения. Это вызвало друж-
ный хохот судей и присутствовавших в зале «специалистов в штатском».
Подсудимым объяснили, что это была лишь проверка того, как они будут
вести себя на процессе, а с правдолюбцем дополнительно «поработали»
так плотно, что действительное заседание прошло без сучка и задоринки.
Некоторые приглашенные на него в дальнейшем, естественно, встреча-
лись в разных ситуациях друг с другом и, обмениваясь воспоминаниями и
впечатлениями о нем, были единодушны: это был не суд, а обычное...
партийное собрание. Правда, со смертельным для шести из его участни-
ков исходом, но с соблюдением всей партийной атрибутики того времени:
признанием безусловной мудрости и правильности решений ЦК, самооб-
винениями и самоуничижениями, восхвалениями Верховного Главноко-
мандования во время войны и его неоценимой помощи Ленинграду, с
просьбами дать возможность искупить «преступления» на любой работе,
которую доверит им Центральный Комитет...

И впрямь, перечитываешь протокол заседания и видишь только го-
лословные обвинения и такие же покаяния бывших ленинградских ру-
ководителей «в том, что они проводили вредительско-подрывную рабо-
ту в партии, и, намереваясь, подобно зиновьевцам, превратить ленинг-
радскую организацию в свою опору для борьбы с ЦК ВКП(б) насажда-
ли в ней недовольство в отношении ЦК ВКП(б), избивали и устраняли
честных коммунистов из руководящего состава ленинградской органи-
зации и заменяли их политически и морально разложившимися людь-
ми, расставляли антипартийных людей в других пунктах СССР и, опи-
раясь на них, имея в руках ленинградскую организацию, ставили целью
изорвать партию изнутри и узурпировать партийную власть...». В этой,
первой части преамбулы «Обвинительного заключения по обвинению...»,
приводимого с сохранением орфографии авторов, я выделяю курсивом
понятия, показывающие якобы антипартийную направленность якобы
намерений руководителей города. Но в Уголовном Кодексе РСФСР (из-
дания как раз того, 1950 г.), по статьям которого их «судили» и расстре-
ляли, нет ни слова о партии, а значит, и о преступлениях перед ней! Это
тоже к вопросу о сталинской социалистической «законности».

Концовка же преамбулы обвинительного заключения по своему со-
держанию относится не только к руководителям Ленинграда, но и к
11. А. Вознесенскому и М. И. Родионову: они-де «вели подрывную работу в
государственных органах, нарушали государственные планы, дезорга-
низовывали распределение материальных фондов и снижали темпы раз-
ни гия народного хозяйства страны». В таком, перевернутом с ног на го-
лову виде были, по существу, представлены невиданные в истории тем-
пы и результаты восстановления и развития советской экономики в пер-
вые послевоенные годы и естественные для тех условий методы управ-
ления ею.
Поразительно и то, каким не только убогим по смыслу, но и просто
бездарным с точки зрения соблюдения правовой формы был этот «про-
цесс» - с ослиными ушами заданности и предопределенности, торча-
щими из каждого вопроса и каждого отрепетированного ответа, алогич-
ный во всем, вплоть до выбора статей обвинения. Их было три: 58-1-«а»,
58-7 и 58-11.

Так вот, по статье 58-1-«а» можно было расстрелять виновного в
шпионаже, выдаче военной или государственной тайны, переходе на
сторону врага, бегстве или перелете за границу. Но никому из подсуди-
мых таких преступлений даже в то время приписать было невозможно,
и подобных обвинений и не было.

По статье 58-7 можно было осудить к расстрелу виновных в эконо-
мических преступлениях, совершенных в контрреволюционных целях,
а также «в интересах бывших собственников или заинтересованных ка-
питалистических организаций». Но и такие обвинения не звучали и зву-
чать не могли.

По статье 58-11 можно было бы расстрелять подсудимых, если до-
казать преступления по первым двум из этого перечня статьям. Но все
ограничивалось чисто словесными обвинениями в самой общей форме,
ни в малейшей степени не связанными с содержанием упомянутых ста-
тей, без единого действительно подходящего под них факта, без хотя бы
нескольких цифр, подтверждающих обоснованность претензий к под-
судимым.

Мало того. Обвиняемых судили по Указу Президиума Верховного
Совета СССР от 12 января 1950 г. «О применении смертной казни к из-
менникам родины, шпионам, подрывникам-диверсантам», хотя они не
«подходили» ни под одну из перечисленных в нем позиций. Этих обви-
нений не было даже в обвинительном заключении! И немудрено: ду-
маю, следствие понимало, что ни один из них такое обвинение не под-
писал бы даже под самыми чудовищными пытками. И наконец, приго-
варивать к высшей мере арестованных в период отмены смертной казни
в стране по всем нормам советского права, не говоря уже о мировом,
было невозможно. Впрочем, почему невозможно? - расстреляли же...
Так что автором такой юридической подлости, за которую нашу страну
во времена Хрущева чуть не исключили из просоветской тогда Между-
народной ассоциации юристов-демократов, был не он, нарушивший этот
принцип и незаконно расстрелявший валютчика Рокотова, а Сталин,
применивший подобный прием еще в 1950 г. Тогда Ассоциация не про-
тестовала, ведь, как уже сказано, названный открытым процесс по су-
ществу был закрытым, и не исключено, что, делая его таким, «корифей»
учитывал и возможность неблагоприятного международного резонанса.

Не могу не отметить попутно в связи с этим указом еще одну «оча-
ровательную» деталь: он был принят, в частности, с учетом исключи-
тельной преданности «Советскому Правительству всего населения Со-
ветского Союза». Оказывается, в сталинском государстве не правитель-
ство преданно служило своему народу, а, наоборот, народ преданно слу-
жил правительству! Так оно и было, но зачем же столь неделикатно ука-
зывать населению на его действительные место и роль в родном Отече-
стве? Да, все-таки в подсознании правды порой содержится куда боль-
ше, чем в сознании, и время от времени она вырывается на поверхность.

Рассказываю об этих юридических и политических моментах, по-
скольку арестованным по «ленинградскому делу» внушали: за их согла-
сие подписать («в интересах партии»!) выдвинутые против них обвине-
ния, за точное следование подготовленному сценарию процесса, безус-
ловное признание в несовершенных преступлениях и публичное осуж-
дение самих себя и сотоварищей гарантируется жизнь, работа на благо
страны и благополучие семей. Не исключено даже, что подсудимые во-
обще не имели представления о направленном прежде всего именно
против них восстановлении смертной казни. Более того, все они полу-
чили заверения в том, что, каким бы ни был приговор, он станет всего
лишь данью общественному мнению и не будет исполнен. Приемы, как
рассказано в книге, для Сталина отнюдь не новые, многократно опробо-
ванные в пресловутые 30-е гг., но подсудимым ленинградцам вряд ли
известные: информация о них, как правило, исчезала вместе с теми, к
кому они адресовались, а нередко и с теми, кто их применял. К тому же
утопающий хватается за соломинку... Да и «суфлеры» в часто устраива-
емых перерывах корректировали ход выступлений подсудимых.

И тут уж я не могу не привести хотя бы часть по-своему замечатель-
ного свидетельства упоминавшегося чуть выше Коровина - для тех, кто
еще думает, что процесс в Ленинграде не был инсценировкой. «В МГБ
СССР была создана детально разработанная система так называемой
подготовки к судебным процессам...

Смысл этой порочной системы подготовки судебных процессов зак-
лючался в том, что, отстранив прокуроров от наблюдения за следстви-
ем, лишив их возможности вместе с судьями тщательно изучать дела,
Абакумов, Леонов (начальник следственной части по особо важным де-
лам, генерал-майор) и заместители последнего перед судом переключа-
ли следователей на обработку арестованных осторожно с тем, чтобы они
на суде подтвердили данные на следствии показания.

В процессе такой «подготовки» арестованных дело доходило до та-
ких фактов.

Комаров готовил к судебному процессу арестованного (назову его
14, поскольку это не Н. А. Вознесенский, а о других подсудимых считаю
возможным говорить лишь в весьма узких рамках. - Л. В.). После суда
Комаров в кругу следователей (я был в их числе) рассказал, что ему уда-
лось настолько хорошо подготовить к процессу, что тот на суде под-
твердил такие обстоятельства, о которых он и не показывал совершенно
на следствии.

По заявлению Комарова на суде произошел такой эпизод (орфогра-
фия подлинная. - Л. В.)\ председательствующий, выслушав показания
М, задал ему примерно такой вопрос: «Следовательно Вы ставили перед
собою целью свержение существующего в СССР строя?» М, хотя и не
давал таких показаний на следствии, на вопрос председательствующего
ответил утвердительно.

Когда в перерыве между судебными заседаниями Комаров зашел в
камеру М, последний сказал ему: «Я Вам, Владимир Иванович, дал обе-
щание, что буду вести себя на суде хорошо. Вы мне разъяснили, что
это нужно сделать в интересах партии. Только поэтому на вопрос пред-
седателя суда я и ответил утвердительно, хотя целей свергать совет-
скую власть у меня не было. Прошу предупредить председателя суда,
чтобы он мне больше не задавал подобных вопросов» (курсив мой. -Л. В.).

Комаров... сумел и тут убедить М, что все это пустяки, что председа-
тельствующий излишне обобщил, а все для него - И обойдется благопо-
лучно (курсив мой. - Л. В.).

Тут же Комаров сказал: вот, учитесь, как надо готовить судебные
процессы.

Я не могу подобное поведение Комарова назвать ничем иным, как
провокационным».

Чтобы задуманный спектакль состоялся, нужно было из «артистов»,
или, точнее, статистов, создать единый ансамбль, для чего такой же об-
работке необходимо было подвергнуть каждого и выдать им всем анало-
гичные обещания. Тем более неожиданным для шестерых из них был
вынесенный смертный приговор. В какой-то мере их надежда на то, что
они еще смогут работать и принести пользу своему народу, просматри-
вается в последних словах подсудимых, когда они почти по трафарету
обещают трудом искупить свою вину. Впрочем, не хочу преувеличивать
значение этих, возможно, ритуальных в таком положении фраз. Несколько
большее, мне представляется, значение для понимания скрытых пру-
жин происходившего на процессе имеет эпизод, пересказанный мне
Н. Л. Эрлихом. Он был только на одном заседании, а его друг, первый сек-
ретарь Московского райкома партии в Ленинграде А. Ф. Иванов присут-
ствовал на всех заседаниях «суда». Александр Федорович, считал Нико-
лай Львович, являлся порядочнейшим человеком, словам которого мож-
но было доверять абсолютно. И он рассказал, что как только председа-
тель суда огласил приговор, Н. А. Вознесенский вышел из-за загородки,
оттолкнул пытавшихся остановить его охранников и, подойдя к судейс-
кому столу, сказал Матулевичу:

- Мне нужно позвонить товарищу Сталину!

- Сталин вам не товарищ! Вы хотели его убить! - ответил тот, хотя о
таком обвинении речь в связи с «ленинградским делом» никогда не шла.

Видимо, тогда (это уже из других устных рассказов о процессе) Ни-
колай Алексеевич обратился к залу:

- Передайте Сталину, что я не виноват в тех преступлениях, которые
здесь предъявляются, что все это - гнусная провокация Берии и
Маленкова!
И тут - об этом говорится в книге А. Антонова-Овсеенко «Берия» со
ссылкой на документы - на обреченных набросили белые саваны и в
таком виде вытащили их из зала. А когда Абакумова спросили уже на
его собственном процессе, зачем это сделали, он ответил:

- Для психологического воздействия на присутствующих. Все дол-
жны были видеть наше могущество, несокрушимую силу Органов.

Некоторое правдоподобие истории с мешками придают свидетель-
ства ряда людей о том, что в конце процесса произошла не только опи-
санная выше сцена с Н. А. Вознесенским, но прозвучало и другое, тоже
не предусмотренное сценарием МГБ, заявление А. А. Кузнецова. В офи-
циальном протоколе судебного заседания 29-30 сентября 1950 г. ни о
том ни о другом событии не упоминается. А в литературных источниках
приводится, опять же со ссылкой на устные свидетельства, фраза А. А.
Кузнецова, произнесенная якобы в последнем слове (что совершенно не
увязывается со смыслом зафиксированного в стенограмме - уж скорее
она, такая фраза, могла прозвучать после объявления приговора), о том,
что «история нас оправдает!». Нет в этом документе и более широкого
заявления Н. А. Вознесенского в рамках его последнего слова, закон-
чившегося вышеприведенной просьбой сообщить о его невиновности
Сталину. Об этом поведал на июньском (1957 г.) Пленуме ЦК КПСС
секретарь Ленинградского горкома партии В. Н. Малин. И хотя его ин-
формация в каких-то деталях не полностью совпадает с другими расска-
зами, я склонен довериться его памяти, так как стилистика приведенно-
го им высказывания характерна для образа мысли и строя речи Возне-
сенского, а главное потому, что он на протяжении всего «суда», включая
и воспроизведенное Малиным заявление, признавал себя ответственным
только за те участки работы, которыми руководил, но полностью отри-
цал свое участие в деятельности «вражеской группы», с которой тем не
менее «состоял в преступной связи», поскольку всячески помогал Ле-
нинграду, особенно в его послевоенном восстановлении. Сидевшие ря-
дом с ним товарищи-по несчастью, правда, его неоднократно «поправ-
ляли», утверждая, что «и он являлся участником нашей преступной груп-
пы», и «суд» в тексте приговора причесал их под одну гребенку, объявив
всех равно ответственными по всем пунктам обвинения и за все время,
начиная с 1938 г. Возможно, что не только неожиданный приговор, но и
бредовый характер его мотивации стал причиной, подтолкнувшей Ни-
колая Алексеевича к попытке переговорить со Сталиным и последовав-
шего затем обращения к присутствовавшим в зале. Ну а разнобой меж-
ду воспоминаниями очевидцев «процесса» и его протоколом скорее все-
го говорит о том, что и этот документ подвергся «чистке» прежде, чем
был отправлен на вечное хранение в архив.

Не знаю, сообщил ли кто-нибудь и когда-нибудь Сталину об этих
эпизодах, но вполне допускаю, что из-за страха перед ним такую ин-
формацию утаить не могли. Тем более что почти в каждом перерыве в
заседании, а их делали часто, «Абакумов либо Матулевич докладывали
по телефону о ходе процесса лично Сталину» (В. И. Демидов, В. А. Ку-
тузов. «Ленинградское дело»). Это и понятно: разве мог он, автор,
сценарист, главный режиссер, вложивший так много своих усилий в со-
здание этого «дела», оставить свое выношенное дитя без присмотра в
момент его родов? Недаром Маленков на неоднократно цитированном
июньском (1957 г.) Пленуме ЦК, говоря об организации «ленинградско-
го дела», прямо заявил: «Это все делалось по личному указанию тов.
Сталина».

Да, так фактом остается то, что «для вынесения приговора», давно
уже назначенного, сформулированного и напечатанного, понадобилась
5-часовая пауза, с 19.45 до начала первого ночи. Возможно, это было
время колебаний и раздумий Сталина. Кроме того, как мы уже знаем, он
предпочитал свои единоличные, особенно - уязвимые с той или иной
точки зрения решения оформлять для истории в виде единодушного кол-
лективного мнения Политбюро. Во всяком случае, 30 сентября Сталин
или не был в своем кремлевском кабинете, или не принимал там никого,
но именно такой датой помечен протокол заседания Политбюро ЦК
ВКП(б), которое, вроде бы, среди множества прочих рассмотрело в тот
день и вопрос о судьбе ленинградцев. Трудно сказать, обсуждали ли его
члены реально хотя бы обвинительное заключение, т. е. документ досу-
дебный, не говоря уже о приговоре, который вообще должен был бы
составляться по итогам судебного следствия, или просто проголосова-
ли - не по телефону ли? - так, как предложил Генсек, кто с радостью,
добившись давно желаемого, кто с облегчением, что на этот раз минова-
ла его чаша сия, и со страхом в душе за свое непредсказуемое будущее,
или же Сталин принял решение единолично, а оформлено оно было как
якобы коллективное, но в этом документе зафиксировано:

«Решение от 30 сентября 1950 г.

135,- Вопрос МГБ.

Принять прилагаемые предложения в связи с обвинительным зак-
лючением по делу Кузнецова А. А. и др.

ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б)».

В качестве же приложения фигурировала уже известная читателям
записка Абакумова и Вавилова.

Ну а получив через несколько часов «добро» из Москвы, Матулевич
зачитал приговор, закончив эту процедуру в 0 часов 59 минут 1 октября,
и тут же, как было весьма предусмотрительно указано в той записке, дал
команду привести его в исполнение немедленно, что и произошло в
2 часа ночи, скорее всего - в Большом доме (Литейный проспект, 4), в
здании Ленинградского управления МГБ. На каждого расстрелянного
составлен соответствующий документ, например:
«СПРАВКА

Приговор Военной Коллегии Верховного суда СССР от 29-30 сен-
тября 1950 года в отношении осужденного к ВМН расстрелу Вознесен-
ского Николая Алексеевича 1903 года рождения, уроженца?. Чернь Туль-
ской обл. приведен в исполнение «/» октября 1950 года.

НАЧАЛЬНИК 3 ОТД 1 СЕКТОРА ОТДЕЛА «А» МГБ СССР

подполковник
Воробьев /Воробьев/».

При всех сомнениях в достоверности многих официальных доку-
ментов тех лет привожу этот потому, что в виде всякого рода слухов
бродят самые разные версии гибели Николая Алексеевича, некритичес-
ки перекочевавшие затем и в литературу - как историческую, так и ху-
дожественную.

Не удержусь от подобного греха и я. Десятки лет тому назад дошел
до меня рассказ со ссылкой на Хрущева о том, что, дав распоряжение
расстрелять ленинградцев, Сталин еще добрый час ходил по кабинету в
раздумье, а затем велел Поскребышеву соединить его с Берией, и между
ними состоялся такой разговор:

-	Я все-таки не верю в то, что Вознесенский мог предать. Сохраните
ему жизнь.

-	Они уже все расстреляны, - ответил тот.

Пауза...

-	Детей не трогать, - буркнул Сталин.

Косвенно этот рассказ подтверждается тем, что из десяти детей,
бывших в семьях Вознесенских, только обе дочери Николая Алексееви-
ча не были арестованы. На их долю тоже выпало немало испытаний, но
они, по крайней мере, остались в Москве и продолжали учиться. Неуже-
ли даже у абсолютных выродков хотя бы иногда прорывается на секун-
ду что-то человеческое?

1 октября Андрианов отправил Сталину шифртелеграмму в связи с
завершением судебного процесса, в которой отметил, что на нем при-
сутствовало 120 человек партийного актива Ленинграда. Замечу, что
большинство из них получили приглашение только на одно из четырех
заседаний, что лишний раз показывает, кем в действительности был за-
полнен зал во время процесса. «Все подсудимые, за исключением Воз-
несенского Н. и Родионова, в пред’явленных им обвинениях признали
себя полностью виновными. Вознесенский Н. и Родионов пытались вся-
чески выкручиваться и отмежеваться от враждебной антипартийной груп-
пы Ленинграда. Но показаниями остальных подсудимых и судебным
следствием изобличены и в последнем слове вынуждены были признать
себя участниками враждебной антипартийной группы и виновными в
совершенных ими преступлениях против партии и советского народа».
И даже здесь этот подлец Андрианов соврал: с самого начала и до пос-
леднего слова Николай Алексеевич отрицалучаслине во «вражеской груп-
пе» и признавал лишь «преступные связи» и «сообщничество» с нею,
выражавшееся в помощи Ленинграду по просьбе не столько включен-
ных, сколько вколоченных в эту группу руководителей города.

Поразительно, однако, как воспринимали эту ситуацию даже чекис-
ты, находившиеся в зале. Вот свидетельство В. И. Бережкова в его книге
«Питерские прокураторы»: «Я беседовал со многими ветеранами, кото-
рые присутствовали на суде в зале Ленинградского дома офицеров, и ни
один из них не сказал дурного слова о поведении там Вознесенского.
Наоборот, отмечали его спокойствие, твердость, порядочность и неприз-
нание им своей вины».

На Левашовской пустоши, что под Ленинградом, в этом зловещем
месте во рвах, следы которых остались до сих пор, - останки почти 40 с
половиной тысяч человек, расстрелянных по политическим обвинени-
ям с августа 1937 по 1954 г. Среди них - прах Н. А. Вознесенского и
других погибших ночью 1 октября 1950 г. Его семья поставила там па-
мятный знак - камень, на одной из сторон которого выбито: «ВОЗНЕ-
СЕНСКИЙ Николай Алексеевич 1.12.1903 - 1.10.1950». И это - един-
ственный зримый след его связи с городом, который он так любил и был
так предан ему, что и погиб именно по обвинению в постоянной заботе
и большой многолетней и разносторонней помощи Ленинграду. В эйфо-
рии и хаосе «демократических преобразований» и переименований ис-
чезло и имя Николая Алексеевича, которое в свое время носил Ленинг-
радский финансово-экономический институт, ставший затем Санкт-Пе-
тербургским государственным университетом экономики и финансов.
Не знаю, как вам, читатели мои, и руководству города, а мне это кажется
явно несправедливым: далеко не каждому - менее чем за 47 лет жизни -
удается сделать столько для науки, для людей, для страны и даже для
Ленинграда, как Николаю Алексеевичу.

Ну а в Москве тоже сохранилась - пока, по крайней мере, - самая
скромная из всех мемориальных досок на знаменитом в свое время доме
№ 3 по улице Грановского (теперь - Романов переулок) с надписью, обе
даты на которой, к слову, ошибочны: «Здесь с 1947 года по 1950 год жил
партийный и государственный деятель академик Николай Алексеевич
ВОЗНЕСЕНСКИЙ»...

Вернемся-ка и мы из второй столицы в первую, где банде Абакумова -
Матулевича после успешного завершения спектакля в Ленинграде пред-
стояло оформить намеченные расстрелы и прочие акции в Москве. При-
вожу очередной документ - на радость сталинистам и для горестных раз-
думий о нашем прошлом порядочным и не выжившим из ума людям:
«Совершенно секретно

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ ВКП(б)

товарищу СТАЛИНУ И. В.

При этом представляю список на остальных арестованных по ле-
нинградскому делу.

МГБ СССР считает необходимым осудить Военной Коллегией Вер-
ховного Суда СССР в обычном (именно так! - Л. В.) порядке, без учас-
тия сторон, в Лефортовской тюрьме, с рассмотрением дел на каждого
обвиняемого в отдельности:

Первое. - Обвиняемых, перечисленных в прилагаемом списке с 1
по 19 номер включительно: СОЛОВЬЕВА, ВЕРБИЦКОГО, ЛЕВИНА,
БАДАЕВА, ВОЗНЕСЕНСКОГО, КУБАТКИНА, ВОЗНЕСЕНСКУЮ,
БОНДАРЕНКО, ХАРИТОНОВА, БУРИЛИНА, БАСОВА, НИКИТИНА,
ГАЛЮШ, САФОНОВА, ГАЛКИНА, ИВАНОВА, БУБНОВА, ПЕТРОВ-
СКОГО, ЧУРСИНА, - к смертной казни - расстрелу, без права обжа-
лования, помилования и с приведением приговора суда в исполнение не-
медленно.

Второе. - С 20 по 32 номер списка включительно: ГРИГОРЬЕВА,
КОЛОБАШКИНА, СИНЦОВА, БУМАГИНА, БОЯР, КЛЕМЕНЧУК,
КУЗЬМЕНКО, ТАИРОВА, ШУМИЛОВА, НИКАНОРОВА, ХОВАНО-
ВА, РАКОВА и БЕЛОПОЛЬСКОГО, - к 25 годам заключения в тюрьму
каждого.

Третье. - С 33 по 38 номер списка: ТИХОНОВА, ПАВЛОВА, ЛИЗУ-
НОВА, ПОДГОРСКОГО, ВЕДЕРНИКОВА и СКРИПЧЕНКО, - на 15 лет
заключения в особый лагерь каждого.

Прошу Вашего разрешения.

В. Абакумов
АБАКУМОВ.

7220/А

«24» октября 1950 года».

Далее следовал «Список арестованных по ленинградскому делу» с
распределением по разрядам наказаний и кратким изложением обвине-
ний в адрес каждого - фактически уже приговоренного. Например, в
адрес А. А. Вознесенского высокоученое, надо полагать, следствие за-
писало, среди прочих обвинений, что он «составлял и издавал вредные
работы, в которых извращал марксистско-ленинскую науку». Прочие
обвинения, касающиеся его и других арестованных, были не менее «убе-
дительными». После этого оставалось только набросить на очередные
убийства и другие расправы легкий флёр юридической чистоты и пала-
ческой невинности.

Убедившись в добротности, с его точки зрения в тот момент (!), этих
документов, обер-палач написал было на первом из них: «Тов. Абакумо-
ву», но потом зачеркнул это указание и, очевидно, вызвав Поскребыше-
ва, поручил ему передать Абакумову свое решение. Оно и зафиксирова-
но традиционными для того подчеркиваниями по линейке всего текста
слева на полях и отдельно строки с просьбой разрешить намеченные
убийства и прочие расправы. Но дело все-таки серьезное, мало ли как
потом обернется, и Поскребышев пишет под зачеркнутым его шефом:
«т. Сталин не возражает» и ниже - «Сообщено т. Абакумову».

«Башмак» из-под колеса смерти был выбит, и оно покатилось со страш-
ной скоростью: уже 25-го (привожу примеры из наиболее мне близких)
Марии Алексеевне и Александру Алексеевичу были предъявлены прото-
колы об окончании следствия, причем им обоим, для солидности, что ли,
добавили к статьям, «приписанным» Николаю Алексеевичу, еще по од-
ной - 58-10, ч. 1 и 58-10, ч. 2 соответственно. Правда, в Уголовном кодек-
се разделения такой статьи на части просто не было, но разве это кому-
либо хоть сколько-нибудь мешало? 26-го им были предъявлены обвини-
тельные заключения. В делах сохранилась довольно любопытная бумаж-
ка из тех, что передают колорит ситуации прошлого (курсив мой. -Л. В.):

«Справка:

1.	ВОЗНЕСЕНСКИЙ А. А. арестован 19 августа 1949 и содержится
под стражей в Лефортовской тюрьме МГБ СССР.

2.	Вещественных доказательств по делу нет.

3.	Свидетелей, подлежащих вызову в суд, нет.

ПОМ. НАЧ. СЛЕДЧАСТИ ПО ОСОБО ВАЖНЫМ ДЕЛАМ
МГБ СССР - полковник

(СОРОКИН)».

Надо полагать, подобные документы очень облегчили тяжкий труд
Военной Коллегии Верховного суда СССР, в тот же день на своем подго-
товительном заседании принявшей так называемые определения, соглас-
но которым обвинительные заключения были утверждены и дела при-
няты к ее производству. И в этот же день подсудимые - а их было, судя
по датам расстрелов, не менее девяти - получили уведомления о пред-
стоящих судебных заседаниях, которые в закрытом, конечно, порядке и
состоялись 27 октября 1950 г.

Наверное, десятки раз за последние годы читал я протокол заседа-
ния, где игралась сцена «рассмотрения» обвинений в адрес А. А. Возне-
сенского, и скажу прямо, даже за этим текстом стоит в невероятных ус-
ловиях сохранивший свое достоинство человек, духовно не сломлен-
ный, до конца борющийся не только за жизнь, но и за свое доброе имя,
за справедливость. Удивительно, но и те же самые актеры-«судьи» вели
себя, в отличие от «процесса» в Ленинграде, вполне корректно и даже
как-то уважительно. Вероятно, потому, что там они должны были иг-
рать свою роль для публики и главного зрителя, точнее, читателя, Ста-
лина, а здесь такой необходимости у них не было. В приговоре они даже
сослались - для истории, что ли, или по юридическому шаблону? - на
статьи Уголовно-процессуального кодекса, говорящие, в частности, о том,
что «оценка имеющихся в деле доказательств производится судьями по
их внутреннему убеждению, основанному на рассмотрении всех обсто-
ятельств дела в их совокупности». Внутреннее убеждение у них было
одно: соблюсти форму, не меняя предопределенного содержания, и, ког-
да Александр Алексеевич отрицал и опровергал то или иное обвинение,
они просто переходили к следующему. Ведь приговор со всеми обвине-
ниями, «собранными» следствием, уже лежал перед ними, и изменять
заранее заготовленные тексты и тем более выводы никто из них не соби-
рался, да и не мог, если бы и захотел: ведь «т. Сталин не возражает»
против предложений МГБ...

Один раз в ходе «судебного заседания», когда Александр Алексее-
вич заявил, приведя соответствующие аргументы, что, вопреки завере-
ниям следствия, он ни в 1917(!) г., ни в дальнейшем никакого отношения
к народным социалистам не имел, Матулевич привел некую цитату из
протокола допроса подсудимого. Ответ прозвучал так:

«Подсудимый: Это не моя формулировка. Я только подписал прото-
кол допроса от 26-го декабря 1949 года. В действительности было так,
как я уже доложил суду выше.

Председательствующий: Из материалов дела видно, что некоторые
формулировки, с которыми вы были не согласны, вы оговаривали и соб-
ственноручно вносили исправления. Здесь же никаких исправлений вами
сделано не было.

Подсудимый: Верно, что в некоторых протоколах допроса я вносил
исправления, но только не в протокол моего допроса от 26-го декабря
1949 года. О причинах подписания этого протокола я не хочу говорить
суду Военной Коллегии (курсив мой. Напомню, это было после месяца
пыток и пребывания в чудовищных условиях карцера. По иронии судь-
бы, менее чем через год на «лефортовский конвейер» был поставлен...
Абакумов. В письме Берии и Маленкову, описывая «зверские выходки»
но отношению к нему, он рассказывает и о карцере: «...это была холо-
дильная камера с трубопроводной установкой, без окон, совершенно
пустая, размером 2 метра... без воздуха, без питания (давали кусок хле-
ба и две кружки воды в день)... Установка включалась, холод все время
усиливался. Я много раз... впадал в беспамятство. Такого зверства я ни-
когда не видел...» - Л. В.)...

Председательствующий: Кто вас выдвинул на должность министра
просвещения РСФСР?

Подсудимый: Я не знаю. О назначении меня на должность Министра
просвещения имел разговор с А. А. ЖДАНОВЫМ. В протоколе моего
допроса по этому вопросу записано иначе. Следователь сказал мне, что
без секретаря ЦК ВКП(б) по кадрам на такие должности не выдвигаются.
Я согласился с ним, а при подписании протокола был в таком состоянии,
что не мог осмысливать формулировки» (курсив мой. - Л. В.).
Виновным себя Александр Алексеевич признал только в том, что,
«будучи ректором Ленинградского университета, санкционировал при-
ем на профессорско-преподавательскую работу нескольких лиц без спе-
циальной проверки» и «поддерживал связь со своей бывшей женой» -
матерью двух его сыновей, кстати. «Больше я ни в чем себя виновным
не признаю». Думаю, любой читатель поймет: такие «преступления» ни
под какую статью Уголовного кодекса, казалось бы, подвести невозмож-
но. Но так думаем мы, но не профессиональные убийцы с дипломами и
высокими званиями в мире юриспруденции.

Из последнего слова А. А. Вознесенского: «Никаких группировок я
не поддерживал и к ним не примыкал. Вреда партии умышленно я ни-
когда не приносил. Я 32 года честно и искренне служил коммунистичес-
кой партии. В течение 25 лет я беспрерывно вел пропагандистскую ра-
боту. Я прочел более пяти тысяч лекций для студентов. Более тысячи
для рабочих и служащих. Я все время вел большую воспитательно-по-
литическую работу...

Прошу все это учесть при вынесении приговора».

«Суд» и «учел», объявив ему со всеми прежними обвинениями при-
говор, возможность которого он предвидел еще до ареста, - расстрел.

Такую же процедуру и, разумеется, с тем же результатом прошла в
этот же день и Мария Алексеевна.

Тот же самый Матулевич, ставший к этому моменту «врио председа-
теля Военной коллегии Верховного Суда СССР», распорядился о немед-
ленном приведении в исполнение приговоров в отношении А. А. и М. А.
Вознесенских. Это и было осуществлено в то же самое время, как и че-
тыре недели назад в Ленинграде (видно, оно было самым любимым у
руководителей и исполнителей таких акций), и, видимо, брата и сестру
расстреляли вместе, по общему для них «наряду»:

«Москва 28 октября 1950 г.	Сов, секретно

АКТ

Мы нижеподписавшиеся удостоверяем, что приговоры Военной Кол-
легии Верхсуда СССР от 27 октября 1950 г в отношении осужденных к
ВМН-Расстрелу Вознесенского Александра Алексеевича 1898 года рож-
дения и Вознесенской Марии Алексеевны 1901 года рожд. приведены в
исполнение 28 октября 1950 года в 2 часа 00 мин.».

Фамилии исполнителей и присутствовавших при казни, очевидно, в
Лефортовской тюрьме до сих пор хранятся в тайне. Возможно, что сре-
ди первых были комендант МГБ генерал-майор Блохин В. М. и его по-
мощник Раков, на протяжении многих лет лично расстреливавшие осуж-
денных. В 1954 г. Блохин был разжалован «как дискредитировавший себя
за время работы в органах», но уволен по болезни, что естественно, ведь
работа у него, с точки зрения нормального человека, была очень нервной,
и сохранил кучу самых высоких орденов, полученных за нее. А еще бо-
лее высокую награду - свою жизнь - он получил из рук Сталина. В кон-
це 30-х гг. Блохина собирались арестовать, но «вождь» поинтересовал-
ся, участвует ли он в исполнении приговоров, и, получив подтвержде-
ние, сказал, что таких людей сажать не надо, они выполняют черновую
работу. И «корифей», как всегда в таких вопросах, был прав. Его «бело-
вая» работа - отбор будущих «врагов народа», формирование из них
шпионских и террористических групп, организация процессов, подго-
товка их сценариев, обвинительных заключений и приговоров или даже
просто роспись на расстрельных списках - весь этот титанический труд
пропал бы даром, если бы не было Блохина и его команды, которые вы-
полняли после него «черновую» часть этой работы, ставили заключи-
тельную точку... пулей в голову обреченного. А уж о выполнении дели-
катных поручений Сталина и некоторых других высших руководителей
о бесследной ликвидации потенциально опасных свидетелей и вообще
неугодных людей в «особом порядке», т. е. сугубо тайно, без всякого
обвинения и хотя бы фиктивного суда, и говорить не приходится: Бло-
хин и его команда справлялись с этим блестяще и язык за зубами дер-
жать умели. В литературе уже отмечалось, что в «особом порядке» толь-
ко в Москве уничтожили не менее 254 человек, в том числе жену марша-
ла Кулика (Сталин не погнушался даже предложить после этого объя-
вить ее во всесоюзный розыск), позднее тоже расстрелянного. Ду-
маю, их «вина» состояла в том, что, как откровенно сказал «вождь» о
другом человеке, они слишком много знали, скорее всего - о его дея-
тельности в Царицыне во время Гражданской войны. Были получены
указания Сталина (и даже началась подготовка к их реализации) о ликви-
дации П. Л. Капицы и М. М. Литвинова, но затем они были отменены,
возможно, потому, что бесследно такие люди, как, например, и убитый
по распоряжению Сталина же С. М. Михоэлс, исчезнуть не могли. Ста-
лин и Блохин, Блохин и Сталин - вот олицетворение начала и конца той,
говоря современным языком, вертикали власти, которая была, в чем нас
непрестанно уверяли, а некоторые и продолжают уверять, самой демок-
ратической, самой гуманной и справедливой в истории человечества.

По-видимому, надо назвать и членов спецгруппы, приводившей при-
говоры в исполнение. Это Борунов В., Дмитриев А. Д., Сименихин
Д. Э., Шигалев В. И., Шигалев И. И., Фельдман И. И. Еще более важно то,
что сохранение в публичной истории государства имен конкретных лю-
дей, совершавших массовые и заведомо преступные акции, перед кото-
рыми детскими шалостями выглядят деяния серийных убийц-маньяков
и матерых уголовников, хоть немного уменьшит число охотников стро-
ить свое благополучие на страданиях и гибели других людей. Конечно,
спецслужбы даже в самых демократических государствах не могут обой-
1ись без определенной степени закрытости, без тайн, надолго остаю-
щихся неизвестными обществу. Но даже «органы» не могут и не долж-
ны во всем и всегда находиться вне контроля со стороны общества, ибо в
этом случае они неизбежно становятся над ним. А к каким последстви-
ям это ведет, отлично видно на примере сталинской вакханалии беззако-
ния и террора. Ведь даже в нашей стране и в ту эпоху они могли осуще-
ствляться так долго и с таким размахом прежде всего именно потому,
что оказались закрытыми от населения глухой завесой тайны, поверх
которой еще была наброшена кисея, сотканная из всеобъемлющей лжи.

Простейший пример: «Приговоры по первой категории (то есть к
расстрелу. - Л. В.) приводятся в исполнение... с обязательным полным
(курсив мой. - Л. В.) сохранением в тайне времени и места приведения
приговора в исполнение» - это из приказа Ежова от 30 июля 1937 г. Го-
сударственные тайны подобного рода, охранявшиеся никак не меньше,
чем военные секреты, служили надежной гарантией безнаказанности и
неприкосновенности вдохновителям, заказчикам и исполнителям кро-
вавых преступлений. Творившие их мерзавцы могли быть сами постав-
лены на конвейер смерти только по воле вышестоящего руководства, что
оно - и прежде всего именно Сталин - периодически и делало, но от-
нюдь не во имя торжества справедливости, а только для того, чтобы за-
мести следы собственных преступлений и в очередной раз предстать
перед обществом не в дымящемся от крови кожаном фартуке мясника, а
в белоснежных одеждах.

Так может быть, пора сорвать эту двойную завесу из тайны и мас-
кирующей ее лжи хотя бы с преступлений полувековой давности и на-
чать публиковать списки не только уничтоженных невиновных людей,
но и тех, кто это делал, - провокаторов, доносчиков, творцов несуще-
ствующих заговоров, палачей? И каждую фамилию расшифровывать при-
мерно так, как это принято в нынешних книгах памяти - мартирологах
жертв сталинщины: где, когда и в качестве кого действовал, сколько че-
ловек погубил, чем завершил свой «трудовой», а теперь для большин-
ства, наверное, и земной путь.

В рамках этой книги у меня нет возможности составить такой насы-
щенный конкретной информацией список, но все же в порядке почина
приведу просто перечень только тех, чьи имена встретились мне в лите-
ратуре и некоторых следственных документах в качестве активных со-
участников преступной группировки, организовавшей и осуществившей
так называемое «ленинградское дело»: Абакумов В. С., Адамов Н. Ф.,
Андреев Е. Е., Андрианов В. М., Артемов, Афанасьев Н. П., Белов А.,
Берия Л. П., Болховитин А. А., Борисов, Броверман Я. М., Булганин Н.
А., Вавилов А. П., Власов С. С., Воробьев, Гаркуша, Гарманов, Гераси-
мов, Герцовский А. Я., Гоглидзе С. А., Голикова, Гордеев Г. В., Дедов А.
Л., Детистов И. В., Дуринов, Евсенин, Еломанов, Ермаков П. П., Журав-
лев, Зайцев, Зарянов И. М., Игнатьев С. Д., Ильин С. А., Каганович Л.
М., Кобулов 3. Б., Козлов Ф. Р., Комаров В. И., Копцов Н. Ф., Коровин Л.
С., Королев, Лачин М. С., Леонов А. Г., Лихачев М. Т., Маленков Г. М.,
Мазур А. С., Матулевич И. О., Меркулов В. Н., Миронов, Мотавкин,
Николаев, Носов, Овсянкин, Огольцов С, И., Петровский, Питовранов
Е. П., Помазнев М. Т., Путинцев А. В., Рассыпнинский А., Родин, Рю-
мин М. Д., Рябов, Самарин, Сафонов Г. Н., Селивановский, Сердюк А.
Е., Соколов К. А., Сорокин Г., Сталин (Джугашвили) И. В., Степанов,
Сухов, Федотов П. В., Хрущев Н. С., Чернов И. А., Шкирятов М. Ф.,
Яшин Н. М.

Да воздастся каждому по делам их. Впрочем, не только воздастся
«там», но и воздается «здесь»: до сих пор живы и получают свои пен-
сии, даже не снящиеся выжившим в сталинско-бериевском тюремно-
лагерном аду, некоторые из создателей и исполнителей, например, того
же «ленинградского дела». Их интеллектуальные, нравственные и фи-
зические подвиги в свое время тоже высоко оценил «товарищ» Сталин.
Например, следователям братьев Вознесенских полковникам Соколову
и Сорокину он лично в столовой на своей даче в Волынском вручил без
всякого опубликования по ордену Ленина. Когда же я много лет тому
назад нашел этих полковников (одного в Инюрколлегии, другого в Мос-
ковской городской коллегии адвокатов), выдававших себя за жертв культа
личности, и попытался привлечь их к уголовной ответственности, то
получил ответ из прокуратуры о том, что это невозможно по причине
истечения срока давности. Между тем по решению Международного суда
в Нюрнберге преступления против человечности срока давности не име-
ют. Немецкие фашисты и их пособники в нашей стране, как и в других,
привлекались к уголовной ответственности за эти преступления, даже
если им удавалось скрываться долгие годы. А вот доморощенные фаши-
сты с билетами членов КПСС в кармане могли и могут доселе спать
спокойно. Добился я тогда только исключения «своих» полковников из
партии, за что теперь они, может быть, мне и благодарны, и кажется,
снятия с работы. Но уголовной, а по существу и моральной ответствен-
ности за муки и гибель невиновных людей они так и не понесли.

Тела А. А. и М. А. Вознесенских сожжены в Московском кремато-
рии, который находился (сейчас там восстановлен храм) на территории
Донского монастыря, а прах сброшен в огромную яму на местном клад-
бище. На этой «могиле № 3 невостребованных прахов» в 1996 г. открыт
мемориал жертвам политических репрессий первых послевоенных лет.

Более 40 лет родные и близкие уничтоженных ленинградцев не мог-
ли узнать, где и когда они захоронены. В середине 50-х гг. возвращав-
шимся из тюрем, лагерей, ссылок членам семей погибших выдавались
справки с фальшивыми датами и причинами смерти. Так, я получил бу-
магу, согласно которой мой отец, «отбывая наказание, 30 ноября 1951 го-
да умер от упадка сердечной деятельности». Не знаю, благими ли наме-
рениями руководствовались «наверху», принимая такое решение, но го-
сударственная ложь, чем бы она ни была продиктована, во сто крат от-
вратительнее бытовой. И только 16 мая 1994 г. газета «Вечерняя Моск-
ва» на основании данных Центрального архива ФСК (бывшего КГБ)
опубликовала «Расстрельные списки», в которых оказались и погибшие
по «ленинградскому делу» известные в свое время государственные и
общественные деятели, уничтоженные в Москве. Газета указала, что их
прах находится в общей могиле на кладбище Донского монастыря.

Узнав, наконец, об этом, немногие родственники погибших, живу-
щие в Москве, бросились на кладбище, расположенное вокруг кремато-
рия на территории монастыря. Обнаруженная там могила представляла
собой доверху засыпанную пятиметрового диаметра яму, поросшую сор-
ными травой и кустами, между которыми хаотично размещались шесть
качавшихся на зыбкой почве от самого легкого прикосновения к ним
памятных плит с именами уничтоженных в Москве иностранных граж-
дан. И был там еще небольшой, терявшийся на фоне этих плит, каме-
шек-столбик как знак памяти о жертвах политических репрессий. Но не
было на этой могиле ни одного имени русских, советских людей, хотя
именно их останки, по существу, и заполняли ее.

В общем, родственники погибших по «ленинградскому делу», Санкт-
Петербургские ассоциация жертв необоснованных репрессий, незави-
симое добровольное общество «Справедливость», Московская ассоци-
ация жертв незаконных репрессий осенью 1994 г. обратились к Ю. М.
Лужкову и А. А. Собчаку с просьбой поддержать инициативу об увеко-
вечении памяти погибших в Москве ленинградцев. Совместным реше-
нием откликнувшихся на это предложение мэров Москвы и Санкт-Пе-
тербурга в начале 1995 г. было открыто в равных долях финансирование
соответствующих работ.

Выполнение программы реконструкции могилы и строительства
мемориала было поручено талантливому скульптору, лауреату Ленинс-
кой премии Фридриху Мкртичевичу Согояну, чьи произведения уста-
новлены в Москве, во многих республиках СССР, в США, и известному
архитектору Александру Ивановичу Муромскому. При этом мой доро-
гой друг Ф. М. Согоян взял на себя и функции руководителя работ. Усло-
вия для их выполнения - политические, организационные, дипломати-
ческие, психологические, производственные, финансовые - были край-
не сложными, и теперь, вспоминая этот период, мы, откровенно говоря,
с легким содроганием думаем о том, как удалось в кратчайшие сроки
преодолеть все эти препоны и уже 7 ноября - такое совпадение дат -
1995 г. закончить строительство мемориала. Официальное же его откры-
тие состоялось в очередную годовщину прорыва блокады Ленинграда -
26 января 1996 г.

К сожалению, при сооружении мемориала мы понесли немалые ху-
дожественные потери. Тогда в стране была очень высокая инфляция, и
банки, через которые проходили выделенные по жестко рассчитанной
нами смете деньги, самым бессовестным образом месяцами прокручи-
вали их, и когда в конце концов под всякими нажимами у них вырвать
эти средства все же удавалось, они оказывались в значительной мере
обесцененными. Это не только тормозило работы, но и вынуждало нас
трижды пересматривать художественную сторону проекта. В то время
мы могли получить и получили минимально необходимые средства от
правительств двух городов только на памятник ленинградцам. Но и в
этих финансовых рамках творческая бригада предполагала обнести мемо-
риал стеной в виде нисходящих уступов, на которые можно было бы
нынести имена всех жертв сталинского террора, чей прах находится в
>той могиле. Однако в связи с фактическим резким усыханием финан-
совых возможностей пришлось в конце концов сохранить разнородные
плиты с фамилиями иностранцев, добавить к ним плиты, посвященные
ленинградцам, и создать технические условия для установки в дальней-
шем на мемориале заинтересованными лицами и организациями новых
знаков в память о находящихся здесь других жертвах сталинщины. На
могиле проведены значительные инженерные работы. При этом обнару-
жилось, как рассказал мне один их участник, что основная часть массы,
заполнившей яму, представляла собой какое-то подобие небольших ле-
пешек из глины или чего-то похожего на нее. Видимо, этим «чем-то»
был обмазан прах каждого кремированного, потому что на поверхности
таких «изделий» просматривались какие-то знаки и цифры. Если это так,
го, следовательно, где-то хранятся списки, по которым можно опреде-
лить, чье имя скрывается за тем или иным обозначением.

По периметру мемориала выложен каменный бордюр, на котором и
установлены имевшиеся ранее и «ленинградские» плиты. На двух сред-
них, как бы в противовес пронизанному ложью «делу», по которому они
погибли, выбита надпись: «Ленинградцы... Честь, Долг и Отчизна были
для вас превыше всего. Время сохранит ваши имена...». А на двух, при-
мыкающих к ним по бокам, - имена семнадцати ленинградцев, расстре-
лянных в Москве: Г. Ф. Бадаев, М. В. Басов, В. О. Белопольский, А. А.
Бубнов, А. И. Бурилин, А. Д. Вербицкий, М. А. Вознесенская, А. А. Воз-
несенский, В. П. Галкин, В. Н. Иванов, П. Н. Кубаткин, П. И. Левин, М.
Н. Никитин, М. И. Сафонов, Н. В. Соловьев, П. Т. Талюш, И. С. Харито-
нов. У каждого, конечно, разные даты рождения, но у всех слившиеся в
одну череду - от 27 до 31 октября 1950 г. - даты гибели. В центре захоро-
нения помещена выполненная Ф. М. Согояном бронзовая скульптура жен-
щины, скорбно склоняющейся перед плитой с надписью «Памяти жертв
политических репрессий 1945-1953 гг.». И теперь к этому скромному
мемориалу возлагают цветы не только родственники погибших, иност-
ранные официальные делегации и землячества граждан других стран,
по порой, что особенно волнующе, и люди, которые проходят мимо ме-
мориала к могилам близких, останавливаются около него и оставляют у
памятной плиты часть своего букета, а значит, и частицу души.

А сколько ее, своей души, вложили в создание мемориала те, без
кого он просто не мог бы появиться! Кроме скульптора и архитектора,
мэров двух городов, это члены бригады, непосредственно возводившие
мемориал, многие десятки руководителей и других работников предпри-
ятий, организаций, учреждений, в том числе посольств и генеральных
консульств зарубежных государств. Всегда с глубокой благодарностью
думаю обо всех этих замечательных, искренних, решавших самые слож-
ные проблемы людях. Назову хотя бы некоторых из них: Т. М. Антонова,
Э. А. Бакиров, А. Н. Быстрицкий, Л. А. Вербицкая, В. Ф. Визнер, В. К.
Виноградов, М. Журавски, О. Н. Иванова, X. Койдзуми, С. Круляк, В. И.
Кряжев, Т. Б. Кузнецова, С. А. Лебедева, О. Е. Мазохин, В. И. Малыш-
ков, Д. Нановски, Н. Н. Павлович, А. М. Прохоров, В. В. Селезнев, А. М.
Согоян, В. А. Тиганов, Я. Цегледи...

Рука не поднимается для того, чтобы составить еще один, намного
более краткий, к счастью, перечень имен, с противоположным, что ли,
звучанием. Дело в том, что лиц и организаций, по-настоящему заинте-
ресованных в увековечении памяти «своих» и затем реабилитирован-
ных жертв сталинщины, я так и не нашел. А ведь среди них - два мар-
шала, не менее десяти боевых генералов и Героев Советского Союза,
группа работников ЗИЛа и т. д. Там же - прах не имевших, по существу,
никакого отношения к «ленинградскому делу», но погибших в связи с
ним заместителя командующего Черноморским флотом и двух руково-
дителей Крыма. К сожалению, о крымчанах (а это П. Т. Бондаренко, М.
И. Петровский, П. А. Чурсин) я узнал слишком поздно, когда надписи на
«ленинградских» плитах были уже выбиты. (К слову, в той же могиле,
по-моему, может быть и прах шведского дипломата Рауля Валленберга,
тело которого, как теперь установлено, кремировано в 1947 г., что могло
произойти только там, на территории Донского монастыря, поскольку
других подобных сооружений в то время в Москве не было. Не хотелось
бы рядом с именем уважаемого человека упоминать Берию, но придет-
ся: судя по опубликованным в «Комсомольской правде» признаниям май-
ора М. Хижняка-Гуревича, он лично сжег его труп в том же крематории
и «через мощный вентилятор» прах развеял, из чего следует, что эта
могила им не осквернена.)

И вот в течение всех лет, прошедших после открытия «первой оче-
реди» мемориала, я неоднократно обращался к руководству как Мини-
стерства обороны России, так и Крыма, с предложением установить со-
ответствующие памятные доски, отмечая, в частности, что теперь на это
требуются грошовые затраты, поскольку инженерные и художественные
работы на мемориале полностью выполнены. Засим каждый раз разво-
рачивалась бумажно-почтово-телефонная деятельность с одним и тем
же ее завершением - благодарностью за инициативу и сообщением об
отсутствии у Министерства обороны Российской Федерации и у прави-
тельства Крыма этих микроденег для увековечения памяти о загублен-
ных невиновных людях. Может быть, пора правящим кругам и в Рос-
сии, и на Украине думать о создании условий, при которых будет обес-
печено не только элементарное существование их граждан, но и сохра-
нение, а в чем-то и возрождение совести народной, которая не в после-
днюю очередь включает в себя и благодарную память потомков об их
предках?
Впрочем, это широкая и крайне болезненная сегодня проблема, да-
леко не единственным, но исходным пунктом решения которой, возмож-
но, является серьезный и достаточно жесткий пересмотр историко-об-
разовательных программ и учебников для всех звеньев и уровней обуче-
ния и воспитания новых поколений. Не считаю своей задачей «разже-
вывать» здесь тяжелейшие для общества последствия государственного
попустительства в этих вопросах, тем более что они становятся само-
очевидными уже сейчас. Скажу лишь, что в этой сфере упустить время -
значит неизбежно потерять миллионы людей как сознательных граждан
и уже хотя бы по этой причине заведомо обречь страну на прозябание.

Однако эти размышления вышли за относительно узкие рамки темы
главы - «ленинградского дела». А оно между тем не закончилось рас-
стрелами в двух столицах. Похоже, тут особенно хлопотал Андрианов.
Гак, 6 января 1951 г. он просит у Сталина поддержки, чтобы выселить
из Ленинграда 1500 семей всяческих «антисоветских элементов», а сверх
того «менее социально опасных, особенно из высших учебных заведе-
ний и научно-исследовательских институтов следовало бы через соот-
ветствующие министерства и ведомства перевести на работу в другие
глубинные области». Ну и еще около 1000 человек, отбывших наказа-
ния за контрреволюционные преступления, отселить из Ленинградской
области.

Двухлетие своего пребывания на посту первого секретаря Ленинг-
радских обкома и горкома партии Андрианов ознаменовал большим пись-
мом-отчетом Сталину. Тот очень тщательно его проработал, выделяя
наиболее существенные, по его представлениям, места - относительно
умаления уничтоженными руководителями города роли ЦК ВКП(б) «во
всем», серьезного засорения «враждебными людьми» руководящих по-
стов и важных участков идеологического фронта. Особенно отметил наш
бдительный «вождь» фразу о том, что «главари антипартийной группы
кое-кому втерлись в доверие». Судя по акценту в пометках, понятие «кое-
кто» в дальнейшем должно было быть наполнено конкретными фамили-
ями. Явно серьезное внимание адресата привлекло и повторенное снова
«предложение рассмотреть вопрос о засоренности Ленинграда враждеб-
ными людьми». Все это густо сдобрено также добросовестно прорабо-
танной им порцией бытовых сплетен и грязи в адрес бывших городских
руководителей разного ранга. Ну а уж потом шло описание хозяйствен-
ных забот и проблем.

Зато в следующем «рапорте» Андрианова, от 8 сентября того же
года, зазвучали победные фанфары: партийная организация окончатель-
но «выздоровела» от скверны сепаратистских тенденций, хотя город еще
нужно чистить от нежелательных элементов, а также освобождать раз-
личные организации от недостаточно устойчивых людей. «Пристально
приходится наблюдать за работой физиологических и филологических
учреждений, особенно тех, в которых работают Орбели и Мещанинов»
(выдающиеся ученые, академики. - Л. В.). Но плохо то, что МГБ СССР,
отмечает Андрианов, понадобился целый год для того, чтобы по сде-
ланному им предложению сразу после расстрела в 1950 г. руководите-
лей города выселить из него их семьи. Кстати, Абакумов уже на «сво-
ем» процессе, проходившем в том же Ленинградском доме офицеров и
с аналогичным результатом, утверждал, что членов семей ленинградс-
ких руководителей арестовывали и наказывали (!) по предложению Ан-
дрианова.

В его письме от 1 марта 1952 г. Сталин снова отчеркивает особенно
важную информацию о том, что в один (!) почтовый ящик кто-то вбро-
сил «5 листовок антисоветского содержания, написанных от руки», опять
и опять о том, что надо выселить из города до 1000 человек, примыкав-
ших в свое время «к троцкистско-зиновьевской оппозиции, и несколько
десятков человек, приближенных антипартийной группы», а также «пе-
реселить финское население из Ленинградской области в Карело-Финс-
кую республику».

И наконец, 15 июля 1952 г. Андрианов, обращаясь к «корифею», за-
являет, что «партийные организации сплочены вокруг ЦК ВКП(б), свое-
го великого вождя и учителя товарища Сталина». И все же есть огорчи-
тельные моменты. Например, «в некоторых организациях были вскры-
ты нездоровые, антипартийные проявления. В первичной партийной
организации завода имени Марти при проведении семинара секретарю
райкома ВКП(б) задавали явно провокационные (! - Л. В.) вопросы:
«Почему не собирается съезд партии, когда уже давно кончились право-
мочия ЦК ВКП(б)». И некоторые другие антипартийные (! - Л. В.) воп-
росы. Когда начали подробно разбираться (! - Л. В.), откуда происходят
такие вопросы, то выяснилось, что возникли они под влиянием законс-
пирированных троцкистов и приближенных людей разоблаченной анти-
партийной группы». Ну и конечно, рефрен: «необходимо... очистить го-
род от лиц, примыкавших к руководящей верхушке антипартийной груп-
пы и исключенных из партии, которых насчитывается несколько десят-
ков человек».

Особенно вдумчивые читатели могут подумать, что все только так и
делалось, сверху и топорно. Ничего подобного, и низы тоже подключа-
ли к процессу очищения сознания людей от вредоносного влияния враж-
дебных идей. Мой одноклассник по 181-й школе в Ленинграде, впос-
ледствии кандидат исторических наук, передал мне небольшую записку
об одной акции, в которой ему пришлось участвовать. В конце 1950-го
или в начале 1951 г. он, направленный после окончания университета на
работу в книжный отдел Леноблгорлита, попросту - цензуры, по распо-
ряжению своего начальства сделал доклад о «ленинградском авангар-
дизме» (не подумайте, что речь идет о какой-либо сфере искусства) в
связи с пережитой городом блокадой. Под этим изящным термином скры-
валось политическое обвинение в том, что ленинградские руководите-
ли, гордясь невиданным в истории массовым подвигом и самопожерт-
кованием жителей города во время войны, «преступно замалчивали» роль
( талина в организации его обороны. Поэтому «сверху» (автор рассказа
полагает - из Москвы) было «спущено» указание о том, что «снизу», от
рядовых работников, возмущенных такими антипартийными, вражес-
кими действиями разоблаченных «подрывников» (термин явно сталинс-
кого происхождения, пришедший на смену в то время уже потерявшему
актуальность «вредители»), должно прозвучать требование навести по-
рядок в литературе о блокаде Ленинграда. Такой запрограммированный
служебный доклад, согласно которому не Жданов, Кузнецов, Попков и
другие известные ленинградцам лица руководили обороной города, а
осуществлялась она только по указаниям лично Сталина, единственно-
го и подлинного ее организатора, был исполнен, единодушно поддер-
жан коллективом цензоров, и это их общее мнение ушло в Москву, в
I лавлит. Вскоре оттуда последовало указание всем библиотекам изъять
«порочную» литературу о блокаде Ленинграда.

Не дремали в этом отношении и сами партийные и прочие городс-
кие органы. По их инициативе уничтожались «путем сжигания» книги и
газеты, кинофильмы и документы, живописные произведения и науч-
ные работы, если в них появлялись или упоминались ставшие «недо-
стойными» лица и приводились «порочные в идейном отношении» фак-
сы. Впрочем, в Москве к живописи отнеслись более изобретательно. В
Третьяковской галерее после войны почетное место занимала огромная
картина Д. А. Налбандяна с изображением Сталина, спускающегося по
широкой парадной лестнице Большого Кремлевского дворца в сопро-
вождении членов партийно-государственного руководства и военачаль-
ников. После необъявленного, конечно, ареста Н. А. Вознесенского я
напел в Третьяковку специально посмотреть, что стало с этой картиной.
()на оказалась на месте, только на месте уже не было Николая Алексее-
вича: фигура оставалась прежней, а вот лицо приобрело, можно сказать,
среднеазиатские черты, хотя такой человек в состав Политбюро тогда
пс входил. Нельзя было не восхититься оперативностью и деликатнос-
। |.ю органов управления изобразительным искусством и органов управ-
испия этими органами... Шла глубокая расчистка исторического поля с
1см, чтобы на нем могли расцвести новые махровые пунцовые - к сожа-
пению, не от стыда - цветы культа Сталина.

Жертвой этого постыдного явления стал и замечательный, уникаль-
ный Музей обороны Ленинграда. Он был ликвидирован подлецами во
•пасти, не пережившими ни часа из 900 дней блокады и пытавшимися
вымарать из истории память о беспримерном подвиге ленинградцев.
Продолжались и аресты неугодных. Последние из проведенных по «ле-
1пппрадскому делу» проходили аж до 15августа 1952 г., когда сразу были
ирестованы более 50 секретарей райкомов и председателей райисполко-
мов военного и послевоенного времени. Общее же приблизительное
число жертв, втянутых в убийственную карусель этого «дела», как чита-
1С1П. помнит, приведено в начале 5-й главы.
Многое в связи с этим можно было поручить исполнителям. Да и
сами они, как мы видели на примере Андрианова, не упускали воз-
можности проявить инициативу и завидную энергию в запущенном
«сверху» разгроме «зазнавшихся» ленинградцев и восстановлении ис-
торической правды о решающей роли «товарища Сталина» в органи-
зации обороны Ленинграда и в снятии блокады с города. Была, однако,
сфера, именуемая наукой, где он сам, лично, был незаменим, посколь-
ку давно установил такой порядок, при котором первое и последнее
слова, по крайней мере в обществоведческих дисциплинах, принадле-
жали ему и только ему, а все остальные могли и должны были работать
в очерченных таким образом границах. И здесь я позволю себе рекон-
струировать некоторые мысли «корифея всех наук», исходя из его выс-
казываний, заметок и реальных фактов, игнорируя при этом не дока-
занную - пока? - информацию о присвоении им идей из уничтожен-
ной рукописи книги Н. А. Вознесенского «Политическая экономия ком-
мунизма». Итак, вот эта реконструкция...

Судя по докладам Андрианова, выкорчевывание остатков антипар-
тийной группы в Ленинграде и вообще наведение там порядка идет до-
статочно успешно, хотя, конечно, помогать ему чистить город и дальше
мы будем. МГБ уже дано указание поддержать его предложения о высе-
лении враждебных элементов. Письмо ЦК КПСС с обвинениями Ленин-
градской парторганизации в притуплении политической бдительности,
ротозействе и других ошибках, поездка туда Маленкова и Хрущева для
принятия организационных мер и разъяснения жесткой позиции ЦК в
отношении всяческого своеволия и сепаратизма тоже дали хорошие ре-
зультаты. Но все же есть вопрос, в котором без личного вмешательства
товарища Сталина никак не обойтись, поскольку никто другой за такое
дело не возьмется, да и толком не разберется: необходимо научно раз-
венчать книгу этого, как его, Вознесенского «Военная экономика...». Из
библиотек мы ее изъяли, но на руках у многих она наверняка осталась.
В свое время, уже летом, помнится, 1949 г. в связи с нею мы приняли
постановление Политбюро «О журнале «Большевик». Полезное поста-
новление, принципиальное: сняли Федосеева с поста главного редакто-
ра, выговор ему вкатили, разогнали редколлегию и убрали кое-кого из
работников редакции за публикацию положительных статей об этой кни-
ге. Шепилову как заведующему Агитпропом ЦК указали, что, рекомен-
довав использовать ее в партийной учебе и пропаганде, он совершил
грубую ошибку. Сейчас, однако, придется к этой книге вернуться. Ведь
практически в нынешнем, 1952 г. вся идеологическая работа партии идет
вокруг, как пишут повсеместно, «классического труда товарища Стали-
на «Экономические проблемы социализма в СССР». Пишут, конечно,
правильно: сегодня, и надо думать надолго, это действительно высшее
достижение марксистской экономической мысли. Между тем еще не-
давно в газетах и журналах было опубликовано немало статей извест-
пых ученых, превозносивших почти в тех же выражениях книжку Воз-
несенского. Да и наверняка «умники»-6уквоеды найдутся, будут искать
в этих работах какие-то совпадения или размышлять над разночтения-
ми. Ни в том ни в другом пользы нет, а вред определенный может быть.
В «Экономических проблемах...», правда, совершенно отчетливо указы-
вается на ошибочность взглядов «некоторых товарищей». И хотя сдела-
но это безымянно, но все, кому надо, понимают, что речь идет об авторе
«Военной экономики...» и его апологетах. Казалось бы, такой верный,
надежный человек был, а так и не понял, что наперед батьки в пекло,
научное, теоретическое пекло лезть не полагается. Такие вещи в партии
и обществе, построенных на принципе демократического, но центра-
лизма, не прощаются.

Да, нужно расчищать почву и здесь. Так что пусть его притихшие «пос-
ледователи» напишут статьи с прямой критикой и самокритикой их поли-
тически вредных и теоретически несостоятельных взглядов, которые они
выдавали за глубоко научные. Вот тот же Федосеев: опубликовал в цент-
ральных газетах две статьи об «Экономических проблемах социализма в
СССР», но при этом обошел полным молчанием свои ошибки. Почему он
не использовал столь подходящее обстоятельство для самокритики? За-
мазывает свои ошибки, а это недопустимо для коммуниста. А ведь он не-
мало напутал и по существу стоял на антимарксистских позициях по важ-
нейшим вопросам политической экономии социализма. Если же он не
критикует свои ошибки, то читатель вправе задать вопрос: а не хитрит ли
автор? Так что напишем-ка статью для «Правды» в этом духе, приведем
там полный текст постановления ЦК от 13 июля 1949 г. «О журнале «Боль-
шевик», где дается принципиальная партийная оценка действий редкол-
легии журнала и руководства Агитпропа, допустивших и способствовав-
ших восхвалению книжки Вознесенского. Но теперь надо идти дальше, и
поэтому напишем, что она запутывала разработку проблем политической
экономии социализма, представляла собой мешанину волюнтаристских
взглядов на роль плана и государства в советском обществе и фетишиза-
цию закона стоимости, являющегося якобы регулятором труда между от-
раслями народного хозяйства СССР. Ну а подписать этот материал дадим
нашему «главному идеологу» Суслову. Тогда и посмотрим, будут ли и
впредь хитрить с партией Федосеев и иже с ним...

Расчет оказался правильным: Федосеев тут же опубликовал в «Прав-
де» покаянное письмо, критически изложив вслед за Сталиным, высту-
пившим под псевдонимом Суслов, передернутые, оболганные и припи-
санные Н. А. Вознесенскому взгляды. Так «корифей» после почти четы-
рехлетнего глухого умолчания о нем ненадолго вернул имя Николая
Алексеевича в печать, но на этот раз с жирным знаком минус. Впрочем,
это произошло всего за три месяца до смерти «величайшего ученого», а
по совместительству - диктатора и палача, и менее чем за полтора года
до полной реабилитации уничтоженных им ленинградцев.
У внимательного читателя может возникнуть вопрос: что же, Ста-
лин искренне забыл, что сам отредактировал эту книгу, внес в нее около
двухсот умных и не очень, крупных и небольших поправок, солидаризи-
ровался с позициями автора и наградил его высшей премией имени са-
мого себя за эту работу? Как известно, он не раз демонстрировал редко-
стную, хотелось бы надеяться, способность «забывать» свои собствен-
ные взгляды и поступки, не моргнув глазом тут же находить виновных в
них, а самому столь же безапелляционно говорить и действовать прямо
противоположным первоначальному образом. Может быть, в этом и со-
стоит один из «секретов» эффективного руководства? Но в случае с кни-
гой Николая Алексеевича, его добрым именем и судьбой действовала не
только эта привычка Сталина. Решающую роль здесь сыграла так назы-
ваемая «политическая целесообразность», как ее понимал и чаще всего
единолично определял наш «вождь». Именно она была для него и боль-
шинства его соратников психологическим щитом, позволявшим спокой-
но-равнодушно принимать самые лживые, грязные с точки зрения эле-
ментарной морали, даже изуверские решения. «Политически целесооб-
разно» - и немецкие коммунисты, оказавшиеся в СССР после прихода
Гитлера к власти, передаются в руки гестапо. «Политически целесооб-
разно» - и из жизни общества изымаются и уничтожаются целые плас-
ты его истории, культуры, духовной жизни. «Политически целесообраз-
но» - и миллионы невиновных людей объявляются врагами (остально-
го?) народа и обрекаются на мучительную гибель. Таким «принципом»
можно было «оправдать» любую личную подлость и любое беззаконие,
творившееся в стране.

Одно из их проявлений - «ленинградское дело» накрепко засело во
все более темнеющем и отягощенном штампами прошлого сознании
«вождя». Его не покидало чувство досады: ведь из этого «дела» можно
было выжать значительно больше, чтобы в дальнейшем оно стало пер-
вым звеном в цепи, как было в 30-х гт., взаимосвязанных процессов.
Чем быстрее приближался он к своему земному концу, тем острее ощу-
щал неутолимую жажду крови, и уже начинались и вызревали очеред-
ные судебно-политические спектакли, грандиозные по масштабам и по-
следствиям, намечались главные действующие лица в них из числа его
ближайших соратников (против Молотова, Микояна и Ворошилова он
уже выдвинул обвинения на Пленуме Центрального Комитета, отводя
их кандидатуры при «выборах» Бюро Президиума ЦК после XIX съезда
партии) и их соратников, общественное мнение готовилось к восприя-
тию кошмарных заговоров террористов и шпионов, давным-давно про-
давшихся международным сионистским и империалистическим развед-
кам и до сих пор тщательно скрывавших свои преступные связи и наме-
рения. И не было, не было при этом, как у любого истинного творца,
удовлетворения тем, что удавалось сделать до сих пор.

Скажем, «ленинградское дело»: он вложил в него так много ума и
усилий, а душа (или то, что у него ее заменяло) до сих пор не спокойна.
Ведь накопленный десятилетиями опыт государственного управления
путем уничтожения людей и идей показал, что он особенно эффективен,
когда перед судом народа предстают те, кто, находясь на вершине влас-
ти или около нее, тем не менее становятся шпионами и диверсантами,
предают и продают Родину и социализм и для этого готовятся совер-
шить террористические акты против него, товарища Сталина, вождя
мирового пролетариата и всего прогрессивного человечества. А почему
же такие обвинения не были предъявлены и «доказаны» личными «при-
знаниями» на процессе ленинградцев? И это - несмотря на его неоднок-
ратные указания Абакумову «вскрыть шпионскую связь врага народа
Кузнецова и участников его изменнической группы с иностранной раз-
ведкой». Продолжим, однако, внутренний монолог «вождя»...

Вот тут прислал Игнатьев, новый министр Госбезопасности, прото-
кол допроса Абакумова. Так видите ли, тот «заявил (своим сотрудникам.
Л. В.), что начни допрашивать арестованного ВОЗНЕСЕНСКОГО -
бывшего председателя Госплана СССР - о связи с иностранной развед-
кой, в ЦК будут смеяться и, мол, отрицательно отнесутся к нашим дей-
ствиям, так как в ЦК хорошо известно, что ВОЗНЕСЕНСКИЙ был очень
осторожным человеком в отношении своих связей и даже был случай,
когда ВОЗНЕСЕНСКИЙ, узнав о предполагаемом назначении его брата
ВОЗНЕСЕНСКОГО на должность, связанную с Министерством иност-
ранных дел, что влекло за собой неизбежное общение с иностранцами,
воспротивился этому, и просил ЦК не назначать его брата на эту долж-
ность, так как это может скомпрометировать ВОЗНЕСЕНСКОГО само-
го». И правильно написано в обвинительном заключении, что этот Аба-
кумов «в преступных целях... ориентировал следователей на то, чтобы
рассматривать дело КУЗНЕЦОВА и его единомышленников в виде ло-
кальной обособленной группы, не имеющей связи с заграницей». Тоже
мне, «политик» нашелся, умнее товарища Сталина хотел быть. И пра-
вильно мы (он любил, напомню, говорить о себе как бы отстраненно, в
третьем лице и даже множественном числе. - Л. В.) его арестовали. Не-
надежный человек все-таки оказался, подрывник и предатель. Но ниче-
го: мы еще получим от него нужные показания и используем их в пред-
стоящих процессах...

Допущенные ошибки (не им, а как всегда, конечно, другими! - Л. В.)
надо исправлять. Во-первых, в деле вражеской группы врачей непре-
менно выявить их связи с иностранными разведками - дать указание
Игнатьеву. Во-вторых, хотя бы и задним числом, расследовать шпионс-
кую деятельность изменнической группы Кузнецова, ее участие в убий-
стве товарища Жданова, связать расстрелянных ленинградцев с аресто-
ванными врачами - это тоже даст выход на иностранные разведки.
В-третьих, готовить еще более массовое, чем ленинградское, московское
дело, тем более что еще на XIX съезде партии некоторые кандидаты на
включение в него уже были названы. В-четвертых, не забывать и о реги-
ональных «делах» типа мингрельского - проверить, кстати, как оно про-
двигается. И главное, все это надо свести в единую систему, показать
взаимосвязь вражеских группировок между собой и с зарубежными ан-
тисоветскими центрами, чтобы народ не расслаблялся и не забывал ис-
тину: каждый наш успех в строительстве социализма вызывает новую
волну контрреволюционной деятельности его внутренних и внешних
врагов! Как это я в 1938 г. сказал Косареву: «Везде есть враги народа, а у
Косарева в комсомоле - нет?! Уклоняется от борьбы товарищ Косарев!»
Пришлось самому вмешаться в дела комсомола, порядок там навести.
Расстреляли, конечно, и Косарева. А как прикажете поступить с челове-
ком, который заявляет, что врагов народа в комсомоле не видит, и даже
распространяет мнение, что их там нет? Или возьмем Постышева - и
тот политической куриной слепотой страдал. Пришлось и ему помочь
прозреть. Так он сразу у себя в области столько врагов народа нашел,
что нам с Кагановичем пришлось его потом на Пленуме ЦК покритико-
вать. А критика должна быть не только словом, но и делом. И мы его
через некоторое время тоже немножко арестовали и расстреляли. И жену,
помнится... Лес рубят - щепки летят. А что делать? Страну к войне, как
и сейчас, надо готовить было...

Да, сколько еще предстоит сделать, а сил, приходится признать, все
меньше. Вот и в Кремле уж сколько месяцев не был, никого там не при-
нимал, никого туда не вызывал. Но ничего, руки товарища Сталина и
отсюда, с «Ближней», через партийно-государственный аппарат дотя-
нутся до всех, кто вздумает своевольничать. Недаром, недаром столько
лет и сил потрачено на его создание...

И все-таки мелковаты, мелковаты многие наши кадры. Не умеют мыс-
лить политически, на перспективу, масштабно. Казалось бы, опытный
партийный работник Игнатьев. А прислал обвинительное заключение по
делу Абакумова - Шварцмана, правильно хочет судить Военной Коллеги-
ей, но не понимает, что это должен быть «закрытый суд». Так ему тут и
запишем. Предлагает расстрелять. Дело хорошее, надо поддержать. Но
всего 10 человек! Что у них там - больше арестовывать некого? Пусть
подумают: «Не мало?» А какие беззубые формулировки! Что ни абзац -
«не то», «НеТо». Особенно когда речь идет о «ленинградском деле», о
вражеской группе Кузнецова. Придется снова напомнить, да нет, проще
самому вписать, что не расследовалось «их участие в убийстве т. Жда-
нова», что Абакумов «спрятал от следственных властей неоднократ-
ные указания ЦК КПСС о (слово «расследовании» вычеркнем: и так ясно,
что это - факт) связи с иностранной разведкой врага народа (в 50-м г. так
никого из них не называли - будем исправлять упущенное) КУЗНЕЦОВА
и участников его изменнической группы». Опять приходится делать все
самому. Как вы будете жить без товарища Сталина?..

И все это, уважаемые читатели, не моя или чья-то больная фанта-
зия, а подтверждаемые документами факты. Заметьте поразительную
деталь, выскочившую из подсознания автора замечаний по документу
МГБ: «следственные власти». Есть ли еще хоть одна страна, где след-
ствие возведено в ранг власти? Видно, прав был следователь, ответив-
ший арестованному генералу: «Мы - Центральный Комитет, мы - Пра-
вительство. У нас министры между ног болтаются». (А другой заявил
своей подследственной: «Партия - это мы», но потом «поправился»:
«...мы передовой отряд партии».) И сколько бы еще крови пролил дик-
татор, в какую историческую пропасть столкнул бы Советский Союз,
проживи он дольше. Невольно подумаешь, что смерть единовластного
властителя может стать при благоприятных условиях мощным толч-
ком для действительного прогресса общества. Не очень широкие, но
определенные условия для этого у нас были, и сдвиги к лучшему по-
степенно происходили. Однако они могли и должны были быть намно-
го более глубокими и в этом случае привели бы к кардинальному изме-
нению жизни страны. Не хватало, не хватило совсем немногого: хо-
теть и уметь всерьез, на деле извлекать уроки из собственной, да и
мировой истории.
Глава 9
«СОЦИАЛИЗМ НЕВОЗМОЖЕН БЕЗ
ДЕМОКРАТИИ»1

Предложения о коренном изменении всей советской системы. -
Политическая цель и средства ее достижения. -
Общенациональный лидер и общенациональная идея.

20 июня 1968 г. ко мне, тогда лектору Отдела пропаганды ЦК КПСС,
подошел «Аэн» - так сокращенно, но в те времена вполне уважительно
и даже искренне тепло мы, сотрудники отдела, называли между собой
его руководителя А. Н. Яковлева (формально он в течение нескольких
лет был первым заместителем несуществовавшего заведующего этим
подразделением) - и сказал:

-	Я только что с заседания Политбюро, где меня назначили руково-
дителем рабочей группы по подготовке проекта новой Конституции. У
тебя есть соображения насчет того, что надо было бы изменить в ны-
нешнем Основном Законе?

-	Есть, конечно.

-	А когда мы сможем поговорить по этому вопросу?

-	Дня три, наверное, на подготовку надо.

-	Хорошо. Приходи, поговорим. Только это - секретно.

Действительно, в Архиве Президента Российской Федерации я про-
читал выписку из протокола заседания Политбюро ЦК, проходившего
именно в тот день, когда состоялся наш краткий диалог:

«Строго секретно

III. К вопросу о работе над проектом новой Конституции СССР.

Принять представленные предложения об организации дальнейшей ра-
боты над проектом новой Конституции СССР с учетом замечаний и попра-
вок, высказанных на заседании Политбюро ЦК КПСС.

СПИСОК рабочей группы

1. Яковлев А.Н, (руководитель группы) - зам. зав. Отделом пропаганды
ЦК КПСС».

Текст этот говорит о том, да и Яковлев сказал мне при случае, что
работа над новой Конституцией шла и раньше, но была приостановле-
на. Теперь, когда я делаю эту вставку в давно написанную главу, мне из 1

1 Глава в основном написана в 1997 г.
двух работ, изданных в 1997 г., в какой-то мере стала известна история
вопроса. Ее затронул в своем двухтомнике «Глоток свободы» Ф. М. Бур-
лацкий, припомнивший, что в начале 1964 г. он вместе с Г. Л. Смирно-
вым готовил записку для Н. С. Хрущева и других членов Президиума
1(К об основных принципах новой Конституции СССР. Несколько под-
робнее поведал о том же в своей книге «Уроки минувшего» Георгий Лу-
кич. По его словам, подготовка проекта новой Конституции началась
еще в 1961 г. по инициативе Н. С. Хрущева и была прервана его отстав-
кой в 1964-м. За это время «бригада», выполнявшая такое поручение,
разработала ряд материалов, содержавших немало прогрессивных для
того времени идей (оба автора о них рассказывают).

К сожалению, эти соображения остались неизвестными широкой
публике, в том числе и мне. Так что выполнять полученное задание при-
шлось буквально с чистого листа. Но в этом было и что-то положитель-
ное: ничего не зная о чужих наработках, я не был скован ими и имел
возможность думать, мне кажется, несколько свободнее и идти по ряду
позиций дальше, а главное - конкретнее, чем это могли позволить себе
мои уважаемые предшественники.

Итак, я привел свои идеи в некую систему и дня через два-три, встре-
тив Яковлева в коридоре, сказал, что к разговору готов. И тут произошла
незабываемая для меня сцена. «Аэн» вдруг принял какую-то дотоле, вроде
бы, не свойственную ему, почти ленинскую позу, склонил голову набок
и, буравя меня взглядом, спросил:

-	А ты можешь изложить свои соображения в письменной форме?

В считанные секунды у меня пронеслась целая гамма мыслей и
чувств, суть которых состояла в том, что смягчать свои позиции и тем
более врать я не стану; значит, текст окажется политически острым, в
тогдашней обстановке - опасным для автора; но не вилять же ради чего
бы то ни было, даже ради интересной работы в ЦК; ну, исключат из
партии, выгонят со службы, а то и посадят - так ведь я уже опытный
заключенный, выживу; совесть своя дороже... И я ответил:

-	Могу. Через неделю, примерно.

Яковлев согласился, и я стал размышлять над тем, с каких позиций
подойти к будущему документу. Их было пять.

Во-первых, обогатить свои представления о предмете мнением дру-
гих людей, специалистов в тех или иных вопросах.

Во-вторых, чтобы в случае чего не навредить своим друзьям (одним
из них был собиравшийся защищать докторскую диссертацию юрист
А. Р. Ратинов, основательно «подковавший» меня по этой части), да и не
имея права говорить о назначении наших бесед, провести их как бы бе-
зотносительно к стоявшей передо мной задаче.

В-третьих, в документе идти встречными курсами: от практики жиз-
ни к идее и от идеи к практике жизни. Ведь серьезные и энергичные
сдвиги в ней, если они будут происходить, неизбежно отразятся в праве,
включая Основной Закон или даже начиная с него.
В-четвертых, заранее защитить свои «крамольные» по тем време-
нам мысли и придать им больший вес неопровержимым тогда авторите-
том В. И. Ленина, его идеями. А так как генеральной линией документа
была - теоретически и политически она и не могла быть иной - глубокая
демократизация всех сторон жизни общества, я вынес две важные в этом
отношении ленинские мысли перед началом текста, в виде эпиграфа и в
самом материале решил почаще ссылаться на Владимира Ильича. (Щит
этот доказал свою прочность, когда документ оказался сначала в руках
Яковлева, а потом и многих руководителей самого высокого ранга.)

И в-пятых, для ясности и краткости не придавать тексту какого-либо
литературного характера, а изложить его в более или менее тезисной
форме. Если же сами идеи будут признаны достойными внимания, их
всегда можно детализировать и подкрепить соответствующей аргумен-
тацией.

Здесь требуется еще один исторический мини-экскурс. Работая над
этой главой, я заглянул в вышедший в 1990 г. сборник работ А. Д. Саха-
рова и узнал, что его «Размышления о прогрессе, мирном сосущество-
вании и интеллектуальной свободе» осенью или зимой того же 1968 г.
появились в «самиздате». Ознакомиться же с ними мне удалось лишь
через несколько лет, в 70-х гг, и я убедился в том, что при всей значимо-
сти этого выступления ученого-правозащитника оно имело глобальный,
как сказали бы теперь, и сравнительно общий характер. Вместе с тем
такая близость во времени представляется весьма знаменательной как
лишнее свидетельство того, что жажда демократического обновления
все более ощутимо мучила общество и охватывала новые и новые его
слои.

Не знаю, заинтересуют ли «Тезисы для Конституционной комиссии»
сегодняшних читателей, но надеюсь, в любом случае они учтут, что это
был, насколько мне известно, первый комплексный и вполне конкрет-
ный документ, нацеленный на коренное преобразование общества и пред-
лагавший соображения не только относительно того, от чего надо уйти
и к чему прийти, но и как это сделать. Смею полагать, что последнее -
важнее всего.

Впрочем, одного очень заинтересованного читателя тогдашней моей
работы я обнаружил в начале 2000 г., в связи с чем опять-таки был вы-
нужден вернуться к готовой главе и сделать в нее эту вставку. Таким
читателем и даже переписчиком оказался А. Н. Яковлев. Мне довелось
пролистать выпущенную за шесть лет до того его книгу «Горькая чаша»,
где в глаза бросился следующий текст: «...В самом конце 1985 года я
написал М. С. Горбачеву записку... Приведу основные положения этой
многостраничной записки, озаглавленной «Императивы политического
развития». Повторяю, это не воспоминания 1994 года, а выдержки из
письма 1985 года». Подчеркивая это обстоятельство, автор в очередной
раз говорит о своей роли пионера в разработке идей перестройки, ее
застрельщика. Но если бы он хотел быть точным, ему следовало бы ска-
зать, что эти «основные положения», изложенные в его книге курсивом
на шести убористых страницах, скрупулезно, слово в слово, за исклю-
чением некоторых изъятий, переписаны из упомянутых выше «Тезисов
для Конституционной комиссии», подготовленных за 32 года до публи-
кации его работы, т. е. за 17 лет до «пришествия» Горбачева в качестве
Генерального секретаря ЦК КПСС. Не сомневаюсь, что в 1985 г. подан-
ный ему текст изъятий не имел, а вот в 1994 г. они были произведены,
поскольку ссылки на позиции Ленина по рассматриваемым вопросам и
указания на истинно социалистический характер предлагаемых преоб-
разований уже не соответствовали новому мировоззрению автора «Чаши»
и изменившейся политической обстановке.

Как и в одной из предыдущих глав, мне придется теперь отослать
наиболее любознательных читателей к Приложениям, где они найдут
этот документ без каких-либо поправок и изъятий - истины ради. Хотя
сегодня, естественно, я кое-что изменил бы в нем или даже вычеркнул:
ведь он, содержавший по существу все основные идеи перестройки (кро-
ме, пожалуй, появившейся на ее закате .многопартийности), был напи-
сан почти за два десятилетия до официального провозглашения этого
нового курса. Убедиться в том, что такая малоприличная история из био-
графии то ли «архитектора», то ли «прораба перестройки», как его име-
новали на протяжении многих лет, увы, не досужая выдумка, можно,
обратившись к первичным и конечным материалам, уже несколько лет
хранящимся в моем фонде в Российском государственном архиве соци-
ально-политической истории (РГАСПИ).

Надеюсь, читатели не воспримут этот пассаж как желание автора
увидеть свое имя в очередной книге Яковлева, тем более что при ны-
нешнем отношении к нему в обществе это могло бы меня скорее всего
только скомпрометировать в глазах большей и лучшей его части. Про-
сто мне представляется, что элементарная порядочность требовала бы
всего-навсего сослаться на брожение умов в 60-х гг., на разнообразные
проявления этого процесса, в том числе в виде аналитических записок,
одну из которых автор «Чаши» неоднократно использовал в разных фор-
мах. Яковлев воспроизвел этот текст, несколько сократив его, и в новой
работе - «Омут памяти», изданной в 2000 г.1 Кстати, именно в это время
он был вынужден принести извинения в «Аргументах и фактах» друго-
му автору за такой же плагиат, сославшись на некую случайность и по-
обещав, что в мемуарах «все будет на месте». Как видим, и на месте в
них оказалось далеко не все, и случайность давно переросла в законо- 1

1 Сейчас, в ходе подготовки к печати этой моей работы, т. е. в 2003 г, обнаружи-
лось, что в очередной своей книге - «Сумерки» (не сознания ли, судя по логике во
многих ее местах? ) - А. Н. Яковлев снова и снова воспроизводит, правда все более
«ужимая» их, фрагменты того документа. Невольно задумаешься над такой настой-
чивостью: похоже, именно его он, академик, считает своим высшим научным и по-
литическим достижением...
мерность, в привычный «творческий метод» специалиста по присвое-
нию чужих материалов. Думаю, что для подобной ремарки ему не пона-
добилось бы испытывать слишком большие литературные муки, хотя
некоторые трудности возникли бы при замене формулировок «я напи-
сал», «я отмечал», «я предлагал», «я затронул», которыми пестрит эта
часть книги Яковлева, на более гибкие, что ли.

В нынешнем же виде эта «мелочь» заставляет меня лишний раз за-
думаться над вопросом, а есть ли моральное право именно у этого авто-
ра претендовать на роль гуру - учителя, воспитателя и поводыря народ-
ного? Конечно, и раньше, и сейчас в его деятельности были и есть поло-
жительные моменты и стороны, которые заслуживают уважения и при-
знательности. Например, руководство им Комиссией Политбюро ЦК
КПСС, а затем аналогичной Комиссией по реабилитации жертв полити-
ческих репрессий при Президенте Российской Федерации, публикация
«намертво» закрытых ранее от общества архивных документов, разоб-
лачение чудовищных сталинских преступлений и неприглядных фактов
последующих десятилетий и т. д. Но при всем этом человек, устно и
письменно непрестанно и чохом поносящий наше советское прошлое, в
котором он сам играл далеко не последнюю роль, а теперь требующий
от людей покаяния за события, к которым те не имели и не могли иметь
какого-либо отношения, «демократ», призывающий к преследованию
нынешним государством инакомыслящих и инакодействующих, просто
обязан являть собой личный нравственный пример. И уж, кляня за про-
шлые деяния других, надо было бы не скрывать за дымовой завесой весь-
ма общей самокритики конкретные свои поступки и проступки, не соот-
ветствующие его «новому» мировоззрению, а, обвиняя в непорядочнос-
ти политических противников, быть безупречным самому не только в
большом, но и в малом. Таково, по-моему, императивное (используя лю-
бимый термин автора «Чаши») требование, которое общество, погру-
женное в атмосферу тотальной и цинично откровенной политической и
бытовой лжи, все более отчетливо, хотя и безуспешно, предъявляет но-
сителям власти и их приспешникам.

Знакомясь с некоторыми фрагментами книг А. Н. Яковлева, выпу-
щенных в последние годы и посвященных оправданию личной полити-
ческой эволюции автора во время ревностного служения всем режимам
- от сталинского до ельцинского, я «восхищался» его невероятной нрав-
ственной и психологической... пластичностью и думал о том, чем же он
вызвал массовое отторжение в современном обществе. Ведь никто ни у
кого не может отнять право, тем более под давлением ранее неизвест-
ных фактов, сегодня думать иначе, чем вчера. Ответ (для себя, по край-
ней мере) я нашел в том, что в своем справедливом неприятии сталин-
щины он не отделил ее от социализма как идеала, общества социальной
справедливости, от Октябрьской революции, впервые открывшей воз-
можность движения к нему. Смешав все это в кучу, что естественно
для мелкотравчатых «либеральных» политиканчиков, но не делает чес-
ги ученому-историку, он по существу зачеркивает как якобы бесплод-
ную, несостоявшуюся жизнь советских людей, высокие цели, к кото-
рым они стремились, принесенные ради их достижения великий труд и
огромные жертвы. Новым же поколениям «наш» автор навязывает отказ
от надежды избавиться от грязной, античеловеческой власти перепле-
тенных друг с другом каст продажного чиновничества и зажравшихся
владельцев присвоенного ими национального богатства и преступно
нажитого крупного капитала, а значит, и от перспективы построить жизнь
па подлинно социалистических, гуманистических началах. Все это и
воспринимается людьми не как возможная смена мировоззрения, а как
непростительное предательство идеалов, которые жили и остаются в
душах большой, если не большей, части населения страны. И если это
гак, то в обществе для деятельности любого социалистически ориенти-
рованного политического движения сохраняется еще не иссохшая по-
чва. Дело за тем, чтобы изучить и постоянно изучать, прежде всего с
помощью объективных социологических исследований, ее реальное со-
стояние, облагораживать внесением в нее социалистических идеалов,
засевать новыми, современными идеями и бережно выращивать их но-
сителей. Но пока мне не удается разглядеть в ворохе политических объе-
динений ни одного, способного взяться за этот кропотливый и тяжкий
груд и довести его до логического завершения.

Вернусь, однако, к основной теме главы.

Что же содержалось в «Тезисах...»? Их лейтмотив был выражен дву-
мя высказываниями В. И. Ленина, согласно которым социализм и де-
мократия неотделимы друг от друга. Я считал, что «социализм и демок-
ратия в известном смысле тождественны, что именно при социализме
демократия в широком значении этого слова - средство и цель движе-
ния одновременно». На первое место во вступительном разделе - «Цели»
выдвинута проблема консолидации общества, поскольку «в стране раз-
ни вается в перспективе опасный процесс социальной неудовлетворен-
ности». Уже в то время, в 1968 г., для меня, как, наверное, и для многих
других «наблюдателей», было очевидно, что «жизнь втягивает советс-
кое общество в эпоху неизбежных социальных перемен», в ходе кото-
рых должно быть достигнуто «сближение практики социализма с его
идеалом, уничтожение разрыва между словом и делом». Далее были обо-
значены задачи повышения динамичности советского общества и роста
его конкурентоспособности в борьбе двух систем, когда на переднем
плане оказывается «проблема положения и роли личности в обществе»,
их взаимоотношений.

В «Тезисах...» прямо говорится о правах человека, о реальных га-
рантиях осуществления прав личности, причем не в виде общих призы-
вов, а в предложениях вполне конкретных и, на мой взгляд, охватываю-
щих практически все основные сферы жизни. Однако эти права рассмат-
ривались в документе не сами по себе, а как часть более широкого поня-
тия - социальной справедливости, всестороннее развитие которой пред-
полагает соответствующее коренное переустройство государственного
и общественного организмов в целом, прежде всего на путях подлинной
демократии.

Исходным моментом процесса глубокой и всесторонней демократи-
зации должно было стать изменение методов руководства обществом,
роли партии, ее функций, многие из которых предлагалось передать го-
сударству, Советам всех уровней. В документе намечалось использовать
опыт развития буржуазных демократических институтов, в том числе
изменить соотношение между законодательной и исполнительной влас-
тью, поскольку первая задавлена второй, создать рабочий парламент,
который реально занимался бы повседневной жизнью страны. Одна из
важнейших проблем - всесторонняя гласность, обеспечение возможно-
сти действительно демократических, свободных выборов, превращение
прежде всего местных Советов в настоящие, не декоративные органы
власти.

Далее речь шла о реальной независимости судебной власти от всех
других ее видов, о суде присяжных, равенстве каждого, в том числе чи-
новника, перед лицом закона. Среди надежных гарантий прав личности
- ее широчайшая судебная защита по любому вопросу, вплоть до обжа-
лования действий милиции и других государственных органов. «Унич-
тожить страх ареста. Политическая деятельность, если она не связана
со стремлением к насильственным формам, не подсудна». Там же - пред-
ложения ограничить рамки цензуры охраной государственной тайны и
общественной нравственности, конституционно закрепить обязанности
государства по отношению к гражданину. В документе прямо сказано,
что великие гражданские обязанности могут быть «лишь в том случае,
если будут великие гражданские права».

Идея глубокой демократизации проходит и через раздел, посвящен-
ный сфере экономики. Возможность создания «рабочих советов» или
существенное повышение роли профсоюзов, право на хозяйственную
инициативу не только у коллективов, но и у личности, ликвидация фи-
нансового произвола (ввести фиксированные нормы платежей и отчис-
лений от прибыли предприятий) - лишь некоторые из позиций этого раз-
дела. Последовательное проведение в жизнь экономической реформы
рассматривалось в качестве одного из решающих условий раскрытия и
использования потенций социализма. Наметившиеся к тому времени
ослабление внимания к ней, недооценка ее возможностей и значимости
характеризовались как крупная ошибка.

До сих пор с горечью перечитываю большой раздел «Государствен-
ное устройство», ибо там (еще раз, извините, напомню - в 1968 г.!) чер-
ным по белому написано: «Страну все больше разъедает ржавчина на-
ционализма вплоть до прорывающихся то здесь то там требований или
по крайней мере мечтаний об отделении и т. д.». Были предложены пути
решения этой проблемы - или резкое расширение прав союзных рес-
публик, или постепенная ликвидация национальных границ внутри стра-
ны («Может быть, славянские республики покажут в будущем пример
добровольного слияния?») - и отмечено, что существующее положение
вещей нельзя оставлять в неприкосновенности, что начинать постепен-
ную, осторожную и длительную работу в этой сфере нужно уже теперь.
«При этом все должно быть продумано так, чтобы ни одна нация не чув-
ствовала себя ущемленной». Увы, и этот призыв остался гласом вопию-
щего в пустыне...

В те годы я всячески - и в открытых изданиях, и в закрытых доку-
ментах, подобных «Тезисам...», и в публичных лекциях - пытался при-
влечь внимание общественности и руководства страны к принципиаль-
но важной, на мой взгляд, мысли Ленина: «Мы не можем в точности
даже представить себе в настоящее время,., какие силы таятся и могут
развернуться при социалистическом устройстве общества. Наше дело
состоит только в том, чтобы расчистить дорогу всем этим силам» (кур-
сив мой. - Л. В.). Но такая историческая по масштабам и значимости
задача, решение которой превратило бы нашу страну в действительно
социалистическую, ускорило бы ее развитие именно в этом направле-
нии, сделало бы ее моральным и политическим лидером мира, оказа-
лась не по плечу сменявшим друг друга руководителям партии и госу-
дарства. Они явно не хотели никаких кардинальных изменений и даже
не осознавали их неизбежности, а тем более глубокой реакционности
своей инертности. Политически недальновидные, догматически зашо-
ренные люди, они не понимали толком, что лелеемая ими стабильность
не равнозначна их пожизненному пребыванию на вершине власти, что
стабильность общества может быть достигнута и сохранена лишь при
его высоком и устойчивом динамизме, энергичном развитии не только в
количественном, но и в качественном отношении. В политике как нигде,
да еще в наше быстротекущее время, всякое промедление ведет к кон-
серватизму, а консерватизм неизбежно перерастает в реакционность,
которая, в свою очередь, рано или поздно вызывает социальный взрыв.
Так что счет за произошедшее и происходящее в стране надо предъяв-
лять не только нынешним, но и предшествовавшим вершителям ее су-
деб.

Ну а тридцать лет назад я еще надеялся достучаться до сознания и
совести власть имущих и, набросав свои «Тезисы...», отдал их Яковлеву,
который, к его чести, головы мне в тот момент не снес. Убрать меня из
отдела, к слову, он попытался через несколько лет - кажется, незадолго
перед тем, как его отправили послом в Канаду. Однако тогдашний сек-
ретарь ЦК по идеологии Петр Нилович Демичев сказал ему: «Этого парня
не трогать!» (Какое-то удивительное созвучие с демаршем А. Ф. Сав-
ченко перед бандеровцами.) Факт этот мне стал известен из рассказа
А. И. Кузнецова, упомянутого в предыдущей главе. А другой мой весьма
осведомленный товарищ утверждает, что Петру Ниловичу такое реше-
ние почему-то подсказал А. И. Микоян, с которым я никогда не ветре-
чался и ни о чем его не просил. Но если это так, спасибо ему большое:
моя работа тогда еще была мне по душе.

Как известно, именно в Канаде Яковлев впервые встретился с Гор-
бачевым, рассказал ему об идеях коренной перестройки общества и со-
шелся с ним на этой почве - ведь им обоим нужна была мощная и све-
жая политическая платформа для вожделенного взлета на партийно-го-
сударственный Олимп. Правда, к обоюдному удовлетворению, поделить
лавры они не смогли. Это видно хотя бы из двух эпизодов, описанных
Анатолием Сергеевичем Черняевым в его книге «Шесть лет с Горбаче-
вым», чьим помощником по международным делам он был:

«Александр Николаевич часто мне жаловался, говорил о своих оби-
дах. И вот... примерно в конце октября 1988 года... он опять зашел ко
мне. С горечью говорил, что за пять лет совместной работы не слышал
от Горбачева ни одного «спасибо». Даже, говорит, не почувствовал в нем
признательности за то, что именно в разговорах со мной еще в Канаде,
когда я был послом, впервые (?! - Л. В.) родилась идея перестройки.
Дружеское расположение, доверие, иногда игра в доверие - этого вдо-
воль, продолжал А. Н. Но так, чтобы отличить и воздать прилюдно, -
ни-ни... Вот и сейчас,., за время перестройки все члены Политбюро вы-
ступили с докладами к годовщине Октябрьской революции или ко дню
рождения Ленина. А меня все обходит».

«Утром 29-го (марта 1991 г. - Л. В.) зашел ко мне Яковлев. Начал с
того, что жалеет, что «своевременно» не поступил так, как Шеварднад-
зе. Он, Яковлев, - идейный автор перестройки, а его теперь - в простые
советники, на зарплату в 400 рублей. И «мальчиков» (охрану) убрали из
приемной и из машины... Но, мол, не в этом дело. Ходил он вчера по
улицам и стыдно стало: опять все знакомое! Все напрасно, а старались
ведь...»

Тем не менее, хотя приемлемый для обоих дележ славы между «по-
дельниками» и не состоялся, это обстоятельство не помешало им ре-
шить одну и ту же личную задачу - выйти на самые высокие политичес-
кие и государственные орбиты. Беда состояла в том, что сами-то они
взлетели, а вот народ, страну и социализм (или строй, который мы счи-
тали таковым) предали и сбросили в бездонную пропасть. Процесс, ко-
торый с огромным опозданием был провозглашен в нашей стране как
«Перестройка», вроде бы начался на деле, но был бездарно, с катастро-
фическими последствиями провален и предан теми, кто его возглавил.
В результате страна заплатила и продолжает платить за такое истори-
ческое опоздание и за ничтожество и подлость своих лидеров чудовищ-
ную, ничем не оправданную цену.

Проблема соотношения цели и средств ее достижения в реальной
политике, а точнее, цены, фактически заплаченной обществом, объек-
тивная историческая характеристика этого соотношения, на мой взгляд,
одна из самых трудных для исследователя, если он хочет оставаться на
почве научной истины и в рамках человеческой порядочности. И без
того весьма субъективные критерии, неизбежно окрашенные личными
симпатиями и антипатиями, которыми вольно или невольно в какой-то
мере руководствуется пишущий на исторические темы, становятся еще
более зыбкими по мере того, как изменяется жизнь общества, включая и
его сознание, а прошлое все глубже погружается в пучину времени. Не-
исчислимые страдания, выпавшие на долю отдельных людей и целых
народов, в глазах отдаленных, а нередко уже и ближайших поколений
теряют свою остроту, свой характер человеческой трагедии. И не в том
ли состоит одна из величайших и благороднейших задач искусства, луч-
шие произведения которого способны через десятки, сотни и тысячи лет
заставить людей не просто холодным разумом оценить, а и горячим сер-
дцем прочувствовать и сопережить своим далеким предшественникам,
без которых не было бы ни нас, их потомков, ни современной цивилиза-
ции вообще...

Так как же при всех этих оговорках подойти к оценке личностей,
оставивших свой след в истории? Можно ли их «судить» только по на-
мерениям и декларациям, чаще всего благопристойным, а нередко даже
и прогрессивным? Но чего стоит лидер, наговоривший с три короба ре-
чей, за которыми не оказалось практических дел? Он не останется в па-
мяти народной или в лучшем случае останется в ней как политический
пустомеля, пустобрех. А если положить в основу оценок политика про-
цесс воплощения обещаний и лозунгов, под которыми он шел к власти
или просто захватил ее? Но, опять же, чего стоит лидер, не сумевший
преодолеть трудности и не воплотивший свои планы в жизнь? Он не
останется в памяти народной или в лучшем случае останется в ней как
слабосильный неудачник, политический импотент. Значит, критерием для
справедливой оценки исторических деятелей является реальный резуль-
тат их намерений и усилий? Однако даже в том случае, если такой ре-
зультат можно считать положительным, его нужно сопоставить с ценой,
которой он достигнут. Победа ведь может быть и пирровой...1

Но и это не все. Самые объективные исследователи не могут избе-
жать той или иной доли субъективизма в оценке лидеров и их личност-
ных особенностей. Дело в том, во-первых, что по законам человеческой
памяти, индивидуальной и общественной, через годы, а уж тем более
через столетия, уходят в тень способы и средства достижения тех или
иных результатов, особенно если они были велики и исторически значи-
мы. По прошествии даже немногих веков новые поколения все реже и
реже замечают на весах истории тяготы, страдания, жертвы своих пред-
шественников. Во-вторых, порой меняются и критерии оценок: то, что 1

1 Не ввожу сюда, чтобы не осложнять эти размышления, факторы времени и
взаимосвязей общественных явлений и процессов, при учете которых возникли бы,
например, вопросы о последствиях полученного результата в ближайшей и отдален-
ной перспективе, о том, как скажется он на других сферах жизни, непосредственно
или через ряд промежуточных звеньев, сопряженных с ним.
раньше было нормой жизни, с современных нравственных позиций выг-
лядит вопиющей несправедливостью, а осуждавшееся в прошлом выг-
лядит ныне сугубо положительным явлением. И в-третьих, на оценки и
характеристики событий и их участников влияют, нередко кардинально,
злоба дня текущей эпохи и гражданская позиция аналитика или просто
бытописателя. Так что стоит ли удивляться избирательности подходов к
историческим героям и антигероям, даже если оставить в стороне зача-
стую сиюминутные, а то и низменные интересы пишущих? Скажем,
немало авторов уже (или еще?) характеризуют Сталина только как «вдох-
новителя и организатора всех наших побед», игнорируя тот неопровер-
жимый факт, что он был патологическим изувером и величайшим пала-
чом своего народа, что равного ему по масштабам и характеру злодея-
ний в отношении него не было в отечественной истории. Или другой
пример: яркие, высокоталантливые сотрудники Горбачева с упоением
пишут о его намерениях и попытках сотворить благо для страны и мира,
но при этом «забывают», что своей неумелой и просто бездарной поли-
тикой он вплотную подвел государство к уничтожению и невиданному
национальному унижению.

Скажу откровенно: мне никогда не хотелось скрупулезно взвеши-
вать достоинства и недостатки тех или иных людей. Мое отношение к
человеку определялось главным образом одной чертой: порядочен он
или нет - с моей точки зрения, конечно. Если нет - я старался не поддер-
живать с ним контакты сверх неизбежных, если да - все остальное име-
ло для меня второстепенное, а то и десятистепенное значение. И все же
одну характеристику двум лицам, хотя бы самую обобщенную, придет-
ся дать: и Горбачев, и Яковлев оказались на голову (каждый - на свою) и
на душу (если к тому времени каждый из них ее еще не запродал) ниже
тех задач, которые они провозгласили. На душу - потому что во главу
угла поставили не интересы народа, страны, общества, а свои жалкие,
ничтожные, сугубо личные стремления удержаться на вершине власти
любой ценой, которые и привели их в конце концов к моральному и по-
литическому падению. На голову - потому что не смогли осознать комп-
лексный (т. е. системный, взаимосвязанный во всех его звеньях и проте-
кающий одновременно во всех сферах жизни), подлинно революцион-
ный, коренной характер процесса, который по прихоти истории они по-
лучили возможность возглавить, но по существу не сумели сделать
этого, растерялись перед грандиозностью, сложностью и деликатнос-
тью работы по управлению ходом «революции сверху в форме эволю-
ции», как я ее характеризовал в то время. Эту формулу Горбачев даже
взял было на вооружение, но через некоторое время отказался от нее.
И напрасно: ведь она предполагает лишь инициирование сверху про-
цесса всестороннего и коренного преобразования общества и, есте-
ственно, управление движением, которое могло дать задуманные ре-
зультаты только при активном вовлечении в него самого народа, ос-
новной его массы.
Горбачев же и Яковлев, чувствуя свою неспособность управлять про-
цессом перестройки и эффективно воздействовать на новые обществен-
ные течения и силы, возникшие в ходе нее, для оправдания своей беспо-
мощности выдвинули доморощенную «теорию хвостизма». Горбачев
стал заявлять: этот процесс столь сложен и многогранен, что им нельзя
управлять, что можно лишь наблюдать за ним и слегка корректировать
его ход. Жалкий лепет в устах политического деятеля такого высокого
ранга! Человек сунулся в воду, не зная толком, куда плыть, и не научив-
шись делать это! Постыдный результат известен: покрыл позором себя
самого и сделал все возможное и даже сверх того для гибели партии,
страны и общественного строя. (Кстати, не пытаясь быть пророком, ска-
жу: при таком лидере, по-моему, и созданная им социал-демократичес-
кая партия не может иметь сколько-нибудь серьезных перспектив в рос-
сийском обществе. Пока она годится разве что в качестве еще одного
бубенца во время его зарубежных гастролей.)

Эти размышления исходят из гуманной предпосылки, что причины
наших бед - субъективные, по крайней мере, - кроются в интеллекту-
альной ограниченности, недостаточной теоретической подготовленнос-
ти, управленческой слабости и нравственной неустойчивости «архитек-
тора» и «прораба перестройки». Надеюсь быть правильно понятым: ум-
ственные возможности каждого человека имеют свои границы, как и
прочие способности и качества любого из нас, и, говоря об этих двух
конкретных людях, я лишь сравниваю их личный потенциал с масшта-
бом тех задач, за решение которых они самонадеянно взялись. Гуманна
же подобная предпосылка потому, что глупость и слабость, даже все-
ленские по их последствиям, можно понять и в какой-то мере простить.
А вот подлость и предательство никогда и нигде в мире забвению и про-
щению не подлежат.

Находятся, однако, люди (к счастью для России, их ничтожно мало,
что показали, в частности, президентские выборы 1996 г.), которые воп-
реки вопиющей очевидности до сих пор продолжают возвеличивать Гор-
бачева за его деятельность как на международной арене, так и внутри
страны. Они забывают об элементарной истине: есть преступления, пере-
черкивающие любые достижения, если они в чем-то имели место, - что
в данном случае далеко не бесспорно. Еще с мальчишеских довоенных
лет мне врезался в память эпизод из романа В. Гюго «Девяносто третий
год», где роялист маркиз де Лантенак при сильном волнении на море
переправляется на корвете во Францию, чтобы поднять Вандею против
революционного Парижа. Огромная пушка срывается со своих крепле-
ний и мечется, как бешеный зверь, по раскачивающейся палубе, убивая
людей и круша все вокруг. Корабль на грани гибели. И тогда канонир,
небрежно закрепивший орудие, вступает в смертельный поединок с этим
ожившим чудовищем и, рискуя быть раздавленным им, останавливает
его. Де Лантенак, сняв крест Святого Людовика с мундира капитана кор-
вета, прикрепляет награду к куртке виновного в произошедшем героя-
канонира и тут же отдает команду: «А теперь расстрелять его»... Мне и
сейчас, лет через шестьдесят пять после того, как я прочитал роман,
такое решение представляется справедливым.

Наш же опереточный «герой», волею судьбы призванный сыграть
главную роль в поистине шекспировской драме, сумел лишь превратить
ее в народную трагедию: на большее ни силенок, ни таланта не хватило.
Впрочем, я, пожалуй, соглашусь с теми, кто утверждает, что Горбачев
все-таки талантлив: действительно, далеко не каждый оказавшийся на
вершине власти смог бы в течение всего нескольких лет пройти путь от
клятв в верности социализму и призывов к совершенствованию этого
строя до его уничтожения вместе с самим государством, от почти всеоб-
щего восхищения (фон, как многие еще помнят, был предельно благо-
приятным) до повального презрения в собственной стране. Да, без спе-
цифического «таланта» совершить все это было бы просто невозможно.
Тем не менее и сейчас Горбачев, давно перестав быть хоть в какой-то
мере реальной политической фигурой, выставляет себя на посмешище
и продолжает играть бессодержательную и по существу жалкую роль,
живо напоминающую крыловскую лягушку, пыжившуюся на лугу. К тому
же, пытаясь задним числом представить себя политиком-провидцем,
сознательно подготовившим ультрареакционный переворот в собствен-
ной стране, изменившим соотношение сил на международной арене и
сам ход мировой истории, он неоднократно заявлял о том, что еще до
прихода к власти задумал уничтожение строя, существовавшего в стра-
не, но не мог-де в открытую провозгласить курс на это и предложил -
надо полагать, при такой логике, в качестве дымовой завесы? - идею
перестройки, сопровождая ее на протяжении всех лет своего правления
клятвами верности «социалистическому выбору». Ну что ж, никто ведь
не тянул за язык доносить на самого себя для суда человеческого (уго-
ловного) и божеского (исторического). Как говорится, если человек не-
достаточно... дальновиден, то это надолго.

А если он еще и жалкий подкаблучник у собственной жены, то тако-
го «деятеля» на пушечный выстрел нельзя допускать до мало-мальски
серьезных рычагов управления. Свой домашний комплекс неполноцен-
ности он непременно, только с противоположным знаком, перенесет в
рабочую обстановку, будет самовлюбленным, нетерпимым к чужому
мнению, к своим сотрудникам, станет раздуваться как мыльный пузырь
и как мыльный пузырь же лопнет. Мужское, лидерское начало в нем увя-
дает и глохнет, и он незаметно для себя превращается в политического
импотента. В этом отношении Горбачев просто классическая находка
для психологов и психиатров, учебно-показательный пример потери, а
может быть, и вообще ненахождения самого себя как самостоятельной,
самодостаточной личности.

Помню, в кабинете А. И. Лукьянова, в тот момент заведующего Об-
щим отделом ЦК КПСС, в довольно позднем вечернем разговоре я упо-
мянул о резко негативном отношении огромного количества людей (судя
по письмам, поступавшим в мой адрес на Центральное телевидение со
всех концов страны) к трагикомическому, а часто просто анекдотичес-
кому стремлению жены Горбачева играть роль публичного политика.
Трагикомическому и даже анекдотическому потому, что ее интеллекту-
альный и культурный уровень плюс особенности психологии (а телеви-
зионный экран, как известно, безжалостно «раздевает» появляющегося
па нем, порой - догола, на глазах у десятков миллионов зрителей, пока-
зывает истинный масштаб личности выступающего) находились в чудо-
вищном несоответствии с такой ролью. И если я вынужден (мир праху
се как человека, но не как «политика») упомянуть здесь о Горбачевой, то
юлько потому, что прежде всего именно тряпичный характер ее мужа
позволил ей задолго до того, как он стал так успешно делать это сам,
постоянно компрометировать его уже тогда, когда ореол народных на-
дежд вокруг нового Генсека еще только разгорался...

- Пойдем, - сказал Анатолий Иванович и подвел меня к своему ра-
бочему столу, в центре которого лежала внушительная пачка докумен-
тов. - Вот это приготовлено к моему утреннему докладу Горбачеву. По-
смотри первый материал.

Я взял его и стал читать. Это было письмо рабочего, если не ошиба-
юсь, откуда-то с Дальнего Востока, где побывали Горбачев с женой.
Никакими словами не могу передать тот вопль души, те ярость и пре-
зрение, которые вызвали у автора и других людей, чье мнение он выра-
жал, ее предельно беспомощные попытки предстать перед ними в каче-
стве какого-то лидера. Письмо, невероятно острое по форме, было напи-
сано с глубокой тревогой за быстро нараставший в то время авторитет
I орбачева и за дело, которое он олицетворял. По-моему, любой нормаль-
ный мужик, получивший такое послание, тут же от стыда сгорел бы
дотла.

- Неужели ты дашь ему такое письмо? Его даже постороннему чи-
шть без содрогания невозможно.

- Обязательно и в первую очередь. Видишь, оно лежит сверху. Ведь
к нам тоже поступает множество подобных писем, и я считаю, что Гене-
ральный должен знать о реакции народа на его поездки и выступления,
па все, с этим связанное.

- Да, но ты рискуешь собой. И оправдан ли этот риск: разве что-
нибудь меняется в его психологии и поведении под влиянием таких пи-
сем?

- Ни-че-го! Он в абсолютной зависимости от нее и полностью от-
нергает какую-либо критику в этом отношении. Ну а угроза навредить
себе, знакомя его с такими острыми материалами, конечно, вполне ре-
альна, но ведь и у меня существует чувство долга перед партией и стра-
ной, да и перед самим собой, в конце концов...

Добавлю к этой сцене и свои наблюдения. Прошло какое-то время, и
совместные поездки Горбачевых стали сущим бедствием для Централь-
ного телевидения: жене Генерального составлялась особая программа,
на ее «освещение» выделялось огромное количество лучшей телевизи-
онной техники и направлялись наиболее квалифицированные журнали-
сты, главным образом опытные политические обозреватели-междуна-
родники. Все это хоть как-то можно было бы оправдать, если бы от всех
этих затрат была пусть микроскопическая, но все же положительная от-
дача. Увы, отдача - и немалая - была, только сугубо отрицательная. Всё
повидавшие на белом свете мои коллеги по работе на телевидении по-
стоянно проклинали свою участь людей, обязанных сопровождать тог-
дашнюю «первую леди». Никогда не слышал я от них ни единого тепло-
го или хотя бы уважительного слова о «подопечной», но многократно
слышал рассказы о том, как из претенциозно-поучительных и вместе с
тем бессодержательных и попросту бессвязных ее «речей» они с вели-
чайшим трудом, по отдельным словам монтировали хоть какую-нибудь
мало-мальски приемлемую плоскую фразу, которую можно было бы
пропустить в эфир. Стало понятно, от кого набрался этого «стиля» Гор-
бачев, так и не научившийся в те годы, выступая «без бумажки», логи-
чески завершать начатую мысль. (В последнее время он говорит порой
несколько четче и иногда достаточно содержательно - видимо, сказался
опыт бесчисленных лекций за рубежом, под предлогом которых благо-
дарный Запад до сих пор поддерживает его материально.) Конечно, ост-
ро воспринимался не сам факт появления рядом с Генсеком его жены, а
то, что она, не будучи избранной никем, кроме него самого, присвоила
себе роль политического деятеля и к тому же оказалась способной иг-
рать ее и на внутренней, и на международной арене лишь убого, бездар-
но, чаще всего поучающе, менторски, и всем этим сразу и напрочь ском-
прометировала идею демократизировать, «очеловечить» облик главы
партии и государства. Границы имеет только ум, у глупости их нет, и
позднее оба они хором, как и их ближайшие сотрудники, стали твер-
дить, что явление жены высшего руководителя народу стало второй пе-
рестройкой (!), не менее важной (!!), чем общегосударственная. Тогда
впору заметить, что они дружно провалили ее еще быстрее и «успешнее»,
чем ту, с которой страна и мир связывали такие большие надежды.

Изложил я эти сюжеты и засомневался: а вдруг кто-нибудь подума-
ет, что автор - женоненавистник какой-то. На всякий случай вношу яс-
ность: моя «теоретическая» позиция по этому поводу - жену уважай,
считайся с нею и советуйся по любым вопросам, особенно по тем, в
которых твоего ума не хватает, а она в них компетентна, но не теряй при
этом самого себя. И тогда из тебя, не исключено, со временем получится
личность, мужчина и даже лидер. В противном случае путь на полити-
ческую арену должен быть тебе заказан. Хорошо бы нам, избирателям,
учитывать и эту сторону характера и поведения тех, кто так жаждет уп-
равлять нами.

С жаждой власти, которая у многих затмевает и разум, и совесть, и
даже стыд (помните прошедший по телевидению рассказ весьма уважа-
емого человека о том, как на его глазах партийный лидер огромного края
Горбачев смахивал пыль с ботинок Суслова?), мне приходилось сталки-
ваться не раз. Полагаю, что желание управлять другими людьми - одно
из самых низменных побуждений. Другое дело, что кто-то может стре-
миться занять тот или иной заметный пост ради реализации своих идей,
которые, по его убеждению, принесут пользу обществу. Но, положа руку
на сердце, не придется ли нам признаться, что слишком часто эти благо-
родные намерения служат лишь прикрытием тщеславному желанию
возвыситься над окружающими? И разве не получил наш народ жесто-
чайший урок, когда борьба двух фантастических честолюбцев - союз-
ного и российского, - их патологическая жажда власти стали, как это ни
нелепо и ни постыдно для всех нас, исходным пунктом процесса разру-
шения единого могучего государства?

Конечно, общество не может существовать без разветвленной сис-
темы управления и кто-то должен выполнять функции руководителей -
эту банальную истину я понимаю, а осуждаю только одно: стремление
управлять себе подобными как самоцель, буквально наслаждение самим
собой в качестве властителя чужих судеб. Особенно отвратительно выг-
лядит это на экране телевизора, который, повторю, раскрывает подлин-
ную природу очерченного его рамками намного быстрее и убедитель-
нее, чем пресловутый детектор лжи. Такой самовлюбленный человек,
как правило уже в силу одного этого свойства крайне недалекий, может
руководить лишь с помощью авторитета кресла, которое он занимает,
но не авторитета своей личности, знаний, опыта и нравственной пози-
ции. И сегодня (пишу эти строки, напомню, в 1997 г.) страна гниет и
разлагается заживо, помимо прочего еще и потому, что не имеет обще-
национального лидера, который, обладая набором необходимых лично-
стных качеств - честностью, разумом, волей, управленческим опытом,
справедливостью и человечностью, соединенных с профессиональны-
ми способностями достаточно точно предвидеть развитие событий, на-
ходить оптимальные решения и создавать эффективные механизмы их
реализации, - мог бы сплотить различные общественные силы, выра-
зить интересы основной части народа и вывести государство на путь
выздоровления, обновления и всестороннего прогресса.

Но для этого у настоящего Лидера должна быть светлая идея, вели-
кая цель, ради достижения которой массы людей будут поддерживать
его, идти вместе с ним и за ним. Похоже, сейчас разные политические
течения прочувствовали наконец гибельность движения общества без
руля, без ветрил и без объединяющей основную часть населения цели.
Тридцать с лишним лет тому назад в Великобритании мне довелось воз-
главлять делегацию советских журналистов, писавших на научные темы.
Мы встречались в лабораториях, обсерваториях, клиниках, институтах
с интереснейшими людьми - крупнейшими учеными, лауреатами Нобе-
левских премий, организаторами и руководителями науки. И от этих
высоких интеллектуалов не раз слышали: «Как мы завидуем вам! Ведь у
вас в стране есть общая цель, которая объединяет весь народ...»
Да, такая цель в советском обществе была. Не думаю, что в этой
книге мне нужно утомлять читателей подробным анализом истории на-
шего противоречивого движения одновременно к ней и от нее. Скажу
лишь, что и бывшая у нас, и любая другая цель могла или может претен-
довать на роль общенациональной, объединяющей людей только в том
случае, если она выражает их действительно существующие чувства и
настроения или хотя бы привлекает внимание своими масштабностью,
реалистичностью, конкретностью и ощутимостью (ощущаемостью).
Последний термин, не очень согласующийся, быть может, с языковыми
нормами, я позволил себе «изобрести» для этого разговора, чтобы под-
черкнуть: движение к цели должно именно ощущаться (а потому и осоз-
наваться) в виде каких-то промежуточных результатов каждым челове-
ком, всеми социальными группами и обществом в целом.

Мне представляется, что человечество, в том числе и населяющие
Россию народы, еще очень долго будет вынашивать самую светлую свою
мечту - идею общества социальной справедливости. Вполне вероятно,
что, когда общественное устройство и повседневная жизнь людей ста-
нут реально и гарантированно соответствовать тогдашним, т. е. буду-
щим, представлениям о социальной справедливости (ведь само это по-
нятие неизбежно и постоянно в чем-то трансформируется и обогащает-
ся новыми характеристиками), появится потребность в каком-то ином
идеале, в более высокой цели развития. Но пока до этого так далеко, что
и пытаться заглядывать туда вряд ли стоит.

В разные эпохи и у разных народов идея социальной справедливос-
ти выражалась в различных формулах, наибольшее распространение
среди которых получил лозунг Великой французской революции конца
XVIII в. «Свобода, Равенство, Братство!». Для современной России с ее
во многом уникальным историческим опытом, приобретенным именно
в завершившемся столетии, ни этот лозунг, ни несколько академичес-
кая формула «общество социальной справедливости» сами по себе, ав-
томатически не могут стать достаточно притягательными ориентирами
для огромных масс людей, сброшенных во мрак экономической разру-
хи, социальной незащищенности, политического бесправия, культур-
ной деградации и нравственного одичания и потому озабоченных прежде
всего и главным образом проблемой элементарного физического выжи-
вания1. Эта тотальная острокризисная ситуация осложнена тем, что за
последние годы так называемыми демократами, монополизировавши-
ми средства массовой информации и абсолютно беспардонно исполь-
зующими их для достижения своих - и только своих, а не общенарод-
ных, не общегосударственных - интересов, обработано и попросту зом-
бировано сознание десятков миллионов человек. Даже, казалось бы,
вполне интеллигентные люди, по крайней мере многие из них, не пони-
мают принципиального различия между социализмом как идеалом об-

Еще раз - текст 1997 г.
тсства социальной справедливости и сталинским «социализмом» на
практике; между социально ориентированным рынком и диким, до мозга
костей антинародным капитализмом; между демократической формой
и авторитарным содержанием современной системы управления обще-
ством и т. д.

Чувствую, однако, что меня опять затягивает в свои тенета сегод-
няшний день, от чего хочется брезгливо отстраниться. Лучше скажу не-
сколько слов о дне завтрашнем. Он будет для России светлым лишь в
। ом случае, если у ее народов появятся безусловно объединяющие и ак-
тивизирующие их Цель и Организующая Сила.

Что касается Цели, то ее глупо искать позади себя, в прошлом. Толь-
ко научные недоросли, хотя бы и с дипломами, да политические недоте-
пы (это самая мягкая из всех просящихся сюда характеристик) могут
призывать народ вернуться к капитализму, к монархии, к сословности и
тому подобному, давно сданному нашей страной в архив Истории. В са-
мых развитых капиталистических странах политики, экономисты, со-
циологи, ученые в других областях знания еще в 70-80-х гг. с гордостью (!)
говорили мне об имеющихся там элементах социализма в сферах соб-
ственности, производства и управления им, распределения и перерасп-
ределения национального дохода, социальной защищенности населения,
цемократических форм существования общества.

Правда, утверждая, что их страны давно обогнали нас в решении
социальных проблем именно на социалистических началах, они чаще
всего забывали об исходном пункте этого процесса: ведь реальное дви-
жение мира в этом единственно прогрессивном и потому единственно
верном направлении началось после Великого Октября и в связи с суще-
ствованием СССР. Эти действительно всемирно-исторические события
поставили буржуазию как правящий класс перед выбором: или соци-
альный взрыв, или эволюция в сторону более демократического устрой-
ства общества, частичного перераспределения национального богатства
в пользу наемного труда и т. д. Естественно, что предпочтительнее ока-
1ался второй вариант. А так как в развитых капиталистических странах
экономическая база в расчете на душу населения была намного боль-
шей, чем в СССР, то уже в силу хотя бы этого обстоятельства они оказа-
лись впереди нас и в решении ряда социальных проблем. Но то, что там
родилось и развивалось в огромной мере под влиянием внешних факто-
ров (еще раз - Октябрьская революция, существование Советского го-
сударства), то в нашем обществе являлось одной из его органических
составляющих, было внутренне присуще ему и в принципе не имело
никаких объективных препятствий, кроме уровня экономического раз-
лития, для своего постоянного прогресса. Он был прерван насильствен-
но - антисоциалистической, антисоветской, антинародной контррево-
люцией 1991 г. И поддержавший ее одурманенный народ таким образом
сам себя столкнул в пропасть, со дна которой никто и никогда при ель-
цинских «порядках» его не извлечет.
Итак, каковы же наиболее общие выводы из этих фактов и размыш-
лений? По-моему, есть все основания утверждать, что:

1)	идея движения к обществу социальной справедливости, создания
его отнюдь не умерла, более того, она и только она в нынешней ситуа-
ции в России имеет наибольшие шансы привлечь к себе внимание де-
сятков миллионов обездоленных, потерявших жизненные ориентиры
людей, объединить вокруг этой цели, этого знамени основную часть на-
селения, активизировать его как решающую политическую силу, стать
действительно НАЦИОНАЛЬНОЙ, общенациональной ИДЕЕЙ;

2)	ее, достаточно общую для выполнения объединительной функ-
ции и вместе с тем достаточно конкретную, дающую возможность каж-
дому наполнить это понятие своим реальным содержанием, с близкими
его сознанию и душе акцентами, необходимо предложить народу в яс-
ной, краткой, лозунговой форме;

3)	вся разъяснительная работа должна строиться под этим лозунгом,
естественно вырастающим из честного, объективного исторического ана-
лиза, без назойливости подводящего мало-мальски думающего челове-
ка к неизбежному выводу о том, что в современном мире обществом
социальной справедливости, процветающим и действительно демокра-
тическим, может быть только подлинно советское, подлинно социалис-
тическое;

4)	постоянную, настойчивую, всестороннюю критику существую-
щего положения вещей и проводимой ныне политики необходимо вести
с позиций их углубляющегося несоответствия задаче продвижения к
обществу социальной справедливости;

5)	к контркритике, направленной в конечном счете на создание дос-
товерной истории революции и последующего развития нашей страны,
а на этой основе и на прояснение сознания людей, плотно окутанного
большой Ложью, важно привлечь лучшие интеллектуальные силы сто-
ронников общества социальной справедливости (используя, в частно-
сти, прямую тематическую публичную полемику, а главное - опираясь
на неопровержимую Правду фактов);

6)	силы, объединенные идеей строительства, движения к обществу
социальной справедливости, вовлекут в свою орбиту широкие круги
населения, если найдут в себе мужество и умение перешагнуть через
отличающие их друг от друга взгляды ради достижения общей победы
на выборах, вовремя пройдут этап соответствующего структурно-пра-
вового оформления и будут иметь единое краткое и выразительное наи-
менование, не оставляющее никаких сомнений в выдвинутых целях;

7)	успех этих сил в решающей мере зависит от наличия у них эффек-
тивных средств массовой информации, от умелого использования с их
помощью всего научно-пропагандистского аналитического и конструк-
тивного потенциала.

Работа гигантская и неотложная, но лишь на этом пути можно убе-
дить народ в том, что у него есть достойная цель, для достижения кото-
рой нужны его ясная мысль и великая энергия. И тогда, когда в России
появятся первые ощутимые результаты экономического, политическо-
IV, социального, культурного и нравственного возрождения и роста, к
пей не только по экономическим и стратегическим соображениям, а преж-
де всего из-за неодолимой силы исторического примера обратят свои
взоры и стремления бывшие республики Союза ССР. Но это окажется
возможным в том случае, если Россия и по темпам, и по реальному по-
ложению дел в ней станет безусловным лидером в реформировании всех
сторон жизни на подлинно демократических и гуманистических, а зна-
чит, истинно социалистических началах.

По моим наблюдениям, острейшая в нынешних условиях необходи-
мость срочно предложить обществу именно эту идею, убедительно пред-
ставить ее как основной, несущий элемент идеологии всех его истори-
чески прогрессивных и созидательных сил, подкрепить ее немедленной
организацией широкого, общероссийского фронта единомышленников
до сих пор в обществе не осознана, хотя она и витает в воздухе. Лидеры
нынешних партий и движений, очевидно, полагают, что смогут решить
поставленные ими задачи имеющимися силами и средствами, и пока не
ощущают, что измученный совершаемыми над ним издевательствами,
впавший в состояние глубокой политической апатии народ нуждается в
новом, свежем подходе к современным проблемам, в новой, не обгажен-
ной реакционными силами терминологии (а в пропаганде недооценка
этой стороны дела может иметь роковое значение), в новых, более ши-
роких, более свободных формах объединения и практической деятель-
ности.

Думаю, однако, что есть смысл несколько подробнее аргументиро-
вать эти соображения, даже рискуя в чем-то повториться. В современ-
ных условиях, когда политическая борьба между силами реакции и про-
цесса идет в далеко неравных, по сути антидемократических условиях,
когда ельцинский1 режим ради самосохранения не гнушается ничем и
никем - от массового убийства при расстреле парламента и зверского
избиения собственных граждан, вышедших на демонстрации, до цинично
откровенного использования (в том числе на прямой подкуп части так
называемой творческой интеллигенции) гигантских средств, включая
государственные, для обеспечения своей победы на выборах, когда даже
в проправительственной прессе проскальзывает информация о едва скры-
ваемой фальсификации итогов, - в этих условиях рассчитывать на эле-
ментарную порядочность противника, на действительно нормальный ход
событий и, значит, на приход к власти какой-либо из прогрессивных
партий или движений не приходится. В народной массе программы их
мало известны, слабо осознаны и к тому же оболганы противником.
Лидеры, как бы они ни хорохорились, привлекают симпатии далеко не 1

1 Надеюсь, каждый читатель внесет в этот сюжет свой, больший или меньший, в
соответствии с личным опытом последних лет поправочный коэффициент.
подавляющей части населения. Лозунги, понятия, даже такие, казалось
бы, святые для многих поколений, как Родина, патриотизм, революция,
Советская власть, социализм, не говоря уже о коммунизме, в глазах мно-
гих людей потускнели, дискредитированы отчасти самим историческим
прошлым, а более того - средствами массовой информации и системой
образования, которые представляют их в односторонне ложном и про-
сто в прямо противоположном истине виде. Любой нынешней структу-
ре - партии ли, движению ли - бесполезно надеяться на получение тако-
го огромного перевеса голосов избирателей, при котором даже масш-
табная фальсификация итогов выборов властями окажется безрезуль-
татной. Бессмысленно рассчитывать и на то, что продолжающееся ухуд-
шение экономического положения подавляющей части населения само
по себе не только прояснит сознание людей, но и автоматически органи-
зует их в борьбе за свои интересы и права: под лежачий камень вода,
известно, не течет...

В такой ситуации политический лидер, партия, движение, которые
возьмут на себя смелость поднять знамя борьбы за социальную спра-
ведливость как за национальную идею, общенародную цель - живую,
хранимую в общественном сознании, в душах огромного большинства
людей, - резко усилят свой политический вес, свое влияние. Но проч-
ный успех придет лишь в том случае, если из их уст, от их имени будет
постоянно раскрываться все богатство, вся разносторонность содержа-
ния этого принципа, реальные пути все более полного воплощения его в
различных сторонах жизни общества. Под этим знаменем могут в опре-
деленной мере объединиться и те, кто не приемлет возврата к капита-
лизму (мне, может быть, «не повезло», но я ни разу не слышал даже от
самых оголтелых апологетов буржуазного строя его характеристики как
общества социальной справедливости!) и видит историческую перспек-
тиву России только в развитии на социалистических началах, очищен-
ных от деформаций и искажений; и те, кто стремится к становлению
подлинного народовластия со всеми присущими ему сильными и ответ-
ственными демократическими институтами, надежно обеспечивающи-
ми охрану всего спектра прав человека; и те, кто ратует за появление
социально ориентированного рынка; и те, кто борются за сохранение
окружающей среды, и т. д. и т. п.

Организационное объединение разнородных, но в целом прогрес-
сивных сил, действующих в одном генеральном направлении, стремя-
щихся к общей цели, позволит сблизить их идейные позиции и полити-
ческие интересы, сплотить в борьбе за создание общества социальной
справедливости и, следовательно, против сил реакции и контрреволю-
ции, отбросивших страну в уже пройденное далекое историческое про-
шлое, погрузивших ее в экономический хаос и тотальную разруху. В
результате резко ускорится процесс оздоровления России, ее возрожде-
ния как государства, имеющего не только великое прошлое, но и не ме-
нее замечательное уже ближайшее настоящее и будущее. При этом ни
одной партии, ни одному движению и их лидерам не придется жертво-
вать своими принципами и лозунгами. Напротив, они лишь укрепят свои
политические и «избирательные» позиции. Но руководство подобного
блока должно состоять из людей, не имеющих «исторических хвостов»
(н которые вцеплялись бы противники), способных найти общий язык с
любой его составной частью и, конечно, с массовой аудиторией. Под-
черкну со всей возможной силой: успех и процесса объединения, и дос-
тижения победы на выборах напрямую зависит от готовности лидеров
партий и движений отойти внутри блока на второй план, сохраняя, есте-
ственно, свое ведущее положение в рамках их структур, и поддержать
вне- и надпартийных руководителей блока - назовем его, например, На-
родный фронт «За социальную справедливость!».

Далее, успех зависит и от того, насколько постоянно, настойчиво,
разнообразно и умело идея социальной справедливости будет звучать
но всех возможных формах и видах - от индивидуальной беседы с чело-
веком до массового митинга, от выступлений в парламенте до научных
исследований и т. д. «Впрочем, я полагаю, что Карфаген должен быть
разрушен» - такими словами, напомню, римский сенатор Катон закан-
чивал свои речи, чему бы они ни были посвящены. Сейчас, через два с
лишним тысячелетия в наших российских условиях следовало бы каж-
дому принимающему участие в подготовке и обсуждении законопроек-
тов, в публичной полемике, занимающемуся научными изысканиями
руководствоваться важнейшим, определяющим критерием: работают ли
та или иная выдвинутая идея, принимаемое решение на укрепление со-
циальной справедливости или на подрыв ее? Тогда и широкому зрите-
лю, слушателю, читателю, просто собеседнику будет ясно, отвечает де-
ятельность политика, чиновника, журналиста и прочих нынешних лов-
цов человеческих душ интересам народа или остается только очеред-
ным словоизвержением ради их узкокорыстных целей.

И наконец, защита и, если угодно, повседневная проповедь идеи со-
циальной справедливости настолько мало уязвима со стороны ее про-
тивников, что потерять ее, дать им возможность (как было, например, с
понятиями «демократы», «реформаторы») перехватить этот лозунг было
бы огромной, непростительной ошибкой. Поэтому еще в самом начале
1997 г. я предложил руководителям двух общественных сил, которым
концепция Социальной Справедливости, на мой взгляд, наиболее близ-
ка, сделать ее основополагающей идеей и стержнем политической прак-
тики, способной при хорошо организованной разъяснительной работе
воодушевить и объединить значительную часть населения. К сожале-
нию, убедить друзей в исторической необходимости встать под такое
знамя, «вытащить» эту идею, эту задачу из вороха прочих на передний
план, превратить ее в лейтмотив всей деятельности возглавляемых ими
общественных структур мне не удалось.

Может быть, конечно, у них были (напомню, речь идет о 1997-1998 гг.)
какие-то свои соображения, связанные, скажем, с еще более драма-
тическим, чем сегодня, ходом событий, который объективно придаст их
партиям и движениям дополнительный общественный вес, достаточный,
например, для победы на очередных выборах. Но не исключаю и того,
что просто сработала не изжитая старинная привычка катастрофически
опаздывать с жизненно важными решениями (тем самым, подчеркну еще
раз, позволяя противнику перехватывать лучшее из твоего собственного
арсенала, выдавать твои цели за свои) и в конечном счете проигрывать в
политической борьбе.

И впрямь, уже весной того же 1997 г. появились предложения, близ-
кие к моим, но идущие от людей противоположной социальной ориен-
тации. А осенью оголтелые приверженцы возвращения в очень, очень...
несвежее лоно буржуазного общества, чувствуя ненадежность своих
позиций и страшась ответственности за содеянное, заявили о намере-
нии сколотить коалицию «сторонников реформ». Выглядит такая фор-
мулировка демагогически расплывчато, поскольку в ней не содержится
честного их определения как «капиталистических», или «антинародных»,
или «грабительских» и т. п. Но это-то и позволяет собрать под нее кое-
какие силы, в том числе и часть тех, кто мог бы войти в блок «За соци-
альную справедливость!», будь он вовремя создан. Однако его потенци-
альные организаторы и участники, похоже, и сейчас дремлют или созна-
тельно повторяют крупнейшую, поистине историческую ошибку Ста-
лина, навязавшего германской и другим коммунистическим партиям
практически во всем мире категорический отказ от сотрудничества с
социал-демократами и другими левыми движениями, что, в частности,
способствовало легальному приходу Гитлера к власти. К чему, в свою
очередь, это привело - известно слишком хорошо. Близорукость в поли-
тике, да еще помноженная на неповоротливость в ней, может слишком
дорого обойтись и нынешним поколениям. Понимая это, я ближе к кон-
цу 97-го г. выпечатал несколько предыдущих страниц, посвященных
проблеме общенациональной идеи и организации всероссийского дви-
жения «За социальную справедливость!», и вновь предложил их «груп-
пе товарищей». Увы, опять впустую.

Между тем буквально через несколько дней узнал: оправдалось ощу-
щение того, что эта идея носится в воздухе. Нашлись, наконец, силы
(независимо от моих исканий), создавшие в Москве избирательный блок
примерно такой же - формально, по крайней мере, а в чем-то и по суще-
ству - ориентации. Правда, ему еще явно предстояло основательно уг-
лубить теоретическую разработку своих позиций, придать им более ра-
дикальный и, можно сказать, всеобъемлющий характер, выстроить сис-
тему аргументов (она выглядела весьма дилетантски), расширить масш-
табы и разнообразить формы своей деятельности, сделать ее более ре-
шительной и наступательной. Таковы были непременные условия успе-
ха нового блока. К сожалению, они не были соблюдены и первые шаги
именно в направлении борьбы под знаменем Социальной Справедливо-
сти сошли на нет. Да и в принципе серьезные политические результаты
могут быть достигнуты только в том случае, если движение в этом на-
правлении будет энергичным, неуклонным и постоянным, не связанным
только с кратковременной избирательной кампанией.

Что же касается моих товарищей, которые, очевидно, предпочли со-
хранить в неприкосновенности сложившиеся структуры, методы и на-
выки работы, то уже вскоре пришлось снова убедиться в том, что «кори-
фей всех наук» иногда бывал и прав. Например, когда говорил: «А от-
сталых бьют». После думских и президентских выборов 2000 г. сверх
сказанного три года назад вынужден с горечью добавить только одно:
жизнь подтвердила, что чрезмерная самоуверенность и неспособность
любой партии и ее лидеров к своевременным и кардинальным измене-
ниям стратегии и тактики в связи с новой общественной обстановкой
неизбежно приводят к долговременной, а то и безвозвратной потере их,
партии и лидеров, политического лица, авторитета у избирателей и са-
мой исторической перспективы. Так было, так есть, так и будет.

И в заключение этого пассажа подчеркну: давно пора было бы по-
пять, что сегодня ни у одной партии, ни у одного движения или блока
пет равноценной идеи, которая пробудила бы самосознание миллионов
людей, подняла с колен, объединила и организовала весь народ в борьбе
за спасение страны и своего будущего. Объединительная же сила или,
если угодно, объединяющая мощь идеи Социальной Справедливости
потенциально такова, что ее хватит на многие десятилетия. Она будет
работать в любых условиях - и при движении к власти, и после обрете-
ния ее. И в обозримой исторической перспективе прочную победу одер-
жит тот, кто выше всех поднимет знамя с таким призывом, кто каждый
свой реальный политический, экономический, управленческий шаг бу-
дет делать в строгом соответствии с этим принципом.

У многих, в том числе и у меня, серьезные надежды на оздоровле-
ние общественной ситуации возникли в 1998 г. в связи с приходом на
пост премьер-министра Е. М. Примакова. Я даже счел нужным опубли-
ковать свои соображения в статье «Страну объединит только социальная
справедливость» (еженедельник «Век»), К сожалению, ход событий эти
надежды опрокинул. В 2001 г. лозунг социальной справедливости был
взят на вооружение организованным Г. Н. Селезневым леводемократи-
ческим движением «Россия». В думской избирательной кампании 2003 г.
этот тезис зазвучал не толью в выступлениях представителей появив-
шейся Партии социальной справедливости, но и ряда других. Однако
пока он не стал их генеральной идеей и не получил должного содержа-
тельного наполнения, понятного каждому человеку. Политическое буду-
щее этих партий, на мой взгляд, напрямую зависит от того, насколько
успешно они своей теоретической, пропагандистской и практической
повседневной работой и ее результатами убедят российское общество в
том, что развитие страны по пути укрепления социальной справедливо-
сти во всех ее аспектах есть единственно возможная в современных усло-
виях и жизненно необходимая общенациональная задача и высшая цель.
Глава 10

БУМЕРАНГ ИСТОРИИ

Историческая необходимость коренной перестройки всей идеологи-
ческой работы партии. - Политика или совесть. -
Первая попытка ресталинизации общества. -
Фальсификация мемуаров Г К. Жукова
и других военачальников.

Месяцы работы над книгой незаметно сливаются в годы, жизнь за
окном все стремительнее катится в пропасть1 - и мне, пожалуй, пора
пояснить одно немаловажное обстоятельство: невольно выходя в своих
размышлениях о прошлом и на сегодняшние мотивы, я не считаю пра-
вильным постоянно возвращаться (хотя в ряде случаев вынужден это
делать) к уже написанным главам, чтобы «осовременивать» их. Возмож-
но, ко времени выхода книги в свет что-то устареет или даже будет оп-
ровергнуто ходом событий, но пусть останется таким, каким оно изна-
чально представлялось мне.

Надеюсь, несмотря на все мои отвлечения от исходного пункта про-
шлой главы, читатель все же не забыл, что речь в ней шла - и еще не
завершена - о «Тезисах для Конституционной комиссии». На протяже-
нии многих лет, прошедших со времени их подготовки до воцарения
Горбачева и далее практически до его падения, то есть в общей сложно-
сти на протяжении четверти века, к этому документу периодически воз-
вращались исполнители разных поручений, поступавших «сверху». Ду-
маю, не реже чем раз в два-три года раздавались звонки примерно оди-
накового содержания:

-	Лев, где твоя знаменитая бумага о коренной перестройке всей со-
ветской системы?

-	В архиве Комиссии по разработке проекта новой Конституции.

-	Да мы уже все бумаги перебрали - нет там ничего. У тебя ведь,
наверное, осталась какая-нибудь копия? Ты не мог бы перепечатать ее
еще раз?

И с «Тезисами...», и с продолжавшими и развивавшими их материа-
лами были знакомы многие сменявшие друг друга члены Политбюро, в
той или иной форме до меня доходили положительные и даже более
высокие оценки этих работ, но никто не рискнул внести их в него для офи-
циального обсуждения, хотя формально по своему статусу читавшие эти
записки таким правом обладали. Впрочем, это было вполне естественно
в тогдашних условиях. О фактической невозможности этого прямо и четко 1

1 Глава написана в разгар позорно-катастрофического ельцинского правления.
сказал однажды первый помощник Брежнева - Г. Э. Цуканов, которому
я отдал один или два из моих основных перестроечных документов в
1975 г., когда началась подготовка к XXV съезду партии. Ознакомив-
шись с ними, Георгий Эммануилович тепло отозвался об этих разработ-
ках и вместе с тем как-то озабоченно и очень искренне, явно из лучших
но отношению ко мне побуждений, воскликнул:

-	Только умоляю, не подавайте эти документы официально: можно
попасть под колесо!

-	Но ведь если того, что изложено в них, не делать, то ничего в стра-
не и не изменится к лучшему.

-	Подождите немного. Вот пройдет съезд, и, если он закончится для
Леонида Ильича благополучно (т. е. он вновь будет избран Генераль-
ным секретарем. - Л. В.), после этого вернемся к Вашим идеям. А пока
отдадим эти бумаги в группу, готовящую материалы съезда, если не воз-
ражаете...

К сожалению, мои разработки были использованы кем-то в группе,
хотя ею руководил академик, крайне примитивно, и, увидев их в очеред-
ном варианте текста, я был вынужден сказать Георгию Эммануиловичу,
что идеи высыпаны на бумагу, как горох из мешка, без всякой связи с
основным содержанием соответствующего раздела доклада и без внут-
ренней логики. Формально я в подготовке этого съезда не участвовал,
как-то вмешиваться в работу группы оснований не имел и поэтому по-
просил, чтобы мои предложения были удалены из дальнейших проек-
тов его материалов.

Съезд закончился в очередной раз «благополучно», и, выждав неко-
торое время, я позвонил Георгию Эммануиловичу раз-другой - для того
лишь, чтобы вновь убедиться в неосуществимости сколько-нибудь се-
рьезных перемен в обществе и даже в отсутствии у Генсека и всего выс-
шего руководства заинтересованности в осознании реального положе-
ния дел в стране и готовности искать пути выхода из созревающего кри-
зиса системы. Очевидно, наше тогдашнее руководство считало ее дос-
и1точно совершенной и несокрушимой...

Вернусь, однако, в 68-й год. Сдав Яковлеву свои «Тезисы...», насквозь
пронизанные, напомню, идеей неразрывного единства социализма и де-
мократии, я уехал в отпуск, в Крым, и здесь на пляже на меня буквально
обрушилась чудовищная новость: ввод советских и других войск стран
Варшавского договора в Чехословакию, чтобы задушить попытку на деле
придать социализму его истинный характер и, как говорили тогда, чело-
веческое лицо. В первые минуты я просто не контролировал себя: ярость
и отчаяние слились в душе воедино, и я в присутствии группы партий-
ных работников из Москвы и других городов, не выбирая выражений,
буквально выкричал то, что думал о тех, кто принял это решение, и о его
последствиях не только для нашей страны, но и для судеб социализма
вообще. И представьте - никто на меня не донес! Гибель «пражской вес-
ны» навсегда осталась для меня личной трагедией, очередным круше-
нием надежд на то, что я своими глазами увижу очищение социализма
от сталинских грязи и коросты, всестороннее приближение реальной
жизни к его природе как общества социальной справедливости в самом
широком смысле этих слов.

Выйдя из отпуска, я застал на работе, в Отделе пропаганды ЦК, ат-
мосферу повышенной озабоченности и активности, связанную с вводом
войск в ЧССР. Ряду коллег срочно присвоили весьма «приличные» во-
инские звания, и свежеиспеченные старшие офицеры в соответствую-
щей экипировке были направлены туда со спецзаданиями. Другие же
мои коллеги были привлечены к целенаправленной работе внутри стра-
ны. И меня «Аэн», который лично и непосредственно руководил всей
этой работой, за что, к слову, вскоре получил внеочередной орден, пы-
тался приспособить к ней. Зайдя ко мне в комнату, он поставил задачу:

-	Лев, ты должен срочно написать авторскую, за своей подписью,
двухподвальную статью в «Правду» с идейным разгромом событий в
Чехословакии.

Пришлось ответить прямо:

-	Александр Николаевич, делайте что хотите, вплоть до моего уволь-
нения с работы и исключения из партии, но писать такую работу ни за
своей, ни за чужой подписью и даже редактировать чей-либо материал
на эту тему я не буду. Это противоречит моим убеждениям.

И опять же к чести тогдашнего «Аэна», судя по отсутствию немед-
ленных последствий, огласки этот «криминальный» сюжет не получил.

Расскажу заодно еще о нескольких эпизодах, связанных с ним и не
только с ним, сохраняя объективность и абстрагируясь от его дальней-
шей столь неоднозначно воспринимаемой в обществе эволюции.

Итак, наше знакомство с Яковлевым состоялось первоначально по
телефону. В 1966-1968 гг. я работал в аппарате ЦК КПСС, в Отделе меж-
дународной информации, а когда он был расформирован, получил воз-
можность перейти в Отдел пропаганды. Но резко обострившиеся в тот
момент (весна!) болезни, привезенные из лагеря, загнали меня в боль-
ницу. Туда-то и позвонил мне Яковлев, спросивший:

-	Какой вид деятельности Вы предпочитаете - устный или письмен-
ный?

-	Письменный, - ответил я.

-	Ну, тогда мы зачислим Вас в... лекторскую группу, - заключил он.

Не вдаваясь в размышления по поводу того, чем была продиктована
такая логика, скажу лишь, что и впрямь, находясь в этой группе, я не
прочитал ни одной лекции, так как был беспрерывно занят работой пись-
менной, но «зато» года через три, перейдя в группу консультантов, в
которой положено было в основном запечатлевать свои мысли на бума-
ге (тем самым становящиеся уже не твоими), стал буквально с первого
дня параллельно с этим занятием читать «перестроечные» лекции. О
них расскажу дальше.
Так вот, среди самых первых было поручение Яковлева подготовить
большой фрагмент доклада кандидата в члены Политбюро и секретаря
I (К П. Н. Демичева. Речь шла об идеологической работе партии. Мой
пприант текста содержал предложения по коренной перестройке этой
сферы ее деятельности. По аналогии с одним из знаменитых в свое вре-
мя выступлений «корифея всех наук», которое в литературе именова-
лось «Шесть условий товарища Сталина», я свои предложения (их было
гоже именно столько) в шутку называл «Шесть условий товарища Де-
мичева», о чем Петр Нилович, естественно, и не подозревал.

В довольно емком документе, как я вижу, перечитывая его сейчас,
говорилось, в частности, о взаимосвязи и взаимодействии идеологии с
изменениями материальных и прочих условий жизни, с совершенство-
ванием повседневной общественной практики - этим главным учите-
лем, в решающей мере формирующим сознание человека, о развитии в
пропаганде научного, аналитически-критического начала, прежде все-
го по отношению к нашему собственному строю, к социализму, о воспи-
тании у самых широких масс людей навыков самостоятельного поли-
тического мышления и поведения и т. д. и т. п. Жаль только, что в то
время я не подозревал о существовании некоего М. С. Горбачева, а то бы
предложил организовать персонально с ним просветительско-воспита-
тельную работу, чтобы привить ему способность, как сказано в доку-
менте, «чутко и своевременно улавливать тенденции социального раз-
вития, уметь трезво и... вовремя оценить их и не упускать момента, ког-
да их надо возглавить и повести за собой в нужном направлении и нуж-
ным темпом». Глядишь, через какую-нибудь четверть века после такой
подготовки он и не погубил бы перестройку и страну...

Думаю, что, поскольку в документе содержались слишком радикаль-
ные предложения, далеко выходящие за традиционные рамки тогдаш-
них представлений о роли и функциях идеологии в обществе, «Аэн»,
скорее всего, и не представил их адресату, т. е. П. Н. Демичеву. Во вся-
ком случае, через год, если не больше, Яковлев позвал меня к себе, вы-
нул из сейфа мой «труд» и, возвращая его, сказал:

- Я обеими руками подписываюсь под твоими мыслями. Но как же
гы их изложил - прямо в лоб! Это же убийственная критика. А надо
писать так, чтобы идею сохранить, но и не вызвать негативной реакции
руководства. Вот смотри...

И, процитировав несколько строк из разных мест этого материала,
он предложил примерные проходимые через сознание начальства фор-
мулировки. В то время такое искусство казалось мне чем-то вроде выс-
шей школы верховой езды, приемы которого приходилось использовать
и дальнейшем ради того, чтобы закладывать в материалы съездов, пле-
нумов ЦК, в речи руководителей партии и страны и другие документы
определенные идеи, характеристики, оценки процессов, происходивших
в стране. Именно таким путем чаще всего они приобретали «права граж-
данства» и входили в научный и политический оборот.
Конечно, те, кто непосредственно и достаточно часто соприкасались
с руководителями высшего ранга и имели за душой что сказать им о
реальном положении дел на том или ином участке жизни, не упускали
возможности воздействовать на их сознание и в устной форме. Другие
писали инициативные или заказные закрытые аналитические записки с
конструктивными предложениями, высказывали свои мысли в откры-
той печати, выступали с лекциями, участвовали в дискуссиях. Но все же
общественный резонанс от этих форм работы был, естественно, мень-
шим, чем в случаях, когда те же идеи звучали из уст первых лиц партии
и государства.

Но одно дело - что-то провозгласить, другое - осуществить на деле
и третье - ответить за выполнение или невыполнение обещанного. Между
всеми этими позициями существовал слишком, слишком большой раз-
рыв. За годы работы в аппарате мне довелось не раз слышать от друзей
хорошие, дельные мысли относительно того, что и как нужно карди-
нально изменить в обществе, и вместе с тем горькие слова о невозмож-
ности при тогдашней системе управления осуществить это практичес-
ки, поскольку реальная власть - у стариков, цепко за нее держащихся, с
въевшимися в их плоть и кровь примитивным догматизмом и глубоким
консерватизмом. Пытаясь влить хоть каплю оптимизма в такие сетова-
ния, я нарочито грубовато пояснял, что в ситуации, когда любые суще-
ственные сдвиги в управлении страной могут произойти только по ини-
циативе сверху, те, кому выпало работать в относительной близости к
руководству страны и непосредственно на него, могут исполнять лишь
очень полезную роль исторического навоза, без которого еще долго не
взойдут жизнеспособные ростки нового. Задача состоит в том, чтобы
«воспитывать начальство», вкладывать в его уста - через соответствую-
щие тексты докладов, выступлений, материалов ЦК партии - и таким
образом объяснять и всему обществу, что без научно-технического про-
гресса страна погибнет, что кибернетика и генетика - это не выдумки
буржуазных идеологов, а важнейшие его направления, что интеллиген-
ция - не пресловутая «прослойка» в структуре общества, а ее цвет (прав-
да, в последние годы я нередко думаю, что в этом пункте мы очень силь-
но ошибались), что подлинная демократия не сводится к участию наро-
да в голосованиях на выборах, что закон должен применяться одинаково
ко всем гражданам, что гуманизм есть понятие общечеловеческое, а не
классовое, и т. д. и т. п.

После этих слов кто-то, может быть, подумает, что работа или всего
аппарата, или нашего и каких-то других его подразделений, или хотя бы
групп консультантов была бесплодной. Нет, ведь, как известно, именно
в ЦК сходились все нити управления страной, и при любых издержках,
вызванных таким порядком, - нуждавшемся в существеннейших изме-
нениях! - при нем все же лучше ли, хуже ли, но обеспечивалась жизне-
деятельность общества и государства. И, несмотря на всякого рода труд-
ности и проблемы, связанные с работой в таком аппарате, мы испытыва-
ни и удовлетворение от добросовестного выполнения служебных обя-
занностей, и радость, когда в их рамках и за пределами таковых удава-
пось сделать что-то безусловно общественно полезное. И мы выполня-
п и свое дело, не кривя душой и не страдая от отсутствия широкой изве-
стности и публичного признания. В частности, меня функция одного из
певцов за сценой совершенно не угнетала. Почему? Ответ, хотя бы час-
1ичный, содержится, наверное, в двух таких эпизодах. Однажды мой
друг, с которым я работал в ЦК, с искренними гневом и обидой сказал (а
это были времена Брежнева):

- Мы все здесь играем в одну большую игру. В ней существуют оп-
ределенные правила, но ты же не хочешь им подчиняться, хочешь ос-
 аться самим собой! Где бы ты был, если бы принимал эти правила! И
мы были бы за твоей спиной как за каменной стеной...

Прошло несколько лет, и другой человек, первый заместитель пред-
седателя Гостелерадио СССР, никак не связанный с упомянутым моим
другом, заявил - и это меня просто поразило - почти то же самое:

- Мы тут все копаемся по уши в дерьме. Ты думаешь, мне это
приятно делать? А ты не хочешь запачкаться, чистеньким остаться
хочешь...

Верно, быть самим собой, оставаться не столько «чистеньким», сколь-
ко просто самим собой в любых обстоятельствах - возносит ли тебя жизнь
па какие-то высоты общественного положения или пытается превратить
и ничто, прожить отпущенное тебе время, не продаваясь ни за деньги,
пи за начальственную ласку, за звезды на груди или на плечах, карьеру и
комфорт, не переступать, даже если от этого страдают твои близкие, а не
только ты сам, границ, существующих в твоей душе, - вот, наверное,
самое главное, что должно быть в человеке, и самое трудное (ведь оно
ежедневное, ежечасное) испытание для него. Если ты не предал, не спод-
личал ни в большом, ни в малом, ты получаешь право смотреть в глаза -
не людям, самому себе прежде всего. Дымкой времени постепенно затя-
гивается плохое и даже ужасное, что было с тобой, из суеты дней ярче
выделяется и бережно хранится в памяти хорошее, светлое, но случаи
собственной слабости, поступки, если они могут быть самим тобой по-
ставлены под сомнение, жгут душу всю жизнь. Может быть, это и есть
кара небесная, которую мы несем еще на Земле? Тяжек такой груз, но
видит Бог, не завидую тем, кто, предав, продав и продавшись, оболгав
все и вся, живет в душевном покое и физическом довольстве, да еще
гордится собой, таким умным, ловким, способным вписать себя в лю-
бую ситуацию, даже если она, как нынешняя в России, невыразимо грязна
п абсолютно преступна.

Еще в юности, соприкоснувшись с различными сторонами полити-
ческой жизни, в которой участвовали мои родственники, принадлежав-
шие к старшему поколению семьи, я увидел, что они были уничтожены
прежде всего потому, что хотели остаться чистыми в политике, считали,
чго ее можно делать в белых перчатках. Может быть, нельзя абсолюти-
зировать это наблюдение, но на примере погибших в нашей семье я при-
шел к выводу, что активное участие в политике ставило (тем более ста-
вит сейчас) человека в наших условиях перед выбором: победить в ней,
но предать при этом самого себя, или остаться самим собой и жить по
нормам собственной нравственности, но не добиться поставленных це-
лей, а то и погибнуть. Борьба и победа в политике были и до сих пор
остаются возможными, на мой взгляд, только ценой предательства са-
мого себя. Поэтому еще в университете я дал себе слово не делать поли-
тической карьеры, не допускать ни одного шага, который заставил бы
меня сгорать за него от стыда.

Исходя из этой внутренней установки, мне на протяжении десятков
лет приходилось постоянно взвешивать, что можно было позволить себе
опубликовать в печати или высказать по телевидению, а от чего нужно
было отказываться, хотя это сулило порой немалые выгоды. Приходи-
лось думать не только о том, что делать, но и о том, чего не делать, ибо
запрограммированная определенным образом государственная машина,
а теперь еще и совокупившаяся с криминальным бизнесом, при малей-
шей слабости человека могла и может запросто, равнодушно-автомати-
чески перемолоть его душу, а с нею и всю судьбу.

...Каждый день работы в ЦК добавлял новые и новые краски и от-
тенки в палитру наблюдений за характером деятельности высшего ап-
парата управления страной. В целом он, в том числе и Отдел пропаган-
ды, состоял из высококвалифицированных и глубоко порядочных лю-
дей, заряженных прежде всего интересами страны. Различные формы
коллективного творчества быстро высвечивали реальный потенциал
любого сотрудника и его подлинное нутро. Думаю, что именно поэтому
наша дружба выдержала испытание десятками очень непростых лет, в
течение которых многие работали в самых разных организациях, про-
шли через немалые политические и служебные испытания, но сохрани-
ли верность общим целям и принципам и друг другу. Однако все это не
означает, что мы жили и работали в каком-то идиллическом мире. На-
против, пребывание в таком аппарате требовало постоянного интеллек-
туального и психологического напряжения, что, на мой взгляд, и делало
нашу работу содержательной и вместе с тем интересной для нас самих.
Были, конечно, и моменты, о которых вспоминаешь с невольной груст-
ной усмешкой.

Скажем, вызывает меня в очередной раз тот же «Аэн» и говорит, что
требуется написать доклад для съезда Всесоюзного общества «Знание»
руководителю, рангом ниже, чем секретарь ЦК, и сделать это так, чтобы
там были только вполне устоявшиеся, привычные позиции. А на заявле-
ние, что я таким образом писать не умею, последовало традиционное в
его устах: «Надо!» Пришлось, скрепя сердце, выполнить и этот заказ.
Передавая Яковлеву материал, подготовленный, по формуле одного из
моих друзей, в духе ритуального словоговорения, я сказал:
- С таким докладом, где нет ни одной свежей мысли, я бы выступить
не смог: мне было бы просто стыдно.

«Аэн» просмотрел документ и произнес:

- Это очень хорошо, это то, что нужно. Да, тебе было бы стыдно
выступать так. Но ты не понимаешь психологии слушателей, перед ко-
торыми будет произносить все это наш докладчик. Представь себе его -
седого, импозантного, хорошо поставленным голосом читающего текст
со сцены Большого театра. Да будут слушать, затаив дыхание, и записы-
вать каждое слово!

- Не может быть, кто же будет слушать банальности? - усомнился я.

- А ты сходи на съезд и сам посмотри на реакцию зала.

Любопытства ради я пошел и, увы, убедился, что мой собеседник
был абсолютно прав: и слушали благоговейно, и записывали. Так что и
докладчик, и аудитория вполне соответствовали друг другу, поскольку
на практике слишком часто считалось само собой разумеющимся: осно-
ва пропаганды - это постоянное повторение устоявшихся формулиро-
вок. К счастью, подобное поручение выпало на мою долю только раз.

Позже я понял еще одну причину того, почему пришлось писать
именно такой текст: выступавший не должен был по своему чину выг-
иядеть ярче, содержательнее, чем секретарь ЦК, делавший доклад на
гом же съезде. Таков был неписаный закон аппаратных взаимоотноше-
ний. Когда же Яковлев сам об этом забыл, опубликовав в «Литературной
газете» (15 ноября 1972 г.) статью «Против антиисторизма», написан-
ную под его руководством группой сотрудников Отдела (я в нее не вхо-
дил), он был изгнан из аппарата и даже из страны - напомню, направлен
послом в Канаду. Мы все были убеждены: причиной или, по крайней
мере, поводом для этого послужило то, что, подписав статью, он «взял
не по чину», поскольку в ней были мысли, которые могли исходить только
от намного более высокопоставленных «авторов». И вот недавно в од-
ной из публикаций я наткнулся на характерную деталь, подтверждаю-
щую наши тогдашние наблюдения и выводы: М. А. Суслов дал указание
помощнику выяснить, кто является действительным автором «крими-
нальной» статьи; Яковлев своих сотрудников не выдал и взял авторство
целиком на себя; на это Суслов заметил: «Что он, Ленин, что ли?»

Аналогичную ошибку допустил и В. Н. Ягодкин, мой соученик по
университету и добрый приятель, ставший секретарем Московского ко-
митета партии и, к сожалению, печально прославившийся историей с
гак называемой бульдозерной выставкой картин молодых художников-
модернистов 15 сентября 1974 г. Он тоже хватил лишку, с точки зрения
верхов, в статье, опубликованной в «Коммунисте» (№ 3 за тот же год). У
меня есть два, за одним и тем же номером, варианта журнала. «Исправ-
ления» в тексте ничтожны по объему, явно не обязательны по существу
и служат лишь формальным прикрытием для изменения первоначаль-
ного заголовка: «Развитие марксистско-ленинской теории и идеологи-
ческая работа». В чем же здесь криминал? - может спросить современ-
ный читатель. А в том, что секретарю (пусть и по идеологии) какого-то,
пусть и московского, горкома партии не положено давать в теоретичес-
ком и политическом журнале статью, которую читатели могут воспри-
нять как указания ЦК КПСС, чьим органом он является. Это - тщатель-
но охраняемая территория высшего идеологического руководства, а точ-
нее, в то время - М. А. Суслова. Поэтому заголовок в новом варианте
был низведен до ранга автора и теперь звучал достаточно скромно: «Не-
которые вопросы идеологической работы в современных условиях».
Часть, если не весь тираж журнала был уничтожен, и, например, мне по
почте поступил повторный его выпуск. Конечно, теперь можно сказать:
подумаешь, мелкий эпизод. Да, не крупный, но весьма характерный для
еще не слишком далекого прошлого и имевший, к слову, вполне реаль-
ные персональные последствия: несмотря на то что автор статьи очень
нравился выдвинувшему его Брежневу, он был по этому поводу (или по
этой причине?) удален со своего поста.

Несколько лет назад я прочитал в газете «Гласность» небольшой, но
содержательный материал, посвященный Яковлеву. Похоже, его авто-
ром был человек, неплохо знавший героя тех строк или получивший
вполне достоверную информацию о нем. Там выдвигались различные
претензии к прошлому Яковлева и, в частности, отмечалась его роль в
удушении «пражской весны» и в многолетних преследованиях дисси-
дентов. К слову, в уже «демократических» «Известиях» одно время пуб-
ликовались документы из бывшего Архива ЦК, и лишь однажды там,
под самым невинным из них, проскочила подпись Яковлева, хотя без
нее в те годы не могли появиться и многие другие, под которыми его
фамилии в газетном воспроизведении я не увидел. Видимо, это и есть
историческая правда, это и есть порядочность современной журналис-
тики... Так вот, в «Гласности» я тоже не нашел указаний на то, что Яков-
лев в течение многих лет был ярым сталинистом и, более того, возглав-
лял самые заметные акции, вполне открыто или тихой сапой, как гово-
рил незабываемый «корифей», противостоявшие решениям XX и XXII
съездов партии, как и постановлению ЦК «О преодолении культа лич-
ности и его последствий», где разоблачались и осуждались Сталин и его
преступления.

Впрочем, здесь Яковлев и его приспешники, прежде всего заведую-
щий сектором печати Отдела пропаганды ЦК партии И. И. Чхиквишви-
ли, лишь подхватили эстафету из рук С. П. Трапезникова. Замшелый,
убогий в теоретическом отношении догматик-сталинист, он длительное
время возглавлял Отдел науки ЦК КПСС. Под руководством Трапезни-
кова и готовилась первая, по моим сведениям, попытка повернуть коле-
со истории вспять. Он и его сообщники (нарочно использую термин ста-
линских времен, только направленный против их апологетов) разрабо-
тали программы для высших учебных заведений по всем четырем ос-
новным тогда обществоведческим дисциплинам - истории партии, фи-
лософии, политической экономии и научному коммунизму. Программы
были сведены в один том символически серого цвета и представляли
собой, так сказать, идеологическую водородную бомбу, которая должна
была отбросить общество в прошлое, зачеркнув решения упомянутых
выше съездов и фактически реабилитировав сталинизм во всех его
проявлениях. Эти документы предназначались для рассмотрения и ут-
верждения на очередном Всесоюзном совещании заведующих кафедра-
ми общественных наук (речь идет о 1966 г.), и в случае их принятия, что
по тогдашним нормам общественного поведения было практически не-
избежно, начавшийся при Н. С. Хрущеве процесс десталинизации был
бы прекращен, и идеология сталинизма уже в то время вновь окрасила
бы собой все сферы общества, всю жизнь людей - от детского сада и
школы до литературы, искусства, политики и т. д., а за нею, этой идеоло-
гией, потянулась бы, естественно, и практика управления страной.

Провести анализ программ меня попросили А. Е. Бовин и Г. А. Ар-
батов, которые по каким-то причинам не захотели сделать этого сами.
Снабдив меня экземпляром сборника программ, они сообщили Г. Э.
1 (уканову о моем согласии выполнить такую работу.

Произошло все это буквально в первый день и даже час, когда я офи-
циально приступил к новой, после журнала «Коммунист», работе - в
Отделе международной информации ЦК КПСС. Явился же я туда по
незнакомству с аппаратными традициями в слишком свободной, по-жур-
налистски, одежде - в ярко-рыжей рубашке с короткими рукавами, и в
подъезде на контроле дежурный офицер с плохо скрываемым недоуме-
нием довольно долго сравнивал мою «личность» с фотографией на только
что выданном удостоверении. Поэтому, когда зазвонил телефон и Г. Э.
Цуканов спросил, не могу ли я немедленно прийти к нему (а его кабинет
находился рядом с брежневским), мне пришлось сказать, что сегодня,
кажется, я не по форме одет.

- Это неважно, - ответил Георгий Эммануилович. - Главное, прихо-
дите поскорее.

И как только я появился, он отвел меня в кабинет другого помощни-
ка Брежнева - отсутствовавшего в то время А. М. Александрова - и изо-
лировал меня там. В этом заточении за два дня и была написана анали-
тическая записка с разбором всех четырех программ, не только густо
напичканных формулами прошлого, но и воспевающих практику ста-
линщины.

Сейчас, через 30 с лишним лет после этой работы, какие-то детали
стерлись из памяти, да и Георгий Эммануилович реквизировал, как я
думал до сих пор, все мои бумаги, вплоть до черновых набросков. Но
при разборе своего архива я вдруг обнаружил десятка три листов и лис-
гиков, которые все-таки осели у меня (правда, почти все лишь по курсу
«История КПСС»), но и они позволяют припомнить кое-что достаточно
конкретно.

Предполагалось, что в июле 1966 г. Всесоюзное совещание заведу-
ющих кафедрами общественных наук, как уже сказано чуть выше, уза-
конит эти программы, по аналогии с которыми в дальнейшем будут из-
менены и прочие подобные документы для всех звеньев обучения и вос-
питания, включая и партийное просвещение. В порядке же подготовки к
этой всесоюзной акции 1 000 экземпляров сборника программ были ра-
зосланы для предварительного обсуждения в тридцать университетов
союзных республик и ряд вузов Москвы и Ленинграда.

На кустовых совещаниях по этому поводу развернулась резкая и от-
крытая полемика, прежде всего по вопросам, связанным с культом Ста-
лина. В Грузии потребовали показать его положительную роль в исто-
рии партии. В Армении приняли противоположное решение. В Эстонии
ученые и преподаватели решали этот вопрос... голосованием. Чрезвы-
чайно острые идейные столкновения произошли в Московском универ-
ситете. Такой разнобой был неудивителен: новые программы возвраща-
ли нас в уже осужденное и, казалось, навсегда отвергнутое прошлое.

Интересно, что группировка Трапезникова умудрилась всю органи-
зационную работу по подготовке идеологического переворота провести
в обход Секретариата ЦК, что в существовавших тогда условиях было
почти невероятно. Очевидно, просталинистские силы исходили при этом
из расчета на тесные и давние отношения Трапезникова с Брежневым.
Тем не менее, узнав, что всем этим заинтересовалось руководство Цен-
трального Комитета, Трапезников подстраховался, срочно представив
записку о внесенных в программы редакционных изменениях и уточне-
ниях. Однако и содержание, и сам дух этих документов оставались глу-
боко порочными и попросту реакционными. Моя задача и состояла в
том, чтобы срочно разобраться в этом дурно пахнувшем «теоретичес-
ком» месиве и вооружить научными и политическими доводами против
него Брежнева и все Политбюро.

Судя по сохранившемуся экземпляру какого-то варианта моих «За-
мечаний к проекту программы по истории КПСС», это было сделано в
виде текста выступления Генерального секретаря на заседании Полит-
бюро. Главная идея состояла в необходимости соблюдать историчес-
кую правду, бороться с лицемерием в науке и преподавании, с разры-
вом между словом и делом. Авторы же программы, отмечалось далее,
преподносят историю КПСС как цепь непрерывных побед и обходят
все ошибки и преступления ее лидеров и созданной ими системы уп-
равления обществом и государством. Из 10-12 страниц не правленного
после перепечатки текста приведу для примера лишь два отрывка, ис-
правив только несколько опечаток, но без купюр и каких-либо прося-
щихся сегодня смысловых и стилистических улучшений, точно так, как
это было в данном, явно не последнем, что видно из моих же пометок
на полях, варианте.

«Проект программы старательно обходит почти все отрицательные
стороны в истории партии, которые связаны с деятельностью Сталина.
Ни слова не сказано об ошибочных установках, проводившихся через
Коминтерн. Нет характеристики московских процессов. Обойден пакт о
ненападении с фашистской Германией. Ничего не сказано о политико-
стратегических просчетах накануне войны. Умалчивается о возмутитель-
ных фактах репрессий, примененных по отношению к целым националь-
ностям. Обойдены вопросы о Коминформе, о советско-югославском кон-
фликте, о методах диктата, которые Сталин насаждал в мировой систе-
ме социализма. Не дается оценка крупным ошибкам в идеологической
работе в послевоенные годы (борьба с «космополитизмом»; охаивание
крупных деятелей искусства - Шостакович, Мурадели, Ахматова и др.;
неквалифицированное вмешательство в научные дискуссии; господство
догматических методов в общественных науках и др.).

Могут возразить, а стоит ли вспоминать об этом, стоит ли вновь и
вновь перелистывать позорные страницы нашей истории? Не лучше ли
умолчать о них и сделать упор на другие, славные страницы? На эти
вопросы партия уже ответила на XX и XXII съездах. Историю нельзя
«закрыть». Но можно и нужно учиться на ее уроках. И - я повторю то, с
чего начал, - если мы хотим воспитать молодежь в духе ленинской прин-
ципиальности, если мы хотим, чтобы изучение истории партии было
важным фактором идейного воспитания, мы обязаны не хитрить, не ли-
цемерить, а говорить правду, всю правду.

Если мы не сделаем этого, за нас это сделают другие, враждебные
нам люди, но тогда наша собственная история будет работать про-
тив нас. (Вот эту фразу не могу не выделить теперь, в 1998 г., размыш-
ляя над тем, что запущенная по кривой история, подобно бумерангу,
непременно вернется к исходной точке и рано или поздно поразит своих
фальсификаторов. - Л. В.)

Проект программы даже не пытается подойти к культу личности как
к определенному социально-историческому явлению, общему для мно-
гих, если не для всех, социалистических стран. Не ставится вопрос о его
причинах, о живучести его последствий - а ведь без всего этого невоз-
можно научное изучение истории КПСС».

В конце же документа были предложены выводы:

«1. С научной точки зрения проект программы по истории КПСС
несостоятелен, ибо он искажает историю партии, умалчивает как раз о
тех проблемах, которые в последние годы находились в центре внима-
ния историко-партийной науки и всей советской общественности.

2.	С политической точки зрения проект программы вреден, ибо он
ставит под сомнение искренность и последовательность партии в ее борь-
бе за преодоление культа личности Сталина и его последствий, рождает
неверие в способность и желание партии объективно оценить свою соб-
ственную историю.

3.	Со всех точек зрения проект программы будет воспринят про-
грессивной мировой общественностью (в том числе и у нас, и в боль-
шинстве компартий) как попытка возрождения «сталинизма». Об этом,
кстати, уже говорилось в ходе обсуждения проекта программы.

Кому это выгодно?»
Проект выступления Генерального произвел, очевидно, должное
впечатление и был, по словам Г. Э. Цуканова, основательно использован
в ходе двухдневного разбирательства на Политбюро возникшей ситуа-
ции. В итоге Всесоюзное совещание было отменено, все 5000 экземпля-
ров сборника «улучшенных» программ, подготовленных к нему, унич-
тожены, а Трапезников остался на своем посту только благодаря старым
личным связям с Брежневым. Так был остановлен первый вал неостали-
низма, накатывавшийся на страну.

История эта получила некоторую огласку, прежде всего в академи-
ческих кругах, и все попытки «Трапа», как его довольно-таки презри-
тельно называли в аппарате, пробиться в Академию наук в течение мно-
гих лет были заблокированы. Только в конце жизни он, кажется, стал ее
членом-корреспондентом.

Конечно, было очевидно, что сталинисты, которых в то время в об-
ществе, включая и руководство, было немало, на этом не успокоятся.
Действительно, притихнув на некоторое время, они избрали новый путь
- восстановление «доброго» имени Сталина в общественном сознании
через мемуары маршалов. И. И. Чхиквишвили не раз с нескрываемой
гордостью заявлял: «Это я вернул Сталина народу, заставив маршалов в
их мемуарах осветить его личность и роль такими, какими они остались
в памяти людей! Я прямо говорил авторам, что, если таких страниц не
будет, мемуары света не увидят».

Впрочем, насчет «нового пути» я, может быть, не очень точен. Ведь
подспудная работа по реабилитации Сталина и сталинщины началась
не позднее 1965-1966 гг., т. е. вскоре после удаления Хрущева из руко-
водства партией и страной. Она протекала в разных формах и направле-
ниях. Известно, в частности, что идеи возврата к сталинизму в идеоло-
гии и практике Трапезников и его «высокие» единомышленники (судя
по некоторым наблюдениям, ими были прежде всего Шелепин, прозван-
ный «железным Шуриком», и его присные) пытались внедрить в Отчет-
ный доклад ЦК, готовившийся к ХХП1 съезду партии. Программы же, о
которых шла речь выше, и военные мемуары были, можно сказать, свое-
образными пиками в этом процессе, обострившемся и проявившемся
на поверхности вскоре после выхода в свет воспоминаний маршала
И. X. Баграмяна «Город-воин на Днепре». Они были выпущены Политиз-
датом в 1965 г., разошлись молниеносно и вызвали очень живую реак-
цию со стороны читающей публики. Мне не удалось купить книгу, но
прочитать довелось, после чего я записал свое впечатление от этой хо-
рошей, искренней работы: «Рассказ о крайней скованности в самостоя-
тельных решениях даже крупнейших военачальников, не имевших пра-
ва принимать их, даже бесспорных, без указания Ставки (Сталин, Ша-
пошников), о принципиальных просчетах Ставки, о ее ошибочных рас-
поряжениях и приказах, приведших к гибели и окружению войск под
Киевом (1941 г.), о неподготовленности к войне, о героизме (и военных,
и гражданского населения - добавлю сейчас. - Л. В.) масс».
Книга оставила у меня на всю жизнь, помимо прочего, прекрасное
впечатление от ее автора. Думаю, что она была одним из первых мему-
арных свидетельств того порядка и уровня управления войсками, кото-
рые в решающей мере зависели от Сталина и стали одной из главных
причин гигантских потерь в них на начальном этапе войны. Именно эта
горькая правда и явилась, надо полагать, причиной развернувшегося
поношения книги. Более того, в то время ходили упорные слухи, что она
была изъята из массовых библиотек - как и вышедшая в том же году и
подвергшаяся разгрому книга А. М. Некрича «1941, 22 июня», где рас-
сматривались причины трагических событий на фронтах после нападе-
ния фашистской Германии на СССР. Видимо, эта история и вся дальней-
шая, растянувшаяся на несколько десятилетий, нечистоплотная возня
сталинистски настроенных руководителей идеологии вокруг военных
мемуаров и даже научно-исторической литературы повлияла на Ивана
Христофоровича настолько, что, включая в следующие свои книги часть
текста из «Города-воина на Днепре», он существеннейшим образом из-
менил свою позицию. Теперь критика Ставки и лично Сталина оказа-
лась снятой или резко ослабленной и, более того, появились сюжеты,
оправдывающие то, что в свое время было трагедией для страны, не го-
воря уже об авторе и его героях, сражавшихся вместе с ним в памятном
41-м. И пусть простит меня ушедший из жизни наш заслуженно уважа-
емый полководец, эти новые мотивы в глазах любого непредвзятого чи-
тателя выглядят так же вызывающе противоестественно, как, скажем,
парчовая заплата на рубище нищего.

Да и мог ли сопротивляться маршал Баграмян фальсификации исто-
рии от его имени, если под напором боссов от идеологии, прикрывав-
шихся, конечно, заботой об исторической правде и интересах партии и
государства, был вынужден сдаться сам Георгий Константинович Жу-
ков?! За спиной И. И. Чхиквишвили, который приписывал себе все «лав-
ры» в этом отношении и с удовольствием брал на себя ответственность
за такие деяния, маячили куда более весомые фигуры. И мы, работники
Отдела пропаганды, отлично знали, что он не мог и пальцем пошеве-
лить в столь серьезных вопросах без санкции А. Н. Яковлева, истинные
роль и лицо которого в то время особенно ярко и однозначно проявились
в истории с мемуарами Г. К. Жукова.

Насколько мне известно, именно его мемуары подверглись наи-
большим вивисекциям, а по существу - прямым фальсификациям.
Но здесь свою «славу» Яковлев по праву делит с тогдашним директо-
ром издательства Агентства печати «Новости», где в 1969 г. вышло
первое издание «Воспоминаний и размышлений» маршала, В. Г. Ко-
моловым.

Он был одним из наиболее заметных студентов на первом из моих
курсов на экономическом факультете МГУ (из-за ареста их у меня, род-
ных, два: с первым я начинал учиться, а со вторым заканчивал). Так что
карьера Вадима, на мой взгляд, была вполне естественной: хороший ум
давал о себе знать. Мы были с ним достаточно дружны и взаимно откро-
венны. Правда, мне не нравились его самовлюбленность, самоуверен-
ность и слишком явный карьеризм, но в конечном счете его интеллекту-
альные качества казались мне более значимыми.

А с «Аэном» он был, о чем говорил взахлеб, в самых тесных отно-
шениях, особенно укрепившихся в связи с их совместной работой над
рукописью Жукова. По рассказам Вадима, в первоначальном авторском
варианте книга была открыто и резко антисталинской. Но и Комолов, и
Яковлев стояли на противоположных, сугубо просталинских и проста-
линистских позициях. В результате же длительной, нелегкой и «тонкой»
работы с автором явный (Комолов) и закулисный (Яковлев) редакторы
не только вымарали из рукописи неугодные им тексты, но и внесли в
нее, по словам первого из них, 10 печатных листов, т. е. примерно 250 (!)
машинописных страниц про сталинского толка. Писал их Комолов в ос-
новном в Центральной клинической больнице (ЦКБ), где он находился
в течение чуть ли не полугода по поводу гипертонии и где ему специаль-
но для литературной и редакторской работы были созданы идеальные
условия. Я же приезжал туда навещать больную мать, и мы с ним нео-
днократно вели беседы по поводу этой его деятельности. По словам Ко-
молова, именно он был автором чуждых первоначальному замыслу Жу-
кова текстов, но решающая роль принадлежала Яковлеву. «Мы вместе с
ним, - говорил Вадим, - прорабатывали каждую фразу». В конце концов
он так сумел войти в контакт с Жуковым, что тот в предисловии к перво-
му изданию выразил ему особую благодарность. Потом Комолов попал
в какую-то уголовно наказуемую историю. После его ареста и осужде-
ния за материальные злоупотребления по службе1 в новых изданиях книги
эти слова из нее исчезли, а теперь, при «демократии», опять появились.

История с мемуарами Г. К. Жукова на этом, однако, не закончилась.
В 1988 г. Р. А. Медведев в газете «Московский комсомолец» высказал
серьезные подозрения по поводу того, что в книгу Жукова «вписыва-
лись целые главы, абзацы, строчки, которые он не писал». В ответ Комо-
лов там же опубликовал насквозь лживую статью, в которой отрицал
этот факт и соответственно свою причастность к появлению в мемуарах
маршала просталинских пассажей. Поскольку в свое время я прямо по-
казывал Вадиму места в книге, которые фактически принадлежали ему,
что было очевидно и по смыслу, и по стилю (и он подтверждал правиль-
ность таких наблюдений), а сам Яковлев, деликатно говоря, хорошо знал
историю вопроса, я отправил ему в 1989 г. письмо с напоминанием об
этих событиях. Поводом же для такого обращения послужил выход в 1

1 На стадии следствия, когда причины привлечения Вадима к ответственности
были еще не ясны, я добросовестно передавал его обращенные к Яковлеву просьбы
о помощи, и тот, как можно было заметить, пытался по крайней мере выяснить сте-
пень обоснованности возникших претензий.
свет десятого издания мемуаров, в котором были восстановлены и даже
выделены фрагменты, вымаранные из рукописи Жукова. Тем самым текст
в какой-то мере приблизился к первоначальному замыслу автора. Но при
этом в книге остались чужие вставки! Конечно, Георгий Константино-
вич их подписал, и историю, как говорится, не переделаешь: очевидно,
они должны навсегда остаться в «Воспоминаниях и размышлениях». Но
эти фрагменты, подобно вычеркнутым, по отношению к которым спра-
ведливость, как говорится, восторжествовала, необходимо было бы тоже
обозначить особым образом (скажем, хотя бы квадратными скобками),
чтобы сделать еще один шаг к восстановлению исторической правды и
истинного образа мыслей автора мемуаров. (Кстати, аналогичную рабо-
чу стоило бы выполнить и в других подобных изданиях, где это возмож-
но, естественно.)

Мне очень хотелось бы провести скрупулезное сопоставление пре-
жних и последних к настоящему моменту - десятого и одиннадцатого -
изданий «Воспоминаний и размышлений», оценить по достоинству ха-
рактер и степень их фальсификации. К сожалению, я смог просмотреть
лишь ранее вычеркнутые из книги сюжеты. Но даже беглое ознакомле-
ние с ними вызывает стойкое чувство отвращения по отношению к тем,
кто заказывал и кто осуществлял такую беспредельно грязную работу.
Чтобы хоть сколько-нибудь отмыть мемуары от ее результатов, пришлось
бы решить, по крайней мере, три задачи. Первая - дать политический и
исторический анализ вычеркнутого материала. Вторая - выявить и тоже
проанализировать чужеродные тексты. И третья - рассмотреть, каким
образом в последних изданиях соединялось несоединимое - критика
Сталина и сталинизма, с одной стороны, и их восхваление - с другой.
Все это дало бы нелицеприятную картину эпохи, показало бы действи-
тельный облик нашего общества, реальный механизм управления им,
особенно - обработки сознания огромных масс людей в заданном на-
правлении и циничное, наглое использование для этого, далеко не в пос-
леднюю очередь, всесторонней и глубокой фальсификации истории.

Такой анализ показал бы, между прочим, что трагическая социальная
утопия, роман Джорджа Оруэлла «1984» - замечательный по своей ра-
зоблачительно-обвинительной силе, по точности и тонкости описания
психологических аспектов жизни в условиях тоталитаризма, во многом
был слепком и вместе с тем предвидением нашей действительности во
времена не только Сталина, но и его наследников. Не перечисляя всех
удручающих совпадений романа и реальности, напомню об одном: у нас
тоже было свое «Министерство Правды» (незримое, конечно), в худших
сталинских традициях перелицовывавшее прошлое по сиюминутным
конъюнктурным меркам. История с мемуарами Жукова - один из бес-
численных примеров подобной деятельности. Конечно, самому мне уже
не удастся провести сопоставление изданий этой книги, но надеюсь, что
чей-то пытливый молодой ум когда-нибудь возьмется за эту проблему -
тем более что в архивном фонде маршала какие-то материалы, связан-
ные с «обработкой» его мемуаров, сохранились - и внесет свой вклад в
нелегкий процесс очищения отечественной истории от бесчисленных ее
перекроек, начатых при Сталине и продолжающихся (с прямо противо-
положным знаком!) до сих пор.

К сдаче позиций Георгия Константиновича подвела, по-моему, вся
его послевоенная жизнь. Общеизвестные факты изгнания маршала с
высоких государственных и партийных постов дополняются теперь впер-
вые опубликованными материалами из сборника «Военные архивы Рос-
сии». Содержащиеся в нем документы показывают, как против него го-
товились провокации еще при Сталине, практически сразу после вой-
ны, как выбивались из близких ему людей компрометирующие его пока-
зания, подслушивались телефонные разговоры, проводились негласные
обыски квартиры и дачи, лепилось громкое «дело» о нем как руководи-
теле очередного заговора против самого Генералиссимуса. Ощущение
гадливости вызывают документы, поступавшие Хрущеву, - доносы то
одного, то другого председателя КГБ о высказываниях Жукова по раз-
ным вопросам, информация о его вызовах в связи с этим в Комиссию
партийного контроля при ЦК КПСС, «некоторые сведения, полученные
в последнее время о настроениях бывшего Министра обороны Жукова
Г. К.», сообщение о намерении КГБ во время отпуска Георгия Констан-
тиновича принять «меры к ознакомлению с написанной им частью вос-
поминаний», запись подслушанного разговора его с женой о вызове в
ЦК, где товарища маршала «предупреждали о некоторых вещах», за-
писка Жданову, в которой Жуков дает объяснения по поводу разных дей-
ствительно произнесенных или приписываемых ему слов и совершен-
ных поступков... Многолетняя травля не могла не сказаться даже на та-
ком волевом человеке, как Жуков, постепенно приучила его, видимо, к
мысли о том, что плетью обуха не перешибешь. Иначе я не могу объяс-
нить себе, как могли обломать его Комолов, Яковлев и те, кто стоял за
ними.

В последнее время появились добросовестные, на мой взгляд, изыс-
кания, направленные против мифологизации истории Великой Отече-
ственной войны, всяческих крайностей в оценке ее событий и их участ-
ников. Естественно, речь идет при этом и о такой крупной фигуре, как
Г. К. Жуков. Не включаясь в дискуссию по этим вопросам, считаю важ-
ным изложить то, что мне известно, и делаю это по двум причинам. Во-
первых, ради исторической правды. Во-вторых, потому, что сам Георгий
Константинович (это тоже обнародовано сравнительно недавно: Н. Пав-
ленко, статья в «Военно-историческом журнале»; А. Антонов-Овсеенко.
«Портрет тирана»; В. Карпов. «Маршал Жуков, его соратники и против-
ники в годы войны и мира») перед кончиной признавался с грустью и
горечью: «Книга воспоминаний наполовину не моя» и даже - «Это не
моя книга».

Допускаю, что незваные соавторы его воспоминаний могут сказать:
М. А. Суслов был против публикации книги Г. К. Жукова и наша работа
над нею была направлена на ее спасение, тем более что эта история при-
шлась на период, когда разворачивалась кампания по «ликвидации пе-
рекосов (?!) в борьбе с культом личности». И правда, книга Жукова вышла
в свет весной 1969 г., а зимой, в день 90-летия со дня рождения Сталина,
в «Правде» была опубликована статья, по существу ревизующая ряд
принципиальных позиций уже упоминавшихся съездов партии и поста-
новления ЦК по проблемам преодоления культа личности и его послед-
ствий1. Кто же был ее основным автором и скрупулезным редактором?
Читателю уже ясно и без моих слов: конечно, А. Н. Яковлев. Может быть,
он прояснит когда-нибудь историю этой непристойной политической ак-
ции и, допустим, скажет, что такая статья все же смягчала просталинист-
ские настроения ряда высших партийных руководителей того времени.
11о даже если действительно так и было, недооценивать его личный вклад
в восстановление и раздувание сталинистских тенденций в тогдашней
идеологии, мне представляется, нет никаких оснований.

В подтверждение - самый свежий эпизод из несвежей истории, опуб-
ликованный в книге «Алексей Аджубей в коридорах четвертой власти»
(2003 г.): главный редактор журнала «Советский Союз» Н. М. Грибачев
уже много позже XX съезда КПСС на заседании редколлегии бьет кула-
ком по столу и восклицает: «Правильно Александр Николаевич Яковлев
говорит: «Надо вернуть народу имя Сталина!»

Мигель де Сервантес Сааведра - творец бессмертного «Дон Кихота
Ламанчского», будучи великим гуманистом, тем не менее полагал, что
«лживых историков следовало бы казнить, как фальшивомонетчиков».
Не решаюсь поддержать его предложение, поскольку это коснулось бы
слишком многих деятелей исторической и иных, сопряженных с нею
паук, но все же хотелось бы призвать участников фальсификации мему-
аров и других подобных акций хоть в какой-то мере исправить учинен-
ное ими зло, памятуя слова самого автора «Воспоминаний и размышле-
ний»: «Историю пытались обмануть и обхитрить, бесполезно... Надле-
жащую службу своему народу можно сослужить только правдой и борь-
бой за нее...» 1

1 Ее предварительный вариант обсуждался на заседании Политбюро.
Глава 11
«ТВОЙ ОТЕЦ БОЛЬШЕ ГОДА СМЕЯЛСЯ

НАМ В ЛИЦО...»

Лубянка. - Лефортово. -
«Живым ты от нас не выйдешь». —
Этап в лагерь. - Все по закону.

Пожалуй, каждому человеку труднее всего сохранить верность прав-
де, истине, когда он должен рассказать о себе, не приукрашивая задним
числом своих мыслей, чувств и поступков, но и не занимаясь самобиче-
ванием, если для этого нет серьезных оснований. Попробую справиться
с такой задачей в завершающей части краткого «отчета» о своем соб-
ственном тюремно-лагерном опыте - малой капле в море пережитого
миллионами советских людей.

После ареста нашего отца мы с моим младшим братом, пока в МГБ
из ничего продолжали стряпать «ленинградское дело», в течение 14 меся-
цев 1949-1950 гг. оставались на свободе. Эрнест за это время успел, к
счастью, окончить школу и поступить, несмотря на чинившиеся ему пре-
пятствия, в вуз, а я перешел уже на пятый курс. Более того, как выясни-
лось впоследствии, нас, выпускников, заранее распределили, причем
наши многомудрые университетские наставники, не поинтересовавшись
моим мнением (наверное, это было все-таки предварительное распреде-
ление), вместе с еще одним фронтовиком наметили направить меня на
какую-то аналитическую работу в ... МГБ! Может быть, я ошибаюсь, но
думаю, что таким образом наш замечательный декан и редкостный че-
ловек Иван Дмитриевич Удальцов хотел повысить мои шансы не по-
пасть туда в другом качестве. Конечно, если бы дело дошло до офици-
ального предложения работать там, я вынужден был бы его отклонить
хотя бы потому, что видел свое будущее в университетской научно-ис-
следовательской и преподавательской деятельности (еще не понимая
должным образом элементарной истины: этот путь для «члена семьи
врага народа» закрыт). Однако желание тогдашнего главы МГБ Абаку-
мова как можно скорее увидеть меня не столько в рядах своей организа-
ции, сколько в ее стенах, было, очевидно, так велико, что он не стал
ждать весны, когда студенты сдают государственные экзамены, получа-
ют дипломы и направления на работу, а уже осенью «пригласил» меня
на Лубянку.

Сделал он это вполне традиционным в те годы способом, прислав ко
мне домой в ночь на 20 октября 1950 г. «группу товарищей» с ордером
па арест. На всю жизнь запомнился этот, можно сказать, любовно, худо-
жественно-каллиграфически оформленный листок, на котором особен-
но дорогие сердцу министра Госбезопасности слова «Арест» и «Обыск»
были изображены именно так, с заглавной буквы. Впечатляла своим
уверенным размахом и роскошная, зелеными чернилами выполненная
подпись - «Абакумов». На этой бумаге не было подписи прокурора, но
стоило ли считаться с такой правовой формальностью, когда речь шла о
Безопасности самого Государства?!

Возможно, я сам ускорил свой арест на неделю-другую, сказав дру-
зьям по телефону, что на днях предполагаю ненадолго съездить в Ригу
(через несколько лет мне довелось прочитать рапорт с записью того раз-
говора). Впрочем, вполне вероятен и более простой ход событий: много
позднее выяснилось, что именно этой ночью в Москве и в Ленинграде
были арестованы почти все, а чуть позднее и буквально все наши род-
ственники - от 84-летней бабушки до моей 8-летней сестры. Но в то
время я об этом не знал и даже решил, что нет худа без добра: все-таки
в тюрьму легче и удобнее уходить из дома, чем из какого-нибудь чужо-
го места. Да и в целях экономии государственных средств целесообраз-
нее доставить меня на Лубянку из Дома на набережной в Москве, неже-
ли этапировать из другого города. И опять-таки исходя из высоких со-
ображений, стоило пренебречь какими-то там официальными правовы-
ми нормами и заранее арестовать членов семей еще не осужденных
людей, но, как достоверно знало руководство МГБ, задолго до так на-
зываемого суда назначенных Сталиным на убой, о чем уже рассказано
выше.

Но даже такая совершенная машина сыска и уничтожения людей,
как сталинско-бериевское МГБ, все же порой давала сбои: приехавшие
за мной сотрудники были немало удивлены, увидев в квартире еще и
моего брата (сокращенный вариант воспоминаний которого читатели
найдут в Приложениях). Разумеется, эту оплошность быстро исправили
- его арестовали следующей же ночью и тем самым закончили сосредо-
точение за тюремными стенами всех, кто имел кровное родство с отцом
или входил в состав его семьи хотя бы и в прошлом.

Перед тем как навсегда покинуть свой дом, я, прощаясь с братом,
сказал ему:

- Что бы с нами ни случилось, помни всегда: наш отец ни в чем не
виноват!

Тем самым я, как эстафету, передал ему слова отца, сказанные мне
незадолго перед его арестом.

...Итак, машина прошла через гостеприимно распахнувшиеся ог-
ромные ворота в здании на Лубянке, и я досрочно оказался там, куда
меня собиралась направить комиссия по распределению выпускников
экономического факультета Московского государственного универси-
|ета. В памяти осталось огромное помещение - то ли холл, то ли зал,
где и произошло первое знакомство со вскоре ставшей такой обыден-
ной процедурой - дотошным обыском каждой складки в одежде и даже
на теле.

И тут произошел примечательный эпизод. Принимал меня в новом
месте и в новом качестве пожилой капитан. Заполняя соответствующие
бумаги, он задавал необходимые по такому случаю вопросы. В гулком
зале с высоченным потолком мои ответы рокотали так громко (в то вре-
мя у меня был сильный низкий голос), что капитан, проникшийся к но-
вичку чем-то вроде сочувствия или симпатии, несколько испуганно про-
шептал:

- Тише, тише говорите, молодой человек: тот, кто у нас говорит тихо,
еще иногда (! - Л. В.) отсюда выходит...

И какой-то беспомощный, что ли, смысл, и теплая тональность этой
фразы-предупреждения, подсказки благодарно запомнились навсегда, как
и другие редкие проявления человечности и дружелюбия со стороны
того или иного «гражданина начальника». (Именно так полагалось на-
зывать всех, начиная с солдата-новобранца из охраны, окружавших зак-
люченных своим поистине неусыпным круглосуточным «вниманием».
Меня от такого обращения тошнило, и я умудрился за все годы неволи
ни разу к нему не прибегнуть.)

Ненадолго приостановившийся было конвейер покатился дальше.
После оформления бумаг и обыска меня наголо остригли, сфотографи-
ровали в фас и в профиль, сняли отпечатки пальцев, описали приметы,
пропустили через душ, вернули выпотрошенные фуражку и шинель - и
я приобрел, можно сказать, полноценный облик заключенного.

Уже под утро меня водворили в так называемый бокс - микроскопи-
ческое помещение, где можно было только стоять или сидеть на узкой
скамеечке - треугольнике, врезанном в угол. Такой же небольшой треу-
гольник заменял стол. Войдя в эту конуру, я положил руки на «стол»,
голову - на руки и тотчас... заснул. По-видимому, это была инстинктив-
ная защита организма от навалившихся психологических перегрузок.
Вскоре, однако, меня разбудили и через несколько часов перевели в ка-
меру побольше - узкое помещение, где все же можно было сделать три-
четыре шага вдоль стены.

Похоже, камеру сравнительно недавно приводили в порядок (не ради
меня, конечно) и делали это второпях: между верхней и нижней частью
ее стен, покрашенных в разные, но темные цвета, шла разделительная
полоса, проведенная по еще сырой краске, в результате чего образова-
лись причудливые потеки в виде зубцов, башенок и тому подобных ар-
хитектурных сооружений. При желании в этом можно было увидеть кон-
туры города за рекой, и я часами вглядывался в них, находя какое-то
сходство с родным Ленинградом, хотя, наверное, то было лишь игрой
воображения.

Слишком долго скучать, однако, не пришлось. В первый же день
меня повели по каким-то безлюдным, будто вымершим, коридорам и
переходам (мне показалось, что их было очень много) Внутренней тюрь-
мы, подняли на лифте и остановили перед высокой и мощной стальной
дверью, возле которой за столиком сидел охранник. Между ним и кон-
воиром произошел какой-то разговор шепотом, охранник взял лежав-
ший на столе журнал движения через «его» дверь и, прикрыв нужную
страницу металлической пластиной с передвижной прорезью, удосто-
верился в совпадении моей фамилии с записанной в обнажившейся
таким образом строке. Затем он дал сигнал коллеге по другую сторону
двери (или второй двери?), которую тот и отворил. Мы с конвоиром
прошли в нее, после чего таинственная процедура идентификации по-
вторилась и там, и наше путешествие продолжилось по коридорам, те-
перь уже устланным ковровыми дорожками, по которым время от вре-
мени весьма энергично и с очень деловым видом, бросая тем не менее
любопытные взгляды в нашу сторону, передвигались люди в форме
офицеров МГБ. Было ясно, что мы находились в святая святых - в не-
драх Министерства Государственной Безопасности СССР (именно так
все слова с заглавных букв - именовалось оно во многих официаль-
ных документах).

Наконец я был введен в большой кабинет, покрытый толстым ков-
ром, и очутился лицом к... нет, не к лицу, а к наклоненной голове сидев-
шего за массивным столом человека в штатском. Его физиономия была
закрыта, мне показалось, париком таким образом, что сброшенные впе-
ред волосы выполняли роль чадры, сквозь которую его хозяин, как через
полевую занавеску, видел все, а извне что-либо различить за ней было
практически невозможно. Так и не подняв головы и поэтому исподлобья
глядя на меня, он задал мне несколько совершенно формальных биогра-
фических вопросов, ответы на которые ему были явно известны зара-
нее. Воспользовавшись возникшей паузой, я спросил, в чем состоят пре-
тензии ко мне, и, сославшись на законодательство (а незадолго перед
арестом в моем матрикуле как раз появилась «пятерка» за экзамен по
«Теории государства и права», сданный блестяще, так как у меня уже
появилась очень, очень большая заинтересованность в хорошем знании
именно этого предмета), заявил, что настаиваю на предъявлении мне
обвинения, поскольку не имею представления о том, почему нахожусь
и тюрьме. И в ответ услышал «успокоительное»:

- О, не беспокойтесь: у нас более чем достаточно времени, чтобы по
закону предъявить вам обвинение!

Формальный, чтобы не сказать пустой, разговор лучше всяких слов
показал, что это были просто смотрины, и по их завершении меня с
геми же предосторожностями препроводили обратно в камеру. Срод-
ниться с нею я, правда, не успел, так как через несколько дней меня
погрузили ночью в так называемый «черный ворон», в арестантском быту
нежно именуемый «воронком» (тюремную грузовую машину с закры-
। ым металлическим кузовом - поясняю для непосвященных, если тако-
пыс вдруг обнаружатся). После не слишком долгой поездки, по ощуще-
ниям, на каком-то «пятачке» открылась задняя - и единственная - дверь
машины, вплотную вписавшаяся в другую распахнутую дверь здания.
Так что с его внешним видом мне познакомиться не удалось, и только
из выданных по результатам очередного тщательного обыска квитан-
ций на «имущество» я узнал, что нахожусь в печально знаменитой Ле-
фортовской тюрьме.

Именно там, через несколько недель, когда начались допросы, при-
открылась завеса над странной «беседой» на Лубянке.

- Вы хоть знаете, кто вас допрашивал в первый раз? - понизив го-
лос до почтительного - не ко мне, естественно, - полушепота, спросил
меня следователь.

Я вполне искренне-равнодушно пожал плечами.

- Ну и ну, ведь это же был Сам... - тут шепот превратился в еле
слышное придыхание, - Лаврентий Павлович!

(У меня были опасения, что читатели воспримут эпизод с париком
за сюжет из дурного детектива, но недавно в воспоминаниях С. Аллилу-
евой и в книге Ю. Семенова «Отчаяние» я обнаружил свидетельства того,
что Берия нередко прибегал к такому приему маскировки, участвуя в
допросах и пытках.)

Почему я был удостоен столь «высокой чести», однозначного и дос-
товерного ответа на этот вопрос у меня нет. А в тот момент я вообще не
придал этой информации большого значения, однако позднее понял, что
встреча с Берией, по-видимому, в какой-то мере предопределила и буду-
щий приговор мне, и соответствующий характер содержания в тюрьме
и на этапе, и, самое главное, мои перспективы на дальнейшую жизнь.

«Отвели» мне камеру № 34, по рассказам бывалых «лефортовцев» -
из числа самых тяжелых: холодную, сырую одиночку, где я и был на
долгие дни и короткие ночи (ни лежать, ни тем более спать до отбоя не
позволялось) предоставлен самому себе. Все законные сроки предъяв-
ления пусть и беззаконного обвинения давно прошли, и я решил бороть-
ся за это свое формальное право.

С чего начать? С голодовки, естественно, как и полагалось, судя по
историко-революционной литературе, попавшему в неволю. А посколь-
ку было ясно, что руки мне выкрутят сразу, как только будет сделано
такое заявление, я решил совершить намеченное явочным порядком.
Действительно, пять дней, без всякого изъятия, я выливал пищу (это
слово стоило бы взять в кавычки) в так называемую парашу и, почув-
ствовав первые результаты голодовки, перешел к следующему пункту
своей программы - подготовке самоубийства как форме протеста.

На узкой части стены, не просматривавшейся через волчок в двери,
я написал мылом - ничего другого, более подходящего, в камере не име-
лось - протест против беззаконности моего содержания в тюрьме. Сей-
час помню лишь, что там были, как я думал тогда, в пику тюремщикам
слова «Ухожу из жизни коммунистом», которым, кстати, в то время я
уже являлся - и не только формально.
Скажу попутно: кандидатом в члены КПСС я стал в 19 лет, членом
партии - в 20 и шел в нее потому, что к этому времени увидел уже нема-
ло несправедливостей и людских страданий, в том числе по вине вся-
ческих «начальников» низшего и среднего ранга. В то время мои пред-
ставления о механизме управления обществом еще не поднимались до
высших, как много позже стали говорить, «эшелонов» власти и не уг-
лублялись до ее корней. Поэтому свою задачу я видел тогда в том, что-
бы, став членом партии, получить возможность всерьез бороться с теми
чиновниками и чиновничками, которые, поднявшись на вершок над на-
родом, удобно усаживались у него на шее, да еще и гадили в души лю-
дей, вызывая у них раздражение, а то и ненависть не столько по отноше-
нию к себе, сколько к олицетворяемому ими в глазах масс самому со-
ветскому строю. В общем, при всей наивности этих представлений они
во многом определяли в те годы мои жизненные установки и поступки.

...Так вот, чтобы исполнить задуманное, нужен был инструмент, и я
его нашел - ручку от железной кружки. Казалось, она была намертво
припаяна к корпусу. Но выяснилось: если в течение нескольких дней ее
осторожно, но упорно расшатывать, она поддастся и в нужный момент
окончательно оторвать ее будет уже вполне возможно. Правда, концы
ной ручки не очень напоминали бритву, но все же они были достаточно
гонкими, чтобы рвануть ими вены.

Но тут я несколько просчитался в своих планах и действиях. Конеч-
но, и голодовка, и надпись мылом, и даже острая ручка от кружки не
гарантировали того, что мой протест в такой форме, даже если его удас-
тся довести до логического конца, вызовет сколько-нибудь серьезный
резонанс в органах МГБ и тем более за их пределами. А без этого акция
самоуничтожения никакого смысла не имела. И я решил подкрепить всю
свою подготовительную работу письмом Сталину. На эту мысль меня
навели глаза одного из надзирателей. Мне показалось, что совсем моло-
дой служивый смотрел на меня с искренним сочувствием и, быть может,
даже с готовностью чем-то помочь. Его я и хотел попросить бросить
мое письмо, точнее, записку, состоявшую из одной фразы, в почтовый
ящик. Но сначала надо было записку изготовить.

Бумага у меня была: квитанция на изъятую медаль, полученную по
окончании школы. Пером стала соломинка из веника. Ну а чернила, за
неимением другого, должна была заменить собственная кровь. Пробле-
ма состояла в том, как ее добыть из самого себя. Решение нашлось в
подошве моего офицерского сапога, откуда удалось извлечь плохо дер-
жавшийся ржавый гвоздь прямоугольного сечения с тупым откушенным
концом. Ребром этого квадратного конца можно было попытаться про-
пилить кожу на пальце, чем я и занялся.

Дело, как, собственно, и все предыдущее, т. е. выбрасывание пищи в
парашу, писание на стене, расшатывание ручки, осложнялось тем, что
при полной тишине за стенами камеры волчок оживал с завидной регу-
лярностью через каждые двадцать-тридцать секунд, и все недозволен-
ные поступки приходилось совершать буквально в считанные мгнове-
ния. Тщательно отработав в уме текст, сделав его максимально кратким,
жестким по тону и конкретным по содержанию, я стал - с такой же ог-
лядкой на волчок - пилить кожу на пальце. Тупой гвоздь, хотя и с «ост-
роватым» ребром - не лучшее орудие для этого, но в конце концов, пройдя
много ее слоев (невольно вспомнилось - «семь шкур с тебя спущу»), до
крови я добрался. Ну а затем, действуя практически одной рукой, так
как левая была «чернильницей», которую к тому же приходилось посто-
янно «пополнять», т. е. дополнительно пилить и выжимать новые капли,
я секунд за пятнадцать должен был исполнять почти цирковой номер:
достать листок - прижать его к стене - открыть и пополнить «черниль-
ницу» - обмакнуть соломинку - написать букву или часть ее - спрятать
бумагу - принять невинный вид. Затем цикл повторялся до завершения
записки.

Что в ней было - буквально воспроизвести через столько лет не могу.
Помню лишь, что это обращение к Председателю Совета Министров
СССР было не просьбой о помощи, а протестом против содержания в
тюрьме без предъявления обвинения. А вот последствия этого посла-
ния сохранились в памяти хорошо. Как только молодой надзиратель при-
открыл «кормушку» - окошко в двери, через которое подавали пищу, - я
спросил его, не сможет ли он бросить в почтовый ящик записку. Бог
мой, что тут началось! С грохотом захлопнулась «кормушка», загремели
сапоги бегущего от камеры человека, затем раздался топот многих ног,
залязгали замки и в камеру ворвались начальник тюрьмы и еще какие-
то ее служители. Экспресс-допрос перемежался угрозами применить
разные кары, но самым убедительным аргументом для меня оказалась
фраза: «Если вы немедленно не прекратите голодовку, мы будем вво-
дить вам пищу насильно, через задний проход!». Перед такой малоэсте-
тичной перспективой я сдался. И все же попытка протеста, говоря сло-
вами одного из моих будущих, послелагерных руководителей, «пропала
недаром»: в ту же ночь состоялся первый допрос.

Позднее я понял, почему меня, как и некоторых моих родственни-
ков, держали в тюрьме, не допрашивая. Дело было не только в том, что к
моменту нашего ареста формально приговор отцу еще не был вынесен и
следствие не имело пока на руках все нужные ему «карты», но и в том,
что арестованных стремились таким путем сломить психологически,
показать им абсолютную бесправность их положения, бессмысленность
какого-либо сопротивления механизму, который без всякой оглядки на
государственные законы и права человека отныне будет перемалывать
их судьбы. И я даже допускаю, что следственный аппарат воспринял
мою акцию как вполне успешный результат его психологических при-
емов.

Так или иначе, но воз с места сдвинулся, и именно в ту ночь я и
увидел те стертые ступени, о которых рассказано в начале книги. С не-
вольной осторожностью поднявшись по ним, я очутился в следствен-
пом корпусе Лефортовской тюрьмы, в кабинете «моего» следователя.
Им оказался некий майор Госбезопасности (что по тогдашним време-
нам приравнивалось к армейскому полковнику) А. Белов. Теперь, почти
через полвека после этих событий, я впервые, когда ему ничего не гро-
зит, называю его фамилию. Делаю это только сейчас из чувства... благо-
дарности. За что? Отвечу чуть ниже.

Как только он представился: «Старший следователь Следственной
части по Особо Важным Делам (и эти слова чаще всего тоже писались с
заглавных букв) МГБ СССР...» - я понял, что от этого подразделения
можно ожидать того, что по нормальной логике невозможно или, по край-
ней мере, маловероятно: студент - и «особо важные дела»?! И действи-
тельно, смысловая, если так можно сказать, часть допроса началась с
классического для тех времен штампа:

- Рассказывайте о вашей преступной деятельности.

Естественным ответом было:

- Мне нечего об этом рассказывать - такой деятельностью я не зани-
мался.

В течение многих часов с разных сторон следователь пытался вы-
жать из меня «признание», цепляясь за самые нелепые поводы. Запом-
нилась долгая «дискуссия» на тему: «Вот откуда корни твоей преступ-
ной деятельности!». Они таились, по его мнению, в принадлежности
моих предков и со стороны отца, и со стороны матери к духовному со-
словию. Долгое время мы спорили по «принципиальному» вопросу: со
стороны отца «служителем религиозного культа» был дед - по версии
следователя или прадед - по моим сведениям? Закончился этот дурац-
кий, другое слово подобрать трудно, спор такими репликами:

- И фамилия-то у тебя поповская!

- Ну, знаете, в конце концов Сталину она очень нравилась многие,
многие годы!

Как ни странно, этот аргумент подействовал - тема была закрыта.

На столе у следователя лежали изъятые при обыске фотографии, из
которых он выбрал женские.

- Кто такая? Как фамилия?

- Не помню уже, - тут я врал безбожно и, наверное, глупо. - Студен-
тка, кажется. Давно встречались, теперь и имя позабыл...

- Какие были отношения?

- Дружеские.

Подобные ответы на одинаковые вопросы шли до тех пор, пока сле-
дователь не заорал:

- Да что же, ты дожил до 24 лет и никого не ...?

Тут вскипел и я и тоже рявкнул:

- Да!! Считайте, что я занимался онанизмом!

Мой «собеседник» опешил, а затем расхохотался и отбросил фото-
графии. Тема и этой части допроса была закрыта, я никого не подвел, в
моем «деле» не оказалось ни одного женского, как, впрочем, и мужско-
го, имени (кроме родителей, естественно), что было для меня в высшей
степени важно в моральном отношении. Факт этот и стал одной из при-
чин того, что, вернувшись через несколько лет в Москву, я не только не
разыскивал «своего» следователя, но и не называл нигде его фамилии.

Современному читателю, наверное, трудно понять, насколько это
было существенно и для меня, и для тех, чьи имена пытался выяснить
следователь. В полной мере я сам осознал это только в лагере, когда
познакомился с историями других заключенных. Дело в том, что прак-
тически из всех арестованных мужчин и женщин «выжимали», выбива-
ли имена близких им людей. Этим преследовалась двоякая цель: если
для арестованного данный человек был дорогим, его можно было тоже
вовлечь в машину репрессий и тем самым нанести удар по самым чув-
ствительным струнам души подследственного, ослабить его волю к со-
противлению; если бывший дорогой человек в чем-то затаил обиду, ему
можно было предложить дать какие-нибудь показания, в том или ином
отношении компрометирующие или хотя бы унижающие подследствен-
ного. Так что с точки зрения интересов МГБ копание в нижнем белье
арестантов имело для допрашивающих не только садистически-развле-
кательное, но и вполне практическое значение.

...В общем, мы долго и бесплодно «крутились» вокруг предложения
мне признаться в преступной деятельности, пока в кабинет не вошел
небольшого роста полковник, перед которым майор вскочил и, застыв
по стойке «смирно», отрапортовал:

- Товарищ полковник! Производится допрос подследственного Воз-
несенского Льва Александровича!

- И что он показывает? - суровым начальственным тоном спросил
тот.

Следователь расслабился и картинно развел руками:

- Не рассказывает Лев Александрович о своей преступной деятель-
ности, не рассказывает...

- А Вы предъявили ему обвинение?

- Нет еще.

- Так предъявите! - жестко приказал полковник и, круто повернув-
шись, энергично вышел из кабинета.

Сейчас уже не помню (к сожалению, слишком часто - прошу изви-
нить - мне приходится повторять это слово) его фамилии: это был, ско-
рее всего, начальник Следственной части по особо важным делам Лео-
нов или его помощник Сорокин, непосредственно занимавшиеся до того
времени «делом» моего отца, а затем курировавшие создание «дел» на
членов его семьи.

Обвинение было предъявлено и состояло в том, что я принимал ак-
тивное участие в преступной деятельности моих родных. Но в чем их
обвиняют, я пока не знал и, более того, до возвращения в Москву так и
не узнал. Это не помешало, однако, провести второй тур допроса, в ходе
которого произошел еще один памятный эпизод. На постоянные и го-
пословные заявления следователя о «государственных преступлениях»
моего отца я столь же упорно отвечал, что уверен в его невиновности и
знаю его как человека самой высокой порядочности. Наконец, следова-
телю надоело такое упрямство, и он, схватив толстую пачку моих и бра-
га заявлений в защиту отца (которые мы, студент и школьник, пока оста-
вались на свободе, направляли Сталину, другим «высокопоставленным»
лицам, кроме Берии, Маленкова, Кагановича и Вышинского, заведомо
•пая, что спасти отца наши бумаги не смогут, что они отовсюду соберут-
ся в одном месте - в МГБ, в моем, как старшего сына, «деле», - но мы
должны были использовать даже тень надежды на то, что эти письма
хоть чем-то облегчат его положение), хлопнул ею по столу, ударил по
нему кулаком и заорал:

- И ты еще смеешь защищать своего отца?! Ну и крупный же ты
враг Советской власти!

Услышав такую тираду, я громко и от души... рассмеялся, хотя об-
становка к такой реакции явно не располагала: на столе у следователя
лежали орудия убеждения, а на стене за моей спиной были выбоины
явно от пуль (пугали, что ли, кого-то из арестантов?). Смех мой взбесил
следователя окончательно, и он снова закричал в полный голос:

- Смеешься? Твой отец больше года смеялся нам в лицо, когда мы
называли его врагом народа! Теперь, наверное, смеется в другом месте!

Не давая ему остыть, я, подавшись вперед, быстро спросил:

- Это правда?

- Разве наши органы обманывают? - ответил он и сгоряча (или об-
думанно?) бросил мне том с материалами по «делу» отца.

(Эпизод этот я описал, вернувшись в Москву, в заявлении в КПК о
восстановлении отца в партии.)

Понимая, что, опомнившись, он у меня том отберет, я сразу открыл
последний лист и увидел: расстрел. Тут же взглянул на первую страни-
цу, выхватив из текста начало протокола допроса: «Где и когда вы по-
знакомились с Андреем Александровичем ...?». И: «Где и когда вы по-
знакомились с Алексеем Александровичем ...?». В этот момент следова-
тель вырвал у меня папку, но и увиденного было достаточно для вывода:
обвинения связаны, скорее всего, с деятельностью отца в Ленинграде,
раз речь идет о не названных в тексте фамилиях руководителей города в
предвоенное, военное и первое послевоенное время - А. А. Жданове и
А. А. Кузнецове. Впрочем, любые обвинения в тот момент были уже не
важны на фоне давно предвиденной и все же невыносимо ужасной но-
вости: отец погиб...

Эта сцена искренней или разыгранной ярости следователя, давшая
мне самую важную на всю жизнь информацию: «Смеялся нам в лицо!» -
была второй и последней причиной моего послелагерного нейтралитета
по отношению к нему.

Полагая, очевидно, что теперь-то арестованный психологически
сломлен, следователь продолжал настаивать на том, что я «принимал
активное участие в преступной деятельности» моих родных. В конце
концов эти глупости мне уже настолько надоели, что пришлось сказать:

- Вы утверждаете, что мои родственники совершили государствен-
ные преступления. Но если у члена Политбюро, заместителя Председа-
теля Совета Министров страны и так далее, и у министра, одного из
руководителей Общеславянского движения в мировом масштабе и про-
чее, помощником был недоучившийся студент, то их «преступления» не
стоят и ломаного гроша.

Подумал-подумал следователь над такой логикой и заявил:

- Ну, хорошо. Предъявим тебе другое обвинение: ты знал об их пре-
ступлениях, но не донес...

Опять началось многочасовое перетягивание каната. Мат сменялся
в соответствии с принятой методикой допросов цивилизованными уго-
ворами типа: «Признайся, сними камень с души - самому легче ста-
нет!» и тому подобными ублюдочными «классическими» штампами.
Почему-то они тоже не проникли в мою черствую душу, и, поняв это,
следователь заявил:

- Ладно, дадим (и он был прав: именно «мы», следствие, давало срок
или отнимало жизнь: суд, как и разные его «замены» типа ОСО, троек и
т. п., практически всегда лишь штамповали решения «органов» и всегда
- решения Политбюро, Сталина, если они принимались в связи с тем
или иным «делом». - Л. В.) тебе пока (тоже точно! - Л. В.) восемь лет,
потому что больше дать нельзя, но знай, что живым ты от нас не вый-
дешь! Загоним туда, куда Макар телят не гонял, в такое место поедешь,
откуда не возвращаются...

Вот тут-то я понял, какое удовольствие доставил бы всей этой сво-
лочи, начиная с ее «верхов», если бы сам ушел из жизни, и дал себе
слово: что бы ни предстояло впереди, никто, никогда и ничем не заста-
вит меня сделать такой шаг. Я решил отныне зубами держаться за жизнь
до последнего мгновения - хотя бы из духа противоречия носителям
беззакония и насилия: было очевидно, что обещание не выпустить меня
живым исходило не от самого следователя (он его лишь озвучил), а от
тех, кто фактически предрешал судьбы не только старшего, но и млад-
шего поколения нашей семьи.

После заключительного разговора со следователем мне дали под-
писать итоговый и единственный протокол из трех вопросов и трех
ответов:

« - Расскажите о преступной деятельности вашего отца.

- Не знаю.

- На чьем иждивении вы находились?

- На иждивении отца, но не порывал связи со своей матерью.

- От кого и когда вы узнали о партийном проступке вашей матери?

- От отца в 1949 году».

«Партийным проступком» матери оказались несколько слов в ее пись-
ме отцу, написанном в начале 30-х гг., где она пожаловалась на матери-
ильные трудности, обострившиеся к тому же большим вычетом на госу-
дарственный заем. Через несколько десятилетий, получив возможность
ознакомиться с ее «делом», я увидел, что на примере своего коллектива
опа критиковала и морально-психологическую обстановку, сложившу-
юся к тому времени в стране. В связи с этим она была исключена из
партии, а он «за нереагирование» (точнее было бы сказать - за недоне-
сение на нее) получил выговор.

Тогда же, через десятки лет, я смог прочитать и свое «дело» и был
несколько удивлен содержанием этой папки. Вместо первичного ордера
на арест в ней оказался иной, данный мне на подпись через 18 дней
после этого события, да и то с фальсифицированной датой, а только что
процитированный протокол был заменен на два других, тоже «мини»,
по-видимому промежуточного характера, хотя по смыслу и близких к
исчезнувшему итоговому. Все же остальное представляло собой как бы
гарнир из разных эмгэбэшных документов, противоречащих друг другу
по датам, по логической взаимосвязи и многим другим параметрам. Но
тратить время на разбор этих беспомощных с формально-правовой точ-
ки зрения бумаг и бумажек, хотя вполне, как оказалось, достаточных
для последующих действий машины государственного террора, совре-
менному читателю смысла, конечно, нет. Перейду поэтому к краткому
описанию дальнейших поворотов ее рычагов и маховиков.

Как только меня вновь водворили в камеру, я стал обдумывать свою
речь на предстоящем, по моим наивным представлениям, суде. «Ну, тут
уж я скажу все, что думаю об этой сволочи!» - под таким «лозунгом»
шла подготовка моего обвинительного выступления. С некоторым даже
нетерпением ждал я судебного заседания, и наступил день, когда меня
привели в явно предназначенное для такой процедуры помещение - в
гой же самой Лефортовской тюрьме.

В вытянутой, узкой комнате, по размерам, пожалуй, такой же, как и
камера-одиночка (а может быть, первоначально она ею и была), вдоль
длинной стены находился внушительный помост с массивными столом
и тремя креслами. На их высоких (в центре - еще выше, чем у кресел по
краям) спинках красовались государственные гербы. Вот это, подумал
я, наверняка судебное помещение и приготовился произнести свои об-
личения. Некоторое время прошло в ожидании судей, как вдруг в рас-
пахнувшуюся дверь впорхнул молодой, жизнерадостный подполковник
(теперь я знаю, что это был начальник 1-го отделения Отдела «А» МГБ
СССР Воробьев), который, можно сказать, даже несколько игриво спро-
сил меня:

-	Вы такой-то?

Пришлось признаться, что это именно так.

-	Ну, слушайте, - сказал энергичный подполковник и, раскрыв пап-
ку, вроде бы прочитал:

-	«Особое Совещание при Министре Государственной Безопаснос-
ти СССР, рассмотрев на своем заседании 11 ноября 1950 года дело по
обвинению Вознесенского Льва Александровича по статье 58-1 «в» часть
1-ая УК РСФСР, постановило: Вознесенского Льва Александровича как
члена семьи изменника Родины заключить в исправительно-трудовой
лагерь сроком на восемь лет, считая срок с 20-го октября 1950 года. Иму-
щество конфисковать».

- Распишитесь! - добавил он, протягивая мне папку с листком тек-
ста, повернутым обратной, чистой стороной.

На секунду я в глубине души слегка оторопел: а как же моя пламен-
ная речь против всяческого беззакония и его носителей? Что это за Осо-
бое Совещание, расправляющееся с людьми заочно?

- Позвольте, а по какому закону это делается?

- У нас все делается по закону! - с глубокой убежденностью и пря-
мо-таки искрящейся жизнерадостностью в голосе и в движениях (каза-
лось, в нем играла каждая жилочка) ответил он.

- Дайте мне прочитать текст.

- Это не положено.

- Тогда прочитайте его еще раз.

Эту просьбу он выполнил, но с небольшими вариациями в тексте.
Они не меняли существа документа, однако заронили у меня сомнение в
точности воспроизведения того, что в нем содержалось. И только через
десятки лет, прочитав эту «Выписку из протокола № 53 Особого Сове-
щания при Министре Государственной Безопасности Союза ССР от
11 ноября 1950 г.», я увидел, что она состояла из двух половинок - «Слуша-
ли» и «Постановили», и понял: настороживший меня разнобой в его из-
ложении возник из-за желания подполковника, объявляя мне приговор,
как-то «облитературить» сей шедевр канцелярского творчества. Но тог-
да я этого не знал, что имело некоторые последствия, о чем расскажу в
одной из следующих глав. При чтении этого решения меня поразило,
что оно числилось под номером 437. Вдумайтесь в эту цифру: сколько
же человеческих жизней обрывали такие антиконституционные органы
за каждое свое заседание, когда их члены и имя-то невиновной жертвы
расслышать не успевали, сколько судеб сломали! Я говорю невиновной
хотя бы потому, что на ОСО отправлялись прежде всего дела тех аресто-
ванных, чьи «преступления» сколько-нибудь убедительно не могли быть
доказаны даже изуверским следствием и признаны таковыми даже са-
мым предвзятым судом.

Не могу не вспомнить в связи с этим историю Юрия Михайловича
Захарова - замечательного во многих отношениях человека, с которым
мы познакомились и подружились в лагере. В начале Отечественной
войны он был капитаном в войсках, обслуживавших правительствен-
ную связь, и обеспечивал ее функционирование между Киевом и Моск-
вой. В какой-то момент, находясь в одной из дивизий, он вместе с нею
попал в окружение. Командир дивизии дрогнул и хотел было сдать ее
немцам. Захаров публично расстрелял его, возглавил дивизию и с боем
вывел из окружения. Однако на беду свою он по роду работы был слиш-
ком близок к Хрущеву, работавшему в предвоенное время на Украине. А
гак как Берия собирал всяческий компромат на него, Захарова арестова-
ли и стали выбивать из него показания против Никиты Сергеевича. Юрий
Михайлович был действительно человеком стальной воли, и, пройдя в
течение нескольких лет через зверские пытки в самых страшных тюрь-
мах - Внутренней, Лефортовской и Сухановской, он так и не оправдал
надежд своих палачей: они не получили никаких желанных для них све-
дений. И самого его тоже не удалось обвинить буквально ни в чем. В
конце концов его «дело» отправили на рассмотрение Особого Совеща-
ния (ОСО), которое «дало» ему 15 лет лагерей плюс еще какие-то «до-
нески» с поразившей меня формулировкой решения: «...по подозрению
н намерении (курсив мой. - Л. В.) изменить Родине». Много лет я думал,
что вынесенный ему приговор вообще уникален, но в последнее время
наткнулся в литературе еще на несколько подобных примеров.

Вот с таким органом мне и пришлось заочно познакомиться в конце
1950 г. Ну а вслед за объявлением приговора ОСО меня переместили,
наконец, в достаточно теплую камеру, правда с глухими стенами, без
окна, и даже разрешили что-нибудь выписать из тюремного ларька в счет
тех двухсот рублей, которые числились за мной после ареста. Тут я едва
не умер от заворота кишок, так как после голодовки и на тюремной ба-
ланде не сумел противостоять безумному желанию что-нибудь съесть и
незаметно для самого себя, отламывая кусок за куском, проглотил чуть
ли не целый батон хлеба. Выжил, однако, и через несколько дней рас-
стался с Лефортовской тюрьмой.

Оформлено это было не без своеобразной торжественности. После
тщательнейшего «шмона» (кажется, этот термин является сокращенным
вариантом словосочетания «швыряние манаток»), т. е. обыска, меня сдали
спецконвою как особо опасного государственного преступника. Зачем
было тратить столько денег и сил на эту «показуху» (вспоминаешь обо
всем этом и невольно начинаешь использовать тюремно-лагерный жар-
гон)? Наверное, так полагалось поступать в отношении тех, чьими «де-
лами» занималась, а точнее, чьи «дела» создавала пресловутая След-
ственная часть по особо важным делам МГБ СССР. Как бы то ни было,
но ни в тюрьме, ни на этапе вплоть до самого лагеря я не видел ни одно-
го заключенного, а другие арестанты не видели меня.

Ранним утром я был доставлен в «воронке» к запасным путям одно-
го из московских вокзалов (в тот момент даже не понял какого) и окру-
женный кольцом солдат с оружием наперевес и во главе с офицером пре-
провожден к тому концу перрона, у которого пыхтел паровоз. Чем бли-
же подходили мы к этому месту, тем чаще попадались на глаза «нор-
мальным» людям («вольняшкам» - опять-таки из еще неизвестного мне
в то время лагерного лексикона), которые явно видели в арестанте чудо-
вищного преступника, способного, судя по конвою, в любую минуту
совершить что-то невыразимо ужасное. Особенно ударили по сердцу и
потому запомнились испуганные глаза людей, стоявших на перроне в
ожидании посадки. Меня ли, конвоя ли боялись они - не разобрал хотя
бы потому, что, пройдя сквозь плотный строй солдат, тут же был водво-
рен в «столыпинский вагон» (молодым читателям - вагон для перевозки
арестантов).

Осмотревшись, я обнаружил, что это был обычный жесткий пасса-
жирский вагон, переоборудованный для невольно «путешествующих» в
нем: от окон в купе оставлена лишь закрытая решеткой узкая полоска
вверху, сквозь которую проникал дневной свет; решетка же отгоражива-
ла купе от коридора, окна в котором тоже были зарешечены; сверх ре-
шетки вместо нормальной имелась еще металлическая дверь, наглухо
закрывавшая купе, когда мимо него нужно было провести других зак-
люченных, которыми (кроме соседних с моим, остававшихся пустыми)
были, судя по звукам, основательно заполнены остальные купе, а точ-
нее, камеры. Впрочем, моя закрывалась наглухо нечасто и очень нена-
долго, так как в коридоре прямо напротив нее был установлен круглосу-
точный пост: очевидно, меня требовалось доставить к месту назначения
в целости и сохранности.

Поскольку развлечений в пути не было, я много раз мысленно «про-
игрывал» варианты появления надписи, выцарапанной на нижней сто-
роне верхней полки, - «Иван Дмитриевич Папанин» - и думал о судьбе
всемирно известного полярника. К слову, в то время я уже слышал изу-
стный рассказ о его телефонном разговоре со Сталиным. Ивану Дмит-
риевичу после дрейфа на льдине среди прочих наград выделили дачу.
Однако ему хотелось сохранить и ту, которая у него была. С этой просьбой
он по телефону обратился к «вождю народов». Тот, выслушав его, отве-
тил: «Слишком много хотите снять с одной льдины, товарищ Папанин!»
- и, не прощаясь, положил трубку. На следующий день Иван Дмитрие-
вич передал свою прежнюю дачу детскому саду, и дальнейшая жизнь
героя протекала, кажется, без существенных осложнений. Так что над-
пись в «вагонзаке» была, надеюсь, какой-то случайностью, так и нераз-
гаданной.

В конце концов мы добрались до крупного города (потом оказалось
- до Челябинска), где меня поместили в одиночку местной тюрьмы, по-
строенной, судя по ее могучим стенам, въевшимся в камень «патриар-
хальным» запахам и прочим «прелестям» местного быта, еще в петров-
ские или в екатерининские времена. Через несколько дней путешествие
было продолжено, и наконец по разным мелким признакам я понял, что
оно близится к завершению. И тут один из карауливших меня солдат,
оглянувшись по сторонам и подойдя поближе к решетке, шепотом стал
расспрашивать, кто я и почему оказался здесь под усиленной охраной и
круглосуточным надзором. Таить мне было нечего, и я коротко расска-
зал ему о своих родных и еще короче - о себе. Это был второй, после
совета капитана, принимавшего меня во Внутренней тюрьме, доброже-
лательный контакт с человеком, находившимся по другую сторону, если
так можно сказать, колючей проволоки, отделившей меня от прошлого,
от близких, от друзей, от книг, от всего, что до ареста составляло мою
жизнь.

Но уже через несколько часов этот мысленный образ стал на три с
лишним последующих года зримой повседневной реальностью. В кро-
мешной декабрьской тьме поезд (или вагон?) остановился в пустынной,
без единого огонька степи. Раздались какие-то команды, топот ног вы-
ходивших из него, а затем и меня высадили на землю, основательно по-
крытую снегом, подвели к уже освоенному средству передвижения -
«норонку» и приказали забраться в него. В этот момент я увидел невда-
леке какое-то большое колышущееся пятно, вглядевшись в которое по-
нял, что это - несколько десятков человек, ранее меня высаженных из
нагона.

- А кто эти люди? - спросил я у «моего» начальника конвоя.

- Заключенные, - ответил он. - Их поведут в лагерь, соседний с тем,
куда мы Вас должны отвезти.

- А это далеко?

- Не близко, да и дороги занесло. Придут только к утру.

- Как же так? Меня вы повезете, а эти люди ночью, да еще в такой
холод пойдут пешком по степи?

- Ничего не могу сделать. Машина одна, а я по инструкции должен
довезти Вас до места таким образом, чтобы Вы не имели ни с кем ника-
кого контакта.

- Так сделаем иначе: посадите меня в кабину между водителем и
собой, а всех остальных погрузите в кузов машины.

Офицер явно обрадовался такому предложению, но еще колебался:

- Не положено - это будет слишком большим нарушением режима...
Л Вы не попытаетесь бежать?

До сих пор не понимаю, за кого они принимали или за кого им меня
выдавали. А может быть, начальнику конвоя не хотелось убивать арес-
। анта при попытке к бегству? Из суммы наблюдений во время этапа мож-
но было сделать лишь один вывод: инструкции были жесткими...

- Не бойтесь, я Вас не подведу. Даю слово, в бега не ударюсь.

Так и сделали: меня «зажали» в кабине между водителем и офице-
ром, а уже начавшую двигаться пешком колонну повернули к машине и
шгрузили в чрево «воронка», который повез их дальше к месту назначе-
ния после того, как меня высадили у моего нового местожительства и
сдали с рук на руки лагерному начальству.
Глава 12

ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО № У-279

Спецзадания Сталина Микояну. -
«Граждане начальники» и товарищи заключенные. -
Смертельная опасность. - «Берия сгорел!».

Как-то в начале осени 1950 г., выйдя из кинотеатра «Художествен-
ный» на уже темную Арбатскую площадь, я подождал, пока не поредела
толпа оживленных зрителей, смотревших впервые появившийся на на-
ших экранах французский фильм «Граф Монте-Кристо», и поделился со
своей спутницей, с которой мог быть абсолютно откровенен, далеко не
романтическими мыслями, навеянными этой картиной:

-	Знаешь, я готов перенести то же, что и Монте-Кристо, - только с
несколько меньшим сроком: 14 лет мне не выдержать, - лишь бы ото-
мстить той сволочи, которая делает сейчас все, чтобы отправить на смерть
моих родных.

Очевидно, судьба была ко мне благосклонна, поскольку очень ско-
ро две трети моего пожелания сбылись: читатель уже знает, что я ока-
зался в тюрьме, где и получил срок меньший, чем литературный граф
(правда, только «для начала»), и даже камеру мне отвели за тем же
номером, что и у него, - 34. Ну а через три с лишним года настал черед
исполнению и заключительной части моей «заявки». В предпослед-
нем из моих лагерей в январе или феврале 53-го г., ко мне подошел
старый, по моим тогдашним понятиям, заросший седой бородой не-
знакомец, представившийся бывшим наркомом Закавказской Социа-
листической Федеративной Советской Республики Георгием Алексан-
дровичем Цатуровым. (В одной из книг А. В. Антонова-Овсеенко он
назван секретарем партийной организации наркомата внутренних дел
ЗСФСР, но это разночтение не имеет большого значения для моего рас-
сказа.)

-	Ты этого не замечал, - сказал он, - но я долго приглядывался к тебе
прежде, чем решиться на такой разговор. Ты кажешься мне порядочным
человеком и, надеюсь, не выдашь меня. В заключении я нахожусь уже
17 лет. До ареста долгое время был правой рукой Берии, когда он творил
свои дела в Закавказье. Полностью отдаю себе отчет в том, что я - под-
лец и мне нет прощения за все, соделанное вместе с Берией. Но хочу,
чтобы ты знал об этом, так как, скорее всего, я здесь погибну. Ты же
молод, и у тебя есть шансы выжить и когда-нибудь рассказать об этих
преступлениях людям.
КОГДА ЕСТЬ ДРУЗЬЯ, МОЖНО ПЕРЕЖИТЬ И С ОТВОРИТЬ ВСЕ
Еще «пронумерованный»

Лев Николаевич Гумилев. 1953 г.

14 лет заключения позади, новые злоключения впереди. И все же счастье пришло.

наконец: Алтын, Наталья Викторовна и Лев Николаевич
пыжизь помогли не дрогнувшие в юмные

времена друзья - мои и о та, в том числе

семья академика Ми шла 11авловича
Члексеева. 1954 г.

Ф. М. Согоян (см. с. 8 второй
 е1ради) у своей многофигуриой
омпозиции «Форсирование Днепра»
в Украинском государе гвеппом

гузее исюрии Великой
)течественной войны. 1982 г.
Сотрудник Отдела информации ЦК КПСС - в Англии с группой советских

журналистов, писавших на научные 1емы. 1967 г.

Дача 1 орького. Доклад написан -
можно непадол! о расслабиться.
Сотрудники О  дела пропаганды
ЦК КПСС: слева - Г. А. Дмитриев,
Г. Л. Смирнов, справа - Н. Я. Клепач.
Начало 70-х гг.
После такого многообещающего предисловия он в течение несколь-
ких дней излагал мне историю того, что происходило в Закавказье, когда
гам хозяйничал Берия: террора, беззакония и прочих преступлений, ко-
торые тот совершал при поддержке и личном участии рассказчика. В
конце концов, однако, Берия, по словам Цатурова, предал его и многих
других своих соратников, и он оказался в числе восемнадцати аресто-
ванных закавказских наркомов, облыжно обвиненных в работе на инос-
транные разведки, заговоре против Советской власти и т. п. Но люди эти
оказались крепкими орешками и, несмотря на пытки и зверские избие-
ния, яростно отвергали приписываемые им преступления. И тогда Ста-
лин направил в Закавказье для встречи с этими упрямцами А. И. Мико-
яна. (Теперь я думаю, что это был, возможно, лишь один из эпизодов его
поездки в Армению вместе с Маленковым и Ежовым, в результате кото-
рой они практически полностью уничтожили партийно-хозяйственное
руководство республики. - Л. В.) Арестантов привели в относительный
порядок и доставили к Микояну, который принял их как родных, за на-
крытым столом, и сказал им:

- Меня, дорогие товарищи, прислал к вам товарищ Сталин. Он пе-
редает вам свой привет и просит вас - коммунистов, организаторов Со-
нетской власти в Закавказье, помочь Центральному Комитету. Дело в
гом, что в стране зреет серьезное недовольство политикой партии и вам,
старым ее членам, революционерам, надо отвести от нее гнев народа.
Иосиф Виссарионович просит вас подписать предъявленные вам обви-
нения, взять ответственность на себя. Конечно, вам сохранят жизнь, вы
лишь перейдете на подпольную (?! - Л. В.) партийную работу. Цент-
ральный Комитет вас не забудет...

Семнадцать человек подписали обвинительные заключения - и тот-
час были расстреляны. Цатуров отказался, прошел еще более изощрен-
ные муки ада, получил срок в 25 лет заключения с последующими пя-
тью годами поражения в правах, но остался жить, если таким громким
словом можно обозначить погребение заживо в спецлагере для «врагов
народа».

Здесь необходимо дать маленькое пояснение относительно «подполь-
ной партийной работы». В жизни я несколько раз встречался с этой фор-
мулировкой, нелепой, казалось бы, для послереволюционного времени.
Точнее было бы назвать такую «работу» подземной, поскольку согла-
сившиеся на нее тут же оказывались в общей могиле. С Микояном же,
кроме описанного эпизода, связан еще один: в одном из недавних изда-
ний рассказано об аналогичной миссии Анастаса Ивановича, имевшей
столь же трагические последствия в Перми, если память мне не изменяет.

А завершил он такую специфическую свою деятельность, можно
сказать, на международном уровне. В 1951 г. по распоряжению Сталина
был арестован Генеральный секретарь ЦК Компартии Чехословакии
I’. Сланский. Активный борец против фашизма, подпольщик, упорно со-
противлялся попыткам следствия приписать ему «вражескую» связь с
Тито. Сталину ничего не оставалось, как прибегнуть к испытанному сред-
ству: послать (или лучше сказать - подослать) к нему Микояна. Тот и
уговорил Сланского подписать нужные Сталину, то бишь «международ-
ному коммунистическому движению», конечно, показания, которые рас-
крывали бы всю бездну предательства Тито и его сторонников. От имени
«корифея» Микоян заверил подследственного, что необходимый в столь
высоких интересах смертный приговор в исполнение не приведут и Слан-
ский будет направлен на закрытую, секретную работу. И когда его вели
на расстрел, он кричал, что приговор этот формальный, о чем была до-
говоренность со Сталиным. В общем, схема знакомая, примененная и в
«ленинградском деле», как помнит читатель. Не в этом ли высоком ис-
кусстве убеждения состоит секрет того, что Анастас Иванович, как го-
ворили о нем в прошлые годы, сумел прожить «от Ильича до Ильича без
инфаркта и паралича»?

Исповедь Цатурова мне довелось выслушать на лагпункте в Ольже-
рассе, тогда небольшом поселке в Кузбассе. А через некоторое время
мы оказались с ним снова в одном лагере, теперь уже под Омском. И там
рассказ моего нового знакомого и последняя треть моего пожелания по-
лучили неожиданное завершение. Но прежде все же о том, что этому
предшествовало, еще несколько штрихов из лагерных наблюдений.

Началось мое знакомство с этой стороной, с этой гигантской сферой
жизни нашего общества в так называемом Песчлаге (от слова «песча-
ный». Видимо, он же тогда или в иное время именовался Степлагом, т. е.
«степным»), в лагпункте, находившемся около поселка Чурбай-Нура -
недалеко от Долинки и в нескольких десятках километров от Караган-
ды. Сначала начальство почему-то не знало, что со мной делать, и какое-
то время я даже ходил в своей военной форме и без лагерных номеров.
Как выяснилось позже, один подобный случай у них перед глазами уже
был в лице сына генерала П. Н. Кубаткина, погибшего по «ленинградс-
кому делу». Ни отца, ни сына я не знал, но, видимо, считалось, что об-
щение заключенных - членов семей расстрелянных по одному «делу» -
ни к чему хорошему не приведет, и молодого человека тотчас перебро-
сили в другой лагпункт. Меня же пока отправили выполнять какие-то
канцелярские работы внутри лагеря. И в первой же бумаге в глаза бро-
силось сокращение: з/к з/к, что в переводе, как тут же выяснилось, озна-
чало «заключенные». От такого показавшегося унизительным сокраще-
ния меня аж передернуло, и в своих документах на протяжении всех
лагерных лет я писал, вопреки традиции, это слово только полностью -
«заключенный» - и от такого «звания» не страдал. Кстати, и ни одного
«гражданина начальника» я таким образом не назвал.

Однако в течение нескольких недель я был в ужасном психологичес-
ком состоянии по другому поводу: душу постоянно, неотступно сверли-
ла мысль о том, что у кого-нибудь из дорогих мне людей может возник-
нуть сомнение в моей невиновности. Ведь «на воле» всем постоянно
ннушали, что органы зря не арестовывают, что в нашем справедливом
обществе в тюрьмах, лагерях, на высылке находятся только предатели и
прочие враги народа. И не было страшнее мысли, что кто-то из родных и
друзей хоть на минуту может подумать обо мне таким же образом. Без
малейшего преувеличения скажу, что в тот момент я был готов умереть,
лишь бы подобные сомнения не возникли у моих близких. И выдернул
этот гвоздь из сознания и души только тогда, когда, немного освоив-
шись в новых условиях, умудрился нелегально (писать официально нам
разрешалось два раза в году) отправить несколько коротких писем, из
которых дошло одно, моей тетушке Лидии Васильевне, с сообщением о
сугубо формальной причине моего ареста, а через нее и другим дорогим
мне людям.

Это письмо, как и прочие мои послания ей, она сохранила, и теперь
они находятся где-то в моем архиве. Правда, о первом из них вспоминаю
со стыдом, так как, кажется, в нем содержится мысль о том, что вокруг
меня, невиновного перед своей страной, находятся ее действительные
враги. Прозрение пришло довольно быстро, когда я ближе познакомил-
ся с моими товарищами по заключению. Кто-то действительно был ви-
новен и признавал это, кто-то скрывал те или иные моменты из своего
прошлого, но в подавляющем большинстве своем это были люди, пре-
данные Родине и ее идеалам. Убедившись в этом, я, можно сказать, ус-
покоился, психологически вписавшись в круг таких же по своим убеж-
дениям советских граждан, несправедливо опороченных государством,
каким был сам. Недаром первым вопросом, который задал мне бывший
полковник Советской Армии Медведев, один из руководителей восста-
ния военнопленных в немецком концлагере, а в нашем спецлагере бри-
гадир, когда я был направлен к нему для продолжения своей исправи-
тельно-трудовой деятельности, был такой:

- Как ты думаешь, кто виноват во всем этом, - широким жестом он
обвел трехъярусные нары, набитые людьми, - поп или церковь?

Вопрос прозвучал, как говорится, в лоб.

- Поп, - ответил я, сообразив, что речь идет о Сталине и о социализ-
ме, и стал полноправным, а точнее, полноправно бесправным, как и все,
членом лагерного коллектива.

В бригаде я оказался недели, наверное, через две после прибытия в
лагерь, после того, как из Москвы пришли мои бумаги с указаниями о
том, в каком режиме меня должно содержать. В соответствии с ними
меня и направили в бригаду, выполнявшую и днем и ночью самые, по-
жалуй, тяжелые работы. Но рассказать мне хочется не о них, а о карти-
не, которая и через полвека стоит перед глазами.

Представьте себе лютую стужу в казахстанской степи. Утопая по
колено в снегу, бригада из низины вручную поднимает на высокую на-
сыпь шпалы и рельсы и укладывает железнодорожный путь. Начало ве-
чера, скоро съём, т. е. конец работы, и возвращение в лагерь. Втаскиваю
свою последнюю шпалу на насыпь, укладываю ее там, спускаюсь вниз,
оборачиваюсь и в изумлении застываю от картины, кажущейся напи-
санной художником-плакатистом, да к тому же сочными контрастными
красками. Слева внизу на ослепительно белом снегу догорает неболь-
шой костер, к нему жмутся согбенные фигуры заключенных в бесфор-
менной темной одежде; на верхней кромке ярко-желтой насыпи видна
обрывающаяся стальная нить рельсов, дальше лежат только шпалы; за
насыпью на фоне чистейшего синего неба садится огромное и противо-
естественно кроваво-багровое солнце, которое она, как по линейке, пе-
ререзает пополам; а прямо в середине оставшегося от него полукруга в
профиль четко прорисован неподвижный силуэт одетого в черный ту-
луп часового с винтовкой наперевес с примкнутым штыком. При этом
все горизонтальные линии - насыпь, рельсы, винтовка со штыком - идут
строго параллельно друг другу. Какой удивительный в каждой детали
плакат - символ нашего тогдашнего строя создал случай!..

На нашем лагпункте находилось примерно 2,5 - 3 тысячи человек. В
таком людском массиве каждый не мог знать всех, и все не могли знать
каждого, и повседневная жизнь человека протекала в рамках локальных
образований - формальных (производственных бригад или внутрила-
герных служб) и неформальных (этнических групп, объединявших глав-
ным образом представителей сравнительно малочисленных народов;
землячеств; приверженцев какого-либо религиозного течения и т. п.).
Думаю, что подобные неформальные образования играли очень важную
роль в сохранении человеческого в человеке в нечеловеческих услови-
ях. Сложившиеся тогда глубокие и искренние отношения с определен-
ным кругом людей не только помогли выдержать испытания тех лет, но
и сохранились во все последующие годы. И это - несмотря на различное
прошлое каждого из нас и даже на политические и идеологические не-
согласия друг с другом. Жизнь научила нас терпимости к чужим взгля-
дам, научила уважать право любого иметь собственное мнение и защи-
щать его.

Четыре моих лагеря связали меня крепчайшими узами пожизненной
дружбы с уже упоминавшимися Львом Николаевичем Гумилевым, Юри-
ем Михайловичем Захаровым, Алексеем Федоровичем Савченко, со
здравствующим поныне Борисом Глебовичем Штейном - прозаиком и
поэтом. Назову еще несколько имен: фронтовик, детский писатель и поэт
Олег Кельсиевич Бедарев; фронтовик, капитан-артиллерист, раньше меня
окончивший то же самое военное училище, Владимир Ильич Блинков;
Леонид Матвеевич Бортник; Виктор Янович Везеберг; студент-биолог
Борис Николаевич Вепринцев; молодой офицер-кавалерист Сергей Ни-
колаевич Галушко; выдающийся оперный певец, Народный артист
РСФСР, еще до войны награжденный орденом Ленина, Николай Кон-
стантинович Печковский; Антон Павлович Романов; фронтовик, полков-
ник Федор Петрович Северов; писатель, автор многих известных произ-
ведений, в том числе и знаменитой «Повести о Ходже Насреддине», Ле-
опид Васильевич Соловьев; доктор филологических наук, историк лите-
ратуры Абель Исаакович Старцев; первый секретарь Ульяновского об-
кома партии Иван Николаевич Терентьев; радиожурналист Георгий Ви-
льямович (Джордж Герберт) Ханна - это лишь немногие из того широ-
кого круга людей (их письма храню до сих пор), общение с которыми в
моей лагерной и послелагерной жизни внесло в нее немало искреннего
тепла и сердечности.

Светло вспоминаю и полковника Бориса Петровича Кауфмана. Вы-
ходец из семьи обрусевших немцев, педант до мозга костей, потомствен-
ный военный и мой сосед по нарам в бригаде, о которой упомянуто чуть
выше, он оставался верен самому себе и кодексу офицерской чести в
большом и малом. Например, во всем лагере только он и я, насколько
можно было заметить, подшивали к арестантской робе, как в армии к
гимнастерке, белые подворотнички. Мы стирали эти тряпочки в ледя-
ной воде без мыла, но упорно придерживались установленного для себя
порядка. И эту мелкую деталь, маленький символический противовес
судьбе и окружающим обстоятельствам тамошнее начальство читало
совершенно правильно, т. е. достаточно негативно.

Соседом по нарам с другой стороны был у меня Сергей Галушко.
()дногодки, мы с ним сдружились сразу и навсегда. Как он сам говорил,
у него было незаконченное среднее образование, но он обладал удиви-
тельно живым умом, явным артистизмом и славился своими более чем
удачными остротами. Служил он в кавалерийском полку, входившем в
охранную дивизию МГБ, и выполнял весьма специфические задания.
Вот, например, в сухом изложении один из его рассказов.

«Вызывает меня наш командир, полковник Литовченко, я стою на-
вытяжку, и он мне говорит:

- Товарищ старший лейтенант! Вам поручается выполнение особо
важного правительственного задания: взять коня такого-то и пони тако-
го-то и с соблюдением полной секретности доставить их к такому-то
часу на объект номер такой-то, а по миновании надобности - обратно.
Задание понятно?

- Так точно, товарищ полковник!

- Выполняйте!

- Есть, выполнять!

Погружаю лошадей на автомашину и доставляю их на объект, кото-
рым обычно оказывалась дача Микояна, реже - дачи других высокопос-
тавленных лиц, помогаю хозяевам, а чаще их детям подняться в седло и
удержаться на коне, а в перерывах меня кормят и поят «от пуза» на кух-
не. Не могу сказать, что такая служба меня обременяла...».

Пострадал же Сергей за любовь. Его подругу, пребывавшую в таком
же воинском звании, «органы» внедрили в качестве уборщицы в дом
голландского торгового представителя, о котором было известно как о
крупном шпионе, связанном с рядом иностранных разведок. И когда тот
уехал в отпуск, наши влюбленные, страдавшие от невозможности уеди-
ниться, - тогда в Москве был острейший жилищный кризис - провели
ночь в его пустой квартире. Потом у Сергея образовался огромный на-
рыв подмышкой, который ничем вылечить не удавалось. Тогда подруга
его подруги свела Сергея с врачом индийского посольства, который за
несколько часов избавил мученика от этой напасти. Беда пришла, когда
«по плану» (ибо считалось, что ни одна девушка слишком долго не мо-
жет сопротивляться соблазну посольской клубники в сливках) его под-
руга была арестована, а вслед за нею - и он тоже. Ее и его знакомства с
гражданами других государств позволили следствию объявить Сергея
резидентом семи (!) иностранных разведок, начиная от голландской и
индийской и кончая, помнится, болгарской. При таком букете ему грози-
ла, наверное, смертная казнь, но после знакомства на первом же допро-
се с методами физического воздействия III степени, в результате чего он
сутки провел, перегнувшись без рубахи и брюк через спинку кровати,
Сергей решил не изучать содержание таких мер более высоких степе-
ней и подписал все обвинения. В результате он отделался «всего» 15
годами заключения в особом лагере, а его отец - генерал, Герой Советс-
кого Союза, что тоже, наверное, сыграло свою роль при вынесении при-
говора, - потерей работы и увольнением со службы.

Сергей был очень чувствительным, что ли, человеком, и наш пер-
вый общий вечер прошел под аккомпанемент его рыданий, сквозь кото-
рые прорывались возгласы: «Ой, Нина, Нина, Ниночка!..» Оказалось,
что незадолго до своего ареста он женился, мягко говоря, на весьма со-
мнительной особе, которая тут же, как выяснилось из полученного в тот
день письма, развелась с ним. Утешения и логика здесь не помогали, и
назавтра пришлось сказать ему:

- Если хоть раз услышу снова рыдания, я, не спрашивая, по какому
они поводу, врежу тебе так, что ты запомнишь на всю жизнь.

И когда они все-таки раздались, пришлось выполнить обещанное.
Года на два урока хватило, но уже в другом лагере при новом эмоцио-
нальном срыве я не рассчитал силу удара и вынужден был явиться к
начальнику санчасти со словами:

- Делайте со мной что хотите, но посмотрите, пожалуйста, моего
друга: не сломал ли я ему ребро?

Дело, к счастью, ограничилось трещиной в месте удара, и моему «по-
допечному» какое-то время пришлось ходить в некоем подобии корсета.

Но это было потом, а пока мы на следующий день после знакомства
бредем под конвоем в колонне заключенных на работу, и Сергей спра-
шивает меня:

- А где ты жил в Москве?

- В доме 2 по улице Серафимовича, в 195-й квартире.

- А-а, в Допре...

Я был поражен: какие удивительные сочетания и совпадения могут
возникать в нашем языке! Ведь Допр - это сокращение и от «дома пра-
вительства», и от «дома предварительного заключения»! А в нашем доме,
который позднее стал широко известен как Дом на набережной, и в 30-е,
и в первые послевоенные годы множество квартир стояли опечатанны-
ми после ареста их обитателей. Для них он стал и впрямь домом предва-
рительного заключения перед гибелью на уготованной для них Стали-
ным Голгофе...

Думаю, в лагере было мало людей из знавших Сергея, кто не ценил
бы его за прекрасные душевные качества, неизменно доброе отношение
к окружающим и неиссякаемый юмор, в том числе и по отношению к
себе самому. В любой, даже, казалось бы, не очень подходящей для это-
го ситуации он видел смешные или нелепые ее стороны и талантливо
обыгрывал их, хотя и не всегда встречал благожелательное понимание.

Вот решил он примкнуть к какой-нибудь группе в нашей барачной
секции, а попросту - камере. Выбор не очень большой. Слева внизу в
торцовой части объединились эстонцы и, тихо переговариваясь по-сво-
ему, угощают друг друга чем-то из полученной посылки. Это замкнутый
мир, и там Сергею места быть заведомо не может. Вся правая часть сек-
ции - владения западных украинцев, в своей обособленности мало ус-
тупающих прибалтам и не очень-то жалующих «москалей». В центре -
русские и разные там интеллигенты - индивидуалисты, сосредоточен-
ные на собственных проблемах и переживаниях. А вот с третьего этажа
пар сквозь гул, стоящий в битком набитом людьми бараке, пробивается
сладкоголосое духовное песнопение. Голоса очень высокие, пение друж-
ное, и даже можно различить отдельные слова, что-то вроде «В небесах,
в небесах, мой Бог - в небесах...». Это собрались баптисты, разучиваю-
щие псалмы. Как удалось Сергею приобщиться к ним, не знаю, но вско-
ре его голос влился в хор, чье звучание перемежалось чтением текстов и
их разъяснением. И вдруг мимо нас, сидящих на нижних нарах, сверху
пронеслось нечто, с грохотом упавшее на пол. При ближайшем рассмот-
рении оказалось, что этим «нечто» был Сергей, неожиданным ударом
отлученный от благодати за внешне невинный, а по сути иронически-
критический вопрос главному разъяснителю какого-то фрагмента свя-
щенного текста. Да, видимо, одно дело проповедовать учение о любви к
ближнему и совсем, совсем иное - во всем и всегда следовать ему.

А этот эпизод из жизни уже в другом лагере. Прозвучал сигнал от-
боя, надзиратели нас пересчитали и ушли, заперев барак на амбарные
замки. Все укладываются спать. Сергей сидит, скрестив ноги, в одном
белье на верхнем этаже нар. К этому месту подходит в таком же одеянии
наш собригадник И. М. Пронман и, задрав голову, говорит:

- Сережа, по лагерю ходят слухи, что Вы стали брать уроки всемир-
ной истории у Льва Николаевича Гумилева. Так ли это?

Все замерли, разговоры вокруг затихли...

- Ваши сведения верны, Измаил Маркович, - отвечает Сергей, не
меняя позы и глядя на него с высоты нар.

- Так не скажете ли Вы мне тогда, каково было положение евреев в
Бухарском ханстве за шесть веков до нашей эры?
В бараке - абсолютная тишина. Все хотят услышать, как прореаги-
рует Сергей на явную «провокацию». И тот делает это мгновенно:

- Видите ли, как известно, мы со Львом Николаевичем знаем все-
мирную историю на 100 процентов: 80 процентов знаю я, 20 процентов
- Гумилев. Но Ваш вопрос относится именно к тем 20 процентам, кото-
рые знает Лев Николаевич. Так что с этим вопросом, Измаил Маркович,
обратитесь к нему.

Раздался такой громовой хохот, что тут же опять загремели замки и в
барак ворвались надзиратели. Пришлось кому-то объяснять им, чем выз-
вано столь необычное нарушение режима.

...Пусть же эти маленькие заметки будут эпитафией моему давно
скончавшемуся светлому и доброму другу.

На другом московском кладбище - могила О. Бедарева. Ни в одной
из его книг, стоящих у меня на полках, нет двух стихотворений, записан-
ных в лагере под его диктовку на коричневом грубом листке бумаги из
так называемого «Дневника работ». Может быть, они и не публикова-
лись? Приведу их не только в память об авторе, но и потому, что они
лучше моих слов расскажут об этом человеке и его чувствах - и заклю-
ченного, и гражданина.

В маленькой комнатке рядышком с мамой

Зимняя ночь не страшна.

Спит мой осколочек - нежный, упрямый,

В гости пришла тишина.

Кружат за окнами белые мухи,

В тонком узоре стекло.

Спишь ты, и зайка с тобой длинноухий,

В вашей кроватке тепло.

В час этот где-то в далекой Сибири

В рельсу ударят развод,

Узник отец твой, холодный и сирый,

Вьюге навстречу идет.

Стонет тайга от пурги-завирухи

В снежном колючем дыму,

Зайка тряпичный, смешной, длинноухий

Грезится снова ему.

Второе стихотворение написано им еще до лагеря, поскольку Олег
говорил, что к этому произведению приложил руку и С. В. Михалков.
Не знаю, как Вы, а я, пережив вместе с миллионами моих сограждан
Отечественную войну, до сих пор читаю эти строки с комком в горле:

Надпись дождями осенними смыло -

Имя бойца не прочтешь.

Плотной стеной подступила к могиле

Спелая матушка-рожь.
Не пощадил он ни крови, ни жизни,
Принял геройскую смерть,
Чтобы любимой, родимой Отчизне
Нивами вечно шуметь.

Подвиг солдата время не скроет,
Имя - народ сохранит.

Новая жизнь над могилой героя
Спелою нивой шумит.

Травушка в поле тропою примята,
Холм в придорожной пыли -
Это простая могила солдата:
Шапку, товарищ, сними...

Один из известных композиторов положил эти стихи на музыку, пре-
вратил их в песню, но публично прозвучать она не успела из-за ареста
Олега. Ее мелодия, напетая им, до сих пор звучит в моей памяти:
3.	Подвиг солдата время не скроет,
Имя - народ сохранит.

Новая жизнь над могилой героя
Спелою нивой шумит.

4.	Травушка в поле тропою примята,
Холм в придорожной пыли -

Это простая могила солдата:
Шапку, товарищ, сними...

Может быть, теперь, к 60-летию Великой Победы, эта песня в таком
или каком-то ином музыкальном варианте все же возродится?..

Вспоминая какие-то небольшие фрагменты из лагерного прошло-
го, я думаю, что духовная пища, которую мы получали друг от друга,
обсуждая проблемы, далеко выходящие за пределы лагерного быта,
была не менее важна для нашего выживания и спасения, чем пища ма-
териальная. А с этой последней дела в то время, как уже было сказано,
для рядовых заключенных обстояли катастрофически плохо. В лаге-
рях существовал порочный круг: тяжелейшая физическая работа мог-
ла быть выполнена в задаваемом объеме только при достаточном вос-
полнении сил человека, а те, напротив, с каждым днем таяли от много-
месячного голода, что приводило, естественно, ко все большему сни-
жению и без того в целом невысокой производительности подневоль-
ного труда. Все это осложнялось климатическими условиями Казах-
стана: попробуйте, например, на 40-50-градусном морозе в открытой,
насквозь продуваемой ветрами степи отбить неподъемным ломом ку-
сок глинистой земли хотя бы с ладонь, и вы убедитесь, что с каждым
ударом отлетит кусочек не более чем с ноготь. А ведь невыработка
заведомо непосильной нормы влекла за собой уменьшение и без того
сверхскудного пайка.

Положение мое в какой-то мере улучшилось, когда время от време-
ни я стал получать письма от тетушки и посылки от нее и некоторых
друзей - моих и отца. Поддержка извне в любой форме была для нас в
высшей степени важна, порой она просто спасала человека от отчаяния,
болезни, голода. И все же важнее всего было тепло писем родных и близ-
ких, исходившее от присланных ими вещей и даже каждой бумажки, в
которую они были завернуты, потому что к ней прикасались их руки.
11едавно в одном из своих лагерных писем, выплывшем из архивного
массива, прочитал: «Помните, пожалуйста, что несколько слов от Вас
значат для меня больше, чем любая другая форма помощи...»

Что же касается посылок, то в лагере распространился упорный слух,
о чем я узнал много позднее и с величайшим удивлением, что их отправ-
ляет мне... Светлана Сталина (Аллилуевой ее тогда не называли). Не
знаю, кто и зачем распустил такую глупую версию о человеке, с кото-
рым у меня было лишь мимолетное и сугубо шапочное знакомство: ее
тогдашний муж Ю. А. Жданов представил нас однажды друг другу в
фойе театра. На самом же деле среди помогавших мне выжить была се-
мья друга моего отца, члена-корреспондента Академии наук, а позднее
академика М. П. Алексеева. Для Михаила Павловича это был очень рис-
кованный шаг, но и он, и члены его семьи действительно принадлежали
к числу людей, поступки которых определялись высшим критерием -
их собственной совестью. Недаром еще в 1937-1938 гг., в разгар ста-
линской бойни он с искренним недоумением говорил близким: «Почему
меня не берут? Я же порядочный человек...» Всем им, ушедшим и жи-
вущим, храню бесконечную благодарность за их нравственный подвиг,
за то, что они, как и большинство моих лагерных друзей, помогли мне
сохранить веру в неистребимость таких принципов, таких драгоценных
человеческих качеств, как Честь, Достоинство, Мужество...

В тюремных и лагерных условиях удержаться в рамках этих прин-
ципов и не предать их было не менее необходимо, чем «на воле», и, ко-
нечно, не менее трудно. Ведь здесь абсолютно все, в большом и малом,
было направлено на унижение заключенного, на постепенное превра-
щение его в бессловесное животное, занятое только проблемой физи-
ческого выживания любой ценой. Скажем, вместо имени тебя называют
по номеру. У меня за лагерные годы было их три. Первый забыл, вторым
оказался К-666 («число зверя», как известно), а последний - У-279. Жа-
лею, что в нелегкие после возвращения в Москву студенческие и аспи-
рантские годы пустил этот номер и лагерную одежду на ремонт тахты, в
недрах которой они, очевидно, пребывают и поныне. Номера же в осо-
бых лагерях (их называли также специальными и каторжными) пред-
ставляли собой довольно большие белые лоскуты, на которые наноси-
лись черной краской крупные буквы и цифры. Во всех видах верхней
лагерной одежды вырезали по четыре окна, в которые и вшивали эти
тряпки с номерами. Один красовался на чем-то вроде фуражки, другой -
на спине лагерной робы (назвать ее формой язык не поворачивается),
третий - у сердца, четвертый - на брюках в районе левого колена. То же
самое повторялось и на зимнем «обмундировании» - ватных брюках,
ватнике, бушлате и шапке. Тем самым точки прицела на случай побега
или неподчинения обозначались ясно и были хорошо видны даже в су-
мерках. Бесполезно было бы и сдирать номера, ведь под ними остава-
лись прямоугольные дыры. К тому же сляпано все это, как и обувь, было
так уродливо, что ни один «гражданский» человек добровольно ничего
подобного на себя бы не надел. Впрочем, это лишь микроэлементы той
системы уничтожения человека в человеке, которая сознательно насажда-
лась и культивировалась в сталинско-бериевском ГУЛАГе.

Мне довелось почти одинаковое время прослужить в армии и про-
быть в тюрьме и лагере - три с половиной года и три года два месяца
соответственно. И в первом, и во втором случае это была достаточно
суровая школа. Но вот что удивительно - для меня, по крайней мере:
конечно, и от армии на всю жизнь сохранились какие-то привычки и
навыки, в том числе профессиональные, ну а лагерь, сколько бы ты ни
сопротивлялся его воздействию на тебя, навсегда въедается в плоть и
кровь, гнездится где-то в подкорке и дает о себе знать самым неожидан-
ным и в обычных общегражданских условиях не контролируемым со-
знанием образом. Вот, скажем, на протяжении уже полувека рука не под-
нимается выбросить зачерствевшую корку хлеба. Или, например, в зак-
лючении у меня не вызывал, казалось бы, никаких эмоций грохот от-
крывающихся замков камеры или барака, а на воле я вздрагивал на про-
тяжении доброго десятка лет, не меньше, от куда более деликатных зву-
ков такого рода в собственном доме. Или в командировке вижу, как об-
реченных на забой бычков по пандусу загоняют в кузов машины так
плотно, что они, стиснув друг друга, уже еле дышат, - и сердце обрыва-
ется не только от боли за них: подобным образом перевозили и заклю-
ченных. Только там перед кабиной ставилась загородка, за которой на-
ходились конвоиры с наведенными на нас автоматами. А в остальном -
очень похоже: набивали до отказа открытый кузов грузовика людьми,
по пять в ряду, а затем по команде всех сажали по нескольку раз, можно
сказать, друг на друга, пока из скрюченных тел не образовывалась такая
плотная масса, что ни один человек и ни один его член пошевелиться
уже не мог. И ведь возили на десятки километров...

Стоит, видимо, рассказать и еще об одном лагерном наследии, объяс-
нить которое с научных позиций никто мне пока не сумел: каким обра-
зом за пять тысяч километров от Москвы я точно знал день и час, когда
там кто-то прикасался к моей судьбе, решал ее, и это вскоре подтверж-
далось совершенно безошибочно и документально. В такие моменты у
меня где-то в сердце возникало ощущение сродни боли, но не боль, и не
страх, и не тревога даже, а совершенно необычное и ни с чем не сравни-
мое, специфическое ощущение, ни в каких иных случаях себя не прояв-
лявшее. Может быть, это было что-то звериное, но ведь - за тысячи ки-
лометров? Что уж тогда говорить о куда более скромных расстояниях в
послелагерное время, потому что эта поразительная - ее нельзя назвать
благоприобретенной - способность сохранялась, очень постепенно схо-
дя на нет, многие десятки лет.

Правда, потом, в обычных условиях она проявлялась только в связи
с какой-то перспективой смены работы или в каких-то иных ситуациях
вокруг нее. Причем это были всегда предложения или решения хоро-
шие, возникавшие из лучших побуждений, но обсуждались-то они за
моей спиной, без меня, и именно это обстоятельство все равно вызыва-
ло и после лагеря такую однозначно определенную реакцию.

Скажем, в 60-е гг. работаю я в журнале «Коммунист» и в очередной
раз говорю, испытывая это ощущение, друзьям:

- Опять меня на другую работу потянут...

- Да брось ты! Кому ты нужен? Сиди спокойно...

Однако на следующий же день меня вызывают в ЦК и действитель-
но предлагают новую работу. Я благодарю и остаюсь в любимом журна-
ле - до очередного вещего сигнала в сердце...

Или: наша группа «заброшена» на дачу Горького, в полусотне кило-
метров от Москвы, для подготовки XXIV съезда партии. Работаем под
руководством Г. Л. Смирнова уже достаточно долго, и в какой-то мо-
мент мне понадобилось ненадолго уйти в отпуск. Сам Лукич, как мы
тепло называли его между собой, разрешить этого не мог, но сказал, что
посоветуется с Петром Ниловичем (Демичевым - секретарем ЦК), и
уехал в город. Вернулся он дня через два-три и говорит мне:

- Вот что мы решили сделать с тобой...

- Минуточку, - прерываю я его. - Вы решили это вчера в три часа дня.

Лукич буквально оторопел:

- Да... Он что, тебе позвонил сам?

- Нет, конечно. Так что же Вы решили?

- Отпустить тебя на десять дней, - все еще несколько растерянно
ответил Георгий Лукич.

Пришлось рассказать ему о лагерном «даре».

Так что въелся мне этот период, как говорится, в печенки на всю
оставшуюся жизнь. Никогда не чурался я никакой работы, если она была
необходима в интересах дела, брал в руки - с разной степенью умелости
- любой инструмент, но вот еще в одном из лагерных писем наткнулся
па фразу о своем бешенстве (внутреннем, конечно) при виде сочетания
лома, лопаты и штыка. Первыми двумя пользуюсь в меру сил и сейчас,
третий ценю с армейских времен, но их сочетание отвратительно, когда
штык направлен на тебя ... Да, ни один отрезок жизни не был так насы-
щен яростными эмоциями, как тюремно-лагерный. Поэтому он и сидит,
вопреки моей воле, до сих пор в каждой клеточке души и тела...

Ну да ладно - давно пора двигаться дальше и в моем рассказе, и... по
территории страны. К середине 1951 г. местное население вполне убе-
дилось в том, что большинство из тех, кто был представлен ему в каче-
стве «фашистов с руками по локоть в крови», являются такими же со-
ветскими людьми, как и они сами. (И может быть, газеты и не были уж
так не правы, когда с восторгом писали о том, что наши объекты возво-
дят... комсомольцы.) Соответственно возникли прямые и косвенные свя-
зи, неформальные отношения между заклейменными номерами заклю-
ченными, с одной стороны, и прорабами, десятниками и прочими воль-
нонаемными работниками, а через них и с более широкими кругами ме-
стного населения - с другой. Такое вопиющее нарушение спецрежима
требовало вырвать нас из этой обстановки и переместить туда, где сво-
бодные граждане еще не были испорчены тлетворными контактами с
матерыми «врагами народа», которые, например, с высоких марксистс-
ких позиций объясняли молоденьким солдатам по их просьбе, что такое
коммунизм. К тому же немало других глухих районов и запланирован-
ных крупных новостроек ожидали тех, кого уже давно приучили начи-
нать с нуля и на голом месте создавать то, чем потом гордилась страна.

Итак, нас назначили на этап, чтобы из Казахстана перебросить, как
потом выяснилось, в Кемеровскую область, где тоже предстояло осво-
ить новые месторождения угля. По уже высказанным соображениям не
стану описывать все детали этого процесса. Расскажу лишь о немногих.
Этапников вывели за зону, и начался многочасовой «шмон». На глазах
почтеннейшей публики из местного населения, стоявшей и проходив-
шей в некотором отдалении, заключенных раздевали догола, и в таком
виде они ожидали, пока по каждому шву и закоулку обыскивали их вещи.
Но все же в сравнении с тюремной практикой личного заглядывания над-
зирателями во все природные закоулки человеческого тела здесь была
проявлена большая деликатность: осмотр ограничивался верхней его по-
ловиной, включая полость рта, после чего надо было несколько раз при-
сесть, дабы не пронести внутри другой полости что-нибудь запрещенное.

О технологии и прелестях этапирования заключенных в товарных
поездах написано немало, но находившимся в нашем вагоне «повезло»
еще больше. Ехали мы очень медленно, долго, с многочисленными дли-
тельными остановками, но этот отрезок пути задним числом показался
нам почти благополучным после того, как мы оказались в гористой мест-
ности. Поезд, как на грех, именно здесь вышел из спячки и стал наго-
нять потерянное время, а у нашего вагона, похоже, отлетела некая часть
его крепления на ходовой части. Находясь в наглухо запертой передвиж-
ной тюрьме, куда и свет-то еле проникал через четыре маленьких окош-
ка под самой крышей, мы не могли практически ничего увидеть снару-
жи, но по ощущениям было ясно, что нас везли по дороге, которая ви-
лась, как это обычно и бывает в горах, серпантином. А ощущения были
такими, что кроме общего быстрого движения поезда вперед вагон при-
обрел дополнительную свободу движения влево и вправо. Мы лежим
(сидеть и тем более стоять было невозможно) на трех- или, не помню,
четырехэтажных нарах в торцах вагона, зажатые друг другом, а наш «ков-
чег» с точностью часового механизма начинает двигаться вбок. Скорость
движения нарастает с каждой секундой, он уже несется в этом направ-
лении быстрее, чем поезд идет вперед, и вот - сильнейший удар о какой-
то ограничитель, и кажется, что мозг и все прочие твои внутренности
сорвались со своих мест. Но нет - ты еще жив, и вагон, как ни странно,
не слетел в пропасть, на мгновение процесс приостанавливается, и тут
же начинается движение в другую сторону с тем же результатом. И так -
круглые сутки. Не знаю, как это может быть описано физической фор-
мулой, но если исходить из состояния всех находившихся в вагоне, то,
наверное, в порядке мрачного юмора, линейную скорость поезда надо
Ныло бы умножить на конечную скорость амплитуды бокового движе-
ния вагона, а это еще раз умножить на его массу, и все это снова умно-
жить на коэффициент надежности прикрепления внутренностей чело-
века к его скелету. Получилась бы, наверное, внушительная даже для
нетчиков-испытателей величина. До сих пор не понятно, как мы выдер-
жали такое путешествие.

От Сталинска (теперешнего Новокузнецка) нас везли на машинах, и
уже вблизи от лагеря мы увидели, как по мосткам, проложенным вдоль
его забора, идет стайка женщин в легких цветастых платьях. Бог мой,
какую бурю восторга вызвала эта картина у мужчин, давным-давно не
пидевших женщин! Но когда нас ввели в зону, мы обнаружили эти не-
Сюсные создания в другом обличье, точнее, облачении - в медицинских
халатах.

-	Номер такой-то, - скомандовал надзиратель, впуская меня в ком-
нату, где были врачи, - спиной к доктору! Спустить брюки.

Тонкие пальчики недавнего ангела слегка ущипнули обнажившуюся
левую ягодицу, и нежный голос прошелестел:

-	Вторая, легкий труд.

На этом медицинское освидетельствование было завершено. Впро-
чем, нельзя не признать, что решение-то действительно было ангельс-
ким. Ведь врач санчасти Лефортовской тюрьмы в своей справке написа-
ла, что я «практически здоров, годен к тяжелому физическому труду», и
это было верно в то время. Но меньше чем за год пребывания в Чурбай-
11уре от меня осталось так мало, что определить мои физические воз-
можности нетрудно было даже не на ощупь, а просто на глаз.

Впрочем, это не избавило меня от выходов на работу в промзону. А
эут налетела осень с ее дождями и слякотью. К этому времени мои бо-
тинки уже так настойчиво просили каши, что ни для чего иного они не
годились. Заменить их на другие администрация возможным не сочла, и
я в знак протеста решил не выходить на работу. После развода прошла
традиционная «трелёвка», т. е. выявление «отказчиков», большинство
которых, кстати говоря, остались в лагере по той же причине, и мы все
предстали перед его начальником, в тот момент старшим лейтенантом
Завальниковым. По нашему, заключенных, мнению, он был очень при-
личным человеком. К тому же ему надо было с нами, «работягами», вы-
полнять план, и его разговор поочередно с каждым проходил в довольно
мирных тонах. Я стоял в стороне, у стены. И тут на сцене возникло но-
вое действующее лицо - дотоле неизвестный мне офицер, оказавшийся
начальником лагерного отделения капитаном Громовым.

Он явно заслуживает рассказа о себе. Как выяснилось в дальней-
шем, он раньше В. Блинкова и меня окончил Одесское артиллерийское
училище им. М. В. Фрунзе, но предпочел голубой кант НКВД на фураж-
ке красному армейскому канту и глубокий тыл - фронту. Военную карь-
еру он и без появления на полях сражений сделал успешную: года через
два, когда я покидал его заведение, он был уже полковником, а затем и
генералом - начальником огромных мордовских лагерей. Н. К. Печковс-
кий в своих «Воспоминаниях оперного артиста» говорит о нем, как о
человеке очень властном, который даже с ним обращался с большим
высокомерием, любителе драматического искусства, ощущавшем себя
этаким «героем-любовником». Добавлю, что он и для себя выбрал сце-
ну - лагерь, где в меру своих скромных артистических возможностей
постоянно играл роль сверхчеловека, единовластного вершителя судеб
заключенных, которых он демонстративно воспринимал как «недочело-
веков».

И вот такой царь и бог местного масштаба вошел в кабинет своего
подчиненного - начальника лагпункта, а так как я стоял в стороне, его
взгляд сразу уперся в меня. О, каким «художественным», наигранно
выразительным, как в плохоньком провинциальном театре, был этот
взгляд! Он просто источал глубочайшее презрение небожителя к червю
земному. Я не успел сообразить, что делаю, как в доли секунды, вскинул
голову и ответил таким взглядом, что его рука с вытянутым указатель-
ным пальцем поднялась, описала дугу и замерла в моем направлении, а
сквозь почему-то вытянутые трубочкой губы прозвучало:

- А у-э-этого - НЕМЕ-Е-ДЛЕННО в карцер!

Туда меня тотчас и водворили. Правда, через день или два из тюрь-
мы в тюрьме выпустили: этому способствовал В. Я. Везеберг, имевший
какое-то влияние на тамошние «верхи».

Прошло некоторое время, и в лагере появился И. Н. Терентьев.
Кому-то понадобилось убрать его с поста первого секретаря Ульянов-
ского обкома партии, и против него состряпали столь нелепое дело (по
которому срок ему все же «припаяли», конечно), что даже лагерное
начальство, как говорится, развело руками и... назначило его на «от-
ветственную» должность - начальником колонны. А колонна - это ряд
выстроенных по линеечке друг за другом бараков, так что бывший хо-
зяин области мог использовать свой богатый руководящий опыт в уп-
равлении несколькими дневальными из числа инвалидов. Однако та-
кое лагерное благоденствие Ивана Николаевича длилось недолго. В
лагере, расположенном в низине между двумя реками - Томью и Усой,
- на болотистом месте (недаром он именовался Камышлагом), нача-
лась весьма успешная борьба за наведение санитарного порядка. На-
страдавшиеся в Чурбай-Нуре от грязи и полчищ самых отвратитель-
ных насекомых на себе и в бараках, заключенные были этому рады
несказанно, но все же - неблагодарные! - приклеили начальнику сан-
части капитану Захарову (о котором я упомянул во 2-й главе) прозви-
ще «Муха!». А родилось оно потому, что капитан, напустив на себя по
возможности грозный вид, именно таким возгласом заставлял дневаль-
пых бросаться на каждую замеченную им в бараке потенциальную
носительницу заразы.

Но вот пришла зима, лег снег, стало холодно. И тут на сцену опять
выступил наш любитель театрального действа. Вообразите себе, что
но лагерю продвигается процессия: впереди энергично, пружинистым
шагом, в одном кителе, заложив руку за борт а 1а Бонапарт или Керен-
ский, в золотых новых, уже майорских, погонах идет Громов; за ним,
чуть поотстав, соблюдая субординацию, - группа офицеров и надзира-
телей; замыкают шествие, тоже сохраняя приличествующую их поло-
жению дистанцию, «придурки» в ватниках с номерами. Цель столь ав-
торитетного синклита - проверка санитарного состояния бараков. В
нервом из колонны, возглавляемой Терентьевым, Громов, смотря на
него снизу вверх (Иван Николаевич - высокий, плотного телосложе-
ния, истинно русский красавец), брюзжаще-презрительным, высоко-
мерным тоном делает ему замечание за какой-то обнаруженный непо-
рядок.

- Будет исправлено, гражданин начальник! - отвечает тот.

И в следующем находится повод для выговора в такой же уничижи-
тельной форме. А в третьем Громов выхватывает из кармана белоснеж-
ный платочек, проводит им по приютившейся в углу детали барачного
обустройства и театральным жестом показывает присутствующим по-
лученный результат:

- Терентьев, это что такое, я вас спрашиваю?

- Пыль, гражданин начальник.

- Какое у вас образование, Терентьев?

- Высшее и высшее политическое, гражданин начальник.

- Так неужели недостаточно высшего и высшего политического об-
разования, чтобы заметить, что здесь - ПЫ-ЫЛЬ?!

Эту фразу наш актер-самоучка произнес размеренно, отделяя каж-
дое слово и растягивая его звучание, с таким пафосом на последнем из
них и таким презрением не столько к «виновнице» диалога, сколько к
вопрошаемому, что тот ответил:

- Чтобы заметить, что здесь пыль, можно не иметь вообще никакого
образования, гражданин начальник.

Не выдержал актер, вышел из роли и - в крик:

- В карцер его! На десять суток! На общие работы!..

Но, как известно, история нередко любит порезвиться и посмеяться
над людьми. Прошло, наверное, еще года три. Мои лагерные товарищи
(в печати, как всегда, сообщили, что это - дело рук комсомольцев) за-
вершили строительство крупного предприятия - Омского нефтеперера-
батывающего завода, а тут как раз подоспел XX съезд партии и началась
реабилитация жертв сталинщины. Ивана Николаевича срочно вызвали
в Москву, вернули партбилет и в ознаменование нового этапа его жизни
назначили председателем Государственной комиссии по приемке... Ом-
ского нефтеперерабатывающего завода!
И вот настал счастливый день не столько для Терентьева, сколько
для всего населения нашего огромного лагеря. В момент развода бригад
на работу к его воротам подлетела вереница машин, из передней вышел
председатель Комиссии, за ним - ее члены, и Терентьев скомандовал:

-	Громова ко мне!

Что тут сотворилось!.. Из сотен глоток раздался могучий рёв:

-	Иван Николаевич! Ура-а-а! Ура-а-а!

Бригады смешались, развод прекратился, люди продолжали кричать,
махать руками, бросать шапки вверх... Терентьева в лагере любили за
мудрость, внутреннюю силу и несокрушимое спокойствие. И конечно, в
его появлении видели символ грядущей справедливости, которая, наде-
ялись все, вскоре коснется и каждого из них.

Ликование заключенных, несмотря на усилия надзирателей и охра-
ны, еще не утихло, когда у лагеря на большой скорости появилась ма-
шина Громова. Тот - опытный службист! - выскочил из нее, подбежал к
Терентьеву, вытянулся в струнку и, держа руку у козырька фуражки, от-
рапортовал:

-	Товарищ председатель Государственной комиссии! (Далее шел со-
ответствующий случаю текст.) Докладывал начальник Лагерного управ-
ления полковник Громов!1

...В дальнейшем мы с Иваном Николаевичем на протяжении несколь-
ких десятилетий встречались, когда он приезжал в Москву, и переписы-
вались до самой его кончины.

Вернемся, однако, в Междуречье: мне надо бы рассказать еще кое о
чем из тамошней жизни.

На всех бесчисленных проверках заключенных и в Чурбай-Нуре, и в
Мысках я должен был произносить свою единственную на весь лагерь
статью - 58-1-в. Никто - ни мои «коллеги», ни местное начальство не
знали ее реального содержания, пока однажды ко мне не прибежали дру-
зья, с порога закричавшие:

-	Лев, мы нашли твою хитрую статью!

Оказалось, что на объекте, где они работали, один из них наткнулся
на обрывок странички из Уголовного кодекса РСФСР с чудом сохранив-
шейся именно моей, ставшей притчей во языцех статьей. Прочитав ее, я
понял, что «сижу неправильно», поскольку статья предусматривает на-
казание членам семьи военнослужащего, коим отец не был, совершив-
шего побег или перелет за границу, чего он не делал, и предусматривает
для его родственников 5 лет ссылки в Сибирь, а не 8 лет заключения в 1

1 Каждый год затянувшейся работы над этой рукописью приносит мне новые
сведения об упомянутых в ней людях и событиях. Так, оказалось, что несколько
страниц Громову как ярко выраженному самодуру посвятил А. Т. Марченко в книге
«Мои показания». Опубликованные еще в 1991 г. его воспоминания рассказывают, в
частности, о дальнейшей карьере этого персонажа истории ГУЛАГа.
особом лагере. Возмущенный этими и некоторыми другими наглыми
нарушениями советского законодательства, я написал аргументирован-
ные письма Генеральному прокурору СССР (копия - министру Госбезо-
пасности), а несколько позднее - Председателю Президиума Верховно-
н» Совета СССР Н. М. Швернику. И, к своему удивлению, получил от-
пет, зачитанный мне начальником лагерной спецчасти лейтенантом По-
дорожным. В ответе признавался факт ошибочного применения статьи
УК и за неимением другой, более для меня подходящей она заменялась
не существующей в кодексе аббревиатурой ЧСИР (член семьи изменни-
ка Родине) с сохранением прежнего приговора. Как и в Лефортово, про-
читать самому текст мне не дали, и поэтому вместо простой подписи я
нн оборотной стороне листа быстро изложил смысл объявленного устно
решения: «С заменой мне статьи 58-1-в на формулировку ЧСИР озна...»,
а вот закончить фразу - «...комлен» - не успел. Отвернувшийся было
11одорожный заметил мой маневр, выхватил бумагу и закричал:

- Что ты делаешь! В карцер захотел? Забываешь, что ты - только
сын умного отца!

Услышать в то время и в той обстановке такую фразу о нем дорогого
с гоило, и я расплылся чуть ли не счастливой улыбкой, а лейтенант, не-
сколько успокоившись, сказал:

- Ладно, расписывайся вот здесь, а все остальное я сотру.

То ли мои письма и исчезновение статьи УК из моего «дела», то ли
какие-то другие неизвестные мне обстоятельства повлияли на мою ла-
। ерную судьбу в лучшую сторону: меня перестали гонять на работу за
юной и назначили заведующим пекарней, находившейся внутри лагеря.
Гем самым я попал в категорию «придурков». Было это более чем своев-
ременно, так как, по словам С. Галушко в письме моей тетушке, есть я
уже почти ничего не мог из-за целого набора «животных» заболеваний.
И вот в то время, когда я исполнял свои счетоводческие по существу
обязанности, мне довелось встретиться с еще одним проявлением чело-
вечности в местной офицерской среде. Стою около пекарни, подходит,
оглянувшись по сторонам, незнакомый мне майор (я знал только, что он
ведал хозяйственными вопросами), и у нас происходит такой краткий
обмен репликами:

- Лёва, я тебя очень прошу: ну не занимайся ты антиправительствен-
ной агитацией!

- Как хорошо, как точно Вы сказали: антиправительственной - воз-
можно, антисоветской - никогда! А за предупреждение большое спасибо.

И майор, как бы случайно приостановившийся, проследовал даль-
ше. Видимо, я находился, как это называлось, в активной разработке, но
псе же через некоторое время меня бросили на другой участок - статис-
шком санчасти, где я попал в прямое подчинение к капитану Захарову.
( начала наши отношения были сугубо официальными, формально они
остались такими и в дальнейшем, но уже вскоре я мог говорить с ним о
нн ерных делах что называется без дураков и, судя по многим его по-
ступкам, пользовался у этого замечательного человека полным довери-
ем. Это сыграло большую роль не только в моей судьбе, но и в жизни
многих других заключенных. А началось все с того, что люди с работы
вне зоны стали приносить не только дрова, но и скончавшихся товари-
щей - пожилых людей, с болезнями сердца и устойчиво высоким арте-
риальным давлением. И однажды во время вечерней проверки, когда мы
с Б. Г. Штейном выполняли какую-то спешную работу в санчасти и ос-
тались там после отбоя, а один из скончавшихся находился в соседнем
помещении, на вопрос надзирателя о нашей численности я, не предвидя
никаких последствий от такой формулировки, мрачно ответил:

-	Двое пока живых и один уже мертвый.

Эти слова были тут же доложены начальству и почему-то вызвали
острую реакцию. Кажется, именно они послужили поводом для откро-
венного разговора с моим капитаном, после чего в лагере прошла доста-
точно серьезная в тех условиях проверка состояния здоровья «скрытых»
инвалидов. Они были переведены в категорию официально нетрудоспо-
собных, а затем был даже образован отдельный лагерь, где и собрали
таких людей из нашего и других лагпунктов. Эти хронически больные
понимали, что сделанное Захаровым просто спасло им жизнь, и после
реабилитации некоторые из них сочли нужным побывать у меня, чтобы
сказать об этом. В те далекие годы дошли до меня слухи о том, что он
уволился из системы МВД и вскоре стал первым секретарем сельского
райкома партии то ли на Алтае, то ли в Сибири и был уважаем и любим
людьми.

Я тоже, без сомнения, обязан ему жизнью, но перед тем, как расска-
зать об этом, нужно познакомить читателей с еще одним капитаном -
Гайдаром. Не знаю, какая память о нем осталась у других заключенных,
да я и сам не представляю себе его действительной роли в моей лагер-
ной судьбе, но тем не менее думаю о нем с уважением и даже благодар-
ностью. «Как так?» - может воскликнуть кто-нибудь из опытных тог-
дашних заключенных, вспомнив или узнав, что он был начальником опер-
части всего лагерного отделения. А вот послушайте или, точнее, прочи-
тайте дальше. Виделся я с ним накоротке дважды. Первый раз он начал
было разговор о возможности нашего «сотрудничества», но я сразу пре-
рвал его, сказав, что как заключенный нахожусь в определенных отно-
шениях со своими товарищами по лагерю и ни при каких условиях ни-
кого и никогда выдавать не стану. Более того, прошу впредь в оперчасть
не вызывать, так как это может бросить тень на меня в чьих-нибудь гла-
зах. Он с пониманием отнесся к такому заявлению, и в дальнейшем по-
добных поползновений уже не возникало. И все же через несколько меся-
цев второй вызов состоялся. Вхожу в оперчасть и вижу двух майоров -
Гайдара и неизвестного мне, сидящего за столом. В некотором отдале-
нии стоит наш (получивший за это время новый чин) и говорит мне:

-	Товарищ майор специально прибыл из Москвы, чтобы допросить
вас об обстоятельствах смерти товарища Жданова. Но ведь он, - про-
должает Гайдар, неотрывно глядя на меня, но обращаясь как бы к приез-
жему, - или ничего не знает, или ничего не скажет.

Последнюю фразу он произносит нарочито небрежно, как нечто ма-
лозначащее. Конечно, я и без нее не стал бы накидывать себе петлю на
шею, но, мысленно отдав должное большому риску, на который пошел
I айдар, подхватил игру:

-	Ну что Вы, гражданин майор, я конечно же расскажу все, что знаю
по этому поводу.

И, оказавшись на этом минном поле, осторожно, но якобы вполне
откровенно рассказал о дружбе Сталина и Жданова. Записывать мос-
ковскому следователю и подписывать мне было нечего, и меня довольно
быстро отпустили восвояси.

С кем я мог неосторожно затронуть такую убийственно опасную тему
и кто меня «продал», я так и не узнал. Но вполне возможно, что этот
визит из Москвы был просто следствием приведенного в конце восьмой
главы указания Сталина, данного им 17 февраля 1953 г. (т. е. всего за две
педели до его последнего инсульта и последовавшей за ним смерти)
министру МГБ Игнатьеву, о расследовании участия расстрелянных два
года тому назад ленинградских руководителей в убийстве их шефа А. А.
Жданова. Да, видно, прирожденный маньяк и провокатор остается са-
мим собой до последнего дня и часа.

Как бы то ни было, история с моим допросом очень скоро получила
весьма мрачное продолжение: уже 26 февраля я короткой запиской со-
общил своей тетушке о предстоящем изменении моего адреса. Меня
назначили на этап вместе с отъявленными уголовниками на... Маточкин
Шар. Почти наверняка в этой компании живым туда бы я и не доехал. А
если бы выжил во время этапа, погиб бы по прибытии, так как, напомню
школьную географию, эта точка находится на Новой Земле в Карском
море и там располагался или еще строился полигон для испытаний атом-
ного оружия, точнее, водородных бомб. Вот уж, попади я туда, действи-
тельно оправдался бы наш шуточный «гимн» - переделанный Л. Н. Гу-
милевым отрывок из стихотворения погибшего в лагерях ленинградско-
н) поэта Н. М. Олейникова «Карась»:

Жареная рыба,

Золотой карась,
Вы бы жить могли бы,
Если бы не власть.

Что же вас сгубило,
Привело сюда,
Где не так уж мило,
Где - сковорода?

Не гулять карасику
Невскою водой,
Не смотреть на часики,
Торопясь к другой.
Свою любу «корюшкою»
Он не назовет,
Плавниками-перышками
Он не шевельнет.

Так шуми же, мутная
Невская вода -
Не гулять карасику
Больше никогда...

Спас меня от такой перспективы, можно сказать, в последнюю ми-
нуту капитан Захаров, написавший заключение о действительном со-
стоянии моего здоровья, при котором выдержать такое путешествие я
бы не смог. До сих пор удивляюсь, как медицинская справка могла пере-
весить соображения государственной безопасности. Но на ближний этап
меня все-таки направили - в Ольжерасс, и с этих пор, как якобы потен-
циально опасный или просто, может быть, в порядке компромисса меж-
ду требованиями различных служб, я до конца пребывания в лагерях
находился в особо режимной бригаде.

Начало весны принесло с собой новость, вызвавшую всеобщее ли-
кование в лагере: Сталин умер! И в то мгновение, когда она дошла до
нас, у меня буквально вырвалось:

-	Братцы, в этом году я буду на свободе!

Казалось, эта уверенность противоречила фактам и логике - ведь у
власти оставались и Берия, и Маленков. Но мысль эта была сродни ка-
кому-то непроизвольному озарению, и все оставшиеся месяцы до конца
года я упорно верил в него, хотя именно поэтому каждый день ожидания
воспринимался с особенной остротой. Кстати, когда в последующие де-
сятилетия подобные озарения-прогнозы развития ситуаций облекались
в словесную формулу еще до того, как сознание успевало разложить их
по полочкам, я даже внутренне побаивался таких невольных предсказа-
ний, касавшихся тяжелых событий и процессов в жизни общества, по-
скольку они слишком часто и слишком быстро оправдывались... Но в
одном пункте своих размышлений тогда, в лагере, я ошибся. Было ясно,
что, оставшись без Сталина, Берия и Маленков окажутся пауками в од-
ной банке, но я думал, что Берия сожрет Маленкова, а вышло наоборот.
Вдали от Москвы я не учел такой фактор в раскладе сил и интересов,
как Хрущев...

В день и час похорон Сталина наша и несколько других бригад нахо-
дились на ДОКе - деревообрабатывающем комбинате. На вышках были
выставлены усиленные наряды конвойных войск с пулеметами, наце-
ленными на построенных побригадно заключенных, вокруг них - авто-
матчики, собаки и надзиратели, позади - несколько автозаков. Завыли
гудки предприятий - раздалась команда:

-	Шапки - снять!
Неохотно, но все подчинились, кроме группы баптистов. На них не
подействовали ни крики, ни угрозы. Процедура обязательной публич-
ной скорби закончилась тем, что всех их загнали в «воронки» и на месяц
отправили в БУР - барак усиленного режима. Да, вера, какая бы она ни
была, с долей стыда за себя обсуждало конформистское большинство,
действительно великая сила.

...Лагерь в Ольжерассе был промежуточным, пересыльным, и через
некоторое время мы оказались под Омском. Если память мне не изменя-
ет, именно там произошел поразительный эпизод. В этом лагере или, по
крайней мере, в нашем бараке были так называемые вагонки - собран-
ные из деревянных деталей двухъярусные спальные места. Внизу спал
II. Н. Гумилев, наверху я. И снится мне сон, что меня снова ведут на
допрос в Лефортовской тюрьме. Только делает это не надзиратель, а
почему-то конвоир с винтовкой. Мы попадаем в следственный корпус и
идем по длинному коридору, и у меня возникает ощущение, хотя окон в
нем нет, что он пересекает здание по диагонали. (Рассказываю об этих
де талях потому, что они сохранились в памяти навсегда, а такие сны, по
словам Гумилева, и есть вещие.)

Слева и справа - высокие двери, обитые «руководящим» коричне-
вым дерматином, с именными табличками. Подходим к двери с надпи-
11.ю Лаврентий Павлович Берия. Конвой осторожно приоткрывает дверь,
пропускает меня в кабинет и столь же беззвучно, оставаясь в коридоре,
се прикрывает. А я застываю около нее, так как вижу своего отца и Бе-
рию. Тот сидит за большим столом, опустив голову и сбросив вперед
черные волосы парика точно так же, как было почти три года тому на-
шд, когда он допрашивал меня. В этом положении он не видит, что я
присутствую в кабинете. Но это видит сидящий за приставным столи-
ком и яростно спорящий с Берией отец и, не прерывая своей тирады,
левой рукой со сжатым кулаком делает на уровне стула осторожное, но
имеете с тем резкое, решительное движение, отчетливо говорящее:
«Уйди!» Но я колеблюсь, не в силах оставить его. Тогда он, стиснув зубы
и нахмурив брови, уже сердито дважды делает такое же движение, и я,
подчиняясь этому требованию, тихо отступаю назад, в коридор и при-
крываю за собой дверь. За ней никого нет, и мне ничего не остается, как
самому отправиться обратно, в тюремный корпус. Делаю несколько
шагов, останавливаюсь и думаю: «Нет, хоть и настаивает он на том, что-
бы я ушел, сделать этого не могу. Вернусь к нему!» Снова подхожу к
двери, поднимаю глаза к табличке и вижу пониже фамилии прилеплен-
ную белую бумажку с надписью «тяжело болен».

Тут я просыпаюсь, спрыгиваю со своего «этажа» и тотчас рассказы-
ваю этот сон Льву Николаевичу, который чуть не кричит от радости:

- Левушка, Берия сгорел!

И это было буквально накануне или в ночь - точнее теперь уже не
помню - после ареста Берии за тысячи километров от Москвы. Объяс-
нения этому феномену у меня нет. Как нет и таким совпадениям: день
рождения отца пришелся на день смерти его убийцы - Сталина, а день
моего освобождения - на день рождения «вождя». Как нет объяснения и
такому факту: зимой на объекте зашел в помещение, где бригадиры и
надзиратели сидели вокруг раскаленной докрасна печки, и, сняв рука-
вицы, стал отогревать около нее руки. В это время один из заключенных
стал унизительно-холуйски воспевать Сталина и я, не отдавая себе от-
чета в том, что делаю, в бешенстве ахнул голой рукой по пышущей ди-
ким жаром печке и, хлопнув изо всей силы дверью, вышел на улицу. И
представьте, на руке не было ни следа ожога. Нет, не знаем мы толком,
какие психологические и физические возможности таятся в человеке,
особенно в экстремальной ситуации.

Арест Берии вызвал шквал надежд у заключенных и шквал опасе-
ний у лагерного начальства. В эти первые дни начальник нашего лаг-
пункта Завальников, тогда уже майор или подполковник, растерянно го-
ворил группе заключенных:

- Что же я буду делать, ребята, когда вас всех отпустят и закроют
лагеря? Ведь я ничего не умею, кроме как стеречь вас...

А оптимистически настроенные заключенные его утешали:

- Да не пропадете: нас выпустят, других посадят...

Вот мы и добрались, наконец, до завершения истории с Цатуровым,
который тоже оказался в лагере под Омском. И после того как нам уда-
лось ознакомиться с первым сообщением об аресте Берии, где ему были
предъявлены обвинения только за преступления в послевоенное время,
я пришел к Цатурову с предложением:

- Георгий, хочешь быть уже в этом году на свободе? Тогда поступай
так, как я тебе скажу. Сначала мы напишем такое письмо о деятельности
Берии, которое заставит местного оперуполномоченного вызвать тебя
на допрос. Ты расскажешь ему то и только то, о чем мы с тобой заранее
договоримся. Более того, мы распишем заранее, в какие моменты ваше-
го общения ты будешь вести себя как сегодняшний заключенный, а в
какие - как бывший нарком1. И главное - ты ни йоту не перейдешь за
очерченные рамки в своем рассказе, в результате чего оперуполномо-
ченный обязан будет доложить о тебе в местное Управление. Оттуда
пришлют следователя более высокого ранга. Для него мы подготовим
другой материал, и ему ты скажешь больше, чем первому, но опять-таки
до новой строго обозначенной границы. Здесь мы тоже определим ли-
нию твоего поведения. И опять ты подпишешь документы лишь такого
содержания, которое мы заранее обсудим. Это приведет к тому, что твои
показания отправят в Москву, а вслед за этим заберут туда и тебя самого 1

1 Много позднее из литературы и фрагментов протоколов его допросов в Моск-
ве мие стало известно, что наркомом он не был, но это ни тогда, ни сейчас суще-
ственного значения не имело и не имеет.
имеете с третьим документом, который мы для этого создадим. Вот тог-
да ты дашь полные показания, в том числе о предательстве Берии еще в
1919 году, о всех его преступлениях в довоенный период. За это ты бу-
дешь освобожден. Согласен?

- Еще бы! Но знаешь, я ведь не очень уверен в том, что в 19-м г.
Берия был предателем...

- А вот это нас не может и не должно волновать ни в малейшей сте-
пени. Ты ведь не забыл, по каким высосанным из пальца обвинениям
арестовали вашу группу наркомов, а потом и расстреляли всех, кроме
тебя? Пусть этим подозрением занимается следствие - это его дело, и
пусть Берия хоть в какой-то степени сам пройдет путь, по которому он
ппправил тебя и твоих товарищей, моих родственников и бесчисленную
массу других погубленных им людей.

План этот осуществился с точностью, поразившей меня самого. Ца-
|уров оказался прекрасным учеником. Я писал ему тексты его заявле-
ний, строго дозируя информацию в зависимости от того, на какой уро-
пень она должна была попасть и какие последствия вызвать. По ночам
он - дневальный в бараке - переписывал эти материалы и затем уничто-
жал оригиналы, и дальше события разворачивались именно так, как было
предусмотрено. Вскоре после отправки Цатурова в Москву Берии были
предъявлены обвинения за преступления, начиная с 1919 г., и многие
формулировки из написанных документов (в них я специально придер-
живался традиционной для тех лет стилистики) вошли в следственные
материалы по его «делу», а Цатуров оказался на свободе и в течение
ряда лет писал мне письма. Потом он исчез, но теперь, собирая матери-
алы для этой книги, я снова встретился с его именем и показаниями в
«деле» Берии. Между прочим, оказалось, что, несмотря на многих «вов-
ремя» уничтоженных, все же и кроме Цатурова остались люди, знавшие
о темных сторонах деятельности Берии в 1919 г.

Прощаясь перед отъездом в Москву, Георгий воскликнул:

- Эх, если бы объединить мои знания и твою голову, сколько бы хо-
рошего мы могли сделать! Разреши мне сказать в Москве, что это ты -
автор документов?

- Боже тебя упаси - ведь в руководстве еще остается Маленков, -
ответил я, хотя в то время еще не представлял себе всю его огромную
роль в создании «ленинградского дела».

Конечно, уже тогда, в лагере, мне было совершенно очевидно, что
паши с Цатуровым материалы могли быть лишь еще одним осиновым
колом, занесенным над приготовленной для Берии могилой1. И все же я
до сих пор вспоминаю об этой тонкой, ювелирной, можно сказать, рабо- 1

1 Из воспоминаний Г. К. Жукова, опубликованных в журнале «Исторический
архив»: «При расстреле БЕРИЯ держал себя очень плохо, как самый последний трус.
Истерично плакал, становился на колени и, наконец, весь обмарался. Словом - гад-
ко жил и еще более гадко умер».
те с чувством некоторого удовлетворения. Во-первых, потому, что уда-
лось (подобно Монте-Кристо - чужими руками) внести пусть малень-
кий вклад в разоблачение одного из главных убийц моих близких, а во-
вторых, потому, что это был, может быть, первый серьезный политичес-
кий экзамен для меня, так как, находясь в положении бесправного зак-
люченного, добиться того, чтобы все инстанции, вплоть до самых высо-
ких, действовали по твоей программе, было очень непросто. Удалось же
все это сделать только потому, что перед своим арестом отец рассказал
мне многое о Берии, Маленкове, Кагановиче, Булганине и некоторых
других деятелях той эпохи, да и сам я кое-что уже понял в сталинском
механизме и методах управления страной. Это и позволило в случае с
Берией, да и затем еще довольно долго достаточно точно анализировать
многие ситуации и прогнозировать их развитие.

Однако одно дело - разум с его фактами, логикой и расчетами, а
другое дело - душа, которая, не считаясь с ними, изо всех сил рвалась на
волю. Для нее, души, у меня тоже было занятие, приносившее ей какое-
то утешение, хотя, наверное, за этим скрывалась некая слабость. Это
была игра в вопросы и ответы. Первые задавал я, вторые давала малень-
кая пластинка, гладкая сторона которой означала «Да», а шершавая -
«Нет». Когда становилось совсем тошно, я ставил пластинку на угол,
задавал «ей» вопрос, закручивал, и, упав той или иной стороной, «она»
давала мне ответ. Вопросов же всегда было два: первый - жив ли мой
отец (сердце, несмотря на все факты и показанный мне на следствии
приговор, отказывалось верить в его гибель), а второй - буду ли я когда-
нибудь на свободе? И чтобы игру можно было продолжать, я никогда не
задавал вопросы, ответы на которые были бы опровергнуты завтрашней
или вообще сравнительно близкой действительностью. Но 21 декабря
1953 г., когда уже прозвучал сигнал съема с работы, я почувствовал та-
кой странный и сильный внутренний импульс, что прежде, чем идти на
вахту, при дневном свете, чего никогда не делал раньше, «крутанул» свою
игрушку и мысленно спросил: «Буду ли я на свободе сегодня?» Ответ
был - «Да». И вот нас подводят к лагерной вахте, за нею огромная толпа
заключенных из ранее вошедших в лагерь бригад, она колышется, ма-
шет над головой руками и что-то кричит, кричит. И вдруг до меня дохо-
дят слова: «Лев, Лев, ты на свободе, на свободе!» Не сразу начинаю по-
нимать, что кричат мне, что люди рады за меня, что еще больше счаст-
ливы они этой первой ласточке, несущей и им надежду на возрождение,
на их не только освобождение, но и полное оправдание. Ведь, по край-
ней мере в тех лагерях, где я находился, это был первый случай осво-
бождения не по амнистии, а в связи с реабилитацией'

1 К сожалению, одна ласточка, как известно, весны еще не делает: массовая ре-
абилитация началась только после XX съезда партии, состоявшегося в 1956 г.
За вахтой теребят со всех сторон, хлопают по спине, торопят, чтобы
и тотчас шел в спецчасть. Там меня срочно фотографируют на выпуск-
ной документ, делая это в лучших лагерных традициях - снизу. При этом
челюсть становится огромной, ввалившиеся щеки - толстыми, а лоб,
оказывающийся дальше остальных деталей лица от камеры, - глубоко
дегенеративным. Ламброзо был бы доволен: такой явно преступной лич-
ности место может быть только за решеткой. Попутно выясняется, что
меня надо выдворить из лагеря немедленно, поскольку так гласит, в на-
рушение принятой технологии освобождения заключенных, поступив-
шее из Москвы распоряжение. Отказываюсь, потому что хочу попро-
щаться с товарищами, но обещаю, что завтра лагерь покину. Обхожу
друзей и ловлю себя на том, что радости, а тем более эйфории нет ника-
кой, как будто все происходящее - событие рядовое, обыденное. Ночь
незаконно провожу на своем бывшем законном месте, а утром меня снаб-
жают справкой, согласно которой я с 20 октября 1950 г. по 22 декабря
1953 г. не болтался черт знает где, а содержался в тюрьме (так в тексте),
ио случаю чего мне выдано пособие в размере 37 рублей 20 копеек и
проездной билет до г. Горький, в котором тогда проживала моя незаб-
венная тетушка Лидия Васильевна. И на прощание выслушиваю просьбу
кого-то из недавнего моего начальства:

- Вы уж там, в Москве, Лев Александрович, не рассказывайте о том,
чзо тут у нас делается...

Л. Н. Гумилев еще в лагере говорил, что у французов есть поговор-
ка: «Все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать». Мы нередко вспо-
минали ее, хотя мне, например, научиться этому искусству в должной
мере так и не удалось. И немудрено: сейчас, вспоминая былое, переби-
рая документы и письма свои и друзей, я, может быть, даже острее, чем
в то время, понимаю, в каком постоянном, не всегда до конца осознавав-
шемся внутреннем напряжении прошли лагерные годы. Думаю, что боль-
шинство из нас находилось в состоянии сжатой пружины, и, оказавшись
на воле, в первое время было непросто контролировать себя. Я ужаснул-
ся, например, своей ярости, когда на каждый нечаянный толчок прохо-
жих на улице Горького в Москве мне безумно хотелось одним ударом
сбивать «виновных» с ног. Обнаженные нервы далеко не сразу заняли
полагающиеся им места. Как-то мы с братом везли на трамвае в студен-
ческое общежитие на Стромынке, в котором я жил после возвращения в
университет, пачки с томами сочинений Ленина. На заднюю площадку,
где мы балансировали с ними в руках, вошел какой-то крупный парень
приблатненного вида и небрежно толкнул меня. Я даже не успел огля-
нуться, как пачки из рук Эрика упали на пол, а мой обидчик от бешеного
удара пролетел через весь вагон, благо пассажиры сидели, и расплас-
тался около кабины вожатого. А когда мне возвращали партийный би-
лет и Шапошникова - кажется, секретарь Московского горкома - попы-
। алась было с этакими прокурорскими интонациями потребовать каких-
то объяснений, я, перебив ее, сквозь сжатые зубы так прорычал только
одну фразу: «Я - пришел - за своим - партийным - билетом!», что более
деликатный член комиссии замахал руками и поспешил сказать: «Иди-
те, идите, все в порядке...»

В порядке было далеко не все, но это уже, как говорится, другой
рассказ и, надо полагать, не для моей книги. И, завершая эти свои зари-
совки, мне остается лишь сказать об одной странной даже для меня те-
перешнего мысли: в заключении много раз думалось, что, если бы оно
не было связано с гибелью родных и страданиями тех из них, кто тоже
оказался в лагерях, я даже не жалел бы о произошедшем со мной, - там
открылись такие бездны в человеческих судьбах и в жизни страны, о
которых на свободе и подозревать было невозможно. Тюрьмы и лагеря
абсолютно обнаженно показали действительную изнанку нашего тог-
дашнего строя, а значит, во многом и его природу в целом, глубочайшую
несправедливость по отношению к человеку - этому полезному, но со-
вершенно бесправному винтику в бездушной государственной машине.
Именно лагерь укрепил во мне сохранившееся на всю жизнь стремле-
ние всеми доступными средствами бороться против античеловеческой,
антисоциалистической, антисоветской сталинщины, за возрождение и
осуществление попранных ею идеалов социальной справедливости.
Глава 13
«НАС МОГУТ НЕ ПОНЯТЬ!..»

Журнал «Коммунист» и его читатели. -

Спасение нефтегазового богатства Тюмени. -
Внутриредакционная борьба против заскорузлого мышления. -
Питомник кадров для ЦК КПСС. -

За и против «развитого социализма».

В первый же день и час, как только я перешел из Московского уни-
верситета на работу в экономический отдел журнала «Коммунист», меня
попросили прежде всего ответить на накопившиеся письма читателей, и
особенно на одно, прошедшее до этого через все другие редакционные
подразделения, автор которого ставил вопрос о правомерности... кеса-
рева сечения. Пришлось подробно и с разных точек зрения разобрать
я НПО далекую от тематики отдела и моих знаний в этой области пробле-
му, после чего любые сомнения в профессиональной пригодности ново-
го сотрудника к работе в столь многопрофильном издании возникнуть
просто не могли.

Сразу скажу, раз уж начал главу с этого полуанекдотического слу-
чая, что в то время - а мне довелось работать в журнале в 1960-1966 гг.
отношения редакции и читателей были удивительно полнокровными
и, я бы сказал, взаимно и глубоко уважительными. Напомню, что «Ком-
мунист» был теоретическим и политическим журналом ЦК КПСС, а
о | клики на его публикации, письма с самыми разнообразными вопроса-
ми, предложениями, жалобами, вплоть до бытовых, постоянно поступа-
>111 от представителей всех слоев населения. Огромная нагрузка в связи
с этим падала на отдел писем, но на самые сложные теоретические воп-
росы, а тем более на предлагаемые журналу статьи подробно и аргумен-
тированно отвечали профильные подразделения редакции. В моем ар-
хиве сохранились своеобразные научные миниатюры по таким весьма
сложным вопросам теории и практики, как объективный характер эко-
номических законов, необходимый и прибавочный труд при социализ-
ме, принцип «кто не работает - тот не ест» и др. В этих сравнительно
небольших этюдах приходилось, как правило, выходить за рамки суще-
ствовавших учебных пособий, но в этом-то и состоял смысл и интерес
для участников переписки редакции с читателями журнала.

Каким далеким, архаичным кажется все это теперь, когда органы
массовой информации не считают себя обязанными в той или иной фор-
ме отвечать своим читателям, добиваться решения поставленных ими
вопросов различными звеньями управления, а те не должны информи-
ровать редакции о принятых мерах! А тогда попробовало бы какое-ни-
будь министерство не прореагировать на критическую статью в свой
адрес, опубликованную в центральной прессе... Да, сейчас можно про-
читать великое множество статей по любым вопросам, нередко - с убе-
дительными фактами, но «зато» дальше сотрясения воздуха, точнее, по-
трясения психики читателя, телезрителя, радиослушателя дело обычно
не идет, проблемы только усугубляются, возникают все новые и новые,
а разграбившие и продолжающие грабить страну воры и политические
наперсточники по-прежнему покоятся в своих уютных руководящих крес-
лах, оскорбляя тем самым нравственные чувства подавляющей части
населения. В стране не находится силы, которая была бы способна со-
здать действенный механизм реализации возникающих в различных сло-
ях общества рациональных и проверенных практикой идей, их превра-
щения в государственное дело. А ведь это и есть один из основополага-
ющих признаков подлинной демократии.

Не могу сказать, что система взаимосвязи общественности и госу-
дарственных органов, существовавшая в прошлом, была более демок-
ратической, чем нынешняя, но сильно подозреваю, что она была более
эффективной. Сейчас добросовестным специалистам, квалифицирован-
ным ученым, даже авторитетным общественным организациям добить-
ся, в том числе через прессу, реальной поддержки со стороны государ-
ства значительно труднее, чем раньше. Вот пример из тогдашней прак-
тики нашего журнала.

Предысторию вопроса мне восстановить не удалось, но, появившись
на новой работе, я сразу ощутил кипение страстей, прежде всего в на-
шем отделе, вокруг предполагавшегося затопления гигантских террито-
рий Тюменской области. Как известно, она расположена в Западно-Си-
бирской низменности, на величайшей в мире равнине, где всемогущий в
те времена «Гидропроект» предлагал построить ряд - не знаю, можно
ли при таком характере рельефа назвать это каскадом, - гидроэлектрос-
танций. Проект был, так сказать, вопиющим торжеством ведомственно-
сти: ведь по нему под воду ушло бы чуть ли не все главное нефтегазовое
богатство страны, которым она живет без малого уже полвека. Правда, в
тот момент еще не были открыты основные западносибирские запасы
нефти и газа, но специалистам-геологам было понятно, что этот регион
чрезвычайно перспективен по возможному содержанию в нем углеводо-
родного сырья.

На это обстоятельство журнал «Коммунист» обращал внимание, в
частности в 1958-1959 гг. «Гидропроект» же сумел «пробить» через вес
экспертизы и всяческие контрольно-разрешительные звенья управлении
свой проект, осуществление которого привело бы к неисчислимым об
[Негосударственным экономическим потерям, тяжелейшим социальным
и катастрофическим необратимым экологическим последствиям. Опи-
раясь на мнение специалистов различного профиля, обратившихся со
своими материалами в редакцию журнала, заведующий экономическим
отделом М. П. Саков и его заместитель Е. П. Фролов горой стали против
сугубо ведомственных амбициозных идей. Я застал тот этап их деятель-
ности, когда авторам проекта оставалось получить последнюю утверж-
дающую его подпись - Председателя Совета Министров СССР А. Н.
Косыгина. В тот момент Михаил Пименович и Евгений Петрович сдела-
ли все возможное, чтобы на стол Алексея Николаевича легли убедитель-
ные аргументы против безумной затеи. Это способствовало тому, что
она была отклонена, а вскоре именно там, на уникальных месторожде-
ниях Тюмени, начались грандиозные работы по подготовке крупномас-
штабной добычи нефти и газа. И если в 1960 г. мы добыли 148 милли-
оиовтонн нефти и 45 миллиардов кубометров природного газа, то в 1970 г.
н и цифры выросли соответственно до 353 и 200, а в 1990 г. - до 571
миллиона (в 1988 г. - 624) и 815 миллиардов. На душу населения СССР,
таким образом, в 1990 г. приходилось почти по 2 тонны нефти и около
3 тысяч кубометров природного газа, и народное хозяйство не сидело
при этом на нищенском топливном и энергетическом пайке...

Оставляя в стороне детали состава и динамики топливно-энергети-
ческого баланса страны, скажу лишь, что, даже если через десятки лет
после тогдашних событий мой рассказ в чем-то недостаточно точен, роль
«Коммуниста» в ее спасении от одной из величайших глупостей невоз-
можно переоценить. Что, правда, не избавило нас от сегодняшнего по-
зора, когда это крупнейшее общенациональное сокровище по существу
присвоено кучкой прохвостов, обворовывающих государство и народ
ради умножения своих состояний, исчисляемых многими сотнями мил-
лионов, а то и миллиардами долларов. Ведь худо-бедно страна добывает
124 миллиона тонн нефти и 584 миллиарда кубометров газа (данные за
2000 г.). Это означает, что на душу населения России даже при сокра-
тившемся объеме добычи приходится 2,2 тонны нефти и 4 тысячи кубо-
метров природного газа, т. е. больше, чем в советские времена, а при
этом целые регионы остаются без тепла и энергии. Делайте, делайте
спои выводы, новоявленные дамы и господа!

К сожалению, успех редакции в борьбе с ведомственным монстром
нс удалось повторить, когда Е. П. Фролов и журнал в целом пытались
привлечь критическое внимание общества и высших звеньев управле-
ния к проблеме уничтожения уникальных, плодороднейших земель в
низовьях Волги в результате строительства на ней каскада гидроэлект-
ростанций. По подсчетам ученых, которые представила в редакцию док-
юр (биологических, наверное) наук С. Вызго, затоплению подлежало
пак раз столько богатейших земель, сколько было поднято не идущей в
( равнение с ними по плодородию целины в Казахстане. Однако обсу-
дить публично эту сложную, многогранную проблему в журнале мы не
смогли - сверху на такое предложение поступил прямой запрет, одним
из инициаторов которого был крайне консервативный человек, отвечав-
ший тогда за земледелие, заместитель заведующего и будущий заведую-
щий Сельскохозяйственным отделом ЦК партии Карлов.
И все же «Коммунист» тех лет во многих отношениях представлял
собой вполне реальную, практическую общественную силу. В этой кни-
ге было бы неуместно разбирать содержание журнала и его деятельность
на разных этапах жизни страны. Упомяну лишь о нескольких моментах.
В конце 50 - начале 60-х гг. журнал «Коммунист» был одним из центров
философской жизни в стране. Самое активное, если не ведущее участие
принял он и в широкой политико-экономической дискуссии по товарно-
му производству при социализме. Здесь главная теоретическая и орга-
низационная роль в редакции принадлежала М. П. Сакову. Острая поле-
мика на страницах журнала между так называемыми товарниками и ан-
титоварниками сыграла немалую роль в развитии советской экономи-
ческой теории и во многом подготовила зашоренное сталинскими дог-
мами1 общественное сознание к восприятию в дальнейшем идеи о прин-
ципиальной возможности и необходимости существования рынка в ус-
ловиях социализма. Оговорюсь на всякий случай, что это не имеет ни-
чего общего с нынешними криминально-капиталистическими вроде бы
рыночными отношениями.

Обсуждение животрепещущих проблем с публикацией соответству-
ющих материалов было весьма эффективной формой работы редакции.
Например, при поддержке Михаила Пименовича и всей редколлегии мне
довелось подготовить весьма представительное обсуждение положения
дел в двух чрезвычайно важных для жизни общества областях социоло-
гических исследований - социальной гигиене и демографии. Перед вой-
ной они попросту были закрыты, соответствующие кафедры и институ-
ты ликвидированы или переориентированы на другую тематику, подго-
товка кадров по этим дисциплинам прекращена, а ведущие ученые от-
правлены в лагеря. И поделом: ведь обе эти науки дают оценку влияния
социальной системы на жизнь человека, а это, извините, давно превра-
тилось в прерогативу высшего руководства. Тем более что «вождь» еще
в 1935 г. сказал: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее». А
тут какие-то безответственные ученые в своих несвоевременных соци-
альных исследованиях с цифрами и фактами в руках показывают, что
эта классическая формула относится не ко всем и что жить надо было
бы намного лучше и веселее...

В общем, собрали мы на совещание известных специалистов, глав-
ным образом из числа чудом выживших, и опубликовали большой обзор
их мнений и предложений по этой проблематике, а через некоторое вре-
мя и обзор многочисленных откликов на выступление журнала. Уже в
ходе обсуждения в редакции оказалось, что научная общественность на

' В своей последней работе «Экономические проблемы социализма в СССР»
Сталин утверждал, что колхозная собственность и товарное производство «уже те-
перь (в 1952 г.1- Л. В.) начинают тормозить мощное развитие наших производитель-
ных сил», и задача состоит в том, чтобы постепенно, но неуклонно, без колебаний,
шаг за шагом сокращать сферу действия товарного обращения и расширять сферу
действия продуктообмена.
к<> ДА ЕСТЬ ДРУЗЬЯ, МОЖНО ПЕРЕЖИТЬ И С ОТВОРИТЬ ВС Е (продолжение)

«У чительница первая моя» X. А. Фазельянова. С ее уроков началось освоение

е .‘визионною ремесла

1кипа Лапочка (С. С Ялович) -
вс» общая любимица и гоже верный
|р' । и беззаветный |ружепик
11ародная артистка России
Г. А. Писаренко и Генератьный
директор чехословацкого телевидении
Я. Зеленка накануне примой передачи
«Свободная трибуна».

Прага 1975 г.

Г. М. Гречко - летчик-космонавт СССР, тважды Герой Советского Союза
В прямом эфире - превосходный
специалист, заместитель начальника
Отдела социального ра [витии
и народонаселении Госплана СССР
\ И. Смирнов

( таким коллективом и с закими
участниками программ, как

I V Писаренко, Г. М. Гречко,
А И. Смирнов, ученые
и государственные деятели,
и фтиники и машиностроители,
сельские труженики и многие, многие
другие, работа внутри страны и >а
р бежом становилась не только
праздником труда, но и радостью
Венгрия. Прямая телевизионная передача «Форум». Доктор исторических наук
Л. П. Делюсин, народная артистка РСФСР (затем - СССР) Р. Д. Нифонтова.
13.02.1975 г.

Заместитель председателя Правления Союза журналистов СССР И. А. Зубков
вручает медаль лауреата Премии Союза журналистов СССР. 1985 г.
своих съездах и сессия Академии медицинских наук СССР принимали
резолюции о восстановлении социальной гигиены как теоретической
дисциплины и предмета преподавания в вузах, что и другие специалис-
ты били тревогу по поводу крайне тяжелого положения, в котором ока-
залась демография, что не был востребован в должной мере весь комп-
лекс наук, так или иначе связанный с обширной проблематикой народо-
населения страны. Однако все, казалось бы, авторитетные и авторитет-
нейшие сигналы не меняли положения дел в этих сферах знаний. Выс-
тупление же «Коммуниста» оказалось камнем, упавшим в болото, от чего
но нему пошло множество кругов не только в виде читательских писем,
но и прямых решений государственных организаций. Конечно, еще в
течение нескольких месяцев нашему отделу пришлось контролировать
ход реализации этих решений, пока мы не убедились в том, что положе-
ние дел начало меняться к лучшему. Были восстановлены соответству-
ющие кафедры, созданы научные центры, в том числе первый в стране
центр по изучению проблем народонаселения (в МГУ), возобновлена
подготовка кадров, конкретные социальные исследования получили «пра-
на гражданства», хотя в открытую печать попадали далеко не все их ре-
зультаты, и т. д.

Сейчас, просматривая некоторые из опубликованных тогда материа-
лов, связанных с проходившими по нашему отделу обсуждениями тех
или иных проблем, я с удовлетворением вижу, что эти публикации объе-
диняла твердая линия на ликвидацию сталинского догматизма. Одним
из следствий ее была широко поддерживаемая читателями генеральная
идея: стране на всех участках работы нужны не просто высококвалифи-
цированные специалисты, а непременно желающие и умеющие, в том
числе и прежде всего в сфере обществоведения, думать и действовать
творчески, самостоятельно. А это по тем временам означало, можно
сказать без преувеличения, необходимость совершить коренной перево-
рот во всей системе обучения и воспитания людей, особенно в высшей
школе. Массовая поддержка читателями таких выступлений редакции
показывала, что настало время, когда учить и учиться, работать и жить
по-старому уже было нельзя, невозможно, недопустимо.

Конечно (хотя и внутри редакции вокруг этих идей порой развора-
чивались тяжелые баталии), не все в ней разделяли эти и другие свежие
но тем временам взгляды, а если и разделяли, не всегда решались на их
обнародование. Например, мой первый главный редактор академик
Ф. В. Константинов неоднократно в разной связи выражал большую оза-
боченность растущим социально несправедливым и поэтому политически
разрушительным разрывом (разумеется, не идущим ни в какое сравне-
ние с нынешним) в материальном положении «верхних» слоев обще-
ства и основной массы населения. Но когда ему предлагали поднять эту
или какую-то другую острую тему, Федор Васильевич возводил очи горе
и, указывая пальцем на потолок, многозначительно произносил:
- Нас могут не понять!..

Но чаще всего местные сражения происходили с заместителем глав-
ного редактора И. П. Помеловым, который курировал наш отдел. Иван
Павлович был чрезвычайно осторожным, сверхосторожным человеком,
и его правка текстов всегда была нацелена на их смягчение, порой до
неузнаваемости, имела умиротворяющий начальство характер. И была
у него еще одна психологическая особенность: исправляя на свой лад
фразу, он, твердо убежденный в непогрешимости своего мышления, не
видел, что внесенные изменения логически или литературно не совмес-
тимы с последующим текстом. Поэтому схватки с ним были почти по-
стоянными и изматывающими сотрудников не только редакции, но и
типографии, куда бесконечно отправлялись все новые и новые правки.

Одно из наших сражений обошлось мне так дорого, что запомни-
лось навсегда. Началось оно весной 1963 г., когда моя статья «Полити-
ческая экономия и формирование коммунистического мировоззрения»
была, как говорится, на ура, без единого замечания, в том числе и с его
стороны, принята редколлегией и намечена к публикации в ближайшем
номере. Увидела же она свет только через семь месяцев, в течение кото-
рых И. П. Помелов делал все возможное и невозможное, чтобы статья
или не появилась вообще, или была заредактирована им до такой степе-
ни, при которой я вообще не счел бы возможным поставить под ней свою
подпись. Почему? Да потому, что материал был направлен против дог-
матической сталинской «методологии» в экономической теории и на вос-
становление в ней методологии подлинно научной, диалектико-матери-
алистической, а это полностью противоречило убеждениям моего ре-
дактора. О содержании этой публикации и реакции научной и препода-
вательской общественности на нее я расскажу немного подробнее в од-
ной из следующих глав, а сейчас добавлю, что не знаю, чем бы, несмот-
ря на бульдожью хватку, которую я считал делом чести проявлять в по-
добных ситуациях, закончилось наше противоборство, если бы не один
телефонный звонок:

- Лев, в эти минуты, - сказал знавший о моей статье В. В. Суходеев
- помощник секретаря ЦК Ильичева, - Леонид Федорович на заседании
Президиума Академии наук выступает с докладом «Методологические
проблемы естествознания и общественных наук».

Я тут же спустился этажом ниже в кабинет, где проходило заседание
редколлегии, и сообщил эту новость. Реакция главного редактора, а им
был в то время очень толковый и симпатичный человек В. П. Степанов,
оказалась мгновенной:

- Вашу статью о политэкономии и мировоззрении немедленно в но-
мер, а вслед за ней - петитом (мелким шрифтом. - Л. В.) изложение
доклада и его обсуждение на Президиуме!

Пришлось выдержать еще несколько раундов боя с Помеловым, у
которого само понятие «методология» вызывало глубочайшее возму-
щение:
- Да кому она нужна, эта Ваша методология! Я окончил Высшую
партийную школу, а нас не учили никакой методологии. Но Вы же не
можете сказать, что я не знаю политэкономии?!

- Сказать не могу, а вот пишу как раз о том, в частности, что это
устаревшая, порочная система преподавания, при которой люди заучи-
вают главным образом выводы, но в значительно меньшей мере знают
доводы, владеют аргументами.

В конце концов статья, в которой многие позиции пришлось изла-
гать, говоря словами Е. П. Фролова, левой рукой через правое ухо, лишь
бы сохранить их смысл, вышла в свет, а выпавшие из нее элементы со-
ставили другую, но специально под тем же названием публикацию в
журнале высшей школы «Экономические науки». Мне же борьба за пра-
во высказать свою позицию обошлась довольно дорого: частичной по-
терей чувствительности всей правой стороны тела и многомесячными
чудовищными головными болями, от которых приходилось почти бук-
вально лезть на стену. Так что не запомнить на всю жизнь эту эпопею
было просто невозможно.

Рассказываю о ней не ради воспоминаний о себе или Иване Павло-
виче, с которым мы еще встретимся в этой книге, а для того, чтобы пока-
зать на конкретном примере: и в шестидесятые годы, при Хрущеве, вво-
дить в научный и шире - общественный оборот новые и хорошо забы-
тые при Сталине идеи было далеко и далеко не просто. Тем более что и
связанный с Никитой Сергеевичем ветер перемен слишком часто менял
направление и не всегда дул в сторону социального прогресса. Незабы-
ваема неоднократно повторявшаяся сцена: во всю ширь распахивается
дверь комнаты, в которой мы работаем с Б. Г. Владимировым, на пороге
появляется наш Евгений Петрович (Фролов) и, потрясая свежей газетой
с очередным выступлением Хрущева, яростно кричит:

- Лев! Борис! Куда вы страну ведете?!!

Дверь с треском захлопывается, соседнюю, ведущую в его кабинет,
постигает та же участь, и наступает гробовая тишина: Евгений Петро-
вич, по дороге на работу прочитавший «Правду» и выливший на нас
свой праведный гнев в связи с какой-нибудь очередной эскападой Ники-
ты Сергеевича, окутывает себя непроницаемыми клубами дыма и по-
гружается в печальные размышления о судьбах Отечества и наших, мяг-
ко говоря, скромных возможностях повлиять на них в лучшую сторону...

Отчетливо понимая это, мы все же пытались хоть что-то сделать для
демократизации и ускорения движения общества в сторону социальной
справедливости, приближения на практике к идеалам социализма. А для
этого надо было, как минимум, эволюционировать каждому из нас и все-
му коллективу редакции в целом. В последнее десятилетие стало мод-
ным представлять хрущевское и брежневское времена опримитивизи-
рованно и опошленно. Но ведь и тогда жизнь не стояла на месте, и тогда,
несмотря на мало благоприятные для этого условия, в разных формах и
на разных уровнях продолжалось противоборство идей, прогрессивных
и консервативных взглядов. Вот, к примеру, подбирая в архиве материа-
лы к главе, я сам удивился выдержкам из стенограмм наших партийных
собраний, где даже в те годы удавалось ставить существенные вопросы
жизни не только редакции, но и всего общества. К сожалению, это вы-
держки с моими (другими не располагаю) выступлениями, но хочется
использовать хотя бы одно из них опять-таки для характеристики наше-
го прошлого, все менее различимого сквозь быстро сгущающийся и к
тому же искусственно нагнетаемый туман забвения. Приведу этот текст
со всеми огрехами устной речи, каким он прозвучал на собрании, состо-
явшемся вскоре после сентябрьского (1965 г.) Пленума ЦК КПСС. Как
многие еще помнят, то был первый год эпохи Брежнева.

«Сентябрьский Пленум - это победа научного разума над тупостью,
ограниченностью малообразованных людей, волюнтаристски вершив-
ших судьбы больших и малых участков производства. Это победа
революционной смелости и характерного для природы социализма ди-
намизма над трусостью, безынициативностью, косностью и равнодуши-
ем, которые по известным причинам глубоко укоренились в сознании
некоторой части наших кадров.

Ныне проводится не верхушечная, не просто административная, а
прежде всего глубокая экономическая реформа, охватывающая широ-
кий круг экономических явлений. В силу этих своих качеств она влечет
за собой большие изменения в социальной жизни нашего общества. Это
вытекает прежде всего из того, что реформа является крупным шагом на
пути создания подлинного, органического единства интересов общества,
предприятия и каждого трудящегося. И широкие социальные измене-
ния на этой основе столь же неизбежны, сколь неизбежной в конце кон-
цов оказалась сама экономическая реформа.

Наше общество, как бы его в прошлом ни нивелировали, всегда было,
есть и будет содружеством людей, объединенных одной целью, одной
идеологией, но имеющих свои собственные представления о наиболее
рациональных путях и темпах развития тех или иных сторон обществен-
ной жизни. Бояться этого нелепо, ибо, как известно, именно в спорах
рождается истина. И мы, научные работники, а главное - партийные
журналисты, должны быть акушерами при рождении этой истины, а не
ее гробовщиками.

Как же мы справляемся с этой ролью? Все ли мы делаем для того,
чтобы экономические, политические, идеологические победы народа и
партии добывались, так сказать, «малой кровью»? Всегда ли хватает у
нас дальновидности, мужества, принципиальности для того, чтобы уметь
видеть и анализировать правду такой, какая она есть? Думаю, что здесь
у нас есть большие неиспользованные «внутренние резервы».

Я пытаюсь объяснить себе, почему, например, мы в нашем высо-
коквалифицированном коллективе встретили противодействие при
постановке проблем методологии экономической науки. А ведь именно
здесь находится ключ к решению многих важнейших проблем развития
пауки, хозяйственной практики, воспитания новых поколений советс-
ких людей. Я пытаюсь понять, почему вымарывались указания на не-
возможность преодолеть трудности нашего развития верхушечными, ад-
министративными мерами, не затрагивающими экономического суще-
ства явлений хозяйственной жизни, почему при констатации того поло-
жения, в котором находилась наша экономика и которое выпукло оха-
рактеризовано на сентябрьском Пленуме, дело доходило до приклеива-
ния каких-то ярлыков. Правда, все это - не только наша беда, это слабо-
сти всей, наверное, нашей печати. Например, на Пленуме в полный го-
лос сказано о порочной, по существу антигосударственной практике
подготовки экономических кадров и распространения экономических
знаний, а при публикации не в нашем журнале материалов на эту тему
подобные мысли решительно вымарывались. Вообще нужно сказать,
что в целом наш журнал ставит вопросы прямее, честнее, отчетливее,
чем многие другие органы печати, работники которых неоднократно выс-
казывали такое мнение. И конечно, при этом сначала испытываешь чув-
ство гордости за наш журнал, а потом думаешь: но не простую ли чес-
тность люди рассматривают почти как героизм?

Главная потеря при этом - время. Когда ты убеждаешься в том, что
ясные, казалось бы, вещи усваиваются с большим, иногда в несколько
лет, опозданием, то с горечью думаешь, что все мы, и ты сам в частно-
сти, не захотели или не смогли подтолкнуть время вперед.

Так было в прошлом и очень не хотелось бы, чтобы так было в буду-
щем. Ныне решениями мартовского и сентябрьского Пленумов созда-
ются исключительно благоприятные условия, в которых не только мож-
но, но и нужно проявлять способности к аналитическому мышлению, в
которых нужны принципиальность и смелость, условия, в которых нужно
выжигать всяческие проявления политиканства и быть, сколь бы скром-
ную роль ты ни играл, политиком, помогать формировать научно обо-
снованную политику партии и государства.

Объективно решения сентябрьского Пленума означают расчистку
от традиций, навыков, методов хозяйствования, сложившихся в период
культа и несущих на себе отпечаток той эпохи, самой почвы нашей жизни
- экономики. Именно в этом - подлинно историческое значение реше-
ний сентябрьского Пленума. Они показывают, что в обществе нет более
могучей силы, чем потребности материальной жизни, и с ними рано
или поздно приходится считаться даже вопреки тем или иным субъек-
тивным устремлениям. Эти решения показывают, что ничто не может
прекратить великого исторического по своему значению процесса ос-
вобождения нашего общества от пут прошлого.

За изменениями в экономической почве неизбежно последуют из-
менения во всем том, что стоит на ней и что питается ею - в политике,
в идеологии, в культуре, в науке (в общественной - прежде всего), в
психологии личности и т. д. Более того, сами эти решения, последова-
тельно проведенные в жизнь, не явятся абсолютной, конечной истиной:
они повлекут за собой дальнейшие изменения в экономической сфере.

Мне кажется, нам надо предвидеть эти всесторонние последствия,
готовиться к ним и помогать их рождению. И нашу задачу я вижу имен-
но в том, чтобы помочь глубокому внедрению во все стороны жизни
общества того нового, что несет с собой последовательное осуществле-
ние решений сентябрьского Пленума.

А для этого требуется освободить наше сознание и нашу внутрире-
дакционную деятельность от слабостей, которые в новых условиях пе-
рестают быть более или менее объяснимым и более или менее безобид-
ным анахронизмом и все отчетливее становятся тормозом в нашей об-
щей работе».

Смею надеяться, что разнообразные по форме и содержанию уси-
лия экономического отдела, как говаривал его замечательный во мно-
гих отношениях руководитель (и, к слову, один из первых учеников мо-
его отца, прошедший у него настоящую школу самостоятельного науч-
ного мышления) М. П. Саков, «пропали недаром». Да, мы понимали,
что раскрепостить мысль каждого человека, а в конечном счете и обще-
ственное сознание, нам не дано, но делали все возможное, чтобы рано
или поздно это произошло... Стоп, однако! Иначе возникает опасность
задним числом исказить наши тогдашние мысли и поступки. Чтобы не
было недоразумений и сомнений, подчеркну: мы воспринимали совет-
скую действительность как социалистическую и хотели лишь осовре-
менить, модернизировать и очистить ее от сталинской накипи и грязи,
сделать более конкурентоспособной в условиях мирного сосущество-
вания, а точнее, учитывая тогдашние реалии, - противостояния двух
мировых систем.

Были ли у нас сколько-нибудь серьезные «проколы» в работе? По
существу, пожалуй, нет. А вот с точки зрения начальства... Когда эконо-
мический отдел публиковал статьи, которые могли вызвать недоволь-
ство руководства, Михаил Пименович, листая свежий номер журнала,
несколько меланхолично не раз говорил мне:

-	Ну что же, Лев Александрович, трудности позади, неприятности -
впереди...

Такое своеобразное предупреждение о том, что расслабляться не
приходится, было не лишним, но все же по отделу, насколько помнится,
явных выволочек за промахи не было, если не считать таковым вызвав-
ший в верхах большое недовольство один пассаж (он был научно некор-
ректен в статистическом и логическом отношениях, но замечен - то был
только робкий намек на возможность экономического неблагополучия в
перспективе) статьи нашего сотрудника, занимавшегося аграрными про-
блемами. Об этом эпизоде и его последствиях для всей редакции под-
робно рассказал Н. Б. Биккенин в своих воспоминаниях, опубликован-
ных в журнале «Свободная мысль». Конечно, качество статей не могло
быть одинаковым, и резонанс от них был большим или меньшим, хотя
работа с авторами всегда проходила, на мой взгляд, очень добросовест-
но. Но и этого порой оказывалось недостаточно для того, чтобы статья,
содержащая новые идеи, увидела свет, - и автору, и редактору приходи-
лось проявлять незаурядное упорство. Например, профессор Ш. Я. Ту-
рецкий предложил новаторский материал по проблеме потребительной
стоимости в экономической теории и плановом хозяйствовании. Тема
сложная, проблема дискуссионная, статья изобиловала теоретическими
тонкостями, в которых неспециалистам разобраться было непросто. Но,
учитывая научное и практическое значение постановки этого вопроса,
мы сделали с автором 31(!) вариант статьи, прежде чем она появилась
на страницах журнала и действительно привлекла внимание читателей.
Помнится и огромная работа с бесчисленными переделками, которую
пришлось нам провести с профессором Н. А. Цаголовым для того, что-
бы его весьма спорная статья все же появилась в рубрике «Дискуссии и
обсуждения». И конечно, крайне бережно редакция относилась к мате-
риалам талантливых молодых ученых, для которых выступление на стра-
ницах главного журнала страны имело особенное значение. Нашей об-
щей радостью было, когда начинающий научный работник после крити-
ческого разбора первого варианта его статьи открывал в себе новые воз-
можности и приносил текст, безусловно заслуживавший публикации.

Не обходилось, правда, и без попыток проникнуть на страницы жур-
нала с разнообразными псевдонаучными спекуляциями, крайним выра-
жением которых, по-моему, стало предложение профессора И. И. Козо-
доева, достаточно известного в научно-преподавательской среде. Явив-
шись ко мне, Иван Иосифович, учивший нас на экономическом факуль-
тете Московского университета детальнейшему анализу не только каж-
дой мысли в трудах классиков марксизма-ленинизма, но и ее оттенков,
заявил:

-	Если Вы согласитесь, я представлю статью на основе моего потря-
сающего открытия: если в (такой-то) цитате Ленина перенести запятую
на одно слово раньше, можно дать совершенно новую периодизацию
строительства социализма и коммунизма...

В дальнейшем разговоре выяснилось, однако, что действительно
научных аргументов у потенциального автора не оказалось, и мне при-
шлось отказаться от такого многообещающего предложения, предоста-
вив возможность профессору выбрать другую тему для статьи.

(Упомянув об этом авторе, не могу не рассказать об анекдотическом,
но уж очень характерном для прошлого эпизоде, о котором узнал только
сейчас, в процессе работы над главой. Оказывается, осенью 1952 г., ког-
да я был лишен удовольствия учиться у Козодоева по причине моего
пребывания в лагере, Иван Иосифович прочитал вдохновенную лекцию
о выдающемся творческом вкладе товарища Сталина в развитие поли-
тической экономии. В течение академического часа талантливый схо-
ласт, казуист и начетчик, исходя из только что опубликованного газетой
«Правда» текста «Экономических проблем социализма в СССР», мус-
сировал высосанный из пальца вопрос о том, почему корифей всех наук,
говоря о неких внешних явлениях, написал, что они мелькают по, а не
на поверхности, и насколько важен этот замечательный вклад в теорию.
Тема оказалась столь актуальной и содержательной, что лектор пообе-
щал продолжить ее рассмотрение в следующий раз. Но как только он
приступил к выполнению своего намерения, с заднего ряда поднялся
студент и сообщил, что по дороге купил свежий номер «Коммуниста» с
текстом работы товарища Сталина, где вместо по написано на. Афронт,
полученный лектором, был полным, но он не помешал ему еще много
лет учить молодежь глубокому проникновению в труды классиков.)

Скрупулезная, тщательная, настойчивая работа с авторами и их ма-
териалами была превосходной школой научного, аналитического мыш-
ления для самих редакторов, именовавшихся, к слову, консультантами,
а стилю изложения мы учились у наших высочайших профессионалов -
литературных сотрудников (мне довелось чаще всего работать с Аэли-
той Вячеславовной Мацко). И, видимо, не случайно редакция журнала
стала как бы кузницей творческих кадров для аппарата ЦК КПСС. Н. Б.
Биккенин, А. Е. Бовин, Ф. М. Бурлацкий, Б. Г. Владимиров, А. Г. Егоров,
Ф. Ф. Петренко, А. Р. Познер, И. П. Помелов, Г. Л. Смирнов, Р. П. Федо-
ров были приглашены в те годы (пишу здесь только о них) в Централь-
ный Комитет, в большинстве случаев на работу с пером в руках.

Подобная судьба не миновала и меня, но произошло это только пос-
ле второго приглашения. Сначала сделал мне его Ф. М. Бурлацкий, ког-
да ему поручили сформировать первую в аппарате группу консультан-
тов. По-моему, консультант - это самая интересная из всех работ, вы-
полнявшихся в ЦК. Она приравнивалась к заведующему сектором, но
консультант отвечал, скажем, не за отрасль промышленности, не за тер-
риторию страны, не за деятельность крупного государственного или
общественного органа, а... за свою собственную голову. Он никем и
ничем не руководил и, как правило, не занимался организаторской дея-
тельностью - его обязанностью было разрабатывать различные теоре-
тические и политические вопросы и писать, готовить доклады Генераль-
ного секретаря и другие материалы пленумов ЦК и съездов партии, вы-
ступления членов Политбюро, постановления Центрального Комитета
и т. п. Но отдел, в котором создавалась первая такая группа, занимался
проблемами социалистических государств, отношениями КПСС и СССР
с ними, а эта тематика не была для меня главной: намного важнее и бли-
же мне были проблемы внутренней жизни нашей страны. Я не успел изло-
жить свои сомнения по этому поводу, как Федор Михайлович спросил:

-	А сколько страниц в день ты можешь написать?

-	Если это научная целина, не больше двух.

-	Ну-у, нам надо намного больше...
Я не стал выяснять, какого же характера будут в этом случае матери-
алы группы, и что каждый из нас понимает под научной целиной, и нуж-
но ли ее будет поднимать вообще, а предложил:

- Тогда пригласи... - и назвал имя известного нам обоим талантли-
вого, хорошо и быстро пишущего человека.

Так и произошло, а я еще, наверное, года два или три проработал в
любимом журнале. Ну а затем, когда с приходом нового главного редак-
тора, отличного человека и прекрасного специалиста в свой области, но
крайне далекого от экономических проблем, в результате чего по ним в
журнале стали появляться поверхностные, полные всяческих неточнос-
тей скороспелки, да и обстановка в коллективе, на мой взгляд, заметно
ухудшилась, я принял очередное предложение и перешел в Отдел меж-
дународной информации ЦК партии. Но об этом чуть дальше. А пока -
еще несколько штрихов из нашей жизни и работы в «Коммунисте» 60-х.

Мой друг и соавтор по ряду материалов Б. Г. Владимиров, когда мы
писали с ним передовую статью к последнему, 18-му номеру журнала за
1965 г., втянул меня в новую для того времени постановку вопроса о
степени зрелости социализма в СССР. В конце концов мы сошлись на
том, что народное хозяйство страны стало зрелым, стал зрелым социа-
листический способ производства. После чьего-то окончательного ре-
дактирования статья вышла с таким текстом: «В результате предшеству-
ющего роста и совершенствования экономика страны является ныне зре-
лой, а социалистический способ производства в целом - развитым. Это
выражается прежде всего в создании могучих производительных сил, в
качественном их изменении, благодаря крупнейшим технико-экономи-
ческим сдвигам в производстве, его отраслевой структуре, способах
обработки природных материалов». Может быть, я не прав, но, кажется,
это было первое использование предложенных в свое время В. И. Лени-
ным терминов для характеристики степени зрелости социализма в це-
лом, отнесенное нами только (!) к производительным силам, народному
хозяйству и способу производства, а усилиями редактора, добавившего
понятие «развитой», - еще и к экономике нашей страны. В дальнейшем,
однако, эти формулировки стали использоваться в официальной литера-
туре, а затем, естественно, и в прочих публикациях как определение со-
стояния всего общества, хотя объективных, научных оснований для этого,
к сожалению, не было.

Зато были основания политические: общеизвестно, что провозгла-
шенные Хрущевым развернутое строительство коммунизма и его при-
ход в 1980 г. совершенно не просматривались по всем экономическим
параметрам, кроме предполагавшегося выпуска... минеральных удобре-
ний. Об этом говорит, например, сохранившийся у меня любопытный
документ, где позиции Программы партии по созданию материально-
технической базы коммунизма и подъему народного благосостояния с
учетом проекта плана на 10-ю пятилетку (1976-1980 гг.) сравнивались
с текущим выполнением и его перспективами. Постоянное забегание на
словах вперед при глубоком отставании от таких деклараций на деле -
типичная отрыжка сталинизма: вчера намеченное уже сегодня называть
достигнутым, достигнутое частное считать общим, а все это под бара-
банную дробь и фанфары объявлять очередной величайшей победой
партии и народа. Подобная практика, конечно, неизбежно вела к поли-
тическим конфузам, вызывавшим обычно приступ нового словотворче-
ства. Впрочем, подобная метода имела намного более продолжитель-
ную и распространенную во времени и пространстве историю - судя
хотя бы по словам Мефистофеля в «Фаусте» Гёте:

Из голых слов, ярясь и споря,
Возводят здания теорий.
Словами вера лишь жива.
Как можно отрицать слова?

Вот и в наше время в безвыходном положении руководству партии и
страны приходилось идти на то, чтобы отвергнуть прежние слова, то бишь
лозунги и всяческие постулаты, обставив это различными оговорками, и в
образовавшиеся пустоты вводить новые, тоже далеко не бесспорные. Так
произошло с развернутым строительством коммунизма и альтернативой
этой генеральной идее. От кавалерийских наскоков и сабельных замахов
на трудно различимый в тумане будущего бастион коммунизма надо было
срочно отказываться и заменять нх на нечто более благопристойное, в
большей мере отражающее реальности жизни. Им и оказалась формули-
ровка о якобы построенном у нас зрелом, развитом социализме. В истори-
ческом плане она как бы отодвигала нас назад, а в научном и политичес-
ком представляла собой шаг вперед, хотя и несколько вбок. Вперед - по-
тому что это была более трезвая оценка пройденного пути и достигнутого
результата. Вбок - потому что она ставила определенные ограничения
для действительно научного, объективного, беспристрастного, всесторон-
него анализа состояния общества. И все же это было лучше, чем пустопо-
рожняя пропаганда иллюзорных - в ближайшей исторической перспекти-
ве - целей и задач. Более того, новая трактовка в чем-то даже была небес-
полезна для постановки и решения некоторых практических вопросов:
как же так, социализм у нас развитой, а ручного неквалифицированного
труда - море; как же так, общество у нас зрелое, а миллионы людей живут
в бараках и коммунальных квартирах, и т. д.

Всех перипетий рождения идеи о зрелом состоянии социалистичес-
кого общества в СССР я не знаю и не могу назвать ее инициатора. Но, во
всяком случае, уже в 1967 г. Брежнев в докладе о 50-летии Октября ска-
зал как о само собой разумеющемся: «Развитое социалистическое об-
щество, построенное в нашей стране...» - и тем самым дал основание
историкам партии записать: «Советский народ первым в мире (курсив
мой. - Л. В.) построил развитое социалистическое общество». Однако
обществоведам пришлось поломать головы, чтобы подвести под эти
понятия - зрелый, развитой - мало-мальски убедительные научные ар-
гументы, тем более что наших теоретиков подстерегала здесь не всегда
замечаемая методологическая ловушка. Ее устройство, например, на-
глядно выявилось на примере двухподвальной статьи в «Правде», опуб-
ликованной вскоре после XXII съезда партии, где была сделана попытка
объяснить перерастание нашего государства в общенародное. Можно
понять возникшее тогда стремление отказаться от изжившего себя по-
ложения о диктатуре пролетариата и представить наше общество под-
нявшимся на новую ступень демократического развития. Но чтобы под-
твердить это, группа уважаемых авторов просто отняла у государства
диктатуры пролетариата ряд важнейших функций и приписала их ново-
му типу государства, «доказав» тем самым его новое качественное со-
стояние. Это явно не представляло собой сознательную профанацию
научной логики, но тем поучительнее был такой урок для тех, кто хотел
оставаться в ее пределах.

Поиск, выявление действительных аргументов не только «за», но и
«против» тех или иных положений теории и явлений практики состав-
ляет суть или, по крайней мере, одну из важнейших сторон научной ра-
боты. Именно по такому пути пошли мы с Ф. М. Волковым в статье
«Замечательное движение современности», опубликованной в «Комму-
нисте» (после чего мне и предложили работу в редакции этого журна-
ла). Пришлось выступить против политической и пропагандистской эй-
фории, сопровождавшей движение, как его называли, за коммунисти-
ческий труд, против опять-таки очередного забегания вперед при слиш-
ком явном отрыве от реальности. Памятна, скажу попутно, и статья в
нашем журнале, опубликованная под псевдонимом, «Социалистическая
собственность священна и неприкосновенна!». Ближайшим практичес-
ким следствием ее было приглашение мне перейти в журнал «Социали-
стическая законность» в качестве его главного редактора, что я сразу же -
с признательностью, конечно, - отклонил.

И была у нас еще одна форма работы - выполнение различных
просьб и поручений, поступавших из Отдела пропаганды ЦК КПСС.
Например, в архиве сохранилась большая, без малого на печатный лист
моя аналитическая записка «Экономическая теория (политическая эко-
номия) и ее освещение на страницах печати». Подготовлена она была в
разгар обсуждения назревших перемен в управлении промышленнос-
тью страны, в 1965 г., и направлена в ЦК за два месяца до его знамени-
того сентябрьского Пленума, рассмотревшего вопрос «Об улучшении
управления промышленностью, совершенствовании планирования и
усиления экономического стимулирования промышленного производ-
ства», т. е. о том, что позднее получило в литературе наименование хо-
зяйственной, или экономической, реформы, а в быту - реформы Косы-
гина. Она сыграла огромную роль в сфере общественного сознания и
значительную, на первом этапе своего существования, - в экономике
страны. К сожалению, здесь судьба этой во многом замечательной по-
пытки ускорить развитие нашего общества не может быть предметом
детального рассмотрения, но к каким-то ее моментам мы все же вер-
немся в других главах.

Пока же позвольте процитировать хотя бы кое-что из упомянутой
записки: «При существующей системе хозяйствования административ-
ное, волевое, чтобы не сказать - волюнтаристское, начало слишком час-
то раздувается в ущерб экономическому; несовершенство учета и отчет-
ности позволяет вполне благополучными цифрами прикрывать гигантс-
кие фактические потери; однобокие плановые и отчетные показатели,
применяемые для оценки работы предприятий, толкают их на вопию-
щую расточительность, сдерживают развитие техники и совершенство-
вание производства; действующие формы материального стимулирова-
ния таковы, что далеко не каждый работник может ощутить прямую связь
между получаемой долей общественного продукта и производительно-
стью своего труда, а тем более - результатами работы предприятия в
целом; методы хозяйственного и общегосударственного руководства
нуждаются в дальнейшей демократизации и т. д. и т. п.». Так или почти
так, резко и принципиально, оценивали, наверное, положение дел мно-
гие из тех, кто в разных формах участвовал в его обсуждении. А вот как
узко и обтекаемо это было преподнесено обществу в речи Л. И. Брежне-
ва на Пленуме: «Необходимо еще раз подчеркнуть, что Президиум Цен-
трального Комитета партии поставил вопрос об улучшении управления
промышленностью, о совершенствовании планирования и усилении эко-
номического стимулирования промышленного производства не потому,
что у нас обнаружились какие-то провалы в работе промышленности.
Конечно, ничего подобного у нас нет» (курсив мой. - Л. В.).

Ну а в записке далее говорилось о более глубоких причинах давно
очевидных для объективных наблюдателей проблем - о стремлении ла-
тать «тришкин кафтан» вместо того, чтобы принимать кардинальные
решения, об очевидном разрыве между политической экономией и эко-
номической политикой, между словом и делом, теорией и практикой, о
своеобразной апологетике социалистического общественного строя вме-
сто трезвого и глубокого анализа всех его сторон, изучения реальных
экономических противоречий, действительной диалектики развития на-
шего общества. «Корни такого положения были заложены Сталиным,
который еще в 1941 г. на встрече с учеными-экономистами бросил им
упрек: «Мы - правящая партия, а вы болтаете о противоречиях!» Этот
алогичный и антинаучный «тезис» имел и «теоретическое» выражение
в виде печально знаменитой формулы о полном соответствии производ-
ственных отношений характеру и уровню развития производительных
сил...» Смею полагать, что эти и другие мысли записки в то время не
были расхожими. Ну а о том, что они по обыкновению осели, в лучшем
случае, в архиве, говорит хотя бы то, что ни в научной, ни в пропаганди-
стской, ни тем более в хозяйственной практике подобные мысли еще
долгие годы сколько-нибудь заметным образом себя не проявляли.
Были и поручения, выполнение которых, можно сказать, представ-
ляло собой своеобразный экзамен на моральное право пропагандиро-
вать особенности социализма как общества социальной справедливос-
ти, - это личное вмешательство в судьбы людей, до которых она не толь-
ко не дошла, но и обернулась своей противоположностью. Вот у меня в
руках заметки по проведенному (по заданию редакции) расследованию
обстоятельств жизни И. И. Кириллова - сотрудника одного из научно-
исследовательских институтов. Вот копия обширной записки в Идеоло-
гический отдел ЦК КПСС «О Шавлюгине Федосе Дмитриевиче». В свое
время он был знаменитым, известным всей стране каменщиком. По по-
ручению Отдела ЦК мне пришлось детально разбираться в причинах
того, что его жизнь оказалась сломанной. В записке отражена информа-
ция, полученная при встречах со множеством людей, обобщены изучен-
ные документы, предложены конкретные меры для исправления допу-
щенной по отношению к человеку несправедливости. Вместе с тем про-
анализированы и более общие вопросы - почему у нас слишком много
«маяков», которые, быстро разгораясь, потом только чадят или гаснут
совсем? Кто виноват в том, что вместе с хорошим начинанием нередко
угасает и сам человек как личность, как передовой работник, новатор?
В материале отмечено, что, кому и как надлежало бы делать во избежа-
ние подобных явлений. Не скажу, что это была приятная форма работы,
но считал и считаю ее неизбежной и необходимой - для того времени,
конечно.

Глава, похоже, получилась слишком деловой, и у читателя может
сложиться впечатление, что мы были какими-то сухарями, занятыми
только работой и борьбой с ретроградами. Нет, конечно, - и сотрудники
редакции, и наши авторы в большинстве своем обладали немалым чув-
ством юмора и не упускали случая от души посмеяться над ситуацией,
над собой, разыграть друзей.

Скажем, приносит статью С. А. Хейнман - доктор экономических
наук, специалист по проблемам научно-технического прогресса, 13 лет
в лагерях ощущавший на себе его отсутствие, и рассказывает:

- Я пришел к Вам прямо от своего портного, которого знаю еще с
довоенных времен. Сегодня он поставил меня в тупик вопросом: «Вот
Вы, Семен Аронович, доктор наук, так ответьте мне, почему, когда наша
страна была отсталой, разоренной и нищей, ею руководили светлей-
шие умы, выдающиеся ученые, а теперь, когда она стала второй дер-
жавой в мире, богатой и сильной, ею руководят люди ограниченные и
часто просто неучи?» Я не нашел, что сказать портному. Может быть,
это сумеете Вы?

Ну над таким вопросом если и захочется посмеяться, то только го-
рестно...

Можно было, выйдя в коридор, голосом Левитана с его интонация-
ми объявить о чрезвычайно важном правительственном сообщении
(«Внимание! Внимание! Говорит Москва! Говорит Москва! Работают
все радиостанции Советского Союза!»), а когда все высыпали из своих
кабинетов, закончить его под смех друзей внутриредакционной инфор-
мацией.

Или, обнаружив в только что вышедшем томе собрания сочинений
основоположников марксизма впервые опубликованные живые, остро-
умные ответы Ф. Энгельса, презиравшего всяческое ханжество, на воп-
росы дочерей К. Маркса, выпечатать те, которые не позволяли опреде-
лить время их появления, раздать листки в отделы редакции с просьбой
высказать мнение о том, кто мог думать таким образом, - и получить
совершенно обескураживающие единодушные ответы, развеселившие
всех участников нечаянного эксперимента.

Ну а когда в нашем отделе все поразъехались - кто в отпуск, кто в
командировку, а я оказался в больнице (накануне Нового года и пред-
стоящей операции), Саша Бовин, работавший в философском отделе,
прислал такое письмо:

В экономической пустыне

Шуршанье зыбкого песка.

Где львиный рык гремел, там ныне

Безмолвье, холод и тоска.

Там лишь Мацко бросает тени,
Лелея львиной шерсти клок.
Она грустна, дрожат колени
Изящно выточенных ног.

Бодрись, о Лев, не падай духом,
В больничной вялой тишине
Постель тебе пусть будет пухом,
Мацко пусть явится во сне.

Настанет день - когтистой лапой

Сорвешь покровы и бинты,
И разбегутся эскулапы,
И выйдешь на свободу ты!

Пришлось ответить ему тоже в рифму, хотя мои строки вряд ли мож-
но назвать стихами. К тому же экономисту полагается быть более рассу-
дочным, чем философу, и мой ответ был явно менее художественным,
но не менее искренним:

Вдали от философских высей

Мой дух, казалось мне, поник,
Но фейерверк шутливых мыслей
Мне в сердце грустное проник,
И понял я: друзья и шутка -
Вот лучшее, что нам дано,
Привет друзей в одну минуту
Пьянит сильнее, чем вино.

Так пусть же дружба не ржавеет,
Пусть радость не покинет нас,
И шутки пусть не потускнеют
Ни в светлый, ни в тяжелый час!

В те годы меня еще слишком часто преследовали приобретенные в
лагере болезни, особенно «животные». Съесть что-нибудь порой было
просто невозможно, и острые приступы боли удавалось смягчать 20-30
граммами водки, настоянной на чае, - вместо завтрака. И когда я с тру-
дом приходил на работу, Борис Владимиров, видя мою зеленоватую фи-
зиономию и скрюченную фигуру и помогая мне, спускался в кабинет
М. П. Сакова и с наигранным возмущением говорил ему:

-	Михаил Пименович, уберите от меня эту пьяную морду!

Наш дорогой шеф прибегал к нам в комнату, видел мое состояние и
спрашивал:

-	Лев Александрович, Вы можете работать лежа?

И, получив утвердительный ответ, добавлял:

-	Идите, идите домой, а завтра принесите отредактированную ста-
тью...

Да, время работы в журнале было самым светлым за всю более чем
полувековую трудовую часть моей жизни, и я благодарю судьбу и дру-
зей за эту немеркнущую радость.
Глава 14
«ЗА НЕПЕНИЕ ПЕСЕН В СТРОЮ...»

Из Отдела информации - в Отдел пропаганды ЦК КПСС. -
Некоторые приемы частичного преодоления устаревших традиций. -
Кто и как тормозил движение мысли и дела. -
«Бег на месте - общепримиряющий».

Ситуация в «Коммунисте» изменилась, на мой взгляд, настолько, что
осенью 1965 г. я принял предложение о переходе в недавно образован-
ный Отдел информации ЦК КПСС во главе с Д. П. Шевлягиным. Оно не
во всем устраивало меня, прежде всего из-за международной, а не внут-
ренней направленности его деятельности. Да и главным образом орга-
низационный ее характер тоже не очень соответствовал моим наклон-
ностям. Но выбирать в тот момент было не из чего, и я стал инструкто-
ром этого отдела.

Основная его задача состояла в координации деятельности советс-
ких, как теперь принято на западный манер говорить, тазз тесйа, веду-
щих информационно-пропагандистскую работу на зарубежные страны.
Эта задача была объемной, разнообразной, достаточно специфичной,
можно даже сказать деликатной, и поэтому ее выделили из широкого
круга проблем, которыми занимались Международный отдел и Отдел
пропаганды ЦК КПСС. Но это неизбежно породило заметное дублиро-
вание в работе трех подразделений Центрального Комитета, и весной
1968 г. наш отдел был ликвидирован. Так что проработать там довелось
недолго - около двух лет или чуть больше.

Конечно, у его руководства были какие-то колебания в отношении
меня, ведь бывших заключенных на работу в аппарат ЦК практически
не принимали. Существовал, правда, один, насколько мне известно, пре-
цедент: первым заместителем заведующего Международным отделом
стал Р. А. Ульяновский, проведший в лагерях классический сталинский
срок - 17 лет. Не знаю, как произошло его назначение на этот пост, а
мою судьбу решил человек, о положительном вмешательстве которого в
нее я и помыслить не мог. Ведь полтора десятка лет ранее, будучи тогда
Секретарем ЦК партии и главным редактором «Правды», он принял оп-
ределенное участие по крайней мере в идейном погроме ленинградцев.
Им был, теперь уже член Политбюро, М. А. Суслов, сказавший, когда
ему предложили на рассмотрение мою кандидатуру:

-	Ну, сына Александра Алексеевича в аппарат ЦК мы возьмем не-
пременно.
Фраза эта, в которой прозвучали и уважение, и даже какое-то тепло
по отношению к отцу, в те годы еще мало кем из руководства проявляе-
мые, значила для меня намного больше, чем само назначение в отдел.
Именно после этих слов я считал себя как бы морально обязанным их
автору. Вместе с тем нельзя было недооценивать и сам факт моей рабо-
ты в ЦК: для достаточно широкого круга людей в Москве и Ленинграде,
знавших об этом, он говорил о полной реабилитации моих родственни-
ков куда убедительнее, чем не подкрепленные официальными публика-
циями слухи о ней. И когда вскоре после начала работы в отделе меня
попросили написать предвыборную речь для Суслова, я сделал это без
колебаний и, кстати, не приноравливаясь к его консервативным, о чем
уже был наслышан, взглядам. Его помощники свою оценку представ-
ленного материала высказали весьма оригинально:

-	Да, эта речь написана на уровне политических выступлений 30-х гг.!

Мне оставалось только гадать: или я не дотянул в ней до уровня
20-х гг., или сами помощники вошли в политическую жизнь страны по-
зднее, в те же 30-е, в первой половине которых еще билась живая мысль
в печати и в выступлениях руководящих работников на партийных съез-
дах и конференциях. Сейчас, работая над главой, я нашел рукопись речи
и понял наконец, почему ей дали такую высокую оценку. Она была выз-
вана не только слишком живой, слишком искренней формой выступле-
ния перед избирателями, но и забытым мной за 35 лет содержанием.
Оставляя в стороне изложение коренных проблем, стоявших перед об-
ществом, отмечу лишь, что в материале, с опорой на партийные доку-
менты 1965-1966 гг., предлагалась программа действий в только что
начавшейся пятилетке. Они сводились к решению пяти взаимосвязан-
ных хозяйственно-политических задач: ключевая состояла в том, чтобы
создать подлинное единство экономических интересов человека, кол-
лектива и общества; на этой основе, выдвигая на первый план экономи-
ческие методы управления, воздействия на общественное производство,
пробудить и широко развернуть самостоятельность, многообразную
творческую инициативу и ответственность каждого работника и кол-
лектива предприятия; таким путем полнее практически реализовать внут-
ренние возможности социализма, резко поднять эффективность народ-
ного хозяйства; на укрепившейся материальной базе значительно повы-
сить уровень жизни народа; в итоге - ускорить всесторонний прогресс
общества. Так, может быть, ни одной, наверное, строки из моего вари-
анта не оказалось в окончательном тексте выступления Суслова именно
потому, что предлагалась достаточно конкретная программа действий, а
не общие слова? Не знаю, не знаю...

В Отдел информации я пришел, когда он в основном был уже сфор-
мирован, и мне предложили на выбор работу в двух секторах. Один за-
нимался практически только организационной работой, другой же, кро-
ме того, в какой-то мере имел и творческую направленность. Естествен-
но, я выбрал второй и, оказавшись в секторе информационно-пропаган-
дистской работы на развитые капиталистические страны, получил в свое,
если так можно сказать, ведение два основных государства буржуазного
мира - США и Японию. Руководил сектором ставший затем моим близ-
ким другом Вольф Николаевич Седых - будущий собственный коррес-
пондент «Правды» в Париже, а затем директор издательства «Прогресс»,
известный франковед, литератор и в течение многих лет президент Об-
щества «СССР - Франция».

Некоторую тоску, признаюсь, наводила на меня организационная
часть работы - ознакомление с шифротелеграммами посольств и других
представительств нашей страны за рубежом, разбор разных планов и
отчетов подведомственных отделу организаций и т. п. Отдушиной же
были поручения, требовавшие определенной интеллектуальной нагруз-
ки, - работа для Брежнева, над программами по обществоведческим дис-
циплинам, о чем уже рассказано, подготовка нескольких аналитических
записок и других документов и, конечно, первые две зарубежные коман-
дировки.

В одной из них, в Великобританию, мне довелось возглавить группу
журналистов, пишущих на научные темы. В ее составе были признан-
ные мастера своего дела из центральных и региональных газет и журна-
лов. За две недели в Англии и Шотландии (не знаю, как сейчас, а тогда
там было принято несколько подчеркнуто различать эти части страны)
мы встретились с лауреатами Нобелевских премий и другими извест-
нейшими учеными, представлявшими самые разные области знаний, и
познакомились с новейшими достижениями науки и техники в атомной
энергетике, электронике, биохимии, генетике, радиоастрономии, меди-
цине, судостроении, морской добыче углеводородного сырья и т. д. Все
это было чрезвычайно интересно, но не меньшее значение для меня имела
сама атмосфера открытости, искренности, в которой проходили наши
встречи с этими людьми, составлявшими, можно сказать, гордость на-
ции. В живом общении с ними мы могли убедиться в их глубоко уважи-
тельном отношении к советской науке и технике, к нашей стране в це-
лом, к коллективистскому, пронизанному общенациональной идеей об-
разу жизни в СССР. Эта и следующая поездки сформировали мое убеж-
дение в том, что в западном мире мы всегда найдем - в самых разных
слоях общества - людей, с искренними интересом и теплом относящих-
ся к нашей стране, к ее проблемам и перспективам.

Однако при всей доброжелательности, с которой нас принимали бри-
танские ученые, был и эпизод, напомнивший о том, что в мире идет «хо-
лодная война». Дело в том, что меня направили в командировку под ви-
дом обозревателя Всесоюзного общества «Знание»: мое официальное
амплуа работника аппарата ЦК считалось для такой поездки у нас, и
тем более, наверное, у них, неуместным. Да и я, возможно, невольно дал
повод соответствующим местным органам для подозрений в свой адрес
тем, что, крайне не любя фотографироваться, всегда старался во время
этих процедур держаться где-то позади своих коллег и к тому же чаще
всего был в темных очках. То ли по этой, то ли по какой-то другой при-
чине на одном из последних приемов в Лондоне ко мне подошли два
специалиста в штатском и под видом светского разговора устроили мне
энергичную «прокачку» (кажется, это так называется на жаргоне специ-
альных ведомств), т. е. своеобразный перекрестный допрос. Думаю, что
мои собеседники были достаточно удовлетворены нашим общением,
поскольку, сообразив, в чем суть дела, я в том же темпе ответил на их
вопросы таким образом, что они убедились в главном: к спецслужбам я
отношения не имею.

С еще более пристальным вниманием к составу делегации встрети-
лись мы в Японии. Предпринятые еще в Москве попытки основатель-
нее замаскировать мою принадлежность к аппарату ЦК не дали замет-
ных результатов. На прощальном приеме нам вручили памятные подар-
ки, в том числе традиционную японскую одежду кимоно с выведенны-
ми на них иероглифами надписями, не без юмора отражающими те или
иные особенности каждого члена нашей делегации. На моем значилось:
«Главному пожарнику, который не хочет, чтобы знали, что он главный
пожарник». Строго говоря, если перевод точен, то это был комплимент,
поскольку пожарники, как известно, тушат уже пылающий огонь, но,
может быть, авторы имели в виду нечто противоположное? Как бы то ни
было, наша делегация молодых ученых делала все возможное для рас-
пространения самого эффективного средства борьбы с очагами сомне-
ний и опасений относительно нашей страны - максимально правдивой
информации о ее внутреннем положении и международной политике.

Эта более чем двухнедельная поездка оставила на всю жизнь неизг-
иадимое впечатление, по крайней мере в двух отношениях.

Во-первых, исключительно радушной, дружеской атмосферой, в
которой проходили организованные профсоюзами и Социалистической
партией Японии митинги, приемы, пресс-конференции, индивидуаль-
ные беседы, разговоры в сравнительно узком кругу, многочисленные
выступления в самых различных аудиториях. Формально лекций мы не
читали, поскольку этот вариант контактов японские власти запретили
как коммунистическую пропаганду. Но и ответы на вопросы, порой мно-
гочасовое обсуждение проблем, интересующих обе стороны, давали
прекрасную возможность найти общий язык с представителями самых
разных слоев японского общества. Наша поездка получила весьма объек-
тивное и доброжелательное освещение в печати и на телевидении Япо-
нии. Ну а совещание в посольстве СССР, беседы с представителями дру-
гих советских учреждений в Японии позволили собрать полезный и до-
статочно обширный материал для сектора и Отдела информации.

Во-вторых, сам образ жизни японцев, их психология, быт, традиции
оказались для нас такими необычными и в чем-то неуловимом настоль-
ко притягательными, что привели меня в состояние, напоминавшее раз-
двоение личности, на выход из которого понадобилось почти столько
же времени, сколько и на погружение в него. Я почти забыл, что где-то
там, в Москве, есть дом и семья, есть работа, и, вернувшись, сначала
выполнял свои бытовые и служебные обязанности как бы механически
- и это был один человек, а другой с некоторым удивлением наблюдал
его со стороны. Ни одна из стран, в которых довелось побывать позднее,
как бы ни были они каждая по-своему интересны и прекрасны, психоло-
гически не затягивала меня так в себя, как Япония. Можно сказать, что в
этом смысле у меня и сейчас в памяти сохранилось свое собственное
«японское чудо», знакомству с которым я больше всего обязан тонкому
наблюдателю и аналитику, одному из лучших отечественных журналис-
тов В. В. Овчинникову, в то время работавшему там в качестве коррес-
пондента «Правды».

Где-то к концу работы в отделе Г. А. Арбатов, тогда сотрудник Меж-
дународного отдела, покидавший аппарат ЦК, чтобы создать академи-
ческий Институт США (позднее - и Канады), предложил мне:

-	Переходи-ка со мной в институт на любую должность: хочешь -
заместителем директора, хочешь - заведующим отделом.

Предложение было лестным, открывавшим хорошие научные и про-
чие перспективы. И все же пришлось ответить:

-	Спасибо огромное за такое интересное предложение. Я понимаю,
что, анализируя положение дел в Америке и снабжая этой информацией
руководство и общество, ты, наряду с решением других задач институ-
та, будешь показывать наше отставание во многих сферах жизни и тем
самым способствовать их совершенствованию. Все это очень важно и
нужно, но это окольный путь. А я вижу слишком много глупостей, бе-
зобразий и несправедливостей, творящихся в стране, и буквально нена-
вижу стоячее болото, в которое она погружается, с горечью смотрю на
нежелание и неспособность верхов создать условия для действительно-
го прогресса общества. Это с одной стороны. С другой - впереди, трез-
во говоря, не так уж много времени - мне пошел пятый десяток, - чтобы
попытаться хоть чем-то помочь оздоровлению обстановки. Так что околь-
ный путь для меня - непозволительная роскошь. Я хочу напрямую зани-
маться нашими внутренними проблемами...

Юра (так друзья называют Георгия Аркадьевича) понял этот разго-
вор правильно и в дальнейшем предоставил мне весьма ценную воз-
можность на протяжении десятков лет знакомиться с научной продук-
цией возглавляемого им института.

Всячески пытаясь смягчить личностный характер книги, оставляю
в стороне другие воспоминания о работе в Отделе информации и скажу
еще лишь о том, что в большинстве своем он состоял из очень квалифи-
цированных сотрудников. После его ликвидации многие из них пере-
шли на ответственную работу в Министерство иностранных дел, Аген-
тство печати «Новости» и иные центральные организации, стали посто-
явными корреспондентами наших ведущих средств массовой информа-
ции в зарубежных странах и т. д. Двум же сотрудникам отдела, в том
числе мне, предложили остаться в аппарате ЦК КПСС, предоставив воз-
можность выбора наиболее подходящего, на мой взгляд, подразделения.
Гак я оказался в Отделе пропаганды, где проработал шесть лет - снача-
ла в качестве лектора, о чем упоминалось выше, а затем консультанта.

Служба в этом отделе, о чем тоже кое-что уже рассказано в предыду-
щих главах, началась с мелкого, но символичного эпизода, живо напом-
нившего мне случай еще из курсантской жизни. Под командованием стар-
шины Красильного (к сожалению, не помню его имени-отчества) наша
Х-я батарея Одесского артиллерийского училища большой мощности
имени М. В. Фрунзе возвращается в свое расположение после занятий
строевой подготовкой. Происходит это в 1943 г. в городе Сухой Лог Че-
лябинской области. Ноги курсантов в обмотках и ботинках с подковка-
ми. Вокруг осенняя сырость и непролазная грязь, и только около распо-
ложения батареи - а она размещалась в бывшем здании администрации
шамотного завода - неширокая полоска асфальта. Цокаем по нему под-
ковками, стараясь хоть немного сбить грязь с обуви, и старшина коман-
дует:

- Бат-т-арея, стой! Нале-во! Равняйсь! Смирно! Курсант такой-то,
выйти из строя!

Хлопаю по плечу впереди стоящего, выхожу строевым шагом и по-
ворачиваюсь кругом.

- Курсант такой-то! За непение песен в строю объявляю два наряда
вне очереди! Становитесь в строй!

- Есть, встать в строй!

Взыскание заслуженное, поскольку я, четко выполняя уставные ко-
манды и распоряжения, вместе с тем считал пение по приказу, уж пра-
вильно или неправильно, насилием над душой человека. И когда сам
стал офицером, памятуя об этом, сначала всегда спрашивал своих под-
чиненных: «Споем, ребята?» И тогда песня действительно лилась от той
самой души...

Формулировка же старшины стала чуть ли не девизом, своеобраз-
ным лейтмотивом моей дальнейшей жизни - не петь в строю по прика-
зу, чего бы это ни стоило, не вливать свой голос в холуйский хор, славя-
щий очередного «вождя». Думаю, придерживаться этого принципа уда-
валось достаточно последовательно, некоторым подтверждением чего
может служить дошедшая до меня фраза, сказанная Г. Л. Смирновым:
«Никогда заранее не знаешь, что он напишет...» И это была не критика, а
вполне уважительная констатация факта. Я ведь и из нравившейся мне
сферы вузовского преподавания ушел в какой-то мере потому, что не
хотел из года в год возвращаться к одним и тем же устоявшимся, обяза-
тельным формулам, стремился к большей степени творчества, чем это
было возможно, как мне казалось, в роли педагога.
Так вот о символичном пустяке... По приходе в отдел я был разме-
щен в большой комнате, где уже находились трое моих новых коллег -
лекторов. Предназначенный мне стол оказался около окна, но свет из
него падал справа, что было крайне неудобно для пишущего человека.
Сесть спиной к моим товарищам я не мог и поэтому поставил стол наи-
скосок, что частично решало проблему дневного освещения Но это про-
тиворечило аппаратным традициям, и старый служака, заведующий сек-
ретариатом отдела, обходя помещения после окончания рабочего дня,
водворил стол на полагающееся тому место. Утром я опять поставил
его по-своему, а вечером он вернул его в прежнее положение. Молчали-
вая борьба продолжалась, наверное, с месяц, пока наш ревнитель по-
рядка не махнул рукой на нас - на стол и на меня. Вот такой «косой»
взгляд на устаревшие порядки, а главное, на традиционные, стандарт-
ные, приевшиеся мысли был характерен для значительной части работ-
ников как в секторах аппарата, так и прежде всего в группах консультан-
тов, появившихся в ряде отделов ЦК и состоявших в основном из лю-
дей, уже познавших до этого сладко-горький вкус плодов самостоятель-
ного творчества в различных сферах науки и журналистики.

Конечно, аппарат, его традиции воспитывали нас, сотрудников, но и
мы в какой-то мере воспитывали его, вольно или невольно внося те или
иные новые черты в характер взаимоотношений, в образ мыслей, в граж-
данские, партийные, человеческие позиции друг друга и наших руково-
дителей. Работало большинство из нас не за страх, а за совесть, поскольку
мы надеялись, что результаты наших усилий принесут какую-то пользу
стране. Нередко - до глубокой ночи, в выходные дни. Часто эти бдения
разделял с нами и А. Н. Яковлев, которому однажды мы в шутку предъя-
вили счет на многие сотни дней переработок и получили в этом же духе
ответ, что в партийном аппарате профсоюзные правила охраны труда ие
действуют. Бывало, особенно когда я уже работал в группе консультан-
тов (тогда ее возглавлял Р. И. Косолапов), уезжаешь среди ночи и только
просишь водителя: «Скорей, пожалуйста, скорей...» - потому что того и
гляди не выдержит сердце. Влетаешь домой, пальто в сторону, падаешь
на тахту, чтобы тут же получить болеутоляющий укол и горчичники. И
ничего - никто ни за глупость, ни за доблесть такое отношение к работе
не почитал, это была элементарная норма нашей тогдашней жизни.

Существовали, однако, и другие, глубоко въевшиеся в плоть и кровь
аппарата и явно шире распространенные нормы, его традиции. Так, одно
из самых примечательных - но не замечательных! - качеств отечествен-
ной, в том числе и партийной, бюрократии состояло в ее феноменаль-
ной способности десятки лет отторгать, отталкивать от себя очевидно
прогрессивные идеи, если они требовали для своей реализации каких-
то изменений в сложившихся звеньях управления, их взаимоотношени-
ях и тем более кадровых перемен, не гарантирующих принимающим
решения продвижение вверх по служебной лестнице или хотя бы со-
хранение достигнутого ими положения. «Где бы ни работать - лишь бы
не работать!» - такая подленькая формула не могла родиться в созна-
нии рабочего у станка или пахаря в поле, это плод мечтаний и отзвук
реального бытия бюрократа - специалиста по имитации бурной дея-
тельности.

Но простым «Нет!» арсенал средств борьбы за спокойную, болото-
образную жизнь не ограничивался. Было немало более совершенных
методов. Например: подхватить идею, нажить на ее оглашении мораль-
но-политический капитал (произнести речь, сделать доклад, издать по-
становление, указ и т. п.) и - похоронить замысел на практике. Здесь
гоже есть свои нюансы: или постараться забыть о нем, или не разраба-
тывать механизма его реализации, или не выделять вовремя необходи-
мых ресурсов, или не контролировать ход исполнения принятых реше-
ний, или не развивать их в соответствии с изменениями в окружающем
мире, или якобы в порядке уточнения прежних идей выдвигать новые,
нередко - «в виде исключения», «временно», по тем или иным сторонам
вопроса, что на деле компрометирует или вообще сводит на нет заду-
манное, провозглашенное, ожидаемое. Да и мало ли что еще сообразит
выведенный из социальной спячки бюрократ, почуявший опасный для
него лично и потому такой отвратительный ветер перемен!.. Добавлю-
ка в связи с этим к жизненному опыту, который есть у каждого, несколь-
ко собственных наблюдений, относящихся ко времени моей работы в
Отделе пропаганды, в 1968-1974 гг.

По какому-то поводу пришлось мне поинтересоваться состоянием
социалистического соревнования и его практической ролью в жизни
страны. На мой взгляд, существовало ни много ни мало 16 принципи-
альных недостатков в его организации. С их характеристикой я и выс-
|упил на партийном собрании отдела. А буквально наутро от кого-то из
Секретарей ЦК нашему руководству поступило распоряжение немед-
ленно начать подготовку постановления Центрального Комитета по это-
му вопросу. И оно было разработано (не помню, почему без моего уча-
стия), и принято ЦК, и вышло в свет, но вряд ли хоть у кого-нибудь
вызвало желание тотчас засучить рукава и взяться за дело по-новому.
Так произошло потому, что в нашем отделе критическое отношение к
сложившейся практике соревнования в стране встретило понимание и
поддержку, но позиция других, отраслевых отделов несла на себе пе-
чать явной кондовости, откровенного нежелания преодолеть инерцию
мышления и методов управления этим процессом. Предложенные но-
вации в подходе к нему ими не воспринимались, и в результате вынуж-
денных компромиссов традиция вновь взяла верх над потребностями
жизни. Нужно было коренное, качественное изменение самого подхода
к соревнованию, а документ представлял собой, как это все чаще про-
всходило в таких случаях, очередную грамотную жвачку, которая ну
никак не могла задеть чью-то душу и разум. Это было очевидно уже из
самого его названия - «О дальнейшем улучшении организации социа-
листического соревнования», и каждая строка документа полностью
подтверждала такое соображение.

В самом деле, если вы возьмете в руки том из серии «Коммунисти-
ческая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, кон-
ференций и пленумов ЦК», где опубликовано это постановление, то в
глаза бросится множество однотипных наименований содержащихся там
материалов: о дальнейшем улучшении и даже дальнейшем совершенство-
вании руководства,., деятельности,., работы,., организации,., условий,.,
использования... и т. п. Как видите, сами заголовки документов ЦК пре-
допределяли их существо, настраивали их создателей и читателей не на
кардинальные изменения в той или иной сфере, а лишь на улучшение
уже улучшенного и совершенствование и без того совершенного. Такая
страусиная позиция могла способствовать только притуплению полити-
ческого зрения, ослаблению политического сознания, одряхлению по-
литической мускулатуры партии. В этом же сугубо стандартном духе
было подготовлено в конце концов и постановление о соревновании,
которое привожу лишь в качестве примера того, как дело губилось в
зародыше, еще на стадии формулирования задач, когда живая идея пре-
вращалась в голую схему, не дающую ответа на главный вопрос - как
изменить устаревшую практику, как сделать человека лично заинтере-
сованным в действительно инициативном, активном и экономически и
социально эффективном участии в общественном производстве. Все
оставалось на уровне самых общих призывов, которые сами по себе не
могли, конечно, переломить привычный, с каждым годом все более за-
формализованный ход событий.

И вот здесь возникает вопрос более общего порядка, далеко выходя-
щий за рамки приведенного примера: кто же виноват в таком оскопле-
нии жизни - заказчики или исполнители? Может быть, в разной степе-
ни, но, по-моему, обе стороны. Первые не считали для себя возможным
думать глубже и говорить содержательнее, смелее, острее, интереснее,
чем вышестоящий руководитель, вторые писали для них доклады и речи
так, чтобы не подвести своих заказчиков, нарушив это золотое правило
выживания на Олимпе власти. Но ведь, получая материалы, написан-
ные в одном и том же ключе («Все хорошо, прекрасная маркиза, за ис-
ключеньем пустяка», который и требует некоторой работы по улучше-
нию, совершенствованию и т. п.), и в едином, одинаково пресном стиле,
сами будущие ораторы и публикаторы укреплялись в мысли, что имен-
но так и только так они могут и должны выступать в качестве полити-
ческих деятелей.

Разорвать этот порочный круг было практически невозможно. Лю-
бые, самые скромные попытки сказать что-то свежее не только по суще-
ству, но даже и по форме пресекались отовсюду - сверху и снизу, снару-
жи и изнутри. Однажды Лукич (Г. Л. Смирнов) прямо сказал мне:

- Лев, прошу тебя: не высовывайся со своими идеями...
И дальше как-то аргументировал этот призыв умерить критическое
отношение ко многим сторонам нашей действительности, после чего я
стал именовать эту сумму его, философа, взглядов не иначе как «учени-
ем Лукича о невысовывании». Он совершенно трезво оценивал доста-
точно сложную обстановку, в которой мы работали, и в своей последней
книге «Уроки минувшего» написал, в частности: «В тезисах к 50-летию
Октября, к 100-летию Ленина мы стремились, как могли, создать целос-
тную и вместе с тем сложную картину исторического развития страны,
сформулировать теоретические и политические оценки наиболее слож-
ных и острых этапов советской жизни, реалистически обозначить наи-
более важные тенденции современности. Конечно, критическая струя в
документах была слабой, но если мы ее усиливали, возникали возраже-
ния и вмешательства начальства» (курсив мой. - Л. В.).

Подтверждаю эти наблюдения: на полях доклада, написанного вес-
ной 1974 г. для кандидата в члены Политбюро, Секретаря ЦК КПСС
Б. Н. Пономарева, читаю недоуменную пометку его помощника: «Это дол-
жен сказать Б. Н. ?» - а на другой странице - самого Бориса Николае-
вича: «Озадачивание?» Пожалуй, не просто трудности нашей работы,
но даже трагизм всей общественной ситуации, когда член высшего ру-
ководства страны открещивается от возможности высказать животрепе-
щущую истину, можно понять, прочитав вызвавший его тревогу весьма
деликатно составленный мной текст: «Теперь уже для всех, наверное,
очевидно, что повышение эффективности экономики, ускорение науч-
но-технического прогресса, перелом в решении проблемы качества про-
дукции и многие другие важнейшие вопросы нашего хозяйствования в
решающей мере упираются в тот факт, что в свое время верно служив-
шая нам система управления народным хозяйством ныне во многом ус-
тарела и не отвечает в должной степени потребностям сегодняшнего, а
тем более - завтрашнего дня». Докладчик при обсуждении варианта ма-
териала даже специально сказал, что он вообще решительно против ка-
кого-либо «озадачивания» в его выступлении.

Таков лишь один из многочисленных примеров того, насколько ос-
торожно-боязливыми или, если хотите, умудренно-опытными были те,
кто входил в ближайшее окружение Генерального секретаря, как не мог-
ли и не хотели они быть первыми или хотя бы самостоятельными даже в
самой малости: «Это должно прозвучать только на съезде партии», «Это
должен сказать только Генеральный...» - тоже цитаты из разговоров с
нашими «олимпийцами». Но ведь и он (речь здесь идет о Брежневе и его
окружении) был лишь одним из них, прошел ту же школу политическо-
го выживания и, как и все, отнюдь не порывался сколько-нибудь ощути-
мо, а уж тем более кардинально изменить сложившийся порядок вещей.
Думаю даже, что большинство высших руководителей вообще вряд ли
осознавали не только тупиковый, но и гибельный в исторической перс-
пективе характер пути, по которому они продолжали вести страну. Не
видя, не слыша, не понимая и не желая понимать этого, цепляясь за дав-
но устаревшие формы организации общественной жизни, они собствен-
ными руками невольно готовили почву для краха партии, страны, соци-
ализма. А ведь многие из них читали и заучивали, что «В начале было
Слово... И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и
истины...». Не вдаваясь в трактовку библейского текста и проводя лишь
поверхностную, но небесполезную аналогию (а скорее, противопостав-
ление), скажу лишь: не осталось у нас ни благодати, ни истины, потому
что наши «пророки» забыли не только Священное Писание, но и заветы
Ленина, один из которых - «Хранить наследство - вовсе не значит еще
ограничиваться наследством» - сами же не раз цитировали. Охранитель-
ная доминанта в их сознании и управленческой практике полностью за-
давила не менее важную идею динамичного развития самой природы
общества как единственно возможной формы и главного условия его
существования.

Что же касается нас, работников совершенно другого уровня, то в
нашем арсенале было, к сожалению, слишком мало способов публично,
то есть в подготавливаемых документах, назвать вещи более или менее
своими именами. Один из них - предложить нашим заказчикам нечто
новое как само собою разумеющееся, ими провозглашенное, а поэтому
и обязывающее их следовать ему в дальнейшем. Конечно, при этом от-
части возникал какой-то привкус выдачи желаемого за действительное,
но, так или иначе, оно приковывало внимание нашего главного читателя
к проблеме, и теперь уже от него зависело поддержать или отвергнуть
написанное. Скажем, в моем варианте материала для беседы в 1970 г.
кандидата в члены Политбюро, Секретаря ЦК КПСС с немецкими това-
рищами (из ГДР, конечно) содержались тезисы о том, что мы снова и
снова возвращаемся к анализу природы социализма, к научной характе-
ристике современного этапа развития нашей страны; что формируются
реалистические представления о советском обществе, уровне его раз-
вития, путях движения вперед и действительных возможностях; что идет
процесс сближения практики социализма с его идеалом; что массовая
пропаганда строится с учетом выяснения общественного мнения и все
больше поворачивается от свершившегося к настоящему и предстояще-
му. Не упоминаю о многом другом, не менее существенном, и отмечу
лишь, что только через 13 лет в статье Ю. В. Андропова наряду с други-
ми важными позициями было сказано, наконец, долгожданное и обна-
деживающее: «Нам надо трезво представлять, где мы находимся... Ви-
деть наше общество в реальной динамике, со всеми его возможностями
и нуждами - вот что сейчас требуется». В первоначальном варианте ста-
тьи, по словам Б. Г. Владимирова, бывшего в то время помощником Юрия
Владимировича, было сказано определеннее: «Нам надо понять, в каком
обществе мы живем». Опубликована же эта принципиальнейшая мысль,
как видим, в другой, более расплывчатой форме. Но даже такая осто-
рожная постановка задачи открывала перспективы для настоящей от-
крытой научной дискуссии о природе нашего общества, целях и путях
его перестройки. Однако скорый уход автора из жизни снова отодвинул
подобные мечты и планы.

А другой прием тот же Г. Л. Смирнов сформулировал в одном из
разговоров со мной так: «Сказать о недостатках в положительном пла-
не». Лукич был глубоко порядочным человеком, и я понял его правиль-
но: не выдавать, разумеется, недостаток за достоинство, но показать от-
рицательные факты, явления, процессы на фоне уже проводимой, или
хотя бы намечаемой, или уже начатой работы по их преодолению. Так
что тексты тех лет надо было не только писать с подтекстом, но точно
так же и читать их...

Была и более мягкая форма умиротворения начальственного созна-
ния ради оглашения существенных для страны идей - ослабление мас-
штаба и значимости огорчительных фактов путем некоторого прини-
жения их отрицательного влияния на общество. Не хочу ни на кого
возводить напраслину, но, например, мне всегда казалось, что с легкой
руки А. Н. Яковлева в политический лексикон вошло повсеместное
употребление (и злоупотребление!) вместо понятия «явление» слова
«проявление», придающего какому-либо описываемому процессу как
бы не закономерный, куда более поверхностный и вроде бы не массо-
вый характер.

Впрочем, при использовании всех этих приемов, как и в любом деле,
надлежало руководствоваться чувством меры, чтобы не попасть в си-
туацию то ли анекдота, то ли были, связанной с А. В. Коробовым. В
начале 60-х гг., когда он был заместителем председателя Госэкономсо-
вета Совета Министров СССР, молодой подчиненный принес написан-
ный для него доклад. Анатолий Васильевич полистал документ и яко-
бы сказал:

- Ну что это такое? На каждом шагу - недостатки, недостатки, недо-
статки...

Подумал и добавил:

- А знаешь, ведь недостатки - это наши неиспользованные резервы,
а резервы - это же наши преимущества! Вот в этом духе и переделай
доклад...

Спустимся, однако, чуть ниже, на следующий от самой вершины этаж
аппаратной иерархии, где чаще всего и особенно усердно усреднялись
(чтобы не сказать - сводились к обязательным банальностям) такого рода
документы. Скажем, «Аэн» дает мне поручение:

- Надо поехать на дачу Горького и помочь группе, готовящей всту-
пительную речь Брежнева и доклад Полянского на Третьем Всесоюз-
ном съезде колхозников. Все написано, но все - не то, что нужно.

Ехать мне не хочется, поэтому рождается не очень убедительный
довод:

- Но ведь я мало что понимаю в сельском хозяйстве...
В голосе «Аэна» появляются металлические нотки:

- Надо поехать и подумать...

Подумали и переделали оба материала, работа над которыми сверх
обычных трудностей осложнялась тем, что речь Брежнева не должна
была обескровить доклад, а доклад не должен был оказаться содер-
жательнее речи. Оба материала прошли без каких-либо претензий со
стороны нашего руководства, после чего они попали в руки помощни-
ков выступающих. И тут, видимо, изменилась исходная задача, речь
Брежнева по существу превратилась в большой основной доклад, а
доклад члена Политбюро и первого заместителя Председателя Совета
Министров СССР Д. С. Полянского довели до рекордного уровня бес-
содержательности. Да и впрямь - лучше было опозориться пустым вы-
ступлением, нежели вызвать недовольство Генсека слишком дельным,
которое хоть как-то конкурировало бы в глазах слушателей и читате-
лей с его речью. Воистину - всяк сверчок знай свой шесток, особенно
если он расположен высоко и падать с него, надо полагать, бывает очень
больно.

К слову, одна из таких работ, когда пришлось спасать материал, при-
вела к неожиданному предложению. Началось с обычного рефрена
«Аэна» - «Надо подумать». На этот раз в качестве пожарной команды я
был откомандирован в соседнее здание, в Отдел оргпартработы, где про-
буксовывала подготовка речи Секретаря ЦК И. В. Капитонова, с кото-
рой он должен был выступить в Эстонии. Мы выполнили и эту работу,
причем настолько уважительно и деликатно по отношению к республи-
ке и всей Прибалтике, истории и национальным особенностям этого ре-
гиона, что мне совершенно официально было предложено поехать в
любую из трех стран, его составляющих, в качестве второго секретаря
ЦК местной компартии, т. е. фактически «руки Москвы» (по традиции
первым должен был быть представитель титульной национальности).
Такое амплуа автоматически влекло за собой членство в ЦК КПСС, и
Верховном Совете СССР и т. д. Приличия ради я взял сутки на размыш-
ления и, следуя своему давнему решению не становиться публичным
политиком, отказался, формально сославшись на действительно тяже-
лую болезнь матери. Яковлеву я об этом даже не сказал, поскольку уже
сталкивался с его странной, несколько нервозной, что ли, реакцией ни
те или иные формы признания результатов моей работы, поступавшие к
нему со стороны, хотя сам он не раз публично высоко оценивал, напри-
мер, документы, подготовленные мной по итогам некоторых команди-
ровок. Впрочем, тут мы вплотную подходим к области интриг, даже не-
вольное прикосновение к которым претило мне тогда и недостойно опи-
сания сейчас. Лучше продолжу рассказ о силах и методах, противосто-
явших не только в партийном, но и в государственном аппарате попыт-
кам критически оценить положение дел в стране и внести конструктив
ные предложения о путях и способах его исправления.
Год 1969-й или максимум 1970-й. Мои друзья по работе в Отделе
пропаганды Б. Г. Владимиров и Р. И. Косолапов, а также я получили
задание подготовить материалы к пленуму ЦК по проблемам научно-
технического прогресса. (Г. А. Арбатов, не зная об этом, в своих воспо-
минаниях ошибочно полагает, что первая такая попытка была предпри-
нята лишь после XXIV съезда партии, где-то в 1972-1973 гг.) Эта рабо-
та памятна потому, что, сознавая остроту проблемы, от решения кото-
рой зависело все будущее страны, мы работали с колоссальным подъе-
мом. Я даже сказал при обсуждении подходов к теме: «Надо написать
такую речь Генерального и такое постановление Пленума, чтобы они
прозвучали как набатный колокол! В конце концов, должно же руковод-
ство понять, что без научно-технической революции страна погибнет
как великая держава». И мы всего-навсего втроем, не выезжая ни на
какие дачи, действительно сделали эту работу так, что она была принята
тогда еще вполне дееспособным Брежневым безоговорочно, без претен-
зий и поправок.

Материалы разослали по министерствам и ведомствам, чтобы со-
брать их замечания и предложения. И они поступили в ЦК, и все они
были нацелены прежде всего на то, чтобы отмести назревшее новое,
без чего развитие науки и техники и широкое использование их дости-
жений в каждом звене народного хозяйства по-прежнему не могло по-
лучить никакого простора и ускорения, и на то, чтобы не заменять при-
вычное, устоявшееся, уютное _ непривычным прогрессивным, требу-
ющим основательной ломки методов работы государственных струк-
тур. Вместо этого все дружно обещали немедленный взлет науки и тех-
ники при условии непомерных, отсутствующих у государства капиталь-
ных вложений в них. И когда в каком-то звене аппарата - это происхо-
дило уже без нас - всё, против чего протестовали министерства и ве-
домства, из первоначальных документов вычеркнули, а предложенное
ими (повысить, ускорить, обязать и т. п.) вписали, то в результате по-
лучился... ноль. С такой пустышкой выходить на люди было просто
невозможно.

Прошло, наверное, года два, проблемы научно-технического прогрес-
са обострились еще больше, а с ними - и проблемы экономики, а с ними
и всего состояния общества, и решено было вернуться к идее проведе-
ния пленума ЦК. Я был включен в состав значительно расширенной ра-
бочей группы, о которой рассказано в воспоминаниях Г. А. Арбатова,
по, как только первая часть ее приехала на выделенную для выполнения
этой задачи служебную дачу, у меня начался такой сердечный приступ,
что я должен был немедленно вернуться в город. Болезнь затянулась, и
пришлось предложить заменить меня одним из коллег, ставшим с тех
пор непременным участником всех очередных, на протяжении многих
лет, попыток подготовить пленум по научно-техническому прогрессу.
Менялись группы, расширялись их состав и масштабы работы, но ре-
•ультат оставался неизменным: интересы министерств и ведомств все-
гда оказывались сильнее коренных, жизненных интересов страны в це-
лом, и пленум по этому вопросу так никогда и не состоялся. Правда,
летом 1985 г Горбачев и Н. И. Рыжков все-таки подготовили и провели
совещание в ЦК по вопросам ускорения научно-технического прогрес-
са, причем доклад Генсека назывался весьма многообещающе - «Ко-
ренной вопрос экономической политики партии». Однако и эта, столь
запоздалая попытка пришпорить развитие науки и техники, а главное,
создать условия для массового, повсеместного применения их достиже-
ний в народно-хозяйственной практике сколько-нибудь заметных резуль-
татов не дала. О некоторых причинах такого хода событий заинтересо-
ванный читатель может узнать из книги Николая Ивановича «Десять лет
великих потрясений».

Впрочем, не стала ли эта акция просто одной из первых в длинном
ряду прочих, заведомо обреченных на неудачу в условиях, когда глав-
ным делом главы партии и государства стали... слова, крайне слабо под-
крепляемые конкретными делами? С приходом Горбачева на высший пост
он довольно быстро раскрепостился, что было полным контрастом его
поведению в первый период пребывания в ЦК еще в качестве Секретаря
по вопросам сельского хозяйства. Тогда на трибуне в нашем Отделе сто-
ял красный от волнения и боявшийся оторваться от текста человек, не-
давно приехавший из провинции и понимавший, что он выступает пе-
ред профессиональными пропагандистами. Но вскоре по количеству
произносимого он оставил всех нас, вместе взятых, далеко позади: не-
держание речи на протяжении всех лет пребывания на вершине власти
стало излюбленным занятием нового Генсека.

Приведу конкретный пример. Главный редактор самой массовой тог-
да газеты «Труд» просил организовать встречу Председателя Правитель-
ства с читателями, обращавшимися в редакцию со множеством недо-
уменных вопросов по поводу хода перестройки. Как заведующий Отде-
лом информации Совета Министров СССР я доложил об этой идее
Н. И. Рыжкову и поддержал ее.

- Хорошая мысль, - ответил он. - Но я должен посоветоваться с
Горбачевым.

Много раз мы возвращались к этому вопросу, но только через не-
сколько недель разговор продолжился по существу:

- Николай Иванович, Вам удалось посоветоваться с Горбачевым по
поводу идеи «Труда»?

- Да, наконец-то.

- И что же он ответил?

- Сказал: «Очень интересное предложение. Но давай проведем это
не в Совете Министров, а по линии ЦК».

И вот с разных концов страны в ЦК созывается народ (не знаю, были
ли среди них читатели «Труда» с их вопросами), чтобы «посоветоваться
с ним». Люди начинают рассказывать о правде жизни, как она есть, вно-
сить конструктивные предложения, но Горбачеву неймется, хорошо, если
полтора-два выступления выслушает, а затем срывается с тормозов и
топит всех и всё в потоке своего словоизвержения, за которым нет ника-
кого реального дела. В одной из глав уже сказано (прошу извинить за
повторение), что на наше несчастье во главе страны оказался Пустоме-
ля, а мы - тоже хороши! - это поняли далеко не сразу и пошли за ним.
11равда, при тогдашней системе власти у нас - у партии, у народа, по
существу не имевших возможности влиять на подобные решения, - вы-
хода-то другого и не было. К тому же он все-таки был пограмотнее и
поживей умом, чем его предшественник, заметно моложе и динамичнее
всех предыдущих Генсеков, и уже это казалось благом. Поэтому боль-
шинство общества в первое время приняло его появление на самой вер-
шине управленческой пирамиды с искренней радостью, а главное - с
надеждой на кардинальные изменения в стране. И они произошли, толь-
ко в диаметрально противоположном направлении тому, ради которого
стоило жить и работать...

Полагаю, это маленькое отклонение от темы не увело мысль читате-
ля слишком далеко от главного вывода, навеваемого приведенными
примерами из догорбачевского периода: на разных уровнях управления
страной в течение долгих десятилетий существовала и укреплялась це-
лая система отторжения аналитического, критического подхода к нашей
реальности, противостоявшая действительной новизне в теории и прак-
тике строительства нового общества, а значит, объективно самому про-
цессу его развития на деле, но при постоянной поддержке всего про-
грессивного на словах. Воистину, говоря словами В. Высоцкого, то был
«бег на месте общепримиряющий». На примере аппарата ЦК скажу: каж-
дая незатасканная - иногда даже не столько по содержанию, сколько по
форме - мысль, включенная в материал для высшего эшелона власти,
должна была преодолеть несколько линий обороны. Первая - воспитан-
ная практикой само цензура (все равно, дескать, не примут, не пропус-
тят). Вторая - твое непосредственное руководство, представлявшее ма-
териал наверх и не стремившееся оказаться в глазах пребывающих там
лиц людьми со слишком самостоятельным мышлением. Третья и, по моим
наблюдениям, самая мощная линия обороны от новизны - ближайшие
помощники заказчика материала. Это и немудрено: ведь на них первых
мог обрушиться его гнев, и они чаще всего были теми асфальтовыми
катками, которые разглаживали ухабы действительности, просматрива-
емые в текстах, до состояния широкой и гладкой дороги, прямиком ве-
дущей нас в светлое будущее. Ну а когда гражданские совесть и муже-
ство побуждали их сохранить неприкрытой правду жизни, то она встре-
чалась с четвертой линией обороны - с самим докладчиком, который,
если он не был Генеральным секретарем, не считал себя вправе раньше
пего, как уже сказано, произнести от своего имени нечто «слишком» све-
жее, «слишком» новое.
Вместе с тем «сверху» постоянно раздавались упреки в адрес обще-
ственных наук за то, что они, дескать, отстают от потребностей жизни.
Но о том, что надо было претерпеть ученым и журналистам при попыт-
ках выйти за рамки затертых истин (в кавычках и без них), терпеливый
читатель узнает в следующих главах. Здесь же закончу рассказ о своих
наблюдениях относительно противодействия новому двумя цитатами.

Первая - своеобразный комплимент из уст человека, с которым пол-
тора-два десятка лет назад мы однажды оказались вместе в творческой
бригаде: «Лев совершенно не умел писать: ни одной строки нельзя было
представить начальству, не переделав ее, - сплошное диссидентство».
Оценка слишком высокая: мой кратковременный соратник таким гром-
ким словом обозначил куда более простой факт - попытку предложить
Брежневу назвать на XXVI съезде партии вещи, связанные с социаль-
ной сферой жизни общества, своими именами. И разумеется, уже на ста-
дии подготовки его доклада тот постепенно стал беззубым, обтекаемым,
скучным, а значит, по меньшей мере практически почти бесполезным,
но зато «проходимым», убаюкивающим и руководителей, и общество.
Подобную кастрацию - и самокастрацию! - мысли я и называю дивер-
сией изнутри против очередной безнадежной попытки сказать нечто
новое и хоть в чем-то по-новому. Ну а если и удавалось нашему брату
сделать что-либо в этом отношении, оно все равно тонуло в море стан-
дартных формул и деклараций. Так что итог всей этой теме можно под-
вести второй цитатой - припевом из песни, прозвучавшей в кинофиль-
ме «Не бойся, я с тобой!»:

В остальном - война отсталому,
Древнему и бестолковому,
Чтобы с этих пор по-новому
Оставалось все по-старому (курсив мой. - Л. В.).

Надеюсь, ни у кого не возникнет предположения, что автор этих за-
рисовок с натуры являлся белой вороной. Нет, я просто делюсь какой-то
частью своего опыта, своих наблюдений, а мои друзья уже написали
или, возможно, напишут о том, чему свидетелями или участниками ка-
ких событий были они. Мне же, придерживаясь поставленной перед
собой задачи, предстоит рассказать, истины ради, еще о нескольких мо-
ментах из жизни Отдела пропаганды.

Не меньше года ушло у нас на подготовку «Тезисов ЦК КПСС «К
100-летию со дня рождения В. И. Ленина». Бригада под руководством
Г. Л. Смирнова большую часть времени проработала на «ближней» даче
Сталина в Волынском-1. Туда из разных организаций время от времени
приглашались и специалисты по отдельным вопросам. Первоначальный
вариант «Тезисов...» был выполнен на 155 машинописных страницах,
затем документ свели к 117 и, наконец, к 60 с чем-то страницам. Пере;)
выходом в свет текст, как и полагалось, был разослан членам Политбю-
ро и Секретарям ЦК, от которых или от имени которых поступили част-
1П.1С замечания. Тут уж пришлось проявить чудеса находчивости, чтобы
учесть все предложения, не испортив при этом текста даже тогда, когда
они противоречили друг другу. Наконец все, вроде бы, осталось позади,
«Тезисы...» появились в «Правде», и в считанные дни после этого их
тираж в виде брошюры был подготовлен в Политиздате. И тут вдруг...

И тут в ЦК поступило письмо о том, что в 14-м тезисе ссылка на
позицию Ленина о социальных факторах силы рабочего класса непра-
вомерна, поскольку-де она отражает точку зрения не его, а известного
социал-демократа О. Бауэра. Выяснилось, что текст, полученный в виде
машинописной копии в Институте марксизма-ленинизма, где в это вре-
мя готовился к изданию очередной Ленинский сборник, привез в группу
К). К. Островитянов, приглашенный на некоторое время в нее профес-
сором Э. П. Плетневым - консультантом отдела. К сожалению, Юрий
Константинович не обратил внимания ни на источник, ни на характер
выписки. Выяснив это, Г. Л. Смирнов попросил меня разобраться в ис-
торической и теоретической сторонах возникшей проблемы. Оказалось,
что выписка действительно была сделана из ленинского конспекта ка-
кой-то работы О. Бауэра, но его мысль совершенно не противоречила
позиции самого Владимира Ильича, резко критиковавшего его за оппор-
тунистические выводы из правильной в принципе постановки вопроса.

Таким образом, включение в виде цитаты этих нескольких строк было
некорректным лишь в историко-научном отношении, но не по существу.
')то не спасло, однако, ни тираж (18 тонн бумаги) от уничтожения, ни
' )рика Пантелеймоновича от увольнения с работы.

Подготовке, а затем и пропаганде «Тезисов...» придавалось весьма
важное значение, поскольку считалось, что в них получил отражение
современный уровень познания обществом самого себя и своих перс-
пектив как во внутреннем, так и в международном отношении. Поэтому
через некоторое время после публикации этого документа в различные
районы страны были направлены бригады с целью изучения его воздей-
ствия, так сказать, на состояние умов. Итоги проверки оказались весьма
разочаровывающими: даже многие работники партийных органов на
местах, до предела занятые бесконечными текущими хозяйственными и
прочими проблемами, не знали его содержания, а на Сахалине, напри-
мер, и вообще не держали «Тезисы...» в руках. Было очевидно, что глав-
ная причина слабой действенности этого и других подобных материа-
лов состояла в их слабой критичности, явно недостаточной на фоне
реального положения дел в стране.

Боязнь руководителей партии и ведущих работников аппарата ЦК,
возглавлявших идеологическую работу, отбросить или хотя бы посте-
пенно преодолеть устаревшие шаблоны обернулась и против нее самой,
п против авторитета партии в народе. В политике застоявшийся сверх
всякой меры консерватизм неизбежно перерастает в реакционность и
с 1 ановится одним из факторов загнивания общества и идейного разбро-
да в нем. Казалось бы, эта простая мысль должна бьша быть самооче-
видной для любого политического деятеля. Но не умевшие и не хотев-
шие осознать ее высшие руководители партии и государства, которые
под идеологической работой понимали прежде всего вдалбливание в
сознание людей окостеневших догм, затасканных штампов, губящих на
корню ее сколько-нибудь положительное воздействие, умудрялись тем
не менее взваливать на этого безответного козла отпущения ответствен-
ность за свои в конечном счете провалы, недоработки, недостатки преж-
де всего в экономике и социальной сфере общества.

А о том, что оно было полно перезревших, созревших и созревав-
ших проблем, говорят, к примеру, такие документы, как моя инициатив-
ная записка, относящаяся примерно к 1972 г., «О причинах негативных
настроений» и другая, выполненная вместе с Б. Г. Владимировым в ее
развитие и детализацию, - «О некоторых особенностях настроений и
требований социальных слоев советского общества». Опасаясь утомить
читателей их воспроизведением, скажу лишь, что в первой из них прямо
назывались основные пороки сложившейся общественной системы, при
которой, наряду с более глубинными процессами и явлениями, личность,
например, «слишком часто оказывается беззащитной перед произволом
представителей органов управления», а «доходы отдельных групп насе-
ления не могут обеспечить им даже прожиточный минимум, имеет мес-
то значительная, неоправданная принципами социализма дифференци-
ация населения по уровню доходов и - шире - по уровню жизни». (В то
время, конечно, было невозможно представить себе, что в нашей стране
эти тревожные и возмущавшие многих факты приобретут - после унич-
тожения Советского государства - такие чудовищные масштабы, кото-
рые не могли возникнуть даже в воспаленном воображении.) В записке
предлагалось внести соответствующие изменения в сферу управления
основными тенденциями общественного развития. Во втором же доку-
менте перечислялись главные раздражители, влиявшие на те или иные
группы населения, - на индустриальных и квалифицированных рабо-
чих, занятых в промышленности, строительстве и на транспорте; мало-
квалифицированных и низкооплачиваемых рабочих; рабочую и учащу-
юся молодежь; сельских трудящихся; инженерно-технических работни-
ков; низко- и среднеоплачиваемых служащих; научную интеллигенцию;
творческую интеллигенцию; работников хозяйственного управления;
работников государственного управления; пенсионеров. Заканчивалась
записка такими словами: «Все категории населения выступают за сме-
лое вскрытие и показ реальных противоречий жизни и путей их преодо-
ления, за полную ликвидацию разрыва между словом и делом, за энер-
гичное совершенствование всех сторон жизни советского общества ни
социалистической основе, в коммунистическом направлении».

Как эти, так и другие подобные документы создавались в надежде
на то, что они помогут восстановить социальную справедливость или
хотя бы элементарный порядок в каких-то делах там, где они попира-
нись и тем самым оскверняли идеалы социализма, подрывали веру в их
безусловную осуществимость. Ну и что, может подумать кто-то из чи-
тателей, чего вы добились этими обращениями к руководству? Не все-
гда, но иногда удавалось достучаться и до «коллективного разума». Так
было, например, с запиской по Байкалу. Эта любопытная история нача-
лась с того, что я вместо совещания в нашем отделе ушел в Отдел на-
уки, где был организован просмотр документального фильма «Природа
всегда права». Мне рассказывали, что старики профессора биологичес-
кого факультета МГУ, когда их знакомили с этой работой, выходили из
просмотрового зала буквально со слезами на глазах. Зрелище, действи-
тельно, могло тронуть сердце любого неравнодушного к природе и соб-
ственной стране человека. В темноте зала я исписал полблокнота циф-
рами, фактами, формулировками из фильма и, вернувшись в отдел, под-
готовил на этой основе записку, в которой упомянул и о том, что могло
и наибольшей мере задеть сознание руководства, а именно: Байкал со-
держит 20 процентов мирового и 80 процентов отечественного запаса
пресной воды!

В это время судьба нашего национального сокровища, уготованная
ему узколобой деятельностью вокруг него и в связи с ним, стала пред-
метом большой тревоги общественности и весьма активно разрабаты-
ваемой темой в прессе, особенно в «Литературной газете». Однако все
ни публикации не вызывали никакой реакции в хозяйственных и про-
чих верхах. И тут А. Н. Яковлев, прочитав записку, предложил мне:

- Знаешь что, напиши-ка в начале о том, что, по наблюдениям отде-
Ш1, общественность чрезвычайно взволнована положением дел вокруг
Байкала, что в прессе идет нарастающий вал острых публикаций на эту
1ему, присоедини к такой преамбуле свой текст, размножь его и пройди
по помощникам членов Политбюро и Секретарей ЦК. Сделай это нео-
фициально, расскажи помощникам, благо все они - твои друзья, о филь-
ме и попроси их показать его и записку своим шефам.

И представьте, этот ход дал результаты в том отношении, что вскоре
состоялись с небольшим перерывом между ними два заседания Полит-
бюро, рассматривавшего вопрос о защите Байкала. Не могу сказать, к
сожалению, что засим произошли коренные изменения в его судьбе, но,
по крайней мере, записка, а главное - фильм все же заставили наши
«верхи» обратить внимание на позицию общественности по поводу уг-
розы гибели уникального творения природы и так или иначе обсудить
ну проблему.

Интересно, что А. Н. Яковлев по-своему описывает этот же, судя по
некоторым деталям, эпизод, но, как всегда, и здесь не очень считается с
фактами. Так что, нынешние читатели «Омута памяти» и будущие исто-
рики, помните, пожалуйста, знакомясь с рассказами этого автора, о том,
например, какую глубоко положительную роль сыграл он в издании книги
I К. Жукова, как сочувственно, если не больше, относился к «пражской
и*
весне», как сам написал статью для «Литературной газеты», послужив-
шую поводом для его отставки, и т. д.: самое точное в его мемуарах -
первое слово в их названии.

Что-то я никак не могу до сих пор избавиться от мыслей об этом
человеке - Александре Николаевиче Яковлеве, дать ему какую-то одно-
значно определенную характеристику, сформулировать для самого себя
свое теперешнее отношение к нему в свете прошлого и настоящего. Но
все-таки один момент в этой странной ситуации, кажется, проясняется:
сегодня он настолько противоположен самому себе тогдашнему, «ком-
мунистическому», что чуть ли не каждым словом и поступком заставля-
ет тех, кто знал его в прежних условиях, вздрагивать от неожиданности
и вновь и вновь невольно перебирать свои воспоминания о нем. Ко мно-
гому уже рассказанному добавлю несколько штрихов - может быть, они
помогут если не мне, то кому-нибудь когда-нибудь сопоставить их с тем,
что он пишет и говорит сейчас, и тем самым нарисовать его подлинный
портрет?

Вот он помогает мне понудить В. В. Колотова доработать рукопись
книги о Н. А. Вознесенском, а позднее организовать запрос Секретаря
ЦК в КГБ относительно судьбы «Политической экономии коммунизма»...

Вот он после позднего окончания рабочего дня на даче Сталина на-
много заполночь играет с самыми близкими ему в отделе людьми в до-
мино...

Вот он всерьез спрашивает меня: «Что-то ты слишком часто Бога
вспоминаешь?» - «Гены у меня срабатывают, Александр Николаевич,
гены», - отвечаю ему...

Вот он публично на совещании или в коридоре хвалит результаты
какой-то моей работы, да еще противопоставляет их чьим-то, и в ре-
зультате в его обеспокоенном этим окружении возникает план проведе-
ния кампании наветов на меня под лозунгом «Пора осаживать!»...

Вот он «успокаивает» меня, когда я беспокоюсь, не повредит ли ра-
боте мое временное отсутствие: «Чтобы найти тебя в Москве и области,
где бы ты ни находился, мне достаточно двух часов»...

Вот он вызывает моего друга и меня к себе в кабинет и спрашивает,
что мы можем сказать по такой-то проблеме. Тема большая, и я выяс-
няю: «Вам в пулеметном темпе или размеренно?» - «В пулеметном».
Излагаю в этом темпе некую систему взглядов и вижу, как тускнеют его
глаза. Спешу закончить, а мой друг с присущей ему намного более со-
лидной манерой поведения размеренно, не торопясь, говорит то же са-
мое, и я вижу, как оживляются глаза нашего слушателя...

Вот он, после обсуждения с Г. Л. Смирновым, подписывает бумагу с
предложением назначить меня консультантом отдела...

Вот на даче Горького до трех ночи он с близким ему сотрудником,
нещадно дымя, уговаривают меня отказаться от дружбы с Косолаповым
и перейти в их лагерь. Я не знаю и не хочу знать, есть ли какие-то труп-
пировки в руководстве отдела, на чем они основаны, ни в одну из них но
вхожу и в конце концов просто заявляю, что к числу предателей, отказы-
вающихся от своих друзей, не отношусь...

Вот в его кабинете мы вдвоем разговариваем по каким-то острым
общественным проблемам, чтобы не подвести самих себя и третьих лиц...
записками, которые он тут же сжигает в огромной пепельнице и расти-
рает их дотла...

Вот мы с моим другом подвозим, по ее просьбе, вечером от театра
па Маяковской площади прелестную девушку, которая неожиданно вы-
ходит у... американского посольства. Утром он докладывает ему об этом,
и «Аэн» говорит: «Хорошо, что ты меня предупредил: через два часа у
меня будет ежедневная сводка из КГБ»...

Вот он произносит кем-то навеянное нечто недоброжелательное о
В. Высоцком, а я говорю ему, что это - кровоточащая Совесть, Великий
гражданин, чуть ли не каждая песня которого (тогда его стихотворения
еще не издавали) насквозь пронизана болью за свою страну, за народ...

Вот он говорит мне: «Что-то у тебя много друзей-евреев...» (Отве-
чаю, что еще больше русских и белорусов, украинцев и татар и что во-
обще национальность друзей меня не волнует...)

Вот в обеденный перерыв на той же даче Горького мы вдвоем игра-
ем в волейбол на полузаброшенной площадке, и я, бессовестно не счи-
таясь с его ранением, подаю слишком сильные мячи, да еще поддразни-
ваю: «Александр Николаевич, где я - там победа!»...

Вот он, зайдя ко мне, начисто отвергает абстрактный гуманизм, а я
утверждаю, что исходное и основное содержание этого понятия - обще-
человеческое, и оно должно не отбрасываться, а сохраняться в ходе его
исторического обогащения и развития...

Вот он уже в его и мои послеотдельские времена, вопреки обыкно-
вению, читает перед руководителями средств массовой информации
написанный каким-то замечательным эрудитом такой доклад, что ауди-
тория слушает, затаив дыхание, а вскоре снова выступает на таком же
совещании с обычной, скучнейшей, никому не нужной жвачкой...

Вот он, член Политбюро, глава всех идеологических служб, дает
согласие Н. И. Рыжкову при назначении меня на работу в Совет Мини-
стров сохранить вместе с тем за мной обязанности политического обо-
зревателя Центрального телевидения по вопросам внутренней жизни
СССР...

Не знаю, пригодятся ли эти маленькие эпизоды кому-нибудь, а мне
они, написанные, уже принесли пользу хотя бы тем, что я, похоже, ими
расстался в душе с тем, кто сыграл, сыгравшим в моей служебной жизни
очень неоднозначную, но достаточно заметную и в целом положительную
роль. И я сожалею, что, имея, как и любой человек, право на изменение
своих взглядов, он не нашел в своей общественной деятельности той вер-
ной линии поведения, которая позволила бы ему сохранить уважение боль-
шинства населения страны. Как сказал о нем однажды опытнейший Гри-
горий Трофимович Шуйский, бывший первый помощник Н. С. Хруще-
ва, а затем патриарх нашей группы консультантов Отдела пропаганды,
«Александра Николаевича обхитрить не может никто. Только он может
обхитрить самого себя». Что и получилось на самом деле.

Другую, достойную линию поведения в сложной политической си-
туации избрал и выдержал до своего ухода из жизни Георгий Лукич
Смирнов. Он сменил Яковлева на посту первого заместителя не суще-
ствовавшего (как уже было замечено) в то время заведующего Отделом
пропаганды, тоже стал академиком, директором Института философии
Академии наук СССР, недолгое время был помощником Генсека Горба-
чева, а затем директором Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.
И где бы он ни работал, он везде оставил по себе самую добрую память.
Проводы его в последний путь, на которые собралось множество знав-
ших его людей, были пронизаны удивительно светлой грустью и глубо-
ким, искренним уважением к этому человеку, к нашему Лукичу. И я счи-
таю своим долгом добавить к его облику, сохраняющемуся в памяти
многих, опять-таки несколько личностно окрашенных, дорогих мне
штрихов.

Вот он настаивает на какой-то точке зрения, а когда ему доказыва-
ешь ее несостоятельность, да еще поддразниваешь: «А что же Вы тогда
говорили?..» - отвечает: «Я что же - не человек и не имею права на
ошибку?»...

Вот он, зная о моем крайне стесненном положении с жильем, делает
все возможное, чтобы я получил квартиру, где разместилась бы моя раз-
росшаяся семья...

Вот он говорит (неоднократно): «Мне все равно, кого послать в бри-
гаду для работы за городом, тебя или X. Но там придется выполнять не
только творческие, а и организаторские функции. Так что ты выберешь?».
Я мысленно благодарю его за деликатность, и, хотя работа «в лесу» (в
шутку мы называли ее «подпольной партийной», поскольку были там в
какой-то мере изолированы от повседневной городской суеты) чаще всего
интересна и считается престижной, говорю: «Пошлите X. Он организа-
торскую работу любит»...

Вот на даче Горького в паузе, пока с вариантом материала знакомит-
ся будущий докладчик, я не даю Лукичу взять ни одной партии в биль-
ярд, и он, слегка обиженно, но добродушно ворчит: «Больше никогда не
стану с тобой играть - совершенно не уважаешь начальство!»...

Вот на другой рабочей даче, в Серебряном бору, никак не складыва-
ется небольшой, но содержательный фрагмент о социалистическом со-
ревновании, и он спрашивает меня: «Лев, может быть, ты попробуешь?
К завтрашнему дню сделаешь?» - а я отвечаю: «Нет - через десять ми-
нут принесу». Лукич недоверчиво ухмыляется и говорит: «Ну-ну, тогда
мы тут подождем...» Возвращаюсь в маленький зальчик, на старинном
диване с высокой спинкой сидят он и другие коллеги, у всех на лицах
веселое ожидание неизбежного провала авантюры, и Лукич читает вслух
уже отпечатанный на машинке текст брюзжащим и полным скепсиса
голосом. «Нет, тоже не получилось», - выносит свой приговор. «Если
гак читать, тогда вообще ничего и никогда не получится», - заявляю
ему. «А как же надо читать?» - спрашивает мой критик. «А вот так» - и
воспроизвожу написанное в нормальной тональности. И вдруг он уда-
ряет себя кулаком по колену и восклицает: «А ведь верно, получилось,
получилось!»...

Вот группа наших работников корпит над обобщением привезен-
ных из командировок мнений на местах о содержании журнала «Ком-
мунист» и путях повышения его эффективности, над подготовкой, по
поручению Секретариата ЦК, соответствующей записки отдела, а за-
тем и проекта постановления Центрального Комитета. Работа идет труд-
но, растягивается с перерывами на несколько месяцев, в конце концов во
главе ее становится Лукич и, явно испытывая какие-то сомнения, по-
ручает нам с Б. Г. Владимировым ознакомиться с подготовленными
кем-то последними вариантами документов и высказать свои сообра-
жения. Мы читаем переданные нам материалы и хватаемся за головы:
обвинения в адрес редакции совершенно не соответствуют действи-
тельному содержанию статей. Докладываем об этом Смирнову и дока-
зываем справедливость наших выводов - и тогда за голову приходит-
ся схватиться ему. Он просит перепроверить наши выводы, вынужден
согласиться с ними, идет к П. Н. Демичеву, и они (тут уже начинается
область догадок или даже слухов) спускают всю эту затею на тормо-
зах. Во всяком случае, постановление ЦК так и не состоялось. А у нас
с Борисом Григорьевичем осталось впечатление, что вся эта история
была игрой, а точнее, интригой одного из наших руководителей, на-
правленной против тогдашнего главного редактора журнала А. Г. Его-
рова с целью убрать его из числа членов ЦК. Она рассыпалась, спот-
кнувшись о совестливость Лукича, которая оказалась сильнее его ап-
паратной исполнительской дисциплины...

Хотя активно действовавшие консультанты были постоянно заня-
ты основной работой, никто из них не пренебрегал возможностью вы-
ступать с публичными лекциями, писать статьи и книги, готовить ана-
литические материалы и т. д. Кроме упомянутых в этой главе, мне па-
мятны, например, записки о примитивной и небезобидной пропаган-
дистской игре в характеристики каждого года пятилетки - «определя-
ющий», «решающий», «завершающий»; об идеологических издержках
повышения цен; о предельно застерилизованном, если позволительно
гак сказать, международном музее-памятнике - бывшем концлагере Ос-
ненцим в Польше и другие. Но главной моей заботой на этом этапе
жизни было добиться создания в ЦК КПСС Отдела социально-эконо-
мической политики как специального механизма ее разработки и прак-
тической реализации. Разъяснению этой идеи была посвящена серия
документов.
Несмотря на многочисленные заказные и инициативные материалы
творческого характера и очень хорошую для меня психологическую ат-
мосферу в отделе, к 74-му г. я стал ощущать свою работу в целом уже не
как искусство, а скорее как ремесло. И если Лукич по-прежнему не знал,
что будет представлено ему в очередном или внеочередном документе,
то мне уже заранее было очевидно, какие места в нем окажутся прохо-
димыми, а какие вызовут положительные оценки, но будут на словах
отложены до съезда партии, переадресованы Генсеку и т. п. К тому же за
годы работы в аппарате как-то незаметно сложились настолько нефор-
мальные отношения с широким кругом помощников партийных и госу-
дарственных руководителей, что в ряде случаев они, помощники, от
имени своих шефов или от своего собственного обращались ко мне на-
прямую, минуя Яковлева, с просьбами выполнить ту или другую работу,
да еще иногда предупреждая, чтобы я того об этом не информировал.
Это ставило меня в крайне неловкое положение перед «Аэном», тем бо-
лее что рано или поздно он все равно узнавал о таких просьбах. Иногда
возникал явный перебор формальных поручений и неформальных
просьб: однажды пришлось практически одновременно писать четыре
доклада по четырем темам четырем руководителям. Но я не роптал: са-
мому было интересно, можно ли сделать такое. Оказалось - можно.

Еще раньше, где-то к 1970 г, я понял, что никакие призывы в виде
аналитических записок, вписывание тех или иных положений в офици-
альные тексты, предназначенные для произнесения руководством, и про-
чая разъяснительная работа, даже если она в разговорах один на один
воспринимается совершенно адекватно, практически к ликвидации раз-
рыва между словом и делом, коренному переустройству общества на
принципах социальной справедливости, к действительной реализации
идеалов социализма не приводит. Нужен был механизм, который позво-
лил бы вывести все эти идеи из неофициального, полуподпольного су-
ществования на свет божий, сделал бы их предметом открытого обсуж-
дения и, главное, превратил бы их в четкую и контролируемую програм-
му действий партии, государства, общества. В то время таким механиз-
мом, таким органом мог быть только Отдел экономической (или соци-
ально-экономической) политики партии, создать который и было пред-
ложено в первой из моих записок по этому поводу в начале 1970 г. В
этом документе была даже «заделана» подпись А. Н. Яковлева, однако
сразу же выяснилось, что действовать мне придется в одиночку. Чем я и
с непоколебимым упрямством, истово веря в абсолютную необходимость
осознания руководством, а значит, и обществом (к сожалению, нам дав-
но навязали преимущественно именно такой - сверху вниз - порядок
движения сколько-нибудь значимых мыслей) кардинальных, глубоких
прогрессивных изменений в нем, занимался на протяжении, по крайней
мере, 14 лет.

Предложение о создании механизма реализации принципов соци-
альной справедливости, потенциальных возможностей социализма ста-
ло естественным продолжением идей, изложенных в Записке для Кон-
ституционной комиссии. В новом документе отмечалось, в частности,
что с повышением динамизма развития общества перед ним «постоянно
возникают новые, невиданные ранее проблемы и задачи, оттяжка реше-
ния которых обернулась бы крупными потерями уже в самом ближай-
шем будущем». После перечисления основных вопросов говорилось о
том, что все они «нуждаются в комплексном научном осмыслении и еди-
ном, централизованном руководстве со стороны ЦК КПСС с тем, чтобы
еще существующий в нашем обществе определенный разрыв между сло-
вом и делом эффективно уничтожался не только приближением идеоло-
гической работы к практике, но и все более активным и целенаправлен-
ным изменением всей общественной практики в соответствии с идеала-
ми социализма и коммунизма. Однако ни один отраслевой отдел аппара-
та ЦК взять на себя эти задачи во всем их комплексе, естественно, не
может».

Далее среди прочих задач указывалось на необходимость «научно
прогнозировать ближайшие и более отдаленные перспективы социальных
отношений, иметь достаточно оперативную информацию о сдвигах в
массовых настроениях и стремлениях», на все более решающее во мно-
гих отношениях значение социальных факторов и другие обстоятель-
ства, которые должны учитываться при выработке научно обоснован-
ной экономической политики и всесторонней увязки ее с социальными,
политическими, идеологическими и прочими общественными процес-
сами. Предлагалось организовать систему социальной информации как
основы научного планирования и руководства экономической, полити-
ческой и всей общественной жизнью страны. Научной базой всей мно-
гогранной работы предлагаемого механизма должна была стать, по за-
мыслу, сеть соответствующих научно-исследовательских институтов
Академии наук СССР. Отделу предлагалось придать весьма широкие
права и полномочия, а главное - совершенно нетрадиционные для аппа-
рата, но жизненно необходимые для страны функции.

Не знаю, затронула ли эта записка хоть какую-нибудь руководящую
душу или просто была списана за ненадобностью, но так как наша дей-
ствительность продолжала постоянно подбрасывать факты, говорящие
о росте социальной напряженности, а соответствующих изменений в
системе управления обществом так и не происходило, я периодически
возвращался к своей идее, обогащая новые варианты документа свежи-
ми соображениями и аргументами. Но об этом дальше, поскольку оче-
редной материал я хотя и начал готовить в конце своего пребывания в
аппарате ЦК, но завершил уже в начале работы на Центральном телеви-
дении. А в заключение этой главы скажу лишь, что не довелись мне прой-
ти интереснейшую, зачастую очень сложную, замечательную школу ра-
боты в ЦК КПСС, вряд ли бы удалось выполнить многое из того, что
впервые появилось на Центральном телевидении и в жизни всего наше-
го общества.
Глава 15

«А КОРНИ ВЕЩЕЙ НАМ НЕ НУЖНЫ!»

Общество задает тяжелые и острые вопросы. -
Из ЦК на ЦТ. - Первые шаги на Телевидении. -
Что же такое политика? -

Борьба за право выполнять... обязанности. -
Общественные и личные последствия выступлений в телеэфире.

Бог мой, как все-таки летит время! Неужели прошло почти три де-
сятка лет с тех пор, как я ушел с работы в ЦК на ЦТ - на Центральное
телевидение? Нет, это просто невозможно, или же, вопреки представле-
ниям элементарной физики, время постоянно убыстряет свой бег? Ведь
с 1974 г. выросло новое поколение, уже взрослое, имеющее своих детей.
А это значит, в частности, что миллионы и миллионы соотечественни-
ков знают о прошлом страны в лучшем случае в самой общей форме и
вряд ли представляют себе, как, в каких условиях работали и жили даже
отцы и матери их родителей, не говоря о более ранних поколениях. По-
звольте же на примере своего личного телевизионного опыта рассказать
о том, что сегодня является нормой жизни, а еще совсем недавно (или
уже очень давно? - пойми, кто может) рассматривалось чуть ли не как
потрясение основ.

В 1974 г. во всех наших республиках население ощутило значитель-
ное ухудшение своего материального положения. С прилавков стали
исчезать не только мясо, но и рыба, сократилось жилищное строитель-
ство, и многие очередники не получили давно ожидаемых бесплатных
квартир, возникли сбои в работе бесплатного же медицинского обслу-
живания населения и т. д. В партийные и советские органы, в газеты, иа
радио и телевидение пошел нараставший поток писем - сначала с недо-
уменными вопросами, а постепенно и со все более критическими заме-
чаниями. И тогда на телевизионных экранах появился Виктор Григорье-
вич Афанасьев - член-корреспондент, а потом и академик, в течение
примерно двух лет систематически отвечавший на проблемные письма
телезрителей. Можно сказать, он принял удар на себя и тем сделал боль-
шое и полезное дело.

Мы изредка встречались с ним при работе над какими-то «руководя-
щими» докладами и другими документами, в свободные минуты сража-
лись на бильярде (он вообще был хорошим спортсменом, в частности
фанатично занимался водными лыжами) и особенно, как мне показа-
лось, сошлись, когда в течение нескольких часов пришлось нелицепри-
ятно, но дружески разобрать вместе с ним по косточкам один из пред-
ставленных им материалов. К тому же мои статьи публиковались в «Прав-
де», а он был ее главным редактором, и наши симпатии были взаимны-
ми. Во всяком случае, уже возглавляя редакцию журнала «Коммунист»,
этот замечательно способный человек заочно сделал мне весьма нео-
рдинарный комплимент: «Было бы у меня пять таких сотрудников, как
Лев, - и я мог бы только с ними выпускать весь журнал», - уж извините
за воспроизведение этой дорогой мне оценки.

Так вот, будучи философом и к тому же эрудитом, но не обладая спе-
циальной подготовкой в области экономики, Виктор Григорьевич все-
гаки испытывал определенные затруднения в ответах на конкретные
вопросы по поводу ряда народно-хозяйственных проблем, и время от
времени я получал от него записки такого рода: «Лев, посмотри, пожа-
луйста, на этот вопрос - я не знаю, как на него отвечать». К тому же его
«размышлительные» выступления, привлекавшие большое внимание
слушателей, постепенно перестали их удовлетворять. (В этом отноше-
нии мне запомнился такой эпизод: Виктор Григорьевич читает письмо
гелезрителя о том, что в их колхоз (или совхоз?) присылают сельскохо-
зяйственную технику без учета тамошнего рельефа местности, и отве-
чает: «Ну конечно, надо присылать технику с учетом рельефа местнос-
ги», - после чего переходит к обращению другого автора.) Потом у В. Г.
Афанасьева открылось второе дыхание, почта в его адрес снова стала
доброжелательной, но на фоне быстро обострявшейся социальной на-
пряженности нарастала потребность в более частом и более конкретном
общении профессионально подготовленных обществоведов, прежде все-
го экономистов, с гигантской телевизионной аудиторией. Это и породи-
ло идею создать на Центральном телевидении институт политических
обозревателей по вопросам внутренней жизни СССР.

Предложил ее, по его словам, В. С. Зорин - политический обозре-
ватель ЦТ по международным вопросам. Впрочем, я и сам, если па-
мять не изменяет, видел его письмо в ЦК КПСС, где он излагал эту
идею. Она была поддержана, и мой коллега по Отделу пропаганды Гри-
горий Суренович Оганов, заведующий сектором телевидения и радио-
вещания, спросил меня, кого из известных мне экономистов или пред-
ставителей других специальностей можно было бы пригласить на та-
кую работу. Я назвал несколько имен, закончив этот перечень своим
собственным, поскольку вдобавок к тем соображениям, о которых рас-
сказано в предыдущей главе, у меня были и другие, более весомые.
Опи состояли в том, что и закрытые записки, и открытые публикации,
п многочисленные лекции в узких и даже широких аудиториях, сколь
бы хорошо они ни воспринимались читателями и слушателями, не при-
носили мне удовлетворения хотя бы потому, что кардинальных изме-
нений в жизни страны, как уже говорилось по разным поводам, в то
время так и не происходило. Я понял, что надо пытаться выходить на
действительно массовую аудиторию, которую имели и имеют прежде
всего телевидение и радио, хотя отчетливо представлял себе заведо-
мую ограниченность подобных попыток в существовавших политичес-
ких условиях. Ну и кроме того, мужчине, по-моему, всегда интересно
сделать то, что до него не делал никто, и мне хотелось попробовать
создать на чистом месте нечто новое, никогда ранее у нас не существо-
вавшее.

И все же, неосторожно назвав среди других свою кандидатуру, я еще
полгода сомневался в правильности такого шага, поскольку мне было
достаточно много лет - 48 - для того, чтобы начинать жизнь заново, в
совершенно новой для меня среде. А пока я созревал для задуманной,
как сам ее определял, авантюры, она уже развивалась независимо от
меня. С кем бы ни советовались в ходе поисков подходящего работника
руководители Гостелерадио С. Г. Лапин и Э. Н. Мамедов (кто-то из них
мне потом об этом рассказывал), - с учеными, пропагандистами, журна-
листами, партийными работниками, - везде получали одинаковый от-
вет: «Обратитесь ко Льву!». Откровенно говоря, я даже не предполагал,
что мои коллеги в этих областях деятельности так хорошо ко мне отно-
сились. Спасибо им. Но в конце концов сомнения оказались сильнее
желания, и, чтобы отказаться от перехода на Телевидение, я отправился
туда к Энверу Назимовичу, который до этого не раз бывал у меня, со-
блазняя радостями тамошней работы.

Узнав о моих намерениях, он сначала попытался обогатить мои пред-
ставления об открывающихся горизонтах:

- Ты даже не представляешь себе, какие трудности в нашей работе
приходится постоянно преодолевать! К примеру: я сижу за этим столом,
передо мной - бумага с просьбой всеобщей любимицы актрисы выде-
лить астрономические суммы только на парики для ее бенефиса на теле-
видении, а сама она, стоя позади меня и воркующим голосом доказывая
настоятельную необходимость в таких расходах, наклоняется и как бы
случайно опускает свою роскошнейшую грудь на мое плечо. Ты мог бы
вынести такие муки и при этом принять правильное решение?

Увы, этот возбуждающий воображение пример должного эффекта
не произвел, поскольку характер предстоящей работы полностью исклю-
чал подписание мной подобных финансовых документов, а значит, и
возможность испытать столь волнующие переживания. И тогда мой со-
беседник нанес удар, что называется, ниже пояса:

- Мы здесь каждый день, каждую минуту - на передовой линии, под
таким шквальным огнем со стороны телезрителей, что и головы под-
нять не можем. А вы там, в ЦК, отсиживаетесь, как за крепостной сте-
ной. До вас ни пули, ни снаряды не долетают...

Это был уже вызов, а вызовы полагается принимать. Вечером, как
только я вернулся домой, состоялся разговор с моей половиной:

- Настало время окончательно решать - оставаться в ЦК или ухо-
дить на Телевидение. Если примем новое предложение, многое потеря-
ем, но кое-что и приобретем, особенно я. Прежде всего - значительно
большую свободу. Представь себе: утром я смогу, например, сбегать на
свидание (видно, все-таки сказалось влияние приведенного Мамедовым
примера), а зато ночью поработать. Но вообще только жизнь покажет,
правильно или неправильно мы поступим, приняв такое предложение.
Так что давай введем в наши размышления последний фактор: на теле-
видении работает 18 тысяч человек, из них 12 тысяч женщин, из них
9 тысяч молоденьких, из них 6 тысяч хорошеньких, из них 3 тысячи
откликающихся на первый же призыв - ты разрешишь мне иметь там
одну молоденькую хорошенькую подружку?

- Если это нужно, чтобы на экране у тебя блестели глаза и звучал
голос, - пожалуйста, - не растерялась Людмила Петровна.

- Всё, завтра даю согласие.

И действительно, утром я первым делом зашел к Г. Л. Смирнову,
бывшему «на хозяйстве», и сказал:

- Георгий Лукич, отпустите меня на Телевидение.

Тот, несколько опешив, ответил:

- Из ЦК добровольно не уходят.

Помолчал, подумал и добавил:

- Но если будешь настаивать, я переговорю с Петром Ниловичем.

Действительно, дня через два он рассказал, что П. Н. Демичев по-
вторил ту же фразу: «Из ЦК добровольно не уходят» - по-видимому, она
имела некий ритуальный характер - и добавил почти теми же словами,
что и Лукич: «Но если он будет настаивать, то из-за хорошего отноше-
ния к нему мы его отпустим».

- Так ты и вправду настаиваешь?

И, получив утвердительный ответ, поставил условие:

- Ладно, отпустим, но только в том случае, если найдешь того, кто
действительно сможет тебя заменить.

Через некоторое время такую кандидатуру я предложил - Владими-
ра Петровича Панова, в чьих человеческих качествах и творческом по-
тенциале был совершенно уверен. Прошло почти полтора десятка лет, и
однажды - вот уж игра судьбы - раздался звонок Володи, ставшего к
тому времени помощником Н. И. Рыжкова и вместе с ним перешедшего
из ЦК в Совет Министров:

- Лев, ты не мог бы завтра заехать к нам? Николай Иванович хотел
бы с тобой встретиться...

Но об этом этапе жизни и работы, начавшемся со звонка моего дру-
га, рассказ впереди, а тогда, в 1974 г., Лукич, несмотря на уже приня-
тое решение о новом назначении, попросил меня задержаться с фанта-
стическим переходом, чтобы закончить одну или две ранее начатые
работы, так что по крайней мере в течение месяца пришлось курсиро-
вать между Старой площадью и улицей Королева. Однако и после это-
го пуповина, связывавшая меня с любимым делом, не порывалась в
течение многих лет. А в первый год пребывания в новом амплуа я сго-
ряча, что ли, подготовил по просьбам из ЦК и инициативно 25 различ-
ных документов. Конечно, постепенно телевизионные обязанности
вышли на первый план, хотя параллельно с ними сохранялись и ста-
рые привычки - подготовка материалов для ЦК и других органов уп-
равления, научно-литературная работа, лекции и доклады внутри стра-
ны и за рубежом и т. д.

Жизнь на Телевидении оказалась сопряженной с невероятной не-
рвотрепкой, и куда более сложной, чем об этом рассказывал Э. Н. Маме-
дов. Во многом это определялось не только ухудшавшейся из года в год
обстановкой в стране, но и таким субъективным обстоятельством, как
характер и манера поведения председателя Гостелерадио СССР С. Г.
Лапина. Он был явно неординарным человеком, о котором немало лю-
дей и сейчас говорят и пишут в весьма положительном ключе. Мне же
придется рассказать о «моем» Лапине, «под чутким и непосредствен-
ным руководством» которого (помните Бывалова из «Волги-Волги»?)
довелось проработать 11 с лишним лет.

Еще в ЦК меня предупреждали о его высокомерии, вплоть до грубо-
сти, по отношению к подчиненным и чрезмерной гибкости по отноше-
нию к вышестоящим. Однако я был уверен, что сумею найти общий язык
и с ним, как находил его раньше с представителями всех слоев общества
- от членов Политбюро до отпетых уголовников, с которыми сталкивал-
ся в лагерях. К сожалению, практика показала, что мой старый тезис «С
умным человеком всегда можно обо всем договориться» нуждается в
существенной поправке: даже развитое сознание человека может быть
деформировано теми целями, которые он перед собой ставит, и сред-
ствами их достижения, которые он считает допустимым при этом выби-
рать. А главная цель Лапина, как говорили на Телевидении, состояла в
том, чтобы «умереть министром», и для пожизненного сохранения это-
го статуса он не брезговал никакими средствами из своего обширного
арсенала профессионального царедворца. (Тот, кто захочет учесть его
опыт и перенять присущие ему замашки, может воспользоваться повес-
тью Г. М. Шерговой «Светка - астральное тело», где он выведен под
именем Швачкина.)

Наша первая встреча с ним, вполне любезная с его стороны, тем не
менее уже показала некоторые особенности его управленческого мыш-
ления и методов руководства. Он согласился с первичным перечнем про-
блем и форм, в которых они могли находить свое решение, а дальше
разговор сложился так:

- Обсудим теперь, Сергей Георгиевич, с какими сотрудниками я буду
выполнять эту программу.

То ли Лапин был столь же далек от понимания технологии созда-
ния передач, как и я в тот момент, то ли по какой-то другой причине, но
он воскликнул с искренним или, скорее, хорошо разыгранным удивле-
нием:

- Сотрудники? Какие Вам нужны сотрудники?

- Пока точно сказать не могу - я ведь еще не знаю всех особеннос-
тей телевизионной работы. Наверное, нужны режиссер, редакторы...
- Какие редакторы?! Вы у нас выше всех редакторов! Хотите, завтра
же будете членом коллегии, Главным редактором Главной редакции про-
паганды?

- Боже упаси, Сергей Георгиевич! Давайте сразу договоримся: в
Вашей организации меня интересует только та работа, ради которой я
сюда пришел, и никогда и ни при каких обстоятельствах не будет инте-
ресовать ни одна другая - будь то творческая или административная.

- Тогда вопрос решается просто. Дайте-ка еще раз Вашу программу...

Лапин взял листок и, не вглядываясь в содержание, провел пером
горизонтальную черту по середине текста, после чего, возвращая бума-
гу, добавил:

- Сделайте половину задуманного, и мы Вам будем очень благодарны.

Поняв, что союзником в реализации моих планов он вряд ли когда-
нибудь станет, да и просто для того, чтобы определить характер наших
взаимоотношений в дальнейшем, я сказал:

- В заключение мне хотелось бы сделать маленькое «заявление»: я
не отношусь к числу людей, которые появляются в кабинете руководи-
теля только для того, чтобы напомнить о себе, и не стану приезжать к
Нам без серьезного дела. Но если я Вам понадоблюсь - вот номер моего
телефона (и я протянул ему листок с четырехзначной цифрой - номером
«вертушки», телефона правительственной связи), и через полчаса я буду
у Вас, чтобы услышать Ваши предложения или, коли будут для этого
основания, критические замечания. Всего доброго.

Много позже Володя Дунаев, мой добрый приятель из числа поли-
гобозревателей-международников, рассказал, что Лапин еще долго в
весьма уважительном тоне вспоминал эту сцену.

Итак, Сергей Георгиевич появился на страницах книги, и мне при-
дется еще много раз вспоминать его, хотя я и не считаю необходимым
предлагать читателям какой-то всесторонний анализ психологии этого
человека. Вспоминать же придется потому, что он был одним из ярких
выразителей и вместе с тем самых активных создателей той обществен-
ной атмосферы, которая царила в стране много десятилетий.

Вернувшись от Лапина (основной кабинет которого находился в цен-
тре Москвы, на Пятницкой) в Останкино, я зашел к Э. Н. Мамедову и
рассказал ему о встрече с Председателем - его так и называли в Комите-
те. Энвер Назимович пригласил исполнявшего обязанности директора
Телецентра И. В. Ершова и, знакомя нас и поручая ему технически обес-
печить мою работу, заявил: «Это курица, которая будет нести нам золо-
тые яйца». Не знаю, почему он в тот момент зачислил меня по женскому
роду, но это не помешало в дальнейшем Игорю Владиславовичу, его за-
местителю Дмитрию Абдулхаковичу Харетдинову, главному инженеру
Телецентра Владимиру Ивановичу Громову действительно оказывать
нашей творческой группе немалую организационно-техническую по-
мощь. А без такой поддержки со стороны подчиненных им служб рабо-
тать было бы намного труднее: тогда на Телевидении - и об этом Маме-
дов предупредил меня с самого начала - постоянно ощущался острый
дефицит в студиях, аппаратных, кино-, а потом и видеокамерах, в соот-
ветствующей пленке, автомашинах... Все надо было, как он сказал, про-
бивать - и в самом деле, под гнетом этого понятия мы жили и работали
многие годы и так с ним сроднились, что даже в тех случаях, когда ситу-
ация заведомо складывалась благоприятно, техническое обеспечение
новой передачи начиналось с тяжелого вздоха режиссера или редактора
(они, как и другие сотрудники, вскоре у меня появившиеся, составили
нашу небольшую творческую группу): «Ну, пойду пробивать камеру»
(студию и прочее).

Впрочем, со всем этим я столкнулся не сразу, так как, уже будучи на
Телевидении, не спешил на экран, и прежде всего потому, что нужно
было выработать для самого себя достаточно точные и жесткие требо-
вания к своей будущей «продукции», поскольку она, на мой взгляд, дол-
жна была существенно отличаться от того, что традиционно предлага-
лось в то время телезрителям. В противном случае, полагал я, не было
бы оснований ни создавать на Телевидении новый институт политичес-
ких обозревателей по вопросам внутренней жизни страны, ни мне пер-
вому браться за эту работу. Исходный и главный принцип, который я
себе обозначил, обязательный для каждого выступления, большого или
малого, - аналитический подход к избранной теме, трезвый, научный,
насколько это возможно для разговора с многомиллионной аудиторией,
анализ тех или иных проблем. Второй принцип - безусловная честность
в общении с ней. Не врать людям даже в мелочах. Третий - выступать по
крупным, экономически и социально особенно важным вопросам. Чет-
вертый - не уходить от острых, наиболее волнующих проблем жизни
общества. Пятый - вовлекать в передачи руководителей такого уровня,
до которых Телевидение обычно добраться не могло1, а если они и появ-
лялись на экране, то чаще всего в роли статистов, когда провожали или
встречали на аэродроме Генерального секретаря. И седьмой принцип -
делать передачи доходчивыми и интересными, по возможности публи-
цистичными.

Смею считать, что в рамках этих принципов мне удалось держаться
все 17 лет работы на Центральном телевидении, начиная буквально с
первой передачи. Ее тему - бригадный подряд в строительстве, который
тогда только пробивал себе дорогу, подсказал Э. Н. Мамедов. И вот -
проба пера, съемка в Доме Союзов, где проходило Всесоюзное совеща-
ние по этой животрепещущей проблеме. Перед съемкой, поговорив не-
сколько минут с московским бригадиром Злобиным, - его всячески про-
славляли в то время как якобы родоначальника нового движения и его
лидера - я понял, что это совершенно дутая величина, марионетка в чу- 1

1 В какие-то немногие годы там существовала рубрика «Вам отвечает министр»,
но она свелась к очень редким пресс-конференциям работников этого ранга.
жих руках1, для которого создавались самые льготные условия работы,
и дал себе слово, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не ока-
жется в моих передачах. Разобравшись в ситуации, я пригласил в про-
грамму двух бригадиров - действительного провозвестника этого дви-
жения Владислава Пахомовича Серикова из Мурманска и толкового, сим-
патичного Ивана Дмитриевича Ганчева из украинского Никополя, тоже
Героев Социалистического Труда, как и Злобин, но честно заработав-
ших это звание.

Завязка передачи - наша короткая, на несколько минут беседа втро-
ем. А перед этим меня предупредили, что съемка будет вестись кино-
камерой и пленки в ней - только на семь минут. И вот я с ужасом смот-
рю в объектив и думаю лишь о том, как бы не ошибиться в выражении
мысли, потому что перезаписывать вопрос или комментарий будет про-
сто не на чем, и что через какие-то секунды отпущенная по лимиту пленка
кончится... Каким-то чудом мы все-таки этот сюжет записали, но внут-
ренне я был раздавлен своим страхом настолько (хотя до этого выступал
по советскому и зарубежному телевидению, но из студии, где запись шла
па видеопленку без сверхжесткого лимита времени и с возможностью
переговорить неудачно сказанное или убрать ошибки при монтаже), что
тотчас уехал домой и, не раздеваясь, вытянулся на тахте. Так пролежал я
неподвижно чуть ли не сутки, и, когда испуганные члены семьи подхо-
дили ко мне, чтобы чем-то помочь, они слышали сквозь мои стиснутые
зубы только одно: «Отойдите, не трогайте меня». В эти мучительные
часы я понял, что, если немедленно не переломлю себя, придется сроч-
но подавать в отставку, так как иначе дело очень быстро кончится про-
сто инфарктом.

Проверить, возможен ли такой перелом, можно было только практи-
кой. Мы поехали в Никополь и в Мурманск к моим собеседникам - геро-
ям передачи - и собрали у них интересный и содержательный, обще-
ственно значимый, а в чем-то и острый материал. Проблема состояла в
том, как его подать в тогдашней благостной на телеэкране обстановке.
Особенную «опасность» представлял эпизод, в котором приводились
цифры и факты, характеризовавшие чудовищную бесхозяйственность,
царившую по всей стране в строительстве. Выход был найден: я говорю
па экране, что ожидал и на стройке, работающей по методу бригадного
подряда, встретить такие-то и такие-то потери и безобразия, присущие
тогдашнему строительству в целом, а нахожу нечто прямо противопо-
ложное. Сопоставление этих цифр и фактов действительно производи-
ло шокирующее впечатление.

В передачу был приглашен И. Т. Новиков - заместитель Председате-
ля Совета Министров СССР, отвечавший как раз за строительство. Не 1

1 Через 10 лет П. Г. Бунич сказал мне: «Злобин даже не понимает сути дела,
знаменем которого его сделали», а секретарь МГК партии И. Н. Пономарев добавил:
«Мы выбрали неудачную кандидатуру».
хочу преувеличивать, но не менее двух-трех месяцев понадобилось мне
на то, чтобы вынудить его сначала дать обещание выступить перед стра-
ной, а затем все же и выполнить его. По существу передача была давно
готова и без его участия в ней, но мне было принципиально важно с
самого начала обозначить не столько перед телезрителями, сколько пе-
ред руководителями высокого ранга их новую, как я считал, выросшую
из потребностей времени и положения в стране морально-политичес-
кую обязанность - выступать перед народом по вопросам, которые вол-
нуют его все больше и больше. И если бы не удалось в первой же про-
грамме привести на экран высшего руководителя, ответственного за ре-
шение тех или иных проблем, вся последующая работа, по крайней мере
в этом отношении, могла пойти насмарку. Поэтому никакие требования
Э. Н. Мамедова поставить передачу в сетку вещания не могли сдвинуть
меня с этой позиции. Но сразу после записи выступления И. Т. Новикова
программа увидела свет.

Перед этим, как и полагается, состоялся ее просмотр по техничес-
ким каналам внутри телецентра, и буквально тут же у меня появился
Главный редактор Главной редакции пропаганды ЦТ В. В. Егоров, по
линии которой передача выходила в эфир. Он бегал по кабинету, хватал-
ся за голову и восклицал:

- Что ты делаешь! Меня посадят вместе с тобой! Я не могу подпи-
сать такую программу к эфиру!

Пришлось напомнить ему:

- И не надо. Я подпишу ее сам. На телевидении у меня только два
руководителя - Лапин и Мамедов, и моя подпись повесомее твоей...

В конце концов я как-то успокоил его, но ожидание возмездия еще
некоторое время преследовало Вилена Васильевича. Этим рассказом я
ни в малейшей степени не хочу набросить какую-то тень на авторитет
моего уважаемого тогдашнего коллеги, а лишь показываю, в какой об-
становке всем нам приходилось работать. К счастью, возможная колли-
зия разрешилась неожиданным образом. Время выхода передачи в эфир
совпало с днем и часом намеченного возвращения Брежнева из зару-
бежной поездки. На аэродроме собрались члены Политбюро и руково-
дители Совета Министров страны. Вылет Леонида Ильича, кажется из
Франции, задерживался, подошло время нашего эфира, и Новиков пред-
ложил:

- Сейчас начнется передача с моим участием - о бригадном подря-
де. Давайте посмотрим ее...

Ожидавшие согласились и дали программе высокую оценку. Это
произвело на Телевидении не меньшее впечатление, чем сама передача.
Оказывается, об этом (!), о серьезных недостатках в жизни общества,
можно говорить вслух! - таков был лейтмотив возникших вокруг нее
треволнений. И вот уже сотрудник Главной редакции пропаганды, рабо-
тавший над передачами по строительству, выпустил программу, в чем-
то подпиравшую мою. Ну, раз дело сдвинулось с мертвой точки, поду-
мал я, надо «уходить в отрыв», готовить следующие выступления на
еще более высоком уровне аналитичности, откровенности и принципи-
альности.

Стремление общаться с многомиллионной аудиторией Центрально-
го телевидения именно в таком ключе с пониманием встретили и мно-
гие мои новые коллеги - опытные телевизионные работники. Напри-
мер, свою позицию в этом отношении весьма оригинально высказал
уже упоминавшийся политический обозреватель-международник В. С.
Зорин:

- Лев, скажу тебе откровенно: когда ты пришел на Телевидение, я
тебя просто ненавидел, потому что у тебя были такие полномочия (нет,
их мне никто официально не предлагал - я их сам постепенно «нараба-
тывал». - Л. В.) и возможности, которые нам и не снились. Но после
первых твоих выступлений я понял, что твоя и наша работа несопоста-
вимы. Ведь наша задача1 - стоя в кадре, радостно воскликнуть: «И вот
распахнулась дверь самолета, и на трапе появился Леонид Ильич Бреж-
нев!» А каждая твоя передача - это хождение по лезвию ножа...

Но все это была, так сказать, более или менее светлая сторона дела.
И тут же появилась другая, безусловно темная, поразительно точно ха-
рактеризовавшая многие стороны нашей действительности. Передача о
бригадном подряде называлась «Люди и стимулы» и была первой в объяв-
ленном постоянном цикле «Экономика. Политика. Человек». В печати,
активно поддержавшей передачу и новый цикл, справедливо отмечалось,
что он посвящен злободневным социально-экономическим вопросам
внутренней жизни страны. Это поняли и телезрители, судя по их откли-
кам. Например, рабочий-строитель Аркадьев из Ленинграда писал: «Руб-
рика очень нужная, а название очень точное. Действительно, эти три
понятия могут успешно развиваться только при условии взаимной свя-
зи». Но у тертого калача, члена ЦК КПСС тов. Лапина С. Г., мнение
было совершенно иное, в связи с чем он и позвонил мне:

-	Лев Александрович, из названия Вашего цикла надо убрать слово
«Политика».

-	Почему, Сергей Георгиевич? Ведь это название - лишь перефрази-
ровка понятия «социально - экономическая политика партии»: человек,
его благо - высшая цель, экономика - материальная база, а политика -
механизм достижения цели. Вы же помните ленинские мысли о том, что
экономика - это наша «главная политика», «самая для нас интересная
политика», т. е. эти понятия не только в теории, но и в реальной жизни
неразрывны.

-	Нет-нет! Политика, по Ленину, - это борьба за власть. 1

1 Тут Валентин Сергеевич ради красного словца погрешил против истины: мно-
гие наверняка до сих пор помнят его крупные аналитические программы, отлично
сделанные документальные фильмы других политобозревателей-международников.
-	По Ленину, она борьба за власть до ее захвата. А после соверше-
ния пролетарской революции, по Ленину же, политика - это реальное
участие масс в управлении делами государства.

-	Нет-нет! Замените слово «Политика» словом «Коллектив».

-	Это невозможно: такая замена резко сузит тематику цикла и при-
даст ему другую направленность.

-	Ну как хотите, но слово «Политика» должно быть изъято.

- Хорошо, раз Вы настаиваете, хотя именно это название объявлено
и с экрана, и в печати. Тогда придется выходить отдельными передача-
ми, каждый раз под новым названием, вне цикла, что, конечно, приведет
к потере значительной части аудитории.

Так прошел первый, прощупывавший, можно сказать, раунд практи-
чески беспрерывной, порой приобретавшей вызывающе острые формы
борьбы между нами, длившейся вплоть до его отставки. Хочется избе-
жать соблазна привести убийственные характеристики Председателя,
принадлежащие внимательным и умным наблюдателям, знавшим его
дольше и лучше меня и рисующим главным образом его сущность чело-
века и политикана. Попытаюсь отобрать из его высказываний и поступ-
ков те, которые позволяют увидеть некоторые черты эпохи и факторы
саморазрушения тогдашнего общества. Лапин не входил в состав его
высшего руководства, но был близок к нему и, подобно самому чуткому
флюгеру, отражал малейшие изменения в господствовавших там настро-
ениях. Более того, как уже говорилось, он был одним из тех, кто эти
настроения формировал и поддерживал, используя для этого подчинен-
ные ему мощные средства воздействия на сознание своих шефов - теле-
видение и радио. Это была постоянная, повседневная игра с теми и для
тех, кто не желал ни видеть, ни слышать, ни реагировать на то, что с их
односторонне убогой точки зрения подрывало стабильность, под кото-
рой они понимали прежде всего незыблемость своего пожизненного
пребывания на вершине власти или хотя бы у ее подножия. Так что на-
беритесь, пожалуйста, толики терпения и сделайте выводы, уважаемые
читатели, из серии предлагаемых вашему вниманию эпизодов.

После того как рубрика с «криминальным» словом «Политика» по-
гибла сразу после ее появления, мы стали выходить с передачами, для
каждой из которых выбиралось отдельное название. Одной из первых
была передача по проблемам уровня жизни народа. В ней приняли уча-
стие еще не академик, но уже доктор экономических наук, профессор
Леонид Иванович Абалкин и один из самых крупных в стране специа-
листов по этим вопросам, начальник подотдела социальных проблем и
уровня жизни Госплана СССР Александр Иванович Смирнов, которого
на работе, уважая и любя, в шутку так и называли - «друг народа». Втроем
мы обсудили в эфире ряд моментов, относящихся к этой вечно животре-
пещущей у нас в стране теме, и телезрители весьма активно откликну-
лись на наше выступление своими письмами. Естественно, это обязало
нас продолжить начавшийся диалог с ними. Письма были очень добро-
желательными, но и весьма критичными по отношению как к самим зат-
ронутым проблемам, так и к тем объяснениям, которые в связи с ними
прозвучали с экрана.

Тогда мы выбрали наиболее острые письма и стали готовить про-
должение начатого разговора. Однако в последний, можно сказать, мо-
мент я почувствовал, что само название программы должно как-то соот-
ветствовать их содержанию, и, когда будущие ее участники пришли на
заключительный разговор накануне записи, я прежде всего попросил их
сесть и только после этого сказал: «Друзья, вот теперь я вам скажу, что
паша передача будет называться «Откровенный разговор». Понимаю, что
этим мы вызовем огонь на себя, но ведь невозможно отсиживаться в
окопе. На острые письма надо отвечать максимально откровенно и кон-
кретно». Сейчас даже трудно себе это представить, но мои дорогие со-
беседники аж побледнели, и Леонид Иванович сказал: «К такому разго-
вору мы не готовы». Пришлось ответить, что впереди у нас есть еще
почти сутки и надо успеть переработать наши выступления. В этом но-
вом духе и была на следующий день записана передача.

И вот она пошла в эфир. В нашей огромной стране со множеством
часовых поясов ее увидели и услышали сначала на Дальнем Востоке, в
Сибири, затем в Казахстане и Средней Азии, на Урале и, наконец, пере-
дача началась в Центральном районе страны. И в это время по «вертуш-
ке» раздался звонок крайне взволнованного заместителя заведующего
Сельскохозяйственным отделом ЦК, который курировал вопросы жи-
вотноводства:

- Сейчас началась твоя программа, а я только доложил своему на-
чальству (им был зав. отделом Карлов, человек, мягко говоря, крайне
консервативный. - Л. В.), что в ней будет разъяснение по поводу причин
нехватки мяса и сохраняющихся высоких (тогда - 1 руб. 70 коп. за кило-
грамм. - Л. В.) цен на него. От меня потребовали немедленно убрать
этот сюжет из эфира, чтобы он никоим образом не прошел на Центр
страны!

- Я убирать этого не буду, тем более что заранее договорился с тобой
о том, что такой сюжет обязательно должен быть в нашей передаче. Ты
же знаешь, о чем там идет речь, и этот рассказ не расшатывает обще-
ственное мнение, а, наоборот, консолидирует его.

- Нет, нет! Мне сказано, чтобы вообще эта проблема не звучала!

- Тогда, если ты считаешь это неизбежным, звони в Главную редак-
цию пропаганды...

И заместитель Главного редактора Ф. Р. Бруев вместе с режиссером
помчались в аппаратную и успели в считанные минуты прогнать на вы-
сокой скорости второй, подстраховочный рулон видеопленки и «выста-
вить» ее так, чтобы весь неугодный руководству сюжет не попал в эфир.
Зрители могли заметить только то, что передача оказалась несколько
короче, чем было объявлено в программе.
История эта осталась памятной для меня по своим последствиям.
Главное состояло в том, что после передачи мы из районов, где ее увиде-
ли целиком, не получили больше ни одного письма с вопросами, а то и с
проклятиями в адрес «верхов» в связи с проблемой мяса, хотя ни его там
не прибавилось, ни цены не изменились, а вот из Центра и западных
районов страны, где программа прошла в урезанном виде, письма по-
добного рода продолжали поступать. Это был убедительный урок прав-
ды, урок гласности, урок того, что народ наш всегда правильно прореа-
гирует на ту или иную ситуацию, если с ним говорить напрямую и не
пытаться обмануть пустопорожними словами и обещаниями.

Что же касается названия передачи (а у меня была надежда сохра-
нить его и впредь), то я исходил из того, что мы будем разговаривать с
телезрителями начистоту, объективно оценивая действительное поло-
жение вещей, поддерживая выраженные в письмах справедливые заме-
чания и вместе с тем столь же откровенно критически разбирая позиции
авторов, когда они в чем-то заблуждались. Вторая сторона дела, надо
полагать, Лапина не очень волновала, но вот заложенное в названии обе-
щание говорить с людьми, не приукрашивая действительность, проти-
воречило всей практике его жизни. И он сказал Мамедову:

- Чтобы такого названия - «Откровенный разговор» - больше не
было. Иначе получается, что все наши другие передачи являются не от-
кровенными...

На что находчивый Энвер Назимович ответил ему:

- У Вас есть любимая передача «От всей души». Тогда, по Вашей
логике, получается, что все остальные наши передачи идут не от всей
души?

Но Председатель любил остроты только в своем исполнении, и Э. Н.
Мамедову не оставалось ничего другого, как сообщить мне об этом рас-
поряжении.

С каждой передачей увеличивалось количество писем, завязывался
все более содержательный разговор между их авторами и телевидени-
ем. Множество откликов доходило до нас и в устной форме, иногда по
совершенно неожиданным каналам. Например, в нашей группе стал из-
вестен такой разговор жителя Переславля-Залесского В. П. Уварова с
москвичкой Е. Н. Демидовой:

- А что, Вознесенского еще не посадили?

- За что?

- Как за что? Круто мужик берет. Когда идут его передачи, мы вес
бросаем приусадебные участки и сидим у телевизора.

Скажу откровенно, подобные оценки перевешивали все неприятно-
сти, возникавшие в отношениях с нашим Председателем. И здесь, на-
верное, будет уместно сказать, что за всю многолетнюю работу на Цен-
тральном телевидении не было для меня награды важнее и дороже, чем
выраженная в самых разных формах огромная поддержка со стороны
телезрителей. Она и была главной, самой прочной опорой, которая по-
зволила сделать на телевидении хотя бы в какой-то степени то и так, что
и как я считал необходимым и единственно правильным. Спасибо вам,
мои дорогие товарищи телезрители!

Пора и очень хочется сказать о тех, без кого невозможно было бы
создать ни одной программы, - о редакторах, режиссерах, администра-
торах, операторах, осветителях, звукорежиссерах, видеоинженерах, ма-
шинистках, гримерах, водителях и множестве других специалистов.
Всегда с благодарностью им всем помню о совместной многолетней ра-
боте. Ну а главной моей опорой были, конечно, члены нашей творчес-
кой группы, отмеченные высокими человеческими качествами, самоот-
верженностью в работе и безусловным профессионализмом, отточен-
ным максималистскими, можно сказать, требованиями к результатам
труда, каждого и всех вместе, будь то передача или любой документ,
выходившие от нас. Это нисколько не мешало тому, что в группе всегда
была атмосфера радости от теплого, дружеского, пронизанного юмором
взаимного общения, от совместного труда, хотя нередко мы разъезжа-
лись по домам только утром, после ночного монтажа передачи или во-
обще расходились после полутора-двух суток срочной беспрерывной
работы. А если передачи шли одна за другой, наш небольшой коллектив
делился на две части, чтобы сменять друг друга. Сначала я работал с
обеими бригадами, но потом почувствовал, что выдержать такую на-
грузку физически невозможно, и на каком-то этапе стал ночью уезжать
к себе. Девчата, если так можно назвать вполне взрослых коллег, по от-
редактированной мной расшифровке (стенограмме) записанной переда-
чи монтировали ее вместе с видеоинженерами в аппаратной, а я ставил
телефон около тахты, чтобы заочно участвовать в этом процессе. Не вда-
ваясь в технические подробности, скажу лишь: одно дело текст на бума-
ге и существенно иное - на видеопленке. И вот среди ночи раздается
звонок: «Можно здесь смонтировать вот так?» - «Нет, нельзя потому-то.
Сделайте так-то». Кладешь трубку и тут же проваливаешься в сон, а
через десяток-другой минут снова: «А здесь?» - «Так можно». Утром
приходила другая бригада и продолжала работу. Никто и никогда, одна-
ко, не роптал: дело было прежде всего.

Вводила меня в специфику телевизионной работы первая моя со-
трудница - редактор (позднее - старший) Халида Абдулкадыровна Фа-
зельянова. Живая, непосредственная, находчивая и остроумная, она была
для многих участников наших передач олицетворением группы. Порой
гам, где уже не срабатывали мои аргументы, действовало ее обаяние, и
многоуважаемые товарищи министры, академики и другие выступав-
шие действовали так, как это было необходимо в интересах передачи.
Недаром и сейчас при встречах многие из них спрашивают: «А где сей-
час Халида? Передайте ей огромный привет». Для меня же и всей моей
семьи она навсегда осталась бесценным другом, который, между про-
чим, четырежды доставлял меня из командировок в тяжелейшем состо-
янии.

Затем в группу пришла тоже в качестве редактора очаровательная
Светлана Степановна Ялович. Умница, сильная, творчески заряженная,
с большим юмором, не гнушавшаяся никакой работы, она была одним
из самых ценных и надежных сотрудников и остается по сей день вер-
ным другом, которому я в любых ситуациях мог доверять абсолютно и
во всех отношениях.

Константин Михайлович Подлазов - редактор-консультант. Обще-
ние и сотрудничество с ним доставляло, по-моему, всем, кто его знал,
истинное наслаждение. Его, добрейшего человека, чуткого друга, ин-
теллектуала, поэта не без сатирической жилки, прекрасного работника,
бравшего на себя то, что мы все, остальные члены группы, исполнить
просто не могли бы, уважали и любили и женщины, и мужчины. Вечная
память нашему дорогому Косте...

Валентин Михайлович Миронов - режиссер высшей категории -
совершенно органично вписался в группу и живостью своего характе-
ра, и открытым русским добродушием, и готовностью идти на профес-
сиональный риск, и организаторским талантом, и верностью делу и
дружбе.

Пусть простят меня другие мои коллеги, в разное время работавшие
в группе, за то, что я вынужден просто назвать имена некоторых из них:
И. С. Давыдова, А. В. Новикова, Н. Б. Шаповалова - редакторы; С. А.
Маслякова, Н. Н. Самко, Н. И. Соголова, Р. А. Стрелкова - режиссеры;
А. А. Стржижовская - администратор; И. А. Ефанова, Е. Н. Линкина,
Ф. С. Чиркова - машинистки; В. Н. Грук, М. В. Жимерикин, А. М. Жи-
мерикин, М. И. Кузин - водители. И когда в главах о Центральном теле-
видении появляется слово «мы», это значит, что речь идет прежде всего
именно о них, о тех, кто на том или ином этапе входил в группу и непос-
редственно участвовал в создании наших передач.

Некоторые результаты такого коллективного творчества «удостаи-
вались» высокой оценки даже со стороны Председателя. Но генераль-
ная линия в развитии наших с ним отношений состояла во все большем
отчуждении и нараставшем противостоянии. Все чаще не только пере-
дачи в целом, но и отдельные сюжеты в них становились поводом для
конфликтов. Все время приходилось быть настороже, чтобы не позво-
лить ему свести мои выступления на уровень пустых, бессодержатель-
ных, бодряческих и все оправдывающих заверений и призывов и даже
чтобы просто отстаивать элементарное человеческое достоинство. При-
мерно через полгода после начала моей деятельности в новом качестве
он позвонил мне и начал разговор в присущей ему брюзжаще-недоволь-
ной манере, в которой позволял себе обращаться со своими подчинен-
ными. После первых же слов пришлось сказать ему:

- Сергей Георгиевич, в таком тоне я разговаривать не привык.
Он проигнорировал это предупреждение и произнес еще несколько
слов в том же стиле.

- Я Вас предупредил! - сказал я жестко и положил трубку.

Порой после подобных разговоров мы не общались даже по телефо-
ну по нескольку месяцев. Но зато такого тона я никогда, даже во время
самых яростных споров с ним, больше не слышал.

Вскоре среди прочих писем стали приходить и такие, где говори-
лось примерно следующее: «Что нам скажет политический обозрева-
тель, мы можем себе примерно представить. А вот дайте нам возмож-
ность послушать тех людей, которые руководят теми или иными отрас-
лями народного хозяйства и которые должны нести ответственность за
результаты своего управления. Пусть они посмотрят нам в глаза и объяс-
нят, что и как в стране происходит». К тому же я столкнулся с удиви-
тельным явлением, которое до сих пор не могу объяснить сам себе: те-
лезрители все чаще обращались ко мне с требованиями навести поря-
док в тех вопросах, в тех звеньях общественной жизни, о проблемах
которых рассказывалось в наших передачах. Конечно, у меня не было на
это никаких прав, кроме права обращаться именно к тем лицам, которые
действительно должны были отвечать за деятельность подведомствен-
ных им организаций, с соответствующей информацией и просьбами при-
нять необходимые меры.

Объяснить это телезрителям и убедить их в своей неправомочности
решать вопросы жизни страны, контролировать деятельность органов
управления я не мог, нести ни за что ни про что в их глазах ответствен-
ность за существовавшие и только усугублявшиеся проблемы, разуме-
ется, не хотел и окончательно пришел к выводу: единственный выход
состоит в том, чтобы приглашать министров и других руководителей
высокого ранга самих выступать на экране. И не с тем, чтобы они в День
рыбака или в какой-то другой профессиональный праздник рассказыва-
ли о том, как прекрасно развивается отрасль под их руководством, какие
грандиозные перспективы при этом открываются, а с тем, чтобы предо-
ставить им возможность объяснить людям, что действительно происхо-
дит у нас и с нами. Тогда бы народ видел и чувствовал, что они понима-
ют природу неблагоприятных тенденций, знают выход из трудностей,
что разворачивается реальная работа по улучшению ситуации в отрас-
ли, во всем народном хозяйстве, в стране, в обществе.

Не сразу удалось убедить руководителей разного ранга, десятками
лет отчитывавшихся фактически только перед ЦК партии и Советом
Министров СССР, в обостряющейся общественной потребности уста-
новить их более тесные связи с народом, ради которого, по идее, они и
работали. Но постепенно, ценой немалых нервных и прочих издержек,
удалось добиться того, что многие из них поняли необходимость в та-
ком общении с «простыми людьми», в том, чтобы отвечать перед огром-
ной аудиторией телезрителей, то бишь граждан страны, за результаты
деятельности возглавляемых ими хозяйственных отраслей и иных сфер
ее жизни. Конечно, выполнять эту работу было бы невозможно без мо-
ральной, а нередко и организационной поддержки со стороны аппарата
и даже некоторых членов руководства ЦК КПСС. К примеру, М. В. Зи-
мянин, Секретарь ЦК, через несколько месяцев после начала моей рабо-
ты на Телевидении сказал:

- Я смотрю все его передачи. Он совершенно справедливо говорит о
всякого рода безобразиях в нашей стране. Но как же жестко он это дела-
ет! Впечатление такое, что он просто ненавидит тех, кто не борется про-
тив них, и готов расстрелять всех нас, ответственных за эти дела, из
автомата - веером от живота...

Пришлось учесть справедливую критику формы выступлений и смяг-
чить их тональность, тем более что с главным - содержанием - Михаил
Васильевич был согласен (да и в дальнейшем не раз доходили до меня
его положительные оценки нашей работы). Но то, что понимал и мог
позволить себе высказать Секретарь ЦК хотя бы в частной беседе с со-
трудником аппарата, не понимали и не хотели понимать некоторые заве-
дующие отделами, особенно - отраслевыми. В рабочем архиве у меня
сохранились многочисленные формулировки, которыми они оправды-
вали свои решительные запреты на подготовку выступлений министров
по действительно злободневным проблемам: о ценах лет десять нельзя
было заикаться, «чтобы не сыпать соль на раны»1; не надо выступать в
программе «Время» с критикой положения дел в строительстве, потому
что «настрой хороший, люди дело поправят»; о мелиорации никаких
обобщений не делать, поскольку этот вопрос будет вынесен на Пленум
ЦК, и т. д. и т. п. Не менее изобретательными в поисках аргументов про-
тив своих телевизионных выступлений (хотя тогда передачи выходили в
эфир только в записи, что позволяло сколько угодно их редактировать)
были и некоторые министры. Излюбленная формулировка для объясне-
ния отказа от участия в передаче, а в отделах аппарата и прямого запре-
та прикасаться к той или иной теме звучала так: «Несвоевременно вви-
ду отставания отрасли от выполнения плана». Так было по углю, метал-
лу, газу, по машиностроению, по ряду областей страны, где отчетные
показатели были ниже намеченных. И этот алогичный, убогий, чтобы не
сказать идиотский, «аргумент» выдавался за политическую мудрость и
безусловную целесообразность! Некто из отказчиков даже сказал: «Сей- 1

1 В начале 1976 г. мы все-таки записали с двумя министрами программу о ценах,
а после того, как она так и не появилась на экране, я подготовил аналитическую
записку в ЦК партии «К вопросу о политике цен в современных условиях», где от-
метил, в частности, глубокое отставание системы цен от изменившихся экономичес-
ких и социальных условий и современных задач, а также то, что «уровень и динами-
ка цен является сейчас не только одной из самых важных экономических, но, может
быть, самой острой внутриполитической проблемой». Добрую сотню писем - тре-
вожных, злых, отчаянных - мы отправили руководству Государственного комитета
цен Совета Министров СССР.
час мы не сможем выступить, потому что не выполнили годовой план на
одну десятую процента. Вот если закончим этот год с перевыполнением
на одну десятую, тогда выступим!» Ну а вершиной подобного полити-
ческого маразма были, по-моему, неоднократные отказы председателя
Комитета народного (!!) контроля А. М. Школьникова от сотрудниче-
ства с Центральным телевидением, а следовательно, от самого широко-
го и непосредственного контакта и совместной работы с этим самым
народом!

Кто-то у нас даже запросил справку о столь печальном опыте, кото-
рую мы завершили следующим выводом: «Обобщая эти и им подобные
факты, приходится отметить, что при всей исключительной ценности
большой помощи отделов ЦК в выборе тем, организации, определении
содержания вещания в них преобладает ошибочная установка давать
практически исключительно только положительный опыт, выходить «на
люди» с разговором лишь в том случае, если достигнуты достаточно
несомые запланированные результаты. Нет представления о том, что
не менее важно показать процесс движения мысли и дела, разработан-
ные направления этого движения и степень реальных достижений. Ши-
роко распространено убеждение в том, что проблема, разработкой кото-
рой заняты инстанции, не подлежит обсуждению до принятия решений,
хотя, казалось бы, рассказ о практическом опыте, мнение масс по соот-
ветствующему вопросу могли бы стать полезным подспорьем в такой
работе. И, к сожалению, приходится констатировать, что объективно
отраслевые отделы, проявляя порой узковедомственный подход к тем
или иным проблемам, во многом определяют политику в области идео-
логической работы Центрального телевидения, причем не всегда спо-
собствуют выполнению поставленной партией перед органами пропа-
ганды задачи всемерно способствовать решению кардинальных народ-
но-хозяйственных проблем». Ситуация была глупейшей: с одной сторо-
ны, при каждом удобном и неудобном случае идеологические структу-
ры получали сверху упреки в том, что они якобы недостаточно «обеспе-
чили» своей работой выполнение и перевыполнение планов, а с другой
затыкали им рот, как только жизнь требовала выйти за рамки уже дав-
но не затрагивавших ни ума, ни сердца, а то и просто раздражавших
людей пропагандистских шаблонов. И не было ни в партии, ни в обще-
стве сил, желавших и способных разорвать этот порочный круг.

К счастью, все же и среди руководителей в ЦК, в министерствах, в
других высших хозяйственных структурах, прежде всего в Госплане
( ССР, работало немало умных, знающих и совестливых людей, пони-
мающих необходимость и в этих условиях вырываться из своей ведом-
ственной скорлупы для общения с широкой аудиторией, для разъясне-
ния людям происходивших в стране процессов и тех программ, которые
были нацелены на разрешение существовавших трудностей. Вместе с
н ими работниками, с учеными, с известными специалистами и практи-
ками мы пытались разобраться в положении вещей, связанных с такими
острыми проблемами, как темпы жилищного строительства и сроки по-
лучения квартир; как связь научно-технического прогресса и эффектив-
ности экономики; как созревшие проблемы изменения всей системы
управления хозяйством; как создание экономических условий выпуска
высококачественной продукции, без чего невозможно добиться измене-
ния качества всей экономики, и т. д. Немалую роль в расширении нашей
тематики сыграл и растущий поток писем телезрителей. Откликаясь на
них, мы ввели новую рубрику «Социалистический образ жизни и благо-
состояние народа». Здесь вместе с руководителями соответствующих
отраслей мы обсуждали вопросы здравоохранения, образования, куль-
туры, охраны окружающей среды и т. д.

Но ни участие руководителей министерств и ведомств в наших про-
граммах, ни их растущая поддержка телезрителями, ни даже положи-
тельные оценки этих выступлений в «верхах» не избавляли меня от на-
растающего недовольства Председателя Гостелерадио. Однажды он в
чьем-то присутствии сказал мне:

-	Мы Вас брали...

-	Стоп, стоп, Сергей Георгиевич! - пришлось прервать его. - Вы
меня не брали, а приглашали на эту работу и делали это долго и упорно.
И я благодарен Вам за эту настойчивость, потому что работа оказалась
еще более интересной, чем можно было предполагать.

-	Ну да, конечно, приглашали. Так вот, мы приглашали Вас, чтобы
Вы выступали в программе «Время» с короткими информациями.

-	Ничего подобного. В документах ЦК - а на исходном стоит, кста-
ти, и Ваша собственная виза - по этому вопросу прямо сказано, что по-
литические обозреватели по вопросам внутренней жизни страны долж-
ны вести аналитическую, а не чисто информационную работу на экра-
не. Ради нее я сюда пришел и именно такую работу буду выполнять.

Подобные «дискуссии» продолжались у нас на протяжении всех лет
пребывания Лапина во главе Гостелерадио, то слегка затухая, то обо-
стряясь до крайней степени1. Одна из самых крупных схваток произош-
ла в связи с всенародным обсуждением проекта новой Конституции
СССР. Все средства массовой информации были обязаны еженедельно
представлять для Конституционной Комиссии сводки материалов этого
обсуждения. Но из такой мощной организации, как Центральное теле-
видение, поступали отчеты с буквально считанными предложениями 1

1 Однажды ему удалось как бы суммарно выразить свое кредо путем... вычерки-
вания из проекта резолюции общекомитетского партсобрания всего того, что Пред-
седателя не устраивало: ампутации подверглась даже содержавшаяся в постановле-
нии ЦК партии и воспроизведенная докладчиком, а им был заведующий Отделом
пропаганды ЦК, ленинская мысль о том, что государство сильно тогда, когда массы
все знают и на все идут сознательно; требование показывать жизнь со всеми ее про-
блемами и трудностями; пропагандировать передовой опыт братских социалисти-
ческих стран и т. п.
грудящихся, к тому же многие из них, предложений, составителями таких
сводок были, что называется, притянуты за уши. Между тем в Секрета-
риате Конституционной Комиссии под председательством Секретаря ЦК
Б. Н. Пономарева состоялся обмен мнениями о ходе обсуждения проек-
та и была поставлена задача поднять активность средств массовой ин-
формации в освещении этого процесса, оперативно публиковать связан-
ные с ним материалы, показывать различия во мнениях, споры по тем
или иным проблемам, отвечать на острые вопросы. Позвонивший мне
по этому поводу А. И. Лукьянов сообщил также о готовности товари-
щей включить меня в аппарат Секретариата, чтобы дать возможность
быть в курсе хода всенародного обсуждения, реакции Комиссии на по-
ступающие предложения и, естественно, использовать эти материалы в
выступлениях по Центральному телевидению.

Тотчас передав Лапину полученную информацию, я предложил орга-
низовать цикл еженедельных передач «Беседы о проекте Конституции»
и разработал их программу. Однако понадобился еще месяц для того,
чтобы выйти с первой «Беседой...»: несмотря на поддержку Мамедо-
вым этой идеи, Председатель упорно сопротивлялся ее осуществлению
(а незадолго до этого он успешно сорвал участие Телевидения во всена-
родном же обсуждении школьной реформы), публично заявив на сове-
щании в ЦК, что я, дескать, хочу подменить собой Конституционную
комиссию. И только усилия Отдела пропаганды ЦК вынудили его в кон-
це концов дать разрешение на создание такого цикла. Ситуация обостри-
лось еще в связи с тем, что меня пригласили войти и в состав Рабочей
группы по подготовке текста Конституции. Уже были определены части
документа, «закрепленные» за мной, уже были обращения к Лапину с
просьбой о совмещении этой моей работы с выступлениями на экране,
но тот категорически отказал даже Б. Н. Пономареву. И мне пришлось
довольствоваться только регулярным общением с членами Рабочей груп-
пы А. Е. Бовиным, В. Н. Кудрявцевым, А. И. Лукьяновым, В. К. Собаки-
ным и пользоваться их важными и полезными советами относительно
тех или иных позиций будущей Конституции.

Вместе с профессором М. А. Крутоголовым и некоторыми другими
товарищами, вовлеченными в этот цикл, мы сделали девять таких пере-
дач. Первая же прорвала запруду: на Телевидение пошел поток писем с
предложениями и вопросами по проекту Конституции. Примерно через
полгода началось обсуждение проектов Конституций союзных респуб-
лик, в связи с чем мы провели серию аналогичных передач.

Новую Конституцию СССР приняли осенью 1977 г, а уже весной
следующего года у меня стал нарастать поток недоуменных, огорчен-
ных и раздраженных писем в связи с тем, что порожденные Основным
Законом надежды не оправдываются на практике. Были у меня в связи с
таким положением и свои соображения. Все это я изложил в Записке в
ЦК «К вопросу о реализации некоторых положений Конституции СССР»,
где отметил, что больше всего людей беспокоит отсутствие сколько-ни-
будь заметного движения в реализации на практике статей 8 - о повы-
шении роли трудовых коллективов; 9 - о дальнейшем развитии демок-
ратизма, в том числе о расширении гласности и постоянном учете обще-
ственного мнения; 49 - о рассмотрении предложений и заявлений, кри-
тике и запрещении преследования за нее; 58 - о судебной защите от не-
правомерных действий должностных лиц; 60 - об обязательности для
каждого общественно полезного труда. «Жизнь настоятельно требует
ускорить фактическое движение вперед в отмеченных направлениях или
хотя бы дать понять, что оно происходит»: объяснять, кому и в какие
сроки поручено разработать механизмы практической реализации кон-
ституционных положений. «Информирование населения о постановке
подобных задач перед теми или иными звеньями управления, привлече-
ние к выработке их оптимальных решений трудовых коллективов, об-
щественных организаций, наиболее инициативной части трудящихся,
показ положительного опыта в этом отношении, реального движения
вперед приглушили или вообще сняли бы мотивы разочарования в на-
деждах, связанных с новой Конституцией, снизили бы уровень психоло-
гической напряженности у ряда категорий населения, позволили бы лик-
видировать выраженные, в частности, в письмах настроения типа: «Кон-
ституция новая, а беззаконие старое», «ничего не изменилось и не изме-
нится», «правды не было и нет» и т. п.».

Отдал я этот сигнал зреющего общественного недовольства в руки
А. И. Лукьянова, а он прочитал Записку и сказал:

-	Ну, вот уж тебе-то свободы не хватает...

-	Я ж не только о себе беспокоюсь.

-	Да, я всегда говорил, - тяжко вздохнул он, - энтузиастов надо да-
вить!

Это была одна из его любимых шуток при встрече с теми, кого он
зачислял в такую категорию: М. Л. Титаренко, А. Е. Бовина и меня. Но я
всегда и с полным основанием добавлял в этот черный список еще одно
известное ему имя - А. И. Лукьянова-

Постоянная борьба за право выполнять свои обязанности стоила мне,
конечно, немалой крови, а точнее, нервов. Правда, Э. Н. Мамедов как-то
предупредил Председателя: «Не пытайтесь перевоспитать его: это сло-
жившийся человек, со своими убеждениями и принципами, и Вы никог-
да его на свой лад не переделаете». Однако не только Лапину, но и мне,
по-видимому, была присуща привычка не слишком быстро отказывать-
ся от своих иллюзий. Он продолжал думать, что сможет подмять меня
под себя, а я, вопреки фактам, довольно долго надеялся, что все же смо-
гу найти с ним общий язык на почве не его лично карьерных, а общего-
сударственных интересов.

Сейчас, просматривая множество документов тех лет, вижу, как упор-
но пытался он превратить меня в политическую марионетку, которая,
глядя в глаза людям, лгала бы им, словесным туманом прикрывала бы
действительное положение вещей и тем самым брала бы на себя мо-
ральную ответственность за раздражающие народ негативные факты,
явления, процессы. Для него их сокрытие, в лучшем случае полуправда,
а то и прямая ложь были нормой политической жизни и личного поведе-
ния. Не сомневаюсь, что он считал такую линию своим партийным дол-
гом и уж, конечно, гарантией служебного преуспеяния. Для меня она
была принципиально неприемлемой, в том числе и потому, что встав-
ший на такой путь терял бы право считаться порядочным человеком, а
следовательно, и общаться с многомиллионной аудиторией телезрите-
лей. Как-то, когда Лапин пытался в очередной раз наставить меня на
путь истинный, сидевший в его кабинете бывший заместитель заведую-
щего Отделом пропаганды ЦК, сосланный за слишком явную ограни-
ченность на руководящую работу в Гостелерадио, с укором в голосе под-
дакнул ему:

-	Высвечивать, высвечивать (читай - оправдывать то, что этого не
заслуживает. - Л. В.) надо, Лев Александрович, отдельные стороны на-
шей действительности...

- Хозяйствовать и вообще руководить страной надо лучше, тогда
будет и что «высвечивать»! - не сдержался я, взбешенный таким поуче-
нием, и в наступившем молчании вышел из кабинета.

Наверное, без подобных рискованных по тем временам откровенно-
стей нужно было обойтись, но теперь сожалеть об этом уже бессмыс-
ленно. А тогда для меня важнее всего было приобрести и сохранить ува-
жение и доверие огромной массы людей, для работы на которых, ради
общения с которыми я пришел на Телевидение. Эта задача, пусть и до-
рогой ценой, была решена, о чем говорят не только тексты писем, но и
такой поразивший меня факт - нередко они поступали в двух конвертах
с надписью на внутреннем: «Открыть только лично Вознесенскому». На
фоне такого доверия людей отношения с Лапиным, сколь бы ни были
они существенны для выполнения самой этой работы, становились по
меньшей мере второстепенными, хотя и все более болезненными и не-
терпимыми. Дело дошло до того, что я, в отчаянии и возмущении от
юго, что творилось на работе и чего не происходило в обществе, считал
месяцы и недели, остававшиеся мне до 60-летия, и не раз говорил дру-
зьям: «Если здесь и там ничего не изменится, я в этот же день положу
нее свои документы на стол и уйду в частную жизнь». (Здесь - на Теле-
видении, там - за окном.) Забегая вперед, скажу, что еще до этого дня
Папина отправили на пенсию, а в стране началась перестройка. Тем не
менее в день 60-летия я сообщил новому председателю Гостелерадио
А Н. Аксенову и руководству в ЦК о готовности уйти с работы, чтобы ос-
вободить место кому-нибудь помоложе, но эта идея была всеми отверг-
нута. А. И. Лукьянов, в частности, сказал: «Работай хоть до ста лет. Ты
нам нужен».

Но я забежал вперед, а пока продолжались наши с Лапиным попыт-
ки изменить друг друга:
- Проблемы нам не нужны. Не подменяйте ЦК, Правительство, ми-
нистерства, освещайте только то положительное, что делается для ре-
шения проблем. Работайте на рядового человека - на слесаря и токаря,
который хотел бы после передачи увеличить свою производительность
труда. А Вас все время куда-то тянет. Ну куда Вас тянет, Лев Александ-
рович?

- К корням вещей меня тянет, Сергей Георгиевич, к корням вещей.
Потому что пока сам не пойму корней вещей, я не буду считать себя
вправе объяснять с экрана то, что произрастает из них.

- Вот-вот! К корням вещей Вас тянет - а корни вещей нам не нужны!

Меня очень заинтересовало такое заявление, и я решил подыграть
собеседнику, чтобы получить от него дополнительные разъяснения:

- А как же тогда прикажете работать?

Приняв мой вопрос за чистую монету, Председатель ответил:

- А Вы возьмите самый примитивный вопрос, - и двумя пальцами
показал, сколь узколобым он должен быть, - какой задают телезрители,
и дайте на него самый примитивный ответ, - и мы будем Вам бесконеч-
но благодарны.

Эта формула о бесконечной благодарности была его излюбленным конь-
ком в наших спорах, но, к сожалению или к счастью, она не трогала моей
души. Порой после таких заявлений даже возникала некоторая пауза в моих
выступлениях на экране. И вот во время одной из них, накануне моего от-
пуска, рано утром Лапин позвонил по моему домашнему телефону:

- Мне говорят, что Вы не выступаете потому, что я отверг Ваши пла-
ны? Если я отверг Ваши планы сегодня, то это значит, что завтра надо
прийти с новыми.

- Вы их отвергли не в частностях, Вы не сделали ни одного конкрет-
ного замечания - Вы отвергли их в принципе, несмотря на то, что эти
планы были одобрены сектором телевидения и Отделом пропаганды. И
теперь мне действительно трудно выступать после Вашего заявления о
том, что проблемы Вам не нужны, что корни вещей Вам не нужны тоже,
что надо взять самые примитивные вопросы телезрителей и дать на них
самые примитивные ответы.

- Я не мог так сказать!

- Могли и сказали. Может быть, в пылу полемики. Вы заняты мно-
гими делами и могли это забыть, а я - нет, так как для меня эти слова
слишком много значат: они определяют возможность или невозможность
моих выступлений...

- Я хотел только сказать, чтобы Вы продолжали дело Афанасьева.

- Мы его и продолжаем, только с учетом больших изменений в об-
щественном мнении.

- Вы ошибаетесь: Ленин говорил, что для изменения общественно-
го мнения нужны десятилетия.

- Время сейчас совершенно иное... Я Вам показывал реальные пись-
ма людей и те вопросы, которые их волнуют. Вы знаете, что на эти воп-
росы так, как отвечал Афанасьев, сейчас отвечать невозможно. Мы при-
бегли к другому, более удачному, более эффективному способу ответов
с привлечением людей, руководящих соответствующими участками
жизни. Вообще же у меня впечатление, что наш разговор построен на
непонимании позиций друг друга, на недоразумении в какой-то мере. Я
хотел бы предложить такую программу: сейчас, надеюсь, Вы не станете
возражать против моего отпуска, а по возвращении я приду к Вам, что-
бы еще раз обсудить в более спокойной обстановке все эти проблемы.

-	Нет, я с Вами один на один разговаривать не буду.

-	Очень хорошо. Пригласите третье лицо, которое будет нашим сви-
детелем и арбитром.

-	Нет, мы пригласим Вас на коллегию и поставим вопрос о Вашей
работе (присутствовавший при этом разговоре Ф. Р. Бруев, ставший к
этому времени главным редактором Главной редакции пропаганды ЦТ,
считал, что Лапин сказал - «обсудим Ваши планы»),

-	Прекрасно, Сергей Георгиевич: я давно мечтаю о возможности
публично высказать свое отношение к занимаемым Вами позициям.
Всего доброго.

-	Всего доброго.

Конечно, никакого открытого обсуждения его и моих позиций так и
не состоялось.

Вскоре после отпуска заведующий Отделом пропаганды ЦК Е. М.
Тяжельников попросил меня подготовить передачу о больших измене-
ниях, которые произошли в последние годы в социальном облике уз-
бекской деревни. И опять - эта просьба вызвала резко отрицательную
реакцию Лапина. Сопротивление его в конце концов было сломлено, и
я сказал своему маленькому коллективу, состоявшему тогда из женщин:
«Девочки, мы едем в Узбекистан, чтобы сделать на его примере переда-
чу - пощечину той сволочи (уж извините, как тогда сказал, так сейчас и
воспроизвел. - Л. В.), которая губит на корню деревню Центральной
России».

Такая внутренняя установка не была случайной. Меня, как и многих
сограждан, давно волновало нараставшее из года в год разрушение де-
ревни, особенно явное в Центральном Нечерноземье, происходившее
не в последнюю очередь из-за разных непродуманных или, если угодно,
плохо продуманных партийно-государственных акций в отношении сель-
ского хозяйства в сталинские и хрущевские времена и во многом прак-
тически беспомощной аграрной политики брежневского периода. Даже
первая моя серия передач, для которой уже были начаты съемки, была
посвящена этой проблематике и так и называлась - «Деревня наша рус-
ская, российская земля...». Лапин, однако, понимая неизбежную остро-
ту такой программы, категорически запретил ее подготовку, и теперь я
надеялся хотя бы обходным путем, через как бы заочное сопоставление
того, что начали с успехом проводить в жизнь в Узбекистане, с тем, что
по существу не делалось в Нечерноземной зоне, побудить правящие круги
еще раз задуматься над тем, что же реально происходит в обширном -
29 областей и автономных республик! - и крайне важном для всей стра-
ны регионе, в центральной ее части.

И действительно, мы подготовили такую программу - «Проблемы
социального развития советской деревни». В передаче приняли участие
представители самых разных общественных слоев и профессий - от дех-
кан до кандидата в члены Политбюро, первого секретаря ЦК КП Узбе-
кистана Ш. Р. Рашидова. По существу это был публицистический (и даже
в некотором смысле музыкальный: он шел на фоне прекрасных узбекс-
ких мелодий) фильм, который вызвал широкие отклики как в самой рес-
публике, так и в Москве. В день его показа в Узбекистане было досроч-
но прекращено заседание Верховного Совета, депутаты вышли в фойе,
чтобы просмотреть эту программу, а после «Времени» она была показа-
на снова (и в дальнейшем еще неоднократно), ее фонограмма прошла на
радио, и вообще эту работу очень тепло встретила местная аудитория.
Успех сопутствовал передаче и в Москве, и кто-то в ЦК (скорее всего,
И. П. Помелов) попросил меня свести мои наблюдения и впечатления от
Узбекистана в неофициальную записку для членов Политбюро и Секре-
тарей. По крайней мере некоторые из них проработали этот документ (я
видел многочисленные пометки на нем) заинтересованно и доскональ-
но, причем именно в духе сверхзадачи, которую я ставил перед собой, -
по контрасту привлечь внимание «верхов» к положению российской де-
ревни.

Не обошлось, правда, и без доноса. Его автором был один из замес-
тителей Тяжельникова (потом Евгений Михайлович показал мне эту бу-
магу). Правильно почувствовав обвинительный подтекст нашей програм-
мы, он написал Секретарю ЦК по сельскому хозяйству М. С. Горбачеву,
что она вредна, поскольку-де может вызвать зависть у деревенских жи-
телей все более впадающей в бедность Центральной России. Действи-
тельно, в передаче говорилось о крупных сдвигах в организации труда и
быта узбекской деревни, об ощутимом повышении уровня жизни в пе-
редовых, технически оснащенных высокоэффективных хозяйствах, о
строительстве современных дорог, поселков вместо древних аулов, о
росте культуры населения и т. д. И все это происходило в республике,
находившейся на одном из последних мест в стране по важнейшим по-
казателям экономического и социального развития, в том числе и по уров-
ню благосостояния. (Эта сторона дела была подчеркнута в подготовлен-
ной мной статистической подборке и выводах из нее, дополнительно
переданных в ЦК.) Казалось бы, именно на таком фоне практические
достижения Узбекистана в той сфере, которой была посвящена переда-
ча, могли служить примером для других районов страны, но, как сказал
Г. С. Оганов, раньше старались преуменьшить недостатки, а теперь, по-
хоже, и достижения (добавлю, если они помешали кому-то в их полити-
ческой игре).
Разумеется, этим положительным сдвигам, как и во всяком большом
и сложном деле, сопутствовали разного рода недоделки и ошибки. Часть
из них стала предметом обсуждения непосредственно с Ш. Р. Рашидо-
вым. Например, речь шла об очень низком уровне обучения в сельских
школах республики не только иностранным, но и русскому языку. Пос-
исднее обстоятельство делало неконкурентоспособными или, по край-
ней мере, малоконкурентоспособными молодых людей, желавших по-
мучить высшее образование. Более того, узбекские юноши, слишком
слабо владеющие русским языком, даже в армии не могли рассчитывать
на то, чтобы оказаться не в стройбатах, а в строевых частях, приобрести
гам военную специальность и какие-то навыки, которые помогли бы им
в дальнейшей жизни «на гражданке». А это вызывало или обостряло
многие социальные проблемы. Рашидов обещал серьезно заняться эти-
ми вопросами и попросил способствовать изданию своей брошюры о
роли русского языка в общенациональной культуре народов страны, что
и было сделано с помощью Е. М. Тяжельникова.

В общем, волны и недовольства (в том числе со стороны отдельных
работников Сельхозотдела ЦК, тем более что в Политбюро якобы стали
поступать письма о куда худшем положении дел в других сельских мес-
тностях страны), и поддержки (в частности, со стороны П. Н. Демичева
и того же самого отдела) доходили до меня в течение трех месяцев. Но
главное, чего я хотел добиться, произошло: на протяжении всего этого
времени на разных уровнях обсуждались сельские проблемы не только
Узбекистана, но и Нечерноземья. В Сельхозотделе мне было предложе-
но создать цикл передач по этому региону, и даже Лапин, учуяв гене-
ральное направление ветров вокруг проблемы, через три месяца после
выхода в свет нашей передачи на партактиве призвал работников Госте-
лерадио по случаю пятой годовщины принятия постановления ЦК КПСС
но развитию сельского хозяйства Нечерноземной зоны РСФСР «смело
(! - Л. Я.) и повседневно освещать эти вопросы, способствуя улучше-
нию дел». По предложению редакции «Журналиста» на базе нашей пе-
редачи в этом издании появилась моя статья «Главное - комплексный
подход», а сама программа была переведена на арабский язык и показа-
на в Южном Йемене, так как оказалось, что проблемы этой отсталой
страны в огромной степени совпадают с теми, которые решались тогда в
Узбекистане. Ну а положение дел в Нечерноземье мы не выпускали из
поля зрения и в дальнейшем и сделали в связи с ними еще немало пере-
дач разного жанра и объема.

Постепенно, по мере быстрого развития и, к сожалению, далеко не
но всем в лучшую сторону ситуации в нашем Отечестве рамки цикла
«Социалистический образ жизни и благосостояние народа» становились
для нас все более тесными. Жизнь требовала обращения и к другим обо-
стрявшимся вопросам, с которыми сталкивались страна и народ. Тогда я
предложил новый цикл программ «Проблемы - поиски - решения». Ко-
нечно, Председатель выступил и против проблем, и против поисков («Не
поиски нужны, а призыв к практической деятельности!» - т. е., в перево-
де с лапинского, каждый делай только то, что тебе отмерено свыше), но
при поддержке Мамедова, когда Лапин находился в отпуске, этот цикл
все же появился на экране. Его удалось удержать еще и потому, что
М. А. Суслов в одном из своих выступлений дал высокую оценку этому
циклу. И все-таки Лапин настаивал на том, чтобы и здесь продолжать
линию на некритическое, неаналитическое отношение к действитель-
ности, для чего была даже придумана формула, которую он в разных
вариантах охотно повторял: «Вы хотите, выражая общественное мне-
ние, учить Правительство, как ему действовать». Естественно, на эту
глупость я отвечал ему, что вижу свою задачу не в том, чтобы учить ЦК
партии и Правительство, а в том, чтобы доводить до их сведения мнения
людей о действительном положении дел в стране. А так как крупные
программы могли выходить не чаще чем раза два в месяц, я предложил
еще один цикл - «Беседы политического обозревателя Центрального
телевидения». Эти получасовые программы (мы готовили их поочеред-
но с двумя моими коллегами) выходили еженедельно по субботам в те-
чение пяти лет - с 1980 г. по 1985 г.

Не могу не вспомнить здесь о ставшей для меня весьма поучитель-
ной реакции одного из моих друзей на первую же передачу нового цик-
ла. Вскоре после нее он, живший в Краснодаре, оказался в Москве и, как
всегда, зашел ко мне. Я очень ценил присущий ему сильный критичес-
кий ум и с интересом воспринимал его аналитические рассказы о произ-
водственной - он был заместителем директора крупного завода - и бы-
товой жизни на периферии. Нередко он разбирал и мои передачи, сопо-
ставляя их с собственным опытом, понимал текст и подтекст выступле-
ний. А тут о новой программе - ни слова. Эго насторожило меня, и у нас
состоялся такой разговор:

- Судя по тому, что ты молчишь о передаче, она тебе не понрави-
лась?

- Да, обычная политическая трескотня - Пленум ЦК и тому по-
добное.

- Как? Ты даже не заметил, что именно в эту, первую передачу я не
поскупился включить две совершенно новые даже для науки идеи и три,
скажем так, пропагандистские позиции, которые раньше никогда пуб-
лично не звучали? По одной из них, чтобы ее обнародовать, мне понадо-
билось специально договариваться с помощником Брежнева. (И я пере-
числил эти идеи и позиции.)

- Неужели все это было? Я ничего подобного там не услышал.

- Вот тебе текст программы - убедись сам.

И пока он читал стенограмму, я обдумывал возможные причины та-
кого ужасного для меня открытия...

- Действительно, в передаче есть и новизна, и острота. Но тогда я ие
заметил ни того ни другого.
- В моих глазах ты - эталон критически мыслящего телезрителя, и
поэтому твоя негативная реакция на передачу меня крайне тревожит.
Может быть, я что-то в ней не доделал по форме или содержанию, а
может быть, ты психологически не мог тогда ее воспринять? Расскажи-
ка, пожалуйста, подробно, как ты провел тот день?

- Ну, как... С утра - на заводе. Смежники подводят, комплектующих
пет, план и зарплата, не говоря уже о премии, горят, рабочие недоволь-
ны. После работы пошел по магазинам - полки пустые. И дома нет ни-
чего. Купил только пачку маргарина. Пришлось идти на рынок. Там ос-
тавался один продавец, с картошкой. Отстоял больше часа в очереди,
купил два килограмма. Пришел, наконец, домой, включил телевизор,
почистил картошку, бросил маргарин на сковородку, услышал знакомый
1олос, подошел к телевизору, чтобы увеличить громкость, тут же вер-
нулся к плите - а на сковородке одна вода докипает, такой у нас марга-
рин продают... Так что сам понимаешь, в каком состоянии я тебя слу-
шал...

Тяжелый и горький осадок оставил этот разговор в моей душе. Ведь
так живут, как... не живут, думалось тогда, десятки миллионов человек,
особенно в провинциальных городах, крупных и малых, в поселках го-
родского типа. В деревнях тоже трудностей не меньше, но там хоть есть
личное подсобное хозяйство. И как же нам, выступающим в средствах
массовой информации, достучаться до разума и сердца человека, если
он занят проблемами элементарного выживания, с одной стороны, а ру-
ководители этих средств - с другой, понуждают нас острые темы не зат-
рагивать, а критиковать только частности, к тому же лишь в том случае,
если их можно быстро исправить?!

И все же в этих условиях мы пытались сделать что-то общественно
значимое и полезное. Так, весной 1983 г. первый секретарь Тюменского
обкома партии Г. П. Богомяков дважды звонил мне с просьбой срочно
приехать в область для того, чтобы рассказать на всесоюзном экране о
крайне опасном положении, которое складывалось в нефте- и газодобы-
че, грозящем их резким падением. Занятый другими делами, я попытал-
ся отказаться, тем более что по этому региону специализировался весь-
ма талантливый работник Главной редакции пропаганды. Богомяков,
однако, этот аргумент отклонил:

- Нет, обстановка такова, что нам нужна именно Ваша аналитичес-
кая программа, к которой прислушаются те, кто должен принимать со-
ответствующие решения.

Получив его согласие на личное участие в программе и преодолев
очередное недовольство Лапина, мы приехали в Тюмень. И тут выясни-
лось, что Богомяков избегает встречи со мной и что вообще никто из
партийного руководства области в передаче выступать не будет. Стало
ясно, что меня пригласили на роль обезьяны, таскающей для других каш-
таны из огня, но ведь этими другими были не только несколько человек,
оказавшихся способными на непорядочные поступки, а и все граждане
страны, благополучие которых в огромной мере зависело от дальнейше-
го развития нашего главного нефтегазоносного региона. И мы остались
и собрали уникальный материал, отсутствие Богомякова в котором со-
вершенно не ощущалось.

До сих пор мурашки пробегают по спине, когда я вспоминаю тех
удивительных людей, которые принимали участие в этой программе. Со
дна глубокой ямы, в которую и заглянуть страшновато, выкопанной в
мощной толще торфа, выбирается человек с лопатой, становится перед
телекамерой и начинает рассказывать своим точным и сочным языком о
государственных проблемах, с которыми он сталкивается на своем ра-
бочем месте и в своем трудовом коллективе. Я был так поражен и обра-
дован множеством подобных открытий, что уехал оттуда окрыленный
мыслью: пока есть такие люди, страна не погибнет. Увы, даже они, как
оказалось через какой-нибудь десяток лет, остановить процесс ее разру-
шения и уничтожения не могли.

Привезенный из командировки 6-часовой видеоматериал оказал-
ся настолько содержательным и многогранным, что мы, плотно утрам-
бовав его, сделали две 45-минутные передачи цикла «Проблемы...», ко-
торые были поставлены в эфир и объявлены в программе. И вдруг нака-
нуне мне звонит Э. Н. Мамедов с просьбой показать ему эти передачи.
По мере просмотра Энвер Назимович мрачнеет все больше, а затем сры-
вает трубку телефона и говорит Лапину: «Завтра и послезавтра должны
пройти передачи Вознесенского по Тюмени, но я считаю, что в таком
виде они выйти в свет не должны». Лапин требует от нас немедленно
приехать к нему, чтобы показать эти программы. И вот мы сидим в его
кабинете, он смотрит на экран, все чаще издает какие-то негодующие
возгласы, вычеркивает что-то из текста, записывает свои замечания. Все
они сводятся к тому, чтобы убрать критику. С его точки зрения, нельзя
говорить о том, что социальная сфера, прежде всего жилищные условия
нефтяников и газовиков, находится в очень тяжелом положении; что до-
ставка людей автобусами по разбитым, так называемым лежневым до-
рогам выматывает их еще до начала работы, доводя до полуживого со-
стояния; что отставание разведывательного бурения от промышленного
с неизбежностью ведет к резкому уменьшению добычи газа и нефти;
что качество поставляемого оборудования недопустимо низкое, и т. д. и
т. п. Его приговор - передачи снять с эфира: «В целом мрачно и не ко
времени». Мамедов и я уезжаем от него, но через некоторое время Эн-
вер Назимович вызывает меня к себе и говорит: «Знаешь, я своей влас-
тью (явно уговорив на это Лапина. - Л. В.) даю тебе 45 минут с тем,
чтобы из двух программ сделать одну к вечеру завтрашнего дня». Поко-
лебавшись, я все-таки принял это предложение - из-за моральных обя-
зательств перед теми людьми, которые так охотно помогали в сборе ма-
териалов и подготовке нашей программы, надеясь на то, что она прине-
сет реальную пользу делу.
Думаю, главная сила этих видеодокументов состояла в том, что по
всему комплексу проблем - от научно-технических до культурно-быто-
вых - размышляли, высказывали свое мнение те, кто непосредственно
работал в Тюмени и говорил о них с болью, горечью и гражданской от-
ветственностью. За сутки непрерывной работы мы переделали програм-
му, но теперь мне пришлось, ссылаясь на авторов, высказать их мысли
обобщенно, бегло, а значит, и не столь остро, как делали это они сами. И
даже тогда, когда программа уже прошла в эфир на Дальнем Востоке, из
нее вымарали еще две с половиной минуты, чтобы руководство в Цент-
ре не увидело, какими измученными становятся рабочие после 100-ки-
иометровой поездки по чудовищным дорогам к своим буровым уста-
новкам. Как ни странно, такая многократно обгрызанная передача все
же получила положительную оценку в «Правде». Но меня еще долго
преследовало ощущение стыда перед выступавшими в Тюмени рабочи-
ми, инженерами, учеными, которые были вправе рассчитывать на более
яркий, развернутый и убедительный рассказ в их собственном исполне-
нии.

Как нередко бывало, и эта передача имела побочные, если их так
можно условно назвать, поскольку они выходили за рамки собственно
। слевизионной работы, эффекты. Первый из них состоял в том, что че-
рез день или два позвонил Лапин и сообщил, что обе записанные пере-
дачи надо сохранить в их первоначальном виде, поскольку он догово-
рился с помощником Ю. В. Андропова, которому их необходимо пока-
шт ь. Однако именно в эти дни Юрий Владимирович оказался в больни-
це, из которой уже не вышел.

Второй состоял в том, что на основе всей шестичасовой видеозапи-
си мы выбрали, сгруппировали, напечатали и отправили конкретные
критические замечания в адрес министерств и ведомств, связанных с
деятельностью Тюменского комплекса. Реакция была вполне деловой.
Например, министр химического и нефтяного машиностроения К. И.
Ьрехов поручил изучить высказанные нефтяниками претензии и подго-
товить ответ в наш адрес (это была подробная справка о принятых и
принимаемых мерах), а также образовал комиссию из работников мини-
стерства и направил ее в Тюменскую область для рассмотрения соответ-
ствующих вопросов совместно с потребителями продукции предприя-
|ий министерства.

Кроме того, на основе выступлений участников передачи и со ссыл-
ками на каждого из них я составил, а X. А. Фазельянова напечатала об-
ширную аналитическую записку по проблемам дальнейшего развития
нефтедобычи в Западно-Сибирском нефтегазовом комплексе. Этот до-
кумент я отвез и вручил председателю Госплана Н. К. Байбакову, пред-
седателю Госснаба Н. В. Мартынову и передал в недавно образованный
)кономический отдел ЦК КПСС для его руководителя и Секретаря ЦК
II. И. Рыжкова, а также А. И. Лукьянову. Прошло некоторое время, и,
будучи в Госплане, я видел на столах многих заведующих его отделами
эту записку с резолюцией Н. К. Байбакова: «Учесть при подготовке пла-
на». Беда, однако, состояла в том, что в сложившейся ситуации меры
нужно было принимать неотложные, а механизм управления народным
хозяйством был для этого слишком громоздок и инерционен.

С третьим же побочным эффектом мы с X. А. Фазельяновой встре-
тились через два с половиной года (!), осенью 85-го, когда, записав на
ВАЗе, в Тольятти, сюжеты к передаче, шли по коридорам гостиницы и
вдруг издалека услышали слишком знакомые тексты. Сначала мы не
могли понять, откуда доносятся эти фразы и кто их произносит, и, толь-
ко подойдя к холлу, увидели на экране телевизора М. С. Горбачева, тогда
уже Генерального секретаря ЦК КПСС, приехавшего в Тюмень и высту-
павшего там с речью, по логике и содержанию текстуально совпадав-
шей с нашей запиской. С горечью слушали мы его: ведь сам этот факт
означал, что, несмотря на все справки и резолюции в связи с передачей
и сопровождавшими ее документами, прошедшие годы были все же по-
теряны и принципиальных изменений так и не произошло. Формальная
же сторона дела, как выяснилось позднее, состояла в том, что Экономи-
ческому отделу ЦК было поручено подготовить поездку Горбачева в этот
регион, и это было сделано на базе нашей записки.

К слову, на ВАЗе, готовя передачу по другой теме, я узнал, что там (и
еще на одном предприятии страны) впервые был образован Рабочий со-
вет, успевший показать свою полезность и эффективность. Сюжет о нем
мы ввели в передачу, и, будучи у А. И. Лукьянова, - он был в то время
уже, по-моему, кандидатом в члены или даже членом Политбюро - я
рассказал ему о таком «открытии». Передача эта шла в эфир накануне
XIX Всесоюзной партконференции, и Анатолий Иванович озабоченно
спросил: «А входят в состав Рабочего совета представители парткома и
комсомольской организации?» Поскольку это так и было, с его стороны
возражений не последовало, и идея распространения рабочих советов
как органов самоуправления на государственных предприятиях была
обнародована в нашей передаче. И хотя при этом возникали определен-
ные проблемы в их взаимоотношениях, например, с профсоюзными орга-
низациями, но, на мой взгляд, это были все же перспективные формы
действительного вовлечения членов трудовых коллективов в реальное
управление производством.

Лапин все время пытался заставить меня выступать прежде всего и
больше всего в малых формах - особенно в программе «Время», кото-
рую, как он говорил, многозначительно поглядывая вверх, «смотрят все!»,
Вместе с тем он безумно боялся, что каждое из таких моих выступлений
может оказаться, как говорили на телевидении, арбузной коркой, на ко-
торой он поскользнется. Чаще всего эти выступления проходили в вос-
кресном эфире, а писал я их, если дело происходило летом, обычно в
электричке, возвращаясь для этого вечером в субботу в город. Наутро
мы с редактором приезжали на Телевидение, шлифовали и перепечаты-
вали текст. Затем, по настоянию Лапина, я звонил ему на дачу или в
пансионат (не помню уже точно, где он отдыхал), и мы иногда по часу и
более, а то и несколько раз в течение дня спорили с ним чуть ли не по
каждому слову, пока не находили хоть сколько-нибудь приемлемый ком-
промисс. Бывало, что эта работа заканчивалась впритык к программе
«Время», согласованный текст еще не успевали даже перепечатать, и
мы с редактором по подземному переходу, соединявшему два основных
здания телецентра, чуть ли не бежали, чтобы успеть на уже идущий эфир.
11равда, были и случаи, когда найти общий язык с Председателем так и
удавалось, и я отказывался от очередного выступления в этой программе.

Политический и человеческий цинизм (если эти понятия можно от-
делить друг от друга) Лапина иногда прорывался сквозь плотную завесу
демагогии. Он часто говорил о советском народе, искренне полагая при
этом, что лучше него самого знает, что тому нужно, а что - нет. И в то же
время позволял себе и в узком, и в достаточно широком кругу сказать:
«Не подрывайте нашу игру (! - Л. В.) в демократию!» или «Подума-
ешь,.. перебьется!» - это уже о колхознице, которая хотела бы иметь в
своем селе парикмахерскую и ателье. Или вот его предельно откровен-
ный диалог с первым секретарем ЦК комсомола Б. Н. Пастуховым, к
которому он очень тепло, по-отечески относился:

- Сергей Георгиевич, почему же Вы, умный, знающий человек, зна-
ток отечественной поэзии делаете такое плохое телевидение?

- Эх, Боря, - ответил Председатель, ласково приобняв его за плечи,
поживешь с мое, тогда узнаешь, в какую эпоху какое телевидение де-
лать надо...

Действительно, он приспосабливал телевидение и радио к заскоруз-
лому, топтавшемуся на месте и потому все больше отстававшему от но-
вых требований времени обществу, а должен был бы, как я полагал, имея
в руках самые мощные средства массовой информации, ускорять его
всестороннее развитие. Конечно, это была бы опасная для него, чинов-
ника, позиция, но и единственно достойная человека и гражданина. Увы,
занять ее он не мог и не хотел и делал все возможное, чтобы работа
огромного коллектива Гостелерадио протекала в русле его сугубо «ох-
ранительных» взглядов. Вот он говорит на заседании коллегии: «А эти
обозреватели? Один все время рассказывает нам о народном контроле
(это о Ю. А. Летунове. - Л. В.), а другой нас учит: скорее, скорее, ско-
рее...» И чуть ли не на следующий день на курсах председателей мест-
ных комитетов по телевидению и радиовещанию повторяет тревожащую
его мысль: «Один из наших очень уважаемых политических обозревате-
лей, много и плодотворно работающий, тем не менее (! - Л. В.) призыва-
ет: скорее, скорее...» Как же он был прав, подметив не столько текст,
сколько дух, направленность моих передач, и как сугубо не прав, не по-
няв или не желая понять, что замедление, торможение, остановка в раз-
витии общества таят в себе бациллу его гибели! Впрочем, история ког-
да-нибудь бросит этот упрек не только и не столько ему, сколько всему
руководству страны, так и не осознавшему подлинных закономерностей
общественного развития.

Не стану, пожалуй, рассказывать здесь о других циклах (например,
«Советуясь с Вами...») и отдельных передачах того времени (например,
по проблемам малых городов, после чего «Советская Россия» во главе с
М. Ф. Ненашевым настойчиво повела эту болезненную тему) и о разно-
образных - для общества и для меня - последствиях, а упомяну еще
только о кульминационном, можно сказать, разговоре с Председателем
Гостелерадио. Звонок по «вертушке». Что-то в одной из передач вызва-
ло у Лапина буквально приступ ярости, и он почти кричит:

-	Я поставлю на Политбюро вопрос о Ваших передачах!

-	Это было бы замечательно, Сергей Георгиевич. Без меня такой воп-
рос рассматривать не будут (в чем, конечно, уверенности у меня не было.
-Л. В.), а, как Вы знаете, я жду не дождусь возможности сказать, нако-
нец, все, что думаю об уровне и характере Вашего руководства Гостеле-
радио.

На этот раз оба одновременно бросили трубки телефонов.

Не хотелось бы оставить у читателя впечатление, будто каждый шаг
в работе на Телевидении был сопряжен с неприятностями психологи-
ческого и политического характера. Ведь Лапин был крайне непоследо-
вателен и противоречив. Его главная забота состояла в том, по-моему,
чтобы каждый день и час держать нос по ветру. Поэтому он мог на партий-
ном активе Комитета сказать вполне правильные слова о необходимос-
ти здоровой и принципиальной критики, и даже аналитического подхо-
да к явлениям жизни, процитировать соответствующие места из речи,
скажем Л. И. Брежнева, и тут же после заседания или на следующий
день дать прямо противоположные указания по той или иной работе.
Сегодня он мог публично высказать высокую оценку работе сотрудни-
ка, а завтра уничижительно отозваться о ней же. Выносить все это в
немалой степени помогала под держка Э. Н. Мамедова. Человек действи-
тельно талантливый, он во многом смягчал негативные последствия кон-
сервативно-реакционных позиций Лапина, хотя, естественно, нередко
вынужден был лавировать при принятии тех или иных решений. Иногда
он говорил мне:

-	Пожалуйста, не ссорь меня с Председателем!

-	Да не трогаю я твоего Председателя, - отвечал я ему. - Строй свои
отношения с ним, как считаешь нужным. Я в это не вмешиваюсь. Мне
важно одно - решить проблемы так, чтобы дело не страдало.

Вместе с тем под давлением обстоятельств или в связи с особеннос-
тями своего характера Энвер Назимович оказывался порой тенью Лапи-
на, размашисто и беспощадно вымарывая из текстов передач «крими-
нальные», даже на его, казалось бы, более просвещенный взгляд, фраг-
менты. Случалось, дело доходило до острых споров и с ним, когда его
перестраховка уж совсем выходила за пределы разумного. Помнится,
например, как он вычеркивал из передачи одно «опасное» место за дру-
гим, не вникая в доводы против такой вивисекции, пока не дошел до
места, где, назвав процент рабочих, имеющих среднее образование, я
сказал примерно так: эта цифра при всем ее положительном значении
имеете с тем говорит о том, что еще большее число рабочих его еще не
имеет. Мы ожесточенно спорили о возможности заявить об этом откры-
то, пока я не подошел к полке, не снял с нее том из собрания выступле-
ний и других материалов Л. И. Брежнева и не открыл соответствующую
страницу: в памяти всплыло, что я сам в свое время вписал в какую-то
его речь и такую цифру, и такой вывод. Надо было видеть облегчение,
разлившееся по лицу Энвера Назимовича, увидевшего, что насторожив-
ший его «криминал» был произнесен самим Генеральным секретарем.

Или вот еще. Приезжаю из Рабочей группы по подготовке новой
Конституции и говорю Мамедову, что в ней будет записан тезис, кото-
рый мы введем в нашу очередную передачу и согласно которому Ком-
мунистическая партия работает в рамках Советской Конституции. «Нет,
этого не может быть никогда!» - бурно реагирует Энвер Назимович, и
переубедить его даже со ссылкой на авторитет Рабочей группы мне так
и не удается. И конечно же сюжет исчезает под пером моего цензора (а
потом появляется в Конституции). Но при всех этих и многих других
обстоятельствах все же должен еще раз сказать, что, с моей точки зре-
ния, его деятельность на ЦТ была высокопрофессиональной и в целом
прогрессивной и общественно полезной. С именем Э. Н. Мамедова свя-
зано многое новое для той эпохи, о чем рассказывается в следующей
главе.
Глава 16
«ПРИХОДИТЕ НА ПЕРЕДАЧУ
С ПАРТИЙНЫМ БИЛЕТОМ!»

Зарубежный опыт прямого политического теле- и радиовещания. -
«День X» Советского телевидения. - Массовая поддержка новой
формы передач. - «Прямой разговор о прямых передачах». -
Профессионал-царедворец. - Письма людские. -

Работа министерств и ведомств по вопросам телезрителей, их
предложениям и просьбам. - Кадровые и деловые сдвиги после прямо-
го эфира. - Зарубежная реакция на открытое вещание в СССР. -

Свобода слова и ответственность журналиста.

Вскоре после Нового, 1981 г. ко мне зашел Сергей Петрович Капица
и положил на стол маленький пакет. В нем оказалась игрушка для детей
старше 16 лет: весьма искусно выполненные фигурки обнаженных муж-
чины и женщины, соединенные рычажками, при их движении соверша-
ли некое таинство, о котором нынче прямыми словами прилюдно гово-
рят и так же запросто пишут. А тогда мой друг счел нужным извиниться:

- Понимаю, что совершаю абсолютно неприличный поступок, но,
будучи в Сингапуре, я не мог не купить этот сувенир как символ того,
что Вы сделали с Советским телевидением: 25 декабря 1980 г. Вы лиши-
ли его политической невинности. Поздравляю Вас и всех нас с этой по-
бедой.

Право, история о ней заслуживает отдельного рассказа, и в преды-
дущей главе я сознательно умолчал о самом существенном пункте на-
шего с Лапиным глубочайшего и многолетнего конфликта по поводу
коренной демократизации политического теле- и радиовещания, лик-
видации бесчисленных запретов на коллективный, вместе с телезрите-
лями и радиослушателями, публичный поиск истины, самой возможно-
сти хоть какого-то реального контроля населения за деятельностью ор-
ганов управления государством и обществом и активного влияния на
происходившие в них процессы. Все это можно было осуществить че-
рез создание открытого, прямого теле- и радиоэфира с обратной связью
со зрителями и при непосредственном участии в таких программах выс-
ших руководителей государственных и прочих органов, занимающихся
важнейшими проблемами жизни страны. Именно вокруг этих идей и
завязался самый сложный и главный узел противоречий и противобор-
ства между председателем Гостелерадио и, можно сказать, его же по-
рождением - первым, как уже упоминалось, в стране политическим обо-
зревателем Центрального телевидения по вопросам внутренней жизни
СССР.
Сейчас-то никого не удивляет, что журналисты прямо на улицах, в
геле- и радиостудиях, кабинетах спрашивают о чем угодно людей и те
отвечают им в прямом эфире так, как получается в момент разговора,
без цензуры и вырезок из сказанного. А ведь еще недавно все было со-
всем, совсем по-иному. Каждая теле- или радиопрограмма - из числа
разрешенных! - создавалась в рамках жестких цензурных ограничений,
а затем подвергалась политической и вкусовой правке руководством раз-
ного уровня. Естественно, что конечный продукт - передача или теле-
фильм - оказывался простерилизованным до такой степени, которая обес-
печивала «полный покой и порядок» не только в эфире, но и, главное, в
жизни как тех, кто возглавлял Гостелерадио страны, так и тех, кто дол-
жен был бы отвечать за состояние дел в той или иной сфере жизни.

Первые мысли об исторически назревшей необходимости нарушить
такое кладбищенское умиротворение, о чем читатель знает из преды-
дущего повествования, возникли у меня задолго до перехода на Телеви-
дение, а вот о том, каким наиболее эффективным путем это сделать, ста-
ло ясно после рассказа упоминавшегося ранее В. В. Егорова о венгерс-
ком опыте. Там тоже, но раньше и, по-видимому, острее, чем у нас, ста-
ло ощущаться массовое недовольство трудящихся ухудшением дел в
социально-экономической сфере. И тогда руководители страны, вклю-
чая, по-моему, и Первого секретаря ЦК ВСРП Я. Кадара, впервые выш-
ли на телевизионные экраны, чтобы в прямом диалоге с телезрителями,
звонившими им по телефонам, установленным в студии, провести от-
крытые, прямые, по существу всенародные обсуждения самых злобод-
невных проблем. Эффект был колоссальным: самые взрывоопасные воп-
росы, как, скажем, нехватка мясных продуктов и рост цен на них, жи-
лищное строительство, значительное повышение квартплаты и т. д., в
результате честного, прямого, публичного и уважительного разговора
«верхов» с «низами» получали рациональное объяснение; мнение теле-
зрителей по тем или иным моментам изучалось и учитывалось - наме-
чавшиеся изменения, когда это было возможно и необходимо, корректи-
ровались (о чем в обещанные сроки давалась информация в следующих
передачах); к этой работе подключались радио, газеты и журналы... Все
это в значительной мере укрепляло взаимопонимание и взаимодействие
власти и народа, оздоровляло психологическую обстановку в обществе.

Откровенно говоря, рассказ Вилена Васильевича я воспринял как
некую провокацию, имевшую целью заразить меня этой идеей и моими
руками внедрить ее в отечественную практику. Ну а поскольку наша со-
циальная действительность того времени во многом перекликалась с
венгерской, я охотно и вполне сознательно взял эту идею на вооруже-
ние. Тем более что вскоре мне и самому довелось ознакомиться с техно-
логией и убедиться в эффективности подобных передач: в феврале 1975 г.
из Венгрии поступило приглашение выступить вместе с группой пред-
ставителей советской общественности именно в такой форме по тамош-
нему телевидению.
Подготовлена эта программа венгерскими товарищами была вели-
колепно: о ней заранее объявили в средствах массовой информации, рас-
сказали о теме передачи - она называлась «Форум» - и о составе нашей
группы, организовали интервью со мной как ее руководителем, сообщи-
ли номера телефонов, по которым заранее принимались вопросы (их
поступило более двухсот), а после почти двухчасового прямого эфира,
когда в студию прошло еще свыше полутора тысяч звонков, в печати
были дополнительно опубликованы развернутые ответы по наиболее
существенным проблемам из числа не уместившихся даже в таких ши-
роких рамках программы. Мне, например, пришлось отправить в Венг-
рию печатный лист с ответами на 15 вопросов. Ведущим передачи был
очень опытный в этом амплуа первый заместитель председателя Вен-
герского телевидения Карой Медери, да и группа наша, как говорится, в
грязь лицом не ударила. Советское посольство, ЦК ВРСП, пресса, сами
телезрители в многочисленных откликах высоко оценили проведенный
телефорум: социологические опросы показали, что программу смотре-
ли 60 процентов телезрителей, и 67 процентов из них охарактеризовали
ее как лучшую из прошедших до этого по телевидению.

Рассказываю же о ней сравнительно подробно, поскольку, воодушев-
ленный ее успехом, я предложил Лапину создать аналогичную передачу
у нас в стране, что было тут же безоговорочно отвергнуто. Тем не менее
на протяжении шести лет я упорно возвращался к этой теме, приводя
новые и новые аргументы в пользу такого решения, но встречал столь
же упорное сопротивление, сдобренное поразительными контраргумен-
тами: «Кто будет звонить Вам? Одни интеллигенты - у рабочих в квар-
тирах телефонов нет!» В других странах и с телефонами у рабочих, и с
политической порядочностью и прозорливостью руководителей соответ-
ствующего ранга, надо полагать, дела обстояли намного лучше, судя хотя
бы по тому, что на протяжении почти полутора десятков лет я собирал
интересных людей в творческие группы и несколько раз в году выезжал
с ними за рубеж для выступлений в прямом эфире.

В Чехословакии, например, эти программы шли под рубрикой «Сво-
бодная трибуна», и вел их сам Генеральный директор тамошнего теле-
видения Ян Зеленка - человек ярко и разнообразно талантливый, во
многом способствовавший успеху этих передач. В письме Лапину по
поводу первой программы с участием представителей советской обще-
ственности он отметил, что наша группа «подняла передачу на высокий
политический и профессиональный уровень, сумела придать ей непос-
редственность, легкость и юмор», что она «принесла большую пользу
для дела, чем любой документальный фильм, ибо она воздействовала
непосредственностью беседующих, и ее пропагандистское влияние под-
креплялось эмоциональным воздействием». И это совершенно верно:
никакая, даже самая талантливая передача в записи, вычищенная до блес-
ка, не может сравниться по своей эффективности с живым, сиюминут-
ным, пусть даже в чем-то несовершенным, прямым разговором, простым
человеческим общением людей, находящихся по разные стороны экра-
на, но в известном смысле вживую беседующих друг с другом.

Пожалуй, с особенной силой можно было убедиться в этом во время
прямой передачи «Так у соседей», состоявшейся в Финляндии осенью
1976 г. Мы приехали, как нам казалось, к спокойным, довольно молча-
ливым, несколько флегматичным финнам, а они обрушили на нас такой
шквал вопросов, что телефоны просто заклинивало, и наша бесподоб-
ная ведущая передачи Паула Лёхдисте была вынуждена несколько раз
просить всю страну на пять минут дружно прекратить звонить в сту-
дию, чтобы дать возможность техникам развести линии связи. Естествен-
но, что и мы отвечали телезрителям столь же живо и эмоционально, и
этот яркий, какой-то солнечный по настроению контакт с финской ауди-
торией навсегда сохранился в памяти советских участников программы.
В Болгарии, Венгрии, Испании (там мне дважды пришлось выступать
одному), Польше, Чехословакии, Швеции (для нее из Москвы в течение
двух дней проводилась радиопрограмма «Открытый канал»), в Югосла-
вии (с нею был установлен телемост), в Южном Йемене - везде теле-
зрители проявляли огромный интерес к самым разным сторонам жизни
в СССР, и мы старались как можно полнее удовлетворить его.

Назову хотя бы некоторых из участников таких передач: ответствен-
ные работники Госплана и Государственного банка СССР В. С. Алхи-
мов, Н. Н. Иноземцев, А. И. Смирнов; космонавты Г. М. Гречко, В. В.
Лебедев, Н. Н. Рукавишников, В. И. Севастьянов; артисты С. Н. Крюч-
кова, Р. Д. Нифонтова, Г. А. Писаренко, И. С. Савина, В. В. Тихонов;
ученые С. П. Капица, Н. Н. Яковлев; хозяйственный руководитель Е. М.
Гончаров; журналисты В. С. Губарев, В. П. Дунаев, В. С. Зорин, А. А.
Каверзнев, Н. Н. Шишлин; спортсмены А. В. Дмитриева, Н. В. Ким,
Л. С. Латынина... Практически к каждому из этих имен хотелось бы доба-
вить не столько их разнообразные высокие звания, сколько теплые, глу-
боко уважительные характеристики, но придется ограничиться одним
общим замечанием: все они вызывали к себе искренний интерес зару-
бежной аудитории и своими интеллектуальными и человеческими каче-
ствами достойно представляли свою страну и свой народ. Некоторые
уже ушли из жизни, другие продолжают здравствовать и работать. При-
вет вам, друзья!

Подбирая участников таких групп и работая вместе с ними в зару-
бежном прямом эфире, я присматривался, конечно, к особенностям его
организации и проведения в разных странах, но, как уже говорил, при-
менить накопленный опыт в своей стране в течение многих лет воз-
можности не имел. Однако в конце концов лед, казалось, тронулся. Не
без моего участия в соглашение с Финским телевидением было вписа-
но, что в ответ на прямую передачу там аналогичная двухчасовая про-
грамма с их участием состоится и здесь, у нас. И когда подошел ее срок,
пришлось напомнить Лапину об этом пункте соглашения. Нехотя, вы-
нужденно тот дал согласие на прямую передачу с обратной связью со
зрителями. А нужно сказать, что, готовясь к этой программе, я съездил
к финским друзьям и с их помощью подобрал большой, разнообразный
и яркий иллюстративный видеоматериал. Кроме того, мы дважды дава-
ли в печати информацию о предстоящем телевизионном вечере, посвя-
щенном 60-летию независимости Финляндии, и успели получить нема-
ло писем с вопросами нашим гостям. Вместе с директором финского
Телевидения-1 С. Киуру в Москву направились первый министр соци-
ального обеспечения и здравоохранения, депутат Парламента, замести-
тель председателя Социал-демократической партии Финляндии (и пре-
лестная женщина) Пиркко Тюёляярви, известная читателям Паула Лёх-
дисте, а также председатель профсоюзной организации на бумажной
фабрике, земледелец, радиожурналист, актриса (она же режиссер) и мо-
лодой спортсмен. Организационная и техническая подготовка вечера
была в самом разгаре, как вдруг, дня за два, наверное, до передачи Э. Н.
Мамедов, ранее поддерживавший идею провести ее под включенные в
студии телефоны, несколько смущенной улыбкой и разведенными в сто-
роны руками подчеркивая вынужденный характер произносимого, зая-
вил мне:

- Старику неудобно отказываться от своего слова, поэтому я своей
властью прямой эфир запрещаю.

И, явно цитируя Лапина, добавил:

- В декабре будем отвечать на вопросы о Финляндии, а в марте бу-
дем вынуждены отвечать (курсив мой. - Л. В.) на вопросы о положе-
нии дел у нас?! Этого нам не нужно!

Пришлось хоть как-то спасать положение, а главное - лицо не про-
сто Гостелерадио, а самой страны, министр которой оказался жалким
трусом и циником. Объяснив финским друзьям сложившуюся ситуа-
цию, я предложил им компромисс: передача пойдет в записи, но в сту-
дии будут находиться человек 60 представителей советской обществен-
ности разных возрастов и интересов - от ученых до пионеров, членов
Общества дружбы «СССР - Финляндия», которым они смогут отвечать
на их вопросы сверх тех, что с разных концов страны пришли в пись-
мах в редакцию. Беседа оказалась настолько интересной и насыщен-
ной, что мы записывали ее в течение четырех часов, а затем, скрепя
душу, сократили программу наполовину. И все же отзывы, несмотря на
все потери, были единодушными: «Браво! Браво! Браво! Эти слова я
произнес сразу же после просмотра телепередачи... Слова привета я
говорю в адрес организаторов и участников этой передачи - умной, со-
держательной, интересной и т. д.» (Н. П. Шебланов); «Я буквально в
восторге от внимательно просмотренной мною телевизионной переда-
чи... Она была настолько содержательна и глубоко интересна, что не-
возможно было оторваться от телевизора ни на одну минуту. Однако
хочется отметить весьма существенное и главное в замечательном, имен-
по творческом опыте этой передачи - удивительно доходчивой ее фор-
ме... Казалось, будто это совершенно новый вид телевизионного зрели-
ща... Передача была исключительно разумно подготовлена, по-делово-
му, но форма ее-это НАХОДКА! Столько важных, серьезных, деловых
вопросов, но они были заданы с исключительно искренней задушевно-
стью и с дружеской открытостью... СПАСИБО! БОЛЬШОЕ СПАСИ-
БО!» (В. С. Голованов)...

Вся эта школа организационной и творческой работы, которую мне
приходилось проходить как руководителю и участнику выезжавших за
рубеж групп, из года в год убеждала меня в реальной возможности со-
здания таких программ в нашей стране, а происходившие в ней соци-
ально-экономические процессы - во все более обостряющейся необхо-
димости прямых передач по самым злободневным вопросам с участием
руководителей высокого ранга, с одной стороны, и самих телезрителей
с другой. В ЦК партии на разных его уровнях понимание значения
таких форм вещания явно перевешивало сомнения в их возможных ре-
зультатах, но даже это не могло изменить позицию Лапина. Ну а моя
настойчивость в «пробивании» идеи открытых передач напрочь испор-
тила отношения с ним и накалила их, можно сказать, до предела. К тому
же и многие выступления в других формах, о чем рассказано в предыду-
щей главе, не способствовали нашему взаимопониманию. Поэтому в ЦК,
где отчетливо понимали сложившуюся ситуацию, уже в начале 1975 г.
возникли, а затем не раз возобновлялись предложения мне вернуться в
аппарат или перейти в том же качестве политического обозревателя в
«Правду». Но, откровенно говоря, вдобавок к иллюзиям, о чем тоже упо-
миналось выше, я не считал возможным покидать поле боя, не решив
поставленной перед самим собой задачи, и откладывал окончательное
решение в надежде на то, что жизнь и бульдожье упорство рано или
поздно проломят стену между высоким руководством и населением стра-
ны, что нормой станет их прямое, откровенное, нелицеприятное обще-
ние друг с другом, в ходе которого второе станет в постепенно возраста-
ющей мере контролировать деятельность первого. И это сыграет важ-
ную роль в реальной демократизации нашего общества, внесет в жизнь
страны больше элементов подлинной социальной справедливости, бу-
дет способствовать ускорению решения острых, назревших и перезрев-
ших проблем.

Переломить ситуацию удалось только через четыре года после пере-
дачи о Финляндии. Лишь в конце 1980 г. Лапин решился на открытый
политический эфир:

-	Ну, хорошо, пусть будет прямая передача, но только чтобы были
бесспорная тема и бесспорные люди.

-	У Вас будут бесспорная тема и бесспорные люди, - ответил я,
вышел из его кабинета, тут же позвонил президенту Академии наук
А. П. Александрову и помчался к нему.
Уговаривать президента не пришлось, достаточно было сказать:

-	Анатолий Петрович, если Вы хотите, чтобы у нас в стране появи-
лась форма реальных контактов верхов и народа, его демократического
контроля за деятельностью высоких и высших руководителей, берите
своих вице-президентов и приходите в первую прямую телевизионную
передачу с обратной связью со зрителями «Проблемы - поиски - реше-
ния». Тема - «Научно-технический прогресс в СССР».

Расчет оказался правильным: проблема была обозначена в виде спе-
циального раздела в «Основных направлениях развития народного хо-
зяйства», проект которых был опубликован для всенародного обсужде-
ния в преддверии XXVI съезда КПСС, а руководители Академии наук
были авторитетами даже для Лапина. Да и Анатолию Петровичу, триж-
ды Герою Социалистического Труда, мне показалось, было интересно
после долголетнего полу засекреченного существования как ученого
выступить перед широкой публикой.

И вот настал «День X». Начальство разного ранга в Отделе пропа-
ганды и некоторых других звеньях аппарата ЦК осталось на работе пе-
ред включенными телевизорами, а кое-кто, сомневаясь в самой возмож-
ности такого чуда, под вымышленными фамилиями звонили в студию и
прямо-таки как дети радостно сообщали мне на следующий день о том,
что такой-то оглашенный по ходу передачи вопрос принадлежал имен-
но им. О руководстве Телевидения и говорить не приходится. Со страха
перед прямым эфиром нам на шестерых дали всего 55 минут; и даже
Э. Н. Мамедов сказал мне (подозреваю, что он опять-таки протрансли-
ровал слова Лапина): «Приходите на передачу с партийным билетом!»
Такой-то их угрозой я мог позволить себе пренебречь и привожу ее здесь
лишь как свидетельство патологической боязни нового, необычного,
непредсказуемого, которая определяла линию поведения руководите-
лей достаточно высокого ранга и, естественно, подчиненных им работ-
ников.

Истины ради должен сказать, что прямой эфир (без предваритель-
ной записи и последующего монтажа) существовал еще на заре нашего
телевидения, когда передачи велись «живьем» из студий, - других тех-
нических возможностей у нас тогда еще не было. Более того, позднее на
некоторых региональных студиях выступали местные руководители,
напрямую отвечавшие на письменные и телефонные вопросы местного
же характера. В отличие от них наши передачи отвечали собранным во-
едино пяти условиям: они были прямыми; проходили в масштабах всей
территории страны (и даже других государств), куда доходил телесиг-
нал; обратная связь со зрителями была как никогда широкой - вопросы
со всех сторон поступали по 20 телефонам, имевшим единый номер; на
обсуждение ставились самые крупные общегосударственные проблемы;
участниками таких встреч были за малым исключением первые лица,
непосредственно отвечавшие за положение дел в той или иной сфере
жизни государства и народа. До этого таких передач, объединяющих в
себе все эти пять особенностей, не было никогда, и именно поэтому
С. П. Капица счел нужным весьма своеобразно, как рассказано выше,
отметить появление первой из них на советском телеэкране, напомню,
25 декабря 1980 г.

Какова же была реакция на эту передачу? Прежде всего - шоко-
вая, потому что никто не верил в такую возможность в принципе.
Даже на самом Телевидении еще года полтора-два находились люди,
считавшие эти передачи хитро устроенным обманом телезрителей.
Далее - восторженная. Например, на следующий день студенты эко-
номического факультета МГУ, по дошедшим до меня сведениям, сти-
хийно устроили что-то вроде сходки после занятий и расценили эту
программу как прорыв в сторону действительной демократизации
общества. Наконец - оптимистическая. Многие поверили в возмож-
ность своими предложениями, замечаниями, вопросами лично уча-
ствовать в решении общегосударственных проблем, воздействовать
на ускорение этого процесса.

Итак, на борьбу за появление в нашей стране прямого политическо-
го эфира с обратной связью со зрителями ушло более шести лет, а еще
пять, пока мои открытые передачи оставались единственными, - на то,
чтобы вообще удержать их в телевизионном вещании. Какие только палки
в колеса не ставили Лапин и его присные, чтобы загнать этого джинна
обратно в бутылку с прочной пробкой или хотя бы свести его появление
к минимуму! И это у них, к сожалению, получалось: после первой пере-
дачи за все оставшееся время правления Лапина удавалось выйти с пря-
мыми передачами в среднем не чаще одного-двух раз в году (а после его
освобождения от обязанностей председателя Гостелерадио в конце 1985 г.
мы делали такие программы не менее девяти раз ежегодно). Особенно
тяжелым в этом отношении был почти двухлетний перерыв с середины
1982 г. до середины 1984 г., когда, несмотря на поток недоуменных пи-
сем по поводу исчезновения прямого эфира, передачи этого жанра ока-
зались под глухим запретом. Так продолжалось до тех пор, пока я, оса-
танев от бесплодных попыток организовать новые открытые выступле-
ния, не написал для газеты «Советская культура» большую статью «Пря-
мой разговор о прямых передачах», в которой высказал все, что думал о
позиции противников откровенного, честного разговора руководителей
высокого ранга с теми, ради чьего блага они, как считалось, живут и
работают.

Редакция долго не публиковала ее, но в конце концов, не без давле-
ния со стороны Отдела пропаганды ЦК, решилась на этот шаг, вдвое
сократив текст и придав ему форму интервью со мной. В начале матери-
ала приводились высказывания телезрителей о наших передачах: «Воз-
можность задать вопросы и сразу получить ответ - это замечательно!
Большое спасибо за передачу. Могу только пожелать, чтобы таких пере-
дач было больше» (электромонтер Н. Кузнецов). - «Общение населения
«напрямую» с министрами имеет значимость, которую трудно переоце-
нить» (В. Чепурной). - «Это новая форма социалистической демокра-
тии. Каждый гражданин может задать министру вопрос и получить от-
вет. Каждый гражданин может высказать свои соображения по постав-
ленному вопросу, а это одна из форм участия рядового члена нашего
общества в управлении государством» (С. Копченое). - «Вот это пере-
дача, вот это успех! Ведь сколько такой передачей снимается вопросов!»
(Д. Сусин). Далее в интервью шли ответы корреспонденту, в которых, в
частности, приводились нелепые, на мой взгляд, «аргументы» разных
руководителей, вплоть до некоторых секретарей ЦК, направленные про-
тив прямого эфира.

И тут разразилась буря, продолжавшаяся больше недели. Как рас-
сказывал мне Г. С. Оганов (напомню, заведующий сектором телевиде-
ния и радиовещания Отдела пропаганды), «вертушки» не только его, но
и ряда других работников аппарата ЦК были раскалены докрасна ярост-
ными звонками Лапина. Он не раз говорил, что публикации своих под-
чиненных принципиально не читает. Но в том, что эту-то он не пропус-
тит, сомнений у меня не было. Ошибся я только в предположении, что
его взбесят приведенные в газете убогие аргументы против появления
прямого эфира. Оказалось же, что вывело его из себя другое, более важ-
ное. В интервью было сказано: «Приходится преодолевать и какое-то
заскорузлое представление о том, что можно и что нельзя говорить с
экрана. Я глубоко убежден, что в наши дни (а шел 1984 г. - Л. В.) нет ни
одной сколько-нибудь серьезной проблемы внутренней жизни страны, о
которой невозможно и не нужно было бы рассказать телезрителям. И
если мы по своей робости или недальновидности о чем-то умалчиваем,
то «запретные» темы толкуются обывательски. Именно неполнота ин-
формации порождает слухи, домыслы. Так что уход от проблемы есть
не «снятие», а лишь фактическое усугубление ее».

А теперь вчитайтесь в телефонную истерику, которую Председатель
закатил Оганову:

- Вы читали сегодняшнюю «Советскую культуру»? У нас появился
свой Иржи Пеликан1 - Вознесенский! Он считает, что с советским наро-
дом надо говорить обо всем! А об установке лазерного оружия в космо-
се?1 2 Он на ЦРУ работать хочет? Он привез из Тюмени ворох грязи (т. е.
те факты, с которыми сам хотел ознакомить Ю. В. Андропова, потому
что все-таки понимал государственное значение этой информации. -Л. В.)
- мы вовремя схватили его за руку! И вообще он хочет заменить собой
Политбюро: обобщать процессы, происходящие в обществе, - это не

1 Иржи Пеликан, если мне память не изменяет, был председателем Чехословац-
кого телерадиокомитета во время «пражской весны».

2 Лапин в очередной раз передернул: речь шла о вопросах внутренней жизни
страны, а не об оборонных секретах нли дипломатических тайнах.
каждому съезду партии удается! Нет, это - Иржи Пеликан! Буду докла-
дывать секретарям ЦК!

Масла в огонь подлил и журнал «Журналист», где именно в эти же
дни под рубрикой «Девиз журналиста» во всю страницу была опублико-
вана моя фотография, а под нею - та же «криминальная» фраза из газет-
ного интервью: «Убежден: в наши дни нет ни одной сколько-нибудь серь-
езной проблемы внутренней1 жизни страны, с которой нельзя и не нужно
было бы знакомить телезрителей». И под нею - моя подпись. Снова взры-
вы лапинского бешенства по телефонам и в кулуарах, но мне - ни слова,
так как по опыту он знал, что тут же получит отпор. Оганов нашел, может
быть, не лучший, но все же способ сбить эту волну, сказав ему:

- Я вижу в журнале не только девиз журналиста, а и подпись члена
редколлегии С. Г. Лапина. Значит, один дурак написал, а другой это под-
писал? Чем же Вы возмущены?

И вот тут я задумался, почему же именно эта моя фраза вызвала
такое бешенство? Могу объяснить только одним: Лапин верно разгля-
дел в ней протест против присвоенного им и кучкой такого же рода людей
права определять, что и в какой мере «положено» знать каждому из нас,
а что «не положено», какой набившей оскомину жвачкой кормить граж-
дан, а что власть считает нужным скрывать от своего несмышленого
парода, т. е. нагло обманывать его. Отнять у этой публики такое «пра-
во» - значило бы лишить ее одного из главных средств манипулирова-
ния сознанием общества и каждого человека, т. е. значительной части
ее по существу бесконтрольной власти. Как же было этим не возму-
титься?

Поняв это, возмутился и я, тем более что припомнил эпизод, относя-
щийся к осени 1980 г. Тогда в очень напряженной обстановке, сложив-
шейся в Польше, состоялся Пленум ЦК ПОРП. Отчет о нем был опубли-
кован в нашей печати, а на следующий день я получил материал ТАСС
об этом Пленуме и не поверил своим глазам: казалось, речь там шла о
совершенно другом событии. Потратив несколько часов на сличение этих
информаций - открытой и закрытой, - я убедился, что для массового
«употребления» из предельно честного, остро самокритичного, даже
трагического по содержанию материала по-своему талантливо было
вымарано абсолютно все, что способно вызвать хоть какие-то ассоциации
с положением дел в нашей стране, стать колоколом громкого боя для
партии и государства, для социализма и народа. И тогда же я подумал:
какой же политической и человеческой скотиной надо быть, чтобы вы-
полнить такую непристойную работу (ныне сданную мной в архив -
для историков). Не случайно именно тогда, осенью 1980 г., анализируя
процессы, происходящие в нашей стране и в «братских странах социа-
лизма», я своим документам о настоятельной необходимости коренной
перестройки всего нашего общественного бытия и мышления (если вто-
рое можно отделить от первого) дал преамбулу, которую позвольте мне
даже зрительно выделить из общего текста:
«Общество жаждет Правды, Справедливости и Порядка, и или оно
в конце концов получит их «сверху», или возьмет «снизу» - со всеми вы-
текающими отсюда последствиями (см. печальный опыт братских
стран), и чем позднее произойдет первое или второе, тем тяжелее бу-
дут они, эти последствия, для партии, государства и народа».

Разумеется, и это предупреждение, написанное в то время, когда
я в составе группы работников ЦК участвовал в подготовке доклада,
с которым Генеральный секретарь в начале следующего года высту-
пил на XXVI съезде КПСС, и мои ранее написанные документы, как
и прежде, остались гласом вопиющего в пустыне, и мне приходится
лишь с горечью констатировать: через 11 лет все точно так и про-
изошло...

Вернемся, однако, к тому моменту, когда страсти по поводу публи-
кации в «Советской культуре» несколько поутихли, а вместе с тем по-
степенно стала проясняться и причина двухлетнего моратория на пря-
мой эфир. Оказалось, что «виноваты» в этом были кончина Л. И. Бреж-
нева и последовавшие за нею смены новых лидеров - Ю. В. Андропова
и К. У. Черненко, с которыми у Лапина не было столь близких отноше-
ний, как с Леонидом Ильичом. А о них работники Комитета узнавали в
интимных, можно сказать, подробностях: Председатель не упускал ни
малейшей возможности, выступая с докладами на партактивах Гостеле-
радио, публично сообщать, какую именно часть - наилучшую, конечно,
- кабана, убитого и лично размеченного Генсеком в соответствии с уров-
нем его благоволения к тем или иным людям, прислал тот ему в очеред-
ной раз. Это было важнее награждения любым орденом, ибо являлось
лучшей охранной грамотой для осчастливленного. Тем не менее ряд ра-
ботников аппарата ЦК, ощущая, как и я, растущую пропасть между тре-
бованиями жизни и характером деятельности Лапина, сделали все воз-
можное, чтобы убрать его с занимаемого поста. В конце концов всё и со
всеми согласовали, и было подготовлено решение о направлении его
послом в Германскую Демократическую Республику. А. А. Громыко, в
то время Председатель Президиума Верховного Совета СССР, намере-
вался вот-вот подписать соответствующий Указ, но Лапин упросил его
отложить эту акцию до возвращения Л. И. Брежнева из отпуска. В силу
каких-то обстоятельств мои товарищи согласились или были вынужде-
ны согласиться с такой отсрочкой, и, когда они сообщили мне о ней, я
схватился за голову:

-	Братцы, что Вы сделали! Это означает, что вся Ваша огромная ра-
бота будет перечеркнута!

Так и произошло. Когда Брежнев вернулся в Москву, Лапин попро-
сил принять его и умолил оставить все по-прежнему, поскольку-де и
жена больна, и сын заканчивает 10-й класс. Растроганный им Брежнев
прослезился и сказал:

-	Ладно, Сережа, оставайся здесь - будем стариться вместе...
Ну а после ухода из жизни Брежнева в конце 1982 г. Председателю
пришлось налаживать отношения с Андроповым и его окружением, а
когда это в какой-то мере удалось, Юрия Владимировича сменил Чер-
ненко, с которым у нашего высокомерного и, казалось бы, предусмотри-
тельного руководителя сколько-нибудь позитивных отношений, по моим
представлениям, не было вообще. Продолжая видеть в каждой програм-
ме прямого эфира потенциальную арбузную корку, на которой можно
поскользнуться, Лапин решил не искушать судьбу. Он ощущал зыбкость
своего положения, симптомом чего было, в частности, то, что до самого
последнего момента его не включали в некие списки, связанные с фор-
мированием Центрального Комитета партии на предстоявшем ее съез-
де1. И вдруг буквально в последний день вечером, когда завершалось
составление заветных списков, Лапину наконец позвонил Черненко. В
этот момент я был в кабинете Председателя, но моих способностей не
хватит, чтобы описать в красках и подробностях сцену их разговора,
передать словами его восторженно-холуйские интонации. В сухом изло-
жении их диалог - слова Генсека отчетливо доносились не только до его
абонента - выглядел так:

-	Товарищ Лапин, мы внесли Вас в список (в какой, я не запомнил,
но это был именно тот список, попасть в который он так хотел. - Л. В.).

-	Огромное, огромное спасибо Вам, дорогой Константин Устинович...
- Не меня благодарить надо, а партию.

-	Но я же знаю, дорогой Константин Устинович, кто в партии реша-
ет такие принципиальные вопросы!..

Да, в роли царедворца Лапин был неподражаем. Как-то ближе к ве-
черу он позвонил мне:

-	Лев Александрович, один очень, очень хороший человек, находя-
щийся сейчас в больнице, хотел бы посмотреть сегодняшний матч (то
ли футбольный, то ли хоккейный. - Л. В.) своей любимой команды. Вы
не будете возражать, если мы перенесем Вашу передачу на завтра, а этот
матч покажем сегодня?

Понимаю, что это лишь формула вежливости, что речь идет о Бреж-
неве, и мне не остается ничего иного, как ответить:

-	Ну, если этот человек действительно очень, очень хороший, то,
конечно, не возражаю.

Общеизвестно, что раболепствующий перед вышестоящими всегда
пытается «возместить» в своем сознании или, скорее, подсознании соб-
ственное унижение хамским отношением к подчиненным. Лапин иде-
ально, если так можно сказать, воплощал в себе это подленькое прави- 1

1 Вошедшие в ближайшее окружение ставшего Генсеком Черненко новички, в
руках которых он вскоре оказался из-за быстро нараставшей физической и интел-
лектуальной немощи, пытались досрочно провести съезд КПСС, чтобы успеть зак-
репить свои позиции и сохранить их в партийно-государственной иерархии после
очевидной всей стране скорой кончины Константина Устиновича.
ло. Правда, в нашем прямом общении это свое качество он не проявлял,
но за спиной достаточно злобные тирады в мой адрес произносил. Впро-
чем, и без них я постоянно, на протяжении всех лет работы под «чутким
и непосредственным руководством» Председателя сталкивался со мно-
жеством его мелких и крупных пакостей, отравлявших само существо-
вание в Комитете и, главное, подрывавших или даже срывавших те или
иные программы и планы нашей творческой группы. Во всяком случае,
одной из срочных госпитализаций и многолетним заболеванием сердца
я обязан прежде всего ему. К тому же практика работы довольно быстро
показала, что ее успех во многом зависит от решения ряда организаци-
онных, материально-технических и кадровых проблем. Это хорошо по-
нимали сотрудники Отдела пропаганды, а также некоторые руководите-
ли всего аппарата ЦК, по предложению которых неоднократно готови-
лись документы, связанные с необходимостью разработать и принять
официально Положение о политических обозревателях. Однако Лапин
и кое-кто из его ближайшего окружения предпочитали связывать с ними
некие личные, а не общественные интересы. Они не хотели понимать,
что работа такого уровня и масштаба нуждалась в соответствующем
организационном подкреплении. Кстати, здесь я должен с благодарнос-
тью отметить большую помощь в решении вопросов, которые не требо-
вали санкции Председателя, со стороны сменивших друг друга его замес-
тителей по материально-технической части - Л. С. Максакова, Г. М. Соро-
кина, Г. С. Юшкявичуса, а позднее В. Г. Маковеева.

В общем, для ясности и краткости приведу слова умного и тонкого
наблюдателя - К. С. Кузакова: «Лапин приемлет только механических
исполнителей его воли. Не терпит самостоятельных людей. Чудовищно
подозрителен, особенно если кто-то бывает в ЦК, вплоть до того, что
прямо запрещает работникам Гостелерадио появляться там. Хочет быть
Секретарем ЦК и интригует против Отдела пропаганды и Тяжельникова
(тогда, в 1980 г., он заведовал им. - Л. В.). Не приемлет никаких про-
блем. А Вознесенский работает в ключе, который сам считает нужным,
вопреки желаниям Лапина. Берется за проблемы и анализирует их, хотя
его призывают этого не делать. Имеет широкие связи и контакты с аппа-
ратом ЦК. Слишком независим и самостоятелен в поведении». Неуди-
вительно, что в своем кругу, да и в более широком Председатель не раз
говорил о будущем авторе этой книги: «Надо поставить его на место» и
даже «Уволить бы, но у него очень прочная поддержка в ЦК».

Конечно, никаких официальных форм она не имела, но как не счи-
тать крайне важной в ситуации того времени позицию Секретаря ЦК
партии И. В. Капитонова, высоко оценившего прямую передачу о ком-
сомоле весной 1982 г. и сказавшего Первому секретарю ЦК ВЛКСМ
Б. Н. Пастухову: «Вознесенский - отчаянный мужик»? И добавившего за-
тем (о чем мне рассказал начальник Секретариата Президиума Верхов-
ного Совета СССР Н. Ф. Рубцов): «Это очень важная форма работы,
особенно - на молодежь. Нельзя проходить мимо такой формы. Надо
посмотреть, как можно использовать ее в дальнейшем». Думаю, что по-
добного рода отзывы доходили до чутких ушей Председателя, всегда
настроенных на начальственную волну, и, безусловно, способствовали
выживанию прямого эфира.

На примере Лапина и в целом телевидения эпохи Брежнева мне ста-
ла еще более очевидной, чем даже во время работы в ЦК, технология
создания культа личности. Это явление - результат поистине коллектив-
ного творчества. Запевалами выступали те, кто кормился, можно ска-
зать, прямо из рук превозносимого. В таком ближайшем кругу каждый
боялся выглядеть отстающим, то бишь менее преданным, чем передо-
вики. Помню, на меня произвели тошнотворное впечатление выступле-
ния Шеварднадзе и Кунаева, сумевших переплюнуть всех ораторов в
публичном пресмыкательстве перед Брежневым на XXVI съезде партии.
Вступившему на этот путь сойти с него практически невозможно. Тем
более что под него подводили «теоретическую» базу в виде официаль-
ных решений о необходимости укреплять авторитет руководства партии
и страны. А это уже служило прямым указанием чиновникам второго,
третьего и прочих уровней, прежде всего - работавшим в средствах мас-
совой информации. Хор славословивших становился все более мощным,
втягивал в себя партийных, советских, хозяйственных руководителей и
рядовых работников. Уже ни одна диссертация, книга и даже статья, тем
более в области обществоведения, не могли выйти без ссылок на имя и
высказывания очередного верховного властителя. И вот уже он, еще не-
давно нормальный и неплохой, с трезвой самооценкой человек начинал
принимать за чистую монету фимиам, которым его обволакивали с утра
до ночи, и думать о себе как о действительно великом деятеле. (Бреж-
нев, например, говорил сквозь слезы, когда ему зачитывали выдержки
из писем в ЦК: «А ведь народ меня действительно любит».) Круг замы-
кался: брошенное сверху ядовитое семя произрастало на постоянно и
хорошо удобрявшейся почве, вверх вздымались потоки фальшивого вос-
хищения благодетелем и его окружением, а общество на корню загнива-
ло в удушающей атмосфере культа и бесчисленных культиков.

Лапин был лишь одним, но далеко не последним по значимости из
создателей такого порядка вещей, фальшивой видимости полного бла-
гополучия в стране, где, судя по телевидению, радио и печати, не падали
самолеты и не случались аварии в промышленности, отсутствовали де-
довщина в армии и чиновничий произвол в различных звеньях управле-
ния, вырождение российской деревни и рост национализма на окраинах
страны, и т. д. и т. п. Клянясь именем народа, а фактически презирая
массы, он прислуживал прежде всего и главным образом верхам, делая
при этом все, чтобы, скрывая правду, оглуплять и тех, и даже других.
Например, ежедневно специальная служба для ориентировки высшего
руководства готовила так называемые «Радиоперехваты», где полнос-
тью или частично приводились наиболее существенные материалы из
передач зарубежного радио на СССР, - так Лапин и там, в этих закры-
тых, с грифом «Секретно» документах лично вымарывал все, что могло
огорчить узкий круг читателей, особенно если кто-нибудь из них оказы-
вался там поименован, и резко критический текст с цифрами и фактами,
над которыми, может быть, им стоило задуматься, под его пером пре-
вращался чуть ли не в ласковое дуновение теплого ветерка. На мой взгляд,
такая практика являлась должностным преступлением.

Впрочем, в подобном «творчестве» он не был одинок - в сходном
ключе составлялись, скажем, в ЦК отчеты о поступавших туда письмах
трудящихся. Общий отдел периодически выпускал служебные брошю-
ры, почти полностью заполненные выдержками из них с дифирамбами
в адрес Леонида Ильича и заверениями в поддержке политики партии, и
лишь от силы последние полторы-две странички через оборот «Вместе
с тем в отдельных письмах...» содержали краткое изложение, как прави-
ло, бытовых просьб трудящихся и информацию о том, куда и с каким
поручением эти обращения направлены. Прочитав такой обзор, можно
было спать спокойно и не мучиться мыслями о том, а не «Подгнило (ль)
что-то в Датском государстве»1, то бишь в Отечестве нашем.

А что дело обстояло именно так, не говорили, а кричали письма,
поступавшие на Телевидение в ответ на наши передачи. Вообще у меня
сложилось впечатление, что письма в ЦК были более сдержанными по
тону и содержанию в сравнении с теми, которые приходили в мой теле-
визионный, а то и на домашний1 2 адрес. В целом они явно отличались
откровенностью, остротой и проблемностью. Конечно, было много
просьб личного, бытового характера, особенно после того, как в переда-
чах начали выступать профсоюзные лидеры, министры, заместители
Председателя Совета Министров СССР и другие власть имущие лица.
Но вместе с тем в этом потоке отчетливо выделялась крупная, сильная
струя писем, которые хотелось бы назвать государственными.

О них, о письмах, я должен был бы создать сагу, а не ограничиваться
простым очерком впечатлений от этих во многих отношениях порази-
тельных документов эпохи. Все они - добрые и раздраженные, по лич-
ным, местным и общегосударственным, теоретическим и практическим
проблемам - по существу были об одном, главном: мы живем в обще-
стве, где по самой его природе в большом и малом должна соблюдаться
социальная справедливость, которое имеет огромный потенциал для
своего развития, и народ поддержит руководителей партии и государ-
ства в их деловой, конкретной и безотлагательной работе по созданию
условий для всестороннего прогресса страны. Чаще всего эти настрое-
ния были выражены другими, присущими каждому автору словами, но
суть их была именно такой. Люди верили в свою страну и в ее, а значит,

1 В другом переводе «Гамлета» эта строка звучит жестче: «Какая-то в державе
датской гниль».

2 Если таким словом можно обозначить надпись на конверте: «Москва, такому-
то», - иногда с присовокуплением не существующего у меня, а то и в обществе
вообще, «чина». Доходили все равно.
и в собственные перспективы, в реальные возможности изменить поло-
жение дел к лучшему, используя для этого и силу Телевидения.

Важнее всего, на мой взгляд, было именно то, что телезрители хоте-
ли внести свой личный вклад и в трезвое осознание происходившего в
стране, и в совершенствование нашей жизни. В письмах не только рас-
сказывалось о неполадках на производстве, в планировании и управле-
нии хозяйством и обществом в целом, о фактах социальной несправед-
ливости, об экологических и национальных проблемах и т. д., но неред-
ко содержались и варианты наведения порядка в стране. Порой это были
по-настоящему научные и, скажем так, научно-практические трактаты.
Авторы таких документов и писем опирались или на положительный
опыт отечественного прошлого, в том числе на методы и результаты ле-
нинской новой экономической политики, или на достижения ряда стран
СЭВ и Китая, или исходили из своей житейской практики, или, наконец,
чисто умозрительно искали пути сближения нашей действительности с
провозглашенными постулатами теории социализма. И ведь письма эти
приходили буквально отовсюду, из всех республик, из городов и посел-
ков, глухих, казалось бы, деревень, кишлаков, аулов.

Добавьте к этому сотни, а иногда (это зависело от хронометража
передачи) и свыше тысячи вопросов, поступавших по телефонам на каж-
дый прямой выход в эфир. «Вот это передача, вот это успех!!! Ведь эф-
фект от Вашей работы в эфире сразу - потрясающ. Уровень, охват, класс
рассуждений держать на уровне министров СССР... Совет: не сводить к
частностям, рассуждать больше, крупней. Ведь у Вас собралось на теле-
видении фактически заседание «Мини-Совмина» СССР - а у телевизо-
ров - вся страна: 270 млн. Сколько такой передачей Вы снимете вопро-
сов по внутренней жизни. Много!» (Сусин, Горьковская область). Уже
одна эта активизация гражданского мышления значительной части на-
селения, открывшаяся у него возможность не только в кухонном разго-
воре, а и публично высказать свою точку зрения оправдывала появление
прямого телевизионного эфира с обратной связью со зрителями.

Справиться с таким потоком информации нашему маленькому кол-
лективу было почти невозможно. Ведь, скажем, в «Правде» при каждом
увеличении числа писем на 500 единиц за месяц на работу принимали
еще одного сотрудника - у нас же при Лапине о чем-либо подобном не
могло быть и речи.

- Геннадий Михайлович, - буквально закричал он, подняв руки со
сжатыми кулаками вверх, когда мы с Сорокиным пришли к нему для
обсуждения тяжелого положения, сложившегося с ответами на письма,
давайте поклянемся, что мы не выделим для этого ни одного сотруд-
ника!..

- Как же тогда отвечать на письма? У меня ведь особый характер
почты плюс непомерный ее объем.

- Писать: «Прочтите там-то у товарища Брежнева», «Отослал Ваше
письмо в обком партии»...
Естественно, последовать такому совету было бы кощунством по
отношению к людям, обращавшимся на Телевидение. Сейчас, разбирая
огромный завал из документов, связанных с работой в Гостелерадио, я
нашел две пустые папки с надписями: «Тяжелые, острые письма» и «Осо-
бенно острые письма» и вспомнил, как выплескивали они на мой стол
человеческую боль, страдания матерей за своих детей, жалобы факти-
чески заброшенных государством стариков и инвалидов и т. д. и т. п. Мы
делали все, что могли, и, может быть, порой более того. Связывались с
руководителями местных и центральных органов власти, просили их
помочь людям, отсылали им письма как личного, так и более общего
характера. Скажем, как-то позвонил председатель Саратовского облис-
полкома (или горисполкома?) по поводу моей просьбы к нему прореаги-
ровать на одно из отчаянных писем и срочно решить вопрос о переселе-
нии семьи, имевшей семерых детей, из сырого подвала, где они посто-
янно и трудно болели. Разговор запомнился неожиданной концовкой:

- Мы переселили эту семью в благоустроенную квартиру, но если
бы Вы знали, чего это стоило! Лев Александрович, умоляю Вас, не ставь-
те перед нами таких вопросов: мы сделали это в виде исключения, но в
городе существует огромная очередь на жилье, и мы не можем нару-
шать ее...

В самых сложных случаях, где моих сил уже не хватало, я отправ-
лялся с такими письмами то к начальнику Секретариата Президиума
Верховного Совета СССР А. И. Лукьянову, то к первому заместителю
председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС И. С. Густо-
ву, то к другим лицам, обладавшим не только моральным авторитетом,
но и административным весом. Запомнилась и история с обзором самых
острых писем, который я передал В. В. Прибыткову - первому помощ-
нику К. У. Черненко, в то время члену Политбюро. Документ представ-
лял собой собрание таких человеческих трагедий (за которыми просмат-
ривалось и действительное положение дел в стране), что, как рассказал
мне Виктор Васильевич, Черненко воскликнул: «Этот обзор обжигает
руки!» - и взял его с собой в поездку в Болгарию, куда он, сопровождая
Брежнева, отправлялся в те дни. Конечно, и этот, и все прочие инициа-
тивные и выполненные по просьбам из ЦК документы я направлял туда
без какого-либо согласования с Лапиным, так как совершенно ясно по-
нимал, что иначе ни один из них никогда бы там не оказался.

Вскоре после передачи обзора у меня на работе раздался звонок двух
моих друзей - помощников Суслова и Кириленко. Перебивая друг дру-
га, они начали упрекать меня в том, что я скрыл от них чуть ли уже не
состоявшееся решение о моем возвращении в ЦК в качестве помощника
Черненко, и долго не могли поверить в мое полное неведение относи-
тельно чего-либо подобного. Люди они были информированные, тем
более о внутриаппаратных веяниях, и мне пришлось срочно продумать
какие-то вежливые формулы категорического отказа от такого предло-
жения, если бы оно действительно состоялось. К счастью, этого не про-
изошло, и здесь почти наверняка сыграл глубоко положительную для
меня роль Лапин. Мой потенциальный шеф не мог не переговорить пред-
варительно с ним, а тот сразу же сообразил, что ему будет намного спо-
койнее, если я останусь в его подчинении. Тут достаточно было, напри-
мер, сказать: «Что Вы, что Вы, Константин Устинович, ведь это совер-
шенно неуправляемый человек!». И если это было приблизительно так,
то он избавил меня от весьма неприятных объяснений в связи с моим
неизбежным отказом. Дело в том, что, хорошо понимая значение этого
вида работы и высоко ценя своих друзей, выполнявших ее (и к тому же
поддерживавших меня), я при любых условиях и соблазнах решительно
исключал для себя подобного рода деятельность и даже не стал интере-
соваться тогда, кому и почему пришла в голову такая идея. Но все это
лишь попутная деталь, ненадолго отклонившая нас от основной темы -
от писем, поступавших на Телевидение.

Сейчас я уже не берусь судить о количественном соотношении пи-
сем личного и общегосударственного характера. Но в документах Гос-
телерадио, в частности, в систематически выпускавшихся обзорах пи-
сем телезрителей неоднократно отмечалось, что именно в адрес наших
передач обращений второго рода поступает больше, чем в любые дру-
гие подразделения. Запомнилась, однако, работа с письмами личного
характера, поскольку именно они вызывали наиболее сильные, хотя, как
правило, негативные переживания за судьбы их авторов. Впрочем, гра-
ница между этими группами обращений в советские времена чаще все-
го была весьма условной. Скажем, в связи с одной из прямых передач
пришло умное, толковое письмо инвалида с детства Ю. И. Мисюрева,
рассказавшего о нелегких условиях, в которых жили его многочислен-
ные товарищи по несчастью. Мы встретились и договорились о том, что
он обратится к своим знакомым из их числа, находившимся в разных
районах страны, с предложением написать мне письма с изложением их
жизненного опыта, вйдения проблемы и путей ее решения. И когда та-
кие документы у меня накопились, я их обобщил и представил в ЦК
КПСС аналитическую записку «К вопросу о положении инвалидов с
детства» с приложением наиболее содержательных писем и других ма-
териалов, «которые могли бы послужить отправным пунктом для деталь-
ной систематизации высказанных в них идей и углубленной разработки
данной проблемы». Аналогичные досье были направлены также в Гос-
комтруд, Министерство социального обеспечения и, кажется, ВЦСПС.
Коллективный голос этой части населения страны был услышан, чему
способствовали усилия многих людей в различных звеньях госаппара-
та, в том числе замечательного человека - заместителя председателя
Госкомтруда СССР Марии Матвеевны Кравченко, с которой мы поддер-
живали постоянный контакт по этому поводу. Через несколько месяцев,
весной 1986 г. вышло охватывающее все разнообразные аспекты вопро-
са, очень дельное, на мой взгляд, Постановление Центрального Комите-
та КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС «О мерах по дальнейше-
му улучшению условий жизни инвалидов с детства».

Часто авторы писем наряду с глубоким удовлетворением самим фак-
том выступления перед ними напрямую, без цензуры и редактуры, руко-
водителей высокого ранга настаивали на том, чтобы их ответы на вопро-
сы телезрителей - населения тож - были более конкретными, чтобы вслед
за обещаниями разобраться в той или иной проблеме следовали практи-
чески ощутимые дела, чтобы были организованы передачи с отчетами
выступавших ранее о проделанной ими работе и ее результатах. Кое-что
в этом отношении сделать удавалось.

Так, после прямых передач, особенно по наиболее острым, интере-
совавшим практически все население проблемам, мы зачастую продол-
жали начатый разговор, для чего приезжали в служебные кабинеты вы-
ступавших руководителей, чтобы дать им возможность ответить на не
затронутые в ходе беседы вопросы, заданные по телефонам и в пись-
мах. Например, были показаны 4 передачи в записи, по 45 минут, после
прямого эфира о деятельности органов здравоохранения. Такая форма
работы привлекала не меньшее внимание аудитории, чем исходные пе-
редачи, тем более что мы группировали материалы по конкретным, иногда
сравнительно узким темам, министры могли успеть подготовить ответы
и по частным вопросам, а нередко даже решить волновавшую того или
иного телезрителя проблему.

С большим удовлетворением от встреч и работы с ним вспоминаю
министра жилищно-коммунального хозяйства РСФСР В. И. Попова.
Принятое по его инициативе постановление коллегии министерства «О
просьбах и предложениях трудящихся, высказанных в связи с телевизи-
онной передачей 24 сентября 1985 года «Проблемы - Поиски - Реше-
ния» по развитию жилищно-коммунальных услуг» (во время которой
мы получили 785 вопросов, а после нее пришло еще около 300 писем)
было обращено к «начальникам главных управлений и управлений ми-
нистерства, министрам жилищно-коммунального хозяйства АССР, на-
чальникам управлений жилищно-коммунального хозяйства край(обл)-
исполкомов, отраслевых управлений жилищного и коммунального хо-
зяйства Мосгорисполкома, Ленгорисполкома и Мособлисполкома». До-
кумент четкий, выходивший далеко за рамки передачи, но вместе с тем
требовавший и конкретного ответа каждому заявителю, с жесткими кон-
трольными сроками. И он не повис в воздухе: мы получили, в частно-
сти, подробную справку о проделанной работе Мосгорисполкомом, а
затем провели еще одну передачу, теперь уже в записи, с В. И. Поповым,
специально посвященную его рассказу о том, что удалось сделать мини-
стерству, его органам и службам на местах после прямой передачи.

В архиве сохранились некоторые из деловых, содержательных отве-
тов руководителей союзных министерств на переданные им вопросы и
письма трудящихся. Но пожалуй, особенно масштабную работу в этом
направлении организовал заместитель Председателя Совета Министров
СССР (а им был тогда Н. И. Рыжков), председатель Бюро Совета Мини-
стров СССР по машиностроению И. С. Силаев. Под его руководством
работало 11 министерств, перед которыми была поставлена задача тща-
тельно анализировать поступающие на телевидение вопросы и замеча-
ния, проводить соответствующую практическую работу и ежекварталь-
но отчитываться по ее результатам перед Бюро Совмина.

Не могу не вспомнить также с глубокой признательностью внима-
тельное отношение к передачам руководителей Центрального статисти-
ческого управления при Совете Министров СССР Л. М. Володарского и
М. А. Королева. В частности, на коллегии ЦСУ обсуждался вопрос о
научной правомерности использования мной в передаче терминов «ма-
териалоемкость» и «энергоемкость» национального дохода, что было
поддержано специалистами Управления. А после того, как в одной из
передач я высказал недоумение по поводу отсутствия у нас открытой
для общего пользования экологической статистики, эта проблема также
была рассмотрена руководством ЦСУ, и в его очередном ежегоднике
появился сначала небольшой раздел, который затем значительно расши-
рился и обогатился и наконец превратился в полноценный специальный
сборник данных, крайне полезных для осознания общественностью ре-
альной ситуации с охраной окружающей среды и рациональным исполь-
зованием природных ресурсов в стране.

Размах и интенсивность наших контактов с телеаудиторией впечат-
ляют, пожалуй, и сейчас. Приведу лишь три небольших разнородных
примера: кто-то из коллег после одной из передач, в ходе которой было
принято 725 вопросов, подсчитал, что они поступили из 76 краев, обла-
стей и республик; в 1986 г. состоялось 26 выходов в эфир с общим объе-
мом вещания более 21 часа; в конце 1985 - начале 1986 г. серия из шести
передач в связи с предстоявшим XXVII съездом партии, в которых уча-
ствовали руководители почти 40 министерств и ведомств, обернулась
для нас 5,5 тысячью вопросов и более чем 21 тысячью писем. Между
тем в группе временами оставался только один редактор (как даже те-
перь не «поблагодарить» за это Председателя), а ведь никто не освобож-
дал нас, естественно, от основной задачи - подготовки эфира. После
двух передач перед съездом профсоюзов нам вечером накануне того дня,
когда утром в ВЦСПС прекращался прием писем и заявлений в связи с
этим событием, принесли сразу около 1300 писем. Их нужно было хотя
бы просмотреть, сгруппировать и соответствующим образом оформить.
На работе это сделать в тот момент было не с кем, но я не мог отнять у
людей из-за тупости, а то и подлости моего руководства, возможно, пос-
леднюю надежду решить их проблемы. Пришлось мобилизовать жену и
обоих сыновей, мы в бешеном темпе проработали всю ночь и успели
все-таки вовремя передать эти материалы в предсъездовскую комиссию
ВЦСПС.
И еще два момента в связи с письмами. Первый - какое-то невероят-
ное несоответствие информации в обзорах писем (так назывались еже-
месячные сборники, выходившие в Гостелерадио) о нашей корреспон-
денции и реальным ее потоком, особенно широким после прямых пере-
дач. То ли эта почта временами просто игнорировалась, то ли, посколь-
ку вороха корреспонденции мы нередко получали прямо в экспедиции,
они вообще не попадали в Отдел писем. Не отражались в его обзорах и
многие сотни вопросов, поступавших во время эфира в студию, хотя и с
ними мы продолжали работу после передач. Впрочем, тогда мне некогда
было разбираться в подобных делах. А второй, куда более существен-
ный момент - это наши, составлявшиеся в группе, сборники откликов
на передачи с указанием фамилий и адресов авторов писем. Мы включа-
ли туда не просто оценочные, а аргументированные мнения, и, конечно,
не только положительные, но и критические или даже отрицательные, а
также конструктивные предложения телезрителей по хронометражу пе-
редач, частоте их выхода в эфир, организации хода обсуждения вопро-
сов и т. д.

Разумеется, здесь нет возможности опубликовать сколько-нибудь
значительную часть таких откликов. Скажу лишь, что их сборники, как
и сами письма, как и сборники вопросов, заданных по телефонам, были
(и остались) богатейшими источниками для понимания проблем, с кото-
рыми сталкивалось в 70-е, 80-е гг. и в самом начале 90-х население на-
шей огромной страны, настроений людей, их надежд и даже требований
к ее руководству. Вместе с тем отклики были для меня чрезвычайно важ-
ны еще в одном отношении. Ведь и сводить-то их в сборники мы начали
тогда, когда окончательно стало ясно: наш Председатель - принципи-
альный враг того, что я считал единственно верным и абсолютно необ-
ходимым для общества, и враг вместе с тем беспринципный, способный
предпринять любые, в том числе и малопристойные, шаги для достиже-
ния своих целей. Имея такого противника, надо было всегда быть воо-
руженным. Поддержка огромной массы телезрителей и стала для меня в
борьбе с Лапиным самым крепким, надежным щитом и самым острым
мечом, который, правда, публично ножен так ни разу и не покинул.

Да, просматривая вновь и вновь архивные бумаги, как и прежде с
горечью думаю, что хотя на Телевидении довелось узнать много нового
о стране и людях, приобрести интересный, а в то время и уникальный
опыт, но, в отличие от всех других организаций, где довелось работать,
оно так и не стало для меня родным домом: жить и действовать там
пришлось, особенно (но не только) в лапинские годы, слишком часто
стискивая зубы. Скажу прямо: в душевном отношении хуже было толь-
ко в тюрьме и лагере - на ЦТ я постоянно, в большом и малом, сталки-
вался с просто унизительными ситуациями. Преодолевать их и самого
себя в связи с ними даже ради дела, за которое взялся, было очень не-
просто. Легче в моральном плане и радостнее работать стало лишь с
приходом на пост руководителя Комитета А. Н. Аксенова, но это про-
!«.>1ДЛ ЕСТЬ ДРУ 5ЬЯ. МОЖНО ПЕРЕЖИТЬ И ( ОТВОРИТЬ ВСЕ (окончание)

1< и! жизнь на телевидении все-таки обошлась без инфаркта, то главная заслуга в
и >м принадлежи! «Дочке Кате» - врачевателю души и тела и .любимому... соавтору
и рабо1е за письменным столом

1»‘< еда после лекции в АПН. 1986 г.
Генерал-лейтенант (здесь еще генерал-майор) С. М. Крылов - начальник Академии
МВД СССР

Советско-западногерманский семинар в Зальцгиттере, ФРГ. 1987 г.
Заведующий впервые образованным

Отделом информации Совета Минис  ров
СССР. <988 к

Вс1реча с корреспондентами советских и зарубежных средств массовой
информации. В. В. Сычев - Секретарь СЭВ, Н. В. Талызин - заместитель
11рсдседателя Совета Министров СССР, председатель Госплана СССР
Международный институт прессы. Первый слева - Н. П. Шмелев.
Западный Берлин, 19X9 г.

Уже... так быстро . пенсионеры?..
изошло только в самом конце 1985 г., когда во главе партии и страны
оказался Горбачев. И если при Лапине за 11 лет мне удалось сделать
только 11 прямых передач, то при Александре Никифоровиче за три с
половиной года, пока он не ушел на пенсию, их было около 40! То есть,
если говорить об этой форме работы, ее интенсивность, с учетом разни-
цы в сроках пребывания того и другого во главе Гостелерадио, возросла
не менее чем в 12 раз. Но русский человек, как известно, отходчив и
всегда готов утешить павшего, и я после отставки Лапина вполне ис-
кренне написал ему поздравительное письмо к какой-то дате. Представьте
же себе испытанный мной шок, когда в его ответе я прочитал заключи-
тельный пассаж: «Надеюсь, Лев Александрович, Вы помните, что я все-
гда был сторонником Ваших прямых передач!» Как говорится, хоть стой,
хоть падай.

Оставляю за пределами книги множество других фактов и наблюде-
ний из того времени, но не могу не сказать, что, глядя на бесовщину,
льющуюся сегодня с экранов, я, как и многие пожилые люди, ловлю
себя на мысли: «Лапина на них не хватает!» «Они» - это малограмотные
или просто продажные фальсификаторы прошлого; рекламщики - раз-
рушители русского языка и менталитета народа, его культуры; писатели
и актеры, опустившиеся до бьющей в нос пошлятины ради денег, денег,
денег... Нет, никто всерьез не хочет появления нового Лапина, но хотя
бы на государственных теле- и радиоканалах в государственных же ин-
тересах стоило бы добиваться элементарной чистоты мысли и слова,
прежде всего ради подрастающего поколения, которое как губка впиты-
вает в себя отечественную и особенно зарубежную интеллектуальную и
моральную грязь. Бесспорно, много нового, современного и даже хоро-
шего присуще сейчас различным средствам массовой информации, но в
целом эта мощная общественная сила, на мой взгляд, рабски подделы-
ваясь под далеко не лучшие из западных стандартов в методах и сред-
ствах воздействия на телезрителей, радиослушателей и читателей, вольно
или невольно работает против будущего народа и страны, причем неза-
висимо от политико-экономического строя, который в ней сформирует-
ся в дальнейшем.

Вернусь, однако, к рассказу о прошлом. Был у меня и «второй фронт»,
па котором приходилось сражаться не меньше, чем на первом, лапинс-
ком, - часть закоснелых, самовлюбленных до комчванства, как опреде-
лял стиль поведения и деятельности таких людей Ленин, или заурядных
трусов на постах руководителей министерств и ведомств. Пуще огня
боялись они саморазоблачения в прямом эфире, а кое-кто и презирал
«простой» народ. Министр сельского хозяйства СССР специально пере-
нес свою зарубежную командировку на день эфира, а когда я в свою
очередь изменил дату передачи, чтобы дать ему возможность выступить,
он тут же вернулся к первоначальному сроку отъезда. Естественно, что
с таким «героем» я впредь сотрудничать и не пытался. Заместитель Пред-
седателя Совета Министров СССР Нуриев, тоже ведавший сельским
хозяйством, отказался прийти в прямую передачу, а когда Н. Е. Кручина
предложил ему пересмотреть свою позицию, заявил:

- Это что - я перед народом должен отчитываться?!

- Ах ты (тра-та-та. - Л. В.) бай недо... (тра-та. - Л. В.)! А кто тебя
вырастил-выкормил, на чьей шее ты сидишь и жиреешь (тра-та-та. -Л. В.),
и тот же народ презираешь?!

Пересказав мне этот эпизод, Н. Е. Кручина добавил:

- Я все же могу заставить его прийти к Вам, если он очень нужен...

- Нет-нет, Николай Ефимович, спасибо большое, но я работаю только с
порядочными людьми, а не со свиньями. Оставьте его в покое, - ответил я.

Председатель Верховного Суда СССР Теребилов памятен мне сво-
им почетным вторым местом, сразу за Лапиным, в создании моих меди-
цинских сердечных проблем, нажитых на ЦТ. В опубликованных про-
граммах уже значилась прямая передача с участием руководителей всех
основных правоохранительных органов страны, когда накануне эфира
поздно вечером позвонил Теребилов и категорически отказался от учас-
тия в программе. Это заведомо означало, что: а) сработает принцип па-
дающего домино, и другие руководители, воспользовавшись прецеден-
том, тоже пришлют своих заместителей; б) заместители, к тому же не
готовившиеся к передаче, станут говорить особенно обтекаемо, думая
прежде всего о реакции своего начальства на их выступления; в) теле-
зрители будут разочарованы уровнем не только представительства, но и
ответов. Домой меня привезли в таком состоянии, что жена, будучи опыт-
ным врачом, еле-еле к утру привела меня в чувство. А в передаче все так
и получилось: пришел только министр юстиции СССР, Герой Советско-
го Союза Борис Васильевич Кравцов, уверенно выступал, помнится, еще
один из заместителей другого министра, а остальные товарищи, думаю,
не могли позволить себе быть «слишком» содержательными, что тут же
отметила наша наблюдательная публика.

Сколько раз предлагал я руководству Гостелерадио оставлять за круг-
лым столом в студии пустой стул и табличку с именем струсившего при-
глашенного на встречу с народом и объявлять во вступительном слове,
что такой-то счел возможным не явиться на нее. Никто не решился на
такой кардинальный шаг, ибо на следующий день на своих рабочих ме-
стах могли бы не оказаться или дезертир, или согласившийся на такую
операцию руководитель нашего Комитета, или я, или мы все вместе, а
заодно исчез бы надолго и прямой эфир. Пришлось поэтому в конце кон-
цов пойти по другому пути: я написал проект Записки руководства Гос-
телерадио в ЦК и проект его постановления «Об обязательном участии
ответственных работников ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета
СССР, Совета Министров СССР, первых секретарей республиканских,
областных партийных и комсомольских организаций, руководителей
министерств, ведомств и профсоюзов в прямых передачах с ответами на
вопросы телезрителей»1. Такое постановление и было принято. Но к тому
времени я уже работал (о чем расскажу дальше), наряду с Телевидени-
ем, в другом месте, с позиций которого решать подобные проблемы было
если не просто, то все же значительно проще.

Большую помощь становлению наших программ - в записи и пря-
мых - своим доброжелательным отношением к ним оказали Председа-
тели Совета Министров СССР А. Н. Косыгин, Н. А. Тихонов и Н. И.
Рыжков. Если Алексей Николаевич публично, на заседании Президиума
Совета Министров, скажем, трижды дал высокую оценку передаче с
участием министра приборостроения, средств автоматизации и систем
управления СССР К. Н. Руднева, это укрепляло наши позиции. Если
помощник Николая Александровича звонил от его имени с просьбой
срочно прислать вопросы, поступившие по телефонам на передачу, и ее
текст, это тоже помогало выжить прямому эфиру. А Николай Иванович
уже и подталкивал своих заместителей и министров к таким встречам с
народом, и темы передач подсказывал, и сам выступал по телевидению.
И конечно же большая часть руководителей министерств и ведомств,
преодолевая естественную робость перед прямым эфиром, постепенно
начали сами считать необходимым свое участие в этих передачах. Более
того, в истории наших программ четверо из приглашенных, несмотря на
мои призывы не делать этого, пришли в студию с больничной койки,
причем двое были с еще не снятыми послеоперационными повязками.
Как же не вспомнить их добрым словом...

Не могу перечислить здесь всех товарищей, представлявших разные
ведомства и другие организации - от Совета Министров до Академии
наук СССР и ВЦСПС, - но назову, без чинов и званий, хотя бы некото-
рых из тех, кто своим личным, непосредственным участием в прямых
передачах поддержал их существование в жизни тогдашнего советского
общества: Абалкин Л. И., Александров А. П., Баталин Ю. П., Бирюкова
А. П., Блохин Н. Н., Бунич П. Г., Буренков С. П., Быков В. А., Велихов
Е. П„ Величко В. М., Власов А. В., Воронин Л. А., Габриэлянц Г. А., Глад-
кий И. И., Глушков Н. Т., Гусев В. К., Ермаш Ф. Т., Израэль Ю. А., Ка-
менцев В. М., Козловский Е. А., Комин А. Н., Конарев М. С., Костандов
Л. А., Костин Л. А., Кравцов Б. В., Кравченко М. М., Ксинтарис В. Н.,
Кудрявцев В. Н., Лаверов Н. П., Лебединский Н. П., Ломоносов В. Г.,
Матвиенко В. И., Марчук Г. И., Маслюков Ю. Д., Милюков А. И., * В

1 В проекте Записки, в частности, отмечалось: «Социальный эффект телевизи-
онных передач прямо зависит от деловой, конкретной реакции министерств и ве-
домств на письма и вопросы, критические замечания и предложения телезрителей.

В связи с этим считали бы необходимым потребовать от министерств и ведомств в
обязательном порядке рассматривать поступающую по каналам телевидения инфор-
мацию в их адрес, обобщать ее и предоставлять Центральному телевидению воз-
можность сообщать телезрителям о принятых практических мерах».
Можин В. П., Мураховский В. С., Ненашев М. Ф., Никитин В. В., Пав-
лов В. С., Пастухов Б. Н., Первышин Э. К., Петраков Н. Я., Павловский
И. Г., Петровский Б. В., Попов В. И., Прокофьев М. А., Пугин Н. А.,
Руднев К. Н., Серов В. М., Силаев И. С., Ситарян С. А., Смирнов А. И.,
Строганов Г. Б., Струев А. И., Стукалин Б. И., Сухарев А. Я., Сухоручен-
кова Г. Ф., Терех К. 3., Толстых Б. Л., Трунов М. П., Чазов Е. И., Черно-
мырдин В. С., Шалаев С. А., Шамшин В. А., Шкабардня М. С., Щадов
М. И., Щербаков В. И., Ягодин Г. А., Яковлев В. Ф., Яншин А. Л.... Эти
и многие, многие другие товарищи объективно способствовали созрева-
нию в нашей стране так называемого гражданского общества, т. е. той
силы, которая в условиях развитой демократии ставит под контроль на-
селения деятельность государства и уравновешивает ее.

К слову, участие в прямом эфире для кого-то открывало новые перс-
пективы в их жизни и работе, а для некоторых других отрицательно ска-
зывалось на их положении. Например, через полгода после двух пря-
мых передач по Продовольственной программе шестеро из двенадцати
их участников покинули свои посты. Не во всех случаях это произошло
в связи с их выступлениями по телевидению, но частично и из-за этого.
Например, об одном руководителе Н. Е. Кручина с огромным удивлени-
ем сказал мне: «Я никогда не думал, что он, столько лет работая в сель-
ском хозяйстве, ничего в нем не понимает!» А другой, заслуженный бо-
евой офицер в годы войны, в программе не сумел проявить себя достой-
ным образом. В частности, вся страна обратила внимание на его крайне
неудачный ответ на вопрос «Куда исчез сыр?»: «Раньше сыр ели цари и
помещики, а теперь ест весь народ, поэтому сыра и не хватает»...

После этой передачи мне позвонил помощник Горбачева, тогда Сек-
ретаря ЦК по сельскому хозяйству, В. И. Болдин и попросил срочно при-
слать для своего шефа текст передачи. В тот момент в группе не было
никого из членов партии, и, чтобы не создавать кому-либо трудностей с
проходом в здание ЦК, я решил сам отвезти расшифрованную стеног-
рамму. Болдина я поверхностно знал еще по «Правде», где тот работал в
отделе, по которому шли мои статьи (отношения к ним он не имел). За-
стал я его полуразвалившимся в кресле и беседующим с кем-то бывшим
в его кабинете. Положив текст на стол, я повернулся, чтобы уйти, как
вдруг услышал лениво-барственно произнесенную фразу:

- Да, недостаточно поработали Вы с некоторыми участниками пере-
дачи, не подготовили их должным образом к выступлению...

- Это вы тут по двадцать лет держите их на постах министров и не
видите, кто на что способен, а мне приходится работать с ними перед
передачей две недели! - в ярости ответил я и вышел, от избытка чувств
грохнув ни в чем не повинной дверью.

Рассказ о не всегда благостной атмосфере вокруг прямого теле- и
радиовещания будет неполным, если не упомянуть, что его противники
находились не только на высшем, но и на других этажах иерархии в са-
мом Гостелерадио. Например, до меня неоднократно доходили резко
негативные высказывания о появлении открытого эфира со стороны та-
кого телевизионного «зубра», каким в те годы считался В. С. Зорин, на-
помню - политический обозреватель-международник. Когда-то он встре-
тил меня, новичка, напутствием: «Я девять месяцев не выходил в эфир,
обдумывая и готовя свою программу «9 студия». И вот теперь, когда ты
видишь умные глаза Бовина через левое ухо Арбатова, знай, что это -
высшее достижение мирового телевидения!» Значение режиссуры даже
на студийных передачах очевидно, но подобные телевизионные кунш-
тюки меня мало волновали, и если вместе со всеми зрителями я старал-
ся не пропускать его передачи, то было это потому, что приглашал он на
экран, как правило, действительно содержательных, интересных людей
с незатасканными мыслями. Сначала я подумал о примитивной ревнос-
ти с его стороны, поскольку на каком-то этапе социологические иссле-
дования показали, что главное внимание нашей аудитории переключи-
лось с международных вопросов на внутренние. Конечно, решающую
роль в этом сыграло начало перестройки в стране, но, возможно, такому
переключению хоть немного способствовали и прямые передачи, кото-
рые смотрели, тоже по исследованиям социологов, десятки миллионов
телезрителей.

Негативные настроения у отдельных сотрудников невольно мог по-
догреть и Э. Н. Мамедов, время от времени давая слишком завышенные
оценки моей деятельности, особенно при встречах как раз по «ведом-
ству» Зорина, с иностранцами: «Его любят зрители и не любит началь-
ство, потому что он умнее нас (тут Энвер Назимович пококетничал: со-
ревноваться с ним в этом отношении трудно. - Л. В.), крупный ученый,
работающий на стыке экономики и социальных проблем», «наш веду-
щий политический обозреватель и очень большой ученый», «наш пер-
вый, наш ас», «укротитель министров», «из всех троих он самый кост-
лявый, жесткий, его труднее всего гнуть, но у него получается то, что
надо» и т. п. Однако вскоре выяснилось, что у Валентина был другой
(или и другой) мотив, который он сформулировал в разговоре с Главным
редактором Главной редакции пропаганды Ф. Р. Бруевым: «Федор, тебе
что - нормально жить надоело: зачем ты, постоянно рискуя, поддержи-
ваешь прямой эфир? То ли дело прежний порядок - передачу записал,
смонтировал, показал начальству, исправил по его замечаниям и спо-
койно пошел спать». Однако этот соблазнительный аргумент на Федора
Романовича не подействовал, и он продолжал вместе с нами и риско-
вать, и переживать, а главное - поддерживать в меру своих возможнос-
тей прямые телевизионные программы.

Не захотели последовать нашему примеру и мои коллеги - полито-
бозреватели по вопросам внутренней жизни страны. Так продолжалось
до весны 1985 г., до прихода в Гостелерадио Л. П. Кравченко. Он по-
явился в качестве первого заместителя председателя (позднее стал и
председателем), и, по-моему, одной из первых его акций было жесткое
распоряжение о тотальном введении прямого телевещания. Действитель-
но, вскоре в одной из передач спортивной редакции я услышал обсужде-
ние в прямом эфире вопроса о том, правильно ли поступил нападающий
в таком-то футбольном матче, ударив мяч на такой-то минуте левой но-
гой. Вот тут я понял, что прямой эфир окончательно получил право на
массовое существование. Так закончилась эпопея, на которую у меня
ушло шесть лет борьбы за появление прямых передач плюс пять за их
удержание в эфире, итого одиннадцать лет жизни с бесконечной треп-
кой нервов.

Что же касается моих коллег-«внутренников», вынужденных выпол-
нять распоряжение Л. П. Кравченко, то им, естественно, не хотелось
дублировать форму передач нашей группы, и один из них избрал вари-
ант с телемостами, соединявшими его с разными городами страны. К
сожалению, с самого начала возникла ситуация, дискредитировавшая
настоящий прямой эфир. Не укладываясь в отведенные рамки времени,
ведущий из Москвы начал сворачивать разговор, как вдруг в зале в ка-
ком-то городе, откуда шла трансляция, вскочил человек и закричал: «Как
же так, вчера на репетиции я так здорово ответил на Ваш вопрос, а се-
годня Вы мне не даете выступить?!». Хохот раздался не только в этом
зале, но, наверное, и у домашних телевизоров...

Нас тоже разные силы пытались заставить изменить форму передач,
да и мы сами пробовали экспериментировать в этом отношении, но в
конце концов пришли к выводу, что любые изыски ради изысков приво-
дят лишь к ущемлению интересов основной массы телезрителей и ос-
лаблению наших контактов с ними. Но поскольку эта книга предназна-
чена не (или, по крайней мере, не только) для специалистов в области
радио и телевидения, вынужден такую специфическую тему здесь не
разворачивать, тем более что и практика, и обобщающая ее «теория», и
в какой-то степени история появления прямого эфира в нашей стране
изложена в моих многочисленных интервью и статьях на протяжении
всех 80-х гг.

В то время мне приходилось часто, в разных формах и по различным
поводам выступать за границей, в том числе и в развитых капиталисти-
ческих странах. И если речь заходила о такой крупномасштабной, вос-
требованной десятками миллионов граждан СССР работе с ними на
Центральном телевидении представителей высших органов власти, ана-
логов чему не было даже в этих демократических государствах, мои слу-
шатели бывали потрясены: подумать, что это могло быть где-нибудь, а
уж тем более в Советском Союзе, каким они себе его представляли, они
просто не могли. По меньшей мере удивлен этим был и всемирно извес-
тный американский телеведущий Уолтер Кронкайт, восемнадцать лез
шесть раз в неделю выступавший в прямом эфире с получасовыми ин-
формационными выпусками. И хотя характер наших передач существен-
но различался, я был, извините за грубоватое слово, ошарашен, когда в
ходе беседы с ним в Останкино выяснилось, что его работу обеспечива-
ют. .. 800 человек! При этом ему «почему-то» не надо было заниматься
сотнями и тысячами писем с множеством разнообразнейших человечес-
ких проблем, в них содержавшихся.

Наш прямой эфир был высоко оценен зарубежными коллегами. Не
говоря уже об отечественных и о журналистах из «братских стран», ав-
стралийцы, японцы и индусы, финны, шведы и датчане, бельгийцы, ита-
льянцы и французы, тунисцы, испанцы и англичане, американцы, ка-
надцы и эквадорцы - кто только ни появлялся с видеокамерами и радио-
микрофонами в нашей группе или в студии после прямого эфира. Ко-
нечно, не он один, а через него важнейшие события в жизни СССР были
предметом интервью, бесед, выступлений как внутри страны, так и за
рубежом. В Венеции пришлось «отчитываться о проделанной работе»
перед самыми яркими представителями мировой журналистики; в Мад-
риде дать в прямом эфире двухчасовое интервью в телевизионной про-
грамме «Ьа К1ауе» («Ключ»), в которую раз в месяц приглашали челове-
ка, сделавшего в какой-либо стране что-то необычное; в Западном Бер-
лине и Лондоне выступать с сообщениями на заседаниях Международ-
ного института прессы и т. д.

Об Институте - чуть подробнее. Насколько я могу припомнить, это
была, да, наверное, и осталась весьма авторитетная, демократически
настроенная организация. Не берусь теперь судить о тогдашней ее по-
литической направленности более глубоко, но Советский Союз в этой
организации не был представлен. В конце концов, когда в связи с пере-
стройкой в нашей стране произошли некоторые прогрессивные подвиж-
ки, делегация Института из восьми его членов во главе с Директором (с
заглавной буквы обозначается его должность в документах) впервые
появилась в Москве. В двух-трехчасовой интенсивной беседе, состояв-
шейся в стенах Агентства печати «Новости», мы нашли с гостями об-
щий язык. Не знаю, как развивались события дальше, но вскоре Инсти-
гут стал сотрудничать с советской журналистикой, а с его Директором
11итером Галлинером у нас возникли искренние, теплые отношения, сле-
ды которых сохранились и в памяти, и в моем архиве.

Так было до очередного приезда руководства Института в Москву.
На этот раз встреча с советскими журналистами состоялась в зале засе-
даний гостиницы «Октябрьская» (переименованной позднее в «Прези-
дент-отель»). В стране уже вовсю бушевала анархия мыслей и поступ-
ков, в том числе и прежде всего на страницах периодической печати.
Все больше журналистов, публицистов, писателей меняли перо на кисть
или швабру, а чернила на деготь, и, делая себе имя или создавая свой
новый «имидж», жирно обмазывали одним черным цветом всю советс-
кую, а кое-кто и более давнюю историю нашей страны, и абсолютно
предвзято, односторонне, передергивая факты, представляли публике
современное положение дел. В связи с этим по-прежнему, как и за два
десятка лет до того, ратуя за глубокую демократизацию всей жизни об-
щества, включая и такую ее сферу, как журналистика, я высказал озабо-
ченность тем, что многие отечественные коллеги, безоглядно используя
свои права в области свободы слова, напрочь забывают о неразрывно
связанной с нею моральной ответственности журналиста, о его граж-
данских обязанностях. А они состоят в первую очередь в том, чтобы
выступать с позиций правды, истины, справедливости. И тут на меня,
без преувеличения, с пеной у рта обрушились М. Полторанин и какой-
то его прихлебатель. Правда, через несколько лет «демократ» Полтора-
нин, уже вкусивший власти, буквально возопил с телеэкрана об отсут-
ствии... ответственности у журналистов, но это, как говорится, другая
история. Представители Института деликатно обошли молчанием эту
проблему, но больше мы не встречались и не переписывались: видимо,
и для них ответственность - понятие весьма условное: она должна быть,
когда речь идет об их собственной стране и укреплении ее строя, но ею
можно и нужно пренебречь, когда речь идет о чужой стране и разруше-
нии ее строя. Наверное, я напрасно поверил в их глубокий демократизм,
не подмоченный политическими соображениями, хотя до сих пор сожа-
лею о потере контактов с этими интересными, яркими людьми. Но исти-
на, право ее высказать и защищать, как известно, превыше всего.

В работе с иностранными коллегами большую организаторскую
роль играло и неоценимую помощь оказывало нам Главное управле-
ние внешних сношений Гостелерадио. Этот коллектив состоял из пре-
красно подготовленных, опытных людей во главе с прогрессивно мыс-
лящими руководителями. Существовали, однако, и другие структуры
и работники с прямо противоположным настроем и соответствующи-
ми поступками. Впрочем, это было присуще аппарату не только Госте-
лерадио, но и других наших управленческих структур. Особенно от-
четливо ощутил я это на себе при подготовке совместного докумен-
тального фильма к 30-летию советско-финского научно-технического
сотрудничества. Разница в самих принципах работы различных звень-
ев отечественного и финского государственных аппаратов была про-
сто потрясающей. Если говорить кратко, то основной принцип деятель-
ности нашего аппарата состоял в максимальном нагромождении пре-
пятствий и крайней неповоротливости при выполнении той или иной
задачи, а финского - в максимальном, инициативном и оперативном
разрешении даже, казалось бы, нестандартных ситуаций. К счастью,
надежда на то, что наша сверхбюрократизация когда-нибудь все же
ослабит свою удушающую хватку, появлялась при общении с такими
людьми, как первый секретарь Мурманского обкома партии В. Н. Пти-
цын и начальник Управления КГБ по Москве и Московской области
генерал-полковник В. И. Алидин, считавшими возможным при необ-
ходимости выходить за рамки формальных установлений и тем самым
обеспечивать успех общего дела.
Что же касается самого фильма «От археологии до космоса - от
прошлого до будущего», то эта работа моего друга Ханну Вилппонена -
финского тележурналиста и моя вызвала немалый интерес и вместе с
тем явное удивление телезрителей в обеих странах: она показала, на-
сколько обширны, разнообразны, глубоки и продуктивны были советс-
ко-финские связи в науке, технике, производстве. К сожалению, уже на
организованном для финской прессы просмотре фильма накануне его
выхода на экран я почувствовал и настороженность со стороны некото-
рых ее представителей, и даже, пожалуй, их обескураженность именно
таким характером этих связей наших стран. Видимо, эта озабоченность
была следствием их политической ориентации как внутри своей стра-
ны, так и за ее рубежами. Нас же, авторов фильма, радовало еще и то,
что впервые в истории советско-финской теледокументалистики в на-
шей работе текст был абсолютно идентичным для зрителей и Советско-
го Союза, и Финляндии. Вы спросите, а как же могло быть иначе? Так
вот, до нашего фильма иначе и было: как говорят на телевидении, кар-
тинку давали одинаковую у нас и у них, а содержание корректировалось
в зависимости от указаний тех наших руководителей, которые, как мы
уже выяснили, лучше народа знали, что тому «надо», а чего - нет.

Просматривая недавно текст фонограммы этого фильма, в котором
участвовали Премьер-министр Финляндии, заместитель Председателя
Совета Министров СССР, выдающиеся ученые и организаторы произ-
водства обеих стран, я наткнулся на такую сцену: мы с Ханну и управля-
ющим трестом «Арктикморнефтегазразведка» О. О. Шереметой стоим на
вертолетной площадке уникального (точнее, одного из двух в мире), не-
давно построенного в Финляндии и прекрасно оснащенного новейшей
техникой и приборами корабля «Спрут» и узнаем, что с него можно вес-
ти самые разные подводные работы, что он имеет, в частности, совре-
менный водолазный колокол и подводные аппараты, а водолазы судна
могут работать до глубины 300 (!) метров. Это было в Мурманске в 1985 г.
Так где же был этот великолепный корабль в 2000 г., когда именно в
тех краях погиб наш «Курск», лежавший на глубине в три раза меньшей
возможностей «Спрута»? Может быть, и его, как и всю страну, списали
вместе с экипажем за ненадобностью и отправили в переплавку или раз-
грабили по частям?

Без лишних проволочек и формальностей выполнять разного рода
работы, связанные с нашими и зарубежными телевидением, радиовеща-
нием, печатью, удавалось еще и потому, что в посольствах и корреспон-
дентских пунктах средств массовой информации многих стран у меня
было немало добрых знакомых и даже друзей. Пожалуй, самыми инте-
ресными и полезными были встречи, не отягощенные официальностью.
Так, в течение ряда лет мы с А. Е. Бовиным (и еще с кем-нибудь из жур-
налистов-международников) систематически участвовали в деловых
обедах у двух послов Чехословакии в СССР. Разумеется, обед был лишь
формой, а сутью этих встреч являлись обсуждения вопросов внутрен-
ней и внешней политики наших стран.

В Посольстве Югославии в качестве второго лица - Полномочного
министра, советника появился очень незаурядный человек, которого мне
кто-то, справедливо или нет, не знаю, охарактеризовал как крупного,
международно известного разведчика (обозначим его Ы). До появления
в Москве в течение многих лет он работал в Посольстве своей страны в
США и, не обладая, видимо, поначалу достаточно всесторонней инфор-
мацией о процессах, происходивших в Советском Союзе, был настроен
к нему, скажем так, не во всем обоснованно критически. В этом я убе-
дился, когда вскоре после его приезда в Москву мы с женой приняли
приглашение побывать у него дома на семейном ужине. Как всегда в
таких случаях, это был лишь предлог для серьезного разговора, который
явно способствовал существенному изменению его отношения к нашей
стране. Ну а коррективы в его мнение о международной политике СССР
внес позднее А. Е. Бовин, когда мы с приехали к нему домой. Похоже,
между ними возникло негласное соревнование в том, кто кого перепьет,
и в конце вечера югославский гость сказал даже с какой-то обидой в
голосе примерно так: «Ну, Саша, спорить с тобой невозможно: сколько
бы ты ни выпил, ни малейшего выпада против своей страны все равно
не пропускаешь без совершенно трезвого отпора её критику».

В начале 1982 г. позвонил с особенно настойчивой просьбой бук-
вально на следующий день пообедать с нашими женами в ресторане, и
под дикий барабанный бой и завывание труб оркестра (стало понятно,
почему он выбрал именно такое место для встречи) в течение трех с
половиной часов мы обсуждали различные аспекты международной
жизни. В частности - мне показалось, это и было главным поводом для
встречи, - критически оценив некоторые выпады против КПСС и СССР,
допущенные итальянскими коммунистами в ходе их борьбы за полити-
ческую власть в своей стране, он высказал сожаление, что ответ ЦК на-
шей партии был крайне категоричен и резок вплоть до обвинений ИКП
в пособничестве НАТО. Однако именно эта самая крупная политичес-
кая партия в Западной Европе противостояла Североатлантическому
блоку. Сложившаяся ситуация была чревата быстрым развитием боль-
ших осложнений в отношениях между двумя партиями, и мой собесед-
ник вроде бы от себя высказал соображение о том, что политически бо-
лее целесообразной являлась бы такая позиция КПСС, которая оставля-
ла бы возможность для плодотворного сотрудничества двух партий в
дальнейшем. Дружеские связи итальянских коммунистов с югославски-
ми были общеизвестны, так что он вряд ли провел такой срочный разго-
вор по собственной инициативе: похоже, что это был сигнал ИКП на-
шей партии о готовности совместно преодолеть возникший между ними
барьер. Взвесив все это, я тотчас вернулся на работу, посоветовался
с Э. Н. Мамедовым, написал записку в ЦК, позвонил Б. Н. Пономареву (он
отвечал в Политбюро за международные связи КПСС) и с соответству-
ющими комментариями вручил ему свой документ. Насколько помнит-
ся, буквально в считанные дни положение было исправлено.

Этими немногими из многих примеров хотелось показать, что и та-
кая побочная, что ли, работа приносила полезные плоды. Однако и здесь
руководящая глупость, которую кто-то определил как не познанную на-
родом государственную мудрость, время от времени давала о себе знать.
Как-то снова пригласил нас на семейный обед. И вдруг в тот момент,
когда я должен был уехать для этого с работы, Мамедов позвал меня к
себе и заявил, что только что получено указание опять запретить кон-
такты советских людей с иностранцами, а поэтому он обязывает меня от
данного обещания отказаться. Это живо напомнило мне гнусную, по-
стыдную, десятками лет сохранявшуюся практику, когда различные го-
сударственные органы запрещали тысячам и тысячам людей, в том чис-
ле крупнейшим ученым, выезжать за рубеж, контактировать с коллега-
ми, участвовать в международных научных конгрессах и т. д. и при этом
требовали от них самим всячески изворачиваться, объясняя приглашав-
шим организациям невозможность общения личными мотивами - бо-
лезнью, крайней занятостью срочной работой и другими внешне подхо-
дящими случаю причинами. Указание, переданное Мамедовым, было
ничтожной каплей в мощном потоке такой подлой практики, но оно воз-
мутило меня до глубины души, и я не мог позволить себе жалкой лжи по
приказу какого-то госоргана или чиновника. Поэтому мы поехали к М,
который встретил нас у порога квартиры, и я, не входя в нее, прямо ска-
зал ему о действительной причине срыва нашей договоренности. Это не
помешало нам общаться в дальнейшем на многочисленных приемах в
его и других посольствах, но там, естественно, контакты имели более
официальный и намного менее общественно полезный характер.

Впрочем, иногда эти два обстоятельства - официальность и откро-
венность, без которой не завоюешь доверия собеседника, - удавалось
совмещать. Так было осенью 1987 г. на встрече с Президентом Финлян-
дии Мауно Койвисто. Он пригласил к себе на завтрак в Кремле, где была
его резиденция, Г. А. Арбатова, А. Е. Бовина, меня, Т. И. Заславскую и
Н. П. Шмелева. Наше некоторое удивление по поводу такого выбора
собеседников рассеялось с первых же шутливым тоном произнесенных
слов Президента:

-	Доброе утро, господа диссиденты!

Все от души рассмеялись, но характеристика-то была, скажем так,
несколько уязвимой, и Арбатов, подтолкнув меня в бок, шепнул:

-	Лев, ответь ему ты...

Пришлось в таком же вроде бы шутливом духе провести грань меж-
ду диссидентством и нашими поисками путей более полного воплоще-
ния в жизнь социалистических, подлинно демократических идеалов и
ускорения развития страны в этом направлении. И Президент как лич-
ность, и откровенный, содержательный, разносторонний и просто очень
интересный для всех разговор оставили у нас самое светлое впечатление.
Завершая эту главу, в основном посвященную прямому теле- и ра-
диовещанию, я невольно вспомнил, что однажды в Венгрии, чуть ли не
в телеэфире, меня спросили, как я дошел до жизни такой, что, начав с
«высокой Науки», оказался в конце концов на телевидении. Ну, науку я
никогда не оставлял, о чем напишу в одной из следующих глав, а тогда
сказал, что и в жизни, и в работе всегда стремился к тому, чтобы чувство
и разум друг друга не подменяли, не вытесняли, а лишь дополняли и
обогащали. А именно телевидение, наверное, наиболее полно соединя-
ет в себе логическое и художественное, образное начала - и я не устоял
против такого соблазна. Позднее, исходя из собственной практики, убе-
дился в том, что наибольшее их слияние происходило именно в откры-
том эфире. Беспрерывная работа двадцати машинисток, принимавших
по телефонам вопросы, все новые и новые их пачки, появлявшиеся на
моем месте за круглым столом, непредсказуемость в том, какой из них
будет оглашен следующим, - все это создавало атмосферу напряженно-
го ожидания по обе стороны экрана. Нередко работа в этом жанре напо-
минала мне «бег» по морю на водных лыжах: если полностью сосредо-
точишься на этом процессе, пройдешь дистанцию без срыва, стоит на
что-то отвлечься, расслабиться - зароешься в воду (говорю об этом на
основе своего любительского опыта). И каждый или почти каждый пря-
мой эфир обязывал к усилиям сродни самому тяжелому физическому
труду. Первое, что хотелось сделать после таких передач, - это немед-
ленно оказаться под душем - столь сильным был эмоциональный накал
его участников, включая ведущего, конечно.

И, удивительное дело, ни ровный голос, ни внешняя уверенность
выступающего не могли скрыть внутреннюю взволнованность, натяну-
тый нерв передачи. Именно сочетание ее содержания с эмоциональнос-
тью привлекало телезрителей к экрану, поднимало у них волну собствен-
ных чувств и переживаний, удерживало около него. «Материал настоль-
ко интересен, что все 1,5 часа пребываешь в состоянии повышенного
внимания. Например, я после передачи почувствовала себя уставшей,
как будто сама отвечала на эти вопросы. Видимо, у зрителя срабатывает
механизм сочувствия к работе людей, отвечающих экспромтом, т. е. ра-
ботающих в режиме повышенной нервно-психической нагрузки» (За-
ливная Л. Н., г. Ворошиловград). Но и после просмотра программы они
еще долго будоражили мысли и чувства многих телезрителей. «У нас в
НИИ вот уже неделю продолжается ее обсуждение», - сообщал С. Авер-
бах из Киева.

Понятно, что такое воздействие на аудиторию могли оказать только
действительно злободневные и содержательные передачи, поверхност-
ные же суждения, общие слова выступавших немедленно вызывали вал
критических замечаний. Впрочем, даже недовольные той или иной про-
граммой практически всегда предлагали пути улучшения и непремен-
ного продолжения этого цикла. Были, конечно, и обидные для меня от-
клики, когда кто-нибудь из телезрителей слышал только то, что хотел
услышать, и не заметил ничего другого. И это естественно. Давным-
давно, когда у меня только появились первые мысли о возможности пе-
рехода из ЦК на ЦТ, я представил себе гигантскую и невероятно много-
ликую телевизионную аудиторию и понял: даже если передача будет
очень хорошей, она наряду с поддержкой основной массой зрителей
получит и какое-то количество критических отзывов; и наоборот, пере-
дача не самого высокого уровня найдет наряду с критикой со стороны
основной части зрителей поддержку тех, кому именно такой уровень
окажется ближе всего. Этот прогноз полностью оправдался.

Скажем, идет передача о строительном комплексе страны, участву-
ют министры и - для разнообразия и в порядке одного из экспериментов
- Н. И. Травкин, начальник треста «Мособлсельстрой № 18». Я адресую
ему вопрос С. П. Щетинина, рабочего из Калуги, не доверить ли прово-
дить заседания Советов трудовых коллективов поочередно рабочим, бри-
гадирам, мастерам и начальникам отделов и участков? «Будет больше
демократии и людей, умеющих пользоваться демократической властью,
умеющих управлять». И тут Травкин, будущий оголтелый «демократ»,
заявляет, что мнение у него однозначное: заседание Совета - серьезная
управленческая акция, и «если мы хотим поиграть в демократию, давай-
те будем председателем назначать бригадира, рабочего. Если мы хотим
на самом деле привлечь демократию к управлению, то возглавлять дол-
жен руководитель. Что у нас и делается». Оставить без отпора такой
односторонний и махрово антидемократический тезис я не мог и, отло-
жив в сторону проблемы собственно строительные, обратил внимание
телезрителей на то, что «это вопрос, товарищи, принципиальный, это
вопрос развития демократии, а не создания видимости демократии».
Разгорелась десятиминутная - а для прямого эфира это очень много, но
проблема того стоила - дискуссия по поводу такой удобной для началь-
ства карманной «демократии». А после передачи я получил среди про-
чих письмо, в котором был осужден за то, что посмел не согласиться с
заявлением уважаемого человека, каким тогда был Травкин. Правда,
намного большее число телезрителей поняло значение этой темы и под-
держало мою точку зрения.

Или вот еще. Особенной эмоциональностью и выступавших, и теле-
зрителей отличались, пожалуй, передачи по вопросам охраны окружаю-
щей среды (экологии) и рационального использования природных ре-
сурсов, вызывавшие прямо-таки шквал вопросов и замечаний по теле-
фонам, в телеграммах и письмах. Плюсы и минусы мелиорации, загряз-
нение Байкала, поворот части стока северных рек европейской части
страны и рек Сибири волновали огромные массы людей из всех слоев
общества и районов страны. В одной из этих передач выявилось жест-
кое противостояние некоторых ее участников как раз в связи с пробле-
мой поворота рек - так для краткости ее обозначали тогда в печати. Про-
изошло это в заключительной части программы, когда каждому из выс-
тупавших предоставлялась возможность выбрать один из переданных
ему по ее ходу вопросов и ответить на него. Первый заместитель мини-
стра мелиорации и водного хозяйства СССР П. А. Полад-Заде правиль-
но наметил для этого группу писем по такой крупной проблеме, как по-
дача части стока северных рек в бассейн Волги, но заявил при этом, что
«вопрос здесь взвешен всесторонне, продуман, участвовало 150 науч-
но-исследовательских институтов», т. е. общественности страны беспо-
коиться вроде бы и не о чем. Завершать передачу таким заявлением было
невозможно. А на столе у меня уже накопилось несколько все более взвол-
нованных телефонограмм от руководства Комитетом и режиссеров о
безусловной необходимости выйти из эфира до начала программы «Вре-
мя». В ответной записке я написал: «Закончу вовремя». Между тем часы,
расположенные вкруговую в центре стола, показывали, что до этого мо-
мента оставалось меньше минуты. И все же вице-президент Академии
наук СССР А. Л. Яншин попросил слова и сказал: «Простите, я должен
заявить телезрителям, что ученые Академии наук и ВАСХНИЛ (Всесо-
юзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина. - Л. В.) при-
держиваются другой точки зрения и считают, что сейчас в нынешних
климатических условиях затраты денег на переброску части стока се-
верных рек бессмысленны». И я, впившись глазами в галопирующую
стрелку часов, успеваю сказать: «Будем считать, что вопрос остается
еще в достаточной степени дискуссионным в нашем обществе, и, следо-
вательно, здесь важен очень серьезный и взвешенный подход. Думаю,
что с такой позицией все согласятся». Еще несколько секунд ушло на
объявление о следующей программе, и после слов «Всего доброго» бук-
вально в тот же миг раздались позывные «Времени». Наверное, не толь-
ко у участников передачи и режиссеров, но и в кабинетах руководителей
Гостелерадио раздалось дружное «У-ф-ф»... Но несмотря на такую ясно
выраженную позицию, я получил злобное коллективное письмо, в кото-
ром меня представили сторонником бездумного поворота рек - чего не
было и быть не могло. Обидно, но ведь знал, на что шел в свое время...

Ни в коей мере не связывая дальнейший ход событий с нашей пере-
дачей, отмечу все же, что через полгода после нее было принято Поста-
новление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о прекращении работ
по переброске части стока северных и сибирских рек. А вскоре после
выхода в свет этого документа ко мне поступило письмо о том, что рабо-
ты на северных реках все-таки продолжаются, поскольку не был отме-
нен какой-то документ Совета Министров. Пришлось помчаться к А. И.
Лукьянову с этим письмом, как раз накануне заседания Политбюро, и на
следующий день оно поставило последнюю точку в этой затянувшейся
истории.

Конечно, прямой эфир всегда чреват различными издержками, в том
числе, так сказать, персонального характера. Так случилось в програм-
ме незадолго до XIX Всесоюзной партконференции, когда один из выс-
тупавших выбрал для своего заключительного ответа поступившее в
студию критическое замечание в адрес Е. К. Лигачева (к слову, несколь-
ко очень полезных деловых контактов с ним на Телевидении и по теле-
фону оставили у меня самое благоприятное впечатление) в связи с его
посещением художественной выставки, помешавшим другим посетите-
лям. Позднее выяснилось, что это было не так или не совсем так, как
излагалось в телефонограмме, но и непроверенное замечание, и не очень
корректный комментарий весьма самоуверенного участника передачи
прозвучали в эфире. И вдруг буквально через день мне позвонил Егор
Кузьмич:

- Лев Александрович, я только что подписал решение ЦК о Вашем
назначении заведующим Отделом информации Совета Министров СССР.
Знаю, что Вы давно заслуживаете намного большего (не ожидал такой
слишком высокой оценки, однако не скрою, после всего пережитого на
Телевидении был благодарен за нее. - Л. В.), но хочу первым поздравить
Вас хотя бы с этим назначением. Пусть оно станет началом Ваших но-
вых больших и интересных дел...

Так начался еще один этап моей жизни и работы - на этот раз в усло-
виях все более явственно надвигавшегося краха партии, государства и
общества, а вместе с ними и великой социалистической идеи, которую
они олицетворяли.
Глава 17
ПОСЛЕДНИЙ ШАНС

Кремлевская стена становится прозрачной. - Реакция телезрителей. -
«Правительственный Вестник» и другие новые формы информацион-
ной работы Совета Министров СССР. - Всеобщее недовольство
ухудшением экономического положения населения. - Атрофия власти
ЦК партии и Президента страны. - Антиправительственная кампа-
ния как средство разрушения союзного Центра. - К вопросу о
фатальном всемирно-историческом провале сталинского и послеста-
линского руководства партией, государством, обществом.

- Что Вы думаете о состоянии нашей экономики? - таким вопросом,
как говорится, прямо в лоб встретил меня Николай Иванович Рыжков,
когда по его приглашению я появился в кремлевском кабинете Предсе-
дателя Совета Министров СССР.

- Думаю, что она катится вниз, что процесс этот в ближайшее время
неостановим, но его нужно и можно всячески тормозить и смягчать с
точки зрения последствий для населения.

- А не согласились бы Вы в этой непростой обстановке создать и
возглавить в Совете Министров Отдел информации, который будет под-
чиняться непосредственно и только мне? Подумайте день-два...

- Спасибо за приглашение, Николай Иванович, и скажу сразу: безус-
ловно, да. События развиваются так, что скоро у партийного руковод-
ства появится политическая потребность найти «мальчика для битья», и
искать его будут прежде всего в этом кабинете, к сожалению. Но мне,
во-первых, всегда казалось, что работать в Совмине очень интересно, а
во-вторых, - немного снахальничал я, - мне надоело объяснять чужие
глупости, пора начинать делать свои...

Николай Иванович рассмеялся и сказал:

- Тогда я сегодня же войду в ЦК с таким предложением.

- Но здесь есть одна проблема: по-моему, при этом надо оговорить,
что за мной останется и должность политического обозревателя Цент-
рального телевидения по вопросам внутренней жизни СССР. Тогда мы
получим возможность использовать мои циклы передач и для обсужде-
ния вопросов, которыми занят Совет Министров, да и вообще упростим
и облегчим деловые отношения с Телевидением. К тому же постоянно
будут возникать ситуации, в которых мне удобнее выступать не от име-
ни Совмина, а в роли политобозревателя.

- Это хорошая идея. Я поговорю об этом с Яковлевым.

Ну а затем в течение полутора часов мы обсудили задачи и перспек-
тивы работы Отдела информации и, в частности, решили начать ее еще
до моего официального назначения, сделав ближайшее заседание Пре-
зидиума Совета Министров открытым для телевидения, радио и печати.
И действительно, 13 июля 1988 г. вся страна впервые вошла в Овальный
зал здания Правительства СССР и присутствовала при обсуждении воп-
роса о налогах на кооперацию и кооператоров. Позднее это событие
Н. И. Рыжков охарактеризовал как начало «новой эпохи в деятельности
Правительства страны - эпохи гласности, открытости, его прямого об-
ращения к народу и диалога с ним».

Впрочем, исправлю маленькую неточность в дате: реально оно про-
изошло 15 июля, так как для этого нам понадобилось полтора дня бес-
прерывной работы на Телевидении, которая к тому же неожиданно по-
висла на волоске. Произошло вот что. Заседания Правительства стеног-
рафировались, и мы, взяв расшифровку текста и видеорулоны, помча-
лись в Останкино. Я стал сокращать текст девятичасового обсуждения,
чтобы вогнать материал в 90 минут эфирного времени, а мои коллеги
отправились в аппаратную для монтажа передачи в соответствии с на-
меченными вырезками. И тут к всеобщему удивлению выяснилось, что
на бумаге было запечатлено одно, а на видеопленке - далеко не то же
самое. Нет, не подумайте, что в стенограммах была какая-то фальсифи-
кация: просто для целей Совмина требовалась точная фиксация сказан-
ного на заседании, но при этом опускались явные оговорки и другие
особенности устной речи. А для подготовки телепрограммы это знать
необходимо - иначе нельзя ни разметить весь материал по минутам и
даже секундам, чтобы сократить его до нужного хронометража, ни под-
готовить и записать тоже строго рассчитанный по времени закадровый
текст ведущего передачу, ни смонтировать в итоге всю ее. В общем, мы
оказались в тупике, из которого вывели нас замечательные труженицы-
машинистки ЦТ: они разделили между собой магнитофонные ленты с
записью выступлений, и спустя несколько часов мы получили расшиф-
ровку со всеми реально прозвучавшими словами, оговорками, паузами
и т. д. Ну а после такой неожиданной «проверки на прочность» техни-
ческие службы впредь устанавливали канал связи между Кремлем и Те-
лецентром, и полная расшифровка оказывалась готовой почти одновре-
менно с завершением заседания, если на него приглашалась пресса. За-
дача же нашей группы состояла в том, чтобы через полтора-два дня на-
пряженной работы, не потеряв главных мыслей всех выступавших и
принятых решений, сохранив атмосферу, в которой проходило обсужде-
ние, подготовив и записав мой закадровый текст, представить все это
публике в полуторачасовой программе «Репортаж с заседания Президи-
ума Совета Министров СССР» (или всего Совмина).

Так родился еще один жанр на тогдашнем Центральном телевиде-
нии. Думаю, не надо специально подчеркивать, что эти передачи были
первыми и, по-моему, до сих пор единственными не только у нас в стра-
не, но и во всем мире. Интерес они вызвали огромный, поскольку озна-
чали новый шаг вперед в развитии гласности, которая добралась нако-
нец до высшего государственного уровня.
Однако инициативой Совета Министров был очень недоволен рев-
нитель гласности Горбачев, с явным раздражением сказавший Н. И.
Рыжкову: «Так вы что там, уже совсем разделись перед телекамерой?!»
Действительно, вынужденно сокращая текст, мы стремились тем не
менее сохранить естественность происходивших заседаний и не выли-
зывали даже шероховатости в выступлениях. Правда, признаюсь, что,
если сегодня кто-то немного растерялся и выразил свои мысли не луч-
шим образом, а в следующий раз это получилось удачнее, я с удоволь-
ствием оставлял для телезрителей такой реабилитирующий его фраг-
мент. Вообще эта форма своеобразного отчета Правительства перед
народом имела, конечно, не только плюсы, но и минусы, однако в тог-
дашней обстановке в стране мы считали, что первые намного переве-
шивали вторые. Наверное, такая практика сыграла немалую роль в том,
что, когда менее чем через год открылся Первый съезд народных депу-
татов СССР, все его заседания шли в прямом эфире. И вот тут-то наш
критик Горбачев и впрямь очень быстро оказался в некотором смысле
в роли малопривлекательной стриптизерши, ибо вся страна получила
отличную возможность от «сеанса» к «сеансу» все яснее осознавать
истинный политический и человеческий калибр Генсека, а вскоре и
Президента.

Итак, после звонка Е. К. Лигачева и согласия А. Н. Яковлева на со-
хранение за мной амплуа политобозревателя у меня появились две дол-
жности, два рабочих места и два творческих коллектива. Но если в пер-
вом случае накопленный опыт расставлял какие-то ориентиры, то во
втором надо было начинать с того, чтобы конкретизировать круг обязан-
ностей и формы работы новорожденного Отдела информации. Ее общее
направление было намечено еще в первом разговоре с Н. И. Рыжковым,
что позволило в серии интервью советской и зарубежной прессе доста-
точно отчетливо объяснить, ради чего создавалось это подразделение
Совмина. Так, в интервью московскому представительству известного
западногерманского журнала «Шпигель» было сказано, в частности, что
«вновь созданный Отдел Совета Министров СССР - своеобразное окно,
позволяющее органам государственного управления полнее увидеть но-
вое в нашей действительности, а широкой общественности - усилить
контроль за их деятельностью». Наша основная задача состояла в под-
робном и оперативном информировании советской и мировой обществен-
ности о деятельности Правительства страны, с одной стороны, и в более
полном учете им общественного мнения по важнейшим экономическим
и социальным проблемам в его динамике - с другой, в развитии демок-
ратических начал и открытости деятельности высших органов власти в
СССР, прежде всего исполнительной ее ветви. «Мы будем стремиться к
тому, чтобы люди знали, как принимаются правительственные решения,
их цель и механизм подготовки документов, имеющих непосредствен-
ное отношение к жизни граждан, будем обеспечивать прямую и обрат-
ную связь с общественностью, необходимую для их реализации» - это
уже из интервью ведущей чехословацкой газете «Руде право».

Ну а более конкретное представление о том, чем и как должно зани-
маться новое подразделение аппарата Совета Министров, было сфор-
мулировано в Положении об отделе информации. Этот, как и ряд других
документов о функциях и формах работы нашего отдела позднее во
множестве экземпляров разошлись по рукам и послужили идейной, что
ли, основой для организации подобных подразделений во всех структу-
рах государственной власти. А сегодня вообще каждая мало-мальски зна-
чимая организация считает себя обязанной иметь информационную служ-
бу или хотя бы представителя по связям с общественностью - таково
веление новой эпохи.

Кстати, мы тоже, создавая свою программу работы, не все идеи бра-
ли с потолка, а учитывали и опыт развитых стран, в правительствах ко-
торых давно присутствовали подобные структуры. Там они были и круп-
ными, и оснащенными современной техникой, что позволяло им опера-
тивно обеспечивать руководство страны разнообразной информацией.
Во время одной из поездок в ФРГ я специально побывал в Ведомстве
Федерального канцлера в Бонне, где располагалось тогда правительство
Западной Германии, и привез в качестве наглядных пособий для нас не-
мало выпускавшихся тамошней службой различных материалов. Мы,
конечно, работали в совершенно иных условиях, да и числом нас было
но пальцам перечесть, но, когда ситуация в стране стала, как тогда наи-
вно казалось, хуже некуда, мы перегруппировались, чтобы даже малы-
ми наличными силами готовить ежедневный обзор прессы Председате-
лю Совета Министров. С этой целью часть сотрудников отдела приез-
жала на работу к 6 часам утра, чтобы в 9.00 Николай Иванович мог озна-
комиться со свежим материалом, после чего он направлял его своим за-
местителям.

Это была самая ранняя по времени суток форма работы Отдела ин-
формации, но, конечно, далеко и далеко не единственная в ежедневной
и, как правило, напряженной работе сотрудников. Не могу не вспомнить
с глубокой благодарностью хотя бы некоторых из коллег, составивших
прочный костяк отдела, внесших свой весомый вклад во все формы его
деятельности и сделавших ее действительно творческой: Татьяну Семе-
новну Колмакову, Маргариту Николаевну Ложкину, Вячеслава Петро-
вича Максимовских, Валерия Андреевича Овчаренко, Людмилу Алек-
сандровну Попову, Юрия Николаевича Солодухина, Юрия Ивановича
Гюнькова, Льва Анатольевича Цветкова, Юрия Петровича Чаплыгина...
Краткому рассказу о некоторых выполнявшихся ими и другими сотруд-
никами отдела, а также моей группой на Телевидении работах и посвя-
щена эта глава.

Должен предупредить, что ограничиваю ее содержание в основном
только информационной стороной деятельности Совета Министров с
середины 1988-го до 1991 г. В главе нет детального анализа тех конкрет-
ных экономических, политических и прочих процессов, которые были
использованы деструктивными силами для уничтожения Советского
Союза, не рассказывается о содержании и эволюции правительствен-
ных и антиправительственных программ перехода к рыночным отноше-
ниям. В противном случае это потребовало бы еще большего увеличе-
ния объема книги, и к тому же такая проблематика, на мой взгляд, не
обязательна для ее содержания. Наконец, происходившее наверняка еще
помнят все, кто был достаточно взрослым каких-нибудь полтора десят-
ка лет тому назад. Те же, кто хотел бы освежить и пополнить свои пред-
ставления о недавнем прошлом, найдут необходимый материал, напри-
мер, в книгах Л. И. Абалкина «Зигзаги судьбы: разочарования и надеж-
ды» и Н. И. Рыжкова «Десять лет великих потрясений».

Я же буду исходить из общеизвестного: в последние годы существо-
вания Советского Союза нарастали социально-экономические трудно-
сти, над страной проносились политические и идеологические штормы,
формировались новые силы, рвавшиеся к власти любой ценой. В самом
конце этого периода события в стране - негативные, разрушительные -
развивались со скоростью распространения чумы в средневековом го-
роде. Авторитет Горбачева, а с ним и всей партийно-государственной
власти таял на глазах, и взоры все большей части населения устремля-
лись уже не на ее потуги родить что-то свежее в общественной мысли и
практике, а на разнообразные источники быстро нараставшего мутного
потока разоблачений истории КПСС и СССР, их лидеров, где правдивые
факты причудливо перемешивались и тонули в густой массе лживых или
односторонних сведений и домыслов. Но на фоне предыдущего оскоп-
ленного, выутюженного и тоже далеко не достоверного единообразия в
трактовке нашего прошлого даже откровенное вранье воспринималось
многими как глоток свежего воздуха, проникшего в темный, сырой и
затхлый подвал. Произошло точно то и так, что и как было сказано еще
в 1966 г. в моем проекте выступления Брежнева на Политбюро, а имен-
но (повторю, чтобы читателю не возвращаться к главе 10): если мы не
будем говорить правду, всю правду, «за нас это сделают другие, враж-
дебные нам люди, но тогда наша собственная история будет работать
против нас».

Вакханалия исторических «изысканий» была хорошо спланирован-
ной акцией, нацеленной на развенчание тех идеалов, которые на протя-
жении десятилетий объединяли основную часть населения страны и
сыграли решающую роль в формировании во многом нового, советско-
го народа. Ну а когда семена сомнений и негативизма дали первые всхо-
ды, стали усиливаться атаки на текущую политику, на современность.
Начались плохо замаскированные, а затем и открытые выпады против
Совета Министров, в том числе с обвинениями, которые не соответство-
вали действительности или должны были иметь совсем другой, высший
партийный адрес, где реально принимались решения, в то время как
ответственность за них, так исстари повелось, возлагалась на исполни-
теля, т. е. на Правительство. В такой направленности атак были заинте-
ресованы и деструктивные силы, и показавший себя и в этом отноше-
нии крайне недальновидным Горбачев как Генеральный секретарь и
Президент.

Однажды в разговоре один на один Николай Иванович в сердцах
воскликнул:

- Столько лет занимаюсь политикой, но никогда не знал, какое же
это грязное дело!

- Э, Николай Иванович, - ответил я, - раньше в Политбюро просто
не знали, что такое настоящая политика. Ведь там десятки лет прини-
мались решения, затрагивавшие судьбы всего населения, но при этом
высшие руководители страны практически не имели реальной обратной
связи с ним. Ленин неоднократно говорил о том, что самые глубокие
корни политики связаны с интересами людей. И если прежде решения
«верхов» в той или иной мере механически принимались к исполнению
«низами», то теперь, когда у людей, у прессы развязаны руки и вынуты
кляпы изо ртов, на поверхность впервые выплеснулись подлинные ин-
тересы части публики - жажда карьеры и власти, обогащения, наживы
любой ценой, а у кое-кого и смены общественного строя, поскольку в
одиночку личные, корыстные цели новоявленным наполеонам и наполе-
ончикам реализовать за счет остального населения и в целом страны все
же трудновато. И уж в борьбе за такие интересы такие люди прибегают
и будут прибегать к любым, самым подлым и действительно самым гряз-
ным средствам...

В сложившихся условиях Правительству позарез был нужен свой
печатный орган, и мы создали, вернее, воссоздали существовавший до
1918 г. «Правительственный Вестник». Напомнил о таком историчес-
ком факте мой коллега по работе в Отделе пропаганды ЦК В. А. Беля-
ков. Николай Иванович горячо поддержал эту идею, выдержал не один
бой с руководителями идеологии в ЦК, и, несмотря на множество по-
ставленных там ограничений и препятствий, газета родилась буквально
через два месяца после начала этой работы. Особенную трудность дос-
тавил подбор квалифицированных кадров для нового издания, и первые
номера газеты мы выпустили в основном силами нашего отдела, а затем
я был вынужден передать свои дополнительные функции главного ре-
дактора талантливому и порядочному человеку - В. А. Покровскому. Вме-
сте с ним в газете работали, в частности, такие известные журналисты,
как Ю. Н. Попов, Ю. А. Рытов, Е. Ф. Соснин, Л. В. Черненко... С «Вест-
ником» все охотнее сотрудничали руководители Совета Министров и
различных звеньев его аппарата, постоянно расширялся круг подписчи-
ков и читателей нового издания.

Кроме того, еще осенью 1988 г., когда уже стало ясно, что никто в
Политбюро не собирается выстраивать из имевшихся у ЦК многочис-
ленных газет и журналов единый фронт противостояния нараставшему
грязному потоку всяческой лжи и ненависти к истории собственной стра-
ны, я предложил Николаю Ивановичу хотя бы часть этих органов ин-
формации в той или иной мере «забрать» под руку исполнительной вла-
сти, чтобы по-настоящему включить их в борьбу за действительно де-
мократическое развитие общества, ускорение и углубление экономичес-
кой реформы и всего хода перестройки. Он счел эту идею разумной и
поставил в ЦК вопрос о частичном перераспределении центральных газет
между издателями. Так, «Известия» могли бы стать органом не только
Президиума Верховного Совета, но и Совета Министров СССР, «Эко-
номическая газета», «Советская культура» и «Сельская жизнь» могли
бы принадлежать по-прежнему ЦК партии, но и Совмину тоже, а «Со-
циалистическая индустрия» и «Строительная газета» - полностью пе-
рейти в ведение Правительства. Однако на Политбюро эта идея поддер-
жки не получила.

Несмотря на такую неудачу, мы продолжали делать все возможное
для расширения взаимопонимания между Советом Министров и обще-
ством, хотя быстро ухудшавшаяся экономическая и особенно полити-
ческая обстановка делала эту цель все более труднодостижимой. Но стре-
миться-то к ней все равно было необходимо, и Н. И. Рыжков вместе с
Управляющим Делами Совета Министров СССР М. С. Смиртюковым с
полным пониманием отнеслись к одной из первых инициатив отдела и
сняли существовавший десятки лет запрет на выступления работников
правительственного аппарата в средствах массовой информации без спе-
циального на то разрешения руководства. Это развязало руки творчески
настроенным работникам, и их публикации по вопросам, в которых они
были особенно компетентны, все чаще появлялись на страницах отече-
ственной периодики.

В центральной печати стала регулярно появляться и краткая, и дос-
таточно развернутая информация об обсуждении в Правительстве тех
или иных вопросов и принятых по ним решениях. Успешно начала раз-
ворачиваться и издательская деятельность, серьезную помощь в кото-
рой оказывал нам опытный директор типографии Управления Делами
Совмина Сергей Васильевич Рачков. Так, вышли две дельные книги -
«Экономическая реформа: поиск решений» и «Трудный поворот к рын-
ку», появлению которых активно содействовал наш отдел. Начали вы-
пускать пользовавшиеся большим спросом у населения тематические
сборники нормативных актов Правительства: «Льготы и компенсации»,
«Малые предприятия», «Акционерные общества и ценные бумаги»...
Приняли участие в создании брошюры с ответами Н. И. Рыжкова на
более чем 500 вопросов, заданных ему делегатами XXVIII съезда КПСС.
Редакция «Правительственного Вестника» при поддержке Отдела ин-
формации подготовила оригинальный, живо написанный справочник
«Советское Правительство: кто есть кто». С ним, правда, случился не-
приятный казус: авторы, ввиду частых в то время смен глав республи-
канских правительств, не включили их, хотя по Конституции они явля-
лись его членами, в состав Правительства СССР. А так как это было и
политически некорректно, и по-человечески несправедливо, пришлось,
к сожалению, продажу сборника запретить.

Вообще же, если наш отдел сыграл определенную роль в том, что
был растоплен лед закрытости, заформализованности, в какой-то мере
кастовости, исторически, еще со сталинских времен слой за слоем по-
крывавший аппарат Правительства, как практически и любого другого
крупного государственного учреждения, то это стало возможным лишь
благодаря активной поддержке и личному участию в этой работе Н. И.
Рыжкова, всех его заместителей, М. С. Смиртюкова и сменившего его
на посту Управляющего Делами Совмина СССР М. С. Шкабардни. И
конечно же наш отдел всегда работал в тесной связи с помощниками
Председателя Правительства, прежде всего с Владимиром Петровичем
Пановым и Борисом Григорьевичем Пашковым, с руководителями и
многими сотрудниками практически всех подразделений Управления
Делами, т. е. аппарата Совета Министров.

С Николаем Ивановичем Рыжковым и его женой Людмилой Серге-
евной мы познакомились лет за 15 до того в санатории. Тогда он был
директором Уралмашзавода и кое-что рассказывал о положении дел на
этом флагманском гигантском предприятии и в промышленности вооб-
ще. Некоторые его характеристики тех или иных явлений были настоль-
ко яркими и убедительными, что я не раз, не называя предприятия и его
директора, задолго до начала перестройки приводил запомнившиеся
факты и суждения в своих лекциях о ее жизненной необходимости и
исторической неизбежности. В первое время и, пожалуй, в конце моей
работы в Совмине, когда Николай Иванович его возглавлял, у нас были,
по-моему, на редкость искренние, неформальные отношения. Вопросов,
которые нужно было решать только с ним, возникало так много, что по-
рой доводилось быть в его кабинете, нередко с В. П. Пановым или Б. Г.
Пашковым, по нескольку часов. Конечно, мы могли бы обсудить все это
намного быстрее, но батарея телефонов вынуждала ее хозяина постоян-
но реагировать на неотложные проблемы, возникавшие в стране. Это
был период нашего интенсивного и плодотворного общения.

Однако примерно через полгода, наверное, я почувствовал некото-
рое отчуждение с его стороны, и прямые контакты стали намного более
редкими. Это время было, откровенно говоря, мучительным и психоло-
гически, и, что еще важнее, в деловом плане: вал проблем в стране нара-
стал с бешеной скоростью, советские и зарубежные средства массовой
информации одно за другим выдвигали различные предложения и
просьбы, а я неделями и месяцами не мог выяснить позицию Председа-
теля Совмина, не только нечеловечески перегруженного тяжелейшими
проблемами, но и во многом искусственно отгороженного от той сферы
деятельности, которую он сам считал жизненно важной для Правитель-
ства и для страны.

Прошли годы, и как-то уже после того, как мы оба оказались отстав-
никами, я спросил Николая Ивановича о причине такого отчуждения, на
что он откровенно ответил:

-	Обычная аппаратная ревность и связанные с нею интриги: мои
давние близкие сотрудники побоялись, что наши отношения отдалят их
от меня и подорвут их положение.

Я не стал интересоваться, в чем конкретно состояли маневры моих
«доброжелателей», и позволил себе упомянуть об этом в книге только
потому, что такая мышиная возня привела к значительным потерям в
информационно-пропагандистской деятельности Совета Министров в
сложнейший для него и для страны период, а позднее и вообще погуби-
ла намеченную программу организации мощного идейного противосто-
яния антисоветским, антисоциалистическим силам. Но об этом - в кон-
це главы...

С глубокой благодарностью вспоминаю о большой поддержке рабо-
ты нашего отдела Михаилом Сергеевичем Смиртюковым. В нем меня
всегда поражали быстрота и точность мышления, неиссякаемая жизне-
радостность и остроумие. Благодаря своим природным свойствам, отто-
ченным колоссальным опытом (в Кремле он проработал почти 60 лет, из
них четверть века - в качестве Управляющего Делами), он являлся, можно
сказать, уникальной фигурой в аппарате. Кажется, все отработано и не-
однократно выверено, допустим, в документе, насыщенном рядами цифр,
а он бросит взгляд на страницу и тут же отметит какую-то нестыковку в
них. Я искренне восхищался им и высоко ценил его и поэтому был по-
трясен, когда однажды услышал из его уст:

-	Ты даже не представляешь себе, как многому я научился у тебя...

Что стояло за этим роскошным даром человека широкой души, я,
естественно, спрашивать не стал, и столь дорогие мне слова так и оста-
лись нераскрытой тайной.

С Михаилом же Сергеевичем Шкабардней мы были хорошо знако-
мы еще по моему пребыванию на Телевидении, в бытность его мини-
стром приборостроения, средств автоматизации и систем управления
СССР. Работать с ним всегда было не только интересно и поучительно,
но и радостно. Высокопрофессиональный, динамичный, под стать свое-
му двойному тезке и предшественнику остроумный, выходящий в своих
размышлениях далеко за чисто инженерные и управленческие рамки,
умеющий создать вокруг себя атмосферу свободы творчества, он при-
нес эти свои качества и в Управление Делами, где, в частности, сохра-
нил и продолжил - спасибо ему - традицию доброжелательности, инте-
реса и помощи в работе Отдела информации.

Круг членов Правительства, работников его аппарата, министерств
и ведомств, ЦК партии, отечественных и иностранных средств массо-
вой информации, посольств, с которыми сотрудники нашего отдела на-
ходились в постоянных и, как правило, результативных рабочих контак-
тах, был так обширен, что я вынужден, как говорится, наступить на гор-
ло собственной песне и вернуться к рассказу о новых формах проявле-
ния открытости и демократичности Правительства.

Наиболее заметными из них для широкой публики оказались разно-
образные телевизионные программы, непосредственно связанные с его
деятельностью. Передачи упомянутого выше цикла «Репортаж с заседа-
ния Президиума Совета Министров СССР» (или всего Совмина) позво-
лили телезрителям оперативно и достаточно детально узнавать о ходе и
результатах обсуждения в Правительстве самых крупных и важнейших
народно-хозяйственных проблем, а также вопросов, может быть, чуть
меньшего масштаба, но в тот или иной момент крайне болезненно вос-
принимавшихся общественностью. Один из них, например, был связан
с продолжением строительства канала Волга - Чограй. И экологи, и ши-
рокие круги населения справедливо видели в этом серьезную угрозу
здоровью Волги и всему ее бассейну, опасались тяжелых и необрати-
мых последствий в случае сооружения канала в соответствии с суще-
ствовавшим проектом. В жаркой, нелицеприятной дискуссии приняли
участие не только члены Президиума Совмина, но и ведущие ученые,
специалисты сельского хозяйства, мелиорации, руководители ряда цен-
тральных государственных учреждений, а также органов Советской вла-
сти на местах. В итоге разговора, охватившего проблемы не только вок-
руг собственно канала, но и ряд смежных, не менее острых, было при-
нято решение работы на нем остановить и подготовить действительно
научно обоснованную концепцию развития территорий Калмыцкой
АССР, Ставропольского края и Астраханской области. (С тех пор про-
шло полтора десятка лет, но, насколько известно, никакого движения в
этом отношении не произошло.) Пять с половиной часов обсуждения
мы сжали до двух, показали этот материал по Центральному телевиде-
нию и тем ликвидировали эту болевую точку в и без того раздраженном
общественном мнении.

Продолжалась постоянная работа и в рамках нашего прежнего цик-
ла «Проблемы - поиски - решения» (в 1988 г. по личной просьбе А. Н.
Аксенова название было изменено на «Перестройка: проблемы и реше-
ния»), где с участием заместителей Председателя Совета Министров,
министров, общественных деятелей, ученых напрямую разбирались та-
кие крупные проблемы, как «Революционное обновление общества и
интересы», «Сильный центр и сильные республики», «Потребитель-
ский рынок - состояние и перспективы», «Продовольствию, товарам,
услугам - ускоренный рост», «Вопросы здравоохранения», «Дороги Не-
черноземья», «Экономика и экология», «Экономика и право», «О регу-
лировании отдельных видов деятельности кооперативов». Прошли об-
суждения проектов законов о собственности, об изобретательской дея-
тельности, о качестве продукции и защите прав потребителей, Основ
законодательства о земле, о местном самоуправлении, о пенсиях... На-
зываю эти темы, чтобы показать: мы не уходили от публичного обсуж-
дения самых острых и болезненных проблем и в трудное, можно даже
сказать трагическое время 1988-1991 гг.

Однако выступать перед огромной телевизионной аудиторией с каж-
дым месяцем становилось все сложнее и труднее. Раздраженные эконо-
мическими трудностями, возбужденные рвавшимися к власти полити-
ческими проходимцами, возмущенные социальной несправедливостью
в «распределении» жизненных тягот, люди уже не воспринимали герои-
ческие - скажу это как непосредственный и, смею полагать, достаточно
объективный наблюдатель - усилия Правительства, направленные на
оздоровление обстановки в стране, и особенно в народном хозяйстве.
Широкие круги населения отказывались видеть процесс обновления,
отторгали его вынужденно осторожные темпы, жаждали немедленных
и физически ощутимых, материальных плодов перестройки. У значи-
тельной части населения возник синдром исторического нетерпения, она
изверилась во всем и во всех, и еще недавно популярные персонажи
телепрограмм воспринимались ею с растущим негативизмом. Это было
очевидным, в частности, из характера почты, поступавшей на Телевиде-
ние и в Совет Министров. Ее лейтмотивом стало: это все слова, а где
дела, где результаты?

Правительство отчетливо представляло себе реальный ход событий
и всеми средствами пыталось смягчить ситуацию, в первую очередь со
снабжением населения, но политическая свистопляска, захлестывавшая
страну, разрушала экономические связи регионов, республик, а так на-
зываемый парад суверенитетов, открытый Россией во главе с Ельциным
и направленный на уничтожение союзного Центра, вообще предопреде-
лял уничтожение единого народно-хозяйственного комплекса и самого
Союза ССР. Вот уж когда жизнь на каждом шагу наглядно подтверждала
ленинскую мысль о том, что политика не может не иметь первенства
над экономикой! Причем если раньше этот тезис в теории, по крайней
мере, имел главным образом положительное звучание, то во второй по-
ловине горбачевской перестройки все более убедительным доказатель-
ством его правильности стало губительное влияние на экономику гор-
бачевской же политики беспринципных компромиссов и неоправданных
отступлений под давлением деструктивных сил. Добавьте сюда забас-
товки, сотрясавшие народное хозяйство, и даже побочные следствия
благих начинаний. В конкретной обстановке такие следствия порой мо-
гут до неузнаваемости изменить, а то и напрочь перечеркнуть их смысл
или, в лучшем случае, заставить платить за прогрессивные нововведе-
ния непомерную цену.

Возьмем, к примеру, некоторые шаги Совета Министров СССР по
осуществлению перехода к социалистическому рыночному хозяйству. К
сентябрю 1990 г. был подготовлен подробный проект правительствен-
ной «Программы формирования структуры и механизма регулируемой
рыночной экономики», предусматривавшей и разгосударствление эко-
номики, и поддержку предпринимательства, и преодоление монополиз-
ма, и существование частной собственности, и иностранные инвести-
ции, и многое другое, позднее объявленное прорвавшимися к власти их
собственными, «демократическими» откровениями. Читаешь этот фун-
даментальный документ и думаешь - да, новое в последующие годы
действительно появилось, но только в целях и методах: для создания
подлинного социализма - в первом случае и для воровского, бандитско-
го по своей сути капитализма - во втором; ради человека и - за счет
него; скальпелем и - топором, обухом по голове, точнее, по головам 290
миллионов тогдашнего населения СССР. Так вот, нашедшая отражение
в Программе значительная свобода действий хозяйствующих субъектов,
уже предоставленная им в 1988 г. Законом о государственном предприя-
тии (объединении), Законом о кооперации и сопутствующими норма-
тивными актами, на практике сопровождалась падением дисциплины и
ответственности перед государством и смежниками, снижением темпов
роста производительности труда и даже прибыли, увеличением денеж-
ной массы при отстающем покрытии ее товарами и услугами населе-
нию со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Или, скажем, в конце 1989 г. или в начале 1990 г. мой друг Алек-
сандр Иванович Смирнов, в то время заведующий крупным отделом
аппарата Совмина, по секрету рассказал мне, что Н. И. Рыжков поручил
ему разработать концепцию территориального хозрасчета. В ответ у меня
тут же вырвалось: «Саня, это начало конца единого государства!» Нет, я
не считал это решение ошибочным, так как было понятно, что в принци-
пе такой хозрасчет - важный и необходимый шаг по пути к рыночным
отношениям, к децентрализации управления экономикой, к разграниче-
нию полномочий между общесоюзным Центром и республиками. Но уже
накопившийся опыт побочных следствий разумных начинаний, а глав-
ное, их использования деструктивными силами себе на потребу, а стра-
не во вред, исторг из души эту неожиданную для меня самого реакцию.
Ей-ей, я и сам всю жизнь побаивался подобных прогнозов, когда они
время от времени неожиданно, перескакивая через логические ступени,
вырывались в разговорах или возникали на бумаге...

Все более отчетливо формировавшаяся политическая оппозиция ста-
вила своей главной ближайшей целью вызвать у населения устойчивое
негативное восприятие действий общесоюзных органов управления,
непрерывно убеждая в их неспособности решить принципиальные и
текущие задачи, и на этом фоне путем различных политических комби-
наций и махинаций вырвать власть для начала из рук Правительства стра-
ны как наиболее уязвимого по самим его функциям звена во всей струк-
туре государственного механизма. Разрушение же этого звена открыва-
ло путь к ликвидации всех других звеньев власти в обществе. И в ход
пускались любые средства, вплоть до прямого разжигания забастовок и
натравливания их участников именно на Совет Министров СССР. На-
пример, в моем архиве сохранился текст такого выступления эмиссара
штаба оппозиции - Межрегиональной депутатской группы (МДГ) ака-
демика ВАСХНИЛ А. Тихонова перед бастовавшими горняками самой
большой в Воркуте шахты Воргашорская. Но особенно «доходчивым»
до сознания людей был, конечно, крупномасштабный и умело организо-
ванный экономический саботаж, усугублявший дефицит продовольствен-
ных и других товаров повседневного спроса. От происходившего тогда
и по сей день осталось впечатление как об акциях подлых, прежде всего
по отношению к народу, но в определенном смысле умных, эффектив-
ных, тщательно спланированных.

Судите сами. Во-первых, на фоне всеобщих нехваток исчезли как
бы (или без такой оговорки?) специально подобранные для молние-
носного разжигания возмущения людей товары: табак и табачные из-
делия (сильнейший раздражитель прежде всего для мужчин), мыло и
стиральные порошки (то же - прежде всего для женщин), медикамен-
ты (то же - для всего населения) и даже водка приобреталась на тало-
ны. Во-вторых, эти наиболее болезненные дефициты, были весьма
«мудро» распределены во времени - как только удавалось снять или
смягчить один из них, немедленно возникал другой и тут же распрост-
ранялся по всей стране. Удавалось более или менее справиться с этим
- появлялся следующий. В-третьих, при расследовании причин дефи-
цитов выяснялось, что на переоборудование или на текущий ремонт
почему-то сразу были поставлены чуть ли не все предприятия соот-
ветствующего профиля (например, свыше 20 табачных фабрик, подчи-
ненных российскому Правительству). В-четвертых, в морских портах
неделями и месяцами оставались без движения десятки тысяч контей-
неров с этими и другими товарами народного потребления, закуплен-
ными Советом Министров СССР за рубежом, а сотни (!) уже загружен-
ных поездов замирали на подъездных путях и в железнодорожных ту-
пиках. В-пятых, если эти товары в конце концов доходили до места
назначения, они нередко, особенно в Москве, надолго оставались в
вагонах якобы из-за отсутствия автотранспорта для их вывоза или не-
хватки складских помещений, а также из-за угроз неких темных сил
расправиться с бригадами грузчиков или их подкупа. И в-шестых, со-
ответствующие органы не принимали никаких сколько-нибудь серьез-
ных мер для наведения порядка в связи с такими фактами, хотя это
было и остро необходимо, и вполне возможно.

Конечно, наш отдел всячески пытался способствовать решению воз-
никавших проблем или, по крайней мере, их смягчению, стремился до-
нести до общества позицию Правительства, рассказать о том, что дела-
ется для формирования рыночной экономики в целом и для нормализа-
ции положения в народном хозяйстве. Наши материалы по этим вопро-
сам публиковались в печати, звучали по радио и, наверное, особенно
часто появлялись на телевидении как самом массовом средстве инфор-
мации. Так, в одной из наших рубрик выступили Н. С. Конарев - ми-
нистр путей сообщения и Ю. М. Вольмер - министр морского флота
страны. За две недели до того состоялось показанное по телевидению
очень острое заседание Совета Министров, на котором, в частности, было
принято постановление, обязывающее эти министерства разгрузить пор-
ты и железнодорожные станции от упомянутых выше завалов грузов -
продовольствия и товаров народного потребления. На это было отведе-
но десять дней. По истечении намеченного срока мы с телекамерами
явились в селекторный зал МПС, где находились оба министра, которые
отчитались не только перед руководством, но и перед всей страной за
выполнение правительственного задания.

На Центральное телевидение и в Совет Министров в течение, на-
верное, месяцев двух-трех поступала информация о том, что на такой-
то станции в такое-то время к бригаде, нередко состоявшей в основном
из студентов, желавших подработать на разгрузке вагонов, подходили
крепко «накачанные» парни, предлагавшие им в несколько раз больше
денег, чем они могли получить за свой труд, и требовавшие «по-хороше-
му» немедленно покинуть пути. Получив эти сведения, я сразу же зво-
нил союзному министру внутренних дел Бакатину и просил его срочно
разобраться с очередным ночным происшествием, а через несколько дней
интересовался результатами:

- Вадим Викторович, удалось ли что-нибудь прояснить?

- Нет: мы послали группу для проверки, но там никого не оказалось.

- А когда эта группа появилась на месте событий?

- Через два дня после нашего разговора.

- Ну, ждать ее там, конечно, никто не собирался... А не сделать ли
таким образом: послать группу профессионалов под видом грузчиков
или включить в обычную бригаду одного-двух человек, снабдив их ра-
диомаяком, и по его сигналу плотно оцепить место событий, чтобы ник-
10 из тех, кто совершает акции устрашения и подкупа, уйти не смог?
Захватив их, Вы выйдете по цепочке на «заказчиков» - организаторов
саботажа.

В ответ я слышал нечто неопределенное, и, насколько мне известно,
в связи с подобными сигналами ничего дельного так и не предпринима-
лось. А через некоторое время, когда мы все увидели Бакатина в роли
председателя КГБ, его прежняя позиция в отношении организаторов и
исполнителей саботажа удивления уже не вызывала.

В моей записке, переданной Н. И. Рыжкову в ноябре 1989 г., был
приведен такой факт: «Выяснилось, что в МВД (т. Бакатин) поступило
не менее 40 сигналов о таких противоправных действиях». И из сохра-
нившегося проекта записки в октябре следующего, 1990 г.: «Катастро-
фическое положение с продовольствием в Москве, ряде других круп-
ных промышленных центров стало сегодня, как известно, главным ис-
точником напряженности в обществе. Люди так и не могут понять, по-
чему стало дефицитом то, что не было им даже в годы войны, например
соль, спички. Граждане пишут, что им буквально нечем кормить детей и
в то же время на рынках у спекулянтов есть все, но по ценам, недоступ-
ным подавляющему большинству населения.

Народ убежден в существовании мафии, организующей разрушение
снабжения населения в корыстных целях, и не верит заявлениям руко-
водителей органов МВД и КГБ СССР, что, мол, факты насчет умышлен-
ного уничтожения продовольствия и других товаров широкого потреб-
ления, противодействия доставке продуктов на рынки отсутствуют. (Кста-
ти, не далее, как сегодня утром, я получил вполне достоверную инфор-
мацию о подобной акции на границе Оренбургской и Куйбышевской
областей.) Граждане требуют от Правительства принять решительные
меры против всего этого.

В связи со сказанным целесообразно, может быть, использовать опыт
первых лет Советской власти и создать своего рода чрезвычайные коми-
теты по наведению порядка в снабжении населения. Их главной функ-
цией был бы жесткий контроль по основной цепочке «железная дорога
- оптовая база - магазин», пресечение каналов перекупки, хищений, спе-
куляции. Это должны быть государственно-общественные организации,
объединяющие правоохранительные органы и представителей населе-
ния, трудовых коллективов.

Какие выгоды могла бы дать такая акция?

Наведение порядка на железной дороге и в торговле с помощью са-
мого населения, реальное улучшение его снабжения;

хотя бы частичная ликвидация бреши между властью и населением;

демонстрация способности Правительства идти на решительные,
жесткие меры.

Кроме того, это позволило бы Правительству СССР «набрать очки»
на фоне бездействующих руководителей России, Москвы и других ре-
гионов и городов, в законодательных и исполнительных органах кото-
рых большинство сейчас принадлежит «демократической» оппозиции».

Сожалею, что цитата столь обширна, но мне показалось, что она
довольно точно передает остроту тогдашнего положения дел. Оно усу-
гублялось многочисленными забастовками и массовыми митингами,
организаторы которых придавали им все более откровенный антиправи-
тельственный, а вскоре и антисоциалистический характер.

И еще немного о работе отдела. В 1988 г., сразу после 7 декабря,
когда в Армении произошло катастрофическое землетрясение и туда
тотчас отправился Н. И. Рыжков, чтобы в течение более чем двух меся-
цев непосредственно на месте событий руководить спасательными и
восстановительными работами, в которых участвовала буквально вся
страна, мы в связи со случившейся трагедией в содружестве с Мини-
стерством иностранных дел и на базе его пресс-центра организовали
для советских и иностранных журналистов «Встречи с прессой». Сна-
чала они были ежедневными, а затем проходили чуть реже, по мере на-
копления фактического материала. В дальнейшем тематика этих «Встреч»
была развернута в сторону социально-экономических проблем. Наш от-
дел совместно с заинтересованными организациями готовил небольшие,
по весьма насыщенные свежими статистическими материалами содер-
жательные тематические сборники («Социально-экономическое разви-
тие СССР в первом полугодии 1989 года», «Научно-технический про-
цесс и перестройка», «Советский рынок непродовольственных товаров:
состояние и перспективы», «Новое во внешнеэкономических связях
СССР», «О проекте общих принципов перестройки руководства эконо-
микой и социальной сферой в союзных республиках на основе расшире-
ния их суверенных прав, самоуправления и самофинансирования» и
т. п.). На вопросы журналистов отвечали руководители Правительства и
министерств, и в тот же день вечером сокращенные варианты таких
пресс-конференций появлялись на телеэкране. Кстати, в одном из зда-
ний Совмина Управление делами провело большие реставрационные и
строительные работы для организации там собственного пресс-центра
Правительства, где его члены и сотрудники аппарата могли бы регуляр-
но встречаться с представителями советских и зарубежных средств мас-
совой информации. Однако времени для этого у нас уже не осталось,
как не осталось и для сооружения Центра информации с современной
гипографией.

Осенью 1989 г. Н. И. Рыжков дал телевизионное интервью, в кото-
ром ответил на ряд вопросов, содержавшихся в письмах в Совет Мини-
стров. Вел эту программу я как политобозреватель Центрального теле-
видения, но все же у нас самих осталось впечатление, что кто-то из зри-
телей может воспринять ее как некую «домашнюю» беседу, и мы пред-
ложили дальнейшие интервью с Николаем Ивановичем проводить журна-
листам, не связанным с Совмином.

Вскоре к новым формам информационной работы подключились и
другие члены Совета Министров. В ежемесячной программе «Актуаль-
ное интервью» акцент делался на текущих событиях в сфере экономи-
ки, происходивших за «отчетный период». В этих передачах обычно
принимали участие первые заместители и заместители Председателя
Совмина.

А самой сложной и оставившей глубокий след в памяти оказалась
работа над программой «Встреча с шахтерами». Весной 1989 г. Н. И.
Рыжков выезжал в Кузбасс, чтобы на месте разобраться в состоянии
производственной базы угледобычи и социальной сферы горняцких го-
родов и поселков, после чего прошла серия его непростых, напряжен-
ных встреч в Кремле с делегациями из всех основных шахтерских реги-
онов, о каждой из которых мы тотчас информировали общество. В ре-
зультате совместной работы Правительства, министерств и ведомств,
представителей трудовых коллективов (к слову, их штабы размещались
в Кремле, в кабинетах здания союзного Правительства, а при «демокра-
тической» власти делегатам шахтеров отвели место... на Горбатом мос-
ту, что около российского Белого дома) было подготовлено и принято
знаменитое в то время Постановление Совета Министров СССР № 608,
содержавшее ни мало ни много 253 пункта, связанных с трудом и бытом
горняков. А уже через три с половиной месяца усилий 75 министерств,
ведомств и организаций по его выполнению - что происходило, кстати,
под гласным демократическим контролем со стороны стачечных коми-
тетов угольных регионов - были подведены первые итоги этой огром-
ной и многоплановой работы. Приглашенных Н. И. Рыжковым и присо-
единившихся к ним оказалось почти 300 человек, поэтому пришлось
проводить эту встречу в зале заседаний Верховного Совета СССР. Ост-
ро, с конкретными замечаниями и предложениями выступили, включая
и нескольких членов Правительства, около 40 человек, а стенограмма
заняла более 350 страниц. Несмотря на такой объем материала, уже че-
рез день страна увидела полуторачасовой телевизионный отчет об этом
событии.

Стремясь ко всемерному развитию гласности в высших звеньях го-
сударственного управления и в стране в целом, мы на деле быстро убе-
дились в том, что за это великое благо надо платить, и притом не деше-
во. Платить и большими материальными затратами на ее техническое и
организационное обеспечение, и немалыми вложениями дополнитель-
ных усилий в самых разнообразных формах. К счастью, к этому с пони-
манием и готовностью идти на личные и государственные издержки от-
носилось и руководство Советом Министров СССР. Приведу только два
примера.

При всей своей крайней занятости Николай Иванович выделял (не
так регулярно, по правде, как бы хотелось) время для встреч с руководи-
телями ведущих средств массовой информации. Человек 15-20 с неболь-
шим мы приглашали на так называемый «Час прессы», который на деле
всегда занимал намного больше времени. По отзывам их участников с
обеих сторон, эти мероприятия были не только весьма полезны, но и
дороги своей прямотой, искренностью и откровенностью.

Ну а пример другого рода - история с подпиской на газеты и журна-
лы на 1989 г. Даже нехватка сигарет и прочего, о чем уже рассказано, не
спровоцировала большего возмущения, чем введение в 1988 г. кем-то в
ЦК, надеюсь, толью по неразумию, ограничений в подписке на 44 жур-
нала и газеты. Объяснялись они нехваткой бумаги для обеспечения не-
вероятно выросших тиражей этих изданий. Взрыв их популярности был
вызван прежде всего тем, что там публиковались всякого рода и уровня
разоблачения - в кавычках и без оных - различных фактов и событий из
истории нашего общества советского периода, и люди расценили объяв-
ленные ограничения как прямое покушение на гласность, на демокра-
тию, на перестройку. Негодование было настолько массовым и острым,
а позиция ЦК настолько индифферентной или, по крайней мере, обще-
ству совершенно неизвестной, что его претензии и в этом случае навер-
няка обратились бы к Правительству. В тотчас подготовленной записке
Николаю Ивановичу содержалось предложение немедленно принять
самые решительные меры в связи со сложившейся ситуацией. Совет
Министров изыскал возможности существенно смягчить дефицит бу-
маги и соответственно негативные настроения населения. Однако и после
этого морально-психологический климат, как говорилось в очередном
обращении к Николаю Ивановичу, нельзя было считать нормальным
«прежде всего из-за массового ощущения, что полная правда по поводу
организации нынешней подписки так и не прозвучала». Поэтому воз-
никло предложение рассмотреть вопрос о причинах резкого ухудшения
положения дел с подпиской на заседании Совета Министров. Глубокое,
комплексное рассмотрение проблемы, дополнительно проработанные
практические меры, позволившие отменить введенные ограничения,
аналитическое и вместе с тем очень человечное выступление на этом
заседании Николая Ивановича, последовавшие затем интервью ряда чле-
нов Правительства полностью погасили так неожиданно возникший очаг
недовольства в стране.

Оценивая ситуацию в обществе и тенденции ее развития, мы отда-
вали себе отчет в том, что усилиями только Правительства переломить
ход событий практически невозможно. Казалось бы, в таком отчаянном
положении все ветви власти должны были как никогда объединить свои
действия. Но нет - Горбачев с его бесхребетностью, постоянным виля-
нием между различными политическими течениями, патологической
склонностью к предательству и отсутствием собственной четкой пози-
ции в коренных вопросах, прежде всего внутренней жизни страны, все
больше не только отдалялся от Рыжкова и Правительства, но и все чаще
и откровеннее «сдавал» их ... своим же смертельным врагам. И это про-
исходило в то время, когда новые и новые факты показывали, что ход
событий становился все менее управляемым и президентскими струк-
турами, и аппаратом ЦК КПСС, и даже Политбюро. Как-то я спросил
Николая Ивановича, вернувшегося с его заседания:

-	Чем же оно закончилось?

-	Как всегда, ничем, - с ноткой безнадежности или даже отчаяния
ответил он.

По существу это была убийственная характеристика атрофии влас-
ти, ее полной беспомощности и неспособности овладеть ситуацией.
Истины ради отмечу, что в ряде случаев имел место сознательный, из
лучших побуждений, отказ высших звеньев управления от администра-
тивного воздействия на те или иные процессы. Приведу маленький, но
характерный пример. Однажды А. И. Лукьянов в разговоре по какому-
то поводу произнес:

-	Знаешь, я даже с некоторой гордостью скажу тебе: как бы ни воз-
мущала нас та или иная публикация, мы за полтора года пребывания у
власти не сняли с работы ни одного редактора, потому что понимали -
сделай это хоть раз, и все они станут по стойке «смирно», а это означало
бы конец гласности, конец перестройки.

Действительно, так продолжалось несколько лет, пока на совеща-
нии руководителей средств массовой информации 13 октября 1989 г.
Горбачев не выдержал (цитирую по своим записям): «Мне не нравится,
что некоторые органы настроились на позиции 5-10 человек. Даже
«АИФ» за 7-ое преподнесла таблицу популярности». (В ней и содер-
жался «криминал» - показатель Горбачева оказался ниже, чем у кого-то.
-Л. В.) «Какая газета была! Во что Вы ее превратили?! Старкову (глав-
ному редактору «Аргументов и фактов». - Л. В.) нужно попроситься в
отставку как коммунисту. Вас заклинило на узкоэгоистичные интересы
группы лиц». И снова: как коммунист - в отставку! Концовка же этой
филиппики окончательно обнажила ее природу - тревогу за судьбу вро-
де бы не его собственную, а всех членов Политбюро, которых «хотят
выбить из колеи не только политически, но и человечески». Стало ясно,
что публиковать правду о падении в обществе авторитета Горбачева не-
допустимо.

На лице В. А. Старкова, как и у многих других, - печать растерянно-
сти от такого решения Генсека. Владислав Андреевич подошел к нему и
с явным недоумением в голосе спросил: «Михаил Сергеевич, так что,
мне действительно подавать в отставку?» Возник обмен короткими фра-
зами, после чего Горбачев тоном человека, отмахивающегося от собе-
седника, бросил, показывая на стоявшего неподалеку В. А. Медведева:
«Вот с Вадимом Андреевичем, он у нас за идеологию отвечает, решайте
свои вопросы!» - и вышел из зала. Не знаю, что и как происходило по-
том между В. А. Медведевым и В. А. Старковым, но самым поразитель-
ным для того времени оказался конец этой истории: коллектив газеты
выступил против отставки своего главного редактора и тот - впервые за
многие десятилетия! - продолжал работать в этом качестве вопреки воле
Генсека, который уже сделать что-либо с журналистом и его строптивы-
ми сотрудниками был не в состоянии. И это произошло за два с лишним
года до официального падения Горбачева и всей его власти. Теперь заг-
нать обратно им же выпущенного из кувшина джинна по имени Глас-
ность было, к счастью, невозможно, даже если бы кто-то этого очень
захотел. С каждым днем становилось все очевиднее, что политическая
импотенция Горбачева, неспособность прогнозировать ход событий при-
ведут святое дело перестройки, а с ним и партию, и государство к позор-
ному краху.

Примерно в это время, если не на полгода раньше, Н. И. Рыжков
(который, между прочим, уже после инцидента со Старковым помог ре-
дакции его еженедельника, ютившейся, помнится, в двух комнатах на
первом этаже жилого дома, получить подходящее для работы помеще-
ние) совершил, на мой взгляд, свою первую роковую, может быть, для
общества ошибку. После армянской, а точнее, нашей общенародной тра-
гедии, в ликвидации последствий которой Николай Иванович принял
личное и непосредственное, глубоко человечное участие, его авторитет
в стране был так высок, отношение к нему огромных масс людей было
настолько искренним и теплым, что, раскрой он вовремя беспомощность
политики Горбачева, предложи свою реалистичную программу выхода
из созревающего или уже созревшего экономического, политического и
идейного кризиса, и Председатель Совмина вполне мог выдвинуть свою
кандидатуру и возглавить партию и государство. Без сомнения, это был
бы несравненно более авторитетный Генеральный секретарь и достой-
ный Президент. Это было тем более реально, что Горбачев в то время
уже во многом потерял доверие масс, поскольку все большей их части
становилось ясно, что провозглашенная им перестройка вязнет в его
словесной паутине и не дает или слишком мало дает людям на деле.
Однако на такой кардинальный шаг Н. И. Рыжков не решился: истинно
советский человек и правоверный коммунист, впитавший в себя приня-
тые тогда нормы общественного и прежде всего партийного поведения,
он не считал возможным пойти на это, не получив предварительно со-
гласия и поддержки Политбюро во главе с тем же ... Горбачевым. Он так
и сказал мне:

-	Я член Политбюро и не могу позволить себе пойти против реше-
ния Пленума ЦК выдвинуть Генерального секретаря и на пост Прези-
дента СССР.

А слова эти прозвучали в связи с моими предложениями по ходу
одного из доверительных разговоров о положении в стране:

-	Николай Иванович, перестаньте быть только хозяйственным руко-
водителем, возьмите себе еще хоть десять первых заместителей и заме-
стителей, поручите им все текущие вопросы, занимайтесь только самы-
ми крупными проблемами и становитесь политической фигурой. А для
этого надо обнародовать свое видение событий и выходов из нынешнего
положения, в чем-то отличное от фактических позиций Горбачева. Я не
призываю Вас становиться в прямую оппозицию к нему, не предлагаю
выдвигать какой-то антиперестроечный курс. Нет, все должно идти к
гой же цели - коренной переделке общества на прогрессивных, совре-
менных, демократических, социалистических началах. Но Ваше виде-
ние ситуации и путей выхода из нее должно быть более трезвым и глу-
боким, более смелым и последовательным, потенциально более эффек-
тивным, чем у Горбачева. И если оно будет оформлено в виде комплекс-
ной программы действий, она привлечет к себе умы и сердца людей.

К нашему общему несчастью, этого не случилось, хотя некоторую
попытку обозначить свое понимание степени остроты ситуации Нико-
лай Иванович предпринял. Под давлением осложняющегося положения
в обществе и стране он 18 июля 1989 г. весьма критически выступил на
совещании первых секретарей ЦК компартий союзных республик, край-
комов и обкомов КПСС. Оно было собрано вместо Пленума ЦК, и иног-
да мне кажется, что такая подмена произошла не случайно: горючего
материала для критики Горбачева накопилось уже более чем достаточ-
но, но правовой основы для возможных организационных выводов со-
вещание в отличие от Пленума не имело. Как бы то ни было, но обосно-
ванная тревога за судьбу перестройки, за разъедающие партию тенден-
ции, за неадекватную в этой обстановке позицию Генерального секрета-
ря открыто прозвучала из уст Председателя Правительства. И что же,
спросите, может быть, вы? Да ничего, если не считать звонков и записок
Н. И. Рыжкову с одобрением его выступления, с одной стороны, а с дру-
гой - откровенного (даже демонстративного: когда он занял свое место
между Горбачевым и Шеварднадзе в президиуме совещания, оба как по
команде отвернулись от него) недовольства Генсека и его окружения.
Подчинить их деятельность задаче выхода из всеобъемлющего кризиса
не удалось.

Все более разрушительный характер происходившего в стране под-
толкнул меня к тому, чтобы в январе 1990 г. написать и передать А. И.
Лукьянову (немного позднее и Н. И. Рыжкову), можно сказать, отчаян-
ную записку «К вопросу о выходе из сложившейся в стране ситуации» -
одну из последних, наверное, до ухода на пенсию попыток побудить
руководство принять срочные меры для спасения перестройки, а с нею
и страны. Это был жесткий документ, программа конкретных - из 10
пунктов - совместных действий всех ветвей власти. Не пересказывая
его, отмечу лишь, что там говорилось, в частности, о перспективе выхо-
да ряда республик из Союза и, следовательно, неизбежной при этом ломке
народно-хозяйственных связей и миллионов человеческих судеб; о том,
что партии надо выступить самой с предложением отменить 6-ю статью
Конституции (о роли КПСС в обществе), не дожидаясь, когда это реше-
ние будет вырвано силой; о необходимости создать новые обществен-
ные структуры типа комитетов защиты перестройки или комитетов за-
щиты общественного порядка, ибо без такой реальной опоры на массы
власть в стране вряд ли удержится; о неотложной задаче создать прави-
тельственные каналы на Центральном телевидении и Всесоюзном ра-
дио; о возможности перехода от федерации к конфедерации республик и
т. д. (см. Приложения). К документу прилагалась маленькая записка лич-
ного - по форме - характера, адресованная А. И. Лукьянову. Примерный
текст ее был таков: «Толя, доколе же партия и государство будут, закрыв
глаза и заткнув уши, сидеть в окопе, по которому елозит танк с надпи-
сью на борту «МДГ»1, и ждать, когда осыпающаяся земля завалит их
окончательно и бесповоротно?!» (Недавно я спросил Анатолия Ивано-
вича, не сохранилась ли у него эта записка. «Что ты! - ответил он. -
Записку помню, но я ее тогда же уничтожил: дорого бы она тебе обо-
шлась, попав в чужие руки...»)

Увы, меньше чем через месяц массовые митинги в Москве, прове-
денные оппозицией в конце февраля, показали, насколько обоснован- 1

1 Межрегиональная депутатская группа.
ными были высказанные тревоги и внесенные предложения. Казалось
бы, всем и каждому не могло не стать очевидным: время вольной или
невольной беззубости прошло; выход - в организации немедленного
широкого контрнаступления на деструктивные силы; никакое мало-маль-
ски заметное антисоциалистическое, антисоветское, антиперестроечное
выступление не должно остаться без честного научного анализа и без
разъяснения широкой аудитории, в том числе в ходе острых, откровен-
ных публичных дискуссий, подлинного смысла очередной лжи и подло-
сти; необходима всесоюзная «школа» современного самостоятельного
политического мышления для огромных масс людей. Но нет - грязный
псевдодемократический поток продолжал литься со страниц множества
изданий, не встречая сколько-нибудь серьезного идеологического про-
тиводействия. Это и понятно: ведь теперь оно уже не могло сводиться к
бесконечному повторению одних и тех же надоевших за десятки лет
пропагандистских штампов, порожденных зачастую однобокими или
даже лживыми утверждениями сталинской историографии. Их публич-
ное использование, да еще в прямой полемике на всю страну с носите-
лями информации противоположного толка, было бы в тех условиях рав-
нозначно всенародно совершенному харакири. И не потому ли съежи-
лась и умолкла наша официальная пропаганда, особенно по вопросам
исторического характера, что она не владела должным образом реаль-
ными фактами из прошлого партии и страны и не имела сколько-нибудь
серьезного опыта живой, глаза в глаза, дискуссии с идеологическим про-
тивником?

КПСС расплачивалась позором за то, что ее руководители в течение
30 с лишним лет после доклада Хрущева на XX съезде о культе Сталина
не только не возглавили работу по очищению общественного сознания
от этого антикоммунистического по своей сути явления и выкорчевыва-
нию его из партийно-государственной практики, но, напротив, всячески
препятствовали их оздоровлению. Сталинская мертвечина своим труп-
ным ядом все больше и больше отравляла партию и государство и в кон-
це концов подвела их к гибели. И уж если какие-то силы, даже сомни-
тельные или отталкивающие сами по себе, начали процесс разоблаче-
ния прежних мифов и восстановления исторической истины (делая это
тоже с огромными передержками, только в противоположную сторону),
политически мудрое руководство возглавило бы его и повело за собой,
выбирая правильные направление и темп и сводя, насколько это воз-
можно, к минимуму неизбежные издержки. Но где оно было тогда, та-
кое руководство?

Возникшее в стране положение в конечном счете явилось законо-
мерным следствием крупнейшего, всемирно-исторического масштаба,
не сразу и немногими в стране и мире осознанного фатального провала
сталинского и послесталинского руководства партией, государством,
обществом: сначала из системы объявленного социалистическим строя,
подлинно гуманистического и глубоко демократического по его приро-
де, были насильственно отъяты (или в связи с Гражданской войной и
особенностями нашей дальнейшей истории отсутствовали изначально?)
эти его коренные черты, затем они по существу не были ему возвраще-
ны (или в нем не взращены?), а когда абсолютная необходимость в них в
какой-то степени стала очевидной, оказалось, что время для кардиналь-
ных перемен упущено.

Еще раз повторю: социализм и демократия неотделимы, и его разви-
тие как общественного строя равнозначно по существу ее расширению и
углублению. Так считал - и был прав! - Ленин. Сталин же построил госу-
дарство по сути антидемократическое, а значит, строго говоря, и несоциа-
листическое. Какое - об этом в последней главе книги. Здесь же важно
одно: как социальный институт, государство с формальной демократией
неспособно к саморазвитию, оно застывает в навязанных ему формах и в
исторической перспективе обречено на неотвратимое поражение в гонке
со временем. Этого не поняли ни Сталин, ни его преемники (разве что
кроме успевшего только поставить вопрос о необходимости разобраться
в действительной природе нашего общества Ю. В. Андропова и - при
всех его слабостях и ошибках - Горбачева). Итог такой сохранявшейся
теоретической и политической куриной слепоты общеизвестен.

Колокол громкого боя, тревоги за будущее социализма и государства
должен был будить мысль общества, и прежде всего руководства парти-
ей и государством, давным-давно, еще десятки лет тому назад, но имен-
но тогда язык у него был вырван напрочь. М. С. Горбачев со своей ко-
мандой вернули звучание колоколу истории, но вскоре выяснилось, что
то был уже глас прощания с эпохой социализма, каким мы его себе пред-
ставляли, и с теми, кто встал в тот момент у руля власти. И хотя основ-
ные условия для такого краха создавались задолго до появления этой
команды на политических вершинах, но именно с именами ее членов
судьба связала завершение величайшей, героической и трагической по-
пытки построить общество социальной справедливости. Истины ради
придется отметить, что, открыв шлюзы гласности, начав процесс реаль-
ной демократизации жизни общества, провозгласив исторически неиз-
бежную перестройку, за что будущее, бесспорно, воздаст им должное,
они приступили к ней слишком робко и в целом без четко продуманной
и последовательной программы действий. (Говорю об этом, отдавая себе
отчет в политических трудностях, с которыми не могли не считаться
Горбачев и другие реформаторы, но, увязнув в тактике, они потерпели
поражение и в стратегии.) Однако главная беда состояла не столько в
тех или иных субъективных промахах, допущенных ими, а в том, что
попытка вернуть считавшемуся социалистическим обществу его под-
линную природу произошла лишь после того, как уже начали шататься
сами его устои - от экономических до нравственных.

Пойдет ли кому-нибудь и когда-нибудь на пользу этот жесточайший
урок истории? Ведь его действительное содержание, мне кажется, до
сих пор в должной мере не понято. По крайней мере, сколько-нибудь
серьезного анализа этой проблемы мне на глаза не попадалось. Пожа-
луй, удивляться тут нечему: правые не желают видеть исторической про-
грессивности существовавшего в стране общественного строя, поскольку
они его уничтожили; левые не решаются признать принципиальные
ошибки в попытке осуществить идеалы социализма на практике, чтобы
не потерять наиболее консервативную часть своего электората; центри-
сты боятся быть обвиненными в сползании к первым или вторым, дабы
не подорвать своего альянса с исполнительной властью. И если до не-
давнего времени Политика нагло вытирала ноги о Научную Истину, осо-
бенно в обществоведении, то теперь она зачастую просто не замечает
ее. Не берусь судить, какой из этих двух подходов, если их вообще мож-
но сравнивать, лучше для Истории, а значит, и для нынешних и будущих
поколений...

Между тем наступило время, когда борьба с настоящими врагами
социализма, со сторонниками ликвидации Советского строя и возрож-
дения в нашей стране, казалось, навсегда оставшихся в прошлом капи-
тализма и класса буржуазии, должна была бы приобрести совершенно
конкретные идеологические и организационные формы. Размышляя над
этим, я вернулся в очередном документе к идее создать на Центральном
телевидении и Всесоюзном радио Государственные каналы, непосред-
ственным коллективным владельцем которых были бы ЦК, Президиум
Верховного Совета и Совет Министров СССР, чтобы превратить их, ка-
налы, в основное орудие борьбы против фальсификаторов истории стра-
ны, врагов социализма и единого государства. Уверенность в абсолют-
ной необходимости такого решения окрепла в связи с тем, что, глядя со
стороны на деятельность, а точнее, бездеятельность Отдела пропаганды
(вскоре переименованного в Идеологический), можно было понять: фак-
тически он как боеспособный орган перестал существовать (не знаю,
какие события там происходили, но некоторые его работники приходи-
ли ко мне с просьбой помочь им в трудоустройстве), а значит, по суще-
ству отмерла сама эта функция ЦК партии.

Однако очень скоро события в стране показали, что реагировать на
их развитие надо быстрее, политически жестче, разнообразнее и глуб-
же, чем это первоначально представлялось. На Телевидение и в Совет
Министров постоянно поступала информация, проходить мимо которой
хоть сколько-нибудь уважающая себя власть права не имела. Нарастав-
ший напор деструктивных сил, их атаки на Союзное Правительство с
целью окончательного развала государства и общества привели меня к
мысли о том, что в этих условиях организация Государственных теле- и
радиоканалов должна быть подкреплена более широким спектром дей-
ствий против разрушительных тенденций, и в середине лета 1990 г. я
предложил Николаю Ивановичу создать Комитет информации Совета
Министров СССР, поскольку размах предстоявшей работы, ее научная
основательность и политическая острота намного превышали возмож-
ности нашего Отдела информации.

Главная официальная задача новой структуры состояла бы в даль-
нейшей демократизации государственного управления и расширения
гласности в этой сфере, в широком ознакомлении советской и мировой
общественности с деятельностью Правительства СССР, его социально-
экономической политикой, направленной на формирование в стране эф-
фективного социалистического рыночного хозяйства. На деле же Коми-
тет предполагалось превратить в мощный аналитический и информаци-
онно-пропагандистский центр и в значительной мере возложить на него
важнейшую в сложившихся условиях и практически полностью утерян-
ную, как уже сказано, функцию Отдела пропаганды и всего ЦК - защи-
ты словом и делом социализма и государства. Председатель Совета
Министров сразу оценил эту идею, реализация которой представлялась
последним шансом перейти в широкомасштабное контрнаступление
против любителей обмазывать дегтем даже лучшие стороны и бесспор-
ные достижения советского прошлого и изничтожать все святое для ос-
новной массы населения, и поручил мне подготовить проект Постанов-
ления Правительства по этому вопросу. Сверхкраткий документ был
представлен его Председателю в тот же день. Дальнейший ход событий
- что стало, на мой взгляд, второй роковой ошибкой Н. И. Рыжкова - он
описал в книге «Десять лет великих потрясений»:

«Проект такого Постановления я направил в свой Секретариат для
подготовки к обсуждению Президиумом Совета Министров. А затем он...
как бы растворился в атмосфере кабинетов и коридоров здания Прави-
тельства. Несколько раз напоминал я своим, как мне казалось тогда, про-
веренным совместной работой помощникам об этом документе, требо-
вал ускорить его обсуждение, получал заверения в полной готовности к
этому, но, задавленный текущими событиями, так и не довел дело до
конца. И только позднее, вспоминая ход событий, понял: это был совер-
шенно сознательный саботаж, как уже сказано, жизненно необходимого
и для самого Правительства, и для страны решения.

Теперь уже неважно, чем руководствовались те два-три человека,
которые сумели проделать это. То ли они, донеся кому-то из партийных
«боссов» о нашем намерении, выполняли их указание, то ли получили
многообещающие предложения от лидеров оппозиции, то ли и то и дру-
гое совпало... Так или иначе, но, не совершив более решительного, сме-
лого поворота Правительства к самостоятельной, полномасштабной по-
литической и информационно-пропагандистской работе, мы проиграли
схватку, по существу не вступив в нее.

...Воистину, лучший метод обороны - наступление, но мы потеряли
время. И вместе со своим тогдашним «полководцем» потерпели всей
страной поражение в борьбе действительно исторического значения».

Все верно, в том числе и о «полководце», оказавшемся просто тем
самым обычным козлом, который ведет за собой на бойне ничего не по-
дозревающих быков и коров, - эта роль была отведена партии и всему
народу - под оглушающий удар молотом и нож живодера1, чьи обязан-
ности с таким успехом исполнили и продолжают исполнять современ-
ные отечественные «демократы». Это стало возможным потому, что, на-
чиная со сталинских времен, партию, каждое звено которой, от отдель-
ного коммуниста и низовой ячейки до Центрального Комитета, отучили
от самостоятельного мышления и самостоятельных, в рамках единого
общего направления, действий и приучили только к безоговорочному ис-
полнению воли и решений ее лидера. Она потеряла политическую мус-
кулатуру, перестала быть партией бойцов и реальным двигателем обще-
ственного прогресса. Из КПСС начался массовый отток ее членов, со-
стоявший не только из приспособленцев и карьеристов, но и из разоча-
ровавшихся в ней и не желавших, чтобы на них, пусть и совершенно
несправедливо, падала хоть какая-то тень ответственности за зловещую
сталинщину и другие негативные факты в деятельности тогдашних ру-
ководителей партии, которая, кстати, и была их главной, понесшей наи-
большие потери жертвой, а теперь стала, как и центральное Правитель-
ство, основной и первоочередной целью тех, кто ставил своей задачей
уничтожение существовавшего в стране общественного строя.

Вот почему и нужен был, на мой взгляд, Комитет информации, ко-
торый, опираясь на лучшие интеллектуальные силы страны, организо-
вал бы работу по противодействию врагам социализма и Советской
власти и объективно сыграл бы роль своеобразного Комитета спасе-
ния перестройки, а точнее, Комитета общественного спасения. Думаю,
что при боевой, честной и умной позиции сторонников далеко не со-
вершенного, не просто обильно политого, а насквозь пропитанного
потом и кровью миллионов людей, но нашего строя, ход событий мог
быть существенно иным и уж по крайней мере не столь катастрофи-
ческим.

Однако на пути реализации этой идеи был поставлен новый барьер
в виде затянувшегося подбора руководителя Комитета. Здесь вновь и
явно сказалось влияние тех же ближайших сотрудников Николая Ивано-
вича, не мытьем, так катаньем добивавшихся своих целей. Известный и
уважаемый в мире телевидения человек, приглашенный на эту роль, при
всех его выдающихся качествах, прежде всего организаторских, заведо-
мо не был и не мог быть политическим бойцом, да еще за подлинно
социалистические идеи, и он, вполне естественно для него в той обста-
новке, отклонил полученное предложение. Таким образом, вопрос, как
говорится, повис в воздухе, затем Н. И. Рыжков заболел и покинул свой
пост, и Комитет информации не был создан. Так был упущен последний
шанс остановить или хотя бы смягчить разгул политических страстей и
наиболее безболезненно для населения перейти к регулируемой рыноч- 1

1 Прошу извинить за незнание современной технологии забоя скота и наимено-
ваний тамошних должностей по штатному расписанию.
ной экономике. И жизнь страны покатилась дальше, не встречая препон,
с нарастающей скоростью под откос...

Что же касается меня, то при обсуждении проблемы создания Коми-
тета на базе Отдела информации Николай Иванович сказал:

- Ну а Льву Александровичу интересная работа в Совете Министров
найдется пожизненно.

Эти добрые слова остались втуне, так как вскоре после ухода Н. И.
Рыжкова я почувствовал, что мое пребывание в аппарате нового Прави-
тельства - Кабинета министров, его главе, моему старому приятелю и
соавтору по немалому числу работ, нежелательно. Изменились обстоя-
тельства и на второй моей работе: стало понятно, что значительная часть
телезрителей, одурманенных «демократическим» шабашем в прессе,
теперь меня не поймет, а главное, что очень скоро места на экране для
людей социалистических убеждений вообще не будет. И в день своего
65-летия, весной 1991 г. я подал заявления об отставке с обеих должно-
стей.

Так закончилась моя официальная рабочая жизнь и началось общее
с большинством населения прозябание в условиях, сложившихся на той
части нашей Родины - Союза Советских Социалистических Республик,
которая стала называться Россией. И я обращаюсь теперь уже к силам
небесным с мольбой о чуде - ее исцелении после всесторонней ампута-
ции, поскольку в жизни земной пока не вижу ни одной политической
силы, способной восстановить лучшее из искусственно отсеченного,
объединить оставшееся в стране и к тому же быстро вымирающее насе-
ление, возродить в нем дух коллективного созидания и тем самым пре-
вратить его, население, в единый, динамичный, устремленный к общей
цели народ, который станет подлинным творцом своей собственной Ис-
тории.
Глава 18

ОТ НАУКИ К ПОЛИТИКЕ И ОБРАТНО

Идеологические шаблоны и научное творчество. -
Сбывшееся предсказание. - Автор и редакторы. -
Трудовой, коллективистский, гуманистический. -

Лектор и слушатели. - «К нам едет Мистер Гласность!» -

Сергей Михайлович Крылов и его Академия. -
Ошибки прошлого - ориентиры для будущего.

Кажется, уже было упомянуто вскользь, что после окончания уни-
верситета и аспирантуры центр тяжести в моих интересах довольно
быстро переместился с чисто научных проблем на вопросы практичес-
кого применения политической экономии в разработке экономической,
а следовательно, и социальной политики партии и государства, в демок-
ратизации общества, его всестороннем развитии и наполнении социа-
листических форм реальным социалистическим же содержанием. Выс-
тупая по этому чрезвычайно широкому кругу вопросов, я считал себя
вправе предлагать свои работы читателям, зрителям, слушателям толь-
ко в том случае, если в каждой из них будет хоть что-то новое по сравне-
нию с уже известным им. Под этим углом зрения и попытаюсь взглянуть
на свое прошлое творчество, а точнее, на некоторые, почти наугад взя-
тые примеры из него, чтобы показать: и в тогдашних условиях, при упор-
стве и настойчивости, можно было в какой-то мере выходить за узкие
рамки не столько дозволенных формально, сколько сложившихся за де-
сятилетия традиционных уровня и характера научных и политических
выступлений. И это тут же подмечалось внимательными читателями,
телезрителями, радиослушателями, участниками различных дискуссий,
аудиторией в лекционных залах. Но, конечно, первыми знакомились с
авторскими работами и были самыми бдительными участниками твор-
ческого процесса их редакторы, зачастую выполнявшие прежде всего и
главным образом охранительно-идеологические функции. А в понима-
нии слишком многих из этой категории работников они сводились к
бесконечному повторению устоявшихся и во многом одряхлевших или
никогда не соответствовавших действительности шаблонов.

Вот несколько дополнительных штрихов к рассказанной в главе 13
истории статьи о роли политической экономии в выработке мировоззре-
ния человека. После всех многомесячных перипетий вокруг этой рабо-
ты она, подвергнутая неоднократным вивисекциям, появилась на стра-
ницах журнала «Коммунист» и даже сохранила часть нестандартных для
того времени идей: о вытекающей из самой природы материалистичес-
кой диалектики как метода научного анализа необходимости объектив-
ного, критического отношения к социалистической действительности,
к догмам, ведущим к застою, и к застою, ведущему к догмам; о преодо-
лении сложившейся практики изучения не конкретного живого и изме-
няющегося капитализма, а устаревшей его модели и не реальной дей-
ствительности нашего общества, а его идеализированной схемы; о на-
зревшей научной потребности выяснения наряду с качественными ха-
рактеристиками рассматриваемых экономических явлений количествен-
ной их стороны; о том, что «действенность экономической науки в ог-
ромной степени зависит также от ее тесной, органической связи с раз-
нообразными конкретными социологическими исследованиями... Уста-
новив качественную сторону изучаемых явлений, экономическая наука
с помощью математики выразит это качество с достаточной количествен-
ной определенностью, проверит правильность сделанных выводов в са-
мой гуще жизни, в той общественной среде, где, пробиваясь сквозь слу-
чайные отклонения, только и могут проявлять себя экономические зако-
ны, тенденции», и т. д.

Казалось бы, «муки творчества» и намного большие муки спасения
некоторых его результатов остались, наконец, позади. Но тут меня вы-
зывает умница, начитанный и просто хороший человек, он же наш глав-
ный редактор, и говорит:

- Вот у Вас в начале статьи вывешено чеховское ружье на стене -
отличительные черты коммунистического мировоззрения. Вижу, что в этой
характеристике каждая позиция внутренне логически переходит, перели-
вается в следующую: «оно, во-первых, научное, диалектико-материалис-
тическое; во-вторых, критическое, революционное; в-третьих, действен-
ное, творческое; в-четвертых, жизнеутверждающее, оптимистическое». Но
здесь нет главного - того, что оно тесно связано с жизнью!

- Этой характеристики в данном случае быть и не должно: ведь речь
идет об отличительных чертах, а не общих с другими мировоззрения-
ми. Например, Вы же не станете утверждать, что религиозное мировоз-
зрение не имеет корней в исторической действительности и поныне не
связано с повседневностью...

- Нет! Вы не понимаете: эта характеристика обязательно должна
быть! Без нее статья выйти не может, и эту формулировку я вношу в
текст...

Так укоренившийся пропагандистский штамп, сопряженный с ад-
министративной властью, в очередной раз оказался сильнее научной
логики. Некоторое утешение я нашел позднее в том, что стремление
мыслить и писать по политическим и идеологическим шаблонам интер-
национально и не обязательно зависит от общественного строя: через
три года известный американский советолог Ричард В. Аллен - в то вре-
мя руководитель отдела по изучению проблем коммунизма Центра стра-
тегических исследований в Вашингтоне - в книге «Мир или мирное со-
существование?», по-своему интерпретировав мою статью, обвинил ав-
тора в том, что он предлагает тенденциозно освещать современный ка-
питализм, его природу (хотя даже из пересказанного выше очевидно,
что было как раз наоборот). «Зато» в редакцию журнала со всех концов
страны пришло более семидесяти (!) откликов на статью, в том числе
коллективных, где рассказывалось, в частности, о широком обсуждении
ее на обществоведческих кафедрах университетов и институтов.

И тогда я вспомнил один из эпизодов лагерной жизни. Дело было во
время нашего пребывания в районе будущего города Междуреченска.
Однажды Л. Н. Гумилев сказал мне:

- Левушка, давайте-ка я погадаю Вам о будущем. Сделаем это по
древнебуддийскому способу - вслепую, по бугоркам руки. Но для этого
нам надо добыть пачку чая.

После некоторых бартерных операций пачка оказалась у него в ру-
ках, во взятом напрокат черном от копоти солдатском котелке был сва-
рен невероятной крепости напиток (так называемый «чифирь»), кото-
рый он весь выпил, сел на нарах по-турецки и, закрыв глаза, стал погру-
жаться в самого себя. Достигнув нужной стадии отрешенности от внеш-
него мира и самоуглубления, он, не открывая глаз, взял мою руку и стал
вращательными движениями кончиков пальцев, говоря современным
языком, снимать информацию (?) с бугорков ладони. Что уж виделось
ему, не знаю, но там, где его пальцы, переходя от одного бугорка к дру-
гому, прикасались к моей ладони, ее будто покалывали иголками. Так я
впервые почувствовал и узнал, что у человека есть биополе, которое
некоторым - или всем при желании? - удается сконцентрировать и на-
править в определенную точку. (Прошли десятки лет, и однажды я имел
неосторожность рассказать об испытанных мной ощущениях Президенту
Академии медицинских наук Н. Н. Блохину, на что тот прореагировал
однозначно отрицательно: «В биоэнергетику я не верю, и, пока стою во
главе Академии, она такой ерундой заниматься не будет». Однако те-
перь уже многие годы существуют экспресс-диагностика и даже лече-
ние различных заболеваний, основанные на измерении с помощью ком-
пьютеров импульсов тела человека в его акупунктурных точках.)

Тогда же, году в 52-м, мой предсказатель сообщил мне то, что потом
действительно сбылось, но последний бугорок он долго тер пальцами,
потом, явно недоумевая, открыл глаза и произнес:

- Ничего не понимаю: в конце жизни Вы будете кем-то вроде извест-
нейшего проповедника, религию, что ли, проповедовать какую-то будете?..

Я от души рассмеялся:

- Ну, Лев Николаевич, какую религию я могу проповедовать? Един-
ственную - марксизм-ленинизм...

И вот, когда пришли многочисленные отзывы на статью, я вспомнил
о предсказании Л. Н. Гумилева и стал думать о том, не являюсь ли уже
«известнейшим проповедником». Нет, не являюсь, правильно оценило
ситуацию сознание, и слава Богу: ведь разве может счастье жить срав-
ниться с каким-то ничтожным стремлением к известности, даже если
бы оно закралось в душу. Еще раз мне пришлось задуматься над слова-
ми Льва Николаевича через 11 лет, когда надо было принимать решение
о переходе на Телевидение. Было ясно, что регулярное появление на эк-
ране сделает любого, независимо от его воли и поведения, достаточно
узнаваемым, а ведь предсказание связывало это с окончанием земного
пути. Но желание изменить характер работы было настолько сильным,
что разум тут же нашел аргументы против суеверия и оправдал то, к
чему стремилась душа.

А что касается навязанной мне «накладки», то очищенную от нее
формулу я еще раз включил в одну из статей, опубликованных в «Прав-
де». Именно через эту главную в стране газету с многомиллионным ти-
ражом довелось ввести в научный и политический оборот, обосновав
их, мысли о том, например, что страна вступила в такой этап развития,
когда одним из важнейших его факторов стали (а точнее, должны стать)
социальные ускорители экономического роста; что среди них на первый
план по своему потенциальному значению выходят факторы социаль-
но-политические, прежде всего реальное участие широких масс людей в
тех или иных формах и на разном уровне государственного управления
и самоуправления; что исходным пунктом, основным звеном, ухватив-
шись за которое, говоря языком Ленина, можно вытащить всю цепь про-
цессов всесторонней демократизации общества, является всепроника-
ющая гласность (задолго до горбачевской перестройки). Конечно, и здесь
порой не обходилось без упорнейшей борьбы. Скажем, почти двухпод-
вальная статья «Динамизм советского общества» (1977 г.) появилась
после изнурительной шестимесячной схватки то ли с редакцией, то ли с
редактором, в руки которого она попала. Одну за другой присылали мне
бесчисленные верстки со множеством изменений текста, с которыми я
категорически не мог согласиться, ибо их смысл состоял в изъятии все-
го нового и его замене постыдными банальностями. И вот однажды, уже
много времени спустя, когда закончилась моя лекция в Институте Мар-
кса - Энгельса - Ленина и у нас с большой группой научных сотрудников
продолжался, так сказать, неофициальный разговор по затронутым в
выступлении вопросам, одна из его участниц спросила:

- А Вы знаете, что Ваша правдинская статья «Динамизм...» во всех
ее вариантах хранится в нашем архиве?

- Нет, впервые слышу. А почему ей и мне заодно такая честь оказана?

- О, мы хотели, чтобы будущие исследователи видели, что должен
был выдержать в наше время автор, добивавшийся опубликования
своих идей...

Очень многое в характере и уровне публикаций зависело от личнос-
ти и гражданской позиции не только главных, но и рядовых редакторов.
Скажем, в любимом Политиздате творческое общение с «моими» ува-
жаемыми редакторами было полезным и плодотворным, но с одним,
назовем его Т., запомнилось только с негативной стороны. На редкость
самонадеянный, он считал себя вправе чужие мысли заменять въевши-
мися в его сознание штампами. Одна моя работа вышла в свет искоре-
женной до неузнаваемости, поскольку заранее мне ее не показали. Пос-
ле этого я настаивал на том, чтобы любая правка была согласована со
мной, ибо не считал возможным отвечать перед читателями за не при-
надлежавшие мне формулировки.

Начиная с 1970 г. для сети партийной учебы и экономического об-
разования неоднократно выходила книга «Вопросы экономической по-
литики КПСС на современном этапе», в авторский коллектив которой
входил и я. А в конце 1978 г. или в начале 1979 г. В. А. Медведев в каче-
стве заместителя заведующего Отделом пропаганды ЦК пригласил меня
заглянуть к нему (я уже не был сотрудником аппарата) и предложил на-
писать учебник «Экономическая политика КПСС». Пришлось, однако,
сказать:

- Идея очень интересная, и я с удовольствием возьмусь за такую
работу. Но мне неудобно выполнить ее без Лёни. (Мы оба понимали, что
речь идет о Л. И. Абалкине.) Он давно и систематически занимается
этой проблематикой, у нас есть ряд совместных публикаций, с нею свя-
занных, и мне кажется, было бы неделикатно с моей стороны не вовлечь
его в столь близкое ему дело. Так что если ты не возражаешь, мы напи-
шем учебник вдвоем.

Вадим Андреевич согласился, но Леониду Ивановичу, в свою оче-
редь, показалось необходимым пригласить и другого товарища, а тот из
тактических внутриаппаратных соображений настоял на участии еще
двоих. Так авторский коллектив разросся до пяти, а в последнем изда-
нии книги, выходившей в течение ряда лет, аж до шести человек. Не-
смотря на это или благодаря этому, она, судя по отзывам и рецензиям,
все же получилась, но сначала...

Когда мои главы вернулись из Политиздата, где они попали в руки
того же Т., я был потрясен: редактор не понял даже, что это был новый
учебный курс, со своим предметом изучения, отличным прежде всего от
политической экономии как науки, но в то же время опиравшийся в сво-
ей теоретической части на нее. Последовательно провести четкую грань
между ними было непростой задачей, поставленной В. А. Медведевым
еще в «исходной» беседе и решенной нами с Л. И. Абалкиным и присо-
единившимся к этой работе позднее Б. Г. Владимировым, когда мы оп-
ределяли структуру книги и угол зрения, под которым подавался весь ее
материал. Редактор же выбросил из моих глав (других я не видел) всю
новизну и переписал их в духе примитивнейшего учебника политичес-
кой экономии, к тому же густо усеянного элементарными теоретически-
ми ошибками и просто глупостями. Тогда я выдвинул лозунг «Каждый
советский человек имеет право на собственную глупость!» и предло-
жил Т. публиковать свои идеи, если они у него есть, под его, а не моим
именем. Но, сожалею об этом до сих пор, я проявил и непростительную
мягкотелость: вместо того чтобы сразу настоять на отзыве такого «ре-
дактора», стал работать бок о бок с ним, объясняя неприемлемость его
правки и ища более разумные варианты обработки текста. Мы потеряли
на этом так много времени, а впереди оставалось еще столько требую-
щего восстановления изуродованного материала, что книга просто не
могла выйти к новому учебному году. Пришлось поставить перед руко-
водителем Отдела пропаганды ЦК Г. Л. Смирновым вопрос об издании
ее двумя частями, чтобы занятия могли начаться вовремя по первой из
них. Так книга и вышла в тот раз двумя выпусками в бумажной обложке,
а уж в следующих изданиях читатели получали ее сразу целиком и во
вполне пристойном оформлении.

Ограничусь этими примерами, поскольку надеюсь, что они вместе с
приведенными в других главах достаточно очевидно свидетельствуют:
даже в условиях господства догматизированного и поверхностного иде-
ологического благолепия можно и нужно было выходить на люди со све-
жим, не беспросветно зашоренным взглядом на вопросы теории и прак-
тики общественной жизни. И в этом отношении большая положитель-
ная роль принадлежала именно редакторам разного ранга. Позвольте же
назвать некоторых работников печати, творческое содружество с кото-
рыми было безусловно полезным для дела и навсегда оставило у меня
самые благоприятные впечатления. С глубокой благодарностью вспо-
минаю таких редакторов, как Елена Михайловна Аветисян, Дмитрий
Сергеевич Авраамов, Рада Никитична Аджубей, Константин Василье-
вич Ажаев, Виктор Григорьевич Афанасьев, Валентина Сергеевна Бако-
вецкая, Михаил Михайлович Беляев, Юрий Аронович Бжилянский,
Людмила Семеновна Боярская, Виктор Антонович Бударин, Валентина
Ильинична Бударина, Тарас Владимирович Бульба, Михаил Петрович
Габдулин, Владимир Сергеевич Глаголев, Любовь Михайловна Гарсиа,
Ольга Михайловна Грибанова, Владимир Прохорович Жидков, Ирина
Михайловна Кирсанова, Николай Яковлевич Клепач, Ева Львовна Ко-
ган, Татьяна Анатольевна Кравченко, Тамара Георгиевна Мартынова,
Надежда Владимировна Медова, Маргарита Ивановна Панова, Виктор
Иванович Пантелеев, Александр Прокофьевич Поляков, Надежда Арсе-
ньевна Полякова, Наталья Борисовна Приходько, Евгений Семенович
Чернов, Константин Константинович Яцкевич и многих других моих ува-
жаемых коллег по редакторскому цеху.

В каких бы изданиях ни появлялись мои работы и какой бы - науч-
ный, научно-публицистический, методико-пропагандистский - характер
они ни имели, их общая сверхзадача состояла в том, чтобы в разных
формах и по разным поводам снова, снова и снова привлекать внимание
к жизненной необходимости придать нашему обществу и свойственно-
му ему образу жизни реальное социалистическое, социально справедли-
вое содержание. Так, еще в одной из телепрограмм 1977 г., посвящен-
ной обсуждению проекта новой Конституции СССР, я высказал мысль о
том, что в идеале этому образу жизни присущи три взаимосвязанные
основные черты: он трудовой, коллективистский, гуманистический. (Все
остальные характеристики, встречающиеся в литературе, - демократизм,
социальный оптимизм и пр. - являются производными от них.) Это три-
единство и проводит водораздел между ним и любым иным (первобыт-
но-общинным, рабовладельческим, феодальным, капиталистическим)
строем с присущим каждому из них образом жизни. В более разверну-
том виде эти соображения были изложены, в частности, в журнале «На-
ука и жизнь», а позднее - в одной из глав учебного пособия «Экономи-
ческая политика КПСС». Ради движения к такому социализму и высту-
пал я в открытых и закрытых документах, в различных изданиях и с
докладами, телевизионных и радиопрограммах, лекциях, интервью и
других жанрах.

Итак, оставляю в стороне более двухсот только научных и научно-
публицистических работ общим объемом свыше двухсот пятидесяти
печатных листов и вкратце расскажу о реакции на разнообразные уст-
ные выступления в отечественных и зарубежных аудиториях. Для оцен-
ки работы в этой форме пропаганды идей перестройки (за много лет до
се объявления Горбачевым) у меня была своя шкала. После очередного
выступления дома обычно спрашивали, на какой срок я на этот раз наго-
ворил. Ответом было - «На все 25», «Лет на 15», а самая низкая само-
оценка звучала как «Не больше чем на 10, к сожалению». Конечно, эти
«шуточки» были отзвуками прошлого, когда за недозволенные речи от-
вечали по статьям Уголовного кодекса, причем 10 лет, в переводе с ла-
герного языка на обычный, «давали не за что». Но жизнь с оглядкой
имела под собой не только исторические корни. Все, наверное, еще по-
мнят: десятками лет и после Сталина политические разговоры велись
па кухнях, в ушах навязло: «Это не телефонный разговор»; а уж попыт-
ки понять сквозь завывание глушилок, о чем рассказывает зарубежное
радио, вообще считались чуть ли не антисоветскими деяниями1. В такой
обстановке прямое, честное, публичное слово о реальных проблемах
жизни общества и путях их решения, об исторической неизбежности и
безотлагательности коренных изменений в самой нашей действитель-
ности воспринималось аудиторией с огромным вниманием и уважени-
ем. После первого же выступления в Москве (до того я читал лекции за
рубежом) стала известна одна из самых дорогих мне оценок: «Вот это -
действительно лекция работника Центрального Комитета партии!»

В те годы интерес к поиску решений политических, экономических,
идеологических проблем развития нашего общества был огромен. 1

1 Придя на работу в Совет Министров, я обратил внимание Управляющего Де-
лами М. С. Смиртюкова на ту нелепость, что готовившиеся в Гостелерадио ежеднев-
ные сборники «Зарубежная радиоинформация» попадают на столы руководства стра-
ны с грифом «Секретно», в то время как граждане знакомятся с этими передачами
сколь угодно свободно, если не считать помех со стороны глушилок в районах их
действия. Михаил Сергеевич распорядился снизить уровень закрытости таких мате-
риалов до грифа «Для служебного пользования».
Просьбы выступить с лекциями, докладами, принять участие в дискус-
сиях поступали постоянно и из самых разных организаций - научно-
исследовательских и учебных институтов, крупных редакционных кол-
лективов и партийных комитетов, ведущих государственных учрежде-
ний, творческих объединений и т. д. Аудитория могла состоять из не-
скольких десятков и из нескольких сотен человек, когда залы были пере-
полнены. Встречи эти продолжались от двух до шести часов: два - лек-
ция, два - ответы на вопросы, два - продолжение обсуждения на пути от
кафедры до выхода из здания. Мы говорили тогда (т. е. начиная года с
1968-го), если попытаться максимально обобщить эти мысли, о реаль-
ных путях ликвидации разрыва между словом и делом в нашей действи-
тельности; о диктуемом ею фактически новом характере взаимоотно-
шений государства и личности; о путях сближения интересов, прежде
всего экономических, человека, коллектива и общества; о практическом
участии масс в управлении, особенно в области производства, экономи-
ки; о широкой и глубокой демократизации всех сфер жизни; о созна-
тельном, целенаправленном и всестороннем совершенствовании совет-
ского социалистического (а тогда мы воспринимали его именно таким)
строя; об исходном и важнейшем пункте этой исторической по значимо-
сти работы - всепроникающей не только критической, но и прежде все-
го конструктивной Гласности... Впрочем, об этих и многих других про-
блемах говорилось и в моих публикациях, но в лекциях они звучали и
более детально, и более эмоционально.

Бесконечно благодарный своим доброжелательным, внимательным
и чрезвычайно активным слушателям-собеседникам, скажу вместе с
тем, что выполнял эти свои, можно сказать, общественные обязаннос-
ти главным образом из чувства гражданского долга, поскольку наибо-
лее привлекательной формой деятельности для себя всегда считал ра-
боту с пером в руке. (Правда, некоторые лекции, доклады, сообщения
потом оказывались опубликованными в отечественных и зарубежных
изданиях.) В надежде на то, что вы, уважаемые читатели, не посетуете
на меня за почти интимное признание, скажу: самой нелюбимой фор-
мой работы было для меня выступление на телеэкране. Выбор пробле-
мы, ее изучение, подбор фактического материала, его трансформация для
обсуждения по телевидению - этим можно было заниматься хоть круг-
лые сутки, но, когда предстояло записывать передачу или идти на пря-
мой эфир, тут нужно было брать самого себя за шиворот. Более того,
если в течение двух-трех месяцев приходилось заниматься исключи-
тельно телевидением, у меня возникало почти физическое ощущение
растущей... глупости, и я хватался за давно отложенную очередную
или, чаще, внеочередную литературную работу, которая требовала об-
ращения к науке и «выворачивания мозгов наизнанку», но зато приво-
дила голову и душу в более или менее сносное состояние. В какой-то
мере спасению от самого себя помогали, конечно, и лекции, особенно
за рубежом.
Несколько слов об этом странном, именно там и не мной одним мно-
гократно испытанном состоянии, суть которого можно было бы опреде-
лить, наверное, как полную раскованность и вследствие этого полет
мысли. Думаю, причиной такого состояния было ощущение того, что по
тебе, по твоему выступлению люди будут судить и о нашей стране, ее
интеллектуальном уровне, ее открытости и честности, способности к
прогрессу во всех областях жизни. И это где-то в подкорке засевшее
ощущение вызывало огромный прилив сил и такую сосредоточенность
на решении стоявшей перед тобой задачи, что ты ее выполнял на макси-
мально возможном для тебя уровне. Скажем, в одной из поездок в За-
падную Германию - она состоялась по приглашению доктора Дитриха
Шперлинга, председателя Федерации обществ «ФРГ - СССР» - за десять
дней с помощью прекрасного организатора, переводчика и просто дру-
га, первого секретаря Посольства СССР А. А. Богушевского довелось
два десятка раз выступить в самых неординарных аудиториях - от депу-
татов Бундестага и ландтагов до солдат и офицеров Бундесвера, от про-
фессоров и преподавателей Гёттингенского университета до лидеров
Объединения немецких профсоюзов, от влиятельных журналистов до
крупных бизнесменов и т. д., дать пять интервью для газет и радио и, как
обычно, прочитать лекцию в нашем Посольстве. Происходило это в пору
вспыхнувших надежд, связанных с перестройкой в нашей стране, и пос-
ле первого же выступления с легкой руки главного редактора известной
газеты «Франкфуртер Рундшау» впереди нас с Анатолием Андреевичем
шла молва: «К нам едет Мистер Гласность!» Да, с таким подъемом и в
таких жаждущих свежей и всех интересующей информации аудиториях
можно было выступать, только свято веря в начало новой, светлой эры в
жизни своей страны...

Надеюсь, однако, никто не подумает, что взлет духа в связи с нача-
лом долгожданной перестройки отнял или затмил критический разум.
Напротив, аналитический подход к любой теме стал для меня еще бо-
лее принципиальным условием любого выступления как внутри стра-
ны, так и вне ее. Это было продиктовано прежде всего опасением за
судьбу перестройки, за наше будущее. Возьмем выдержку (и то в со-
кращении) из доклада «Перестройка: проблемы и перспективы» в Ко-
пенгагене на Втором симпозиуме Нильса Бора весной 1989 г. (опубли-
кованного в материалах этого всемирного съезда крупнейших физиков
мира): «...При отсутствии собственного исторического опыта жизни в
условиях, к которым мы стремимся, процессы демократизации и эко-
номического переустройства идут не только крайне противоречиво, но
и более медленными темпами, чем те, которые были намечены. Все
хотят как можно скорее получить блага перестройки, хотят жить по-
новому, жить лучше, но далеко не все хотят и умеют работать по-
новому, с высокой степенью организованности, самодисциплины, от-
ветственности. Приведу несколько примеров противоречивости нашей
сегодняшней ситуации.
...В экономике, поскольку здесь непосредственно затрагиваются са-
мые ощутимые, материальные интересы людей, противоречия жизни
еще острее и нагляднее (ранее в докладе был фрагмент о политике. -
Л. В.). Вот лишь некоторые из них - сверх тех, о которых я уже сказал
чуть раньше: на многих предприятиях, получивших самостоятельность,
в погоне за прибылью «вымываются» дешевые товары, под разными
предлогами повышаются цены на оставшуюся продукцию, рост зара-
ботной платы буквально скачкообразно оторвался от роста выпуска
продукции и производительности труда; сокращение численности ра-
ботников высших звеньев хозяйственного аппарата на 600 тыс. чело-
век обернулось тем, что на других этажах управления она увеличилась
на 700 тыс., т. е. аппарат не сократился, а вырос; ликвидируемый дик-
тат центра пытаются подменить диктатом республиканских и прочих
органов управления, находящихся этажом или несколькими этажами
ниже, и т. д.

...Нам нужно лишь одно: непрерывно и ускоренно двигаться вперед,
полностью и окончательно освобождаясь от наследия прошлого и со-
здавая новое общество - трудовое, коллективистское, демократическое1,
гуманистическое. Мы хотим ликвидировать сложившееся за десятиле-
тия господства командно-бюрократической системы управления отчуж-
дение человека от собственности, от власти и даже от многих достиже-
ний отечественной и мировой культуры.

Путь к решению этих задач труден, в каких-то деталях, поворотах
не во всем предсказуем, препятствий несопоставимо больше, чем это
представлялось в апреле 1985 г., - и все же другого варианта, чем прой-
ти до конца этот, можно сказать, крестный путь, у нас нет».

Увы, движение к обществу социальной справедливости (приходится
повторить неоднократно сказанное) было прервано. Страну, народ под
усыпляющее пение «демократических» сирен повели и привели на ка-
питалистическую бойню.

Завершаю эту короткую главу небольшим дополнением к рассказан-
ному в других местах книги о закрытых, не публичных формах творче-
ства в виде проблемных, аналитических записок руководству партии и
страны. Наиболее полное собрание таких документов из числа непос-
редственно относящихся к перестройке оказалось у А. И. Лукьянова. И
вот в году, скорее всего, 90-м он позвонил мне и спросил, не могли ли бы
мы сейчас встретиться. В его кабинете Председателя Верховного Сове-
та СССР у нас состоялся такой разговор.

- Обстановка в стране становится все сложнее, и я хотел бы вернуть
тебе твои перестроечные документы... 1

1 Учитывая специфику аудитории, я в этом случае ввел в характеристику социа-
листического общества этот четвертый элемент, хотя, по-моему, он должен нахо-
диться на следующей по сравнению с тремя другими ступени логики.
- А разве вы уже выполнили все, что там написано? - вроде бы в
шутку спросил я.

- Да ты меня, оказывается, недооцениваешь! - в том же тоне отве-
тил Анатолий Иванович. - Пойдем...

К кабинету примыкало помещение, в начале которого стоял огром-
ный сейф. Его хозяин с некоторым усилием открыл дверь невероятной
толщины и, показывая на внушительную стопу бумаг, добавил:

- Вот смотри: здесь в копиях все двадцать твоих материалов. Так
что не волнуйся - и жизнь, и работа продолжаются...

Прошло лет десять, и теперь эти документы в их первозданном виде
находятся в государственном архиве.

Нужно сказать, что наша действительность нет-нет да и подбрасы-
вала проблемы, мимо которых пройти было совершенно невозможно.
Например, весной 1977 г. мне на Телевидение позвонил взволнованный
Сергей Михайлович Крылов - генерал-лейтенант, начальник Академии
МВД СССР и мой друг:

- Лев Александрович, мне надо немедленно повидаться с Вами!

- Вы можете приехать на Телевидение?

- Да, выезжаю тотчас.

Машина у него была «всепроходная», со спецсигналами, от которых
шарахались другие автомобили, и буквально минут через двадцать, если
не раньше, он с места в карьер изложил суть дела:

- Мне только что стало известно о записке Брежневу академика та-
кого-то и доктора экономических наук такого-то (Сергей Михайлович,
конечно, упомянул и фамилии, я же их не называю, поскольку сам ее не
видел. -Л. В.). Они утверждают, что американцы разочаровались в элек-
тронно-вычислительной технике, и поэтому мы можем позволить себе
свернуть ее разработку и производство, требующие огромных вложе-
ний при малой (тогда. - Л. В.) отдаче, а сэкономленные средства напра-
вить на рост уровня жизни народа. Это же страшная диверсия, за кото-
рую ЦРУ должно выдать авторам по Пурпурному сердцу, - она может
привести страну к катастрофе! Выручайте, Лев Александрович: Бреж-
нев записку прочитал, очень одобрил и дал указание рассмотреть ее на
Политбюро. А оно состоится, как всегда, в четверг, через два с полови-
ной дня. Нужно срочно написать аргументированный контрдокумент и
положить его поверх этой подрывной записки. Я готов предоставить Вам
весь материал, которым располагаю. А затем, если Вы сумеете такой
документ подготовить, каждый из нас по своим каналам сделает все,
чтобы он попал в руки Брежнева и изменил его позицию.

- Программа действий ясна. Правда, я никогда всерьез проблемати-
кой ЭВМ не занимался и не очень пока в ней разбираюсь, но кое-что по
этому поводу у меня тоже есть. Немедленно пришлите мне все, что име-
ете и что сможете достать, - открытые и закрытые материалы, а через
дснь-полтора мы снова встретимся и обсудим контрзаписку.
В общем, пришлось мне срочно, в считанные часы «подучиться» по
отечественным и зарубежным материалам по этой проблематике и сесть
за подготовку документа «К вопросу о перспективах развития электрон-
но-вычислительной техники в СССР и капиталистических странах». Он
получился плотным, насыщенным фактами, позволившими сопоставить
положение дел в этой области в США, Западной Европе и Японии, с
одной стороны, и в СССР - с другой, показав тем самым степень нашего
недопустимого отставания по каждому из основных узлов решения став-
шей перед страной гигантской проблемы. Вывод же был, можно ска-
зать, шире исходной задачи: энергичная ликвидация отмеченных недо-
статков, а не свертывание выпуска ЭВМ, - таков единственно возмож-
ный путь превращения производства этой техники «в высокодоходную
отрасль экономики, в мощное средство повышения ее эффективности;
таков единственно возможный ответ на вызов, брошенный нам Западом
на этом важнейшем направлении научно-технического прогресса. Прак-
тика показывает, что серьезный успех, особенно в хозяйственной, соци-
альной сферах, электронно-вычислительная техника приносит только
тогда, когда она становится органическим элементом современной, на-
учно обоснованной системы управления производством и обществом в
целом, способной к динамичному развитию и постоянному совершен-
ствованию».

Ну а затем была проведена «оргработа». Не помню точно, по каким
каналам, скорее всего через «своего» министра Н. А. Щелокова, Сергей
Михайлович передал экземпляр записки для Брежнева, а я в порядке
подстраховки вручил еще один И. П. Помелову для его шефа, члена По-
литбюро Кириленко. Так или иначе, документ сработал, и ложная идея
была отброшена (хотя дело до создания «современной, научно обосно-
ванной системы управления производством и обществом в целом, спо-
собной к динамичному развитию и постоянному совершенствованию»,
к нашей общей беде, так и не дошло).

...Сергей Михайлович Крылов был человеком редкостным во мно-
гих отношениях. Полнее всего мне удалось охарактеризовать его в доку-
ментальном фильме Э. Церковера и Ю. Туталашвили «Выстрел в себя».
Первоначальный вариант этой работы содержал слишком много моего
текста, и пришлось попросить режиссера сократить его, но при этом я
не догадался сохранить для себя, а значит, и для читателей этой книги
целиком те размышления об ушедшем друге. Ушедшем потому, что, зат-
равленный ненавидевшим его Чурбановым - зятем Брежнева и поэтому
первым заместителем министра внутренних дел СССР, Сергей Михай-
лович покончил с собой в комнате отдыха рядом со своим служебным
кабинетом в Академии МВД СССР. И это не было проявлением слабос-
ти духа, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что он сумел выстре-
лить себе в сердце дважды. Напротив, этим поступком он, подобно офи-
церам далекого прошлого, когда Честь была не только словом, а и глав-
ным принципом жизни, такой высшей ценой защитил свое доброе и свет-
лое имя.

Фантастически энергичный и работоспособный, в любом возрасте и
на любой должности стремившийся к новым и новым знаниям и умев-
ший постоянно обогащать ими любой участок своей кипучей и разнооб-
разной деятельности, С. М. Крылов оставил глубокий след в истории
развития органов внутренних дел страны. Насколько мне известно, по
инициативе Сергея Михайловича, блестящего организатора, был создан
Штаб МВД СССР - центр информационно-аналитической, организатор-
ской и контрольно-инспекторской работы всей этой системы, который
он и возглавил. С его именем связан научный, обществоведческий под-
ход к анализу преступности, разработке методов ее прогнозирования и
борьбы с нею не просто как с суммой отдельных правонарушений, а как
с естественным социальным явлением, вырастающим из самой действи-
тельности (в чем мы, к слову, с первых же минут нашего знакомства
обнаружили полное единство взглядов как и вообще на природу нашего
общества и державших его в тисках проблем).

Особенно ярко его стремление построить деятельность всех струк-
тур, входящих в систему министерства внутренних дел, на серьезной
научной базе проявилось в созданной тоже по его инициативе Академии
МВД СССР - первого в истории правоохранительных органов мира уп-
равленческого высшего учебного заведения. И опять-таки он его и орга-
низовал, для чего потребовалась действительно адова работа всего тща-
тельно подобранного им коллектива. В годы, когда Академией руково-
дил С. М. Крылов (1974—1979), она очень быстро стала одним из самых
авторитетных научно-учебных учреждений Москвы. «По инициативе
начальника Академии в ней были созданы Научный центр проблем уп-
равления и Организационно-методический центр передового опыта уп-
равления органами внутренних дел. С трибуны научных конференций,
проблематика которых носила по необходимости широкий социальный
характер, выступали академики, ученые самых разных отраслей науч-
ного знания: философии и кибернетики, экономики и социологии, пси-
хологии и права, педагогики и этики, наконец, собственно управления.
Рядом с учеными делились своим опытом выдающиеся руководители
различных отраслей народного хозяйства, культуры, правоохранитель-
ной системы. Вниманием, которым была окружена Академия, она была
обязана в первую очередь личности начальника, его интеллекту, эруди-
ции, вдохновенности, творческому дерзанию» (из вступительной статьи
и изданной через двадцать лет после его гибели книге «Избранные тру-
ды» С. М. Крылова).

Но не только науку, а и культуру в таком же широком смысле слова
насаждал Сергей Михайлович в практике советских органов внутрен-
них дел. И это тоже с особой наглядностью проявилось в деятельности
Академии. Идешь по ее коридорам и слышишь: за этой дверью идет
иекция по уголовно-правовой психологии, а за другой - по прикладной
математике, за следующей - по организации профилактики правонару-
шений, а еще за одной - по русскому языку и литературе... Огромную
роль в расширении кругозора слушателей Академии играл организован-
ный в ней Народный университет культуры во главе с всемирно извест-
ным и всенародно любимым композитором Арамом Ильичом Хачатуря-
ном. Кафедры университета возглавляли крупнейшие мастера искусст-
ва. Однажды я спросил Сергея Михайловича, почему он так заботится о
том, чтобы слушатели Академии регулярно посещали театры, концер-
ты, музеи и т. д. Его ответ запомнился мне навсегда:

- Я хочу создать такой корпус высших офицеров органов охраны
общественного порядка, для которых преступить закон, поднять руку на
человека было бы внутренне невозможно, поскольку сама личность, ее
жизнь, права и достоинство всегда оставались бы в их сознании и душе
безусловной нравственной ценностью.

И вот это-то уникальное творение С. М. Крылова - Академию - по
существу стали уничтожать с помощью инспекторской проверки во гла-
ве с Чурбановым. Цель была двуединой: главная - дискредитировать
ее начальника, а заодно и идеи, воплощенные в ней. В сохранившемся
черновике записки Сергея Михайловича, опубликованной в упомяну-
той книге, говорится, в частности: «Да, это не традиционный вуз. Его
сравнить не с чем. Но это именно тот вуз, который нужен времени,
нужен органам внутренних дел... Проверка идет под флагами вернуть
Академию к Высшей школе (на базе и над которой она выросла. -
Л. В.)... сделать из Академии ординарный милицейский вуз. Все, что нео-
бычно, все, что ново, не только берется под сомнение, а высмеивается.
Скажем, зачем нам нужны математические методы управления? Зачем
нужна кафедра литературы и искусства? Зачем нужна общая теория
управления? и т. д. и т. п. Я нахожусь в положении человека, обвиняе-
мого в каких-то отступлениях, в каких-то грехах, потому что иду не по
тому пути, по которому до этого времени шла Высшая школа. Но этот
путь сформулирован не мною, этот путь сформулирован временем,
властным требованием жизни... атакуют Академию, потому что это
новое, необычное, смелое... мы построили великолепную Академию,
которой можно гордиться... И вот теперь эти менялы бесчинствуют в
нашем храме».

Да, когда варварски уничтожают храм, возведенный из самой души
твоей, изгоняют его строителей и служителей, публично поносят нахо-
дящиеся в нем святыни, а тебе, по чьему проекту он создан, связываю)
руки и затыкают рот, остается один способ донести до мира твой молча-
ливый крик: «Это ложь!» - уйти из жизни так, чтобы никто не мог скрыть
эту твою предсмертную боль отчаяния и, может быть, тем самым хоть
стены храма и кого-то из в нем священнодействовавших сохранить для
будущего. На такую последнюю жертву не всякий решится. Сергей
Михайлович сделал это, как уже сказано, ради чести - своей и любимой
Академии.
Среди прочих присущих ему замечательных качеств был и незау-
рядный дар педагога и воспитателя. В частности, он обладал умением
так возвысить человека в глазах его собственных и окружающих, что
тот невольно начинал тянуться к этому идеализированному образу. Сде-
лайте, пожалуйста, очень, очень большую скидку на это качество Сер-
гея Михайловича и вчитайтесь в его предсмертное письмо. В нем сказа-
ны слишком хорошие слова обо мне, и поэтому я долгое время не считал
возможным опубликовать его целиком. После многолетних колебаний
все же решаюсь на такой шаг, потому что каждая строка этого докумен-
та говорит о его авторе намного больше, чем об адресате, а письмо в
целом показывает обстановку, продиктовавшую генералу его трагичес-
кое решение:

«20.04.79.

Дорогой друг, Лев Александрович!

Это мое посмертное письмо я адресую тебе. Среди многих людей,
которые меня окружали, я выбрал тебя, так как ты, на мой взгляд,
воплощаешь идеалы, к которым стремится все светлое, все честное,
все настоящее.

Ты светел и истинен, как настоящий коммунист. Ты вдохновлял меня
до последней минуты.

Скажу тебе в свой предсмертный час: я верил в идеалы, но они ра-
стоптаны; я верил в справедливость, но она распята; я верил в то, что
только труд и честь определяют ценность человеческой личности, но
это оказалось глубоким заблуждением. Я, идеалист и романтик, ока-
зался в этом мире банкротом.

Нет сил жить. Если у человека убита вера и надежда, он труп.

Господи! Как я работал! Как горел, как боролся! И чем благороднее
была цель, чем вдохновеннее труд, тем больше ненависть власть иму-
щих.

Я оплодотворил своим талантом и фантастическим трудом ин-
теллектуальную пустыню органов внутренних дел. Я сделал обществен-
ной величиной это ничтожество, имя которому Щелоков, - и за все
это я плачу жизнью. Этот мир не достоин лучшей доли. Это мир ра-
бов, холуев и карьеристов.

Прощай! Жизнь - это торжество истины. Если она убита, насту-
пает маразм, а значит и смерть.

Не забывай моей семьи.

Счастья тебе и успехов.

Любящий тебя

С. Крылов.

Р.8. Смерть - ведь это тоже борьба за жизнь».

Сергей Михайлович Крылов сделал очень много для того, чтобы в
общественном сознании созрело ощущение исторической необходимо-
сти коренных перемен в нашей стране, чтобы началось практическое
движение в этом направлении. И можно без преувеличения сказать, что
он был одним из провозвестников будущей - загубленной, как мы зна-
ем, - перестройки всей нашей жизни во имя всеобщего материального
достатка, высокой духовности и социальной справедливости.

Может быть, кто-нибудь из читателей скажет: ну, хорошо, немало
людей пытались каждый на своем участке ускорить наше движение к
таким благородным целям - и какова же судьба всех этих усилий, выли-
вавшихся в многочисленные документы, лекции, статьи, учебники, ра-
дио- и телепередачи и прочие формы выступлений за придание социа-
лизму его подлинной природы и облика, которые по всему свету делали
и делают его, в идеале конечно, общественной системой, притягатель-
ной для огромной части человечества? Ведь все равно рухнули в тарта-
рары и государство, и строй, и даже идеалы прежней эпохи. Ответить на
такой гипотетический вопрос могу только за себя самого: нет, совер-
шенно не жалею ни о каких усилиях, даже вроде бы напрасных. И с
личных, и с более широких позиций. Потому что, пытаясь объяснить
проблемы развития советского общества другим, я, надеюсь, глубже и
конкретнее понял их сам, а главное, потому что не предупреждать его
настойчиво о нарастающей опасности гибели и не предлагать ему пути
спасения было бы постыдной линией поведения в собственных глазах и
настоящим предательством своей страны и существовавшего в ней строя.
Всю жизнь я защищал эту систему, лучше которой человечество пока не
«придумало» ничего, - если говорить об идеале, а не о сталинской его
интерпретации на практике. Всячески способствовать тому, чтобы рас-
шевелить, освободить от примитивных и ложных сталинских догм, ду-
ховно раскрепостить мышление значительной части населения, расши-
рить ее представление о социализме как обществе социальной справед-
ливости, ради движения к которому стоит жить и работать, - таков лейт-
мотив моих основных публикаций. И если я о чем-то сожалею, то не о
том, что на них были потрачены десятки лет, а о том, что какие-то выс-
тупления могли быть более глубокими и сильными и что еще многое из
задуманного самим или предложенного издателями так и осталось из-за
вечного цейтнота нереализованным.

Этими соображениями позвольте завершить, говоря словами Деточ-
кина из фильма «Берегись автомобиля!», мой краткий «отчет о проде-
ланной работе». Краткий - поскольку, несмотря на солидный объем кни-
ги, огромный массив людских судеб, общественно значимых событий и
просто любопытных фактов остался за ее пределами и по-прежнему на-
ходится в авторском архиве. Отчетом же перед обществом хотелось бы
считать изложенное в книге потому, что, возможно, весьма наивно, в
глубине души надеюсь принести им пусть и малую, но все же пользу
тем, кто снова и снова задумывается над судьбами Отечества и не хочет
повторять роковые ошибки своих предшественников. Ведь даже отри-
цательный (а он не был в полной мере таковым) результат важен в науч-
ном исследовании и должен быть учтен в практике, тем более обще-
ственной. Ведь здесь он чаще всего обходится такой дорогой ценой, ко-
торая несопоставима с любыми материальными и финансовыми поте-
рями, ибо выражается в миллионах и миллионах человеческих жизней.
Но если этот материал предоставлен для самостоятельных выводов каж-
дому читателю, то, надо полагать, и мне позволительно подвести в двух
заключительных главах итоги своим вольным и невольным жизненным
наблюдениям на протяжении большей части XX и начала XXI в.
Глава 19
«ПРАВЫЕ» НЕ ПРАВЫ!1

Октябрьская революция и отечественные «демократы». -
В чем не правы российские «правые». -

Что должен был бы пообещать народу в 1991 г. честный
«демократический» претендент на пост Президента. -
Откровения 3. Бжезинского. - Нужно ли России быть великой?

В течение восьми лет работы над этой книгой я не раз задумывался о
том, как ее воспримут читатели разных поколений и политических при-
страстий. Опыт жизни подтверждал старое наблюдение: человек чаще и
лучше всего воспринимает то, что хочет слышать, видеть, знать, и впол-
не искренне напрочь отметает факты и выводы, противоречащие сло-
жившимся у него убеждениям. Свойство не лучшее, но мало ли есть и
других слабостей, нас, смертных, не украшающих. Наверняка и среди
уважаемых читателей окажутся те, кто умеют воспринимать только соб-
ственные мысли, а взгляды других спешат отторгнуть, перевернуть с
ног на голову и затем победоносно разгромить. В общем, заранее было
ясно, что книга вместе с автором попадет под перекрестный огонь прак-
тически со всех направлений. Ну что же, истины ради, как они ее пони-
мали, люди и не на такие испытания шли... Исходя из всех этих сообра-
жений, окончательно обозначу свои позиции по некоторым ключевым
проблемам нашего советского прошлого и нынешнего... позапрошлого
- если оценивать эти периоды с точки зрения закономерностей естествен-
но-исторического процесса.

Наиболее общая из них, на мой взгляд, состоит в том, что в целом
человечество развивается, несмотря на разные зигзаги, по восходящей
траектории, переходя от одного социального порядка к другому, более
совершенному. Но там, где есть рождение нового, там есть и его неиз-
бежная трансформация в нечто иное, исчезновение, уход в небытие. Так
вот, интеллектуалы, да и достаточно широкие круги населения «разви-
того» мира уже давно живут с порожденным, главным образом опытом
их стран, ощущением неизбежности дальнейшей эволюции капиталис-
тического строя, перехода к более высокой, более справедливой, более
современной общественной системе: от строя социального неравенства
к строю социального равенства, от отношений экономического господ-
ства одних и экономического подчинения других - к отношениям равно-
правных собственников-партнеров, от демократии во многом формаль-

' Глава написана в основном в разгар ельцинской вакханалии в стране и отража-
ет то время.
ной, поверхностной - к демократии глубинной, на деле пронизывающей
все сферы жизни, и т. д. Недаром практически в каждой дискуссии во
время моих поездок за рубеж собеседники и оппоненты, повторю, по-
стоянно - и с нескрываемой гордостью! - утверждали, что в их странах
социализма в чем-то больше, нежели в тогдашнем СССР. Иногда, прав-
да, приходилось напоминать, что этим они обязаны прежде всего, изви-
ните за повторение, колоссальному влиянию Великой Октябрьской со-
циалистической революции на ход мировой истории, и с таким замеча-
нием они, будучи настоящими учеными, не могли не согласиться.

А вот у нас... После предательского уничтожения Советского Союза
на оставшейся от него половине, то бишь в России, появилось немало
«мыслителей», поносящих нашу самую грандиозную по числу участво-
вавших в ней людей и наиболее радикальную революцию в истории че-
ловечества. Например, один, с огромным энтузиазмом игравший на сце-
не «Современника» роль Свердлова в пьесе М. Шатрова «Большевики»,
теперь публично заявляет, что пролетарская революция «повела страну
в чудовищную пропасть». Другая, ставшая базарной спекулянткой от
политики, вовремя «выгодно» отказавшаяся от своей национальности,
публично лжет, что не была даже в комсомоле, но при этом постоянно
исходит криком насчет порядочности в общественной деятельности и
без всякого разбора изрыгает зоологически злобную, тошнотворную хулу
на все советское. Но особенно поразил меня разговор с известным лек-
тором, ученым-обществоведом, под редакцией которого еще в 1993 г.
вышла книга с вполне объективным анализом Октябрьской революции,
ее социальной природы, исторической неизбежности и гигантского вли-
яния на весь мир. И этот воспитатель подрастающего поколения вдруг
заявил, что возвращение России в лоно «мировой цивилизации», т. е. на
путь капитализма, есть благо для нашей страны; что страны Запада нам
будут помогать, поскольку они крайне заинтересованы в максимальном
доступе к природным богатствам бывшей одной шестой части суши;
что разграбление частными лицами общественной, государственной соб-
ственности не только неизбежно, но и необходимо; что Октябрьская ре-
волюция не сыграла сколько-нибудь значительной роли в социально-эко-
номических изменениях, произошедших в XX в. во всем мире, включая
и так называемые развитые страны, а уверения в обратном есть лишь
пропагандистский штамп из советского прошлого...

Похоже, этот обществовед даже не читал подписанной им в каче-
стве редактора книги, поскольку в ней приводятся прямо опровергаю-
щие его взгляды на те или иные аспекты нашей революции, как и на ее
историческое значение в целом таких «советских пропагандистов», как
кадеты П. Милюков и В. Маклаков, «сменовеховец» Н. Устрялов, фило-
соф Н. Бердяев, американский и английский историки Д. Кеннан и
Э. Карр... По горячим следам теперь уже давнего разговора я написал
несколько страниц с разбором каждого из заявлений моего собеседника,
чтобы включить их в последние главы книги, но теперь, дойдя, наконец,
до них, решил: пусть весь текст заключительной ее части станет отве-
том на подобные выкидыши, весьма характерные для определенного
круга деятелей от науки и культуры, преподавания и политической прак-
тики из числа перевертышей, всплывших на поверхность после 1991 г.
Но все же три-четыре высказывания крупных зарубежных советологов
приведу хотя бы для того, чтобы читатель увидел: и «штампы» были не
только фальшивые.

«Большевистская революция явилась закономерным продолжени-
ем сложного процесса исторического развития страны». «Русская рево-
люция 1917 года была поворотным пунктом в истории человечества» -
Э. Карр (курсив мой. - Л. В.). Одним из величайших событий минувше-
го века называл «русскую революцию» Д. Кеннан. Бельгийский профес-
сор М. Либман писал, что Октябрьская революция придала миру его со-
временный облик (курсив мой. - Л. В.). Почти миллиард человек в нача-
ле второй половины XX в. считали себя ее наследниками, полагал аме-
риканский историк Д. Биллингтон. Все они, как и множество других от-
нюдь не просоветски настроенных зарубежных авторов, не только дек-
ларировали, но и доказывали эти выводы в своих исследованиях - в от-
личие от нынешних отечественных околонаучных и антинаучных ша-
вок. Великая Октябрьская социалистическая революция была, есть и
будет достоянием народов бывшего СССР и всего человечества, посколь-
ку она не только ускорила, но и изменила характер и направление их
исторического развития.

Зарубежные (а теперь и доморощенные) противники нашей револю-
ции, стремясь принизить ее значение, нередко называли ее просто Ок-
тябрьским переворотом. И в прошлом наши идеологи, видимо клюнув
на это, стали чураться такого термина. И напрасно - по двум, по крайней
мере, причинам. Во-первых, всякая настоящая социальная революция
по существу и есть коренной переворот во всех сферах жизни - от эко-
номики страны до психологии каждого человека. А во-вторых, не кто
иной, как В. И. Ленин, совершенно спокойно, правомерно и широко ис-
пользовал в своих работах понятие «Октябрьский переворот», понимая
под ним лишь начало более длительного и глубокого процесса - рево-
люции. Лет тридцать тому назад мне пришлось специально под этим
углом зрения просмотреть сочинения Владимира Ильича, лишний раз
убедиться в том, что он именно таким образом писал об октябрьских
событиях, и предложить его логику в качестве щита своей бывшей со-
курснице, в то время доценту: ее вполне серьезно стали преследовать
работники Московского горкома партии за использование в лекциях этого
термина. Видимо, не очень-то глубоко изучали Ленина даже высокопос-
тавленные деятели партийного аппарата, взявшие на себя труд учить
других, как им думать, писать и говорить со студенческой молодежью.
Ну а те, кто уважают историю своей страны, имеют все основания в
дальнейшем не преувеличивать, на мой взгляд, значения затянувшегося
на многие десятилетия спора между сторонниками и противниками ве-
ликой пролетарской революции, важнейшей чертой которой, говоря сло-
вами того же Д. Кеннана, был альтруизм ее целей -устранение социаль-
ной несправедливости и экономической эксплуатации.

Так считал один из крупнейших советологов в мире еще в 1967 г.,
размышляя о нашей революции в связи с ее полувековым юбилеем. Ди-
аметрально противоположные цели - восстановление капитализма, а
значит, эксплуатации человека человеком и социальной несправедливос-
ти, когда богатство общества сосредоточивается в руках немногих за
счет ограбления большинства, - поставили перед собой российские так
называемые либералы и демократы, или, что то же, «правые», как чаще
они теперь себя именуют. Это и о них, политических спекулянтах и ком-
мивояжерах, назойливо навязывающих свои лживые ценности, подобно
мухам липнущих к нам, избирателям, чтобы вновь и вновь прорываться
к государственной власти и продолжать обворовывать народ и страну,
сказано в Писании: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в
овечьей одежде, а внутри суть волки хищные». Две тысячи лет учат нас
этой истине - не принимать личину за лицо, и все равно находится не-
мало наивных, кто за овечьими шкурами - демократическими посулами
и заверениями - так и не научился различать зловонные пасти с еще не
оттертыми от крови клыками. Поэтому шансы в очередной раз обвести
вокруг пальца избирателей (особенно зеленую молодежь и исторически
малограмотную и политически незрелую немалую часть технической и,
как ее обычно называют, творческой интеллигенции) и тем самым обес-
печить себе возможность не отвечать перед Законом ни за прошлые, ни
за будущие махинации и преступления у них остаются1.

Полагаю, что быть благодушными травоядными в мире хищников -
значит заведомо обрекать себя на поражение и уничтожение. Похоже,
однако, этого в должной мере не понимают некоторые из ведущих дея-
телей «левых» сил общества: они сохраняют парламентскую респекта-
бельность там, где нужно использовать любую возможность постоянно
объяснять людям, почему «правые» - не правы.

Я предложил эту формулу «левым» силам как исходную и генераль-
ную в их конщрпропагандистской работе, для начала - в избирательной
кампании еще 1999 г. (когда и был написан этот фрагмент), а затем и
навсегда, на все время противостояния прогрессивных и реакционных
сил (о позитивной идее строительства общества социальной справедли-
вости, которая могла бы привлечь на сторону «левых» основную часть
избирателей, рассказано, напомню, в главе 5). В чем же не правы «пра-
вые», несколько повзрослевшие псевдодемократы первой волны и их
выкормыши, уцепившиеся за власть и с поразительной наглостью пре-
тендующие на нее и впредь? 1

1 Выборы в Государственную Думу 2003 г. показали, что общество, хотя и с боль-
шим опозданием, все же стало лучше разбираться в их природе и подлинных целях.
Они не правы исторически, потому что отбросили страну в ее дале-
кое капиталистическое прошлое, в то время как остальной развитой мир
постепенно преодолевает традиционные порядки, характерные для это-
го строя, и эмпирически создает в чем-то новую систему общественных
связей и отношений, в которой появляется все больше элементов соци-
альной справедливости, во многом заимствованных из теории и практи-
ки социализма или того, что мы принимали за него.

Они не правы политически, потому что вопреки ясно выраженной
воле народа уничтожили его государство - СССР и навязали населению
России с его вековыми общинно-коллективистскими устоями строй, ко-
торый основан на махровом индивидуализме, когда каждый отвечает
только за себя и может рассчитывать только на себя. Присвоив себе на-
звание «демократы» и тем самым обозначив всех других как якобы не-
демократов, они по существу глубоко антидемократичны, поскольку со-
здают систему, где реальная политическая власть все больше сосредото-
чивается в руках плутократов, владельцев крупнейших богатств и не
находится под контролем ни народа, ни его представителей.

Они не правы экономически, потому что развалили народное хозяй-
ство, низвели страну до положения международной попрошайки, бук-
вально обокрали десятки миллионов людей и создали общество, в кото-
ром неправедно нажитое, а чаще всего просто воровски присвоенное
отдельными новоявленными буржуа бывшее общенародное или, если
хотите, государственное богатство нагло противостоит массовой нище-
те. Разрыв между уровнем благоденствия новых собственников и поло-
жением огромной части населения никогда не был так глубок и так ци-
нично демонстративен. И делается это на фоне более чем двукратного
снижения реальных доходов основной массы населения и резкого паде-
ния всех других показателей уровня и качества жизни.

Они не правы социально, потому что государство, до недавних пор
гарантировавшее своим гражданам работу, образование, медицинскую
помощь, все более откровенно поворачивается к ним спиной: фактичес-
ки разрушены все системы, обеспечивавшие поддержку обществом лич-
ности и позволявшие в какой-то мере проводить в жизнь принцип соци-
альной справедливости. Теперешнее положение дел - прямой, откры-
тый вызов этому принципу.

То, что они натворили, все мы, бывшие советские люди, знаем слиш-
ком хорошо на фактах повседневной жизни. Но как оценить произошед-
шее в 1991 г. и в последующие годы с исторической точки зрения, в
свете движения человечества по ступеням социального прогресса? Ведь
«демократы», из которых вылупились «правые», объявили уничтоже-
ние СССР и дальнейшие события в нашей стране революцией, демокра-
тической революцией, а значит, ее организаторов и исполнителей, по
логике вещей, надо считать революционерами. Однако, ухватившись за
рычаги власти, они тут же стали настойчиво уверять народ в том, что
Россия исчерпала лимит на революции, что еще одного подобного по-
трясения она не выдержит, и т. п. Позиция для них удобная, но от исти-
ны далекая.

В самом деле, в годы сталинского правления фактически «тихой са-
пой», как говаривал автор этой формулы по другому поводу, он органи-
зовал контрреволюционный, по существу антисоциалистический пере-
ворот, растоптавший идеалы и цели Октябрьской революции (об этом -
в следующей главе), чего ни коммунистические силы, ни общество, по-
моему, в должной мере еще не осознали. Горбачевская перестройка, по
крайней мере по замыслу или хотя бы по бесчисленным декларациям,
стала попыткой укрепить в обществе веру в социализм, надежду на его
очищение от сталинских извращений и преступлений, на возрождение
авторитета Советской власти как истинно народной, в возможность бы-
строго прогресса во всех сферах жизни, в осуществимость революцион-
ных изменений в стране, обещанных «сверху» и в моральном плане ак-
тивно поддержанных народом. Да и первые практические шаги, прежде
всего в виде некоторой демократизации системы управления, поначалу
вселяли и укрепляли этот оптимизм.

К сожалению, перестройка стала лишь начавшейся, но незавершен-
ной попыткой осуществить давно назревшие демократические по ха-
рактеру и революционные по их направленности и глубине изменения в
стране. Более того, реальный ход событий, оказавшийся сильнее жела-
ния и умения его изменить, подвел общество к черте, за которой его
ждал и состоялся новый кондирреволюционный переворот. Ведь если
смотреть в корень вещей, т. е. в экономические и прочие с ними связан-
ные интересы тех или иных социальных сил, то в 1991 г. началась бур-
жуазная, капиталистическая и уже по одному этому признаку в исто-
рических условиях XX в. и нашей страны прямо противоположная це-
лям перестройки, антинародная, а затем и все более откровенно антисо-
циалистическая, антисоветская контрреволюция. Она отняла общенарод-
ную (государственную) собственность у основной массы населения,
передав ее, созданную трудом поколений, новоявленным «денежным
мешкам»; она отбросила массы от участия в управлении обществом,
подменяя демократию авторитаризмом с быстрым продвижением в сто-
рону все более откровенной диктатуры капитала; она оттирает целые
поколения людей от приобщения к вершинам отечественной и мировой
культуры, ограничивая их кругозор постыдной для конца XX и начала
XXI в. убогой жвачкой, состряпанной из отбросов западной масс-куль-
гуры. Представляется, что пройденный нами путь с середины 80-х пра-
вильнее всего было бы разделить натри этапа: 1985-1988 гг. - начало и
подъем перестройки, 1989-1991 гг. - ее упадок и гибель, 1992 г. и далее -
контрреволюция и разруха. Так что организаторов этого переворота -
псевдодемократов, оформившихся затем в «правых», - история имеет
все основания обозначить лишь как контрреволюционеров. Демократи-
ческие же лозунги, в значительной мере, кстати, перехваченные ими у
лидеров перестройки, использовались и как знамя, под которое можно
было собрать толпы людей, и как завеса, прикрывавшая от этих же толп
истинный смысл происходившего.

В политической борьбе активно используются термины, подкупаю-
щие, скажем, избирателей, но в устах разных людей имеющие порой
принципиально различное наполнение, содержание. Кто из нас, напри-
мер, не либерал по снисходительному отношению... к самому себе, не
вольнодумец по отношению к государству? Но это еще не значит, что
каждый из нас либерал в современном смысле этого слова, т. е. сторон-
ник свободы буржуазии и ее экономического и политического господ-
ства. Кто из нас не демократ, когда речь идет о личных правах и свобо-
дах, кто не хочет жить в демократическом обществе? Но это еще не зна-
чит, что все мы - сторонники буржуазной демократии, когда формаль-
ное равенство граждан прикрывает фактическое всевластие капитала над
наемным трудом и более или менее завуалированное - над всем обще-
ством. Думаю, одна из главных тактических ошибок левых сил как раз
состоит в том, что, по моим наблюдениям, они не считают нужным по-
стоянно разъяснять избирателям двойной, тройной смысл вполне сим-
патичных, соблазнительных понятий вроде «демократический», «либе-
ральный» и прочие, настолько обольщающих сознание людей, что они
бегут за теми, кто их громче и чаще всех провозглашает.

И еще из приемов политической демагогии. Зачастую обо всем пе-
риоде, начиная с 1985 г. и далее, говорят как о чем-то едином, как о
перестройке. Расчет здесь состоит в том, чтобы организованные «ради-
кальными реформаторами» всесторонние разрушительные процессы1
представить в глазах общества в качестве естественного продолжения и
развития идей перестройки. На деле «либеральные реформы» стали пря-
мой противоположностью смысла и целей перестройки, ее полным от-
рицанием. Судите сами: перестройка предполагала совершенствование
нашего строя, укрепление экономической мощи единого государства и
на этой основе значительное улучшение материального положения на-
рода, расцвет культуры и глубочайшую демократизацию всего общества.
А что мы получили с приходом «демократов-либералов» к власти? Со-
циализм, как мы тогда называли свой строй, с присущей ему комплекс-
ной, всеохватывающей системой пожизненной социальной защищенно-
сти человека уничтожен. Советская власть, в значительной мере обеспе-
чивавшая после Сталина права гражданина, - тоже. Единого государ-
ства на прежней территории нет. Экономика находится в состоянии на-
много худшем, чем после опустошительной Отечественной войны. Уро-
вень жизни почти всего народа нищенский. Культура, включая науку и 1

1 Начало им было положено чудовищной политической тупостью 907 участни-
ков Первого съезда народных депутатов РСФСР, проголосовавших 12 июня 1990 г.
за роковую декларацию о государственном суверенитете России, т. е. ее полную не-
зависимость от Союза ССР и других входивших в него республик, продолжено Бе-
ловежскими соглашениями и «либерализацией» цен 2 января 1992 г., которая обо-
крала практически все население нашей страны.
образование, в полнейшем упадке. И все мы живем в обществе, где от
Конституции остались рожки да ножки, да и те все более антидемокра-
тический по существу режим того и гляди пустит на мыло1. Так что пе-
рестройкой здесь и не пахнет, а вот разрушения всего и вся - сколько
угодно. Если в ходе перестройки у нас была потенциальная возможность,
не реализованная из-за во многих аспектах вялой, бесхребетной и про-
сто ошибочной политики, на «экономическом спуске» все же плавно объе-
хать пропасть, то, изменив курс принципиально, коренным образом,
Ельцин с Гайдаром и их сообщниками сбросили страну в нее. Они вер-
нули актуальность с детства всем знакомым словам Н. А. Некрасова:

Ты и убогая,

Ты и обильная,
Ты и могучая,
Ты и бессильная,
Матушка-Русь!

Кому, когда и на каких путях удастся вновь отправить в прошлое
такие характеристики нашей Родины, как убогая и бессильная, и сде-
лать ее действительно обильной и могучей? Надеюсь, так и будет в кон-
це концов, но, говоря словами того же поэта:

Жаль только - жить в эту пору прекрасную
Уж не придется - ни мне, ни тебе.

Участников «Правого дела» и образованного на его основе «Союза
правых сил» некоторые вполне «демократические» издания называют
«правосильниками». Но, учитывая совершенное ими со страной и наро-
дом, их точнее (если не грамматически, то политически) было бы назы-
вать «правоНАсильниками», ибо они присвоили себе право разрушить
государство, расстрелять парламент, отнять у населения его сбереже-
ния, обворовать его через систему ваучерной приватизации, ограбить с
помощью инфляции, а затем и дефолта, и т. д. и т. п. Так что их с полным
основанием можно назвать насильниками над правом, над правами по-
давляющего большинства российских граждан. Они по-прежнему про-
возглашают политические лозунги, многие из которых совпадают с иде-
ями других партий и движений, но реальный, глубинный смысл дея-
тельности «правых» диаметрально противоположен интересам подав-
ляющего большинства народа. Политическая природа этих деятелей со-
стоит в том, что они представляют собой по существу наемников и гла-
шатаев международного, прежде всего американского, капитала, для ко-
торого СССР был, а Россия есть и еще долго будет, если и ее не раздро-
бят и не разрушат окончательно, костью в горле.

О человеческой же их сути говорить вообще не приходится: нужно
не иметь ни стыда, ни совести, чтобы, совершив столько злодеяний, по-
бывав во власти и беззастенчиво использовав ее для личного обогаще- 1

1 Написано в 1995 г.
ния, вновь и вновь добиваться возвращения к рычагам государственно-
го управления. Присмотритесь к тем, кто возглавляет эти злокачествен-
ные новообразования: самодовольно-самоуверенные и просто наглые, к
чему открыто призывал их идеолог и лидер, с сытыми до неприличия
лицами и душами (телеэкран ведь разоблачает!), убежденные в своем
предназначении поучать других и руководить ими, с хорошо подвешен-
ными языками - сказывается выучка советской средней и высшей шко-
лы - и с ничтожными идеями (это уже благоприобретенное в последние
годы), убогими аргументами, не гнушающимися никакой ложью и ника-
кими средствами для достижения своих, а точнее сказать, поставленных
перед ними целей. Слушая их, невольно вглядываешься и в лица соуча-
стников «Дела», можно сказать - «подельников» и тех, кто им верит, и
думаешь: что же это за люди, каков их интеллектуальный и нравствен-
ный уровень, неужели они не понимают реальной цены своих «вождей»
и их речей? Ведь сотрудничать с ними - значит не уважать самих себя.

Поразительно, как тянутся друг к другу, как находят друг друга, как
выталкивают друг друга на политическую поверхность эти... деятели,
алкающие власти во что бы то ни стало. Может быть, самым скандально
броским носителем далеко не лучших особенностей этой группы была
Старовойтова. Именно поэтому, вопреки известной поговорке «о мерт-
вых ничего или хорошо», скажу о ней. В начале октября 1989 г. (факт
этот зафиксирован в моем служебном дневнике) она, будучи депутатом
Верховного Совета СССР, позвонила мне в аппарат Совета Министров
и попросила принять ее. К этому времени уже была достаточно хорошо
известна ее активная, по существу провокаторская роль в создании и
разжигании первого кровавого межнационального конфликта в нашей
стране - столкновения двух народов, двух республик в Нагорном Кара-
бахе. Замечу попутно, что именно там и предусматривалась организа-
ция такого конфликта по разработанной на Западе программе (о ней -
чуть ниже) разрушения Советского Союза изнутри. Недаром туда при-
езжали эмиссары из Прибалтики, чтобы передать свой опыт политичес-
ких диверсий против Москвы.

Так вот, эта крайне самоуверенная особа обратилась ко мне с
просьбой уговорить Н. И. Рыжкова подключить Совет Министров СССР
к деятельности... принадлежащей ей частной фирмы (помнится, в ней
работали ее тогдашний муж и сын) в Великобритании! Признаться, я на
секунду опешил от такой наглости, помноженной на глупость и еще раз
- на откровенную корысть борца за народное благо. Пришлось ответить,
что о ее предложении я Николаю Ивановичу сообщу, но, зная его прин-
ципиальность в вопросах подобного рода, убежден: поддержки оно не
получит. Действительно, рассказав ему об этом визите и высказав уве-
ренность в том, что от крайне сомнительных людей и идей Правитель-
ство, естественно, будет держаться подальше, я получил безусловное
подтверждение такой позиции. Эпизод сам по себе малозначащий, и его
не стоило бы включать в книгу, если бы не вопли коллег этой «демок-
ратки» по поводу того, что она-де никогда не занималась коммерческой
деятельностью, не имела никаких фирм и вообще была чистой голуби-
цей. Они сделали ее своим знаменем, чуть ли не эталоном гражданствен-
ности и нравственности, но после встречи с нею я задаю себе вопрос:
каковы же тогда и авторы таких заявлений?

У меня навсегда осталось прямо-таки физическое ощущение брезг-
ливости от общения с этим живым воплощением откровенного рваче-
ства и нечистоплотности, идущим на все ради достижения своих лич-
ных целей. Так что, направляясь к могиле Л. Н. Гумилева, находящейся
в Александро-Невской лавре в Ленинграде, я больше всего боялся, не
окажется ли захоронение Старовойтовой рядом с местом его упокоения
и храмом, - это было бы вопиющим кощунством. На душе отлегло толь-
ко тогда, когда мне издали указали на огромную отведенную для ее мо-
гилы площадку, расположенную от них в достаточном отдалении.

Писать обо всем этом рука не поднималась, да и предлагать такой
сюжет читателям, откровенно говоря, тоже как-то неловко. И все же после
долгих раздумий оставляю его в книге: ведь кто-то должен сказать о
главарях «Правого дела», о так называемых демократах, первородных и
их последышах, хоть малую часть правды. Надеюсь, намного большую
часть в конце концов обозначат прокуратура и суд, если и когда они ста-
нут подчиняться только Закону, а всякого рода проходимцы, использо-
вавшие и использующие политические, властные прикрытия для лично-
го неправедного обогащения, окажутся без бронежилетов в виде депу-
татской и иной должностной и финансовой неприкосновенности. Мо-
жет быть, тогда догола ограбленные властью люди узнают, с кем и чем
расплатилась одна из Прибалтийских республик за то, что Россия зали-
ла ее топливом; какой была такса за подпись, разрешающую вывоз в
дальнее зарубежье из нашей страны нефти сверх установленных квот, и
в чей из самых важных кабинетов приносили миллионы и десятки мил-
лионов долларов наличными; сколько стоило разрешение на приватиза-
цию особняков в Москве; какую долю от замороженных средств иност-
ранных фирм, действовавших в России, и кому нужно было оставить,
чтобы они получили хотя бы часть собственных средств и не разори-
лись окончательно; кто и когда дал команду не трогать этих воров и рас-
хитителей, чтобы они служили ему так же верно, как... самим себе, и
т. д. и т. п. А пока подобная информация во всей ее конкретике, с фактами,
цифрами, именами и судебными решениями не станет достоянием об-
щественности, эти альхены (помните голубого воришку - завхоза 2-го
дома Старсобеса из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова?), с детства
знавшие, что присваивать чужое, а уж тем более общенародное, нехоро-
шо, не могли, даже занимая высшие посты в государстве, не делать это-
го в астрономических масштабах. А ныне они же взывают к высшим
идеалам человечества и, не без основания рассчитывая на неосведом-
ленность и доверчивость избирателей, вновь предлагают себя в каче-
стве бескорыстных выразителей воли и интересов ими же обобранных
людей. Так что к объяснениям, почему правые не правы, эта публика
сама вынуждает меня добавить еще один пункт, пятый: они не правы
нравственно, потому что корыстолюбцы, взяточники и лжецы не могут
и не должны вести за собой кого-либо в светлое завтра, даже если бы
оно действительно было таковым. Вероятно, это слишком наивно, но я
считаю, что к управлению страной могут быть допущены люди любых,
кроме экстремистских, политических убеждений, но непременно лично
порядочные.

На что только не идут ельцинские власти, чтобы заставить народ
забыть об их преступлениях перед ним, перед Законом и историей! Осо-
бенно охотно используется при этом идея якобы взаимного всепроще-
ния, а на самом деле прощения и примирения населения страны с ее
убийцами. Кое-кто до сих пор думает, что, скажем, членов Верховного
Совета РФ и других защитников так называемого Белого дома, заклю-
ченных в Лефортово, амнистировали ради них самих и успокоения об-
щества. Нет, уважаемые заблуждающиеся, это была лишь увертка от суда
над ельцинской властью, ибо в противном случае на процессе перед ли-
цом страны и всего мира с неизбежностью пришлось бы ответить на
вопросы о том, кто издал абсолютно антиконституционный Указ № 1400
и спровоцировал позицию Верховного Совета, кто дал приказ расстре-
лять парламент, как будто дело происходило в какой-нибудь африканс-
кой или латиноамериканской стране, сколько действительно при этом
было убито людей, по чьему приказу и где были тайно захоронены тру-
пы, чьи снайперы из окон Трехгорной мануфактуры и крыш окружаю-
щих домов расстреливали попадавших на мушку не замешанных в кон-
фликте людей, чтобы еще больше накалить обстановку и подготовить
запланированное массовое кровопролитие, и т. д. и т. п. Убийцы обезо-
пасили прежде всего самих себя, амнистировав своих противников при
условии, что они не станут публично поднимать эти вопросы.

Ну а дальше, как многие еще помнят, начались какие-то детские игры
в торжественное подписание беспомощных, по существу фарисейских
«договоров» согласия между убийцами и их... сторонниками. Разумеет-
ся, этот тошнотворный фарс не привлек на свою сторону людей здраво-
мыслящих, но ведь есть и немало таких, кто и во взрослом состоянии
готов играть в подобные игры, лишь бы их не касалась жестокая и гряз-
ная действительность... Не буду перечислять дальнейшие потуги власть
имущих, нацеленные на то, чтобы общество ни сейчас, ни в будущем,
когда они потеряют свою неприкосновенность, не предъявляло им счет
за их злодеяния, но об одной глупейшей акции в этом направлении все
же напомню. Речь идет о попытке зачеркнуть в сознании людей государ-
ственный праздник - годовщину Октябрьской революции, переимено-
вав эту дату в День примирения и согласия. Логики в этом, как и в девя-
ти десятых содеянного «демократами», «либералами» и им подобными
с 1991 г., ни на грош, поскольку они призывают «примириться и согла-
ситься» с тем, что сами отвергают и всячески поносят. Придется, види-
мо, пока история не соскребет с себя всю эту плесень, отмечать День
примирения и согласия с... Великой Октябрьской социалистической ре-
волюцией! Поистине, если Бог решает кого-нибудь погубить, он отни-
мает у него разум, в данном случае его остатки, поскольку речь идет о
первом «всенародно избранном».

Здесь, к слову, придется сказать и о нем. К идейному противнику и
даже к врагу страны, своего народа можно относиться с долей уваже-
ния, когда он прямо говорит о своих целях и действует в соответствии
со сказанным, а не лжет людям на каждом шагу. Мне хотелось бы по
крайней мере не стыдиться главы своего государства, даже если он -
Ельцин1, и уж не поэтому ли написал я в году, наверное, 93-м вот такой
документ, обобщающий позиции «правых»?

ПРЕДВЫБОРНАЯ РЕЧЬ КАНДИДАТА
В ПРЕЗИДЕНТЫ РОССИИ

Проект

Я ОБЕЩАЮ!..

Мои избиратели! Вы знаете меня как человека, вся жизнь которого
на любых постах - и первого секретаря обкомов КПСС, и кандидата в
члены Политбюро, и Председателя Верховного Совета РСФСР - была
борьбой за честность в политике, за то, чтобы каждый шаг власти был
открыт и ясен народу. Не собираюсь изменять этому принципу и сейчас
и говорю с вами как всегда прямо и откровенно о том, что ждет всех нас,
если вы доверите мне пост Президента.

Я обещаю, как только представится возможность, уничтожить Союз
Советских Социалистических Республик - второе в мире по силе и мо-
гуществу государство, которое все правители до меня только расширя-
ли и укрепляли на протяжении тысячи лет. Долой труд, пот, кровь, стра-
дания сотен миллионов наших предков и ныне живущих людей, зачем-
то строивших и защищавших его!

Я обещаю ликвидировать социалистический строй, общественную
собственность, при которых каждый мог быть спокойным за судьбу своих
детей, их здоровье и обучение, мог получить образование и профессию,
лечиться и отдыхать, пользоваться лучшими достижениями культуры всех
стран и народов мира, чувствовать себя социально защищенным вообще,
а тем более в старости. Долой бесплатные блага жизни для всех! 1

1 О том, что представляет собой эта пьянь, по стечению обстоятельств ставшая
Президентом России и самым наглядным символом ее беспредельного морального
падения, прочитайте у уважаемого американского автора Джона Гопкинса, свиде-
тельства которого приведены в книге Д. Валового «Ослепленные властью» (М., «Рес-
публика», 2002, с. 354 и далее).
Я обещаю уничтожить Советскую власть, которую вы почему-то
считали своей кровной и гибли за нее миллионами в Гражданской и Оте-
чественной войнах. Мы отбросим ее постылые символы - Красное зна-
мя, серп и молот, герб, заменив их символами царской России, тем более
что именно под ее флагом вели бои против Советской власти и нашей
армии белогвардейцы и власовские, как их считают до сих пор какие-то
чистоплюи в политике, предатели. А нас пусть вдохновляют их пример
и их знамя!

Я обещаю развалить могучую Армию, которая была на протяжении
веков гордостью всех народов страны и имела всемирную славу, пре-
вратить в пыль национальный военный потенциал, обеспечивший мир-
ное равновесие на планете. Пусть все видят, что мы беззащитны, и тогда
никому в голову не придет нападать на нас, ибо он получит у нашей
страны то, что ему нравится, без всяких усилий и потерь!

Я обещаю разрушить нашу экономику, сделать ее сырьевым при-
датком к экономике других стран, не столь богатых природными ресур-
сами, в кратчайший срок резко сократить производство промышленной
продукции, товаров народного потребления и, конечно, продуктов пита-
ния, обеспечить такую инфляцию, а если удастся - и гиперинфляцию,
такое падение стоимости рубля, которое вместе с разрывом хозяйствен-
ных связей создаст полный хаос во всех сферах - производства, распре-
деления, обмена и потребления. И естественно, я изыму обременяющие
вас трудовые сбережения. Пусть забота о физическом выживании ста-
нет проблемой № 1 для десятков миллионов семей и тем более - одино-
ких российских граждан!

Могу обещать подарить вам еще много других, некогда забытых ра-
достей повседневной борьбы за существование, - но ведь вы спросите,
а где моя позитивная программа? Она есть!

Я обещаю вернуть вас в то общественное устройство, от которо-
го ваши деды и отцы, увлеченные ложной идеей создания общества
социальной справедливости, отказались в 1917 г., - в капитализм, при
котором народное богатство будет делиться на две части: одна - бо-
гатым, другая - бедным, и чем больше его достанется первым, тем
меньше останется вторым. Мой лозунг: Да здравствует социальное
неравенство! - это высшее, как мне теперь кажется, достижение ци-
вилизации.

Я обещаю передать для этого через ваучеризацию и другими путя-
ми в частную собственность иностранному и криминальному отечествен-
ному капиталу государственные предприятия и организации, щедро про-
давать природные богатства страны, вплоть до самой земли, зарубеж-
ным фирмам, заменить крупное, коллективное сельскохозяйственное
производство на более дробное - среднее и мелкое, фермерское. Таким
образом, мой призыв: назад! - к частной собственности на землю и не-
дра, на ЗИЛ и КамАЗ, на морские пароходства и кинотеатры, на больни-
цы и санатории, на все, что создавалось вашим трудом, а теперь будет
принадлежать новой буржуазии, о возрождении и господстве которой,
как я уверен, втайне мечтали бывшие советские люди все 70 с лишним
лет после Октября.

Я обещаю, опираясь на частную собственность, построить глубоко
демократическое общество, где будет предано анафеме постыдное сло-
во «товарищ», где все, даже роясь в мусорном ящике, будут обращаться
друг к другу не иначе как «господин» (некоторые же будут именоваться
«красивыми зарубежными словами» - мэрами, префектами и губерна-
торами); где я сам и каждый мой приближенный приобретем блага жиз-
ни, которые не снились всяким там коммунистическим заправилам (по-
мню об этом по собственному многолетнему опыту); где каждый прави-
тельственный чиновник, вплоть до занимающих высшие должности,
получит возможность безнаказанно брать взятки, торгуя интересами и
богатством страны; где самыми уважаемыми людьми станут коммер-
санты и спекулянты. Не забудем мы и всех остальных: им тоже будет
предоставлена полная свобода, свобода от всего - от уверенности в зав-
трашнем дне и благополучии детей и стариков, от надежды на прилич-
ное жилище и гарантированное лечение, от всяких химер и условностей
вроде достоинства и чести, совести и гуманности... Чем меньше этого
мусора будет в головах и поступках людей - наших предпринимателей и
администраторов (впрочем, вскоре эти понятия практически сольются),
журналистов и фальшивомонетчиков (и здесь также вы увидите много
общего), торговцев и работников правоохранительных органов (их сбли-
жение наблюдаем мы все), тем скорее общество превратится в единый
организм, каждая клетка которого получит полную свободу пожирать
другую клетку и быть пожранной ею. Вот высшее проявление истинной
свободы на базе частной собственности!

Впрочем, чувствую, что вы, мои бывшие товарищи, а теперь сами
себе господа, уже стремитесь в поддержку моей программы опустить
свои бюллетени в урны - не в уличные (вы знаете, я люблю пошутить...
над другими), а в избирательные. Поэтому задержу ваше внимание еще
ненадолго, чтобы вы могли оценить и методы осуществления моей про-
граммы. Буду краток.

Я обещаю создать обстановку всеобщей разрухи и хаоса, катастро-
фического роста цен, беспомощности людей перед стихией дикого, не-
управляемого рынка, перед всепоглощающей коррупцией и процветаю-
щей преступностью, - так как только в этих условиях власть в моем,
прежде всего, лице сможет ускоренно проводить свои идеи в жизнь. И,
как убедятся те, кто выживет, все это в конечном счете в ваших интере-
сах, в интересах тех, кто хочет жить под в чем-то ярком, но и жестким
солнцем капитализма, где каждый был, есть и будет против каждого,
ибо такова сама природа общества, построенного на безраздельном гос-
подстве частной собственности.
Я обещаю в государственном управлении, в политике тоже органи-
зовать невиданный доселе хаос, чтобы он полностью соответствовал
положению дел в экономике. Для этого под прикрытием идеи о разделе-
нии властей будет создан такой огромный аппарат, какого не бывало и в
самые бюрократические времена. Это обеспечит бесконечное дублиро-
вание функций разных его звеньев, смешение всех видов власти - при
фактическом господстве президентской, конечно, что необходимо для
последовательного проведения моей программы. Впрочем, чтобы при
ее разработке и осуществлении не сбиться с принятого курса, я введу во
все поры основных государственных структур иностранных советников
и даже прямых администраторов, которые, конечно, лучше любого из
нас, россиян, знают, что нам и особенно им, их странам, нужно на на-
шей земле. Этой же благородной линии - заботы, главным образом, об
интересах других государств за счет наших собственных - будет при-
держиваться и новая внешняя политика России. Ну а если притом ежед-
невно и ежечасно будут нарушаться Конституция, Уголовный кодекс и
другие законы страны или, скажем, воля народа, выраженная им на ре-
ферендуме, - тем хуже для всего этого. Мы ведь не можем ждать, когда
будут созданы более удобные для нас законы и порядки, так как цели
нашей совместной с Западом программы столь возвышенны и велики,
что они оправдывают любые средства их достижения.

Я обещаю учитывать в своей деятельности то, что моя программа
может показаться слишком... необычной миллионам людей, привыкшим
к другим, так называемым социалистическим, советским ценностям
жизни, и эти люди не сразу ее поймут, усвоят и примут как свое, кров-
ное дело. И здесь я хочу быть с вами предельно откровенным, назвать
вещи своими именами. Чтобы с помощью средств массовой информа-
ции, прежде всего телевидения и радио, перевоспитать миллионы лю-
дей в духе частной собственности, капиталистических отношений и со-
ответствующих им моральных ценностей, я должен буду взять на себя
грех, который разделю со своими приближенными администраторами,
предпринимателями, так называемыми учеными и журналистами, - грех
всесторонней фальсификации и всеохватывающей лжи. Но этот грех,
этот крест мы понесем во имя вашего, люди, спасения от скверны соци-
ализма и Советской власти.

Так, сначала мы пойдем к власти под лозунгами их совершенствова-
ния, поскольку пока вы не готовы к противоположным взглядам, а за-
тем, укрепившись с вашей вольной или невольной помощью, фактичес-
ки поведем страну в принципиально другом направлении. Мы будем
говорить поначалу только о свободном рынке, а иметь в виду коренную
замену одного экономического строя на другой. Мы будем клясться де-
мократией, а на деле уничтожать Советскую власть и готовить почву
для моей личной диктатуры, чтобы столь же коренным образом изме-
нить и политический строй. Мы будем называть себя защитниками на-
рода, а осуществлять свою программу за счет его ограбления, безрабо-
тицы, невиданного обнищания почти всего населения страны. Но мы
будем твердо знать при этом, что ваши возможные с непривычки жить в
таких условиях ужас, страдания и слезы, ваши равнодушие и покорная
безропотность позволят нам в кратчайший срок остановить, а потом и
повернуть назад (мы назовем это, разумеется, движением вперед) сам
ход истории, реставрировать капитализм в отдельно взятой стране, от-
бросив ее по территории - на века, по населению - на столетие, по про-
изводству - на полвека, а по уровню жизни - и посчитать пока невоз-
можно. И я уверен, это еще не предел: чем дольше позволите вы нам
быть у власти, тем дальше в светлое позапрошлое мы вас заведем. И
наконец, наших политических оппонентов, которые, видите ли, хотят
прогресса страны в сторону подлинной демократии, социально ориен-
тированного, а поэтому контролируемого государством рынка, смешан-
ной, с участием частной собственности, экономики, хотят двигаться к
этим целям постепенно, не за счет вселенского унижения страны и на-
рода, мы будем неустанно клеймить как противников реформ, консерва-
торов и оголтелых сторонников возврата к кровавому сталинскому вре-
мени.

И я, и мои соратники понимаем, что многое из задуманного и совер-
шаемого нами карается по закону - и очень жестко. Но ведь вы даже не
представляете себе, мои избиратели, что сладкое слово «Свобода» ка-
жется мне просто горьким по сравнению со словом «Власть»! А зако-
ны? Законы мы на всякий случай изменим, как изменим и ваши давно
устаревшие представления о том, «что такое хорошо и что такое плохо»:
отныне предатели Родины будут считаться ее героями, взяточники-кор-
рупционеры - деловыми людьми, воры и спекулянты - честными ком-
мерсантами, политические авантюристы и демагоги - истинными раде-
телями народа.

Мои зарубежные и доморощенные учителя и советники считают, что
главное в политике, да и в жизни вообще - не стесняться, и я, как всегда
и во всем не стесняясь, рассказал вам о своей программе честно и пря-
мо. Вперед же, господа, к избирательным урнам! - и я поведу вас, даже
если большинство населения этого не захочет, в далекое капиталисти-
ческое прошлое, оно же прекрасное - для избранных - будущее, при
входе в которое, как на воротах гитлеровского концлагеря, вы прочитае-
те девиз нового, нашего времени: «Каждому - свое!».

Не выступил, однако, «всенародно избранный» с подобным мани-
фестом, хотя на деле пошел еще дальше намеченного и добился рекорд-
ных результатов. Я даже рванулся было к статистическим справочни-
кам, чтобы привести вслед за многими авторами книг, статей, теле- и
радиопередач фактические данные о беспрецедентном, невиданном в
нашей, да, наверное, и в мировой истории разгроме общественного про-
изводства, ограблении и обнищании народа, учиненных дорвавшимися
до власти при Ельцине «право-либеральными» насильниками страны.
Рванулся, а потом подумал: разве глубину этого падения не испытывает
на себе ежедневно каждый (кроме новоявленных богачей, конечно) быв-
ший советский человек: лишенный возможности вести свои исследова-
ния ученый - и безработный выпускник вуза; бастующий из-за невып-
латы давно причитающихся ему денег рабочий, учитель, врач - и нищий
пенсионер; не имеющий средств для покупки сельхозтехники и семян
крестьянин - и еле сводящий концы с концами офицер?.. О стаях замыз-
ганных беспризорных подростков, вышедших на панель женщинах, выб-
рошенных по существу из жизни бомжей и т. д. уже и говорить не при-
ходится, - у всех, кто ходит по земле, они постоянно на глазах. Нет та-
кой профессиональной, возрастной или любой другой категории насе-
ления, которая не почувствовала на себе, что такое антисоветская власть,
власть буржуазии, денег, капитала.

Организаторы этого всестороннего общенационального позора в свое
оправдание из года в год твердят о «неизбежных экономических и соци-
альных издержках реформирования». Но что-то ни одного из них не видно
в числе ограбленных, униженных их реформами людей. Напротив, все
«отцы российской демократии», попав во власть, использовали ее для
того, чтобы создать разного рода институты, фонды и т. п. организации,
которые впоследствии сами и возглавили, закрепили за ними здания,
обеспечили их оборудованием и финансовыми средствами, «накопили»
личные валютные резервы и вместе с тем, причмокивая губами от чрез-
мерной сытости, уверяли народ в своем бескорыстном служении ему. А
как же растоптанные судьбы многих и многих десятков миллионов лю-
дей? Так ведь путь в светлое (для кого только?) буржуазное будущее
надо выстрадать, перетерпеть, принести жизнь свою и своих близких в
жертву ради того, чтобы вернуть в нашу страну главное и лучшее, с их
точки зрения, достижение мировой цивилизации - капиталистическую
эксплуатацию человека человеком! И заметьте: воспитанные на теории
Маркса, вскрывшего природу этого феномена, они нигде его не упоми-
нают, как будто к «их» капитализму эксплуатация наемного труда ника-
кого отношения не имеет. О подобных рачителях народных нужд давно
сказано, например, у Генриха Гейне:

То старая песнь отреченья была,

Легенда о радостях неба,
Которой баюкают глупый народ,
Чтоб не просил он хлеба.

Я знаю мелодию, знаю слова,
Я авторов знаю отлично:
Они без свидетелей тянут вино,
Проповедуя воду публично.

Но может быть, я не прав? И богатые в нашей стране несут свою
долю страданий: ведь не трудно представить себе, какие нечеловечес-
кие муки испытывают они, когда, обворовав страну и народ на миллиар-
ды долларов, вынуждены ломать голову над тем, как их сохранить и пре-
умножить. А так как народ-то наш добрый и всепрощающий, то не пора
ли всем нам поддержать этих страдальцев, эту «партию жирных» и, ска-
жем, выйти на следующую демонстрацию с новыми лозунгами и плака-
тами: «Выше знамя капитализма!», «Да здравствует общество социаль-
ной несправедливости!», «Повысим уровень эксплуатации наемного
труда иностранным и отечественным капиталом!», «Слава миллиардеру
X, вошедшему в список владельцев крупнейших состояний в мире и тем
защитившему честь нашей Родины!»...

Пока одни продолжают высасывать соки из втоптанной ими в грязь
России, а другие, может быть, обдумывают прославляющие их призы-
вы, задумаемся над тем, что за первые четыре года капиталистического
разграбления страны, именуемого «реформами», экономический спад в
ней составил 50 процентов. Здесь надо было бы поставить не менее трех
восклицательных знаков и сделать приписку: «К сведению Генеральной
прокуратуры и избирателей» - хотя бы потому, что во время Великой
Отечественной войны он был за такой же срок вдвое меньшим. Восста-
новили же народное хозяйство и превысили довоенный уровень тоже за
четыре года.

Вношу этот пассаж в главу в 2003 г., т. е. когда позади остались уже
семь лет с тех пор, как страна прошла низшую точку экономического
обвала, а до прежнего, советского уровня еще ползти и ползти... Ну а
реальная заработная плата даже в 2000 г. составила только 42 процента
по сравнению с тем, какой она была в 1990 г. Здесь хотелось бы поста-
вить целый лес восклицательных знаков, если бы это разрешали прави-
ла пунктуации, потому что такая цифра прямо и однозначно говорит, за
счет и против кого было направлено разрушение СССР, за счет и про-
тив кого проводятся пресловутые «реформы». Получается, товарищи и
«господа», друзья и враги, что война «либералов», «правых» и прочей
подобной им... публики против своего же народа обходится ему во мно-
гих отношениях дороже нашествия фашистской нечисти.

Для тех же, кто поленится самостоятельно поразмышлять над этими
данными, скажу, что такой тяжкий труд взял на себя один из самых оди-
озных отечественных плутократов, на котором из-за его бесчисленных
гигантских афер пробу ставить негде. Совсем недавно он со свойствен-
ными ему цинизмом и наглой самоуверенностью напомнил читателям,
что деньги - это власть, что и в России капитал нанимает власть на ра-
боту и формирует, говоря его языком, политическое влияние в стране и
что он боролся, борется и будет бороться за власть над нею. Спасибо
ему за откровенность, а то ведь еще немало избирателей, думающих,
что они своими голосами определяют, кому предстоит создавать законы
и кто станет руководить страной. Но раз это не так, раз власть все равно
назначается деньгами, то, может быть, вообще отменить выборы, по-
скольку нагулявший жир воровской, грабительский, а то и бандитский
по своему происхождению капитал выходит из политической тени и на-
чинает все более откровенно претендовать на то, чтобы уже непосред-
ственно управлять государством в интересах крупной буржуазии? За-
чем тогда нужна комедия с выборами - с вроде бы политической борь-
бой, всякими методами оболванивания избирателей («политтехнологи-
ями», как приличия ради их именуют), голосованиями, подсчетами, фаль-
сификациями их итогов и т. д.? Одних денег сколько сэкономим, проце-
дуру упростим, народ от мучительных раздумий освободим: у кого ка-
питал самый большой - тот автоматически станет президентом, кто на
втором месте - премьером, ну и так далее. И всего-то для такого благо-
стного состояния страны и населения сделать надо пустяк пустяком:
убрать из этого процесса ненужное, формально существующее проме-
жуточное звено - избирателей...

А пока еще этого не сделано, заглянем ненадолго по соседству, в
Китай, где реформами занимались и занимаются люди умные, опытные
и безусловно порядочные, не ставившие и не ставящие во главу угла
личную карьеру и наживу. Дела там идут совсем по-иному. В этой стра-
не не разрушают в одночасье все дотла, не зная потом, как из обломков и
пепла слепить хоть что-нибудь путное, а бережно сохраняют лучшее из
прошлого, осторожно применяют гибкие методы перестройки экономи-
ки государства с населением свыше 1,2 миллиарда человек. О результатах,
«достигнутых» в России за постыдное ельцинское время (1992-1999 гг.)
в сравнении с Китаем за тот же период, судите сами: численность
занятого населения у нас снизилась на 13,3, у них возросла на 8,9 про-
цента; внутренний валовой продукт (в сопоставимых ценах) у нас по
сравнению с 1991 г. упал до 63,8, у них поднялся до 222,2 процента;
промышленное производство у нас рухнуло до 54, у них составило 346,9
процента; производство зерновых и зернобобовых культур у нас умень-
шилось на 39, у них увеличилось на 6,2 процента; потребительские цены
у нас подскочили в 233, у них увеличились только в 1,8 раза, причем
реальная заработная плата повысилась до 208 процентов (последняя циф-
ра относится к 2000 г. по сравнению с 1990-м, у нас же она, скажу еще
раз, составила только 42 процента от исходного уровня).

Но больше всего меня поразили и огорчили - за нашу страну, конеч-
но, - не эти и другие цифры, а выводы из опыта КНР, сделанные членом-
корреспондентом Российской академии наук и директором ее Институ-
та Дальнего Востока М. Л. Титаренко в его превосходной книге «Китай:
цивилизация и реформы». Она вышла в свет в 1999 г., но в мои руки
попала только теперь, четыре года спустя. Вот часть отмеченных им важ-
нейших моментов, обеспечивших успех китайских реформ (привожу в
крайне сжатом изложении, подчеркивая наиболее существенные, на мой
взгляд, акценты).

Главное условие этого успеха - сама цель реформ, ставшая подлин-
но общенациональной мобилизующей идеей и конкретизированная в
программе четырех модернизаций (промышленности; сельского хозяй-
ства; обороны; науки, техники, образования). Разделенная на этапы, она
рассчитана до середины XXI в. Важнейшие факторы успеха - последо-
вательно социальная ориентированность реформ и взвешенное соотно-
шение между их ценой и реально ощутимой населением выгодой от про-
исходящих изменений. Неотъемлемая черта китайских экономических
реформ - постепенность и осмотрительность в осуществлении концеп-
ции регулируемой государством и обществом многоукладной и много-
слойной социальной рыночной экономики при сохранении доминирую-
щей роли общественной (государственной) собственности, и т. д.

Конечно, особенности каждой страны на том или ином этапе ее раз-
вития не позволяют механически копировать чужой опыт, но есть же
принципы, на практике доказавшие свою целесообразность и эффектив-
ность в различных исторических и национальных условиях. Однако «мы»
предпочитаем набивать шишки и плестись по разъезженной колее, пе-
риодически падая мордой в чавкающее месиво под ногами, вместо того
чтобы выбирать оптимальные пути и решения из собственного и зару-
бежного опыта.

Скажем, где те, кто из нынешних «властителей дум народных», то
бишь охотников за голосами избирателей, решится выдвинуть общена-
циональную российскую идею, способную зажечь сердца миллионов и
объединить их усилия в достижении всем понятной и близкой душе «про-
стого» человека цели? Воссоздание капиталистического общества, что
неизбежно влечет за собой расслоение населения на классы и противо-
борство их интересов? Кто не просто призовет людей к достижению та-
кой цели, а и раскроет при этом действительный смысл «наших» ре-
форм? Строительство демократического общества? Его природа и в
российских условиях неизбежно будет определяться экономической ос-
новой, а значит, и эта цель станет отражать или, скорее, затемнять глав-
ное: кто по существу будет хозяином страны - народ или капитал. Воз-
рождение России как сильного государства? Но снова и снова встает тот
же коренной вопрос: какая роль в таком государстве будет принадле-
жать людям труда, т. е. подавляющей части населения, - наемным ра-
ботникам у новой буржуазии, целиком от нее зависящим, или действи-
тельно свободным членам действительно свободного общества? Так что
единой, общенациональной цели в России до сих пор нет и на навязан-
ном ей пути быть не может. Точнее, ее быть не может, если продолжать
идти по такому пути, не пытаясь в современных условиях хотя бы скор-
ректировать его, имея в виду в более или менее отдаленной перспективе
существенно, а затем и принципиально изменить. При таком подходе к
этой проблеме общенациональная цель должна быть выработана, про-
возглашена, усвоена и поддержана большей частью населения как на-
дежный инструмент и ориентир для постепенного исправления крайне
одностороннего, а поэтому исторически ошибочного пути, как мощный
фактор оздоровления нашего хронически больного общества и ускоре-
ния его всеобъемлющего развития.
Или возьмем социальную направленность реформ. На словах она
присутствует и у нас, но если говорить о ней всерьез, то это все равно
как если бы неопытный хирург без очевидной нужды отчекрыжил у че-
ловека ногу, а затем искалеченному инвалиду предложили в порядке
социальной помощи надтреснутый костыль. Так что и о социальной на-
правленности реформ в России, т. е. о том, что они осуществляются в
интересах населения, а не владельцев капитала, по-настоящему гово-
рить не приходится. В Китае принципиально другой подход к смыслу,
задачам реформ, абсолютное большинство населения эту направленность
видит, ощущает, а поэтому и понимает, и поддерживает. Ну а о посте-
пенности, осмотрительности, о регулирующей роли Российского госу-
дарства в формировании и функционировании рыночной экономики со
2 января 1992 г. лучше вообще промолчать.

Да, истина познается в сравнении, и какой бы срез проблем мы ни
взяли, в итоге получается один и тот же главный оценочный вывод: «пра-
вые», придя к власти, с самого начала сбросили Россию в экономичес-
кую пропасть, в то время как был и остается куда более положительный,
нежели привезенные из-за океана рецепты, реальный пример осуществ-
ления крупнейших хозяйственных реформ в не менее сложных, чем у
нас, исторических условиях, и не за счет населения, а при ощутимом
повышении его уровня жизни. Все больше людей постепенно понима-
ют, что российские «правые» выражают прежде всего и главным обра-
зом интересы не основной массы населения, а, как уже сказано, капита-
ла - зарубежного и отечественного, особенно крупного, ими же искусст-
венно, за счет общенародной собственности созданного. Им главным
образом и обеспечивается теперь существование его «отцов». Ведь мел-
кий и даже средний бизнес пока не способен прокормить еще одних на-
хлебников, так что вся плавучесть «правых» на поверхности политичес-
кого то ли моря, то ли болота обеспечивается подачками от тех, кому в
наибольшей мере предоставили возможность присвоить себе богатства
общества. Есть и вторая составляющая плавучести «правых» - весьма
умелая социальная демагогия, на которую до сих пор клюет какая-то
часть интеллигентной и околоинтеллигентной публики. «Правые» при-
зывают к демократическим нормам и формам общественного бытия, и
это было бы правильно, если бы за такими призывами не стоял и прин-
ципиально не противоречил им главный смысл их политики - свобода
немногих присваивать себе труд многих.

Раньше это называлось эксплуатацией человека человеком, наемным
рабством неимущего, работающего на капиталиста, на буржуа-толсто-
сума. Речь шла о непримиримом по самой их природе противоречии
между трудом и капиталом, которое наиболее развитые «западные» го-
сударства научились в той или иной мере смягчать разными путями и
методами и тем самым поддерживать определенную стабильность в об-
ществе. А поскольку ощущение счастливого избавления человека в годы
Советской власти от экономического подчинения другому человеку, когда
мы все работали на государство, а значит, на страну, на свой народ, у
многих еще сохранилось, нынешние высокообразованные «правые»,
заинтересованные в голосах избирателей, чтобы их не раздражать, не-
жно и чуть ли не благодарно именуют толстосумов работодателями, а
самых богатых из них - олигархами.

Что касается первых, то, проработав всю жизнь (вольно и даже не-
вольно, как читатель знает) на государство, я счастлив, что возраст - в
этом вижу единственное его преимущество - избавил меня от необходи-
мости находиться в унизительной, с моей точки зрения, зависимости от
какого-либо владельца частного предприятия. Работать на государство
или хотя бы на коллектив, членом которого ты являешься, - сколько угод-
но, пока сил хватит. На фабриканта Иванова, лихоимца Березовского,
судовладельца Петрова, заводчика Михельсона - никогда.

Ну а название «олигархи» - это те же овечьи шкуры, которые руко-
водители «правых» натянули на отнюдь не травоядных, оказав им тем
самым, если вдуматься, медвежью услугу, поскольку поленились све-
рить свои представления об этом понятии хотя бы с толковым словарем
русского языка. А там сказано, что олигархия есть «политическое и эко-
номическое господство группы наиболее влиятельных представителей
крупного монополистического капитала, а также сама эта группа» (кур-
сив мой. - Л. В.). Так чья же власть в нашей стране установлена факти-
чески, если верить самим «правым»? И вы, уважаемые граждане, снова
будете голосовать за этих подголосков «олигархов», а точнее, плутокра-
тов? Почему точнее? Потому, что плутократия - это «власть богатых,
господство денег. Политический строй, при котором государством пра-
вит кучка самых богатых представителей господствующего класса» (кур-
сив мой. - Л. В.). Разве это не так в современной России? А что будет
завтра, когда богатые станут еще богаче, что позволит им окончательно
положить государственную власть, как бы она ни надувала щеки и ни
выпячивала грудь, живым анекдотическим воплощением чего был Ель-
цин, к себе в жилетный карман?

Думаю, всем левым в их политической практике стоило бы заме-
нить обтекаемо-пушистое «олигарх» на более жесткое - «плутократ».
Разница в содержании этих понятий не велика, но русскому уху второе
куда понятнее, так как самим звучанием сразу напоминает о первоис-
точнике нынешних богатств - воровских, мошеннических комбинаци-
ях, бесцеремонном обмане масс (лживые обещания, финансовые пира-
миды, ваучеры, фальсифицированные залоговые аукционы и т. д.), на
которые купился доверчивый наш народ. Да и сами разбухшие «денеж-
ные мешки» подталкивают своих оппонентов к более нелицеприятным
характеристикам возрастающими претензиями на непосредственное
участие в политической власти. Может быть, уже пора прикинуть, как
зазвучит заголовок в газете: «Плутократы в Белом доме», какой простор
при этом откроется для размышлений журналиста о том, принимало ли
там, а если да, то почему и зачем правительство плутократов или плу-
тократы принимали правительство...

После всех этих филиппик читатель может спросить: так что же,
автор предлагает вывести всех «правых», как тараканов? Нет, в демок-
ратическом обществе должен быть представлен весь допускаемый зако-
ном спектр политических пристрастий, экономических интересов, идей-
ных позиций. Хотелось бы только, чтобы то или иное общественное вни-
мание привлекали к себе люди безусловно порядочные, а не мошенники
и воры. К сожалению, избавиться от этих «тараканов» обществу труд-
нее, чем их завести через собственную моральную нечистоплотность,
умственную лень и элементарную глупость. А вот лично порядочные
«правые» небесполезны - хотя бы для того, чтобы было с кем, против
чего и за что бороться и чтобы политическая жизнь в стране била клю-
чом, потому что нет ничего губительнее для общества, чем его спячка,
равнодушное отношение к происходящему, а значит, безразличие к соб-
ственной судьбе.

Когда человек, как и все общество, не хочет или не умеет распоря-
диться самим собой, всегда найдется тот, кто возжелает ему «помочь» -
в своих интересах, конечно. О такой «помощи» нашей стране - в поряд-
ке свидетельства перед историей - должен рассказать достаточно под-
робно, тем более что она прямо сомкнулась с намерениями и действия-
ми отечественных «правых».

В декабре 1991 г. осуществилась мечта всей жизни одного из самых
умных и непримиримых противников не только Советского Союза, но и
России - всемирно известного американского политолога, выходца из
Польши Збигнева Бжезинского: разрушено наше государство, СССР,
бывшее противовесом Соединенным Штатам, их претензиям на едино-
личное управление основными политическими, экономическими и про-
чими общественными процессами в глобальном масштабе. Америка
осталась единственной супердержавой, в решающей мере определяю-
щей сегодня судьбы мира и намеревающейся прямо или опосредованно
делать это и впредь в обозримом будущем.

Я упомянул слово «мечта», но она, как известно, становится явью,
когда перерастает в конкретную программу и в соответствующую ей
действительность. Бжезинскому удалось и первое, и второе, и третье.
Один из моих друзей - Б. Г. Владимиров, неоднократно упомянутый в
других главах, еще будучи молодым человеком, находился в составе од-
ной из первых групп советских студентов и аспирантов, направленных в
качестве стажеров в американские университеты. В 1961-1962 гг. ему
довелось пройти соответствующий курс на восточном побережье Со-
единенных Штатов, в Гарвардском университете (г. Бостон)1. Однажды 1

1 К слову, примерно в те же времена в другом американском университете -
Колумбийском - учились, например, А. Н. Яковлев и будущий генерал О. Калугин.
Борис Григорьевич случайно попал на заседание семинара в Русском
исследовательском центре, где выступал 3. Бжезинский. И вот о чем тот
рассказывал. После того как в Соединенных Штатах поняли, что хру-
щевская разрядка не приносит ожидавшихся там результатов на между-
народной арене, тогдашний американский Президент Д. Кеннеди собрал
группу ученых-политологов, аналитиков, системщиков и т. д. Их изоли-
ровали, подобно тому как это происходило у нас в ЦК, когда консультан-
ты и другие работники его аппарата готовили особенно ответственные
выступления руководителей партии и государства и прочие наиболее
важные документы. Перед американскими учеными была поставлена
задача сформулировать принципы, концепцию не то что мирного, но во
всяком случае невоенного уничтожения Советского Союза. Через пол-
года такой документ был представлен «заказчику», после чего Кеннеди
сформировал другую группу ученых, на этот раз советологов, которые
на базе этой концепции должны были разработать конкретную програм-
му действий США и их союзников по ликвидации СССР. Именно в эту
группу вошел Бжезинский, поделившийся позднее с участниками семи-
нара опытом и результатами ее работы.

Теперь, по прошествии многих лет, когда в отечественной печати ста-
ли появляться отрывки из программного документа директора ЦРУ Алле-
на Даллеса, подготовленного им еще в 1945 г., складывается впечатление,
что работа и первой, и второй групп исходила именно из его установок,
поскольку практика борьбы США против СССР весьма точно совпадала с
ними. Разные отрывки из него, публиковавшиеся в книгах, журналах и
газетах, выглядят в этом свете весьма убедительно, но найти достовер-
ную ссылку на первоисточник мне так и не удалось. А это было бы крайне
желательно, так как вокруг цитируемых текстов вот уже много лет ведут-
ся идеологические бои. Фрагменты документа говорят о намерении тща-
тельно разработать американскую стратегию и тактику разрушения СССР
с помощью различных средств и методов воздействия на его население и
особенно на тех людей, которые могли бы сыграть заметную роль в его,
если так можно сказать, идеологическом растлении, а затем и в разруше-
нии Советского государства «изнутри». Однако набор основных его мыс-
лей и форма их выражения полностью совпадали с тем, что и как препод-
носилось нашей тогдашней пропагандой. В опубликованных отрывках не
было ни грана особенностей западного образа мыслей и английского язы-
ка, и мне невольно подумалось: а может быть, пропагандисты всего мира
используют одни и те же шаблоны и приемы? Все это, включая отсут-
ствие ссылок на первоисточник, вызывает сомнения в происхождении
самого документа, хотя в принципе установки А. Даллеса никем, по моим
наблюдениям, не оспариваются. В такой недостаточно прозрачной ситуа-
ции приведу для тех, кто не имеет никакого представления об этом доку-
менте, только один его фрагмент:

«Мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим
их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих едино-
мышленников, своих помощников и союзников в самой России. Эпизод
за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу тра-
гедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, не-
обратимого угасания его самосознания... Литература, театры, кино - все
будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чув-
ства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых
творцов, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое созна-
ние культ секса, насилия, садизма, предательства, - словом, всякой без-
нравственности.

В управлении государством мы создадим хаос, неразбериху. Мы бу-
дем постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников,
беспринципности... Честность и порядочность будут осмеиваться и ни-
кому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и
наглость, ложь и обман, пьянство и наркоманию, животный страх друг
перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и враж-
ду народов, и прежде всего вражду и ненависть к русскому народу, - все
это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет мах-
ровым цветом. И лишь немногие, очень немногие будут догадываться
или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в бес-
помощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их обо-
лгать и объявить отбросами общества».

Скажите, разве даже в частностях перед нами не картина современ-
ной России - независимо от того, кто и когда создал такое то ли предви-
дение, то ли программу действий?

Вернусь, однако, к истории с Бжезинским. После подготовки груп-
пой, в работе которой он принимал участие, конкретной программы дей-
ствий по уничтожению Союза ССР резко возросли материальные сред-
ства, выделявшиеся Правительством США на эти цели, были укрепле-
ны прежние и созданы новые научно-аналитические, пропагандистские
и иные соответствующие структуры не только в США, но и по всему так
называемому западному, или свободному, миру. Там программа уточня-
лась, детализировалась, а главное - постоянно, ежедневно обогащалась
самыми свежими данными, разными путями поступавшими из нашей
страны, систематизировалась по административным единицам, отрас-
лям экономики, социальным и национальным группам населения, фор-
мальным и неформальным лидерам и т. д.

Вскоре этот процесс был подкреплен быстрым прогрессом элект-
ронно-вычислительной техники, которая поступала на вооружение за-
действованных в программе институтов, центров, радиостанций и про-
чих организаций, так что в любую минуту можно было «вызвать» из
компьютеров нужную информацию. Мало того, на службу этим антисо-
ветским структурам был поставлен и космос с его возможностями не
только сбора, но и передачи информации ее потребителям на террито-
рии СССР, а также других, как они тогда именовались, социалистичес-
ких стран. Эта информация могла быть в любое время «снята» заинте-
ресованными в ней людьми со спутника и состояла не только из конк-
ретных данных и их анализа, но и из вариантов практических рекомен-
даций таким лицам и организациям относительно того, как они могут
действовать в сложившейся ситуации в тот или иной момент для дости-
жения их разрушительных целей. Так что пользователь в любую минуту
имел возможность получить разработанные зарубежными профессио-
налами варианты своих действий в реальных условиях места и време-
ни. Ему оставалось выбрать тот, который он считал для себя наиболее
удачным.

Небезынтересно отметить и то, что прогресс техники позволял сжать
нужную информацию до практически мгновенного сигнала, который
после его приема разворачивался до обычного текста. Естественно, что
для этого была нужна специальная аппаратура, забрасываемая пользо-
вателю вместе с его личным кодом, с помощью которых обеспечивались
сброс на приемное устройство сигнала и его расшифровка. И я не уди-
вился, когда в свое время мне рассказали, что такое устройство находи-
лось в 1991 г. и в российском Белом доме, скорее всего - в не раз упоми-
навшейся в печати комнате на шестом этаже прямо над кабинетом тог-
дашнего Председателя Верховного Совета РСФСР, для которого оно яко-
бы и предназначалось прежде всего. Проверить, правда, эту часть ин-
формации возможности у меня не было. Но многие детали организации
работы США и других стран Запада против СССР и его союзников под-
тверждали мои друзья, знакомившиеся с соответствующими докумен-
тами. В свете этого хочется сказать: братцы-кролики, эксперимент, по-
ставленный над нами, полностью удался, а мы, подопытные советские
граждане во главе со своими руководителями, оказались обыкновенны-
ми слепцами, поверившими западным поводырям и их вольным - «де-
мократическим» наемникам и их невольным - коммунистическим и псев-
докоммунистическим пособникам.

Может быть, кто-то подумает, что все это - только в прошлом. Нет.
Ведь даже в те времена, когда на первый план выдвигалась борьба Запа-
да с «империей зла», т. е. с советским социалистическим государством,
американской политической, экономической и военной верхушке, и тог-
да претендовавшей на полную гегемонию своей страны в мировом мас-
штабе, было не менее важно уничтожить СССР как своего главного со-
перника, являвшегося реальным противовесом подобным устремлени-
ям, силой, с которой приходилось считаться при решении практически
любой международной проблемы. Дело не сводилось к противостоянию,
к противоборству идеологий - оно охватывало, можно сказать, все сфе-
ры жизни. А затем исчезло наше великое государство - Союз Советских
Социалистических Республик. От него остался огрызок - Россия, после
контрреволюционного переворота 1991 г. деградировавшая до жалкого,
позорного состояния, позволяющего «благополучным», развитым капи-
талистическим странам презрительно-пренебрежительно относиться к
ней. И все же даже нынешняя униженная, нищая Россия вызывает оза-
боченность у ее нынешних «благодетелей», ибо они понимают, что сло-
жившееся положение вещей в этом «огрызке» не может быть вечным,
что раньше ли, позже ли народ наш приобретет свою национальную идею
и на пути к ней свернет горы и возродит былую мощь и славу государ-
ства, а значит, и его международную роль одного из реальных полюсов
мировой политики, сдерживающего гегемонистские «права», присвоен-
ные Соединенными Штатами Америки после нашего сокрушительного
поражения в «холодной войне».

О том, что эти опасения лежат в основе и современной политики
США с их союзниками, прямо и недвусмысленно говорит тот же 3. Бже-
зинский в своей книге «Великая шахматная доска. Господство (обрати-
те внимание! - Л. В.) Америки и ее геостратегические императивы».
Главная нить рассуждений автора - как удержать в настоящем и буду-
щем положение Америки в качестве единственной сверхдержавы в мире.
Для этого, полагает он, надо обеспечить прежде всего господство США
над Евразией. А это, дескать, в свою очередь может быть обеспечено
при условии, если не возродится мощь России, которая, по его мнению,
не станет вновь державой общемирового уровня без Украины.

К числу коренных вопросов, с предельной откровенностью сфор-
мулированных автором книги, относится такой: «Какой должна быть
Россия, чтобы соответствовать интересам Америки» (курсив мой. -
Л. В.). Рассуждая по этому поводу, автор стремится соблюсти види-
мость объективности и, в частности, развивает мысль о том, что «де-
централизованная (курсив мой. - Л. В.) политическая система на ос-
нове рыночной экономики скорее всего высвободила бы творческий
потенциал народа России и ее богатые природные ресурсы... России,
устроенной по принципу свободной конфедерации (курсив мой. - Л. В.),
в которую вошли бы европейская часть России, Сибирская республика
и Дальневосточная республика, было бы легче развивать более тесные
экономические связи с Европой, с новыми государствами Централь-
ной Азии и с Востоком». В этом предлагаемом нам искушении хозяй-
ственными благами даже между строк читать не надо: вместо единого,
теперь уже не великого, но хотя бы пока еще большого государства,
США и другим весьма заинтересованным странам предпочтительно
иметь дело с его кусками, еле связанными между собой тонкими нитя-
ми «свободной конфедерации».

Не значат ли такие рекомендации откровенного врага России, что ей
следует сделать наоборот, т. е. всемерно крепить единое, неделимое го-
сударство? Правда, внимательный читатель вправе спросить: ведь автор
книги, которая сейчас у него в руках, сам в 90-м году предлагал пересмот-
реть характер внутригосударственных связей республик СССР в пользу
конфедерации, а сейчас выступает против нее? Да, но то, что, в то вре-
мя, вполне вероятно, было спасительным для СССР, в нынешние време-
на окажется губительным для России: в процессе каждого дробления
должен быть оптимальный предел, за которым происходит исчезнове-
ние предмета как такового.

Ограничусь этими замечаниями - хотя рассматриваемая работа зас-
луживает серьезного и подробного анализа, она не входит ни в круг
моих научных интересов, ни в основную проблематику этой книги.
Должен отметить только, однако, что 3. Бжезинский, бесспорно, не толь-
ко умен, но и хитроумен: многие, в том числе и воспроизведенные здесь
его позиции изложены весьма гибко, с оговорками и даже некоторыми
реверансами в адрес нашей страны. Но все это не меняет сути, выра-
женной автором без каких-либо обиняков: «Америка никогда не наме-
ревалась делить власть на земном шаре с Россией», и после «истори-
ческой победы США в холодной войне» он призывает сделать все необ-
ходимое, чтобы не допустить «появления державы-соперницы», «воз-
рождения вновь евразийской империи», которая посмела бы «бросить
вызов ведущей роли Америки». В книге прямо и недвусмысленно ска-
зано: «Ближайшая задача состоит в том, чтобы удостовериться, что ни
одно государство или группа государств не обладают потенциалом, не-
обходимым для того, чтобы изгнать Соединенные Штаты из Евразии
или даже в значительной степени снизить их решающую роль в каче-
стве мирового арбитра».

Задумаемся, однако, над тем, а нужна ли теперешней и будущей Рос-
сии роль сверхдержавы, супердержавы, т. е. государства, оказывающего
в важнейших аспектах решающее влияние на процессы, происходящие
далеко за пределами его границ, вплоть до всего земного шара, и на-
сколько реальна для нас такая цель? Может быть, действительно стоит
последовать рекомендациям американского аналитика и не пытаться даже
в перспективе противостоять присвоенной Америкой роли «первой, един-
ственной и последней истинно мировой сверхдержавы»?

Дело в том, что такая роль того или иного государства на междуна-
родной арене определяется не столько желаниями или их отсутствием у
его руководителей, сколько объективным ходом экономических и исто-
рических процессов. Вряд ли кто-нибудь признает небольшую страну
супердержавой, даже если у нее окажется атомная бомба, или большую
страну, если ее экономика чахлая. Не всякая большая страна может быть
великой, и не всякая именующая себя великой имеет шанс превратиться
в супердержаву. Не будучи «большой», невозможно стать «великой». Но
«большая» - характеристика чисто количественная (абсолютно или от-
носительно, в сравнении с другими странами) - по территории и (или)
населению. «Великая» же несет в себе и количественные, и непременно
качественные характеристики: могучую экономику, имеющую между-
народное значение и опирающуюся на самую современную, передовую
науку и технику; устойчивую, прочную финансовую базу, обеспечиваю-
щую высокий уровень жизни основной части населения, включая эф-
фективно работающую систему социальной защиты граждан; всесто-
ронне развитые демократические институты; образование, гарантирую-
щее необходимую квалификацию; выдающиеся достижения культуры
и, конечно, исторические по масштабам и последствиям деяния.

Впрочем, это одна логическая линия. Нужно ли, однако, осуществ-
лять ее на практике, всячески пытаясь вернуть России статус супердер-
жавы? Казалось бы, имея огромную территорию, большие, еще не до
конца разграбленные современными российскими хищниками для про-
дажи другим странам природные ресурсы и некоторые иные из упомя-
нутых основных условий существования государства в качестве «вели-
кого», можно было бы на этом (если такая задача лет через 20-30 была
бы решена), как говорится, и успокоиться. Живи себе спокойно, доста-
точно спокойно, и пусть остальной мир делает то и так, что и как он
захочет. Боюсь, однако, что в XXI в. внутренняя и внешняя политика,
построенная на таком принципе, очень быстро оказалась бы совершен-
но несостоятельной.

В современном мире степень взаимосвязи и взаимозависимости
государств настолько велика и так быстро возрастает, что отгородиться
стеной от многообразного напора намного более сильного «партне-
ра» или «партнеров» на намного более слабого практически невоз-
можно. Все тот же Бжезинский вполне справедливо указывает на гос-
подство США в областях глобальных коммуникаций, народных раз-
влечений и массовой культуры, которая, «несмотря на ее некоторую
примитивность», притягательна, особенно для молодежи, во всех стра-
нах мира, на американское технологическое превосходство, глобаль-
ное военное присутствие, на стремление миллионов молодых людей
получить современное образование именно в Америке, на «подража-
ние американскому пути развития», которое «постепенно пронизы-
вает весь мир», на «американский политический опыт», который «все
больше служит стандартом для подражания», и т. д. и т. п. В век бе-
шеных темпов развития средств информации и ее молниеносного
распространения ни одна страна мира, даже если бы она ставила пе-
ред собой задачу сохранить какие-то дорогие ей черты своей само-
бытности, не сможет сколько-нибудь длительное время успешно от-
гораживаться от тотального наступления американского телевидения,
поп- и прочей адресованной массовому слушателю музыки и того,
что за нее выдается, от манеры общения между людьми и прочего,
широким и зачастую мутным потоком изливающегося из США на
остальной мир.

Он американизируется на глазах, и этот процесс во многих отноше-
ниях не обогащает (хотя в чем-то этой стороны дела невозможно отри-
цать тоже), а нивелирует страны и народы и, следовательно, разрушает
не только устаревшие, но и вполне жизнеспособные идеалы, духовные
принципы и национальные традиции. Добавьте к этому экономическую
и военную мощь, деятельность «международных» - кавычки самого
Бжезинского! - финансовых институтов, в которых «доминируют аме-
риканцы», помножьте все это на политические амбиции США - и вы
получите законченную картину всесторонней и глобальной американс-
кой гегемонии, «новый международный порядок».

По-моему, тут уж возникает если не полная аналогия, то, по край-
ней мере, настораживающее созвучие с «новым порядком в Европе»,
который огнем и мечом насаждала в свое время фашистская Германия.
И созвучие это не так уж безобидно: там, где на одной стороне есть
гегемония, там на другой непременно оказывается подчинение; где есть
диктат, лишь более или менее прикрываемый, о чем прямо и неоднок-
ратно говорит «наш» автор, демократическим флёром, там есть и раб-
ство; где есть господин, там есть и вассал. На мой взгляд, Россия с ее
масштабами, потенциалом, историей вряд ли когда-нибудь согласится с
такой ролью.

Сам факт единоличного мирового господства США объективно ста-
вит нашу страну перед историческим выбором: быть фактически «шес-
теркой», зависящей от милостей «хозяина» (время от времени для про-
формы приглашающего ее в лице Ельцина поучаствовать в «восьмер-
ке»), или самостоятельной державой. Она обречена быть великой или
никакой. Решать эту дилемму придется новым поколениям, которые,
столкнувшись с нею, «по достоинству» оценят деяния тех, кто, разру-
шив созданную невероятными усилиями, ценой неслыханных жертв вто-
рую сверхдержаву - Советский Союз, оставили им такую тяжелейшую
и в просматриваемой перспективе, можно сказать, почти неразрешимую
задачу.

Что же касается ныне действующих поколений и даже идущих им
на смену, то они, если мыслить реалистически, могут и должны были
бы сделать все возможное для того, чтобы: а) сохранить хотя бы совре-
менную Россию как единое государство; б) всячески поддерживать тен-
денции, если они будут существовать, к объединению в одном государ-
ственном образовании с другими странами, прежде всего бывшими рес-
публиками СССР; в) превратить нынешнюю, зыбко-болотную, еле ды-
шащую, ничтожную Россию1 или объединенное государство в действи-
тельную державу, к которой с уважением относился бы каждый ее граж-
данин и с которой действительно считался бы остальной мир.

Такова, на мой взгляд, первая ступень, программа-минимум на бли-
жайшие десятки лет. Следующая ступень, среднесрочная программа -
вернуть России ее величие: создать весомую в мировом масштабе эко-
номику, обеспечить высокие темпы роста благосостояния народа, воз-
родить роль нашего Отечества как одного из главных очагов культуры,
духовной жизни всего человечества. И тогда, после этого, в лучшем слу-
чае где-то через полвека XXI в., переходить к третьей ступени, к про-
грамме-максимум - к восстановлению (если к тому времени это будет
еще необходимо!) роли России как второго (третьего и т. д.) геополити- 1

1 Напомню еще раз - речь идет о России в период ельцинского национального
позора.
ческого центра уже не в одно-, а в двух- или многополюсном мире, кото-
рый к тому времени наверняка будет во всех отношениях являть собой
нечто трудно вообразимое сегодня. А раз эти глубокие изменения исто-
рически неизбежны, то и восстановленные функции сверхдержавы (луч-
ше всего для человечества, по-моему, будет, если это понятие хотя бы к
середине века исчезнет вообще) приобретут существенно или даже со-
вершенно иной характер, чем они были у США и Советского Союза во
второй половине прошлого столетия, до развала нашей страны, а затем
остались только у первого из этих государств.

И все же, сколь бы значительной ни была роль внешнего воздей-
ствия (а здесь отмечена только одна из многих его составляющих, не
менее важных, чем, например, тяжелейшее для экономики бремя гонки
вооружений) на характер, направление, темпы и уровень развития тех
или иных сторон жизни нашей страны и сколь бы роковой для ее судеб
ни оказалась деятельность «демократов», тех же нынешних «правых»,
даже объединенные их усилия не смогли бы разрушить такое государ-
ство, как Советский Союз, если бы в нем самом не вызрели постепенно
условия и обстоятельства, сделавшие это возможным. В чем они состо-
яли? - поразмышляем вместе в следующей, последней главе.
Глава 20

ИЛИ СТАЛИН, ИЛИ СОЦИАЛИЗМ

«О Сталине мудром...» - Великая советская эпоха. - Почему Сталин
объективно стал величайшим предателем идеалов революции
и могильщиком социализма. - Главная причина гибели СССР

и его общественного строя. - Социализма мы не знали. -
Проблемы движения страны к Правде, Порядку и Справедливости.

Надеюсь, что суть «правых» и их роль в современном российском
обществе читателю и автору достаточно очевидна, но все же подкреплю
свои позиции мнением большого авторитета в глазах многих людей -
Б. Окуджавы:

Мне в моем метро никогда не тесно,
потому что с детства оно - как песня,
где вместо припева, вместо припева:
«Стойте справа, проходите слева».
Порядок вечен, порядок свят:
те, что справа, стоят, стоят.

А те, что идут, всегда должны

держаться левой стороны (курсив мой. - Л. В.).

Похоже, эта надпись над эскалаторами исчезла из московского мет-
ро именно после того, как оказалась строкой песни. Признаюсь, и я из
двух направлений - «левого», потенциально динамичного, прогрессив-
ного, революционного, каким оно в принципе должно быть, и «право-
го», застойного, консервативного, контрреволюционного, - всегда пред-
почитал первое (разумеется, за исключением крайних левацких группи-
ровок, которые не способны на настойчивую и эффективную повсед-
невную работу, но «зато» способны напрочь скомпрометировать даже
самые светлые идеи). Однако это не означает, конечно, что все позиции
«левых», как, кстати, и «центристов», не заслуживают критики. И к тем,
и к другим, к их программам и, главное, к практическим действиям у
многих избирателей есть свои претензии. Но у меня, например, нет ак-
тивного неприятия этих групп политиков, тем более что среди них, к
счастью, я не встречал пока ни элементарных жуликов, ни взяточников
и расхитителей национального достояния. Хотелось бы надеяться, что
после более чем десятилетия массовой политической дезориентирован-
ности и рухнувших надежд основная часть избирателей научилась, на-
конец, отличать беспросветно черное из-за налипшей на него грязи от
белого или хотя бы серого. В противном случае мы и дальше останемся
беспомощными жертвами тотальной лжи, обмана и самообмана.
Ну а за то, что мы еще очень долго можем быть ими, говорят не
только уроки, данные обществу «правыми», а и весь опыт жизни нашего
народа в XX и в начале XXI в. Скажем, нам преподносили Сталина как
верного ученика Ленина и гениального продолжателя его дела, последо-
вательного защитника социализма - и советские люди верили этому на
протяжении десятков лет. А что было на самом деле? Чтобы ответить на
такой вопрос самому себе и вам, уважаемые читатели, перенесем ак-
цент с моральных качеств нашего «вождя», в какой-то мере нашедших
отражение в посвященных ему главах, на интеллектуальный уровень
его руководства партией и государством. Меня могут спросить: но поче-
му речь снова и снова заходит именно о Сталине? Потому, что он создал
такую замкнутую непосредственно и только на нем систему управле-
ния, при которой его личностные качества стали в огромной, если не в
решающей мере определять ход событий в стране и даже ее судьбы. А
как же измерить, оценить уровень, качество управления страной кол-
лективным разумом или по существу единоличным, как было у нас, «вож-
дем»? (Ну и мерзко же звучит это слово со второй половины XX в., по-
скольку невольно вспоминаешь о Сталине, Гитлере и им подобных!)
Наверное, все согласятся с тем, что этот уровень определяется в первую
очередь и главным образом способностью руководителя верно опреде-
лять основные тенденции развития общества и всемерно способство-
вать их реализации, уметь предвидеть ближайшие и отдаленные послед-
ствия принимаемых им решений.

Сначала о положительной стороне деятельности Сталина во главе
партии и государства. Многое создавалось благодаря ему, еще боль-
ше - при нем, кое-что - вопреки ему, но с пользой для дела (маршал
Рокоссовский: «...какое бы несуразное распоряжение он ни отдавал, мы
поддакивали, а действовали по-своему...»). Во всяком случае, три деся-
тилетия его пребывания на вершине власти действительно ознаменова-
лись гигантскими прогрессивными изменениями в экономике и соци-
альных отношениях, в культуре и сознании огромных масс людей, в са-
мом образе их жизни. В эти годы создана мощная держава, международ-
ный авторитет которой, особенно после Второй мировой войны, был
чрезвычайно высок. И все-таки не только и не столько из-за самих этих
замечательных достижений, если смотреть в корень вещей, и сталинс-
кие времена, и последующие советские десятилетия стали самой вели-
кой эпохой в многовековой летописи нашей страны. Великой потому,
что охарактеризовать подобным образом можно, по-видимому, только
такую эпоху, в которой вольно и невольно, но активно, целеустремленно
и непосредственно принимали участие гигантские массы людей, по су-
ществу - весь народ, эпоху самой крутой ломки традиционных форм
социального бытия и создания невиданными ранее темпами принципи-
ально иного, передового по сравнению с уходящим государственного и
общественного устройства. Как оценивать результаты таких тектони-
ческих сдвигов, каково было оказаться малой частицей, крупицей меж
бешено вращающихся жерновов истории, насколько оправданы жерт-
вы, принесенные на алтарь изумлявших мир побед и достижений, - на
эти вопросы ныне каждый имеет, наверное, свой ответ. Но то, что почти
три четверти века в нашей стране, пережившей за столь сжатый срок
революцию, Гражданскую и мировую войны, сверхбыстрое разрушение
старого и строительство нового общества со всеми апокалипсическими
по масштабам и глубине событиями заслуживают характеристики как
самой великой эпохи в жизни нашей страны, вряд ли может быть опро-
вергнуто.

Любая бурная эпоха, отмеченная крупными, коренными и всесто-
ронними преобразованиями, поднимает над обыденным ходом вещей
огромные слои населения и побуждает их к прямому участию в истори-
чески значимой деятельности, направленной на разрушение прежнего и
создание нового облика окружающего их мира. Да, пройденный советс-
кими людьми путь во многом был и невиданно великим, и глубоко тра-
гичным, залитым не только потом, но и кровью, усеянным обломками
жизней десятков и десятков миллионов людей. Плечом к плечу, колонна
за колонной шли они и на безмерный труд, и на смертельный подвиг, и,
чаще всего не ведая того, на искусственно созданную для них диктато-
ром Голгофу. Но это ни на йоту не умаляет значения их исторического,
всемирно исторического подвига, ибо они открыли человечеству глаза
на реальную возможность иного, более полного, содержательного, обо-
гащенного общими целями и задачами существования человека. Пусть
же в веках сохраняется глубокое уважение и благодарная память о тех,
кто строил новое общество и тем сумел, несмотря ни на что, зачастую
ценой собственной жизни, своим положительным и отрицательным опы-
том осветить другим странам и народам путь в будущее.

Однако не о советском народе, вынесшем все, а о Сталине продол-
жают взахлеб писать его восторженные апологеты, напрочь отбрасывая
или в лучшем случае максимально смягчая ошибки, провалы и преступ-
ления «вождя». Именно ему приписывают они все правильное, истори-
чески оправданное и реально полезное, происходившее при нем, неза-
висимо от степени, характера и результатов его личного участия в том
или ином событии или процессе. Вспомним хотя бы «Сталинскую Кон-
ституцию», написанную другими людьми, «десять сталинских ударов»
в ходе Отечественной войны, разработанные Генеральным штабом и
осуществленные под руководством наших полководцев, «сталинский
план преобразования природы» и тому подобное до бесконечности. По-
добная демагогия более или менее очевидна, и такую «технологию»
манипулирования массовым сознанием под названием «культ Сталина»
общество уже проходило. Однако в должной мере от этой формы духов-
ного и интеллектуального рабства, этих пут оно доселе не избавилось.
Будем надеяться, что профессиональные историки когда-нибудь, поос-
тыв от сиюминутных политических страстей, на основе фактов, вклю-
чая пока недоступные для общественности, окончательно и бесповоротно
объяснят ей, был ли по существу Джугашвили Сталиным, величайшим
гением человечества и корифеем хоть какой-нибудь науки, действитель-
но полководцем и, как утверждает лидер одной из современных партий,
Великим Генералиссимусом, все и вся предвидевшим пророком, а так-
же, говоря, например, словами казахского акына Джамбула (за что ува-
жаемого глубокого старца винить, конечно, невозможно), вождем всех
племен, всех народов и всех времен, самым мудрым из всех мудрецов,
самым лучшим отцом из отцов и вообще солнцем тогдашних дней.

Это ложное «солнце» и поныне не погасло для многих из востор-
женно взиравших на него в достопамятные годы и ослепших тогда на-
всегда. Между тем тысячи раз учили нас всех, что без знания не мифо-
логизированного, а действительного прошлого невозможно в настоя-
щем выбрать правильный путь в будущее. Восстановление попранной
истины об эпохе Советской власти - гигантская и бесконечно разнооб-
разная проблема, тем более что если раньше скрывалось негативное, от
ее имени совершавшееся, то теперь не менее плотным занавесом пыта-
ются прикрыть величие достигнутых при ней побед. Но моя-то задача
скромна: внести еще несколько штрихов в портрет основного антигероя
того времени и этой книги и тем приблизиться к исторической правде.

Итак, в интеллектуальном, точнее, научном плане он не поднимался
выше роли небесталанного препаратора ленинских идей, их системати-
затора и пересказчика в упрощенной форме, порой и неплохого по тог-
дашним временам пропагандиста не им открытых истин. Но это-то лад-
но, выше головы не прыгнешь, даже если ты - «корифей всех наук» и
«величайший ученый современности». Хуже другое: говоря одно, он на
практике делал совершенно иное. Возьмем, например, ту же Конститу-
цию - о нее «вождь» на каждом шагу вытирал ноги. Редактируя «Исто-
рию ВКП(б). Краткий курс» и, как обычно, перефразируя Ленина, он в
заключении книги написал: «Партия погибает, если она скрывает свои
ошибки, затушевывает больные вопросы, прикрывает свои недочеты
фальшивым парадом благополучия, не терпит критики и самокритики,
проникается чувством самодовольства, отдается чувству самовлюблен-
ности и начинает почивать на лаврах». Правильные слова, но решится
ли даже фанатик-сталинист, направив взор в прошлое, в историю КПСС,
сказать, что это справедливое предупреждение хотя бы в одном пункте
было учтено на практике самим нашим «вождем»? Напротив, он посто-
янно поступал прямо противоположным образом и, превратив партию в
простого механического исполнителя своей воли, создал условия для
стагнации, дряблости и полной потери боеспособности этой некогда
мощной общественной силы и ее бесславного, позорного краха.

Нужны еще факты для оценки интеллектуального уровня сталинс-
кого руководства? Пожалуйста. Они бесконечны. Повторю уже в обоб-
щенной форме кое-что из рассказанного в первой половине книги и не-
много добавлю к нему - прежде всего для тех, кто почему-либо взялся
сразу за эту главу, не прочитав всех предыдущих.
Четвертый, а по его разнарядке, как помним, третий классик марк-
сизма-ленинизма забыл даже его катехизис - всем известный «Мани-
фест Коммунистической партии», написанный в 1848 г. Марксом и Эн-
гельсом. Основоположники нового учения отметили там, в частности:
«Коммунисты не являются особой партией, противостоящей другим ра-
бочим партиям», а в заключительной части своего всемирно-историчес-
кого документа, говоря о трех основных принципах деятельности этой
новой общественной силы, высказались еще более определенно: они
«повсюду добиваются объединения и соглашения между демократичес-
кими партиями всех стран». Наш же гигант научной мысли и полити-
ческого предвидения запретил через Коминтерн коммунистам в других
странах сотрудничать с социал-демократами, облыжно объявленными
им «социал-фашистами», о трагических последствиях чего уже было
сказано. Еще до и после этого фактически способствовал возрождению
вермахта, через несколько лет вырезал практически весь командный со-
став Красной Армии, своими установками по военно-стратегическим
вопросам создал самые благоприятные условия для ее чудовищного раз-
грома на первом этапе войны и, будучи убежденным в непогрешимости
своего мышления, еще в ночь нападения Германии на СССР полагал,
что переиграл восхищавшего его Адольфа.

Напомню еще раз в связи с этим лишь немногое из деятельности
Джугашвили в непосредственно предвоенное и военное время. Так,
постоянно имея буквально под носом многочисленные сведения о ги-
гантском сосредоточении гитлеровских войск на границе СССР и по-
лучая со всех сторон информацию о неизбежности и даже дате их на-
падения на нас, он отдавал, чтобы «не спровоцировать Гитлера», глу-
боко ошибочные с военной точки зрения распоряжения по Красной
Армии, ставшие еще одной из главных причин ее поражений и потерь
в 1941 г. Такие решения стали следствием того, что, выстраивая свой
культ богочеловека, он сам уверовал в такое предначертание. Поэтому
и был он психологически раздавлен в первые дни войны, когда не мог
на всю страну и мир заявить о своем роковом «гениальном» просчете,
и 22 июня заставил Молотова («Мне нечего сказать народу») высту-
пить вместо себя по радио с сообщением о нападении Германии, а сам
скрылся на даче в Волынском и ни с кем не общался даже по телефону.
В это время, по воспоминаниям М. С. Смиртюкова, в Кремле наступи-
ло странное затишье. А судя по книге «1941 год», сборнику докумен-
тов, не существует ни одного, подписанного Председателем Правитель-
ства в течение пяти дней, с 24 по 28 июня. Лишь вечером 29-го Сталин
с несколькими членами Политбюро ненадолго появился в Наркомате
обороны. Вдэбщем, страна в тот сверхкритический момент оказалась
без «вождя», вплоть до образования 30 июня Государственного Коми-
тета Обороны, о чем было сообщено 1 июля. Явление же народу (по
радио) Председателя этого Комитета состоялось, как известно, только
3 июля.
Ничего подобного! - возмутятся сталинские идолопоклонники. Ведь
есть записи в журнале посещений членами Политбюро и другими ра-
ботниками кремлевского кабинета Генсека в те дни! Это, дескать, весо-
мее, чем воспоминания Микояна (где он, в частности, приводит слова
Молотова о полной прострации у находившегося все время на своей даче
Сталина, о том, что он ничем не интересуется, не отвечает на телефон-
ные звонки, потерял инициативу, находится в плохом состоянии) и Бе-
рии - в изложении Хрущева, сколь бы убедительными и конкретными
их рассказы ни казались. Но, во-первых, даже в этом скрупулезно запол-
нявшемся журнале записей от 29 и 30 июня нет вообще, а во-вторых,
вспомните о том, как заботливо, тщательно до мелочей выстраивал ваш
кумир свой образ в истории, и исследуйте на всякий случай эти записи
криминалистически: не одним ли пером и не одним ли почерком они
выполнены, сверьте их содержание со всеми перекрещивающимися дру-
гими источниками и т. д. Я же, пока такой экспертизы не проведено,
склонен больше верить мемуаристам, нежели бумаге, которую можно
было бы заполнить задним числом в считанные минуты.

Добавьте к этому хотя бы его собственное, выраженное в первые
дни после начала войны присущим ему грязным языком признание в
том, что мы (заметьте, теперь сразу же - не «я») потеряли государство,
созданное Лениным, и попытку выяснить через посредников у Гитлера
возможность остановить его ценой огромных территориальных потерь
(искал свой вариант Брестского мира, видимо), и вы тоже неизбежно
придете к выводу: великий Сталин при ближайшем рассмотрении ока-
зался в час тяжких испытаний тем, кем был в действительности, - все-
го-навсего маленьким Джугашвили, который в одночасье сел в лужу со
своими бездарно-самоуверенными планами и расчетами и из «вождя»
превратился в жалкую тряпку. Но тут соратники ее подняли, выстирали,
покрасили, погладили, на древко натянули и знаменем объявили. И пра-
вильно сделали! К этому трагическому для страны «моменту истины»
он вырезал, вырубил, выжег вокруг себя столько талантливых и автори-
тетных в народе людей и так возвысил себя как единственного всезнаю-
щего и всемогущего вождя партии и государства, что никого другого,
хотя бы приближающегося к нему по «весу» в представлении широких
масс, в высшем руководстве не было. Уже только поэтому в обстановке,
когда фашистская лавина катилась по стране, назначения именно его
Председателем Государственного Комитета Обороны и Верховным Глав-
нокомандующим были единственно возможными и совершенно верными.

Правда, это не избавило армию и страну от последовавших затем
его указаний и приказов, совершенно безграмотных в стратегическом и
тактическом отношениях (что вполне естественно - он же не имел воен-
ного образования, а практический опыт Гражданской войны к началу
Отечественной безнадежно устарел), которые привели к разгрому це-
лых армий и фронтов - например, под Киевом и Харьковом, - пленению
только в 1941 г. нескольких миллионов наших бойцов и командиров и
гибели большинства из них в немецких лагерях. Его ни на чем реальном
не основанные распоряжения о продолжении беспрерывного наступле-
ния по всей линии фронта после победы под Москвой привели опять же
к бессмысленным потерям и не могли не сказаться на темпах продвиже-
ния немецких армий в 1942 г. Да и в дальнейшем полководческих озаре-
ний за ним не числилось, если не считать интеллектуальных взлетов в
виде приказов типа «удержать любой ценой», «взять к такому-то числу,
не считаясь с потерями», и т. п. Маршал Василевский, практически всю
войну проработавший с ним бок о бок, не мог не заметить: Сталин «был
неоправданно самоуверен, самонадеян, переоценивал свои силы и зна-
ния в руководстве войной...». Любопытно, что даже авторы книги «Пол-
ководец Сталин» не нашли ни одного свидетельства его доблести на поле
брани или действительно полководческих действий, а создатель другого,
столь же пронизанного сугубо декларативными утверждениями и на ред-
кость примитивной демагогией опуса «Генералиссимус» не привел ни-
каких фактов, объясняющих, за что именно сугубо штатский человек
впервые в отечественной и мировой истории стал носителем этого выс-
шего из воинских званий. Он действительно исполнил (не берусь судить,
насколько успешно) выпавшую ему роль Верховного Главнокомандую-
щего, но все остальное лишь дань человеческой слабости к чинам, зва-
ниям и прочему возвеличиванию и украшательству самого себя. Не мог-
ло быть, а потому и не осталось ни одного свидетельства о том, что он
разработал конкретный план сражения на том или ином участке советс-
ко-германского фронта или практически руководил той или иной круп-
ной операцией, что полагалось бы делать полководцу, как теперь его
именуют, но зато навсегда осталось множество фактов его необоснован-
ных в военном отношении требований к командующим войсками, что
приводило к самым тяжким последствиям для армии и страны. Все это
лишний раз подтверждает, что чем больше профан в той или иной сфере
жизни - а любой в чем-то является им - навешивает на себя знаков вели-
чия, тем нагляднее они рано или поздно разоблачают его действитель-
ный интеллектуальный, профессиональный, человеческий масштаб.

Оставлю размышления на эту тему специалистам и скажу лишь, что
ошибки, даже роковые, могут быть у любого политического, государ-
ственного, военного и т. д. деятеля, и современники пытаются понять, а
тем более историки в будущем непременно поймут и по прошествии
десятилетий и столетий, как показывает опыт, в той или иной мере, воз-
можно, и простят его. Но только при одном условии, по-моему: если эти
ошибки (которые при ближайшем рассмотрении зачастую объективно
оказываются тягчайшими преступлениями - расстреливал он других за
куда меньшие промахи) не принадлежат величайшему, гениальнейше-
му, непогрешимейшему и т. п., таким своим статусом вознесенному над
всеми смертными. Уж если ты навязал людям, народу такое представле-
ние о себе, то с тебя и спрос при жизни и после нее будет соответствен-
ный же, особый. А по такому спросу никак не тянет до присвоенных им
самим и ему эпитетов-характеристик взгромоздившийся на эти ходули
и поверивший в такой свой рост «наш великий вождь и учитель». Да, он
был, по словам Микояна, умным и способным, с очень хорошей, по на-
блюдениям многих, памятью, но это еще нигде и никогда не было равно-
значным гениальности и, кроме нашего патологического случая, не объяв-
лялось таковой.

Актер по природе, Джугашвили выбрал для себя роль стального вож-
дя и всеобъемлющего гения и так вошел в нее, что убедил в этом не
только множество «зрителей», но и... самого себя. Об этом уже было
сказано выше, но подчеркну, что он играл ее всегда, на всех подмостках
- от бытовых до политических, от внутриаппаратных до общемировых.
Собственной недрогнувшей рукой выведено им: «Как нельзя отделить
учение Ленина от учения Маркса и Энгельса, так нельзя отделить от
марксизма-ленинизма дальнейшее развитие теории ленинизма, которые
(? - Л. В.) даны в работах и выступлениях товарища Сталина». Но выс-
шим его достижением в самооценке являются слова, внесенные им лич-
но в свою «Краткую биографию»: «На разных этапах войны сталинский
гений находил правильные решения, полностью учитывающие особен-
ности обстановки... С гениальной проницательностью разгадывал това-
рищ Сталин планы врага и отражал их»... Преодолеем чувство тошноты
от такой вопиющей лжи и беспардонного самолюбования и сделаем един-
ственно возможный вывод из примера жизни и деятельности Джугаш-
вили: да, во имя торжества идей Октября, во имя социализма настоящий
великий революционер не должен останавливаться перед разными там
предрассудками вроде общечеловеческой морали; поддаваться соблазну
критического отношения к самому себе и, как тогда говорили, больше-
вистской скромности; он отбросит в интересах служения делу, конечно,
элементарную порядочность, мешающую ответственность за личные
промахи, ошибки и глупости взвалить на других и расстрелять их, что-
бы в глазах всех остальных оставаться единственным великим и непо-
грешимым. Впрочем, опять я невольно «съехал» на вопросы морали «вож-
дя», хотя ведь известно: «Наивно читать мораль людям, не признающим
человеческой морали». Только кто же это сказал? А, опять-таки сам «то-
варищ Сталин» - и, как всегда в таких случаях, почему-то не о себе...

Вернемся-ка лучше к рассмотрению его интеллектуальной мощи. Раз-
мышляя о ней, мы еще не добрались до вершины личных «достижений»
нашего гениальнейшего теоретика и практика строительства нового об-
щества, непревзойденного в мире полководца и т. д. и т. п. Главная его
«заслуга» перед своим народом и всем человечеством состоит в том, что
он сам, надо полагать, того не желая, объективно оказался действитель-
но величайшим... предателем и могильщиком социализма, вековой меч-
ты многих поколений людей труда о жизни в обществе социальной спра-
ведливости, о простом человеческом счастье в такой краткий миг - всего
несколько десятков лет! - их единственного и неповторимого пребывания
на Земле. Он проявил полнейшую историческую слепоту, заложив осно-
вы тех явлений и процессов, которые в конечном счете дискредитировали
социализм в глазах миллионов и создали условия для фактического разва-
ла партии, разрушения Советского государства и уничтожения обществен-
ного строя, существовавшего в нашей и ряде других стран. Мы все, пере-
жившие национальную катастрофу 1991 г., когда росчерками перьев было
уничтожено наше великое государство - СССР, помним, кто готовил и
совершил самый чудовищный в истории акт предательства своего Отече-
ства. Нет и не может, не должно быть прощения им и от нынешних, и от
будущих поколений. И все же главная причина гибели Советского Союза
состояла в самой системе власти и управления партией, государством и
обществом, которую создал Сталин и которую еще на четыре без малого
десятилетия сохранили во всех своих основных чертах его преемники.
Она несла в себе все необходимое и достаточное для того, чтобы в конце
концов оказаться на краю пропасти, куда ее и столкнули ничтожные по
сравнению с нею самой силы.

Для того чтобы убедиться в справедливости такого утверждения,
вспомним, в каком обществе жили мы раньше и в какое и почему вляпа-
лись в конце концов. Чтобы разобраться в этом, начнем с того, ради чего
люди шли в революцию и на Гражданскую войну. Ответ достаточно оче-
виден: ради возможности создать новый мир, где восторжествует соци-
альная справедливость. Мыслилась она, надо полагать, каждому по-сво-
ему в деталях, но было при этом и общее представление о том, по край-
ней мере, что люди обретут свободу от господства богатеев - собствен-
ников капитала и земли - и власть будет принадлежать простому наро-
ду; все будут равноправными гражданами своей страны; богатства, на-
копленные немногими за счет труда многих, перейдут им; каждый полу-
чит возможность стать тем, кем захочет, независимо от своей сословной
принадлежности и материального положения. Примерно таким рисовался
облик будущего общественного устройства в мыслях и мечтах тех, кто
ради этого идеала брал винтовку в руки и сражался за него, не щадя ни
себя, ни других, ни своих, ни чужих...

Подобный идеал, воплощенный в жизнь, представлял бы собой об-
щество, в основной своей характеристике, в форме собственности на
средства производства принципиально отличное от того, какое начало
формироваться в результате Февральской революции 1917 г. Именно
Великая Октябрьская социалистическая революция привела к рождению
общественной собственности на средства производства как экономичес-
кой основы нового строя. С исторической, да и с нравственной точки
зрения это был важнейший и крупнейший шаг вперед в социальном раз-
витии человечества. Правда, академик А. Н. Яковлев в своем «Омуте
памяти» повторил когда-то чуждые, а теперь родственные ему идеоло-
гические зады, обозвав Октябрьский переворот контрреволюцией. Вы-
нужден возразить академику и хору тех, чьим подголоском в одних слу-
чаях и дирижером в иных он оказался. И в феврале, и в октябре про-
изошли революции, причем вторая сама по себе, как конкретный акт ис-
тории, сохраняла, продолжала и углубляла достижения первой, прежде
всего ее демократический характер. Другое дело, что они имели разное
социальное содержание - буржуазное в первом случае и пролетарское -
во втором, как другое дело и то, в каких направлениях пошли обще-
ственные процессы после Октября.

Да, но почему автор повторяет здесь школьные азы? - спросите вы.
Потому, что они, боюсь, уже перестали быть школьными: теперь учат
иному и по-иному, а кроме того, они нужны мне для дальнейших раз-
мышлений. Продолжим же их. Итак, путь к созданию социалистическо-
го общества был открыт, и движение по нему началось. Но - и это пока-
зал наш, мягко говоря, нелегкий исторический опыт - оказалось, что в
процессе создания нового строя при всей решающей роли обществен-
ной собственности на средства производства как основы социалисти-
ческого общества одной ее еще недостаточно для, так сказать, автомати-
ческого его формирования и развития. Более того, сама она при опреде-
ленных условиях может быть настолько деформирована, что эта ее важ-
нейшая в историческом плане функция фактически не гарантирует
социалистического характера нового общественного порядка. Силой,
исказившей природу не только общественной собственности, но и всего
нашего строя, стала система власти и управления, созданная Сталиным.
В первое послереволюционное время в массовом сознании заводы и
фабрики, земля и вода, железные дороги и банки воспринимались как
собственность общенародная. Однако постепенно, по мере того как меж-
ду этим вещественным содержанием собственности и человеком, работ-
ником вырастала все более высокая стена из глыб бюрократического,
командно-административного управления, у него все больше и больше
терялось ощущение хозяина общенародного или коллективного пред-
приятия, происходило не только экономическое, но и психологическое
отчуждение от него. «Наше» все больше становилось «ничьим», и это
породило множество тяжелейших экономических, социальных и нрав-
ственных проблем - массовую бесхозяйственность, запустение когда-то
процветавших хозяйств и районов, безразличное отношение к конечным
результатам хозяйствования, хищническое отношение к природе и ее
ресурсам, коррупцию и широко распространившиеся большие и малые
хищения и т. д. (Преодолеть «социалистическое» отчуждение произво-
дителя от собственности на средства производства пытались в послево-
енной Югославии, но по идеологическим причинам их бесценный по-
ложительный и отрицательный опыт сначала у нас отторгали, а потом
просто предали забвению.)

Таким образом, коренная черта, ведущий признак социализма - об-
щественная собственность на средства производства приобрела во мно-
гом формальный характер, экономические устои социализма оказались
подорванными. И это - прямое следствие, прежде всего в экономике,
сталинской политики создания сверхцентрализованной системы управ-
ления государством, на вершине которого возвышался он - единолич-
пый «вождь» и фактический диктатор. Ведь для того, чтобы собствен-
ность «работала» максимально эффективно, ей необходимо быть нераз-
рывно связанной со своим хозяином - человеком (коллективом). Он дол-
жен иметь право распоряжаться ею и результатами ее использования.
Достичь же этого можно только одним путем - созданием такой систе-
мы, при которой в полной мере задействованы экономические интересы
людей, ибо, как говорили в свое время К. Маркс и Ф. Энгельс и как мы
подтвердили, к сожалению, своей хозяйственной практикой, «идея» не-
изменно посрамляла себя, как только она отделялась от «интереса».

Однако это непростой процесс - сближение и все большее единство
интересов человека, коллектива и общества, т. е. собственника во всех
его трех основных ипостасях. И приходится признать, что действитель-
ной, дающей ощутимое удовлетворение экономического интереса про-
изводителя самостоятельности, без которой не может родиться чувство
хозяина, даже если оно декларируется в Конституции страны или напо-
минает о себе плакатом на стене цеха, мы так и не достигли. Слишком
жесткими оказались рамки не только методов и способов хозяйствова-
ния, но и самого предельно задогматизированного мышления человека
и всего общества. А ведь большая ли, меньшая ли, но самостоятель-
ность в выработке хозяйственных решений и их осуществлении есть про-
явление демократии в экономике, что, в свою очередь, является опорой,
непременным условием ее, демократии, существования во всех осталь-
ных сферах жизни. Но если общенародная собственность на средства
производства непосредственно не дошла до человека и тем самым не
превратила его в своего действительного хозяина, использующего ее в
процессе своей деятельности и экономически ощутимо зависящего от
того, насколько умело и эффективно выполняет он такую свою роль как
индивидуум и как член трудового коллектива, то это означает, что осно-
вополагающая цель революции объективно оказалась преданной. Ведь
лозунгами ее были - «Фабрики - рабочим!» (а не единолично государ-
ству) и «Земля - крестьянам!» (а не крестьяне - земле, что произошло,
когда Сталин фактически закрепил их за нею, тоже за государственной
собственностью, пусть и переданной колхозам формально в вечное
пользование).

«Вождь» пытался создать идеальное, с его точки зрения, государ-
ство, построенное, как и партия, по принципу жесткой иерархии во гла-
ве с непререкаемым авторитетом, а точнее, диктатором. В таком случае
никакой реальной демократии быть просто не могло. Видимость ее, ко-
нечно, создавалась - ведь на дворе был уже XX в., - и мы практически в
обязательном порядке ходили на избирательные участки, чтобы выпол-
нить свой гражданский долг, и там, мучительно напрягая мысль, «выби-
рали» лучшего депутата из... одного кандидата, а тот, попав, скажем, в
Верховный Совет, произносил там, когда это ему предлагалось или раз-
решалось, ритуальную речь, слегка сдобренную местным колоритом.
Другой пример - безвластие или, по крайней мере, далеко не полновла-
стие Советов, превращенных по преимуществу в органы, лишь дубли-
ровавшие и исполнявшие партийные решения. А ведь на революцию
шли под лозунгом «Вся власть Советам!». Впрочем, это лишь детали
общей, по существу антидемократической картины прошлого, в кото-
рую каждый среднего возраста человек может внести свой штрих из
личного опыта. Вот почему уже десятки лет тому назад в лекциях, в
закрытых документах и открытых публикациях я постоянно утверждал
очевидные, казалось бы, вещи: по природе своей социализм - это самое
открытое, самое альтернативное, самое демократическое общество, что
в какой-то мере прорывалось на поверхность жизни, однако в целом наша
практика постоянно противоречит и по содержанию, и даже по форме
таким его свойствам. Но если демократия, свобода были во многом дек-
ларативными, значит, и вторая (или, если угодно, первая) из основных
целей Октябрьской революции объективно оказалась преданной.

То же самое можно сказать и о других идеях, мечтах и надеждах, под-
вигнувших людей на революцию и на Гражданскую войну. Даже такая
сфера жизни, как культура, включая, в частности, науку, образование, ис-
кусство, литературу, непрерывно подвергалась жесточайшему политичес-
кому контролю, грубым вивисекциям, кадровым чисткам, всяческим ог-
раничениям, результатом чего, среди прочего, было отторжение не только
ученых, художников, литераторов и т. д., но и всего народа от многих до-
стижений мировой цивилизации. Представьте себе, какие ее вершины
покорила бы наша страна, если и в этих условиях отечественная культура
обеспечила всеми признанные выдающиеся результаты!

Итак, мы видим, что основные цели, идеалы революции в результа-
те узколобой внутренней политики Джугашвили-Сталина оказались не-
реализованными и, более того, фактически им преданными. Нет, на бу-
маге и в речах они сохранились, конечно, но на деле он умудрился увес-
ти от них общество далеко в сторону: власть народа оказалась в руках
группы лиц, фактически ему неподотчетных и несменяемых; свободу
попрало беззаконие, при котором люди были обязаны думать, а уж тем
более говорить и действовать в строго определенных рамках и любой
человек без всякой вины мог оказаться в тюрьме или прямо на том све-
те; собственность на средства производства, отнятая у буржуазии ради
всеобщего блага, застряла на полпути, став государственной, но не дошла
до нового хозяина - трудящегося человека, до трудового коллектива...

В тоталитарных странах все властные функции принадлежат дикта-
тору, олицетворяющему государство. В авторитарных на него лишь в
какой-то мере воздействует общество. В демократических странах оно
оказывает на государство в конечном счете решающее влияние. Сталин-
ское государство относилось к первому типу. Такое государство может
быть эффективным (и наш пример это подтверждает), но на относитель-
но короткий исторический период, после исчерпания задач которого оно
превращается в тормоз развития и постепенно разъедается, вплоть до
полного самоуничтожения. Оптимальным для развития самого государ-
ства является органический симбиоз его машины управления с организ-
мом гражданского общества. О нем размышляли, начиная с Аристотеля.
В зависимости от эпохи в это понятие вкладывалось разное содержа-
ние. Маркс и Энгельс рассматривали проблему гражданского общества
в его взаимодействии прежде всего со способом производства, а также
со множеством других явлений жизни, подчеркивая при этом, что оно
есть «истинный очаг и арена всей истории» и является ее основой. Со-
здавая свою революционную теорию, Маркс исходил из того, что «не
государство,., а, напротив (вот именно: напротив! -Л. В.), «гражданское
общество»... является той областью, в которой следует искать ключ к
пониманию процесса исторического развития человечества». Но в ста-
линское и послесталинское время и самого понятия-то «гражданское
общество» у нас не было. Во всяком случае, мне ни в одной энциклопе-
дии и ни в каком ином справочном издании даже перестроечного време-
ни обнаружить его не удалось. Да, оказывается, об обществе можно су-
дить не только по тому, что в нем есть, но и по тому, чего в нем нет.
Например, у нас гражданского общества не было и не могло быть не
только в теории, но и на практике, поскольку вся система общественных
связей и отношений в обществе, все структуры, включая формально не-
зависимые от государства, фактически были встроены в предельно жес-
ткие рамки партийно-государственного контроля и управления и по су-
ществу не могли быть действительно демократическими, самостоятель-
но, свободно действовавшими гражданскими институтами.

Сталин построил гигантскую и во многих отношениях эффектив-
ную государственную машину, но именно машину, а не организм. Ма-
шина бездушна, она, построенная людьми, помогает решать стоящие
перед страной задачи, но в то же время противостоит своим создателям
самими законами своего функционирования даже тогда, когда они ею
управляют, воспроизводят и совершенствуют. Она конечна: по мере из-
носа все чаще дает сбои, а затем и вовсе выходит из строя и отправляет-
ся на свалку истории. Общественный же организм способен к самораз-
витию, к активному и гибкому взаимодействию с окружающей средой,
к ее демократическому и гуманистическому совершенствованию. И го-
сударственная машина, которая конечно же сама по себе необходима,
должна находиться в постоянном взаимодействии с тем организмом,
который в условиях демократического строя столь же естественно скла-
дывается и существует автономно, самостоятельно от нее и обычно на-
зывается гражданским обществом. Более того, эти две силы призваны
достаточно уравновешивать друг друга, ибо только такое их соотноше-
ние гарантирует действительно стабильное экономическое и устойчи-
вое демократическое развитие общества, государства, страны. Сталин
же создал систему абсолютизированного - всеобъемлющего, всепрони-
кающего, всеподавляющего - партийно-государственного управления,
систему его личной диктатуры, которая и позволила ему по существу
зачеркнуть, вольно или невольно, но фактически предать идеалы рево-
люции, идеалы социализма.

Вот мы и подошли вплотную к вопросу: а какое же общество, какой
социально-экономический строй существовал в СССР при таком тота-
литарном государственном гипермеханизме? Социализм? Позвольте в
этом усомниться. Заглянем еще раз в исходный документ марксизма - в
«Манифест Коммунистической партии». Каких только «социализмов»
не рассматривают там Маркс и Энгельс: и реакционный (феодальный, в
том числе поповский, христианский), и мелкобуржуазный (в том числе
реакционно-утопический, немецкий, или «истинный»), и консерватив-
ный (буржуазный), и критически-утопический... И хотя речь они вели о
вариантах социалистических идей, отраженных в литературе, но для
наших размышлений существенно то, что основоположники марксизма
считали правомерным не ограничиваться общим понятием «социализм»,
а давать ему некие определения, отражающие его внутреннее содержа-
ние, классовую направленность. Пойдем, отталкиваясь от их опыта, не-
много дальше и вспомним, какие характеристики «социализма» звучали
в литературе и политике в более позднее время.

У В. И. Ленина мы читали о перспективе зрелого, развитого социа-
лизма. На практике узнали, что такое «национал-социализм» Гитлера.
Задушили нарождавшийся в Чехословакии «социализм с человеческим
лицом», гуманный, демократический социализм. Не без доли зависти
узнавали о достижениях лейбористского, шведского и т. д. социализма.
О своем сначала говорили и писали как о зрелом, развитом, а потом,
поскромнее, как о реальном. Затем настало время, когда в обществе за-
говорили о сталинском, деформированном, государственном, государ-
ственно-бюрократическом, казарменном, казарменно-административном,
а еще позже - о рыночном социализме.

Сегодня, пожалуй, самыми приемлемыми в размышлениях о социа-
лизме для большинства общества были бы такие характеристики социа-
лизма, как рыночный, демократический, гуманный. Однако, подходя к
социализму со строго научных, последовательно логических позиций,
следует сказать, что эти расхожие и прочие эпитеты хуже выражения
«масло масляное»: они ничего не прибавляют к содержанию основного
понятия, а вот его - социализм - искажают. В самом деле, ведь социа-
лизм (мы не раз уже об этом говорили) всегда ассоциируется с обще-
ством социальной справедливости. А раз это так, то он по определению,
как говорят философы, не может не быть, например, демократическим и
гуманистическим. И само употребление подобных, вроде бы уточняю-
щих качественных характеристик затеняет в какой-то мере суть дела:
если есть такой социализм, значит, может быть и антидемократичес-
кий, антигуманный, казарменный, деспотический и т. п., т. е. сталинс-
кий социализм. Нет, господа-товарищи, такой строй мог быть каким угод-
но другим, но не социалистическим по самому содержанию, смыслу этого
термина, по природе этого явления. Вот почему по мере работы над этой
книгой я пришел к одному из главных - для меня, по крайней мере, -
выводов: сталинский «социализм», в основе своей сохранявшийся до
уничтожения СССР, не был и не мог быть подлинным социализмом. В
направлении к нему, несмотря на крайне неблагоприятные внутренние
и внешние условия, сделаны гигантские, исторической значимости шаги,
но целостного, гармонично и всесторонне сформированного нового об-
щественного строя создать пока не удалось. И, строго говоря, при на-
стоящем социализме мы не жили никогда.

Придя к этой мысли, я испытал нечто вроде шока, но чем дольше «про-
кручивал» ее, тем больше укреплялся в неопровержимости, научной и
исторической правильности такого суждения. А в нынешнем, 2003 г., зна-
комясь с новой книгой академика Л. И. Абалкина «Россия. Поиск самооп-
ределения», с удивлением узнал, что он пришел к такому выводу и пуб-
лично высказал его еще с трибуны XXVIII съезда КПСС в июле 1990 г.:
«Надо ясно представить себе, что социализма мы не построили и в усло-
виях социалистического общества не жили». Как ни странно, это заявле-
ние, которое должно было бы вызвать бурю негодования или, по крайней
мере, получить решительный отпор (говоря языком прошлого), не вызва-
ло ни на съезде, ни в печати, ни в обществе никакой реакции - ни осужде-
ния, ни поддержки. Я, во всяком случае, отношусь к числу тех, кто о нем
ничего не слышал на протяжении более чем двенадцати лет, прошедших с
тех пор. Сейчас, ознакомившись с ним по стенограмме заседаний съезда,
скажу, что не во всем разделяю тогдашнюю аргументацию этого положе-
ния, предложенную Леонидом Ивановичем, но не могу не подчеркнуть
как научную четкость и политическую ясность высказанной им позиции,
так и его личное гражданское мужество.

Однако не спешите предать анафеме ни всем известного ученого, ни
автора этой книги, не взвесив следующего соображения: если и общество
придет к выводу, что действительного социализма мы не знали, оно тем
самым откроет перед собой огромную, важнейшую историческую перс-
пективу. И в теоретическом, и в практическом отношениях идея общества
социальной справедливости сохранится как чистое, не опозоренное пре-
ступной сталинщиной знамя всех прогрессивных политических движе-
ний, как их великая историческая цель, как мощный противовес совре-
менному курсу на возвращение трудящегося человека в положение наем-
ного бесправного раба новоявленного собственника капитала, на неиз-
бежное превращение государственной власти, говоря словами Маркса и
Энгельса, в «комитет, управляющий делами всего класса буржуазии», на
ускоряющееся и неотвратимое при таком строе погружение нынешних и
будущих поколений в состояние моральной деградации и духовной опус-
тошенности. Причем самое скверное во всей нашей современной исто-
рии состоит в том, что даже лично порядочные люди - а ведь они тоже
есть во власти - могут только смягчить, но не остановить эти процессы:
новый капитал научится мимикрировать и маневрировать, но его факти-
ческая власть в стране будет лишь укрепляться. И отрицать всю эту жест-
кую реальность буквально повседневной жизни может только слепец или
циничный политический лжец.

И еще одна сторона рассматриваемой проблемы состоит в том, что, раз-
мышляя о Сталине, сталинизме и сталинщине, мы чаще всего ограничива-
емся идентичными, по существу, понятиями «культ личности», «культ лич-
ности Сталина», «культ Сталина» (последнее короче и прозрачнее осталь-
ных). Более или менее серьезно начали было анализировать это явление
после доклада Н. С. Хрущева на закрытом заседании XX съезда КПСС,
ставшем действительно историческим событием по своим последствиям.
А затем начались, нарастая, как многие помнят, разные отступления от при-
нятых решений и идеологические виляния вокруг них. Думается, что борь-
ба против культа и вокруг него до сих пор заслуживает немалого внимания
со стороны историков и политологов, но эта проблематика не должна, как
было в прошлом, затенять и подменять более широкий и, что самое важное,
намного более существенный вопрос о созданной Сталиным целостной
системе жестко централизованного управления государством и обществом,
лишь одним из элементов которой был культ диктатора - единовластного
Генсека ЦК партии. Не культ сам по себе, а именно Система единовластия,
тотального антидемократизма под флером якобы социалистической, якобы
советской, якобы демократии - вот, смею утверждать, на ближайшее время
основной предмет исследований в области истории советского государства.
Ибо только беспощадно честный анализ этого явления будет служить тра-
гически-набатным предостережением многим будущим поколениям.

На мой взгляд, полный, безоговорочный, публичный и искренний,
какая бы боль за ним ни стояла, отказ от сталинизма и сталинщины есть
решающее условие привлечения к силам социалистической ориентации,
по крайней мере, доброжелательного внимания, а значит, и поддержки
со стороны общества. Сделать это необходимо, и чем скорее, тем лучше,
причем и с государственной, и даже с партийно-коммунистической, а
также социалистической и социал-демократической точек зрения. В пер-
вом случае потому, что без такой всесторонней, объективной, очисти-
тельно-разъяснительной работы ни о каком реальном сплочении обще-
ства на почве демократии, гуманизма и социальной справедливости, ради
движения к единой цели с применением единых же, более или менее
одинаково приемлемых для всех слоев населения методов и средств го-
ворить не приходится. Между тем сближение прогрессивных обществен-
ных движений есть непременное условие выхода страны из историчес-
кого тупика, в который ее завели те, кто пытался использовать обман-
ные пути и насильственно насаждал фальшивый социализм, и те, кто
теперь, тоже применяя ложь и насилие, навязывает народу исторически
преодоленный его трудом, кровью, лишениями и гибелью миллионов и
миллионов людей не менее антигуманный по его сути капитализм. В
связи же с партийными интересами отмечу лишь одно: нынешние лиде-
ры коммунистов разного толка вряд ли когда-нибудь поймут, что, крес-
тясь на портреты Сталина и апеллируя к его имени, они напрочь закры-
вают перспективы своим партиям стать центром притяжения всех про-
грессивных групп и слоев общества.

Наши общество и государство к краху подвели Сталин, сталинизм,
сталинщина и их метастазы, не удаленные радикально и вовремя. От
них не могут, не умеют, не хотят избавиться и нынешние руководители
различных российских коммунистических партий, надеясь в сломанной,
дребезжащей, еле двигающейся карете прошлого, сверху донизу заля-
панной потоками лжи и крови, въехать в будущее. Слепые поводыри!
Им не дано понять, что спасти социализм как идеал, как цель жизни для
большинства населения можно, только раз и навсегда, полностью, безо-
говорочно, искренне и публично, очистив его от сталинской лжи, от чу-
довищных сталинских преступлений, и прежде всего от вселенского
предательства нашей пролетарской, социалистической революции. Это
- непременное и решающее (ибо ложь отчуждает людей друг от друга)
условие сплочения общества на почве демократии, гуманизма и соци-
альной справедливости, а значит, и условие выхода страны из истори-
ческого тупика.

Так что же, жизнь нескольких поколений советских людей с истори-
ческой точки зрения прошла напрасно и они не оставили своим наслед-
никам ничего путного? Напротив, ничего подобного. Говоря максималь-
но обобщенно, без деталей, советские люди,

во-первых, оставили потомкам потрясающий, невиданный в исто-
рии пример коллективного, общенационального, сознательного и бук-
вально самоотверженного служения общечеловеческой идее движения
к обществу социальной справедливости;

во-вторых, накапливая и анализируя свой опыт, рассказали, а в чем-
то и показали, как может изменить к лучшему жизнь «простого» чело-
века идея переустройства общества на социалистических началах;

в-третьих, еще более убедительно продемонстрировали, какими не
должны быть ни социализм, ни процесс его строительства, какие драма-
тические опасности подстерегают общество, пытающееся подняться на
новую, принципиально более высокую и пока еще нигде не достигну-
тую ступень своего исторического развития.

С моей точки зрения, отныне и навсегда на знамени каждой партии
или общественного движения, зовущих народ к обновлению, к истори-
ческому прогрессу, должны быть начертаны в их неразрывной связи два
слова, два понятия: Демократия и Социализм1. Любой фактический от-
рыв второго от первого, а тем более их противопоставление, попытки 1

1 Строго говоря, здесь есть элемент тавтологии, ибо социализм, о чем уже гово-
рилось, включает в себя демократию как свой непременный компонент и признак.
Но упоминание обоих понятий упрощает понимание их взаимосвязи широкой ауди-
торией.
строить новый мир на деле не для человека, а за его счет, обречены на
провал и с неизбежностью, как показал опыт наш, советский, и других,
как их тогда характеризовали, социалистических стран - в конечном счете
приведут к регрессу общества и национальной катастрофе.

Но ценность нашего опыта состоит не только в этом выводе, сколь
бы значимым он ни был. Еще важнее то, что коренные положительные
перемены в экономике и других сферах жизни, происходившие в СССР
после и в связи с Великой Октябрьской социалистической революцией,
а также в ряде других упомянутых выше стран после победы Советско-
го Союза в Великой Отечественной войне, как уже было отмечено в пре-
дыдущей главе, резко ускорили социальный прогресс всего остального
мира. И это при том, что подлинного социализма мы построить не суме-
ли, в чем вовремя не разобрались сами и не помогли разобраться дру-
гим. Историческая ошибка состояла не в том, что после революции было
начато строительство нового, более совершенного, чем все предыдущие,
социалистического общества, а в том, что Сталиным были избраны ан-
тисоциалистические по их сути методы и формы организации этого дви-
жения, в конце концов приведшие его в тупик. И если всеобщая история
человечества, может быть, когда-нибудь и назовет все это ошибкой, то
для нас, участников и свидетелей величайшего взлета Советского госу-
дарства и его бесславного крушения, произошедшее не может быть, по-
моему, не чем иным, как невиданным по масштабам и последствиям
преступлением тех, кто повел страну по ложному пути, и тех, кто отнял
у людей их поражавшие мир достижения.

Советский и постсоветский опыт в его негативной части позволяет
сделать некоторые, если их так можно назвать, методологические, но
вместе с тем и вполне практические выводы на будущее, дабы не насту-
пать бесконечно на одни и те же грабли. Надеюсь, многие такие предло-
жения поддержат.

1.	Строить всю деятельность по управлению обществом, исходя из
факта неизбежности непрерывных частных, а затем и коренных его из-
менений, и не пытаться быть «выше», «умнее» объективных процессов
исторического развития, ибо временный успех очередного «вождя» в
борьбе с ними неотвратимо обернется гигантским поражением, от кото-
рого десятилетиями, если не веками, будут содрогаться сотни милли-
онов людей.

2.	Всякий шаг по пути прогресса делать с учетом требований безус-
ловного большинства населения и при активном, непосредственном его
участии, не навязывая ему насильно той или иной доктрины, сколь бы
заманчивой и верной она ни казалась ее авторам или адептам.

3.	Переходя - на научных основах - от этапа к этапу, брать с собой
все лучшее, что накоплено ранее, обеспечивая тем самым стабильность
существования народа и постоянное улучшение его положения как в
материальной, так и в духовной сфере.
4.	Подходить к решению проблем жизни страны при максимально
возможном учете действительных интересов - экономических, полити-
ческих, национальных, культурных и прочих - всех групп населения,
включая каждую и всех вместе в процесс реализации намеченных про-
грамм.

5.	Просчитывать последствия принимаемых решений - ближайшие
и отдаленные, во всех сферах жизни, от экономики до экологии, от по-
литики до нравственности, от внутригосударственных до геополитичес-
ких и т. д., - не поддаваясь соблазну легких сиюминутных положитель-
ных результатов, способных подготовить почву для будущих катастроф.

6.	Объединять все здоровые силы общества, какой бы политической
ориентации они ни были, идеей, целью, которая полностью или хотя бы
частично соответствовала их стремлениям и разделялась бы основной
массой населения. Такой идеей, доступной и легко усваиваемой всеми,
общенародной целью при нынешнем состоянии страны и умов может
быть только одна: создание общества социальной справедливости.

7.	Выстраивать политику таким образом, чтобы люди практически,
в повседневной жизни каждой семьи, на каждом предприятии ощущали
из года в год улучшение своего положения во всех отношениях, от мате-
риальных до моральных, реальное продвижение к этой единой, общена-
родной цели.

Несмотря на то что прошло уже полвека после смерти Сталина, а
может быть, потому, что прошло только полвека с тех пор, страсти вок-
руг его имени не утихают. И прежде всего, как и в брежневские времена,
это порождается острой неудовлетворенностью людей сегодняшним
положением дел. Немалая и растущая часть населения мечтает о появ-
лении дубликата «вождя» в наивной надежде, что ему удастся навести в
стране элементарный порядок, при котором законы будут исполняться,
а воры, грабители и всякого рода жулики из руководящих кресел пере-
местятся в лучшем для них случае на тюремные нары. Другие смотрят
на проблему шире: из их сознания точно так же, как было в достопамят-
ные времена, не ушли - приходится повторить это еще раз - накрепко
вбитые в него уравнения: Сталин = Победа, Сталин = социализм. В ны-
нешних эмоциональных баталиях вокруг имени «вождя» то и дело слы-
шится: «Не дадим опорочить наше великое прошлое!» Правильно, надо
противостоять любым попыткам оклеветать, зачеркнуть то, что было
действительно великим или хотя бы нормальным. Но не надо самим
поганить его, перемешивая с тем, что было и остается в глазах любого
цивилизованного человека, независимо от его политических взглядов,
гигантской ложью, непростительной подлостью, чудовищными преступ-
лениями. Тем более что при этом защитники Сталина сами вкладывают
в руки своих идейных противников оружие против социализма: если он
действительно таков, каким был создан «вождем народов», то что тогда
глухое средневековье с его инквизицией, перенесенное в XX столетие?
К тому же, прощая и покрывая преступления властителей прошло-
го, люди не только выдают индульгенцию уже покинувшим сей мир дик-
таторам-палачам, но и прокладывают путь их преемникам, которые тоже
будут ломать судьбы детей и внуков нынешних «добряков». Всю жизнь
они не «замечали» и не желают «замечать» преступления Сталина, за-
тем они «простили» попрание результатов Всесоюзного референдума,
уничтожение Советского Союза, расстрел Верховного Совета страны,
ограбление и вымирание населения, циничный обман народа Ельциным
и его «демократическими» прихвостнями, а теперь с прежним трепетом
рабских душ ждут явления нового «вождя и учителя».

К сожалению, очень, очень многим, особенно пожилым людям,
трудно понять, что бездумно-односторонне, абсолютно некритически
воспринимая Сталина, они как раз и забрасывают грязью сталинщины
тот светлый идеал общественного устройства, каким мы представляем
себе социализм. И чем основательнее и быстрее освободятся силы со-
циалистической ориентации от позора и скверны прошлого, тем уве-
реннее они смогут рассчитывать после этого на поддержку здравомыс-
лящей части и нынешнего, и будущего общества. На мой взгляд, опре-
деляя сегодняшнюю политическую линию той или иной партии, край-
не непредусмотрительно не принимать в расчет ближайшую и более
отдаленную перспективу. А она такова, что постепенно ручеек инфор-
мации, вытекающий прежде всего из пока полу- или полностью зак-
рытых архивов рано или поздно станет по крайней мере рекой, если не
морем, и то, что общество узнает нового о подлинном «товарище Ста-
лине», ляжет исключительно на чашу весов с его кровавыми преступ-
лениями, роковыми историческими ошибками и элементарными поли-
тическими промахами. Все, наводящее глянец на его искусно вылеп-
ленный - прежде всего им самим - хрестоматийный облик, давно вве-
дено в оборот. Очевидно, что в архивах осталась лишь наиболее не-
приглядная часть голой правды, иначе зачем было держать в тайне эти
документы до сих пор. Но в конце концов и они станут достоянием
общественности, и как тогда будут чувствовать себя партии, партийки
и их вожди, зовущие людей под знамя Сталина? Что же касается сегод-
няшнего литературно-политического шабаша вокруг «величайшего
вождя, полководца и Генералиссимуса», то он построен на той же са-
мой поразительно примитивной, голословной демагогии и политичес-
кой лжи, которые он положил в основу своей деятельности, чем и об-
рек ее результаты в конечном счете на бесславную гибель. В условиях
закрытого, тоталитарного общества этот метод приносил некоторые
дивиденды, в условиях открытого, действительно демократического
общества, если оно разовьется в нашей стране, подобным приемам
гарантирован провал.

Итак, если социализм есть общество подлинной демократии, а Ста-
лин - враг ее, значит, он враг и социализма - так говорит элементарная
логика. И мне представляется, что история уже поставила перед нами
проблему по-новому и однозначно: или Сталин - или социализм!

Конечно, избавиться от Сталина, сталинизма, сталинщины в соб-
ственном мышлении, в политическом курсе той или иной партии - дело
непростое. Но это необходимо сделать не столько в будущем, сколько
уже сейчас. Безоглядная приверженность Сталину (а значит, и всей мер-
зости, с ним связанной) не позволяет исповедующим эту «веру» и ныне
спекулирующим ею политическим структурам стать реальной силой в
современном обществе. За годы правления Ельцина он и его приспеш-
ники погрузили страну в такую глубокую, темную и зловонную яму, что
положительные сдвиги, происходящие в последнее время, пока не мо-
гут сколько-нибудь заметно подтянуть нас хотя бы поближе к свету и не
вызывают поэтому у широких слоев населения большого энтузиазма.
Вместе с тем они все же поддерживают в людях какие-то надежды на
улучшение их положения в не слишком отдаленном будущем. Так что
при всех минусах нынешней ситуации в стране нет того уровня соци-
альной напряженности, который создавал бы взрывоопасную, револю-
ционную ситуацию. Нет и организованной, авторитетной политической
силы, способной возглавить массы и действительно повести их за со-
бой. А из этого следует, что надо всерьез задуматься над тем, что мы,
общество, сегодня собой представляем, к каким целям реально могут и
должны стремиться социалистически ориентированные политические
структуры и каковы фактически возможные сейчас рамки и формы их
деятельности.

Говоря максимально сжато, представляется, что примерно в после-
дней трети XX в. теория конвергенции (взаимопроникновения) двух си-
стем, социалистической и капиталистической, которую мы долго и гор-
до отвергали, все же в значительной мере стала исторической практи-
кой. Государства и общества, принадлежавшие к противостоявшим ми-
рам, так или иначе, более активно и более открыто начали учиться друг
у друга, заимствуя, не всегда, к сожалению, критически, различные эле-
менты чужого опыта. Движение человечества к смешанному типу об-
щества, в котором присутствуют и капиталистические, и социалисти-
ческие начала, стало реальностью. Другое дело, что в разных странах
их соотношение и общая конфигурация заметно различны, но общую
тенденцию в этом направлении вряд ли можно отрицать.

К сведению тех, кого продолжают обманывать теоретически мало-
грамотные, а политически, как, впрочем, и экономически, нечистоплот-
ные лидеры «правых», уверяющие внимающих им, что в современном
капиталистическом хозяйстве отсутствуют государственная собствен-
ность и государственное же плановое воздействие на экономическую
жизнь. Именно к отказу Российского государства от участия в процессе
хозяйствования призывают они руководство страны и ее население. Но
у любого заинтересованного в истине человека есть возможность совер-
шить свое «открытие Америки» и убедиться в лживости наших «либе-
ралов от экономики». Для этого достаточно ознакомиться, в частности,
с книгой В. А. Федоровича, А. П. Патрона и В. П. Заварухина «США:
Федеральная контрактная система и экономика: механизм регулирова-
ния» (М.: Наука, 2002) или хотя бы с четко, по полочкам разложившей
ее проблематику статьей В. В. Куликова, Ю. Н. Прудкого и Б. Г. Петрова
«Американская практика госхозяйствования против либерально-рыноч-
ной риторики» в «Российском экономическом журнале» (№ 7 за 2003 г.).
Книга, а вслед за ней и статья на огромном фактическом материале по-
казывают гигантскую по масштабам государственную хозяйственную
деятельность в США и приходят к выводу, что «федеральное правитель-
ство США - самый крупный в мире предприниматель». А наши то ли
ученые недоумки, то ли политические подлецы тянут Россию, лживо
ссылаясь при этом на опыт Запада, в том числе и американский, в прямо
противоположном направлении. Вот за таким опытом, а не за фальши-
выми рецептами, ведущими только к деградации отечественного народ-
ного хозяйства, надо было ездить «господам управителям» в США, раз
не хватило ума и смелости создать подобный механизм в советское и не
хватает их в новое, «антисоветское» время.

В России после всего произошедшего в ней продолжать говорить о
восстановлении сталинского «социализма» по крайней мере нелепо, о
строительстве «чистого» социализма - нереально, а вот о задаче созда-
ния в ближайшей перспективе общества смешанного типа - вполне це-
лесообразно, ибо сейчас это, на мой взгляд, в принципе единственно
достижимая практическая цель. На такой платформе возможно опреде-
ленное сближение прогрессивных сил и консолидация их усилий (пре-
словутая «социальная ответственность») в тех направлениях, которые
соответствуют их мировоззрению и здравому смыслу. При этом специ-
фическая задача социалистически ориентированных партий и движений
состоит в том, на мой взгляд, чтобы максимально полно и последова-
тельно выражать и отстаивать интересы основной, трудящейся массы
населения и вносить в систему социальных отношений те гуманисти-
ческие и демократические начала, которые исстари ассоциируются имен-
но с социальной справедливостью, т. е. с социализмом. Думаю, что та-
кую роль позитивной силы развития своей страны на этом историчес-
ком этапе невозможно исполнить, оставаясь в плену сталинского догма-
тизма в мышлении, сталинщины как метода политической деятельнос-
ти, Сталина как идола и идеала государственного деятеля. Такова реаль-
ность, с которой не может не считаться та или иная партия, если она не
хочет оставаться партией фразы, а стремится быть партией дела, дей-
ствительного служения человеку труда и Отечеству в целом.

Размышляя на эти темы, невозможно не сказать хотя бы в общей
форме и о позиции послесталинского руководства. Оно десятилетиями
оставалось в некотором смысле справа, поскольку в целом проводило
линию на консервацию давно устаревшей системы управления обще-
ством, подталкивавшей его к саморазрушению, в то время как только
левые или, если так угодно, левоцентристские, по нынешней термино-
логии, позиции могли придать ему импульс к самодвижению, к прогрес-
сивному развитию, а значит, и к историческому самосохранению. Да-
вайте спросим себя: допустил бы наш народ свержение Советской влас-
ти, если бы, не говоря уже о «высоких материях», страна в результате
качественных и своевременных изменений к концу 80 - началу 90-х гг.
была хотя бы относительно благополучной в экономическом отношении
и людям не приходилось бы выстаивать очереди за продуктами и други-
ми товарами широкого потребления, если бы трудящиеся реально уча-
ствовали в управлении предприятиями и получали от этого моральное и
материальное удовлетворение, если бы ощутимо улучшалось бесплат-
ное здравоохранение, а в политической жизни была обеспечена свобода
мнений?.. Даже такой минимальный набор условий, на мой взгляд, га-
рантировал бы, что преобладающая часть населения отторгнет перспек-
тиву уничтожения существовавшего строя и возврата к капитализму, в
«прелести» которого мы по уши погружены уже более десятка лет.

Только Ю. В. Андропов, став Генсеком, успел, как уже упоминалось,
поставить вопрос о необходимости творчески осмыслить новые реаль-
ности жизни, попытаться понять действительную природу нашего об-
щества. К сожалению, его болезнь и быстрая кончина не позволили ему
конкретизировать этот замысел и, возможно, осуществить комплекс мер,
который изменил бы не только облик, но во многом и сущность сложив-
шихся, а затем и застывших, переставших развиваться общественных
отношений и управленческих структур. Кое-чю в этом направлении (по-
моему, под большим влиянием А. И. Лукьянова) сделал Горбачев, но,
увы, действуя без четкой программы, пустив общество в плавание без
руля и без ветрил, - если только не по выработанному за рубежом курсу
- привел страну к самому краю пропасти, куда и столкнули ее беловеж-
ские собутыльники и их «менеджеры».

Спрашивается, однако, имеем ли мы, современники, и будут ли иметь
наши потомки право свысока смотреть на послесталинских руководите-
лей страны за их историческую слепоту и управленческую беспомощ-
ность? Думаю, «судьи», если они захотят быть объективными, обязаны
учитывать то, что все эти партийно-государственные деятели сформи-
ровались и в личном, и в общественном плане, можно сказать, в эпоху
Сталина, поскольку она не закончилась с его уходом из жизни. Ведь по
существу еще на долгие десятилетия сохранились, по крайней мере, ос-
новы, о чем упоминалось выше, созданной им системы управления го-
сударством и обществом. Остались в прошлом массовые казни по глав-
ным образом надуманным политическим мотивам и сфальсифицирован-
ным обвинениям, из тюрем и лагерей вышли те политзаключенные, ко-
торые каким-то чудом в них выжили, устами Хрущева полуподпольно
рассказано о малой части преступлений Сталина против человечности и
человечества, но не были вскрыты и осуждены его, на мой взгляд, глав-
ные с исторической точки зрения преступления - фактическое преда-
тельство идеалов пролетарской революции, осуществление контррево-
люции в стране и создание системы абсолютной личной диктатуры и
государственного терроризма, опозорившие социализм как идею и со-
циальную практику и оттолкнувшие от него умы и сердца сотен и сотен
миллионов людей. Наследники Сталина с их зашоренным, задогматизи-
рованным сознанием были просто не способны понять, что общество,
застывшее в своих представлениях о самом себе, не развивающееся по-
стоянно и непрерывно, не меняющееся динамично и качественно, даже
если количественные его показатели - например, национальный доход -
растут, обречено на деградацию и в конечном счете на гибель.

Именно это и произошло с Союзом Советских Социалистических
Республик, а усилия США и их «правых» союзников внутри него лишь
дополнили и ускорили процессы саморазрушения нашей когда-то дей-
ствительно великой Родины. Вот почему, на мой взгляд, пресловутый
«застой», который в общественном сознании связан обычно с эпохой
Брежнева, в конечном счете есть порождение сталинизма и даже ста-
линщины, в основных чертах своих сохранившихся до уничтожения
СССР. Это не снимает, конечно, ни исторической, ни политической, ни,
по-моему, уголовной ответственности с конкретных лиц, подготовивших
и осуществивших этот подлейший - другого слова не подберу - акт.
Нарушение властью воли народа, выраженной через референдум, - на-
помню еще раз, именно таким образом подавляющая часть населения
страны высказалась за сохранение обновленного СССР - должно рас-
сматриваться в качестве тягчайшего из тягчайших преступлений и ка-
раться так неукоснительно и беспощадно, как никакое другое. Застой в
политике по своим последствиям, и мы видим это на собственном, оте-
чественном опыте, по своим разрушительным последствиям несопоста-
вимо опаснее застоя в экономике, тем более что последний во многом и
вызывается-то первым и усугубляет его.

Возможно, кто-то согласится с предложенным выводом о том, что
социализма в действительности нигде и никогда еще не было. Тогда воз-
никает естественный вопрос: а что же было? Готового краткого и одно-
значного ответа у меня нет, и к тому же боюсь, что эта глава и без того
перегружена различными аргументами и выводами. Поэтому позвольте
предложить читателям для их собственных размышлений встречный
вопрос: не жили ли мы, если рассматривать сталинское и послесталинс-
кое время с социально-экономической, основополагающей точки зрения,
по существу в условиях государственного капитализма или государствен-
ного же «социализма»?

Повторю еще и еще раз: подлинный социализм, социалистическое
общество есть целостное явление, охватывающее все элементы бытия и
сознания - от экономики до образа жизни. И когда мы говорим - социа-
лизм, это значит господство общенародной собственности на основные
средства производства при наличии и других ее форм. Это всесторон-
няя, глубокая, всеохватывающая демократия. Это общество гуманисти-
ческое, все полнее реализующее систему ценностей, именуемых соци-
альной справедливостью. Там, где этого нет, там нет и социализма. За-
помним же этот вывод и скажем себе главное: появление в истории че-
ловечества действительно социалистического общества, общества со-
циальной справедливости еще впереди!

Здесь, однако, придется ввести небольшую оговорку, так как может
возникнуть очередной вопрос: а правомерно ли сейчас, когда в разви-
тых буржуазных странах, особенно в их порядках распределения дохо-
да, социальной защиты населения и демократии, уже функционируют
системы, явно заимствованные из идейного арсенала социализма и со-
ветской практики, продолжать говорить так просто и определенно: в мире
есть два основных общественных строя - капитализм и социализм? Эти
сомнения вполне правомерны, и такая проблема в той или иной мере
затрагивается в публикациях наших ведущих теоретиков. Некоторые из
них уже прямо отказываются от этого устаревшего, на их взгляд, деле-
ния. Думается все же, что это несколько поспешное решение. Да, капи-
тализм в экономически передовых странах теперь в какой-то степени
«разбавлен» социализмом. Да, как мы его по-прежнему называем, соци-
ализм даже в Китае или на Кубе в ряде отношений несколько «разбав-
лен» капитализмом. Да, мир идет к новым, синтезированным, что ли,
формам общественного устройства и пока не знает, ни какими реально
они будут, ни какие характеристики и названия обретут. Например, вдруг
появится социалистический капитализм или, напротив, капиталистичес-
кий социализм, что будет зависеть от соотношения элементов того и
другого и многих прочих факторов. Так что в этой почти шутке когда-то
может оказаться только доля... шутки.

Однако сейчас степень взаимопроникновения, как раньше говори-
ли, двух миров еще далеко не такова, чтобы из-за частичного и даже
растущего сходства не видеть их коренного различия - преобладания
частной или общественной собственности на средства производства,
составляющей экономическую основу каждой из этих систем и в реша-
ющей мере определяющей прочие им присущие особенности - от хо-
зяйственных механизмов до образа жизни и психологии людей. Так что
пока изымать из научного, а тем более из политического лексикона эти
понятия - капитализм и социализм - при всех происходящих внутри
каждого из них и между ними изменениях, на мой взгляд, преждевре-
менно и нерационально.

«Истины ради...» - так назвал я эту книгу потому, что стремился в
ней сквозь ворох событий и фактов, размышлений и переживаний хотя
бы пунктирно и фрагментарно обозначить процесс постепенного при-
ближения общественного и индивидуального сознания к правде жизни.
Не могу сказать, что знакомство с нею мне, например, всегда доставля-
ло бездну радости и удовлетворения. Напротив, когда под лучами прав-
ды осыпалась блестящая словесная шелуха и открывалась непригляд-
ная суть явлений и людей, когда приподнимались непроницаемые по-
кровы «партийных и государственных тайн», скрывавшие кровоточащие
раны, а то и зловонные язвы нашей истории и современности, в памяти
всплывала вечная библейская мудрость: «...кто умножает познания, ум-
ножает скорбь». И все же, сколь бы ни были горьки те или иные «откры-
тия», они приносили и удовлетворение тем, что ты еще хоть на шажок
отошел от старой и новой лжи, в которой было вынуждено и продолжа-
ет пребывать общество, что хоть немного отмылся от нее и продвинулся
по пути к Истине - этой высшей цели жизни каждого мыслящего
существа.

Конечно, характер и объем приобретенных знаний, степень приоб-
щения к текущей информации о положении дел в обществе, жизненный
опыт, особенности мышления и психологии человека и другие факторы
делают неизбежным то, что каждый видит истину (если видит ее вооб-
ще) в том или ином свете, с той или иной ее стороны, с той или иной
полнотой и глубиной. Но это не мешает людям быть единомышленника-
ми, если у них есть общие исходные интеллектуальные и нравственные
принципы: признавать факты такими, какие они есть, а не такими, каки-
ми хотелось бы их видеть; стремиться различать внешнюю сторону яв-
лений и их внутреннюю природу, сущность; уметь признавать ошибоч-
ность суждений не только других, но и своих собственных. При соблю-
дении этих трех минимальных условий возможен диалог между разно-
мыслящими людьми, даже политическими противниками, возможен со-
вместный, пусть и непростой, поиск истины. Выражу робкую надежду
на то, что и мои читатели, даже инакомыслящие, согласятся с этими прин-
ципами, несмотря на вполне вероятное несовпадение наших политичес-
ких взглядов.

О моих взглядах рассказано в предыдущих главах, но для ясности
сведу основные воедино и кратко обозначу здесь - во избежание лож-
ных трактовок и передержек. Исхожу из того, что идея социализма опо-
рочена практикой Сталина, опоганена ложью псевдодемократов («пра-
вых») и не защищена словом и делом современными коммунистами и
социалистами. Новому их поколению предстоит очистить эту идею от
скверны сталинизма и сталинщины и предложить обществу ее вариант,
адекватный ситуации начала XXI в. Сделать это возможно только в пря-
мой, открытой борьбе с антинародной, буржуазной идеологией так на-
зываемых правых. Ближайшими же основными целями прогрессивных
сил могут быть, на мой взгляд, национальная независимость страны;
народовластие, действительная, действенная демократия - всегда, вез-
де и во всем; всеобъемлющая власть Закона, равно обязательная для
всех; социальная справедливость как стержень всего устройства обще-
ства и генеральная линия его развития.
Думаю, что такая программа-минимум выражает интересы подавля-
ющего большинства населения, кровно заинтересованного в том, чтобы:

-	Россия была самодостаточным (в первую очередь в продовольствен-
ном отношении!) и равноправным членом мирового сообщества, а не
нищенкой, живущей подачками и по указке правительств и финансовых
кругов других стран, по их зачастую убогим стандартам в области масс-
культуры и психологии;

-	народ непосредственно и через своих действительно подконтроль-
ных ему представителей был решающей силой на всех уровнях власти, а
не жалкой жертвой игр финансовых воротил и профессиональных поли-
тиканов;

- безоговорочное соблюдение прав человека и гражданина стало для
каждого органа и конкретного представителя власти обязательной нор-
мой поведения, любое нарушение которой каралось бы, в соответствии
с Законом, немедленно, беспощадно и публично, а не приятным исклю-
чением из массового бюрократического издевательства над людьми, из
циничного пренебрежения их здоровьем, жизнью, благополучием;

- у государства и у гражданина обязательства были взаимными, ры-
ночные отношения экономически и законодательно все полнее ориенти-
ровались на решение социальных проблем, а не на бесконтрольное обо-
гащение немногих и всестороннее обнищание основной массы жителей
городов и сел.

Что же нужно было бы сделать в государстве и обществе сейчас для
реализации такой или в чем-то перекликающейся с нею программы-ми-
нимум? На мой взгляд,

во-первых, разработать и принять действительно демократическую
Конституцию страны с четко сбалансированным соотношением ветвей
и уровней власти, а также прав и обязанностей гражданина по отноше-
нию к государству и государства - по отношению к гражданину;

во-вторых, определить экономически и социально целесообразное
соотношение всех видов собственности, имея в виду ведущую роль об-
щенародной и общественной собственности в ряде отраслей народного
хозяйства и в ее различных формах, а также создать механизм измене-
ния и развития этого соотношения в зависимости от конкретных исто-
рических условий;

в-третьих, в сжатые сроки критически, но непредвзято разобраться
в современном курсе экономической политики, с тем чтобы он был очи-
щен от крайне поверхностных и односторонних, промонополистичес-
ких решений и впредь опирался на действительно научные выводы и
предложения, в том числе учитывающие такие мощные факторы уско-
рения хозяйственного развития в условиях рынка, как степень и формы
государственного воздействия на него и энергичный рост потребительс-
кого спроса;

в-четвертых, восстановить и постоянно совершенствовать систему
социальной защиты различных групп населения, включая общедоступ-
ное здравоохранение, равные стартовые условия для получения специ-
ального среднего и высшего образования и т. д.;

в-пятых, решить проблемы существования науки, деятельности во-
енно-промышленного комплекса, создания современной армии;

в-шестых, организовать мощный левоцентристский блок, способный
объединить основную часть электората под лозунгом движения к обще-
ству социальной справедливости;

в-седьмых, предать Специальному Суду группу лиц, поправших вы-
раженную на Всесоюзном референдуме волю народа сохранить СССР,
организовавших воровскую приватизацию общенародной собственнос-
ти, создавших условия для обнищания и вымирания населения, осуще-
ствивших расстрел Верховного Совета, фальсификацию выборов и дру-
гие преступные деяния. Возбудить уголовные дела против наиболее круп-
ных высокопоставленных взяточников, коррупционеров, расхитителей
государственной собственности.

Хотел было добавить пожелание строить политику не на демагогии
и лжи, а только на правде, какой бы она ни была, создать систему само-
очищения аппарата управления и общества в целом от мошенников, во-
ров и грабителей, но понял, что пока это лишь маниловские мечтания.
Похоже, честность в политике, как и в бизнесе, рассматривается на Руси
теперь как глупость или, хуже того, полная некомпетентность. Поэтому
развивать подобные темы смысла не имеет. Может быть, следующие
поколения созреют для этого?

А мне остается лишь попрощаться с терпеливым Читателем и пона-
деяться на то, что он не растерял веру в торжество на нашей Руси Прав-
ды, Порядка и Справедливости.
ПРИЛОЖЕНИЯ

НЕКОТОРЫЕ СЛУЖЕБНЫЕ ЗАПИСКИ АВТОРА
(1968 -1990 гг.)

Сов, секретно

ЦК КПСС

ТЕЗИСЫ ДЛЯ КОНСТИТУЦИОННОЙ комиссии

«Победоносный социализм необходимо должен осуществить полную
демократию» (Ленин, 27/252)1.

«Социализм невозможен без демократии» (Ленин, 30/128).

ЦЕЛИ

I. Консолидация общества. В стране развивается в перспективе опас-
ный процесс социальной неудовлетворенности, охватывающий различные
группы населения. Причины и круг претензий многообразны, но сам про-
цесс совершенно отчетлив. Нужны срочные и реальные меры объединения
общества на новой основе. Старая в значительной мере разрушена. Новая
только создается. Жизнь втягивает советское общество в эпоху неизбежных
социальных перемен. Позитивный процесс идет слишком медленно. Его суть:

1.	Сближение практики социализма с его идеалом, уничтожение разры-
ва между словом и делом.

2.	Все более тесное слияние интересов личности, групп, общества в це-
лом.

3.	Реальное вовлечение всех и каждого в совершенствование жизни на
местах и в государстве в целом. Это - главный пункт, от которого зависит
решение и первых двух. Здесь же основа ликвидации социальной неудов-
летворенности, т. к., во-первых, люди будут сами, непосредственно отме-
чать положительные сдвиги, темп которых значительно ускорится; во-вто-
рых, они, приобретя вместе с правами и ответственность, сами будут ви-
деть, что сегодня реально, а что нет; в-третьих, не кто-то «сверху», а сами
они, массы, будут ответчиками за все происходящее, в том числе и за все
несовершенное и упущенное.

Одно из важнейших условий (и сторон тоже) процесса действительного
развития масс как фактических и формальных хозяев страны состоит в пре- * В.

1 Цитаты в данном издании приведены по Полному собранию сочинений

В. И. Ленина и в ряде случаев дополнены ссылками на источники.
вращении каждого человека в личность, сознательно стоящую на социалис-
тической почве и владеющую хотя бы азами диалектико-материалистичес-
кой методологии мышления (раскованность мысли!), без чего невозможно
развитие его творческого характера.

Таким образом, цементация общества не столько наружными обручами,
внешними по отношению к человеку силами, а изнутри, когда каждый атом
сознательно и целеустремленно связан со всеми другими и находится в по-
стоянном и активном взаимодействии с ними. (В этом пункте характеристи-
ка цементирующих сил в прошлом и настоящем дана огрубленно с истори-
ческой и фактической точек зрения.) Все это - решающая сторона процесса
воспитания нового человека.

И. Повышение динамичности советского общества путем более полно-
го использования преимуществ социалистического строя, развития социа-
листической и коммунистической его природы.

III.	Рост его конкурентоспособности (в том числе морально-психоло-
гической) в борьбе двух систем. Эта проблема становится особенно важной
в условиях современной научно-технической революции, когда опасность
нашего отставания от мирового технического уровня может возрасти. Нуж-
но развить гуманистические преимущества социализма.

Социализм доказал свою экономическую и социальную жизнеспособ-
ность, несмотря на все тяготы истории, вынуждавшие и вынуждающие его
к определенным отклонениям от идеала. Задача соревнования в технике- и
социально-экономической сферах не снимается, но на этом этапе, в силу
вышесказанного, на передний план все явственнее выдвигается проблема
положения и роли личности в обществе, взаимоотношения между ними.
Сейчас мы вынуждены обороняться против утверждения западных пропа-
гандистов о том, что коммунизм и демократия - антиподы. Опровергнуть
это можно только фактами, которые убедительнее слов покажут, что социа-
лизм и демократия в известном смысле тождественны, что именно при со-
циализме демократия в широком значении этого слова - средство и цель
движения одновременно.

IV.	Укрепление единства со всеми демократическими силами и движе-
ниями мира (борьба за мир, мирный переход к социализму в развитых капи-
талистических странах).

СРЕДСТВА

1.	Последовательный и полный (в соответствии с конкретно-истори-
ческими возможностями на каждом этапе) демократизм.

2.	Превращение каждого человека в действительного сохозяина страны.

3.	Развитие личности как самостоятельной, творческой, сознательно
объединенной с другими в своих мыслях и действиях силы.

ПРИНЦИПЫ ПРОЦЕССА

1.	Комплексность реформирования всех сторон жизни - от экономики
до «формальных», внешних признаков демократизма.

2.	Одновременность или даже опережающие темпы в ключевых сферах
(прежде всего - в партии).
3.	Последовательность.

4.	Решительность, ограниченная лишь реальными (если они будут) опас-
ностями подрыва устоев социализма и уменьшения мощи партии и государ-
ства - как внешнеполитического фактора, главным образом. Внутри страны
- сохранение достаточной силы (в увязке с внешнеполитическими задача-
ми), с учетом процесса постепенного - пусть и в далекой перспективе - от-
мирания ряда государственных функций. Где возможно и нужно - экспери-
мент локального (в пространстве и времени) значения.

5.	Сам процесс должен вестись не только сверху, но и снизу, руками масс,
причем партия направляет и обучает их демократическим и вместе с тем -
сознательно-социалистическим формам бытия и мышления. «Демократия
должна войти в привычку» (Ленин).

Привлечение к разработке и проведению процесса демократизации и
контроля за его промежуточными результатами сил науки.

ПУТИ

«Каждая ступень, что нам удастся вперед, вверх в деле развития произ-
водительных сил и культуры, должна сопровождаться доделыванием и пе-
ределыванием нашей советской системы» (Ленин, 44/224).

1. Исходный момент: изменение методов руководства обществом со сто-
роны партии, что отнюдь не равнозначно ослаблению ее мощи. Изменение
соотношения между партийной и государственной властью, между партий-
ными и хозяйственными органами, - но лишь в определенном смысле в
«пользу» государства.

Усиление роли государства в связи с необходимостью дальнейшей хо-
зяйственно-экономической централизации и одновременно - децентрализа-
ции, а также подъема творческой активности масс. Последние должны и
могут влиять на общенародные процессы прежде всего через свой непос-
редственный и опосредованный контроль деятельности государства, через
их воздействие именно на государство, на его органы в центре и особенно -
на местах. Совет Министров далеко, отсюда прежде всего - районные, обла-
стные и др. звенья. Народное творчество в устранении недостатков, в разви-
тии социалистической и коммунистической природы общества при этих ус-
ловиях явно возрастет.

Отсюда более четкое распределение обязанностей, прав и ответствен-
ности между партией и государством. Исключить, как правило, непосред-
ственно организаторские и исполнительские функции партийных органов в
решении конкретных хозяйственных вопросов (правда, провести грань бу-
дет, по-видимому, не очень просто, особенно в низших звеньях партийных и
государственно-хозяйственных органов - на предприятиях и т. д.). Передать
эти функции целиком государству, его хозяйственным органам.

Партии нужно «лишь» просматривать и направлять основные тенден-
ции развития. Прежде всего, избавить ее от чисто хозяйственных, организа-
ционно-снабженческих функций (огрубляя идею: на каком-то этапе ликви-
дировать отраслевые, хозяйственные отделы партийных органов со всеми
вытекающими последствиями). Оставить за партией лишь политику, опре-
деление основных принципов социально-экономической политики, для чего
создать соответствующий отдел ЦК. Сосредоточить в нем специалистов
высшей квалификации, способных к действительному анализу экономики в
решающих ее звеньях и эффективно питающих результатами своей работы
Политбюро. Это - главный путь контроля. По мысли Ленина, партийное
руководство государственными органами должно носить политический ха-
рактер. Руководящая роль партии - не в подмене государственного и хозяй-
ственного аппаратов. В Уставе партии, в Конституции раскрыть, что такое
руководящая роль партии.

Руководить не участками, а людьми, руководить обществом через лю-
дей, через своих «ставленников». Кадры - целиком в руках партии. Полити-
ческая оценка их деятельности и, следовательно, личностная оценка - за
партийными организациями. Это - главный путь управления основными
тенденциями, явлениями, сферами.

Иметь в ЦК (по внутренним вопросам) лишь отделы:

1)	организационно-партийный,

2)	социально-экономический,

3)	идеологический.

2.	Внутрипартийная демократия должна развиваться опережающими
темпами по отношению к другим сферам общественной жизни.

Открытый прием в партию.

Периодические отчеты коммунистов на открытых собраниях о своей
работе, что-то вроде «переаттестации».

Система оценки и выдвижения кадров, начиная с выборов руководите-
лей низовых партийных организаций. Не навязывать руководителей сверху.
Внизу особенно не должно быть и речи об этом. Научить людей на опыте
низовых звеньев оценивать и выдвигать руководителей. Одно это резко оз-
доровит обстановку, внесет дух независимости (в какой-то мере) и разовьет
здоровое критическое начало, дух подлинной партийности и принципиаль-
ности.

Ввести систему предварительного обсуждения кандидатов на руководя-
щие должности непосредственно в первичных организациях или на собра-
ниях их представителей (на все выборные должности в райкомах, горкомах,
обкомах). Сменяемость кадров. Возрастной лимит для руководителей (обес-
печение работой типа Государственного советника или Советника). Это от-
носится не только к партийной, но и к советской, хозяйственной сферам
жизни.

Система оплаты труда партийных работников (повышение для большин-
ства). Вместе с тем - полная гласность доходов. Многие высказываются за
парт- (и гос-) максимум и минимум, может быть 500-600-200 руб. Прибли-
жение партийного и других аппаратов к массе по образу жизни. Уничтоже-
ние неоправданного разрыва в уровне жизни («икра для иностранцев и
партийных работников»). Единая система распределения, а не отдельная для
каждой группы работников, единая система оплаты труда (от спецстоловой
до ренты научных работников). Ликвидация кастовости (обособленности):
государственная бюрократия, партийный аппарат, военные, интеллектуалы,
технократия, писатели, художники и др. (Вряд ли нормально, например, что
режиссер фильма «Операция «Трест» получил кроме заработной платы
20 тысяч «постановочных».)
Членство в партии не должно быть средством карьеры. Сейчас для мно-
гих идеологический момент при вступлении в партию имеет весьма фор-
мальное значение.

Может быть, на каком-то этапе понадобится чистка партии с тем, чтобы
избавиться от компрометирующих ее элементов. Право выхода из партии
без последствий. Во всяком случае, уже сейчас необходимы поиски форм
воздействия на членов партии в смысле максимальной их активизации. От-
носительно состава партии, воистину, лучше меньше, да лучше.

Обеспечение внутри партии реальной возможности выражать свои взгля-
ды. Подлинное столкновение мнений, дискуссий при единстве действий в
исполнении принятых решений.

Выборы любого выдвинутого коллективом (нажим сверху в конечном
счете обходится дороже).

В повестке дня съездов - выступления «рядовых» делегатов с мест с поста-
новкой вопросов, отражающих инициативу партийных и беспартийных масс.

3.	Разделение функций между различными частями системы управле-
ния заставит одну часть подталкивать другую. В частности, необходимо из-
менение соотношения между законодательной и исполнительной властью,
Верховным Советом и Советом Министров и между соответствующими
низовыми звеньями. Сейчас первая задавлена второй. Законодательные орга-
ны лишь обсуждают, а практически решают исполнительные (именно реша-
ют, а не просто выполняют). Использование в этом отношении опыта разви-
тия буржуазной демократии. Организационный механизм отработан и оп-
робован. Взять лучшее, подходящее.

Может быть, постоянно действующий парламентский аппарат (не обя-
зательно беспрерывное общее заседание) - уже в результате одного этого
несколько изменятся взаимоотношения властей. Обязательность решения
законодательных органов. Вотум доверия. Реальное право интерпелляции и
его использование. Нужно резкое усиление ответственности исполнитель-
ной власти перед законодательной. Отчеты министерств!

Изменить практику обсуждений, которая сейчас носит характер отчетов
прежде всего. Отчеты нужны, но и они должны иметь проблемный характер.
Новые проблемы, возникающие перед страной. Постоянно действующие
парламентские комиссии и т. д. Рабочий парламент, который занимается по-
вседневной жизнью страны, а не просто парадно рассматривает два-три воп-
роса: план, бюджет, международное положение.

Сейчас депутат не влияет серьезно на политику государства, а значит, и
народ - тоже. Депутат «решает» государственные дела походя, между двумя
циклами прополки или двумя плавками. Хотя бы часть времени в месяц, в
году специально выделять на отправление государственных функций.

В Верховном Совете хотя бы часть депутатов (если не все) - освобож-
денные от прежней работы на время их функционирования в качестве депу-
татов. Офис + 1-2 помощника. Сосредоточение на работе в соответствую-
щих комиссиях и других органах законодательной власти. Для разных зве-
ньев советской системы этот вопрос решается по-разному.

Определить права депутатов Верховного Совета СССР и других депутатов,
особенно - на местах. В частности, может быть, право оперативного вмеша-
тельства с установлением сроков реакции соответствующих органов власти.
Всесторонняя гласность: «Государство сильно тогда, когда массы все
знают, обо всем могут судить и идут на все сознательно» (Ленин, 35/21).
Гласность, исчерпывающая и оперативная информация - непременное ус-
ловие дальнейшей демократизации общественной жизни. Лишь человек, пре-
красно информированный, сориентированный во всех проблемах, имеющий
реальные возможности приложить свои силы, способен инициативно и пло-
дотворно участвовать в делах общества. Взывать к гражданской активности
людей, которые не располагают широкой информацией и не находятся в бла-
гоприятном для такой творческой активности социальном климате, - бес-
смысленно.

Социализм - более многовариантный, альтернативный и, в частности,
поэтому глубоко демократический по своей природе строй, ибо демократия
- это прежде всего свобода (пусть и в качестве осознанной необходимости)
выбора (например, при социализме может практически существовать лю-
бая система цен, хотя, конечно, должна существовать оптимальная).

По сути мы демократичны, по форме часто антидемократичны. При-
вести форму в соответствие с содержанием, содержанием сегодняшнего и
завтрашнего дня.

Отсутствие выбора во всех сферах и на всех ступенях (азиатское про-
шлое, история страны вообще, капиталистическое окружение и т. д.). Сей-
час мы в целом не понимаем сути уже идущего и исторически неизбежного
перехода от времени, когда не было выбора или когда мы могли позволить
себе игнорировать эту возможность (точнее, выбор всегда делался, но не
демократично), ко времени, когда без демократического выбора, в котором
участвовал бы каждый человек, успешно развиваться нельзя. (Отсюда, к
слову, навязчивая пропаганда, которая порой объективно начинает играть
отрицательную роль, - по реакции аудитории на нее.) А между тем отсут-
ствие социалистической альтернативы побуждает искать ее извне, и какая-
то часть людей находит ее в тех или иных сторонах буржуазной системы.
Должна быть свобода выбора на базе социализма.

Отсюда - выборы должны быть не избранием, а все-таки именно выбо-
ром, причем выбором лучшего. Можно ограничить число выдвигаемых кан-
дидатов (не более трех, скажем). Контроль партии за выдвижением, но не
строгая регуляция, о которой все говорят давно вслух: «разверстка» (столько-
то женщин, столько-то беспартийных, столько-то из сферы физического труда
ит. д. - на область, скажем).

Депутат должен зависеть от избирателей, действительно выражать их
мнения своими устами, а не свое мнение от их имени. «Мы можем управлять
только тогда, когда правильно выражаем то, что народ сознает» (Ленин, 45/112).

Получение наказа избирателей по важнейшим вопросам.

Собрание избирателей - постоянно (регулярно) действующий орган.
Советоваться с избирателями.

Подотчетность и сменяемость депутатов. Реальный отзыв депутатов - с
публикацией, объяснениями. («Более полный демократизм, в силу меньшей
формальности, большей легкости выбора и отзыва». Ленин, т. 36/72.)

При таком положении вещей депутат в советских условиях становится
действительным слугой народа, он целиком зависит от воли избирателей.

Последствия: колоссальное возрастание реальной ответственности пе-
ред массами, подчиненности, подконтрольности им, а главное - действи-
тельное привлечение масс к управлению делами района, области, республи-
ки, страны через их прямое и организованное коллективное воздействие на
депутата. Видимо, особенно эффективно это скажется прежде всего на пре-
вращении местных Советов в подлинные органы власти.

У каждого депутата должно быть советское, социалистическое, но свое
лицо. У него может быть своя «программа» работы в этом качестве (условно
говоря: «Я буду добиваться прокладки такой-то дороги за счет таких-то
средств»). Что и как хотят делать? - рассказать избирателям заранее.

4.	Реальная независимость судебной власти от всех других ее видов.

Дело дошло до заявлений, что правосудия у нас нет. А между тем это
одна из наиболее просматриваемых форм, сфер власти.

Независимость судей, реальные гарантии независимости - в принци-
пах судоустройства, порядке отзыва и т. д.

Бессменность судьи, отзыв лишь при определенных условиях. У нас же
на пять лет. Чем ближе срок выборов, тем меньше принципиальности. Не
случайно происходит беспрерывное перемещение судей. Увеличить срок хотя
бы до десяти лет. Стабильность положения.

Судебная деятельность должна быть специальностью, профессией, а у нас
примерно 25 процентов судей не имеют высшего юридического образования.

Сейчас желающих вмешиваться в отправление правосудия хоть отбав-
ляй. Надо рассматривать такое вмешательство в разрешение конкретных дел
как преступление, караемое по закону. Характернейший случай - дело по-
донка Рокотова (четыре раза пересматривалось, применена обратная сила к
закону о смертной казни - ужасная реакция, особенно за рубежом: нас чуть
не исключили из «нашей» же Всемирной организации юристов-демокра-
тов). Или: десять - двенадцать лет назад было решение ЦК по поводу вме-
шательства партийных органов в отправление судебных дел в Тульской об-
ласти - указано на недопустимость вмешательства (более чем мало!). Осо-
бенно охотно влезает в судебные дела печать, нередко по существу предре-
шая вопрос о виновности.

Суд присяжных.

Изменение уголовного кодекса - твердость, стабильность. Неотврати-
мость и жесткость наказания для антиобщественных элементов, особенно
для воров, беспощадность для убийц. Равенство любого (в том числе госу-
дарственного «чиновника») перед лицом закона.

Вместе с тем - реальные гарантии осуществления прав личности. Дол-
жен быть закон о правах человека и их гарантиях, закон о неприкосновен-
ности личности, имущества и жилища, о тайне переписки, телефонных
разговоров, личной жизни. Уничтожить страх ареста. Политическая дея-
тельность, если она не связана со стремлением к насильственным формам,
не подсудна.

Сейчас же милиция может прийти ночью под предлогом проверки пас-
портного режима и убедиться, с кем ты спишь. Литерные мероприятия: М,
Н, ПК1 должны осуществляться только с санкции прокурора при серьезной 1

1 За буквой «М» скрывалось подслушивание телефонных разговоров, за «Н» -
прослушивание квартир, за «ПК» - перлюстрация корреспонденции.(Настоящее
разъяснение введено при публикации текста Записки в книге. - Л. В.)
необходимости, а не в массовом масштабе по усмотрению органов. Ограни-
чение рамок цензуры охраной государственной тайны и общественной нрав-
ственности.

Организационные формы осуществления прав на демонстрации, свобо-
ду слова, совести, печати, собраний, права на свободное перемещение (в
проекте нового паспортного режима была отменена временная прописка,
если есть жилье). Может быть, отмена паспорта вообще, если же нет - рас-
пространение этого порядка на все население, в том числе и сельское.

Широчайшая судебная защита прав личности - по любому вопросу,
вплоть до обжалования действий милиции и других государственных орга-
нов. Гражданин должен иметь право предъявить иск должностному лицу и
организации. Суд может потребовать от милиции прописать мать к сыну,
обязать орган печати опубликовать сообщение о реабилитации ранее окле-
ветанного на его страницах человека. Против диффамации, право на доброе
имя. Ликвидировать «контроль за мыслями», вмешательство в личную жизнь.

Уважение государства к человеку, его правам. Нужно иметь админист-
ративные суды - обращаться за решением административных дел.

Закон и подзаконные, нормативные акты. Закон должен иметь импера-
тивный характер. Закон = норма, предписание или запрещение, диспозиция -
санкция. А у нас законы - планы, бюджеты, которые далеко не во всем ис-
полняются. Может быть, это не должно быть законом? Совет Министров и
другие организации нарушают их по всем статьям.

Прокуратура, призванная в принципе следить за исполнением закона,
бездействует по существу. Даже министры, не говоря уже о Совете Мини-
стров, нарушают большинство законов своими предписаниями и указаниями.

Передача некоторых государственных функций общественным органи-
зациям нередко выливается в издевательство над человеком (особенно в си-
стеме общественной охраны порядка). Массовое и юридически неквалифи-
цированное, неоправданное законом вмешательство в личные, семейные и
т. п. дела. То же - товарищеские суды. С юридической точки зрения царит
полное беззаконие, по словам специалистов. Отсутствует всякая разумная
регламентация деятельности этих общественных организаций, что ведет к
прямому нарушению прав человека, воспитывает в людях скептическое от-
ношение к советскому законодательству.

Человек должен иметь уверенность в лояльном и оперативном рассмот-
рении его нужд, жалоб компетентными людьми и организациями. Сейчас
за незаконный отказ никогда никого не наказывают. А вот за законное раз-
решение - наказывают довольно часто. Поэтому привилась система: снача-
ла отказать, потом обжаловать, потом, может быть, - положительное реше-
ние. Волокита - и время, нервы людей уходят впустую. Возникает атмосфе-
ра недовольства. Вопиющий пример - «порядок» прописки. Райотдел ми-
лиции не имеет на этот акт права, отправляет «в район», «в город». Так не
надо заставлять людей проходить лишние звенья, ведь все это формирует
наплевательское отношение к закону, к органам власти. Если бы провести
социологическое исследование количества отказов, а потом полученных раз-
решений... Ответственность должна быть правильно распределена, и люди
должны нести ответственность за непринятие ответственности. Короче: лич-
ность обязана уважать государство, но государство не менее обязано ува-
жать личность. Иначе между ними всегда будет барьер, а то и разрыв. Надо
конституционно зафиксировать обязанности государства по отношению
к гражданину.

Соотношение власти внутри судебной системы. Суды всех рангов зани-
маются только правосудием, а остальные функции - в Министерстве юсти-
ции. Так было при Ленине.

Верховный Суд или Государственный Совет, который решал бы вопрос
о конституционности тех или иных актов, о соответствии их природе соци-
ализма. Полная независимость Верховного Суда от всякого давления (по-
жизненное назначение, экономическая независимость и возможность непос-
редственного обращения к народу даже через голову власти, для чего - ма-
териальные условия: радиостанции, охранные части и т. п.). Нужна гаран-
тия от чрезмерной централизации власти и от возможных в связи с этим
случайностей.

5.	«Мы не можем в точности даже представить себе в настоящее время,
какие силы таятся и могут развернуться при социалистическом устройстве
общества. Наше дело состоит только в том, чтобы расчистить дорогу всем
этим силам» (Ленин, 36/153).

Важнейшая роль в расчистке дороги потенциям социализма принадле-
жит экономической реформе, как она задумана. Ослабление внимания к ней,
недооценка ее возможностей и значимости - крупная ошибка.

Глубокая демократизация хозяйственной жизни.

Нам жизненно необходимо значительное ускорение хозяйственного раз-
вития. Сделать это только научно-техническими и экономическими сред-
ствами невозможно. Нужно включить сюда и раскрыть полностью факторы
морально-психологические. А для этого нужна широкая демократия в эко-
номике, сочетаемая с централизованным государственным управлением ею.

«Всякая демократия, как вообще всякая политическая надстройка (не-
избежная, пока не завершено уничтожение классов, пока не создалось бес-
классовое общество), служит, в конечном счете, производству и определяет-
ся, в конечном счете, производственными отношениями данного общества»
(Ленин, 42/276).

Взаимное воздействие развития демократии и экономики. «Отдельно взя-
тый, никакой демократизм не дает социализма, но в жизни демократизм
никогда не будет «взят отдельно», а будет «взят вместе», оказывать свое вли-
яние и на экономику, подталкивать ее преобразование, подвергаться влия-
нию экономического развития и т. д. Такова диалектика живой истории»
(Ленин, 33/79).

Реальное участие масс в планировании, управлении, реализации. Созда-
ние единственной позитивной и саморазвивающейся основы - подлинного,
органического, последовательного единства интересов человека, коллекти-
ва и общества.

Может быть, подумать об организациях типа «рабочих советов»? Види-
мо, эта идея при правильном ее толковании не так «страшна», если в 1956 г.
было публично заявлено, что скоро эти советы у нас появятся. Впрочем,
может быть, лучше свести дело к существенному расширению прав проф-
союзов.

Производственная демократия не в троцкистском понимании (Ленин
выступал против попыток противопоставить на производстве демократию
единоначалию). Права коллектива, в том числе по отношению к руководите-
лям предприятий, это далеко не анархо-синдикализм. При этом не только
директор, но и коллектив будет нести ответственность за предприятие, за
его работу.

Хозяйственные связи и ответственность! - прямая, жесткая, матери-
альная.

Право на хозяйственную инициативу не только у коллективов, но и у
личности (опыт, социально-экономический эксперимент, например, сфера
обслуживания в каком-либо городе, области).

Концерны и тресты на полном хозяйственном расчете.

Возможно, подумать о том, чтобы вся система обслуживания и торговли
была построена на кооперативных началах. Государство фиксирует цену и
предоставляет в кредит помещения, оборудование. Должен быть выбор меж-
ду двумя-тремя магазинами, прачечными и т. д.

Все потенции демократизации в хозяйстве заложены в природе рефор-
мы. Проводить реформу нужно до конца и решительно. А у нас? Например:
рыбаки на Севере «вкалывали, как звери», заработали по 700 руб. - им вы-
дали по 300. Энтузиазм погас начисто + обида + неверие и в реформу, и в
руководство.

Нужен кодекс хозяйственного права, но лишь при самостоятельности
контрагентов.

Нужен современный КЗОТ, - у нас допотопный.

Обуздать Министерство финансов, которое в погоне за сегодняшней
копейкой лишает общество сотен и тысяч рублей завтра. Ликвидировать
финансовый произвол. Ввести фиксированные нормы платежей и отчисле-
ний от прибыли предприятий.

Трансформация монополии внешней торговли - интеграция с социали-
стическими странами, как первый этап. Дойти до обмена валюты.

Выборные колхозно-кооперативные органы в районах, республиках,
областях, в центре (Отчетный доклад XXIII съезду).

Профсоюзы играют ныне во многом формальную роль. Резко поднять
их значение. Им нужно придать более серьезные функции, чем сбор взносов
и распространение путевок (огрубляя, конечно, этой характеристикой поло-
жение дел). Тем самым, между прочим, мы выиграем и на немаловажном
участке идеологической борьбы, ибо на международной арене наши проф-
союзы подвергаются систематической критике, для чего мы сами даем оп-
ределенные основания. (См. Приложение.)

6.	Государственное устройство.

Страну все больше разъедает ржавчина национализма вплоть до проры-
вающихся то здесь, то там требований или, по крайней мере, мечтаний об
отделении и т. д. (см., например, прилагаемое письмо из Грузии. Еще один
пример: побоище на стадионе в Ташкенте под лозунгом: «Убирайтесь вон!»).
В этой ситуации возможно лишь два решения: или 1) резкое расширение
прав союзных республик, или 2) постепенная ликвидация национальных
границ внутри страны. Не может быть только третьего: нельзя оставлять все
это в неприкосновенности.

Представители национальных республик нередко требуют, чтобы рес-
публики стали на деле не только равно-, но и полноправными государствами,
чтобы они управляли «не только банями», чтобы страна была союзом дей-
ствительно самостоятельных государств. Но при этом не предлагается ни-
каких гарантий, что не произойдет отделение какой-либо республики (кото-
рую США, конечно, тут же возьмут на полный прокорм). В современных
условиях до создания нерасторжимых экономических и иных связей между
всеми районами страны этот путь представляется опасным. Нужна тесней-
шая экономическая интеграция всех районов страны и подлинно демокра-
тический, всенародный характер управления, чтобы можно было не бояться
исторических случайностей.

Но не пора ли разобраться в том, что в самой нашей государственной
системе сегодня укрепляет единство наций, а что их разъединяет? В частно-
сти, только ли положительное начало несет в себе теперь (не в прошлом!)
существование национальных республик? Не питает ли это теперь национа-
листические настроения? Не пора ли начать думать о путях постепенной,
осторожной ликвидации внутринациональных границ? В национальных
республиках и округах, в городах союзных республик живет огромная мас-
са людей других национальностей (в Киеве, например, по непроверенным
данным, лишь 22% украинцев). Может быть, славянские республики пока-
жут в будущем пример добровольного слияния? При этом все должно быть
продумано так, чтобы ни одна нация не почувствовала себя ущемленной.
Полный дальнейший расцвет культуры, в частности, должен быть обеспе-
чен (в том числе материально) при любых условиях. Если такой опыт будет
удачным, то не исключено, что в результате предварительной и, может быть,
чрезвычайно длительной работы в этом отношении (но начинать ее нужно
теперь!) масса людей сочтет более правильным деление страны на экономи-
ческие районы независимо от нынешних национальных границ. Это, конеч-
но, может быть сделано только путем референдума.

Ликвидация националистических тенденций может идти успешно лишь
при урегулировании экономических отношений республик, при четких, за-
коном определенных этих отношениях. До той поры, пока будет существо-
вать слишком резкий разрыв в уровне жизни в разных республиках, объек-
тивная почва для «национального» недоброжелательства не исчезнет. Рус-
ские считают, что грузины их обирают через цены на продукты юга и курор-
тные услуги; среди грузин, украинцев и т. д. поговаривают, что, отделив-
шись от России, они жили бы богаче (молдавская учительница отвечает сво-
им ученикам: «Отделившись от СССР, Молдавия проиграла бы политичес-
ки, но выиграла бы экономически»).

Видимо, однако, более или менее реальным, не чреватым опасностью
взрыва, может быть только путь «деликатного» экономического воздействия
па темпы роста жизненного уровня (с целью некоторого их сдерживания) в
«богатых» республиках сравнительно с более быстрыми темпами роста в
остальных районах страны.

Сейчас ясно, по крайней мере, одно: нынешнее государственное уст-
ройство, наряду с огромными его достоинствами, вместе с тем объективно
способствует существованию и даже развитию националистических тенден-
ций, подогреваемых как из-за рубежа, так и определенными элементами
внутри страны.

Нередко эти элементы находятся в партийном и государственном аппа-
ратах, в руководстве республик. Национализм при этом маскируется под
заботу о развитии национальной культуры и самобытности. На практике это
выглядит, по рассказам, так, например: в Севастополе (!) все школы переве-
дены на украинский язык. В Симферополе русский поэт не может стать чле-
ном Союза писателей, если он не напишет стихотворений на украинском
языке; при этом ему заплатят по полтора рубля за строку, а если он пишет на
русском языке - по 0,75 руб. Сейчас нет, наверное, человека, который, вер-
нувшись из любой республики, не привез бы непосредственных впечатле-
ний о тех или иных проявлениях национализма (см., в частности, справку о
работе бригады Отдела по Молдавии).

На другом, наверное, конце огромной проблемы национализма стоит на-
много более мелкий, но достаточно существенный вопрос о государственной
фиксации национальности в паспорте и, что совершенно нелепо, во многих
других случаях: например, в медицинской карточке, в читательском абоне-
менте, в учетных документах в гостинице. Ведь это тоже подогревает ощуще-
ние национальной принадлежности, которое все-таки должно, видимо, по-
степенно стираться (хотя, разумеется, это дело многих поколений). Как изве-
стно, был подготовлен проект нового положения о паспортах и весьма демок-
ратическая пояснительная записка к нему, но все это света не увидело.

РЕЗУЛЬТАТЫ

1.	См. раздел «Цели».

2.	Превращение социализма и коммунизма в дело каждого, вовлечение
масс в реальное управление хозяйством и обществом. (Мы хотим, чтобы у
каждого были великие гражданские обязанности, но это возможно лишь в
том случае, если будут великие гражданские права.)

3.	Ликвидация сплошной обезлички и безответственности (пока что от-
вечают все и потому - никто), бесконечного дублирования (райисполком
ничего не решает без райкома). УСТАНОВЛЕНИЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО
ПОРЯДКА в народном хозяйстве и в обществе. Ликвидация плановой бес-
хозяйственности.

4.	Резкое возрастание авторитета партии («чистота» кадров, снятие не-
посредственной ответственности с партии за течение хозяйственных дел и
т. д.) и государства (рост его значения, «уважительные» методы руководства
и др.).

5.	СОКРАЩЕНИЕ АППАРАТА УПРАВЛЕНИЯ во всех звеньях.

6.	Создание механизма против возможного возникновения антидемок-
ратических явлений (культ, волюнтаризм, беззаконие и т. п.). Уважение к
закону и исполнение его.

7.	Перевод идеологической работы партии из плоскости уговаривания и
разъяснения свершившегося в плоскость разъяснения плюсов и минусов
предстоящих решений и путей их выполнения (впрочем, здесь противопос-
тавление дано огрубленно).

ПРИЛОЖЕНИЕ

Общественная собственность, уничтожая ожесточенную внутри- и меж-
отраслевую конкуренцию, характерную для капитализма, ликвидируя па-
разитическое потребление буржуазии, являясь материальной базой плано-
мерного развития всего народного хозяйства, позволяет социалистическому
производству быть самым рациональным, самым экономичным, самым эф-
фективным, - однако мы видим множество примеров вопиющей, безобраз-
ной бесхозяйственности и расточительства. Она дает возможность нашему
обществу сосредоточивать огромные, общенациональные ресурсы на реша-
ющих и наиболее перспективных направлениях, а мы то и дело встречаемся
с распылением средств. Общественная собственность позволяет ставить во
главу угла общенародные интересы, но на практике порой преобладают ин-
тересы местнические или отраслевые...

Эти и множество других подобных наблюдений показывают, что одного
факта существования общественной собственности еще недостаточно, что-
бы в один воз не оказались впряженными и лебедь, и рак, и щука. Человек
будет работать с максимальной отдачей, если он реально ощущает плоды
своего труда и увеличение их по мере роста трудовых усилий. Он будет при-
лагать все свои силы в общественно полезном направлении, беречь каждую
гайку и каждую копейку, если экономические, материальные факты будут
повседневно и осязаемо убеждать его в том, что личное благополучие каж-
дого непосредственно вытекает из благополучия всех. И наконец, он будет
находиться в постоянном творческом поиске во имя общего блага, если его
инициатива не будет скована жесткими и узкими рамками всяческих огра-
ничений и если она будет получать моральную и материальную поддержку
со стороны общества.

Все эти проблемы, связанные с использованием социалистическим об-
ществом своей собственности, с реализацией на практике ее преимуществ,
решаются тем полнее, чем более обеспечивается простор действию научно
обоснованных экономических методов управления народным хозяйством,
экономических рычагов развития общественного производства. И в этом-то
важнейшем для судеб нашего дальнейшего хозяйственного, политического,
идеологического развития отношении чрезвычайно плодотворные резуль-
таты может - при последовательном и всестороннем проведении ее принци-
пов в жизнь - дать нынешняя экономическая реформа. Можно с уверенно-
стью сказать, что она - так, как она задумана, - представляет собой крупный
шаг вперед по пути реализации характерной для социализма возможности
полного, органического сочетания интересов каждого труженика, каждого
коллектива и общества в целом, а тем самым - по пути повышения дей-
ственности решающего фактора нашего развития и главного преимущества
социализма перед капитализмом - общественной собственности на сред-
ства и продукты производства.

Воспитание новых людей - людей социалистического, а затем и комму-
нистического строя - возможно лишь на основе, в процессе и в меру измене-
ния их общественного бытия. Человек реально ощутит себя полноправным
хозяином производства, всей своей страны только в том случае, если, во-
первых, он будет принимать фактическое участие в определении их судеб, в
планировании деятельности тех или иных участков производства, развития
тех или иных сторон общественной жизни; если, во-вторых, он будет иметь
возможность вместе со всеми фактически управлять производственными и
другими общественными делами; если, в-третьих, он будет экономически
ощущать непосредственную, прямую и постоянную связь между ростом
своих трудовых усилий и усилий коллектива, в котором он работает, с одной
стороны, и соответствующим улучшением материального положения - с
другой.

Именно в совершенствовании этих трех - распоряжение, управление,
реализация - взаимосвязанных аспектов собственности, то есть отношений
между людьми по поводу средств и продуктов производства, и состоит глу-
бинный смысл проводимой в стране экономической реформы. Она в конеч-
ном итоге направлена на действительное сближение непосредственного
производителя с общенародными средствами производства, на воспитание,
если так можно сказать, экономическими методами, на всемерное развитие
-и это прямо было сказано на сентябрьском (1965 года) Пленуме ЦК КПСС
- у каждого работника чувства подлинного хозяина производства. Последо-
вательное проведение в жизнь принципов экономической реформы означало
бы сближение реального положения вещей в сфере собственности с социа-
листическим, коммунистическим идеалом.

* * *

Против широко распространенного, но весьма поверхностного представ-
ления по поводу всеобщего, поголовного участия масс в управлении. Зачас-
тую об этом думают как о непременном участии каждого (в идеале, по край-
ней мере) во всех делах чуть ли не всех предприятий и всей страны. Это,
разумеется, не будет возможно никогда и ни при каких условиях, а главное -
это не нужно и было бы крайне нерационально и даже нелепо. Но на этом
основании делается вывод: значит, работа по привлечению масс к управле-
нию общественными средствами производства, к руководству государствен-
ными делами бессмысленна, - все равно, дескать, мы не добьемся, чтобы
все занимались всем, да еще делали это квалифицированно. Это прямо-таки
какая-то «максималистская» точка зрения: все или ничего! Практически же
задача состоит в том, чтобы - ценя преимущества определенной специали-
зации людей и не превращая все их свободное время во второе рабочее -
создать возможность и необходимость участия каждого в квалифицирован-
ном решении тех или иных вопросов на тех или иных участках - больших и
малых - производства или других сторон общественной жизни в соответ-
ствии с его профессиональными и гражданскими интересами и с учетом его
реальных возможностей.

Для этого, в частности, нужно поднять жизненный уровень самых ши-
роких масс населения, расширить их кругозор, повысить общеобразователь-
ную и специальную подготовку, раздвинуть границы свободного времени.
Мало того, нужно экономически заинтересовать, а идеологическими сред-
ствами воспитать у каждого отношение к общественной собственности как
к собственности и своей тоже, к большим и малым общественным делам,
как и делам, касающимся каждого лично. Другими словами, экономически-
ми, организационными, идеологическими средствами надо добиться, что-
бы каждый реально и повседневно ошущал себя совладельцем обществен-
ных средств производства и общественного продукта, чтобы каждый смот-
рел на свою деятельность не только с личных, а прежде всего с общенарод-
ных позиций, чтобы коммунизм, его строительство были поистине делом
каждого и всех.

Происходящие ныне благотворные сдвиги в создании материально- тех-
нической базы коммунизма, совершенствовании производственных и иных
общественных отношений, в коммунистическом воспитании людей, в зна-
чительной степени определяются ходом экономической реформы. Хозяй-
ственная перестройка в деревне и в городе еще далека от завершения (если
вообще можно говорить о завершении процесса, который не имеет границ
во времени так же, как и само производство), но и теперь отчетливо видно
постепенное изменение отношения работников - от рядовых до руководи-
телей - к общественному производству.

Ныне происходит исторической важности процесс освобождения вели-
ких материальных и моральных социалистических сил от пут, тормозивших
их развитие, сердцевина которого состоит в укреплении связи непосредствен-
ного производителя со средствами производства, совершенствовании основы
основ нашего строя - общественной собственности на средства производства.

Июнь 1968 г.

Сов, секретно

ЦК КПСС

Развитие советского общества на современном этапе характеризуется
огромными достижениями. В докладе тов. Л. И. Брежнева и других докумен-
тах XXV съезда КПСС всесторонне и ярко раскрыты позитивные количе-
ственные и качественные изменения в общественном производстве, рост
народного благосостояния, развитие науки и культуры.

Вместе с тем тов. Л. И. Брежнев в Отчетном докладе ЦК выдвинул зада-
чи совершенствования управления экономическими и другими обществен-
ными процессами, устранения имеющихся недостатков, решения назрев-
ших проблем. Многие из этих проблем порождаются определенной нерав-
номерностью процесса развития в различных сферах общества, а некоторые
являются наследием пройденных этапов строительства социализма. Жизнь
показывает, однако, что когда государство своевременно и достаточно эф-
фективно не воздействует на те или иные тенденции, они могут приобре-
тать хронический характер, приводить к нежелательным последствиям.

Как известно, в годы 8-й и 9-й пятилеток был повышен минимум зара-
ботной платы, поднята зарплата низкооплачиваемым и среднеоплачиваемым
работникам, увеличены пенсии, стипендии учащимся, словом, был обеспе-
чен рост уровня жизни всех категорий трудящихся и слоев населения.
В 3 раза сократилась численность населения с доходами до 50 руб. в месяц на
члена семьи. Но, несмотря на эти меры, в те же годы углубилась дифферен-
циация населения по уровням доходов и потребления, что совершенно не
вытекает из природы социализма и противоречит целям экономической по-
литики партии. Так, по имеющимся расчетам, разрыв между 10 проц, насе-
ления с наименьшими доходами и 10 проц, с наибольшими доходами увели-
чился по сравнению с 1955 годом в 1,2 раза.

Хозяйственная практика знает немало фактов, говорящих о тех или иных,
в том числе - весьма существенных отклонениях от социалистического
принципа распределения по количеству и качеству труда. Это проявляется,
в частности, в соотношении оплаты труда, когда, например, инженер неред-
ко зарабатывает в 1,5-2 раза меньше, чем рабочий; в чрезмерных различиях
и оплате труда работников, имеющих одну и ту же профессию и квалифика-
цию, но относящихся к разным отраслям народного хозяйства; в несовер-
шенстве системы материального поощрения, при которой существует мно-
жество видов премий, что позволяет отдельным лицам получать вдобавок к
основному заработку еще 10-12 месячных окладов в течение года.

Тяжелым бременем для народного хозяйства, фактором подрыва трудо-
вой дисциплины и морали общества, источником раздражения людей явля-
ется то, что в стране наряду с планово организованными социалистически-
ми экономическими отношениями и в определенной мере под их прикрыти-
ем существуют неконтролируемые государством отношения как в сфере
производства, так и в сфере распределения и потребления.

Речь идет прежде всего об использовании в личных корыстных целях
общественных средств производства, других материальных и денежных
средств, а также занимаемых должностей. Происходит нерегулируемое го-
сударством перераспределение доходов населения, связанное в первую оче-
редь со спекуляцией дефицитными товарами, количество наименований ко-
торых не сокращается, а растет.

Вследствие этих и некоторых других причин возникают группы людей с
чрезмерно большими доходами явно нетрудового происхождения. Один из
признаков этого - ненормальный рост крупных вкладов в сберегательных кас-
сах. На долю 4 процентов вкладчиков (имеющих на счетах по 2,5 тыс. и
более рублей) приходится 33 процента всей суммы вкладов. Причем из обще-
го ежегодного прироста сбережений на долю таких крупных новых вкладов
приходится 60 процентов, а это совершенно не соответствует распределению
населения ни по уровню заработной платы, ни по совокупным доходам.

Условия и уровень жизни населения многих районов в исторически сло-
жившейся центральной зоне страны, в том числе - в обширной полосе Не-
черноземья, заметно отстают от соответствующих показателей в ряде
республик и районов, прежде всего - западных и южных. Это служит одной
из причин усиливающейся миграции населения, направления и масштабы
которой не совпадают с интересами государства, в том числе - с экономи-
ческими и оборонными. Происходит - и это особенно существенно - отток
населения из малообеспеченных рабочей силой перспективных районов
(Дальний Восток, Сибирь и др.) в и без того трудоизбыточные районы, та-
кие, например, как Северный Кавказ и Кубань, Туркмения, Узбекистан, Мол-
давия, южные районы Украины. Характерно, что Сибирь за последние 5 лет
потеряла в миграционном обмене 1,2 млн человек.

Усилились различия в рождаемости по районам страны, из-за чего су-
щественно меняется национальный состав населения СССР. Так, удельный
вес населения республик Средней Азии, Казахстана и Закавказья повысился
с 15,6 процента в 1959 году до 20 процентов в настоящее время. При сохра-
нении такой тенденции этот удельный вес повысится к 2000 году до 27 про-
центов, а среди детей и подростков он составит более 35 процентов.

В РСФСР, Украинской, Белорусской ССР растет количество бездет-
ных и малодетных семей. В 1970 году в целом по СССР 57 процентов всех
семей имели только одного ребенка или не имели детей вообще, а по Украи-
не и Российской Федерации такие семьи составляют более 61 процента.
Одновременно значительно повысилась внебрачная рождаемость, состав-
ляя сейчас 10 процентов всех рождений. Резко возросло число разводов и
относительно уменьшилось число браков (увеличилась доля незамужних
женщин и холостяков).
Хотя проводится большая работа по укреплению законности и правопо-
рядка, не удалось полностью приостановить рост преступности как в це-
лом, так и по особо тяжким ее видам. Только за 1974 год число преступле-
ний, расследуемых по линии уголовного розыска, увеличилось на 12,2, а
наиболее опасных - на 15 процентов. Особенно тревожно то, что увеличи-
вается число правонарушений среди молодежи.

Несмотря на принятые постановления, на предусмотренные в них прак-
тические меры по усилению борьбы против алкоголизма, это огромное со-
циальное зло приобретает все большее распространение, наносит все более
ощутимый для общества экономический, социальный, идейно-нравствен-
ный урон.

Было бы неправильно недооценивать и то, что факты расхищения соци-
алистической собственности, стяжательства, взяточничества ведут к сниже-
нию моральных критериев у некоторых групп населения, к некоторой де-
вальвации в сознании части людей идеалов и принципов, господствующих
в советском обществе и культивируемых нашей партией. Несмотря на боль-
шую идейно-воспитательную работу, проводимую в стране, наблюдается
распространение потребительского подхода к жизни, мелкобуржуазной пси-
хологии, частнособственнических, индивидуалистических настроений, пас-
сивности и безразличия к общественным делам.

Отмеченные эти и другие негативные тенденции показывают, что на-
шим обществом какие-то процессы управляются и контролируются недо-
статочно. А это подчеркивает настоятельную необходимость более глубо-
кого научного анализа и усиления партийного руководства общественными
процессами на этапе развитого социализма, эффективного решения постав-
ленной еще ХХ1П съездом партии задачи всестороннего совершенствова-
ния советского социалистического общества.

В докладе «Пятьдесят лет великих побед социализма» тов. Л. И. Брежнев
подчеркивал, что наша задача заключается теперь в том, «чтобы как можно
полнее использовать возможности, которые открывает развитое социалис-
тическое общество», и что «только на этой основе можно успешно строить
коммунизм, двигаться по пути, намеченному Программой партии».

Особого внимания заслуживают, безусловно, вопросы социальные. По
мере укрепления материальных основ жизни народа социальные вопросы
как с внутренней, так и с международной точек зрения все отчетливее выхо-
дят на передний план. Как свидетельствует практика, экономический и весь
общественный прогресс теперь в огромной, если не в решающей, степени
зависит от того, удастся ли включить на полную мощность его «социальные
ускорители». Речь идет о социальных, морально-политических факторах
мобилизации потенциальных возможностей человека и коллектива.

Между тем наука пока предлагает весьма общие по постановкам и вы-
водам разработки проблем взаимосвязи и взаимовлияния технико-экономи-
ческого, с одной стороны, и социально-политического и морально-идеоло-
гического факторов развития общества - с другой. Многие социальные воп-
росы еще не подвергаются серьезному изучению на достаточно конкретном
уровне анализа и с позиций всестороннего, комплексного подхода, хотя толь-
ко конкретное и комплексное изучение проблем может быть основой разра-
ботки практически приемлемых и эффективных предложений по дальней-
шему улучшению положения дел.
Не пытаясь представить в полном объеме перечень вопросов, нуждаю-
щихся в неотложной разработке и решении, назовем лишь такие, как уско-
рение создания экономических условий, стимулирующих научно-техничес-
кий прогресс; выработка эффективных методов искоренения элементов бю-
рократизма в управлении; совершенствование экономических и социальных
механизмов сочетания интересов человека, коллектива и общества, всех групп
населения; разработка эффективных мер против бесхозяйственности, хро-
нической дефицитности, спекуляции, взяточничества, коррупции; подготовка
и осуществление комплекса мероприятий по резкому сокращению преступ-
ности и особенно - правонарушений против социалистической собственно-
сти; создание условий для существенного улучшения демографической си-
туации в стране.

Известно, что эти и другие проблемы были выдвинуты в решениях съез-
дов КПСС, в постановлениях ЦК и других партийных документах в каче-
стве задач, подлежащих решению. К сожалению, многие из них или остают-
ся в виде общих указаний, или, напротив, решаются чисто эмпирическим
путем, порой в местных масштабах или с ведомственных позиций. Между
тем правильные и эффективные решения могут быть найдены только на об-
щепартийном, общегосударственном уровне, когда исполнители получают
не только установки, но и вооружаются научно обоснованными методами
их выполнения и необходимыми материальными и организационными сред-
ствами.

Центральный Комитет КПСС уделяет постоянное внимание социальным
проблемам, в том числе преодолению негативных явлений. Однако при су-
ществующей структуре его аппарата, при тех конкретных функциях, кото-
рыми наделены его подразделения, многие аспекты социально-экономичес-
ких проблем, комплексных по самой своей природе, не входят и не могут
входить сколько-нибудь серьезным образом в их поле зрения.

Очевидно, что дальнейшее затягивание решения подобных проблем чре-
вато крупными хозяйственными и идеологическими издержками и может
отрицательно сказаться на авторитете советского общества, социалистичес-
кого образа жизни.

На современном этапе особенно важно обеспечить строгое проведение
принципов социализма во всех сферах жизни общества, сближение практи-
ки на всех участках с коммунистическими идеалами, дальнейшее упроче-
ние коллективистских основ советского образа жизни, ликвидацию непра-
вомерных противоречий в ходе его дальнейшего совершенствования, разви-
тие характерного для природы нашего строя единства интересов человека,
коллектива, общества в целом, наций и народностей, районов страны, рас-
крытие всех возможностей зрелого социализма. Следовательно, задача со-
стоит в выходе на новый уровень управления социальными процессами.

Отмеченные в настоящей записке проблемы настолько существенно ска-
зываются на темпах и тенденциях развития экономики и общества в целом,
что коренного перелома в их решении необходимо добиваться уже сегодня,
не оставляя их будущим поколениям.

В связи с изложенным, как представляется, одной из важнейших в ком-
плексе мер было бы создание в ЦК КПСС специального отдела, который
занимался бы вопросами социального развития общества, - Отдела соци-
ально-экономической политики.
Функции этого отдела могут быть весьма отчетливо отдифференциро-
ваны от функций ныне существующих, в том числе отраслевых отделов. Не
подменяя их, но работая в тесном контакте с ними, предлагаемый отдел мог
бы быть центром научно-партийной комплексной разработки важнейших
социальных и идеологических аспектов экономических решений, анализа
практики социального развития, его прогнозирования и планирования, под-
готовки соответствующих материалов для рассмотрения ЦК КПСС.

Необходимость в этом звене партийного руководства становится осо-
бенно отчетливой в связи с решением задачи укрепления научных основ
управления, комплексного подхода к планированию, определения соци-
альных параметров развития общества на долгосрочную перспективу. Речь
идет, по существу, об усилении социального планирования как самостоя-
тельного направления в системе управления общественным развитием, а не
просто как одной из сторон народно-хозяйственного планирования. В цент-
ре деятельности отдела, как представляется, должна быть разработка мер по
созданию условий, способствующих еще большему проявлению каждым
коллективом и человеком инициативы и вместе с тем повышению личной
ответственности каждого трудящегося за выполнение порученной рабо-
ты, за положение дел на производстве и в обществе в целом. А это, безус-
ловно, скажется на росте эффективности общественного производства.

Ставя задачи совершенствования системы управления, тов. Л. И. Бреж-
нев в докладе на XXIV съезде партии говорил: «Речь идет по существу о
том, как нам лучше организовать деятельность общества по ускорению эко-
номического и социального развития, обеспечить наиболее полное исполь-
зование имеющихся возможностей, еще теснее объединить сотни тысяч кол-
лективов, десятки миллионов трудящихся вокруг главных целей партийной
политики».

Для решения этой кардинальной задачи, подчеркнутой и на XXV съез-
де, создание Отдела социально-экономической политики ЦК КПСС имело
бы важное значение.

Вполне понятно, что для предлагаемого отдела необходим особенно
тщательный отбор сотрудников, поскольку они должны быть не только
наиболее опытными партийными работниками, хорошо знающими действи-
тельное положение дел в различных областях жизни и настроения масс, но
и специалистами высшей квалификации по своей проблематике, способны-
ми преодолевать инерцию мышления, выходить в случае необходимости за
рамки устоявшихся представлений, делать смелые научно обоснованные
обобщения, вносить, может быть, нетрадиционные, но реалистические кон-
кретные рекомендации и предложения.

Деятельность отдела будет тем успешнее, чем полнее удастся ему опе-
реться на практику работы партийных комитетов, использовать научные
силы, опыт и знания хозяйственных руководителей. Важное место должно
занять также изучение опыта управления социальными процессами в брат-
ских социалистических странах, а также в определенной мере - и в капита-
листических странах. Одним из серьезных инструментов анализа обществен-
ной практики и ее дальнейшего формирования, очевидно, могли бы стать
конкретные социальные исследования.

Было бы целесообразно уже на первом этапе становления отдела подчи-
нить ему Институт проблем управления, Институт социологических иссле-
дований, Институт системных исследований Академии наук СССР, науч-
ные подразделения, занимающиеся проблемами народонаселения, и неко-
торые другие. Ряд организаций, например Научный центр исследования про-
блем управления в сфере правопорядка Академии МВД СССР, могли бы
также привлекаться к выполнению поручений отдела.

Примерная структура отдела социально-экономической политики ЦК
КПСС прилагается. Некоторые его звенья могут быть укомплектованы при
частичном уточнении направлений деятельности существующих отделов ЦК
КПСС за счет их высвободившихся в связи с этим кадров.

1974-75 гг.

ПРИМЕРНАЯ СТРУКТУРА

Отдела социально-экономической политики
ЦК КПСС

1.	Сектор единства интересов человека, коллектива и общества, всех
групп населения.

В т.ч. - социально-экономические условия повышения эффективности
и качества работы во всех звеньях народного хозяйства, на каждом рабочем
месте; развитие отношений собственности; сочетание общественного и лич-
ного подсобного хозяйства; проблемы преодоления местничества, ведом-
ственности, националистических тенденций, а также усиление контроля за
мерой труда, ликвидация нетрудовых доходов, стяжательства, частнособ-
ственнических тенденций.

2.	Сектор социальных последствий хозяйственных решений.

В т.ч. - проблема соединения достижений научно-технической револю-
ции с преимуществами социалистической системы хозяйства и - шире: с
преимуществами всего социалистического общественного строя; увязка хо-
зяйственной деятельности с социальными, идеологическими и прочими ас-
пектами развития общества; анализ жизненного уровня в стране, изменения
социально-экономического положения различных категорий трудящихся в
связи с динамикой цен; хроническая дефицитность, спекуляция, социально-
экономические причины преступности, в частности - правонарушений про-
тив социалистической собственности.

3.	Сектор охраны и рационального использования природных богатств.

В т.ч. - ближайшие и отдаленные социальные, идеологические и про-
чие аспекты развития общества в связи с быстро изменяющимися условия-
ми производства и среды обитания человека; международная сторона про-
блемы.

4.	Сектор проблем труда и рабочего времени.

В т.ч. - обеспечение условий для полной и наиболее рациональной тру-
довой занятости населения в масштабах страны и каждого региона; соот-
ветствие между уровнем, а также характером образования и наличием рабо-
чих мест; проблемы фактического равенства женщин в сфере труда; преодо-
ление тенденции к сохранению ручного, малоквалифицированного, тяже-
лого труда; охрана труда; НОТ; дисциплина труда, развитие творческого ха-
рактера труда и другие (в частности - социальные) факторы роста его про-
изводительности.
5.	Сектор развития демократических основ управления производством
и обществом.

В т.ч. - укрепление принципа демократического централизма в управле-
нии; разграничение функций (прав и обязанностей) различных органов уп-
равления и механизма координации их деятельности; борьба против бюро-
кратизма, а также - протекционизма; отбор и совершенствование наиболее
действенных и перспективных форм участия масс в управлении; постепен-
ное формирование элементов будущего коммунистического самоуправления.

6.	Сектор социалистического соревнования и распространения передо-
вого опыта.

В т.ч. - преодоление несоответствий между планом и соревнованием;
ликвидация формализма и других недостатков в его современной организа-
ции; пути, стимулы, формы и результативность перехода к высшей форме
соревнования - движению за коммунистическое отношение к труду; под-
держка наиболее перспективных начинаний, реализация ленинской идеи
распространения передового опыта как принудительно вводимого образца.

7.	Сектор демографических проблем.

В т.ч. - вопросы семьи, спада деторождения и роста внебрачного дето-
рождения; занятость женщин; миграционные процессы; урбанизация и ее
последствия; социальные факторы роста нервно-психических, сердечно-со-
судистых и некоторых других «заболеваний века».

8.	Сектор социального планирования.

В т.ч. - комплексная политика смягчения и нейтрализации процессов
социальной дифференциации, укрепления социально-экономической одно-
родности общества, ликвидации существенных различий между умствен-
ным и физическим трудом, между городом и деревней, других факторов,
обусловливающих сохранение элементов социального неравенства и порож-
дающих негативные явления в сознании и образе жизни различных обще-
ственных групп; координация экономических, политических, идеологичес-
ких, социальных мероприятий, направленных против мелкобуржуазных на-
строений и тенденций; управление социальными условиями и последствия-
ми научно-технической революции, в частности - массовая и систематичес-
кая переподготовка кадров; социальная профилактика; совершенствование
и распространение практики социального планирования.

9.	Сектор проблем свободного времени.

В т.ч. - создание условий для рациональной организации свободного
времени с учетом интересов различных групп населения, в частности, мо-
лодежи, женщин, пенсионеров; борьба против алкоголизма, наркомании,
хулиганства.

10.	Сектор анализа, прогноза и формирования общественного мнения.

В т.ч. - использование конкретных социальных исследований, матема-
тических методов и электронно-вычислительной техники (в частности -
ИВЦ ЦК КПСС) для выявления общественного мнения и управления соци-
альными процессами; учет фактора исторического (прежде всего - эконо-
мического) соревнования двух мировых систем, а также влияния на населе-
ние СССР социально-экономических процессов в других социалистичес-
ких странах.

1974—75-1982 гг.
НЕКОТОРЫЕ АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ
УПРАВЛЕНИЯ1

18.03.85.

I. НАУКА, ОБРАЗОВАНИЕ, ИДЕОЛОГИЯ, ПРОПАГАНДА,
ВОСПИТАНИЕ

1.	Определение основных звеньев в цепи проблем управления на совре-
менном этапе, сосредоточение на них внимания науки и пропаганды, рабо-
ты партийных и других общественных, государственных и хозяйственных
органов и организаций. Этими звеньями являются взаимосвязанные: 1) ори-
ентация всех хозяйственных подразделений на наивысший конечный народ-
но-хозяйственный результат; 2) хозяйственные самостоятельность и от-
ветственность предприятий и объединений; 3) социально-политические
факторы экономического роста, прежде всего - реальное участие масс в
управлении, подлинная гласность, фактическая подотчетность управления им.

2.	Коренная перестройка самого содержания пропаганды - отказ от вы-
зывающих раздражение или просто уже невоспринимаемых шаблонных тек-
стов, речевых оборотов, акцент на аналитичности, доказательности, прямо-
те в суждениях, уважении к уровню подготовки и сознательности аудито-
рии, единстве слова и дела. Отмена фактического зажима деловой, конст-
руктивной критики под, чаще всего, фальшивым предлогом «не давать по-
вода для выступлений противнику», а также вообще «запретных тем». Лик-
видация «неприкасаемости» для критики некоторых городов и районов стра-
ны (Москвы - в первую очередь). Снятие запрета на показ «Фитиля» в кри-
тикуемых им областях, разрешение на демонстрацию его по Центральному
телевидению. Однозначное требование обязательного делового публичного
ответа критикуемых на замечания и предложения. Критика в принципе не
должна ограничиваться рангом критикуемого.

3.	Меры против любых проявлений культа, раздуваемого под прикрыти-
ем демагогических заявлений об укреплении авторитета руководства: от
прямого запрета бесконечных показов и ссылок типа «в соответствии с ука-
заниями» до личного примера в связи с награждениями и даже «стилем»
передвижения по городу: излишняя помпезность в этом отношении прино-
сит не только экономический, но и моральный ущерб.

4.	Прекращение «ритуальных выступлений» на заорганизованных со-
браниях, собраний ради отчетной «галочки», а также отвлечений масс тру-
дящихся на встречи зарубежных гостей.

5.	Энергичное и всестороннее совершенствование общественной прак-
тики с тем, чтобы преимущества и возможности социализма, его гуманис-
тическую природу прямо и непосредственно ощущал на себе каждый граж-
данин, - как первое и главное условие успеха в идеологической работе и
борьбе. Отсюда - необходимость активного вмешательства идеологии, про-
паганды в процесс практического совершенствования общества, их ответ-
ственность за успех этого процесса.

6.	Существенные изменения в содержании и формах работы комсомола:
воспитывать прежде всего творцов, а не механических исполнителей, боль- 1

1 На полях воспроизведены пометки М.С. Горбачева. - Л. В.
ше добровольности действительной, а не навязываемой, больше разнообра-
зия, живости, инициативы, трудных, но нужных стране дел, ответственнос-
ти, участия в управлении коллективами.

7.	Широкое использование профсоюзами их прав в отстаивании интере-
сов трудящихся и управлении производством и обществом, убедительный
показ всего этого органами информации.

8.	Фактическое развитие школьного и вузовского самоуправления.

9.	Ликвидация «отчетного формализма» в школах, техникумах, вузах.

10.	Резкое повышение уровня обучения русскому языку в национальных
республиках (начиная, по возможности, с детского сада) и иностранным язы-
кам в стране в целом.

11.	Значительное улучшение качества подготовки учителей, врачей, ин-
женеров, журналистов (в том числе даже с точки зрения их общей культуры
и элементарной грамотности), для чего необходима существенная перестрой-
ка методов их обучения.

12.	Ликвидация позорной системы подкупов, взяток, протекционизма
при поступлении в вузы и сдаче экзаменационных сессий, усиление госу-
дарственного и общественного контроля в этом вопросе.

13.	Увязка всего процесса обучения в системах партийного просвеще-
ния и экономического образования с реальной жизнью предприятий и орга-
низаций (от их живой повседневной практики - к теоретическим обобщени-
ям и практическим действиям).

14.	Существенные изменения в книгоиздательской политике: расчетно-
необходимый минимум обязательной литературы и максимум литературы,
требуемой населением.

15.	Ликвидация формализма в организации и проведении коммунисти-
ческих субботников, начиная с субботника 1985 г.

16.	Подлинно научное изучение общественного мнения, перекрытие всех
каналов его фактической фальсификации, деловая реакция на полученные
итоги.

17.	Организация такой системы реакции на письма трудящихся, которая
бы резко сократила поток бумаг, направляемых в центр, и вместе с тем лик-
видировала бы порочную практику рассмотрения заявлений теми, на кого
трудящиеся жалуются.

18.	Развитие гласности как решающего средства борьбы с недостатка-
ми, пороками и их носителями, как главного способа, пути активизации масс
и вовлечения их в процесс совершенствования жизни общества. Обеспече-
ние реальной гласности в жизни каждого коллектива и общества в целом.

19.	Внимательное и непредвзятое изучение (в закрытом порядке, оче-
видно) не только опыта управления, накопленного в братских странах и по-
ложительно оцененного XXVI съездом, по и опыта перестройки внутрипар-
тийной и всей общественной жизни в КНР, что приобретает принципиаль-
ное значение в условиях, когда Китай по объему производства ряда важней-
ших видов продукции выходит на первое место в мире.

20.	Существенная перестройка идеологической работы в армии.

21.	Противодействие всяческим попыткам фактически обострить идео-
логическую обстановку в стране, придать новый крен общественному со-
знанию путем игнорирования взвешенных позиций по вопросу о культе лич-
ности, изложенных в известном постановлении ЦК КПСС от 30.06.56 года.
II.	ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ,
ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ МЕХАНИЗМ

1.	Недопущение попыток фактически погубить эксперимент путем от-
каза от его основных принципов, их всемерное сбережение и развитие. Де-
легирование функций вышестоящих хозяйственных органов нижестоящим,
запрет на неправомерное ограничение самостоятельности последних, сбли-
жение места выработки решения с местом его выполнения как главный путь
борьбы с бюрократическими тенденциями, упрощения и сокращения аппа-
рата хозяйственного управления.

2.	Выработка методологических основ совершенствования хозяйствен-
ного управления на современном этапе и в перспективе:

границы и формы централизованного управления и самостоятельности;

революционный переворот в сложившихся отношениях между произ-
водителем и потребителем, при которых первый экономически господству-
ет над вторым. Решение этого вопроса - ключ к ряду острейших проблем
развития народного хозяйства;

единая для всех звеньев хозяйства система ориентации на конечный на-
родно-хозяйственный результат, стимулирования вклада каждого из них в
его достижение, экономической ответственности за итоги работы;

акцент во всем хозяйственном механизме не на ограничения, запреты, а
на поощрения, стимулирование;

организация движения экономики в соответствии с принципом все боль-
шего сближения интересов человека, коллектива и общества;

экономический механизм планового управления, в том числе сведение
планируемых показателей к рациональному минимуму. Главный принцип,
ориентир в этом поиске - упрощение планирования и управления, а не бес-
предельное, продиктованное нередко частными, сиюминутными интереса-
ми, усложнение их;

более тесное сочетание отраслевого и территориального планирования
(и управления) при повышении авторитета последнего;

переход от экономики «затратной» к экономике «результативной».

3.	Соответствующие структурные изменения в системе хозяйственного
управления и в ныне существующих органах (Госплан и др.). Антиведом-
ственные и антиместнические «противоядия» в ней.

4.	Изменение характера деятельности Госплана и укрепление его поло-
жения в системе управления народным хозяйством. Борьба с формально-
бумажным формированием плана, с гипертрофированной ролью принципа
планирования «от достигнутого + процент роста»; укрепление Госплана кад-
рами экономистов, обладающих широким политико-экономическим мыш-
лением и знанием конкретной экономики; создание должности «первого из
первых» заместителей Председателя Госплана по... экономике, способного,
в частности, возглавить работу по перестройке всего планирования в соот-
ветствии с ориентацией на конечный народно-хозяйственный результат.

5.	Поручение экономической науке разработать основные понятия и идеи
(в том числе - «конечный народно-хозяйственный результат»), необходи-
мые для перестройки системы планового управления, с той степенью кон-
кретности, которая позволит положить их в основу новых управленческих
решений.
6.	Преодоление фактической «оппозиции» в органах управления идеям
сближения интересов, расширения самостоятельности предприятий, управ-
ленческих прав коллективов, подлинной гласности в экономической и дру-
гих сторонах жизни и т. д.

7.	Решение одной из коренных проблем - несоответствия и противоре-
чий между планом и соревнованием. Глубокий пересмотр существующей
роли соревнования, придание ему сугубо добровольного характера, избав-
ление его от положения простого «слепка» с процесса хозяйственной дея-
тельности со всеми присущими этому процессу недостатками. Категоричес-
кий запрет на навязывание бесконечных пересмотров обязательств вслед за
бесконечным же пересмотром планов.

8.	Противодействие корректировкам, подгонке планов к их фактическо-
му выполнению, созданию видимости благополучия, «двойной, тройной и
т. д. плановой бухгалтерии», когда учет, отчетность, стимулирование связа-
ны со множеством вариантов плановых заданий: пятилетних с разбивкой по
годам, годовых, квартальных и т. д. - с учетом основного плана, плана и до-
полнительных заданий, плана и обязательств, встречного плана, скорректи-
рованного плана и пр.

9.	Недопущение материальных и моральных спекуляций на принятии
встречных планов в противовес обязательствам.

10.	Подведение научной основы под политику цен и соответствующие
изменения в ней, исходя из того, что «здоровой» экономики с «больным»
ценообразованием быть не может.

Может быть - установление предельных цен на колхозных рынках. Се-
рьезный пересмотр политики цен в потребительской кооперации.

11.	Введение в практику планирования преимущественного выделения
средств на безотходные технологии, на утилизацию вторичных ресурсов.

12.	Всемерное расширение и углубление хозяйственного расчета, в том
числе перевод проектных, конструкторских организаций, отраслевых НИИ
на полный хозрасчет.

13.	Переход к нормативному планированию, обеспечение стабильности
нормативов, по крайней мере, на пятилетку.

14.	Борьба с «плановой бесхозяйственностью» - с растратой ресурсов,
времени на производство продукции, фактически не нужной потребителю
по своим параметрам или не могущей быть вовремя доставленной ему (на-
пример, валка леса ради... валки).

15.	Акцент - на выполнение плана, а не на перевыполнение его.

16.	Постепенная ликвидация «второй экономики» - антиплановой, а зна-
чит - антисоциалистической по существу, путем ее экономического и пра-
вового вытеснения и частично - преобразования в организованную государ-
ством или хотя бы контролируемую им.

17.	Серьезное изучение социальной природы и эффективности «семей-
ных ферм» в сельском хозяйстве, подобных форм в сфере обслуживания
населения.

18.	Использование в сельском хозяйстве, на овощных базах, в строи-
тельстве и т. д. труда горожан за определенные выплаты предприятиям, ко-
торые направляют своих работников на эти объекты, с тем, чтобы сделать
экономически выгодным такое отвлечение только в случае действительной
необходимости и при высокой организации труда привлекаемых к этой работе.
19.	Решительная борьба со «скрытой уравниловкой», когда все получа-
ют заработную плату в слишком малой зависимости от результатов труда,
при слишком малых различиях в доходах хорошего и плохого работников.
Изменение структуры заработной платы таким образом, чтобы подавляю-
щая ее часть была жестко связана с производительностью труда. Снятие ог-
раничений стремлению поднять сегодня производительность труда из-за
опасения завтрашнего повышения норм за пределы возможного их выпол-
нения (долговременные нормативы должны быть и здесь).

20.	Охрана окружающей среды на деле. Создание технологических и
экономических условий, делающих выгодными природоохранные меропри-
ятия. Прием объектов только в завершенном комплексе, со всеми очистны-
ми сооружениями. Повышение роли и ответственности Советов в этом деле,
активизация усилий общественности. Серьезное изучение достигнутого и
государственная поддержка, при положительных результатах, разработки
ресурсооборотной технологии (в Запорожье и Саратовской области).

21.	Первостепенное внимание - созданию экономического механизма
научно-технического прогресса, поощрение не процесса его, а конечного
результата, достигнутого с его помощью. Особенно ускоренное развитие -
электронно-вычислительной технике, роторным линиям. Создание, еще раз,
экономической заинтересованности в широком использовании новейших
достижений научно-технического прогресса, ликвидация препятствий для
этого, существующих в самой системе современного планирования и хозяй-
ственного управления.

22.	Отказ от принятия огромного количества постановлений, многие из
которых требуют переориентации сил и средств и по существу дезорганизу-
ют работу по уже утвержденному плану и являются нереальными хотя бы в
той мере, в какой для их одновременного выполнения не хватает финансо-
вых, трудовых, материальных ресурсов. Отказ от чрезмерных упований на
действенность управления путем бесчисленных постановлений. Меньше
постановлений, больше контроля за исполнением принятых.

23.	Перестройка работы высших звеньев государственного и хозяйствен-
ного управления в связи с этим (против мелочной опеки и детального рас-
пределения всего и вся «сверху»),

24.	Резкое сокращение управленческого аппарата не столько путем ме-
ханических отсечений частей его, сколько путем перестройки структуры и
функций каждого звена.

III.	УЛУЧШЕНИЕ ЭКОНОМИЧЕСКОГО
И ПРАВОВОГО ПОЛОЖЕНИЯ МАСС,
УКРЕПЛЕНИЕ СОЦИАЛЬНОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ

1.	Все возможные и «невозможные» силы и средства на решение важ-
нейшей экономической, социальной проблемы - ликвидации засилья руч-
ного труда, в огромной степени «съедающего» темпы роста производитель-
ности общественного труда.

2.	Уменьшение дифференциации населения по уровням доходов и по-
требления, что противоречит природе социализма и целям экономической и
социальной политики партии. Изменения в соотношении заработной платы
различных категорий работников, в том числе первоочередное повышение
ее (и доходов в целом) врачам, учителям, инженерам, мастерам.

3.	Углубленное, не казенно-оптимистическое изучение реальной дина-
мики цен и уровня жизни, сугубое внимание положению лиц с фиксирован-
ными доходами.

4.	Ускорение решения вопросов улучшения положения ряда категорий
пенсионеров.

5.	Более широкое строительство хозрасчетных домов для престарелых.

6.	Сведение к необходимому минимуму круга благ, предоставляемых
определенным категориям работников и главное - их семьям до последнего
колена и противопоставляющих их основной массе населения, - раз эконо-
мически и организационно это невозможно обеспечить для всех или, по край-
ней мере, для многих.

7.	Сугубое внимание - наведению порядка в снабжении населения ле-
карствами на всей территории страны.

8.	Выработка кардинальных мер борьбы против алкоголизма, исходя из
наличия его социальных корней, прежде всего - определенной социальной
неудовлетворенности многих членов общества, их социально-нравственно-
го дискомфорта.

9.	Решение жилищных вопросов - под неусыпный контроль обществен-
ности.

10.	Борьба против неправедных путей получения денег и самих стяжа-
телей. Гласность доходов, особенно - некоторых категорий руководителей,
по которым судят и обо всех остальных. Миллионером у нас быть стыдно.

11.	Решительная борьба со взяточничеством - без скидок на талант вра-
ча, администратора и т. д., которые должны нести точно такую же ответ-
ственность за это, как работники торговли, сферы обслуживания и т. п.

12.	Принципиальное внимание - организации рационального использо-
вания свободного времени и материального обеспечения решения этой за-
дачи.

13.	Предоставление администрации реальных прав для принятия жест-
ких мер по отношению к пьяницам, прогульщикам, дезорганизаторам про-
изводства, более активное вовлечение общественности в эту работу, особен-
но через бригадную форму организации и стимулирования труда.

14.	Широкая информация о неотвратимом наказании, независимо от за-
нимаемой должности, за нарушение принципов социальной справедливос-
ти, за коррупцию, прежде всего - в органах охраны порядка и управления
вообще, очковтирательство, стяжательство.

15.	Строжайшее соблюдение равенства всех перед законом и равен-
ства закона для всех. Систематическая доказательная информация об этом
в прессе.

16.	Неукоснительная охрана личности и достоинства человека. Неотвра-
тимое наказание, вплоть до уголовного, за малейшее нарушение социалис-
тической законности представителями органов власти, охраны порядка.
Отдача под суд военнослужащих, издевающихся над новобранцами, над
подчиненными. Возможность реализации права на судебную защиту от про-
извола не только администрации, но и представителей органов власти. Вме-
сте с тем - беспощадность к преступным элементам, решительность в борь-
бе с правонарушителями. Против «киселеобразного состояния власти».
17.	Ликвидация всех форм контроля над личной жизнью граждан, если
это не продиктовано интересами государственной безопасности и не имеет
под собой строгой правовой основы.

IV.	ОРГАНИЗАЦИОННАЯ И КАДРОВАЯ РАБОТА

1.	Ликвидация гигантского параллелизма в деятельности органов уп-
равления, четкое разграничение их функций, открывающее, в частности,
реальный путь к их сокращению.

2.	Передача хозяйственно-управленческих функций от партийных орга-
нов государственным, сосредоточение внимания партии на выработке стра-
тегических направлений развития общества, организации и контроля дви-
жения в соответствии с ними, на воспитании масс, кадровой политике и
межпартийных связях. Перестройка структуры партийных органов и форм
их работы в центре и на местах, сокращение аппарата.

3.	Создание в связи с этим принципиально важного звена в системе
партийного руководства обществом - Отдела социально-экономической по-
литики ЦК КПСС.

4.	Нормализация соотношения законодательной, исполнительной и су-
дебной властей.

5.	Ликвидация формализма на выборах, в т. ч., может быть, с помощью
технических средств, обеспечение жесткого контроля процедуры подведе-
ния их итогов. Оповещение в печати об отзыве скомпрометировавших себя
депутатов.

6.	Все более деловой и открытый характер работы Советов, вовлечение
масс в обсуждение проблем, прежде всего местных, и их практическое
решение.

7.	Решительное избавление от неспособных руководителей, а тем более -
скомпрометировавших себя, с объявлением в печати и без сохранения их в
«номенклатуре».

8.	Разработка четкой системы «уважительного отношения» общества к
заслуженным работникам при переходе их на пенсию и системы их обяза-
тельного и рационального перемещения с занимаемых постов, в том числе
выборных, с целью своевременного омоложения аппарата управления и пре-
дотвращения гигантских потерь общества в связи с пожизненным пребыва-
нием руководителей на своих постах.

9.	Изменение характера деятельности органов народного контроля:
а) слияние их с органами партийного контроля (типа ЦКК-РКИ) с переда-
чей сугубо партийной проблематики Центральной Ревизионной Комиссии
ЦК КПСС или выделенному внутри «ЦКК-РКИ» специальному подразде-
лению; б) придание народному контролю народного характера - ликвида-
ция «таинства» от масс деятельности его высших звеньев.

10.	Борьба с различными «мафиями» и их засильем в некоторых орга-
нах управления, а также многих звеньях информации и культуры.

11.	Разработка правового механизма реализации Закона о трудовых кол-
лективах, без чего он пока воспринимается главным образом как знамя, как
ориентир, но не как практически значимое орудие совершенствования уп-
равления хозяйством и обществом.
К ВОПРОСУ О ВЫХОДЕ ИЗ СЛОЖИВШЕЙСЯ
В СТРАНЕ СИТУАЦИИ

Не вдаваясь в историю вопроса об экономическом, социально-полити-
ческом и нравственном состоянии, в котором находится сейчас наше обще-
ство, и исходя из реальных фактов, какими они сложились сегодня, полагал
бы целесообразным предложить ряд мер, направленных на выход страны из
кризиса и усиление конструктивного характера перестройки.

1.	Прежде всего необходимо начать немедленно и круто возвращать во
многом утерянный в обществе авторитет Власти и Закона. Для этого надо
было бы при первой возможности продемонстрировать полное единство
основных позиций ЦК КПСС, Верховного Совета и Совета Министров
СССР. В настоящее время нападки идут главным образом в адрес Прави-
тельства, которое порой вынуждено отвечать даже и за решения, принятые
не им. Исполнительная власть, как никогда, нуждается сейчас в защите и
поддержке другими государственными и общественными структурами, тем
более что нападки на нее есть лишь первый шаг к развалу власти и управле-
ния вообще.

2.	Работа по укреплению фактического единства мыслей и действий трех
высших звеньев управления в обществе должна проводиться постоянно и
проходить в таких формах, которые были бы ощутимы населением. Обще-
ственное и государственное управление слишком часто, если не постоянно,
отстает от реально происходящих событий, в том числе тех, которые стали
абсолютно необратимыми. В результате партию, Советы, хозяйственные
органы непрерывно бьют за консерватизм и противоречия между провозг-
лашенными идеями и практической деятельностью. В сложившейся ситуа-
ции вполне реальны, по-видимому, тяжелейшие потери в виде возможного
выхода ряда республик из Союза, ломки народно-хозяйственных связей и
миллионов человеческих судеб. Во многих случаях попытки оттянуть во
времени неизбежное решение этих вопросов лишь усугубляют положение.
В частности, предстоит, очевидно, отмена 6 статьи Конституции. С этим
предложением надо выступить самой партии, всесторонне обосновав его и
не дожидаясь, пока это решение будет вырвано силой.

3.	Не исключено, что жизнь потребует прямого обращения партии и го-
сударства, Советской власти к здоровым силам общества, к массам трудя-
щихся, прежде всего к рабочему классу, крестьянству и «трезвой» части
интеллигенции. Это обращение, если оно станет необходимым, должно но-
сить не чисто словесный характер, а сугубо практически-деловой: пока не
поздно, надо призвать людей, которым дороги судьбы страны и перестрой-
ки, к созданию новых общественных структур (увязав их с действующими)
типа комитетов защиты перестройки или комитетов защиты общественного
порядка. По существу, это должны быть прежде всего рабочие дружины,
наделенные значительными правами, а в нужный момент, может быть, даже
вооруженные. По-видимому, этими структурами, достаточно долговремен-
ными, в какой-то момент придется охватить всю страну. В критической си-
туации без такой реальной опоры на массы власть в стране вряд ли удержит-
ся. И если сегодня эта проблема еще не стала абсолютно неотложной, то при
нынешнем динамизме социальных процессов, прежде всего - негативных,
разрушительных, к такой мере надо быть готовыми в любой момент.
4.	Предстоит всемерно укреплять связи органов государственной влас-
ти с Армией, поднимать ее авторитет. В случае необходимости можно было
бы даже пойти на приостановку демобилизации 500-тысячного континген-
та, объяснив это советской и мировой общественности необходимостью
участия Армии в поддержании порядка внутри страны в чрезвычайных об-
стоятельствах, создать систему правовых норм, надежно защищающих во-
еннослужащих от каких-либо преследований за выполнение ими своего долга
и приказов командования по наведению порядка в ходе борьбы с экстреми-
стскими элементами. Обратить особое внимание на улучшение материаль-
но-бытовых условий, прежде всего - жилищных, как во время прохождения
службы, так и после нее.

Самыми решительными мерами наводить порядок внутри Армии, осво-
бождаясь от компрометирующих ее офицеров и других лиц. Закрепить со-
ответствующими юридическими нормами право и обязанность военнослу-
жащих (включая войска МВД и КГБ) применять оружие для уничтожения
террористов, ведущих вооруженную борьбу против существующего поряд-
ка, против Закона.

Кстати, весьма важно немедленно изъять из политического и журналист-
ского лексикона понятие «боевики», заменив его понятиями «террористи-
ческая банда», «террористы» и т. п. Это явно уменьшит приток пополнения
в формирования террористов, лишит их некоего романтического ореола и
сделает более понятным для населения применение оружия против них.

5.	С такой же беспощадностью, основанной на строжайшем выполне-
нии норм Закона, необходимо развернуть борьбу против организованной
преступности, прежде всего вооруженной. Милиция должна иметь право
уничтожать на месте открывшего огонь преступника. Для этого необходимо
пересмотреть юридические нормы и создать систему правовой защиты ми-
лиции, КГБ и всех, кто будет причастен к подобным акциям. В средствах
массовой информации должны быть систематические публикации о конк-
ретных фактах такой борьбы и о ее результатах.

6.	Самым неотложным образом необходимо, далее, навести строжай-
ший порядок на транспорте (прежде всего - железнодорожном) с целью лик-
видации «пробок» и «хвостов» из поездов с неразгруженными вагонами и
контейнерами, организовать систему общественного контроля под эгидой и
при непосредственном участии органов КНК за продвижением произведен-
ных товаров до покупателя.

Шире публиковать информации о результатах этой работы, немедленно
снимая с постов тех, кто не может наладить дело, административно и судеб-
но наказывая тех, кто приносит обществу огромные убытки своей нераспо-
рядительностью, неисполнительностью или, может быть, даже сознатель-
ными актами саботажа. Усилить охрану составов с товарами народного по-
требления и привлекать к уголовной ответственности тех, кто занимается
хищениями на железнодорожном и прочем транспорте.

7.	Одно из решающих направлений работы органов государственного
управления состоит в использовании всех возможностей страны для хотя
бы некоторого улучшения снабжения населения продовольственными и про-
мышленными товарами. Речь идет не только о максимальном выполнении
намеченной в этом отношении на 1990 год программы их производства, но
и, прежде всего, о наведении строжайшего порядка в торговой сети, в лик-
видации больших и малых гнезд коррупции в ней, всевозможных закромов,
где не только хранятся, но и буквально гниют различного рода товары, осо-
бенно - продукты питания. Эта работа должна производиться с непремен-
ным участием представителей общественности и широким оповещением о
достигнутых результатах. При этом общественность могла бы внести свой
вклад не только в контроль за деятельностью конкретных баз и магазинов,
но и в практическое улучшение их работы.

8.	Осуществить крутой поворот в политике по отношению к средствам
массовой информации, овладеть ими вновь. Это не должен быть возврат к
прошлым методам диктата над ними. Речь идет о значительном расширении
не только прав журналиста, но и его ответственности перед читателем, об-
ществом и Законом. Необходимо переломить господствующие в журналист-
ской среде настроения в связи с обсуждением проекта Закона, когда все
ратуют за безграничное расширение прав, за превращение органа массовой
информации, где журналист работает в собственную «вотчину», без какой-
либо ответственности как перед читателем, зрителем или слушателем, так и
перед издателем.

Необходимо, далее, противопоставить антигосударственной, антисоци-
алистической пропаганде, идущей с экрана, по радио, со страниц прессы, в
научных изданиях, принципиальную партийную, социалистическую пози-
цию. Ни один выпад против существующего строя не должен оставаться без
аргументированного ответа и разоблачения.

В условиях, когда нарастает вал ультралевых и ультраправых изданий,
когда все более отчетливо просматривается линия на деполитизацию теле-
видения как наиболее массового средства воздействия на сознание людей,
одной из самых неотложных задач является создание независимых от при-
хоти того или иного идеологического чиновника Правительственных кана-
лов на Центральном телевидении и Всесоюзном радио. Эти каналы могли
бы удовлетворять пропагандистско-информационные интересы ЦК КПСС,
Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР, а также, возможно, со-
ответствующих органов РСФСР. Все это могло бы стать мощным средством
информации о деятельности высших звеньев государственного управления
по углублению перестроечных процессов в стране.

И еще один момент в связи с информацией. Было бы, по-видимому, це-
лесообразным на данном этапе изменить характер особо ответственных
выступлений: люди будут воспринимать их с большим вниманием и пони-
манием, если элементы пропаганды основных целей и принципов перестрой-
ки будут энергично вытесняться конкретным анализом происходящих про-
цессов и конструктивными предложениями и решениями, если на первом
плане будут находиться не перспективы завтрашнего, а реалии сегодняшне-
го дня.

9.	Важную роль в снижении социальной напряженности в обществе могла
бы сыграть разработка целостной программы воздействия на основные фак-
торы возбуждения негативных настроений в стране. Эта программа должна
охватывать особенности социального положения и образа мыслей в разрезе
общественных групп и территорий. Одним из основных направлений этой
работы мог бы стать жесткий государственный и общественный контроль
над ростом цен, в том числе над договорными и кооперативными. Эти меры,
безусловно, будут временными, но, по-видимому, на современном этапе они
неизбежны. Необходима четкая программа движения к новому механизму
ценообразования и системе цен в направлении, приближающем их к миро-
вым. В аспекте же территориально-национальных проблем было бы, види-
мо, целесообразно вернуться к серьезному анализу возможности перехода
от федерации к конфедерации республик. Пройденный страной историчес-
кий путь и сегодняшнее состояние межнациональных отношений делает
такой анализ весьма актуальным.

10.	Ключевая задача сегодня состоит, по-видимому, в том, чтобы выиг-
рать время, то есть не идти в хвосте событий, пытаясь как-то их подправить
в нужном направлении уже после того, как они фактически начались. Надо
полагать, что такая практика является, в частности, следствием того, что мы
далеко не во всех случаях оказываемся способными заранее «просчитывать»
те или иные тенденции общественного развития, последствия принимае-
мых решений и реакцию различных слоев населения на них. Это и понятно,
поскольку органы управления до предела заняты оперативной реакцией на
гигантское количество проблем, которые ежечасно ставит перед ними соци-
альная практика. В этих условиях, по-видимому, особенно острой становит-
ся потребность в создании своеобразного «мозгового треста» из людей, об-
ладающих высоким интеллектуальным потенциалом, накопивших серьез-
ный жизненный опыт и представляющих различные сферы знаний, прежде
всего - обществоведческого характера. Речь идет, конечно, о творчески ак-
тивных, независимых в суждениях людях, способных выходить за рамки
традиционных представлений по тем или иным вопросам.

Такой группе экспертов, состав которой может меняться в зависимости
от рассматриваемой проблемы и конкретной общественной ситуации, дол-
жен быть придан небольшой, но эффективно работающий аппарат, обеспе-
ченный всем необходимым, вплоть до вычислительной техники. Группа эк-
спертов должна иметь возможность привлекать к своей работе научных ра-
ботников и практиков из соответствующих организаций и учреждений, в
том числе - службы изучения общественного мнения. Через подобную не-
зависимую экспертизу целесообразно пропускать проекты всех основных
хозяйственных и многих политических решений. Все это, очевидно, обес-
печит более благоприятное их восприятие общественностью и повысит прак-
тическую эффективность управленческих актов.

Другим важнейшим направлением деятельности группы экспертов дол-
жно быть, очевидно, прогнозирование тех явлений и процессов, с которыми
общество столкнется в обозримой перспективе. Одна из таких чреватых
большими последствиями проблем - значительное увеличение безработи-
цы, уже сейчас являющейся источником многих остро негативных соци-
альных язв.

Глубокий научный анализ основных тенденций развития страны, сво-
бодный от ведомственной предвзятости, учитывающий не только ближай-
шие, но и отдаленные социально-экономические, политические и нравствен-
ные последствия принимаемых решений, будет способствовать укреплению
перестроечных процессов и консолидации общества вокруг их целей.

«26» января 1990 г.
Л, В, Судакова1

БЫЛОЕ

(Из истории жизни В. М. Судакова и его семьи)

Не помню где - в церковных книгах, которые с исключительной добро-
совестностью вел отец, или в отрывке недописанной автобиографии - я встре-
тила название его родной деревни. Там было написано его каллиграфичес-
ким почерком: «Деревня Мигуевская, Дьяково тож, Кирилловского уезда,
Новгородской губернии». Сейчас, вероятно, трудно было бы найти эту де-
ревню, скорее всего теперь это колхоз или отделение совхоза с каким-либо
новым, современным названием. По-видимому, она была расположена око-
ло Белого озера, т. к. ее жители, наряду с крестьянским трудом, рыбачили на
озере, и дед, навещая нас, привозил в подарок чудесные белозерские снетки
(эту очень красивую и вкусную рыбку теперь мало кто знает). Недалеко от
деревни находился старинный Кирилло-Белозерский монастырь, сыгравший
большую роль в судьбе моего отца. Где-то в тех же краях находится г. Бело-
зерск.

Дед Судаков Мартемьян (отчество его я не знала, но, надо думать, он
был Васильевич, т. к. существовал обычай называть первого сына именем
отца или деда Мартемьяном мальчика называть «по отцу» не захотели и
назвали «по деду» Василием), как и его соседи, крестьянствовал и рыба-
чил. По церковным книгам имя деда было Мартимиан, но в местном произ-
ношении оно превратилось в Мартемьяна (подобно этому Евдокия - в Ав-
дотью, Ксения - в Аксинью, Евлампия - в Лампеику, Марианна - в Маремь-
яну и т. д.).

Судя по многому, чему отец научился от деда за свое детство, тот был
исключительно «мастероват», все умел. Как-то у нас покосился овин, и под
руководством деда его «вывешивали» - поднимали и подкладывали бревна,
- работа, по-моему, инженерного масштаба. К сожалению, он пил, и жила
семья скудно.

После женитьбы у Мартемьяна Судакова долго не было детей, что огор-
чало его и жену (о бабушке я знаю только, что ее звали Анна), и они пыта-
лись «вымолить» детей в своей церкви и в Кирилло-Белозерском монасты-
ре. Там кто-то подсказал, что для успешной молитвы надо сделать вклад в
монастырь. Для ценного вклада у них ничего не было, и они обещали (дали
обет), что если у них родится сын, то, когда ему исполнится 16 лет, они
отдадут его на год в послушники в этот монастырь («послушники» были
самой низшей ступенью в монастырской иерархии, что-то типа «мальчиков
на побегушках». Они прислуживали во время церковной службы, исполня-
ли разные поручения, часто их «приставляли» для бытового обслуживания
игумена и монахов, в роли «прислуги за все»).

Наряду с обетом бабушка принимала и какие-то лечебные меры (народ-
ные, вряд ли медицинские). Через некоторое время она стала беременеть и 1

1 Судакова Лидия Васильевна (1909-1990) - биолог (физиология растений), стар-
ший научный сотрудник Всесоюзного научно-исследовательского института микро-
биологических средств защиты растений и бактериальных препаратов.
36

>с**^О ^<5; еу-пс^ ;<^эу—и^*Мс Л-6
х^эС ^е-и^к^пъ»-^	гг^)

«т

•Ио

г<а <**< (Г) р<*

<У	>/ Л^с’/ГХа^ (&ЛА «<^-^зААЛ4^









рожать, что было отнесено за счет данного обета. Первым ребенком и был
мой отец - Судаков Василий Мартемьянович, родившийся в 1872 г. После
него были у них еще сын Осип и дочери Анна и Евдокия.

Как обычно, в то время в крестьянских семьях хозяйство было почти
натуральное - хозяйственную утварь, инструменты, постройки, одежду и
т. д. семья изготовляла сама, и ко всем работам рано подключались дети. Отец,
в частности, чуть не с 6 лет был обучен плести рыбацкие сети, причем очень
скоро стал поражать взрослых искусством и усердием. Похвалы: «Глянь-ка,
Васька-то сколько сплел!» - еще более подхлестывали его усердие, все сво-
бодное от полевых работ время он проводил за вязанием сетей и в результа-
те приобрел на всю жизнь сутулость. Женщины пряли лен и шерсть, белили
и красили нитки, ткали. Помню, бабушка прислала маме «доловик» - шер-
стяной полосатый сарафан, ткань для которого была выткана такой шири-
ны, какой предполагалась длина сарафана (отсюда и название - доловик -
вытканный по длине). Был еще «пониток» - верхняя одежда из полотна,
которое ткали, чередуя льняную и шерстяную нити.

Когда отцу исполнилось 16 лет, его, выполняя обет, отдали в послушни-
ки в Кирилло-Белозерский монастырь. В школу он не ходил, но еще до мо-
настыря самоучкой выучился читать, писать и немного рисовать. Это сыгра-
ло роль в том, что его после использования в течение некоторого времени на
подсобных работах взяли в иконописную мастерскую, но там он пробыл
очень недолго, т. к. обнаружилось, что у него сильный, красивый голос и
хороший слух, и поэтому его скоро перевели в монастырский хор. Очень
быстро он освоил нотную грамоту, а исключительные слух и память помог-
ли овладеть большим разнообразием церковных мелодий. Это было очень
непростое дело, т. к. церковная музыка богата и разнообразна. Из-за соб-
ственной музыкальной неграмотности мне трудно рассказать об этом, но
помню, например, что в церковной службе звучат, в частности, «тропари» и
«кондаки» - короткие церковно-славянские изречения, которые исполняют-
ся на «гласы». Перед исполнением делалось объявление: «Тропарь такой-
то, глас восьмый» или «глас седьмый». Отец знал каждый «глас», мог его
отличить и исполнить.

Пение в хоре ему очень нравилось, и, похоже, он пробыл в монастыре не
год, а два или больше - до призыва в армию. Службу в армии определил
каллиграфический почерк - его взяли в писари, и в этой должности он от-
служил свой срок в Новгороде. После демобилизации он поступил в хор
при Новгородском соборе. Работа была ему по душе, тем более что на ней
повысилась его певческая квалификация. Однако певчие архиерейского хора,
почти без исключения, были горькие пьяницы, особенно басы, т. к. кроме
простой склонности к пьянству у басов было еще и его обоснование - счи-
талось, что от водки голос становится «гуще». Отец совершенно не выно-
сил никакого зелья и пьющих людей. Однажды у него разболелся зуб, и ему
посоветовали лечить, вернее - заглушить боль самогоном. Он налил его в
чашку, почерпнул немного чайной ложкой, подержал ее у рта и вылил само-
гон обратно со словами: «Пусть лучше зуб болит, а эту дрянь я в рот не
возьму». Его непреодолимое отвращение к водке, с одной стороны, вызыва-
ло неприязнь к нему и обиды у потенциальных собутыльников, а с другой -
ему самому был крайне неприятен постоянный контакт с пьяницами.

Получить место в какой-нибудь канцелярии или учреждении он не мог,
т. к. ни в какой школе не учился и, следовательно, не имел документа об
образовании. Кроме того, приобретенное певческое мастерство ему терять
не хотелось, да и жаль было не использовать природный дар - исключитель-
ной красоты голос. И тогда наиболее привлекательной показалась ему воз-
можность получить место псаломщика (дьячка) в сельской церкви. Вот так
годы, проведенные в монастыре, и голос «затолкали» его, сына крестьяни-
на, в духовенство.

Место ему предложили в селе с забавным названием «Петух». Жизнь
там давала ему возможность избавиться от пьяного окружения, завести се-
мью, использовать знания церковной службы и нотного пения и, наконец,
вернуться к сельской жизни, к которой его, выросшего в деревне, все время
тянуло. Оставалось найти невесту. У него была мечта, чтобы ее имя было
Анна (он говорил, что хотел иметь четырех близких женщин с этим именем
- мать Анну, сестру Анну, жену Анну и дочь Анну). Однако знакомый свя-
щенник посоветовал ему засватать - и обещал помочь в этом - девушку по
имени Елизавета из села Шухобод (сейчас это название пишется Шухободь,
но я хорошо помню, что мама и ее братья произносили его без мягкого знака
в конце). Там уже в процессе сватовства и произошла их первая встреча.

Села Петух, Шухобод и Нелезское, которое еще будет фигурировать в
рассказе, по-видимому, все были в Череповецком уезде Новгородской гу-
бернии, хотя и достаточно далеко друг от друга (немного смутно помню, что
от Петуха до Нелезского было 30 верст).

Отец матери Михаил Иванович Малинин служил пономарем Шухобод-
ской церкви. Пономарь или подомарь, как произносила это слово мама, тоже
был низшим «чином» в церковной иерархии (но в так называемой «белой
церкви», т. е. в светской, в «черной» же - монастырской церкви пономарей
не было). Показательно распределение церковного дохода: дьякон получал
'/ дохода священника, псаломщик - ’/6, а пономарь - '/|2-ю. Конечно, этот
«доход» не мог обеспечить большую семью, и основные средства для ее
существования получались «от земли», т. е. от обычного крестьянского хо-
зяйства.

Пока дети были малы и работали только родители, это существование
было почти нищенским, но сыновья и дочери рано становились помощни-
ками, а когда они подросли и стали (по крайней мере старшие) настоящими
работниками, материальное положение семьи укрепилось.

При церкви был еще сторож, но он к духовенству уже не причислялся и,
кажется (хотя я в этом и не очень уверена), там, где имелся пономарь, сторо-
жа уже не полагалось - по крайней мере, в рассказах матери о шухободской
жизни он не упоминался. Дед Михаил Иванович был добрейшее, кротчай-
шее, чадолюбивое и трудолюбивое существо, но горький, запойный пьяни-
ца. У него было двенадцать детей. Сыновей - восемь: Виктор, Иван, Алек-
сандр (умер в 18 лет), Павел, Александр (второй), Дмитрий, Алексей (умер
ребенком) и Анатолий, дочерей - четыре: Александра, Елизавета (родилась
в 1875 г.), Мария и Агния.

Опорой семьи фактически была бабушка Александра Ивановна - силь-
ная, хозяйственная, бесконечно терпеливая и умная женщина, сумевшая в
нужде и горе из-за пьянства мужа, в тяжелом труде быть хорошей женой и
матерью, сохранять в семье нормальную, нескандальную атмосферу и вы-
растить детей честными и работящими. Вероятно, в большой степени от нее
зависело то, что дети, несмотря на пьянство отца, иногда ставившее семью в
труднейшее положение (был случай, когда он уехал на лошади, запряжен-
ной в сани, а вернулся пешком, только с кнутом в руке), относились к нему с
любовью, хотя иногда немного иронически-покровительственно. Правда,
настрой в семье был очень сдержанный - без поцелуев, объятий, приторно-
ласковых слов, но дети любили родителей и друг друга, и эта любовь выра-
жалась во взаимной заботе, всегдашней готовности помочь. Никто из детей
не стал пьяницей - слишком насмотрелись они на горе, которое приносит
семье водка.
Семья была дружная и веселая, такой тон, по-видимому, также задавала
бабушка. У нее был очень хороший голос. Когда в жниву, возвращаясь с
поля по берегу речки, она запевала, в поселке при фанерной фабрике, распо-
ложенной в 2-3 километрах ниже по реке, люди выходили на берег слушать
- по воде ее голос разносился далеко. Старших дочерей она обучила не только
домашнему хозяйству и полевым работам, но и прясть, ткать, вышивать,
шить (младших обучала уже моя мама). Очень любила детей, хотя выносить
и вырастить в нужде двенадцать детей было действительно подвигом мате-
ри-героини.

Был один странный случай, о котором мне рассказала мама. Вся семья
вечером сидела за столом и мирно беседовала, как вдруг бабушка сказала,
что кто-то стонет. В доме никто стонать не мог, т. к. все были рядом и видели
друг друга. Вышли на улицу, но и там никто не слышал стонов, только ба-
бушка уверяла, что они слышны со стороны Череповца. Позднее узнали, что
в это время в одной из городских больниц умер 18-летний Александр (что-
бы помочь семье, он пошел в Череповец на заработки).

Очень дорого обошлась бабушке ее роль главы семьи, умение не пока-
зывать сложности этой роли, переживать трудности «в себе», поддерживать
в семье дружбу, жизнелюбие, радость от хорошо сделанной работы и при
всех невзгодах сохранять общесемейный оптимистический настрой, да к тому
же еще почти непрерывно носить, рожать (два раза у нее были двойни) и
кормить детей, - в 40 с небольшим лет она умерла. С группой односельчан
она подрядилась, как тогда говорили, везти в город зерно. Ее товарищи по
обозу, в основном мужчины, управились с погрузкой мешков немного рань-
ше, и при выезде за село ее сани оказались последними. Неожиданно она
соскочила с них, повернулась лицом к оставленному селу и упала лицом в
снег. Когда к ней подбежали, она была уже мертвой - так и ушла из жизни,
никому не пожаловавшись...

К этому времени старшая дочь Саша уже была выдана замуж в Черепо-
вец за Василия Петровича Галашина (их сын Анатолий Галашин сейчас ра-
ботает - а может быть, уже на пенсии - главным прокурором города Чере-
повца).

Стала хозяйкой в семье и заменила мать со всеми ее обязанностями
вторая дочь - Лиза, моя мать. Старшие братья стали в это время уже взрос-
лыми, но и их надо было кормить, обшивать и обстирывать, а младших -
Митю, Машу, Агнюшу и Толю (он был еще грудным) - и воспитывать. Са-
мой Лизе было в это время 18 лет. Кроме забот о братьях и сестрах ее поло-
жение и. о. матери семьи осложнялось и «слабостью» отца. Этот груз она
несла восемь лет.

Лиза в семье была седьмым ребенком. Как все Малинины, при голодно-
ватом житье была жизнерадостной и умела находить радости в мелочах сель-
ского быта - редком ласковом слове, красивом камешке, снежном узоре на
стекле в окне, зеленой травинке и т. д. В раннем детстве был у нее такой
забавный случай: на краю села стоял новенький сруб - недостроенная изба.
Девочка забралась в него, нашла подходящую травинку и приспособила ее
как музыкальный инструмент (для этого надо взять листок какой-то злако-
вой травки и, держа его горизонтально около губ, дуть так, чтобы он вибри-
ровал, - при этом получается звук, напоминающий мелодию рожка). Под эту
музыку она стала с увлечением петь. Какой-то прохожий, привлеченный звон-
ким детским голосом, остановился у сруба и стал слушать. К нему присое-
динился другой, третий, несколько женщин, подходили еще и еще. В какую-
то минуту Лиза выглянула на улицу и увидела, что собралась целая толпа и
все смотрят на сруб. Ее заинтересовало, что же они рассматривают. Она
вылезла с другой стороны, присоединилась к толпе и тоже с любопытством
стала ждать появления чего-то интересного. Пение, конечно, прекратилось,
и толпа стала расходиться. Только тут она поняла, что люди слушали ее голос.

В школу Лиза ходила, как она говорила, «две зимы», потом мать ее заб-
рала в няньки к младшим детям и помощницы по хозяйству. Больше она
никогда не училась, поэтому была малограмотна - читала медленно и писа-
ла с ошибками, только считала быстро и безошибочно: к этому приучила
необходимость дома рассчитывать каждую копейку. А по поводу ошибок в
письме она позднее говорила: «Что за беда, чужим я не пишу, а если в пись-
ме к своим ребятам недоставлю палочку или поставлю лишнюю, они меня
поймут и не осудят». Когда Лиза немного подросла, бабушка использовала
ее смышленость, чтобы обезопасить деда от запоя, - если он ехал в город,
она придавала ему в спутницы Лизу. Один из методов «отучения от водки»
был такой: в городе дедушка немного «закладывал» (это исключить было
невозможно) и прихватывал с собой бутылку, которую Лиза тут же припря-
тывала. По дороге, в первом же селе дедушка начинал приворачивать к каба-
ку, чтобы добавить. Лиза говорила: «Не надо, тятя» (отца Малинины, как
все крестьяне того времени, звали «тятя». Вообще по обращению к отцу
можно было судить о сословии: в дворянских и чиновничьих семьях - папа,
у купцов чаще - папаша или батюшка и в крестьянской семье - тятя), «ты
лицо духовное, увидят люди тебя в кабаке - осудят. А у нас с собой водочка
есть, выедем в поле, тогда и выпьешь». Он соглашался и весело гнал лошадь
до поля, а там останавливал со словами: «Ну, давай». Она показывала бу-
тылку и говорила: «А открыть-то нечем, бутылка запечатанная». Очень огор-
ченный, он ехал дальше, но долгая дорога и веселая болтовня дочери помо-
гали ему забыть о неудаче. В следующем селе все повторялось - поворот к
кабаку, обещание выпивки в поле, разочарование при виде «недоступной»,
запечатанной бутылки, которая в конце концов довозилась до дома.

Однако не все поездки проходили благополучно. Так, один раз подвы-
пивший дедушка почувствовал себя удалым молодцем и так разогнал ло-
шадь, что при переезде через реку телега соскочила со шкворня (массивно-
го болта, соединяющего передок телеги с задней ее частью), и Лиза с задком
телеги осталась в реке, а лошадь и дедушка с передком выскочили на берег.
К счастью, река была в этом месте не очень глубока, а дедушка сразу про-
трезвел и вытащил дочь и вторую половину телеги. В другой раз он упорно
хотел заночевать в каком-то подозрительном притоне, и Лизе пришлось сде-
лать вид, что она ужасно заболела и ее надо немедленно доставить домой,
иначе она умрет вдали от матери, которая этого никогда отцу не простит.

Бабушка, конечно, знала, что она рискует, отправляя девочку в качестве
«подстраховки» мужа от запоя, но надеялась, во-первых, на ее смышленость,
а во-вторых, на то, что как бы он ни был пьян, любовь к ребенку пересилит
хмель, и он будет действовать разумно. Вообще, он и в таком состоянии
никогда не был агрессивен и не употреблял «черных» (бранных) слов. Дома,
крепко выпив, он обычно садился в излюбленный угол и пел одну и ту же
песню, причем всегда только первую строку: «Пишет, пишет царь германс-
кий, пишет русскому царю» - на этом его силы иссякали, и голова падала на
стол. Через несколько секунд отдыха он поднимал голову и снова начинал:
«Пишет...». После бесконечных повторений ребята со смехом спрашивали:
«Тятя, да когда же он, наконец, допишет?» Но тут уж никакой реакции на
вопрос не следовало.

Строго говоря, ни «воспитывать», ни баловать детей у деда и бабушки
времени и возможности не было. Воспитание заключалось в том, что трудо-
вая жизнь отца и матери проходила на глазах у детей. Сейчас многие роди-
тели тоже тяжело работают, но дети этого не видят - отец утром уходит на
работу и где-то что-то делает (а может быть, и не очень делает), а вечером
приходит (часто раздраженный или выпивший), ест, смотрит телевизор, ле-
жит на диване, ссорится с мамой - вот эти занятия дети и могут от него
перенять. А тогда дети непосредственно видели, как у отца за плугом пада-
ют со лба капли пота, как мать, не разгибая спины, целый день стирает или
жнет, хотя выпрямляется уже со стоном, как вечером, когда они ложатся спать,
она еще садится за прялку или за «кросна» (домашний ткацкий станок). Они
знали, что усталость еще не повод для того, чтобы прекратить работу, что
грудиться надо и тогда, когда ноги подкашиваются и в глазах темнеет, и только
закончив дело, можно отдыхать, иначе не будет ни еды, ни одежды, ни тепла
в доме. А подрастая, они при первой возможности становились наряду с
родителями участниками всех работ. Они и сами хотели помогать родите-
лям и не ждали, когда их позовут и научат, а присматривались к работе и
гордились, начав самостоятельно что-то делать.

Несмотря на тяжелые обстоятельства, молоденькая Лиза была очень
общительной и имела много подруг - сельских, крестьянских девушек, ко-
торых иногда выручала. В 15 лет у нее было забавное приключение. Тогда
свадьбы в деревне часто завязывались так: жених узнавал, что где-то есть
подходящая девушка, приезжал, знакомились и, если она нравилась, тут же
засватывал. Один раз двух Лизиных подруг предупредили, что три парня из
отдаленной деревни приедут их «смотреть». Девушки были застенчивы и в
испуге попросили Лизу в этот вечер побыть с ними. Вечером обе «невесты»
и Лиза сидели за вышиванием. Парни вошли, поздоровались и - тоже по-
деревенски застенчивые - сели у двери. Все молчали, и обстановка уже ста-
новилась тягостной. Выручая подруг, Лиза завязала разговор вопросом: «Из-
далека будете?» Парни ответили. Последовал вопрос: «Приехавши или пеш-
ком пришли?» Оказалось - приехали. Дальше пошли вопросы: «Где остави-
ли лошадь?», «А напоят ее там и дадут ли сена?» Парни, очень довольные
разговором, радостно отвечали и, немного посидев, ушли. Девушки «обсу-
дили» женихов, и Лиза пошла домой, а там ей рассказали, что все три парня
уже приходили сватать ... ее - они все выбрали разговорчивую подружку
невест и, узнав, что ей 15 лет, решили подождать с женитьбой, пока она
подрастет.

В свободные вечера Лиза охотно ходила на деревенские вечеринки, где
была одной из ведущих певуний и плясуний. «Искусству танца» она в ос-
новном обучалась в овине - когда приходила туда за соломой или половой
(пленками с овса), ставила посреди гумна наполненный кузов, который изоб-
ражал партнера, и упражнялась вокруг него в пляске. С увлечением танце-
вала на вечеринках, в меру приобретенной таким образом (по-видимому,
достаточно высокой) квалификации, русскую, кадриль и ленчика.
После смерти матери Лизе уже редко удавалось бывать на вечеринках, но
к тому времени она уже была, как тогда говорили в деревне, «на славе», т. е,
слава (слух) о веселой, красивой и работящей девушке не только распростра-
нилась по соседним деревням, но дошла и до Череповца, поэтому и из дере-
вень, и из города к ней приезжали сваты. «Известность» Лизы в Череповце
объяснялась тем, что туда была выдана старшая сестра Саша - от нее и по ней,
по-видимому, череповецкие женихи узнавали и судили о Лизе. Между про-
чим, когда Галашин засватывал Сашу, Лизу спрятали, и ее он увидел уже пос-
ле венчания с Сашей. В минуты размолвок он говорил Саше: «Если бы я до
венца увидел Лизу, не бывать бы тебе за мной», на что она отвечала: «А Лиза
бы за тебя не пошла». Лиза и не хотела выходить за горожанина. Она говори-
ла: «Что это за жизнь - кусок хлеба понадобится, так беги в магазин, тряпка -
и та купленная. У меня, может, и не такое, а все будет свое». Недалеко от
Шухобода была фанерная фабрика, о которой я уже упоминала. Принадлежа-
ла она большой семье Судаковых, которую возглавляла «родоначальница»
Гликерия Кирилловна. Ей тоже нравилась Лиза, и она как-то предложила:
«Выходи-ка ты за нашего Афоню», на что Лиза ответила: «Ни за что не пойду
за богатого, это потом и будут меня всю жизнь попрекать бедностью».

Когда приезжали сваты, дедушка отзывал Лизу в какое-нибудь укром-
ное место и говорил: «Лизонька, ты меня старикашку пьяненького не жалей,
ты пожалей ребят», и она отказывала сватам, даже если вариант брака был
заманчивый. Так продолжалось до тех пор, пока Маша и Агнюша смогли
взять хозяйство в свои руки, а Лизе исполнилось 26 лет - по тому времени
она уже была «перестарком».

Приходилось ей идти и на другие жертвы. Как все деревенские девуш-
ки, она рано начала готовить себе приданое. Была она большая мастерица
тонко прясть, ровно и узорно ткать, до снежной белизны отбеливать полот-
но. Ее холсты по тонкости и белизне не уступали купленному полотну. Часть
из них шла на продажу, остальное расходовалось в семье - более грубые
холстины на постель и одежду, а тонкие на занавески и полотенца. К возра-
сту невесты у нее были отложены лоскутное одеяло, наволочки, занавески,
салфетки и много полотенец с вышивкой, строчкой и кружевами ручной вяз-
ки. И вот, когда Митя поступал в духовное училище, выяснилось, что содер-
жать его будут на казенный счет, но при поступлении надо сдать две пары
нового, ненадеванного белья. В доме не было ни куска ткани, ни денег для
его покупки. Обычный грубый холст для этого не годился. Казалось, что от
училища придется отказаться. Вечером все легли спать, только на печи ле-
жал и горько плакал Митя, а по избе, не находя места, металась Лиза, то
садилась за прялку или за кросна, то за починку одежды, но все валилось из
рук. Наконец она решилась, подошла к печке, сказав: «Не плачь, Митя, бу-
дет у тебя белье», открыла заветный сундук, вынула полотенца, отрезала
вышитые концы и из оставшегося полотна (полотенца были по-старинному
длинные, около 1,5 метра; на свадьбах такие полотенца повязывали друж-
кам через плечо - длины хватало и на пышный узел) к утру сшила белье.
Уже когда мы с сестрой играли в куклы, мать (Лиза) как-то подарила нам
небольшие куски полотна с вышивкой. Особенно запомнилась мне одна -
вышиты были очень выразительные фигуры двух пляшущих девушек и пар-
ня с гармошкой. Позднее, когда я узнала историю с Митей, я поняла, что это
были отрезанные концы полотенец.
Ну а уж постоянных поступков в пользу окружающих, вроде лучших
кусков и первоочередных покупок тяте, любимцу Мите и маленькому Толе,
было без числа.

Кроме того, вечной заботой, вынуждавшей идти прямо-таки на улов-
ки, была охрана тяти от запоя. Бутылку водки приходилось держать в
доме на случай приезда гостей и в медицинских целях - выпить «для
сугрева» рюмку промерзшему на работе или в дороге брату, растереть
промоченные ножки Толе или грудку кашляющей Агнюше и т. д. Но бу-
тылку надо было надежно спрятать, иначе дедушка выпьет. Прятала Лиза
не только в доме, но и в овине, на чердаке, в помещении для скота, одна-
ко дедушка каким-то шестым чувством угадывал захоронку, и не раз доч-
ка с огорчением вынимала из нее пустую бутылку. В отчаянии она один
раз поставила бутылку за икону на божницу и, когда водка понадоби-
лась, с удивлением обнаружила, что бутылка не тронута. Этот непонят-
ный случай дедушка позднее ей объяснил: «Я нашел и взял, да взглянул
на божницу, а Николай-то угодник на меня так строго смотрит, я и поста-
вил назад».

Как я уже говорила, когда мой отец получил место и жилье в Петухе,
священник этого села Миловидов рассказал ему о Лизе Малининой и выз-
вался быть сватом. Они приехали в Шухобод. У отца было старенькое по-
тертое пальто, и старший брат мамы Виктор сказал ей, что за такого неза-
видного жениха выходить ей не следует. Потом за столом, после легкой вы-
пивки (только отец не пил) стали петь, и тогда Виктор отозвал маму в сосед-
нюю комнату и сказал: «Выходи, Лиза, с таким голосом человек не пропа-
дет, и ты с ним не пропадешь». Так за несколько часов первого знакомства и
решилась судьба молодой семьи.

После «оглашения» состоялась свадьба. Что такое оглашение, я узнала
уже в Андоге. В течение нескольких церковных служб (кажется, после обед-
ни) в церкви зачитывалось, например: «Вдова Ульяна Максимова берет за
сына Павла дочь крестьянина Федора Березина Анну» или «Крестьянин
Андрей Фролов женит сына Степана на дочери крестьянина Петра Жемчу-
гова Пелагее» и т. д. Венчались родители в Шухободе.

У Виктора было хорошее пальто, которое он очень берег, - после покуп-
ки отдал его Лизе на хранение, и оно у нее где-то в «тайнике» висело. Перед
тем как отправляться в церковь, мама его скрытно, через подруг переправи-
ла отцу, и в этом пальто он венчался. Со смехом мама рассказывала, что
Виктор, озабоченный порядком на свадьбе и немного выпивший, не узнал
свое пальто и, улучив минуту, когда никого близко не было, с одобрением
сказал Лизе: «А пальто-то у него хорошее». После свадьбы пальто, разуме-
ется, было возвращено в «тайник».

Долгое время потом для шуток было то, что Лиза вышла хотя и не за
богатого, но тоже за Судакова.

Занавески, пышные подушки, цветные половики на полу преобразили
холостяцкое жилье отца. Ему вообще-то нравились высокие женщины, но
маленькая, аккуратная и ловкая жена пришлась по сердцу. Он не был скло-
нен, да и не приучен к выражениям добрых чувств, но иногда они прорыва-
лись. Например, когда они шли вместе косить или заготавливать дрова, он
обычно шел не рядом, а сзади. Она его как-то спросила о причине этого, и
он сказал: «Люблю смотреть, как ты идешь».
Оба отца  Малинин и Судаков - навестили молодых на новоселье, по
обычаю с подарками. У Малининых удачно к этому времени отелилась ко-
рова, и по согласию всей семьи двухнедельная телочка была отвезена Лизе.
А М. В. Судаков подарил сыну новенький двугривенный - по-моему, это
один из показателей его материального положения.

Жена и старшие дети вообще отговаривали его от этой поездки: «Кутей-
ница там тебе себя покажет. Не ко двору ты будешь, выставит она тебя». Из
гордости он постарался сам спровоцировать ее на это, например, принесет
вицы - смолистые прутья (тонкие стволы молодых елок, их расщепляли вдоль
и употребляли для связывания жердей, когда городили огороды) и бросит на
только что чисто вымытый пол, ожидая, что она взорвется и нагрубит. Но у
молодой невестки хватило ума и выдержки не показать недовольства. Уез-
жая, он со слезами сказал: «Прости, Лиза, я тебя испытывал».

Еще когда она отказывала очередному жениху, чтобы не обездолить се-
мью, шухободские бабы, жалея ее, говорили: «Ничего, Лиза, за твои труды
Бог тебя побережет, когда выйдешь замуж, не сразу детей навалит». Пред-
сказание сбылось очень скромно - она забеременела через два месяца после
свадьбы.

В семье Малининых к этому времени из детей остались Маша, Агнюша
и Толя, но Маша вела хозяйство очень недолго, скоро ее засватал Александр
Иванович Вознесенский, которого привез тот же священник Миловидов.
Сватовство шло успешно, пока Миловидов не сказал: «Ну, Михаил Ивано-
вич, а как будет насчет приданого?» Маша вскочила и со словами: «Коли
Вам надо приданое, так и поезжайте к невестам с приданым!» - выбежала в
сени. Александр Иванович бросился за ней и сказал: «Машенька, не надо
мне никакого приданого, я тебя и так возьму, а что надо, мы будем наживать
вместе». На их свадьбу приехали и молодые Судаковы. Хотя у Лизы уже
подходил срок родов, она, как обычно, была душой компании, пела и даже
сплясала, но после этого почувствовала, что у нее начинаются роды. Оба с
мужем они постеснялись совместить это событие со свадьбой и, несмотря
на 30-градусный мороз, решили ехать домой. Где-то в поле на половине
пути, на морозе мама и родила своего первого ребенка - сестру Аню. Отец
сам принял роды, перекусил пуповину, завернул ребенка в нижнюю юбку
жены, а потом обеих женщин - в тулуп, и уже втроем они приехали домой.
Девочка была вся в отца - черненькая, темноглазая и получила его любимое
женское имя Анна.

Не менее оригинально прошли роды и второго ребенка, мальчика Миши.
Почувствовав их приближение и учитывая прошлый опыт, мама все приго-
товила и попросила отца позвать акушерку, но оказалось, что та уехала в
дальнюю деревню к другой роженице. Лошади у Судаковых не было, и отец
кинулся искать по селу, но дело было летом, люди и лошади в поле, и не
скоро ему удалось выпросить подводу. На рысях доехал он до деревни, где
была акушерка, но там роды были тяжелые, и она отказалась уезжать, пока
они не закончатся. К счастью, это произошло довольно скоро, но предстояла
еще обратная дорога.

А мама почувствовала, что ребенок вот-вот появится. Была она чистюля и
аккуратистка и пришла в ужас, представив, во что при этом превратится ее
постель, поэтому встала, постелила на пол простынку, легла и почти сразу
родила. Поскольку рядом никого не было, а все нужное (ножницы, нитки, пе-
ленки, вода) было приготовлено, она потихоньку «обрядила» ребенка, уложи-
ла его и хотела лечь сама, но для нее был невыносим вид запачканной просты-
ни и лужи крови на полу, да и вода осталась, поэтому она убрала простыни,
взяла тряпку и вымыла пол. Убедившись, что может это делать (хотя ее и не-
много покачивало), она вымыла пол и в сенях и принялась мыть крыльцо. В
это время к дому с разгону подлетела подвода, акушерка почти на ходу соско-
чила с телеги и бросилась к крыльцу с вопросом: «Где тут женщина рожает?»
Мама выпрямилась и немного виновато ответила: «А я уж родила».

Мальчика назвали в честь деда Михаилом, но он прожил недолго и умер,
не дожив до года. Между прочим, у татар, евреев и норвежцев (а может быть,
и у каких-то других народов) есть поверье, что если ребенка назовут именем
отца или еще живущего деда, то либо ребенок, либо тот, в честь кого он
назван, умрут. У русских такого поверья нет, поэтому у нас так часты Иваны
Ивановичи, Андреи Андреевичи и т. д., которые благополучно здравствуют.
Отчего умер Миша, я не знаю, да, кажется, не знала и мама, т. к. врача в
Петухе не было и ставить диагноз было некому.

В начале зимы следующего года отец, возвращаясь из какой-то поездки,
переезжал реку по тонкому льду. Он треснул, лошадь и сани с седоком про-
валились в ледяную воду. Отец испугался, что по его вине утонет чужая
лошадь, и обрубил постромки. Лошадь, освободившись от саней, выскочи-
ла из полыньи и убежала, а он еще какое-то время бился в воде, т. к. при
попытке вылезти на лед его закромка обламывалась, и отец опять погружал-
ся в воду. К счастью, ему удалось сбросить с плеч и выбросить на лед тулуп,
затем выбраться на него (под тулупом лед держался) и доползти до берега.
До села он добежал обледеневший, сильно простудился и тяжело болел. Мама
потом рассказывала, что после этого у него несколько ослабел голос, и, ког-
да позднее кто-то восхищался им, она говорила: «Нет, Вы бы его послушали
до ледового купанья, вот это был голос».

Скоро появился еще один ребенок - мальчик Саня (Александр). Анюта
и Саня росли крепышами, были красивы и забавны. Анюта рано начала го-
ворить, и, по рассказам мамы, с ее участием проходили такие сценки: мать
шьет, отец колет дрова, Анна подбегает к отцу и спрашивает: «Василий
Мартиянович, не надо ли Вам травушки?» Отец отвечает: «Как же не надо?
Надо!» Она приносит траву и отправляется к матери с тем же вопросом:
«Елизавета Михайловна, не надо ли Вам травушки?» Мать говорит: «Очень
надо - корову покормить». Анюта усердно рвет и приносит траву - это для
нее самая интересная игра. К матери приходит взрослая девушка, дочь сосе-
дей, и просит на ночь обручальное кольцо для гадания (кольцо надо поло-
жить под подушку, и тогда приснится жених). Анюта слышит этот разговор
и тоже требует себе кольцо под подушку. Мать кладет ей какое-то оловянное
колечко и утром спрашивает: «Ну как, дочка, видела жениха?» Анюта очень
серьезно и радостно отвечает: «Трех видела - Миша Миловидов, Вася Се-
менов и Ваня Лебедев, все трое так ко мне и идут», - а они были взрослыми
парнями, которых в селе называли женихами, но, конечно, для взрослых
девушек, а не для трехлетней крохи.

Саня, наоборот, был солиден и немногословен, но довольно общителен
и охотно навещал соседей, особенно если его там угощали картошкой, ко-
торую он очень любил. Жила рядом соседка - вдова Марфа по прозвищу
Клюшиха. Она вспоминала, что летом иногда медленно открывалась дверь
(отворяющему это стоило больших усилий), на пороге появлялась малень-
кая, крепенькая фигурка, останавливалась и произносила длинную фразу:
«Кука Мека, дай коколески... Ане», что значило: «Клюшиха Марфа, дай кар-
тошки Сане».

Анюте было лет 5, когда ей попала в руки коробка спичек. Спичку она
зажгла, но при этом вспыхнул весь коробок. У девочки обгорели брови и
ресницы, но, к счастью, она крепко зажмурилась, и глаза не пострадали.
Однако испуг был так силен, что многие годы она боялась взять в руки спич-
ки. Как-то вечером, когда ей было уже 16 лет и она учительствовала в дере-
венской школе, к ней зашла ее коллега и засиделась до темноты. Аня не
решалась намекнуть, что мечтает об уходе гостьи, а та, наоборот, еще не
наговорилась и стала напоминать, что уже темно и пора зажечь лампу. Аня
ушла в другую комнату, поставила на стол лампу, взяла спички, вычеркнула
и рефлекторно бросила в одну сторону спичку, в другую коробок. Убедив-
шись, что коробки в ее руках не всегда вспыхивают, она его подобрала, вы-
черкнула другую спичку и зажгла лампу. Сделала она это совершенно ско-
ванная страхом, но с этого дня стала пользоваться спичками, правда, всегда
с напряжением, но уже владея собой.

В семье Судаковых родился еще один мальчик, названный в честь отца
Васей. По словам мамы, внешне он был «в дядю Осипа» (брата отца), тем-
новолосый и кудрявый. Понемногу разрослось и хозяйство - подаренная
телушка стала очень хорошей коровой, увеличился прежде очень малень-
кий огород, стали сеять рожь, ячмень, лен, появился достаток.

Подолгу жили в семье сестра отца Дуня и брат мамы Толя. Была у нас
единственная любительская фотография (снятая еще до рождения Васи), на
которой около деревянной Петухской церкви сидели отец и мать с детьми,
Дуня, а перед ними лежал на траве Толя. В то время, когда я ее видела, она
уже была очень старая, почти выцветшая. Петухский период в жизни семьи,
по-видимому, продолжался 7-8 лет и был, пожалуй, самым спокойным и
счастливым. Священник Миловидов хорошо относился к своему молодому
помощнику, уже в Андоге у нас в парадной комнате висели подаренные нам
портреты (увеличенные фотографии) его самого, его жены и дочери. Воз-
можно, ему доставляло удовольствие, что он так удачно женил эту пару, и
отсюда возникло желание покровительствовать семье. Не избалованные в
детстве, и отец, и мать умели и любили работать и быть довольными тем,
что имели, хоть и было это и небогато и не в излишке.

В это время в селе Никольском, более известном как Андогские села
или просто «Села», церковный совет получил разрешение духовной конси-
стории на включение в штат церкви должности дьякона (до этого были только
священник и псаломщик). Начались поиски подходящей кандидатуры, и
«разведка» доложила о непьющем, голосистом и знающем службу псалом-
щике в Петухе. К отцу явились «делегаты» с предложением перейти в Ни-
кольское, пока псаломщиком, но с перспективой в ближайшее время стать
дьяконом. В семье ожидалось дальнейшее увеличение, и продвижение по
службе было очень кстати. Отец дал согласие, переезд совершился, однако
неожиданно он оказался связанным с горем и осложнениями: почти одно-
временно с этим умер Вася и, наряду с вселением в дом псаломщика, появи-
лась на местном кладбище родная могилка. Правда, скоро родился другой
мальчик - Петя.
Название «Андогские села» первоначально объединяло три близко рас-
положенных села: Никольское, Стан и Пречистое, хотя собственно на реке
Андоге стояло только Никольское, а Стан и Пречистое были расположены
на ее притоке - реке Шулме.

Во всех трех селах священники - Троицкий, Братолюбов и Архангель-
ский были из потомственных «духовных династий», о чем говорят уже их
фамилии. Рождались же эти фамилии в духовных семинариях, где было при-
нято семинаристов Петровых, Ивановых, Федоровых и т. д. переименовы-
вать либо по названиям праздников (Троицкий, Успенский, Введенский, Рож-
дественский), либо по наименованиям мест, упоминаемых в Священном Пи-
сании (Вифлеемский, Иерусалимский, Назаретский), либо по драгоценным
камням (Изумрудов, Гранатов, Алмазов), либо по добрым качествам (Брато-
любов, Мудролюбов, Любомиров, Миловидов, Добролюбов и т. д.). Втор-
жение в эту среду «мужика» Судакова было встречено без удовольствия. Пока
он был псаломщиком, отношения еще были нормальными, но, когда встал
вопрос о дьяконстве, этому было оказано длительное сопротивление. Сна-
чала в консисторию было послано сообщение, что для дьякона нет жилья.
Церковный совет откупил помещение бывшего акушерского пункта, пусто-
вавшее в связи с тем, что в это время была отстроена в Андоге больница.
Дом разобрали, перевезли поближе к церкви и снова собрали (между про-
чим, этот дом, проданный сестрой Зоей где-то в 40-е гг. и еще раз пере-
строенный, стоит до сих пор, и в нем живет семья Вороновых). После ре-
волюции встал было вопрос о том, что он, как церковное имущество, дол-
жен быть передан государству, но староста дал подписку, что деньги на по-
купку дома он получил от отца. Я не уверена, что это так и происходило, -
откуда бы многосемейному дьяку взять эти деньги, но, возможно, тогдаш-
ней власти и не очень хотелось выбросить на улицу семью, где уже было
семь детей, и она удовлетворилась этой распиской. Таким образом, вопрос с
жильем был решен. Тогда был выдвинут другой аргумент - что кандидат в
дьяконы не имеет никакого образования, поскольку никогда нигде не учил-
ся. Отцу было предложено сдать экзамены на звание народного учителя. Он
купил учебники и без какой бы то ни было помощи самостоятельно подго-
товился и сдал эти экзамены. (С тех пор у него долго сохранялась любовь к
самостоятельным занятиям - уже когда мы учились в школе, он иногда брал
наши учебники и с увлечением решал задачи.) После этого и состоялось
посвящение.

С Братолюбовым и Архангельским у него позднее практически не было
точек соприкосновения, а Троицкий продолжал писать на него доносы. Сна-
чала он делал это сам, потом появился при церкви псаломщик Василий Его-
рович (фамилии не помню), которого в начале Первой мировой войны взяли
в армию, а его жену Троицкий использовал как автора доносов. Оставшись
одна, без мужа и средств к существованию, она, по-видимому, растерялась
и, вероятно получая от Троицкого какую-то помощь, в свою очередь «помо-
гала» ему в травле дьякона. Если доносы, исходившие от самого Троицкого,
были в какой-то мере правдоподобны, то подписанные Еленой Васильевной
представляли дикую ложь. Например, она писала, что посадила садик, ягод-
ные кустарники, а дьякон их выдергал и побросал в реку, что она весь день
сидит, заперла дверь и с минуты на минуту ждет, что он ворвется и убьет ее.
Никакого намека на доказательства не было, но в консистории против отца
все же было возбуждено «дело», и до самой революции он был под консис-
торским судом.

Еще до перехода в дом, построенный для дьякона, родилась я. Обычно
рождение девочки принимается с меньшим удовольствием, чем мальчика,
но у мамы до меня было подряд четыре мальчика, и поэтому она обрадова-
лась девочке, тем более что родилась я очень здоровой и крупной (И фун-
тов, т. е. примерно 4,4 кг). Где-то я читала, что каждый человек в какой-
нибудь период своей жизни бывает красив. К сожалению, у меня период,
когда я была красавицей, пришелся на такое время, в которое я еще не была
способна это оценить, - в возрасте 8-9 месяцев. Когда мама держала меня
на руках румяную, улыбчивую, ясноглазую, соседки говорили: «Ну, Михай-
ловна, первая дочка у тебя хороша, а эта еще лучше». В то время маме труд-
но было справляться с четырьмя маленькими детьми и разросшимся хозяй-
ством, в котором уже были лошадь, корова, овцы, большой огород, ягодни-
ки, поэтому была взята домработница Татьяна. Она была из деревни Пусто-
радицы, вышла замуж, но муж ее нещадно бил и изуродовал так, что она
уже не могла иметь детей. В конце концов она от него ушла и до конца жиз-
ни прижилась в нашей семье. Всех нас - ребят - она очень любила, но в
моей жизни сыграла «роковую» роль.

В декабре 1909 г. в Андоге была эпидемия черной оспы. Болезнь прохо-
дила очень тяжело, многие умирали, а из оставшихся в живых больше поло-
вины потеряли зрение, ослепли - говорили, что у них «лопнули глаза». Как-
то вечером родители ушли в гости, а Татьяна, нянчившая меня, заскучала и
очень обрадовалась, когда в дверь постучала незнакомая женщина, попро-
сившая пустить ее погреться. Татьяна разрешила ей полежать на печке, а
потом принялась ставить самовар и дала незнакомке подержать меня. Жен-
щина, отогревшись, ушла в больницу, где ее и положили с диагнозом «оспа».
Вернувшиеся родители очень встревожились, мне сделали прививку, но она
«не принялась» (вероятно, слабая вакцина уже была подавлена более силь-
ной инфекцией начавшейся болезни), и я заболела оспой.

Болезнь проходила очень тяжело. По-видимому, у меня была изъязвлена
не только кожа, но и слизистые, т. к. есть я не могла, только время от време-
ни открывала рот, и мне осторожно вливали немного воды или молока. Кро-
ме того, чтобы спасти глаза, родители смачивали мне лицо каким-то раство-
ром. Возможно, благодаря этому глаза удалось сохранить, но язвы на коже
размачивались, и корочки с них смывались, в результате лицо было сильно
изуродовано. Было мне от роду 9 месяцев, и в этом возрасте кончилась моя
красота. Последнюю неделю я уже не открывала глаз, не ела, не пила и не
подавала голоса. Меня посчитали умершей, отец принес доски и начал гото-
вить гроб, а Татьяна взяла веревочку и пошла измерить длину «трупа», что-
бы определить размеры гроба. К удивлению семьи, она почти прибежала
назад с возгласом: «Девка-то глаза открыла!»

Больше в семье никто не заболел, а я довольно быстро поправилась, но
если другими детьми восхищались, то я с этого времени стала о&ьектом со-
жаления. Как обычно в деревне, его высказывали в моем присутствии, и это
я понимала и запоминала. Мама рассказывала, что как-то в возрасте четырех
лет я долго смотрела в ручное зеркало, потом положила его и со вздохом
сказала: «Ну и страшна же я». У нее «сердце замерло», и с этих пор, когда
речь заходила о моей наружности, стали говорить, что, когда я буду взрос-
леть, кожа растянется и «ямочки» сгладятся. Они, конечно, не сгладились,
но со временем стали менее заметны: вначале кожа была смугло-розовая, а
оспины совершенно белые, позднее цвет лица стал ровный, и случалось,
что не очень внимательные люди не замечали их.

Опять из всей семьи только меня зацепила еще одна эпидемия, опасная
для глаз, - трахома, и тоже в ясельном или детсадовском возрасте. Не знаю,
было ли так в действительности, или я видела это во сне, но самое мое ран-
нее воспоминание связано со сделанным тогда прижиганием век. Я вижу
себя очень маленькой, лежащей на высоком белом столе, плотно во что-то
завернутой, и один человек в белом стоит у стола сбоку, а второй берет меня
обеими руками за голову. Эта картина уже была у меня в памяти, когда я
начала сознавать себя.

Все, о чем говорилось до сих пор, я отношу к своему досознательному
периоду, о котором я знала в основном со слов матери. Теперь пора расска-
зать о том, что я уже видела сама, и прежде всего о моей «малой Родине» -
Андоге (большой Родиной я называю Россию).

Название «Андога» или «Андогские села» о&ьединяло три села, несколь-
ко окружающих их деревень и, по-видимому, расположенный в трех кило-
метрах от Никольского, ниже по реке, Филиппо-Ирапский мужской монас-
тырь. Местность получила название от реки Андоги, которая была главной
водной артерией. В нее впадали несколько притоков - реки Шулма, Солохта
и ручьи - Ирап, Анбуй, Ишкобой, Инкобой. Административное положение
Андоги несколько раз менялось. При моем рождении село Никольское от-
носилось к Новгородской губернии, Череповецкому уезду. Какое-то корот-
кое время оно числилось за Череповецкой губернией и уездом, затем надол-
го было включено в Ленинградскую область (не помню, как тогда назывался
район). И наконец, уже после моего отъезда из Андоги она отошла к Воло-
годской области, и письма я стала отправлять по адресу: почт. отд. Стан
Вологодской области, Кадуйского района. Таким образом, мои земляки, не
уезжая из дома, пожили в трех областях.

Андога находилась в 56 километрах от Череповца, но пользовалась боль-
шой известностью, и как в городе, так и в деревнях на вопрос: «Как идти в
Андогу?» всегда следовали точные указания. Возможно, это о&ьяснялось тем,
что в Никольском проводились ярмарки, о которых я еще расскажу. Выше по
реке, на ее левом берегу находились деревни Новое и Солохта, а на правом -
Митино и Пакино. В Солохте до революции было имение барона Таубе, но в
20-е гт. дома, по-моему, уже не было (во всяком случае, я его не видела), оста-
лись заросли сирени, за которой, в пору ее цветения, мы в Солохту ходили.

Ниже по реке в трех километрах находился Филиппо-Ирапский монас-
тырь. Его название сложилось из названия ручья Ирана и имени основателя
монаха Филиппа, который в какие-то давние времена поселился в дремучем
лесу у впадения Ирана в Андогу. В мое время это уже был довольно круп-
ный монастырь, с белой каменной оградой, строениями церкви, жилых и
хозяйственных помещений и двумя деревянными домами вне ограды - для
посетителей монастыря. Из-за исключительно красивого положения и пре-
красных экологических условий (чистая река, сосновый бор, обилие даров
леса) возник проект организации при монастыре царской дачи, и была уже
куплена икона, с которой монахи предполагали встретить царя, но револю-
ция зачеркнула этот план.
Андога выходила из Андозера и почти на всем протяжении протекала
через леса. Течение в ней было очень быстрое, вода всегда прохладная и
исключительно прозрачная. Само название «Андога» на языке древних, оби-
тавших на ее берегах племен означало «чистая» или «свежая». Кое-где
встречались пороги, в которых водилась такая требовательная к чистоте
воды рыба, как хариус. Дно покрывали хорошо промытые быстрой водой
камни, среди них встречались и крупные глыбы. Две из них имели соб-
ственные имена. Первая - Щерка - плоская плита, она была вся под водой.
Во время купанья взрослые девушки иногда перетаскивали и ставили на
нее нас, малышей, а сами отплывали. Это было очень острое ощущение -
стоять на Щерке, зная, что кругом глубокая вода, и стараться, чтобы силь-
ное течение не сбросило нас с камня. Был случай, когда одна девочка не
удержалась, и я до сих пор помню, как уходила под воду белая детская фи-
гурка с беспомощно растопыренными руками и ногами. На наш крик одна
из взрослых девушек подхватила и вытащила на берег «утопленницу». Когда
мы немного научились плавать, девушки по-прежнему переносили нас на
Щерку (из опасения, что мы не сумеем точно приземлиться на нее), но об-
ратно к берегу мы с ужасом и восторгом плыли сами. У Щерки было место
купания только женщин.

Другой камень назывался Брюхан. Он скрывался под водой в половодье,
в другое время торчал посредине реки громоздкой серой глыбой. Впослед-
ствии его взорвали, т. к. он мешал сплаву леса. Из-за большой глубины и
быстрого течения Андоги у Брюхана купались одни мужчины, и переплыть
в этом месте реку считалось если не подвигом, то, по крайней мере, поводом
для гордости.

Было на Андоге еще одно «специализированное» место для купания -
Ямка, где купались только дети. Здесь недалеко от берега был небольшой
островок, наткнувшись на который быстрые воды Андоги обегали его с двух
сторон, и за ним образовывалась своего рода «тень» от напора воды - тихая
заводь, где вода не уносила песок, а, наоборот, взвешенные в ней частицы
оседали на дно, поэтому здесь оно было не каменистое, как в основном рус-
ле, а мягкое. Густые заросли ивы и ольхи на берегу и на островке зелеными
стенками отгораживали этот уютный уголок. Дно от берега к островку плав-
но понижалось, и соответственно увеличивалась глубина, поэтому у берега
копошились самые маленькие, и по мере того, как они подрастали, подбира-
лись ближе к островку. Это тоже становилось испытанием на смелость: сна-
чала идешь уверенно, пока вода по колени, по грудь, по шею, затем она до-
ходит до подбородка, с замиранием сердца делаешь еще шаг-другой, уже
касаясь дна только кончиками пальцев ног, вода доходит до рта - и тут быс-
трым толчком отбрасываешь себя назад, на более мелкое место. Определе-
ния: «пошли на Щерку», «на Ямку», «к Брюхану» были всем понятны без
уточнений.

Правый берег Андоги был высоким и крутым, причем понизу, у кромки
реки, росли ольха и береза, местами перевитые диким хмелем, сам склон
был покрыт травой, в которой пряталась земляника, а поверху шел хвойный
лес. Говорили, что, начинаясь здесь, в Новгородской губернии, он простира-
ется на север в Олонецкую и Архангельскую губернии. Был он очень богат
грибами и ягодами. Грибы росли не только под деревьями, но и в колеях
дороги, и, когда по ней проезжала телега, грибы хрустели под колесами. За
белыми, рыжиками, маслятами, подосиновиками и т. д. ходили ребята с кор-
зинками. А для заготовки болотных грибов - груздей, волнушек и других
запрягали лошадь, ставили на телегу гуменные кузова, которые вечером
привозили полными, и солили эти грибы в кадках. Сыроежки (по местному
«поплаухи») считали несъедобными грибами - поганками, и их не брали.
Позднее, встретив в книгах название «сыроежки», я долго гадала, что это за
грибы, которые можно есть сырыми, и только уже студенткой узнала, что
это наши «поплаухи». Их красочные шляпки и снежно-белые ножки были
красивы, но считалось, что это такая же бесполезная красота, как у мухомо-
ра, и ребята часто на ходу презрительно сшибали их ногами. Набор ягод
состоял из земляники, черники, голубики (у нас ее называли «гониболь»),
брусники, морошки, клюквы. Много было рябины, меньше - черемухи.
Обильно плодоносила крушина (местное название - «волчья ягода»), но ее
ягоды были несъедобны. Ботаники не называют так плоды можжевельника,
но для нас они были тоже вкусными ягодами.

Левый берег был ниже и у самой реки часто занят заливными лугами с
исключительно богатым и буйным разноцветьем трав. Сейчас луга скаши-
вают при бутонизации трав, когда они еще не успевают дать семена. В ре-
зультате все однолетники вымирают и остаются только многолетники, в ос-
новном злаковые травы, поэтому луга стали очень скучными, однообразно
зелеными. Думаю, что в этом есть и еще одна потеря - сено с таких лугов
раньше тоже имело богатый ботанический и, вероятно, витаминный, мине-
ральный, фармакологический (в смысле содержания целебных трав) и т. д.
состав. Теперь оно чисто злаковое. И наконец, может быть, самое несуще-
ственное с точки зрения пользы, но, например, для меня серьезное огорче-
ние в том, что в детстве луг был «полон открытий» - как ни много я знала
трав, но почти каждый раз удавалось найти новое, еще неизвестное расте-
ние, редко встречающееся, но тем более интересное. Теперь, по-моему, для
того, чтобы иметь представление о составе травостоя, можно и не заходить
в глубь луга, достаточно внимательно присмотреться с обочины.

Как правило, дальше от реки полоска заливного луга и по левому берегу
Андоги замыкалась лесом. Вообще в Андоге я не видела линии горизонта -
даль всегда закрывалась деревьями. С трех сторон это был лес, с четвертой
- поля, но они разделялись перелесками, и ближайший из них все равно
закрывал горизонт. Леса были исключительно хвойные (ель, сосна), а пере-
лески представляли в основном заросли ольхи. С этими перелесками у меня
связано забавное воспоминание.

Три километра таких полей с перелесками отделяли наше село от дерев-
ни Вахонькино, где была школа II ступени. Зимой, в сильные морозы учени-
кам младших классов из нашего села было не просто каждый день преодо-
левать это расстояние. У нас в семье было две шубки из овчины, крытой
дешевой хлопчатобумажной тканью. Сшиты они были для старших детей и
постепенно переходили от одного к другому из подрастающих младших.
Фасон был стандартный для деревенских шуб того времени - верх облегаю-
щий, а от пояса сборки, благодаря которым нижняя часть расходилась коло-
колом. В начале 20-х гг. одна из них досталась мне. Штанов и чулок мы,
девчонки, тогда не знали. На ноги наворачивали портянки и надевали вален-
ки, а коленки и выше должны были укрывать и защищать от холода полы
шубы. При такой экипировке мы придумали особый способ движения. Со-
бирались на околице села и бегом мчались через первое поле. За это время,
особенно на ветру, голые коленки начинали деревянеть от холода, поэтому,
добежав до перелеска, где было тише к теплее, мы выстраивались вдоль
дороги и приседали, так что полы шубы упирались в дорогу, и под ними
получался своеобразный маленький шалаш, под которым коленки постепенно
отогревались, и мы форсировали следующее поле. Вероятно, этот рядок при-
севших вдоль дороги маленьких закутанных живых «пеньков» выглядел со
стороны очень смешно.

Около села в Андогу впадала река Шулма, и место это называли Устьем.
В отличие от Андоги, истоки Шулмы находились в болотах, из которых вы-
текали две маленькие речки Кумсара и Казара. Сливаясь, они и образовыва-
ли Шулму. Это была речка тихая, с медленным, спокойным течением, мес-
тами песчаным, местами илистым, заросшим водорослями дном, маленьки-
ми островками и тихими заводями. Должно быть, ее тихой воде трудно было
пробиваться через препятствия, чаще она их огибала, поэтому русло ее было
очень извилисто, с массой поворотов. Вдоль левого берега обильно росли
желтые кувшинки, а у самого устья поверхность реки была сплошь покрыта
листьями и цветами водяной лилии (белой кувшинки). Шулма была богата
рыбой, которая, как и сама река, была более «степенной» - налимы, окуни.
В несметном количестве водились в ней мелкие (от 2 до 6 сантиметров дли-
ной) темные рыбки, которые в разных местах назывались по-разному. У нас
они назывались «хохолье», научного названия их я не знаю. Стоило войти в
воду, как целый рой их собирался вокруг ног, легонько тыкаясь в кожу. Одно
время мы кормили ими уток. Для этого надо было только опустить в воду
решето, подождать, пока в него набьется целая куча рыбок, поднять решето
и высыпать улов в ведро. Из-за болотного происхождения или, может быть,
из-за обилия живности (водоросли, рыбы, пиявки, стрекозы и т. д.) вода в
Шулме была не такая вкусная, как в Андоге, и ее брали для скота, стирки,
полива, а для питья и кухни использовали воду Андоги или брали ее из клю-
чей, кое-где подпитывавших Шулму. Кроме того, в селе было много колод-
цев и небольшой пруд.

В отличие от лесистых берегов Андоги, берега Шулмы были густо засе-
лены, на них располагались два села - Стан и Пречистое и много деревень -
Фадееве, Аннинская, Тучарино, Казариново, Будимировская, Прягаево и т. д.
О двух деревнях ходила такая легенда: в 20 километрах находилось село
Княжье, в котором, по преданию, жила вдова-княгиня Ольга (конечно, не
киевская, а просто вдова какого-то удельного князька). У нее были два сына
- Будимир и Казимир, в честь которых и были названы деревни - Будими-
ровская и Казариново (позднее в местной речи они зазвучали как Будини-
ровская и Казамирова).

Обе реки - Андога и Шулма - были «сплавные», т. е. по ним весной в
половодье после ледохода сплавляли лес. Своеобразно проходил на них ле-
доход. По Шулме медленно проплывали уже значительно подтаявшие льди-
ны, обычно посередине, в главном течении, почти не касаясь берегов. По
Андоге льдины жались быстро, сталкиваясь между собой и с берегом, каза-
лось, что река наполнена живой хрустящей, крошащейся ледяной массой,
которой тесно в русле, часть льдин у края выпирало на берег, и они медлен-
но таяли, превращаясь в своеобразные ледяные щетки, - сверху сохраня-
лась сплошная ледяная корка, из-за которой льдина казалась целой, а снизу
она превращалась в скопление ледяных иголок длиной 15-20 и толщиной
1,5-2 сантиметра.

Стоило такую подтаявшую льдину толкнуть ногой, как она с удивитель-
но мелодичным хрустальным звоном рассыпалась в кучу иголок - это было
одно из наших весенних развлечений.

Вероятно, из-за обилия деревьев в прибрежных лесах, где зимой скап-
ливалось много снега, половодье было буйным и обширным, маленькая
Шулма становилась шириной почти как Волга у нынешнего Горького. По
Шулме лес сплавляли гонками (бревна «сплачивали», т. е. делали плоты: тол-
стые бревна располагали параллельно и с двух концов клали поперек жердь
или более тонкое бревно, связывая все «вицами», - это и называлось «вязать
плоты». Затем пять-шесть плотов связывали последовательно, один за дру-
гим и на двух крайних укрепляли «потеси» - обтесанные в виде тяжелого
весла бревна; это и называлось гонкой. Движениями потеси гонку удержи-
вали на середине реки или «прибивали» к берегу.

Когда я училась в Вахонькинской школе, которая находилась в трех ки-
лометрах выше по Шулме, мы иногда приезжали домой на гонках. Для этого
мы после уроков бежали на берег и, завидев приближавшуюся гонку, крича-
ли: «Дядя, прибейся к берегу!» Обычно нам не отказывали и, ворочая тяже-
лой потесью, подгоняли гонку к берегу, с которого мы горохом сыпали на
нее. Когда река доносила гонку до нашего села, следовала опять просьба
«прибиться к берегу», и теперь с нее на землю прыгала довольная школьная
мелкота. Иногда, не допрыгнув до берега, мы попадали в воду, но, начерпан-
ная в сапоги, она не огорчала, т. к. дом был близко и мокрые портянки высу-
шивались на печи.

В 1913-1914 гг. по Шулме сплавляли и пиленый лес (тес) баржами,
или, как их называли у нас, «барками», которые строились из того же свеже-
напиленного теса. Возможно, они были и не так уж велики, но нам в то
время казались громадными, и до сих пор у меня сохранилось впечатление,
как красиво выплывали из-за поворота реки эти, как-то по особенному чис-
тые, желтовато-белые корабли. Двигались они за счет течения реки, а для
того, чтобы направлять их по фарватеру, на носу и корме были сделаны от-
верстия, в которых, как на гонках, укреплялись весла. Кажется, эти весла
уже не назывались потесями - хотя они тоже выделывались из целых бре-
вен, но изготавливались более тщательно.

Позднее, по-видимому, в верховьях Шулмы перестали пилить тес, и барки
больше не приходили. По Андоге лес сплавляли чаще кошмами - для них
использовали бревна меньшего диаметра и меньшей длины и складывали
их не в один слой, как в гонках, а многослойными пакетами. Такие пакеты
также связывались по типу гонок, но из меньшего количества плотов, и, ка-
жется, связывались они не по торцам бревен, а в поперечном положении (в
последнем не совсем уверена). Сплав гонок и кошм был делом далеко не
спокойным, бывало, что на крутых поворотах, при ударах о берег или о круп-
ные камни плоты отрывались или вообще рассыпались. Гонщики пытались
их собрать, а если это не удавалось, то возвращались домой, не получая ни-
какой платы, даже когда это случалось уже в конце пути.

Работа была очень тяжелой, обычно гонщиками были мужчины, жен-
щины шли на нее очень редко, и их ставили только на кормовое весло, то
есть на менее ответственный участок, поскольку направление в основном
задавалось положением первого плота. Иногда одну гонку сплавляло несколь-
ко гонщиков. В этом случае обычно на среднем плоту ставили шалаш, где
отдыхали те, кто был свободен от работы. Чаще гонщиков было двое. На
прямых участках реки каждый стоял у своего весла и только изредка «бил»
им. На поворотах или при какой-то опасности (большие подводные камни,
сильное течение, которое гонит на берег, мельничная плотина и т. д.) начи-
налась бешеная потогонная работа, весла били непрерывно, главный гон-
щик выкрикивал резкие приказания, подсобники бегали, перескакивая с плота
на плот, от одного весла к другому, где нужна была помощь, и с облегчен-
ным вздохом вытирали пот, когда опасное место оставалось позади. В мини-
атюре повторялась картина сплава барж мимо скал - «бойцов» на уральских
реках, описанная в литературе.

Когда вода немного спадала (реки были полноводны, но уже входили в
свои берега), начинался сплав леса «молем», т. е. отдельными, несвязанны-
ми бревнами. Они плыли, покрывая реку сплошным слоем, так что более
удалые и ловкие ребята могли перебегать по ним через реку, хотя это было
довольно опасно: если бегущий попадал на тонкое бревно или на край, осо-
бенно на более тонкую верхушку бревна, случалось, что они, не выдержав
тяжести, опускались, и смельчак оказывался в воде между движущимися
бревнами или хуже того - под ними. Иногда поток бревен натыкался на ка-
кое-нибудь препятствие или просто вставшее поперек бревно и останавли-
вался. На эти бревна налезали другие, подплывавшие сзади, и образовывал-
ся «залом» - беспорядочное нагромождение бревен, запрудившее реку. На
залом взбирались самые опытные и сильные сплавщики, баграми вытаски-
вали из него и пускали по реке отдельные бревна и восстанавливали движе-
ние. Эта работа была тоже очень опасной, случалось, что после того, как
удавалось вытащить застрявшее бревно, вся масса залома начинала двигаться,
и сплавщик, прыгая что есть духу с плывущего скользкого бревна на такое
же другое, мчался к берегу: попасть между бревнами означало гибель или, в
лучшем случае, переломы, раны и синяки.

Недалеко от устья Шулмы (впадения ее в Андогу), как раз против наше-
го дома, сплавщики делали остановку. Не знаю, вызывалась она усталостью
и потребностью в отдыхе перед выходом в быструю Ан-
догу или необходимостью провести учет сплавляемого
леса. На берегу в нескольких местах были вбиты в зем- Г
лю, плотно друг к другу, 15 16 толстых кольев, образо- 11
бывавших своего рода искусственные пни высотой сан- II I I I
тиметров 35^40. К ним канатами причаливали гонки на II I
ночь, а иногда и на два-три дня. Гонки размещались в	11 1	I

несколько рядов - первый у берега, следующие парад-	I’ I	I

лельно им, так что получался бревенчатый настил чуть	Ц_1	1	Д'

не через всю ширину реки, и мы, ребятишки, любили
бегать по нему, перескакивая с плота на плот. Один раз

эта забава чуть не стоила мне жизни. Расстояние между плотами соседних
гонок в одном месте оказалось довольно большим, и, чтобы перепрыгнуть
его, я встала на самое крайнее бревно, а оно было то ли плохо привязано, то
ли отвязалось в пути и от моего толчка ушло под воду. Очутилась в воде и я,
причем сильное течение положило меня на спину и потащило под гонку. К
счастью, я успела одной рукой уцепиться за вицу, связывающую бревна, а
на соседней гонке работал брат Петя - перебирал и пересчитывал ворох за-
пасных виц. Крикнуть я не успела, но он увидел, что мелькавшее на гонках
розовое платьишко вдруг исчезло, бросился к месту, где оно должно было
быть, и увидел над водой судорожно вцепившуюся в вицу ручонку и поло-
вину головы с вытаращенным глазом - все остальное было уже под гонкой.
Он меня и вытащил. Испугаться в этот момент я еще не успела, но, уже стоя
на берегу, увидела, что на дороге к дому стоит, разговаривая с какой-то жен-
щиной, мама. И вот тут я очень испугалась, что мне за это купанье крепко
влетит. Подбежавшая сестра Зоя быстро сообразила, что за компанию дос-
танется и ей (она тоже бегала по гонкам), поэтому мы быстро составили и
реализовали общий план - крепко сцепились, причем она встала с той сто-
роны, с которой нас могла видеть мама, и что есть духу промчались мимо
разговаривавших женщин. Дома я переоделась и разостлала мокрое платье
па печке, на кирпичах, чтобы быстрее высушить. Высохло оно быстро, но от
кирпичей покрылось мелкими рыжими крапинками. К счастью, мама этого
пс заметила, но Петя несколько дней пугал меня: когда семья собиралась за
столом, он вдруг начинал разговор о том, как некоторые малыши бегают по
гонкам, или вдруг спрашивал меня, холодная ли вода в Шулме, но видя, как
я при этом замираю, прекращал разговор и так меня и не выдал.

При сплаве леса молем в этом же месте делалась «запань» - плавучий
мост шириною в три-четыре бревна и длиною от одного берега до другого
с перерывом посредине, перекрытый мостиком. В промежуток свободной
поды под мостиком сплавщики баграми проталкивали по одному бревна,
скопившиеся выше запани. Не знаю, делалось это для счета бревен, доплыв-
ших до конца Шулмы, или, скорее, для того, чтобы в устье не образовывался
залом. Шулма впадала в Андогу под прямым углом, поэтому плывущие по
ней бревна должны были сделать крутой поворот, и если бы это была сплош-
ная масса, то она легко могла тут застрять, а одиночные бревна благополуч-
но заворачивали в Андогу. Изредка случалось (на моей памяти один раз),
что при сильном напоре воды и скопившихся бревнах запань прорывало, и
бревна начинали идти сплошной массой, но этот прорыв сплавщики быстро
ликвидировали.

Так подробно я пишу о сплаве, потому что в детском сознании все это -
весна, солнце, первая травка, ширь разлившейся реки, энергично снующие
фигуры сплавщиков, деловой гам (иной раз и с крепким словом) - слива-
лось в своего рода праздник и было одной из достопримечательностей Ан-
доги (уже не реки, а местности).

У Андоги - местности были еще три достопримечательности, о кото-
рых я всю жизнь вспоминаю с восхищением и душевным теплом. Первая -
Белый бор. Так называли вековой сосновый лес вокруг Филиппо-Ирапского
монастыря. Он принадлежал монастырю, и монахи содержали его, может
быть, в более строгом порядке, чем собственные кельи. Не было в нем пору-
бок, а значит, и пней, не валялось ни одной ветки или гниющего ствола.
Высокие, прямые (сказала бы «точно стрелы», но они были несколько де-
сятков метров высоты и соответственной толщины), золотисто-желтые ство-
лы стояли как колонны. Они были гладкие, т. к. по мере роста все нижние
сучья отмирали, и только высоко смыкались зеленые кроны. За столетия этот
зеленый покров стал настолько плотным, что под ним уже не развивались
ни подрост деревьев, ни трава, земля была покрыта белым мхом, похожим
на крошечные кудрявые деревца (отсюда и название «белый»), и на этом
фоне зеленели листики и как специально разбросанные украшения красне-
ли ягоды брусники. Очевидно, долгий век достался только самым сильным,
здоровым деревьям, вся слабая мелочь давно погибла, и сосны стояли очень
просторно, так что этот бор свободно и далеко просматривался. Один раз в
нем была построена эстрада, и приехавший из Череповца хор дал здесь кон-
церт, а многочисленная публика, стоя между соснами, слушала песни и смот-
рела на него, не чувствуя помехи от деревьев.

Сухая песчаная почва, красота бора, быстрая чистая река делали это место
настолько привлекательным, что перед революцией возник проект постро-
ить здесь царскую дачу. Велись некие расчеты, а в монастыре была специ-
ально куплена какая-то особенная икона, с которой предполагалось встре-
тить царя. Революция похоронила этот проект, монастырь был закрыт, в нем
разместились сначала детский приют, а сейчас Дом инвалидов. К большому
сожалению, погиб и Белый бор, причем есть слух, что это произошло по
ошибке. Где-то в области есть место с похожим названием «Андома», и во
время Отечественной войны была опасность, что туда дойдут немцы, поэто-
му было дано указание укрепить этот район. На каком-то этапе движения
этих указаний название местности перепутали, написали «Андога», где и
начали строить укрепления, а для их строительства вырубили Белый бор. В
1972 г. я проезжала через эти места и с душевной болью увидела обыкно-
венный молодой еловый лес, довольно низкий, густой и темный.

Второе замечательное место было известно под названием «Подсель-
ская». Широкий заливной разноцветный луг на левом берегу Шулмы при-
мерно в 150 метрах от реки переходил в крутой подъем, заросший темными
елями, - отсюда этот лес продолжался на несколько километров вдоль Ан-
доги. Против нашего дома на подъеме был промежуток, лишенный деревь-
ев, через который просматривалась идущая вдоль холма дорога. Это было
место народных гуляний. В

праздничные дни сюда при-
ходили нарядные веселые
девушки и парни из сосед-
них сел и деревень (иногда
за десять - двенадцать ки-
лометров), пели, плясали
под гармошки или просто
ходили вдоль дороги - де-
вушки, взявшись под руки
и образуя шеренги по ши-
рине дороги, а парни груп-
пами за ними. Очень краси-
вы были подсельские гуля-
нья, если смотреть на них с
противоположного берега
Шулмы, где стоял наш дом.

Время от времени гуляющие собирались в круг, и начинались пляски. По-
зднее гулянье «осовременилось» - уже не было ходьбы рядами, да и гармо-
шек и пения почти не было слышно, молодежь просто собиралась группа-
ми, разговаривали, знакомились, иногда разбредались парами по лесу. Еще
позднее сюда перенесли кладбище, и гулянья прекратились. Во время Оте-
чественной войны как раз на холме Подсельской строился укрепленный

пункт, и существовавшие к этому времени могилы, в том числе могила ма-
ленькой Веры, дочери моей сестры Зои, были перерыты, но затем кладбище
«заселили» новые захоронения. Сейчас там похоронены муж Зои Дмитрий
Васильевич Смирнов и ее сын Юрий Александрович Абузин.

Если Белый бор и Подсельскую знали все андожане, то третье «завет-
ное» место, вероятно, было дорого только мне и еще нескольким девочкам.
Выше по течению Андоги ширина ее русла в засушливое лето значительно
сокращалась, и по левому берегу обнажалась часть ее каменистого дна. По
величине, форме и строению камни были чрезвычайно разнообразны, и мы
- группа девочек - часами рылись в них в поисках самых интересных. Осо-
бенно ценились разноцветные мягкие камешки, которые, если ими провес-
ти по другому - плоскому и твердому камню, оставляли на нем цветную

черту. Мы их называли «красками», и время от времени то одна, то другая
девочка радостно кричала: «Я краску нашла!» Один
—►—-—раз мне попался там обломок каменного ножа, по-
видимому, кончик лезвия. Это был камень светло-ко-
*	ричневого цвета, правильной формы, которая была

получена путем отбивания мелких кусочков, так что
его поверхность была вся в мелких щербинках. Он был примерно 4 санти-
метра длиной и 1,2 сантиметра шириной. Другой раз я нашла сросток крис-
таллов в форме крошечного кресла без ножек. Эти два камешка я долго хра-
нила, но потом они потерялись, тем более что значение первого из них (ножа)

я поняла позднее, когда увидела в музее орудия каменного века.

Было еще одно замечательное место, которого я, к сожалению, не виде-
ла, - Бадогово озеро. Оно располагается в глухом лесу за монастырем, и на
пути туда водилось много змей, которые часто лежали прямо на дороге, гре-
ясь на солнце. Говорили, что оно необычайно красиво, и у человека, кото-
рый к нему выходит, непроизвольно вырываются слова восхищения. Согласно
ходившей в народе легенде, это было опасно, так как человеку, вслух выра-
зившему свой восторг, предстояло обязательно потерять дорогу и заблудиться
в лесу. В детстве я не сходила на озеро, так как боялась заблудиться или
наступить на змею, а позднее приезжала в Андогу на жниву, когда было не
до озера, - так я его и не увидела.

Село Никольское было малочисленное (22 двора), но считалось своего
рода «столицей» Андоги. Из него выходили семь дорог, в том числе дороги
в г. Череповец и к железнодорожной станции Кадуй. Конечно, какие-то из
них были продолжением друг друга, т. е. можно было считать, что одна до-
рога, проходя через село, дает два конца, но расходились они в таких разных
направлениях, что решить, какой конец считать началом, а какой его про-
должением, было бы трудно.

На схеме я указываю ближайшие
деревни, которые первыми встреча-
ются на этой дороге (за исключени-
ем дорог, конечным пунктом которых
были Кадуй и Череповец), а дальше,
конечно, шли другие деревни и ответ-
вления дорог к ним. Между селом и
Станом было еще отдельных три
дома, которые трудно назвать дерев-
ней, хотя они и имели собственное
имя «Слудинка». В них жили акушер-
ка, урядник, ветеринар и какая-то слу-
жащая почты.

За Слудинкой на правом берегу
Шулмы была больница, которую го-
дами создавал работавший в ней старый врач (фамилии его я, к сожалению,
не знаю). Каждый год он что-то пристраивал, что-то улучшал и сделал одну
из лучших сельских больниц (помню, что в палатах были даже телефоны - в
то время большая редкость). А позднее она сгорела дотла. К девушкам -
ночным дежурным пришли их кавалеры. У врача, должно быть, было какое-
то предчувствие - тревога за свое детище, и он по ночам иногда обходил
территорию больницы. Заметив, что он ходит, ребята спрятались на чердаке
между сложенными там старыми матрацами. Когда тревога улеглась, они
ушли, по-видимому оставив непогашенный окурок. Окон на чердаке не было,
и поэтому разгоревшийся внутри огонь снаружи не был виден. Пожар обна-
ружили, когда уже весь чердак был охвачен огнем и прогорели стены. Мой
отец как раз вышел в это время к реке, откуда была видна больница, и заме-
тил, что здание больницы под крышей опоясано полосой огня. Забили в ко-
локола, сбежался народ, стали по цепочке передавать от реки ведра с водой
(это, в частности, делала Аня), но погасить уже разбушевавшийся пожар не
удалось.

Почти около больницы, немного ближе к селу был деревянный мост через
Шулму, а за ним дома почты, мельницы и два жилых дома, в одном из кото-
рых жила хозяйка мельницы, а в другом мельник и рабочие, обслуживавшие
мельницу. По слухам, хозяйка была любовницей богатого купца, который
выстроил и подарил ей эти здания. Несмотря на эти не слишком почтенные
сведения о ней, она держалась важной дамой, да, собственно, окружающие
так и относились к ней: она была богата и имела власть над приезжающими
на мельницу «помольцами» - так назывались крестьяне, привозившие мо-
лоть зерно.

В самом селе были две церкви и соответственно два кладбища, обне-
сенные кирпичной оградой, ярмарочные «ряды», большой, по сельским по-
нятиям, магазин купца Демидова, маленькая сельская лавка Виктора Кузина
и дом «крендельщика» Скобелева, который пек на продажу крендели (ба-
ранки). Таким образом, крестьяне соседних деревень в церковь, на кладби-
ще, почту, мельницу, на ярмарку, в магазин, в больницу шли либо в село,
либо через село, вблизи от него, и в их жизни оно играло большую роль, чем
далекий город Череповец, до которого было 56 верст, и к тому же про них
здесь говорили: «мерила баба клюкой, да махнула рукой - пусть будет 56».

Жить в селе или деревенской девушке выйти замуж за парня из него
считалось почетным, а сельские девушки за деревенских не шли, и, может
быть, поэтому в селе было достаточно старых дев. Уроженка одной из ан-
догских деревень Хариса рассказывала, что для нее пойти в село (или, как
там говорили, в «села») было праздником. К нему готовились заранее и для
него наряжались. Постоянное общение с большим количеством приезжих и
проезжих, наличие учреждений (почта, больница, церковь) со служащими,
более или менее образованными людьми привело к тому, что культурный
уровень «сельских» был несколько выше, чем в деревне, - более правиль-
ный язык (хотя и не совсем литературный), элементы городской одежды,
грамотность, стремление учить детей и т. д.

Основное население составляли две крестьянские династии - Абузиных
и Цветковых (по 6 дворов). Остальные семьи: Крапивины, Самойловы, Ка-
лачевы, Скобелевы, Кузины, по-видимому, появились в селе позднее и еще
не «расселились» - их было по одной семье. Интересно, что в некоторых
семьях настоящая фамилия сохранялась в документах, а в быту их обычно
называли иначе. Так, одну из семей Цветковых все звали Егоровыми, по
имени умершего деда, Калачевых - Кондратьевыми, по имени главы семьи
старика Кондратия. Семья Скобелевых занималась выпечкой кренделей (ба-
ранок), поэтому всех их многочисленных детей звали Крендельщиковыми
(Васька Егоров, Алексей Кондратьев, Манька Кренделыцикова и т. д.). Се-
мья Крендельщиковых приехала в село уже на моей памяти, и если культур-
ный уровень основных сельчан был немного выше деревенских жителей, то
Крендельщиковы заметно в этом отношении отставали. Например, одним
из развлечений, которым они почти гордились, было поставить на стол трех-
летнего мальчишку, который по команде «Давай, Ленька!» выпаливал боль-
шой запас грязных матерных слов.

Долгое время в селе совсем не было воровства. Если из дома уходили
все, то последний просто приставлял к входной двери снаружи палку: это
значило, что в доме никого нет. Наружная дверь не имела замка, только на
ночь накидывали крючок, а все внутренние двери вообще не запирались.
Правда, поговаривали, что Алеха Крапивин может подобрать валяющуюся
во дворе без призора вещь, но это был не подтвержденный фактами слух, а
в дом он никогда не заходил (между прочим, этот совершенно типичный и
довольно невзрачный мужик хорошо играл на скрипке). Уже где-то в 20-х гг.
появился в селе вор Васька Егоров (Цветков), но после нескольких не
очень удачных краж он был пойман, заперт в бане, сделал подкоп под стену
и скрылся. Позднее он разъезжал по стране, а когда на него составляли про-
токол по поводу безбилетного проезда, он назывался именем брата и давал
его адрес. Брату присылали повестки с обязательством уплатить штраф за
безбилетный проезд, например, от Вятки до Иркутска, хотя он никогда там
не был.

Ярмарочные «ряды» делили село на две части, собственно Никольское
и Поповку, о которой я скажу несколько позже. Ряды представляли две по-
стоянные, параллельные, расположенные по сторонам дороги постройки, у
которых задняя стена была сплошная, а спереди они были открытыми со
сплошным прилавком и попереч-
ными перегородками, которые де-
лили это узкое (примерно 1,5 мет-
ра) и длинное (метров 20-25)
строение на отдельные ларьки.
Правый ряд начинался у церкви,
а кончался небольшой кирпичной
стойкой, на которой были укреп-
лены иконка и кружка для пожерт-
вований. В нее бросали мелкие
монеты прохожие и купцы перед
началом торговли, последние - с
расчетом, что это обеспечит удач-
ную распродажу товара. Во вре-
мя ярмарки ларьки занимали при-
езжие купцы с тканями, посудой,

обувью, игрушками и т. д. Местные умельцы со своим товаром - корзинка-
ми, кадками, деревянной мелочью (лопаты, толкушки, вальки), санками,
горшками - обычно устраивались на земле (или на снегу) на площади меж-
ду двумя церквами.

Ряды, в обычное время серые, в день ярмарки расцвечивались обвешан-
ные яркими тканями, кружевами, сапожками и т. д. Не помню точно, два или
три раза в год (а может быть, и больше) проходили ярмарки, но они были
всегда праздником (впрочем, и были приурочены к праздничным дням).
Собирались на ярмарку со всех окрестных деревень не только покупатели,
но и те, кому покупать было нечего и не на что, а хотелось людей посмот-
реть и себя показать. Иной имел в кармане 2-3 копейки, но деловито прице-
нивался к самовару или часам и яростно торговался, зная, что не купит, но с
удовольствием добиваясь уступки, чтобы потом с наслаждением рассказы-
вать, что видел на ярмарке, что сколько стоило и как он ловко «сбил цену».

На ярмарку почти поголовно собиралась окрестная молодежь. Девушки
в ярких ситцевых нарядах (а зимой в цветастых шалях) с разноцветными
лентами в косах, взявшись за руки по шесть-семь человек в ряду, ходили
по ярмарке, а парни присматривались к ним, выбирая невест. Ребятня, за-
пасшись глиняными свистульками, вносила свою долю в ярмарочный гам.
Как правило, ярмарка проходила в один день, и на следующее утро остава-
лись лишь кое-где разбросанное сено, обрывки бечевок и черепки разбитых
горшков, но все это быстро убирали, и до следующей ярмарки ряды служи-
ли местом ребячьих игр.

Официального названия «Поповка» не существовало, это было то же
Никольское, но в разговорах можно было услышать, что «ряды» начинают-
ся в Поповке, а кончаются у Демидовского магазина или что за водой на
Андогу (реку) надо ехать через Поповку. Здесь были расположены две цер-
кви и при них два кладбища, дома священника, дьякона, дьячка, церковная
сторожка и дома остатков семей прежнего духовенства - стариков Клавдии
Ивановны и Петра Ивановича, который скоро умер (фамилии их я никогда
не знала) и сестер Екатерининских.

Главой этой семьи и основной владелицей их нарядного, обшитого те-
сом и окруженного сиренью дома была Раиса Николаевна Екатерининская,
учительница, властная, гордая, с аристократическими замашками. Вторая
сестра - Клавдия как-то незаметно прожила около нее несколько лет и так
же незаметно умерла. Третья - Шура или, как ее за полноту звали «тетя
Шара», тоже не оставила в жизни заметного следа. Четвертая - Лидия, врач,
покончила с собой, вскрыв вены, когда почувствовала, что у нее будет неза-
конный ребенок. До этого она была замужем, и у нее был сын Иван, но брак
оказался неудачным, и она вернулась в сестринское гнездо, где и произошла
трагедия. Мальчик остался у Раисы, которая его воспитала в достатке, но и в
большой строгости. Была она злая, и говорили, что в школе била учеников и
до крови надрывала им уши. У нее со священником Троицким был более
или менее платонический роман, которым она иногда бравировала. Напри-
мер, один раз, сидя с моей мамой у окна и видя, что мимо идет Троицкий с
женой, она сказала: «Посмотри, я на глазах у попадьи с попом поцелуюсь».
При этом она взяла папиросу, поднесла к губам, а затем, отведя ее, сделала в
его сторону жест, имитирующий воздушный поцелуй, на что он ответил та-
ким же жестом в ее сторону. По-видимому, чтобы создать какую-то офици-
альную близость с ним, когда я родилась, она «приказала» маме не искать
мне крестных, сказав: «Мы с попом ее окрестим», и таким образом моими
крестными родителями стали Троицкий и Екатерининская, а между собой
они стали кумом и кумой. Как крестнице, она позднее делала мне в день
рождения небольшие подарки.

Имя Лидия почему-то было в Никольском несчастливым - из пяти жен-
щин, носивших это имя, три покончили с собой. Первая - Лидия Николаев-
на, о которой я уже говорила. Лидия Абузина отравилась сулемой из-за не-
счастной любви. Умирала она мучительно, хотела жить, просила помощи,
но спасти ее не удалось. Лидия Егорова (Цветкова) повесилась, причем для
того, чтобы затянуть петлю, ей пришлось встать на колени. В своей боль-
шой семье она была «прислугой за все». Две другие сестры учились и стали
работать учительницами, мать - толстая, крикливая, неумная, ссылаясь на
возраст и болезни, старалась быть в стороне от хозяйственных забот. Лидия
вела домашнее хозяйство, обслуживая мать, образованных сестер и пятерых
братьев и получая попреки за каждый промах.

Последней каплей была такая - ей не понравилась сшитая местной пор-
тнихой кофточка, на что мать ей сказала: «Ты не учительша, по двору-то
ходить и такая хороша, пусть Маша и Аннушка разбираются, а на тебе вся-
кое рядно ладно». Когда Лидию хоронили, мать причитала над гробом: «За-
чем ты это сделала, у нас и овсяной-то крупы две меры, и житной-то крупы
две меры, жила бы ты да ела»...

В пору моего раннего детства в селе еще сохранялись старинные обы-
чаи - катанье и ряженые на Святки и костер на Масленицу. Для костра моло-
дые ребята заранее собирали горючее - дрова, сломанные сани, колеса, пни,
обломок лодки - все, что уже не годилось в хозяйстве, но еще могло гореть.
Из всего этого на поляне посреди села складывалась высокая куча, которую
и поджигали в конце «масленой недели». Это называлось «жечь маслени-
цу» и представляло собой яркое, праздничное прощание с нею. Буйное пла-
мя, нарядные веселые люди вокруг костра, пляски, шутки, а когда куча про-
горала, через ее остатки прыгали, причем если парень с девушкой делали
это, взявшись за руки, то считалось, по примете, что они поженятся. Даже
на следующий день люди, проходя мимо черного пятна от сгоревшего кост-
ра, улыбались, вспоминая, как весело жгли масленицу.

На Рождество «ряженые» - группы молодежи в фантастических костю-
мах (медведя, бабы-яги, скомороха и т. д.) ходили из дома в дом с песнями и
шутками, получая за них какое-нибудь угощение. Были очень распростране-
ны гадания, чаще такого типа - подкрадывались к окну и кричали: «Как
судьбу зовут?» Если это были парни, то им называли женские имена, а де-
вушкам - мужские. И неизменно вызывало смех то, что Наталья Егорова
(Цветкова) из года в год называла ребятам имена своих дочерей, причем про-
износила их с присвистом: «Маса, Аннуска».

На Крещение устраивался крестный ход - из храма выносили иконы и
хоругви, и колонна с духовенством впереди и с церковным пением шла на
Андогу, где священник три раза опускал крест в заранее подготовленную
прорубь. Верующие торопились хлебнуть воды из освященной проруби, умы-
вались, а некоторые и окунались.

Другая процессия устраивалась на Пасху, когда кроме икон и хоругвей
выносили и плащаницу - узорное полотно, которым в обычное время был
покрыт «гроб Христа» - то ли ящик, то ли просто возвышение у боковой
стены церкви, которое обычно было наглухо закрыто плащаницей. Процес-
сия с пением и под звон колоколов обходила вокруг церкви. Люди поздрав-
ляли друг друга словами «Христос воскресе», слышали в ответ «Воистину
воскресе» и целовались. Весна, блеск хоругвей, пение, звон колоколов, ощу-
щение праздника, улыбки - все создавало что-то необычно радостное. В
пасхальные дни открывался для всех желающих вход на колокольню. Этим
правом больше всего пользовались подростки, но нередко поднимались на
нее, чтобы позвонить в колокола, и взрослые мужики. В общем, желающих
было много, и звон непрерывно раздавался весь день, причем в Никольском
особенно слышны были две своих колокольни, немного глуше - Станов-
ская, еще слабее - Пречистенская, и по реке иногда доносился слабый голос
монастырской колокольни, так что воздух гудел от звуков разного тембра и
интенсивности.

Наш дом стоял на правом берегу Шулмы, недалеко от ее устья (впаде-
ния в Андогу). Был он срублен (в Андоге го-
ворили не строить, а «рубить», и не постро-
ить, а «срубить дом») из толстых бревен по
типу обычной крестьянской избы (кажется, у
строителей этот способ называется «рубить в
лапу»), когда в конце каждого из них делают-
ся (вырубаются) полукруглые выемки длиной
примерно 15 сантиметров. Бревно боковой
стены (тоже с выемками) укладывается под
прямым углом своей цельной стороной в вы-
емки бревна передней стены, а в его выемки
так же плотно кладут следующее бревно пе-
редней стены, и на углах получаются «расто-
пыренные» концы
бревен, по которым
мы в детстве пыта-
лись карабкаться
вверх или, сильно
разбежавшись, взбегать вертикально (обычно это
удавалось не выше четвертого бревна). Поскольку дом
был перестроен из старого, то бревна уже потемне-
ли, и цвет дома был серый. Крыша была покрыта

«дранкой» (тонкими деревянными дощечками примерно 30 х 8 сантиметров
и толщиной около 0,5 сантиметра), уложенной рядами так, что каждый верх-
ний ряд немного перекрывал нижний, и получался своеобразный рисунок.

Большим коридором, который у нас почему-то назывался «мостом», дом
делился на чистую половину и кухню с кладовой и еще одним коридором,
где размещалась уборная и был проход к именовавшемуся «двором» поме-
щению для скота. Позднее для него было выстроено отдельное помещение,
которое и стало называться двором, а первое тогда получило название «ка-
ретника», хотя единственной стоявшей в нем «каретой» был черный, тяже-
лый и громоздкий тарантас (по сравнению с ним легкий, изящный тарантас
Троицких казался очень нарядным).

К двору и каретнику примыкали выстроенные отцом два навеса - лег-
кие, с крышей на столбах и дощатыми стенками. Впрочем, у первого, при-
мыкавшего к каретнику была только одна стенка, а с двух сторон он был
открыт. Второй, примыкавший ко двору был «зашит» досками сзади, сбоку
и до половины передней стороны. В нем стояли сани, дровни и (тоже сде-
ланный отцом) станок, на котором точили топоры и косы. Назывались они
«поднавесами» - одним словом, так что говорили, например: «Сани стоят в
поднавесе», «Снеси лопату в поднавес».
В чистой половине
дома были две комнаты,
одна - метров 20, называ-
лась «зало», вторая - мет-
ров 8, была спальня, из нее
шла лестница в выгорожен-
ную на чердаке еще одну
комнату, называвшуюся
«верх». Зало и спальня со-
единялись небольшим ко-
ридорчиком, который так и
назывался «маленький ка-
лидор». В зале стояли гар-
дероб, шкаф для посуды (с
отделением для самовара, в
это «помещение» я любила
забираться и иногда даже
засыпала в нем), большой
стол, два деревянных дива-
на (один, собственно, ска-
мья со спинкой, второй -
мягкий), несколько стульев
и в переднем углу круглый
столик, а над ним божница
с несколькими иконами и
лампадой. В простенке
между окнами по фасаду
висело зеркало, и под ним
стоял еще один маленький
столик. Над диванами висе-
ли портреты, подаренные
Миловидовыми, и «фото-

,, афипник "

монтажи» - в рамках под стеклом разложенные подряд мелкие семейные
фотографии. Пол был крашеный, но краска частично стерлась и с каждым
годом стиралась все больше. Значительную часть спальни занимала лежан-
ка, кроме того, там помещалась широкая родительская кровать (на ней роди-
лись четверо младших детей), хозяйственный шкаф и маленький столик со
швейной машиной. Часть комнаты была занята лестницей на «верх», где
стояли стол, кровать, книжный шкаф и две книжные полки из некрашеных
досок, сколоченные отцом. Четверть кухни занимала большая русская печь

с примыкающей к ней небольшой плитой. Во всю длину передней стены
шла широкая скамья («лавка»). Между нею и печью стояли кадки для воды

и кадка, в которой варили «щелок» для стир-
ки белья. К противоположному концу боль-
шой лавки примыкала под углом другая - ко-
роткая, и между ними стоял обеденный стол,
а над ними висела маленькая икона. В другом
углу стояла лохань, куда складывали и слива-
ли пищевые остатки, к ним добавлялась вода,
и эта смесь использовалась как «пойло» для скота (только лошади давали
чистую воду). Над лоханью висел умывальник, и вода из него (в том числе
мыльная) тоже сливалась в лохань. Под потолком с этой же стороны распо-
лагались полати. Мост с одной сто-

роны заканчивался крыльцом, с дру-
гой выходил на балкон. Балкон был
не висячий, а представлял выступ -
продолжение моста, опирающийся
непосредственно на землю, причем
нижняя часть была наглухо зашита
досками, а вверху имелись стойки, на
которые опиралась крыша. Сооруже-
ние это было свободным, и летом его
закрывала зеленая стена цветущего
плюща. Здесь стояли стол и деревян-
ные скамейки. Летом иногда на бал-
коне пили чай. Отапливались только
зало, спальня, верх и кухня, и зимой
вся жизнь сосредоточивалась в этих
помещениях. Тут размещались трое
взрослых (отец, мать и Татьяна) и се-

меро детей.

«Верх» считался своего рода кабинетом отца. Там были его книги, очень
много нот и чистых листов нотной бумаги, письменные принадлежности и
т. д. Пока мы были маленькими, нам категорически запрещалось туда хо-
дить, чтобы все это не пострадало от детских рук. Там же, на «верху» отец
готовился к экзамену на народного учителя. Среднего роста, смуглый, с тем-
ными глазами, волосами и небольшой бородой, худощавый, с небольшой
сутуловатостью, приобретенной в детстве, но, по-видимому, несколько сгла-
дившейся во время военной службы, очень опрятный, он любил и соблюдал
порядок во внешности и в быту - никогда и ничего у него не валялось где
попало. Кажется, смуглый цвет кожи отчасти был обусловлен постоянным и
не исчезающим за зиму загаром. Глаза - большие и очень выразительные -

нам в детстве казались черными, но теперь, когда я насмотрелась других
черных глаз, я думаю, что они были темно-карие. Темные широкие брови
делали лицо несколько суровым, хотя это и не соответствовало характеру.
Из-за очень высокого лба форма лица была продолговатой. Руки большие,
но красивые, хорошей формы. Он был удивительно добр, предельно честен,
любил детей и гордился ими, хотя никогда (за исключением расставаний и
встреч) не целовал. Помню огромное удовольствие, когда он меня сажал на
плечи (я обеими руками ухватывалась за его лоб) и носил («катал») по «залу»
и «маленькому калидору».

Отец хорошо играл на гармонии и на балалайке. Пробовал самоучкой
овладеть игрой на скрипке, но это не удалось, и дешевенькая маленькая скрип-
ка лежала забытая в шкафу. Еще была у него ме-
таллическая штучка - камертон, примерно такого

вида, к которой мы, несмотря на ее маленький раз- р I	3

мер, относились с уважением, во-первых, потому, <   д
что это была папина вещь, которую мы не могли
утащить в игрушки, а во-вторых, у нас вызывало уважение, что перед тем,
как начинал петь хор, организованный отцом, он ударял камертоном о край
стола, прислушивался и «задавал» нужную для начала пения ноту.

Поражало его умение делать «все», очевидно, это было следствием кре-
стьянского происхождения - ведь в старой крестьянской семье покупками
были соль, стекло да гвозди. Мы ходили на широких сделанных им лыжах,
носили сено в сплетенных им кузовах, сушили клевер на поставленных им
вешалах, бегали зимой в подшитых им валенках и т. д. Причем все это созда-
валось не из полуфабрикатов, а из самого начального сырья - для лыж и
корзин он сам отбирал и срубал нужное дерево, обтесывал и сгибал концы
досок для лыж, вымачивал и расщеплял бересту на тонкие ленты для плете-
ния корзин, делал «дратву» (просмоленные нитки) для подшивки валенок.
Для этого нитки, сложенные в несколько рядов, прикреплялись к вбитому в
стену гвоздю, затем отец брал «варницу» - кусок кожи, в который заклады-

вался вар - черное смо-
листое вещество, она
сгибалась в виде напол-
ненной им раковины и	'	"

через нее сверху вниз

много раз пропускали пучок нитей, пока он не превращался в толстый, чер-
ный, компактный шнур, в концы которого впаивались свиные щетинки -
при подшивке валенок они работали как иголки. Особенно разнообразно
было его мастерство во всем, что требовалось для рыбной ловли. Из льня-
ных ниток он искусно вязал сети, для чего вырезывал из дерева специаль-
ные, довольно сложные иглы. Из связанных сетей делал ловушки, наиболее
сложными среди них были «морды» - сетевой мешок натягивался на ряд
обручей постепенно увеличивавшегося диаметра. Последний обруч был не-
полным и при установке ловушки на дне реки образовывал «входную арку».
От него внутрь ловушки входил второй кольцеобразный сетевой мешок с
маленьким отверстием на вершине конуса. Рыба, заплывая в ловушку, через
это отверстие попадала в большой мешок и уже не могла выбраться, так как
для этого надо было найти маленькое отверстие в конусе и пробраться через
него, на что, по-видимому, сообразительности у нее не хватало. Только вес-
ной в половодье рыбу «сачили», для чего использовался «сак», состоявший
из длинной рукояти 5-6 сантиметров толщиной и 1,5-2 метра длиной, за-
канчивавшийся треугольником с сетью. Прямо с берега его опускали на дно
и волочили по нему к себе, вытягивая на землю. Зимой ставили ловушки,
для чего во льду вырубались лунки сантиметров 8 в диаметре, и в них зак-
реплялся кол, к нижнему, погруженному в воду концу каким-то образом при-

соединялась наживка. Я-то видела только торчащие изо льда колья, которые

оставлялись на сутки и больше, время от времени проверяя, как они срабо-

тали. Таким способом ловились главным обра-
зом налимы, и были с ними иногда тревожные,
иногда смешные приключения. Так, один раз отец
со вторым сыном (моим братом Петей) пошли
проверять ловушки в начале весны, когда лед уже
частично подтаял. Он шел впереди и в какой-то
момент, оглянувшись, обнаружил, что Петя стал

вдвое меньше. Оказалось, что мальчик провалил-

ся, но полынья была маленькой, ноги попали в воду под лед, полы шубы

уперлись в закраины полыньи и удержали верхнюю часть тела надо льдом.

В другой раз в сильный мороз отец принес сразу с десяток крупных на-
лимов. Они были совершенно замерзшими, и он их сложил охапкой, как
поленья, на столе в кухне. Через некоторое время из кухни стали доноситься
какие-то странные громкие звуки. Оказалось, что налимы оттаяли, попада-
ли со стола и, во всю шлепая хвостами, разбрелись по кухне.

Кроме реки отец очень любил лес - и не как источник снабжения дрова-
ми, материалом для хозяйства (жерди, колья, доски, лучина, дранка и т. д.), а
как царство природы, его красоту, настроение, возникающее у человека при
общении с ним, способность развеивать тяжелые мысли, дорожил встреча-
ми с животными, находками малоизвестных растений. Иногда он долго «про-
падал» в лесу, вышагивал по «нехоженым тропам» многие километры и воз-
вращался, ничего не вынеся, кроме рассказа о том, где, что и кого видел.
Когда мы подросли, он иногда «возглавлял» собравшуюся за ягодами нашу
компанию, приводил на разведанное им урожайное место, но через несколь-
ко минут говорил: «Ну, вы тут собирайте, а я еще посмотрю, где что есть
получше», и уходил в свои походы, почти никогда к нам не возвращаясь. Ни
корзины, ни топора, отправляясь в лес, он не брал. Зато, если нужны были
дерево или кустарник «специального назначения», например, на вилы (ство-
лик толщиной 3- 3,5 сантиметра с тремя отростками) или на кичигу (моло-
тило - ветку с плоскостесанным куском ствола, что-то вроде современной
хоккейной клюшки) и т. д., он всегда знал, где есть материал нужного типа
и, по-моему, чуть ли не был непосредственно знаком с каждым деревом.

Отец был очень вспыльчив, и, если он при каком-то бурном разговоре
или неприятном сообщении вдруг резко поворачивался и убегал, это значи-
ло, что он взбешен и уходит, чтобы наедине разобраться в ситуации и взять
себя в руки. Только однажды ударил он жену. Это было еще в Петухе. В
холодный, ненастный день отец поехал в город. Деревенская проселочная
дорога была непролазной, раскисшей, не раз приходилось вытаскивать те-
легу, застрявшую в луже. Вернулся он промокшим и измученным, отдал маме
покупки и стал распрягать лошадь. На крыльцо выбежала маленькая Аню-
та, стала что-то просить из гостинцев, мама велела ей уйти в дом, и обижен-
ная отказом Анюта громко разревелась. Мама наклонилась к ней и стала
успокаивать. Отец в это время отвязал вожжи, смотал их и сказал маме:
«Возьми вожжи». Стоя спиной к нему и занятая ребенком, она не обратила
внимания на его слова. Он их повторил и, снова не получив ответа, хлестнул
ее свертком вожжей по склоненной спине. Это было так неожиданно и нео-
бычно, что она как-то растерялась, молча взглянула на него, подхватила
Анюту и ушла в дом. Не знаю, просил ли он прощения, но, по словам мамы,
несколько дней «ходил не в себе» и больше никогда в жизни не ударил ни ее,
ни кого-либо из детей, в отличие от мамы, которая была скора на колотушки.
Правда, и она не порола и не избивала нас, но с ходу дать подзатыльника,
стукнуть по спине, дернуть за ухо или за волосы провинившегося у нее было
привычным методом наказания.

Кроме описанного случая, отец, по-моему, вообще ни разу никого не
ударил. Не звучали в доме и какие-либо непечатные выражения. Самые креп-
кие характеристики, которые он мог позволить себе дать неприятным ему
людям, были типа «подлая душонка» или «негодяй». Но и подобные слова
никогда не относились к детям. Не употребляла «черных» слов и мать. Во-
обще в семье они были под строжайшим запретом, и мы их практически не
знали. В минуты раздоров и крайнего раздражения мы, дети, использовали
два бранных слова: «дура» и «покась» (по-видимому, испорченное «пакость»),
Больше того, под запретом были пренебрежительные «Санька», «Зойка» -
почему-то такое обращение называлось «полуимя». Стоило сказать «Петь-
ка», как со стороны мамы следовало грозное: «Ты что это полуименем зо-
вешь?», сопровождаемое подзатыльником. Забавно, что значение русского
мата уже в студенческое время мне объяснила сокурсница. До этого я счита-
ла его бессмысленным набором звуков.

Насколько привычно и умело справлялся отец с вещами и работами,
настолько был робок и непрактичен в обращении с людьми. Попросить кого-
нибудь об одолжении или произвести расчет для него было пыткой. Помню
такую типичную сцену. Однажды после ярмарки мужик, торговавший ва-
ленками («катанками», отсюда и их производитель назывался «катовал»),
зашел к нам и бросил на пол последние непроданные детские валенки со
словами: «У вас ребят много, берите, кому-нибудь подойдут». Отец спро-
сил, сколько они стоят, на что получил стандартный ответ: «Сколько дашь».
Последовала пауза, во время которой отец соображал, сколько предложить,
чтобы «не обидеть продавца». По судорожно сжатым рукам матери было
видно, что она вся напряжена: зная мужа, она уверена, что сейчас он пере-
платит. Но мама молчит, оберегая его авторитет главы семьи и свою репута-
цию послушной жены. Отец неуверенно начинает: «Я намерен... я намерен...
три рубля». У мамы невольно опускаются руки, а катовал в изумлении от-
ступает со словами: «Что ты, отец дьякон, да я за большие мужиковы вален-
ки столько не бирывал. Этим красная цена рубль, а поторговаться, так и на
копейки сойдет»...

(Лидия Васильевна Судакова ушла из жизни в 1990 году,
не успев завершить свой очерк).
ИЗ КНИГИ Э. А. ВОЗНЕСЕНСКОГО1
«ВХОЖДЕНИЕ В ЖИЗНЬ»

(Ленинград, 1990)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Чтобы яснее проследить связь между внешними условиями и внутрен-
ним миром человека, я не осложнял воспоминаний запоздалыми оценками
моих мыслей и поступков, а представил их как дело само собой разумеюще-
еся; тем более что в свое время так оно и было.

На сегодняшний день, когда естественное любопытство и интерес к ме-
стам не столь отдаленным во многом удовлетворен, книга может быть инте-
ресной с точки зрения эволюции моего сознания и подсознания, которые я
попытался представить достаточно откровенно по сравнению с рядом по-
добных невеселых мемуаров.

Воспоминания строго автобиографичны, но я позволил себе изменить
имена и фамилии некоторых современников, чтобы избавить их от не всегда
приятных ощущений; те, кому это (больше) не грозит, названы в книге так
же, как они звались в жизни.

Рукопись была написана два десятка лет тому назад. И все эти годы я
опасался, что она никогда не будет опубликована. Времена изменились.

Автор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

...Обильные потоки слез льются из моих глаз, застилая мир, в который я
вынужденно вошел два года назад. Причина моего горя заключалась в тще-
душной беленькой собачонке, утонувшей в Фонтанке. Моя няня Агафья -
огромная добрая женщина - раздевает меня на столе после гулянья, не пере-
ставая утешать. Тщетные усилия... Ревел я тогда довольно долго; более того,
горе оказалось так велико, что навсегда осталось в моей памяти первым вос-
поминанием раннего детства, счастливейшего в целом периоде жизни вся-
кого человека.

До войны я жил в Ленинграде на Фонтанке, в доме напротив Михайлов-
ского замка. Огромную коммунальную квартиру на втором этаже занимало
несколько семей. Мать, мой старший брат и я жили в большой комнате с
окнами, выходящими на набережную. За одной стенкой разместилось се-
мейство сестры отца, его мать, а за другой были комнаты отца (...). 1

1 Вознесенский Эрнест Александрович (1931-1997) - доктор экономических
наук, профессор, заведующий кафедрой финансов Ленинградского финансово-эко-
номического института им. Н. А. Вознесенского (ныне Санкт-Петербургского госу-
дарственного университета экономики и финансов).
По другой стороне коридора в большой комнате жила многочисленная
семья рабочего; в гостях у них я бывал очень часто - для сравнения замечу,
что, например, у наших родственников в соседней комнате за десять дово-
енных лет я бывал считанные разы.

В комнате напротив нас жил А. Брянцев - артист и художественный ру-
ководитель кукольного, по-моему, театра. Надо сказать, что пестрая соци-
альная палитра нашей квартиры не мешала нам сосуществовать мирно и без
обычных эксцессов.

Александр Алексеевич - мой отец - высокий красивый мужчина, ему
тогда и сорока еще не было, - декан экономического факультета ЛГУ, про-
фессор. Младший его брат Николай жил в Москве, занимал ответственные
партийные и государственные должности. Были у них еще две сестры: Ва-
лентина - та, что жила с нами и преподавала в институте, и Мария - партий-
ный работник.

Мать Анна Васильевна, женщина внешне весьма привлекательная, не-
большого роста, с живыми выразительными глазами, работала в ту пору в
управлении Ленэнерго. Гордость, честность, фанатичная любовь к людям,
безграничный альтруизм уживались в ней с деспотичным и властным отно-
шением к детям. Впрочем, объяснялось это одним только чувством ответ-
ственности за воспитание сыновей, и в том, что мы с братом «получились»
людьми не самыми худшими - да простят мне такую нескромность, - види-
мо, ее главная заслуга.

Я любил ее просто и неосознанно, как, наверное, и все дети или подав-
ляющее их большинство. Прежде всего с ней связаны самые ранние мои
воспоминания (...).

Очевидно, к середине тридцатых годов отношения моих родителей были
далеко не идеальными, иначе трудно объяснить себе появление у отца новой
семьи, в которой родился мой младший брат Валерий.

У матери тоже что-то подобное намечалось, но так и осталось без ре-
зультата: мы с братом запротестовали, руководствуясь обычным детским
эгоизмом, а она уже привыкла подчинять свою личную жизнь нашим инте-
ресам.

Одинокая женщина с двумя детьми - вариант не из лучших. По крайней
мере на методах воспитания в нашей семье это отразилось существенно,
что я на своей, так сказать, шкуре почувствовал значительно острее, чем
брат Лева - человек, уже тогда куда более положительный.

Будучи сама исключительно честной и принципиальной, мать и нас вос-
питывала с позиций высокой гражданственности. Следствием этого были, в
частности, мои бесконечные вопросы политического содержания, которы-
ми я нередко тогда донимал мою няню. В три-четыре года меня интересова-
ло, например, кто главней - Маркс или Ленин?-

Но особенно безжалостной была мать в отношении нравственных на-
чал. В этой связи мне запомнился такой случай.

Однажды, в недобрый день и час, собираясь идти в школу (я тогда учил-
ся в первом классе), я взял с камина несколько монет. По дороге я обменял
их на соответствующий материальный эквивалент в виде стакана семечек и,
на зависть всему классу, лузгал их на всех уроках. То ли мало оказалось в
тот день уроков, то ли ребят, с которыми я делился лакомством, а стаканы у
торговцев, наоборот, были в то время большими, - как бы то ни было, при-
мерно половина семечек все еще оттягивала мой карман и после уроков.
Чувство собственного превосходства перед одноклассниками, которое не по-
кидало меня в тот день в школе, быстро таяло по мере приближения к дому.
Любовь к семечкам оказалась сильнее разума, и, когда я предстал перед стро-
гими красивыми глазами матери, контрабанда все еще наполняла мой кар-
ман.

Не помню, как семечки были обнаружены, но хорошо помню волную-
щий разговор по этому поводу. На вопрос матери, откуда у меня семечки, я,
почти не запинаясь, отвечал, что это, должно быть, проделки одного маль-
чишки - какого именно, я, к сожалению, не запомнил. Тот стоял за мной в
очереди за пальто, грыз семечки и, стало быть, подсыпал мне в карман. Ве-
роломство безвестного мальчишки не вызвало никакого сочувствия; более
того, мать даже не поверила моим горячим уверениям, хотя я сам был ис-
кренне убежден в том, что такое может быть. Умей я в то время ставить себя
на место других людей, моя история вряд ли показалась бы мне столь прав-
доподобной, ведь поступок злонамеренного мальчишки граничил с исступ-
ленным альтруизмом, чрезвычайно редким среди людей... Так или иначе, я
продолжал лгать с остервенением, и поскольку мать поняла, что складыва-
ется относительное равновесие сторон, вовсе ее не устраивающее, то пере-
шла к более действенным методам воспитания любви к правде.

Конечно, это был не единственный случай, когда я сильно огорчил мать,
хотя в отношении денег ничего подобного никогда больше не повторялось.
Одновременно с воспитанием почтительного отношения к чужой собствен-
ности, страха перед родительницей, большей изворотливости, стойкости к
жизненным невзгодам во мне росло упорство, если не сказать - упрямство.
Несмотря на грустные для обеих сторон диалоги, в которых физическое пре-
восходство матери было очевидным, в «теории» силы наши оказывались по-
чти равными.

В два года я совершил свой первый «побег» из дома, настолько удачный,
что взрослые сумели разыскать меня лишь спустя несколько часов в Летнем
саду, и то благодаря зорким глазам общественности.

Уже тогда я был изрядным «летуном» в отношении выбора профессии -
в дальнейшем жизнь весьма способствовала развитию во мне этих задатков.
Первым моим твердым желанием было стать дворником - зимой из окна
нашей комнаты он был просто великолепен; затем его заменил пожарник
(после пожара здания городского суда на Фонтанке), следующим моим иде-
алом был пограничник (в то время я познакомился с книжкой о Карацюпе),
потом танкист и т. д.(...).

Учился я в первых двух классах на отличные оценки, поскольку полу-
чать другие с нашей матерью было затруднительно и крайне невыгодно. Тем
более что у меня был образцово-показательный брат, из года в год получав-
ший всяческие похвальные листы, грамоты и т. п.

Много приятных воспоминаний связано у меня с деревней, куда в то
время летом часто нас посылала мать. Правда, с этим же местом в моей
памяти ассоциируется и самый страшный случай из детства, когда я тонул в
реке, не умея плавать. Мы с братом в жаркий летний день были на рыбалке,
он решил выкупаться. Надоело и мне пассивно сидеть на берегу, я тоже по-
лез в воду, а любопытство уводило меня все дальше от берега. В конце кон-
цов я очутился в омуте, выбраться из которого самостоятельно мне оказа-
лось не под силу. По счастью, брат, не обнаружив меня на суше, быстро
сумел сориентироваться. Животный страх, ощущение собственного бесси-
лия, которые я тогда испытал, - воспоминания не из приятных, но впечатля-
ющие. По крайней мере этот случай тоже прочно сидит в моей памяти (...).

2

Мне было десять лет, когда началась война - неожиданно не только для
детей, но и для многих взрослых.

Отец - тогда уже ректор университета - и мать остались в Ленинграде и
пережили (...) самое страшное время блокады.

Нас с братом вместе с другими многочисленными родственниками отца
в сентябре 1941 г. с последним эшелоном успели эвакуировать из города.
Под станцией Мга эшелон ночью бомбили немцы. Ехали мы в теплушках в
страшной тесноте, и когда началась бомбежка, то выбраться из вагона нам с
братом удалось лишь через верхнее узкое окошко. Снаружи было светло как
днем из-за осветительных ракет, рвались бомбы, все вокруг орало, толка-
лось, падало, поднималось и снова бежало к спасительному лесу. Там, при-
жавшись к земле, мы и переждали налет.

Оказалось, что бомбы попали в эшелон, и в течение нескольких часов
решался вопрос о дальнейшей его судьбе. Наконец было принято решение
продолжить попытку эвакуации. Вскоре после этого кольцо блокады вокруг
Ленинграда замкнулось.

Ехали мы долго, пока не добрались до Галича, где собрались все род-
ственники отца. Нас с братом поместили в интернат, и там мы провели не-
сколько месяцев. Потом в город прибыл начальник охраны Николая Алексе-
евича'; для наших семейств был выделен отдельный пассажирский вагон.
Мы отправились в длительное путешествие - в Свердловск. Вагон часто
подцепляли и отцепляли к различным составам, сутками мы простаивали в
железнодорожных тупиках. Запомнились в этом путешествии лишь отдель-
ные эпизоды: рождение сестры Ирины, простота нравов, царившая среди
едущих в эшелоне, разговоры с красноармейцами, едущими на фронт, кото-
рые в течение нескольких дней занимали в нашем вагоне купе; пистолет
начальника охраны - предмет нашего восхищения и зависти.

В Свердловске нас поселили в так называемом Доме правительства на
улице Восьмого Марта. Несколько дней мы жили довольно тесно (...).

Потом нам предоставили большую квартиру, где и разместились все наши
семьи.

Важное место в моей жизни в этом городе заняла улица, которой при-
надлежит решающее влияние на формирование моего характера, в то время
как семья и школа оставались явлениями второстепенными. Это и понятно,
ведь в отсутствие родителей я был предоставлен самому себе. Единствен-
ным, кто взял на себя какие-то слабые воспитательные функции по отноше-
нию ко мне, был старший брат, причем меры принуждения опять взяли верх

' Н. А. Вознесенский (1903 - 1950) - советский экономист, академик, видный
государственный и партийный деятель; дядя автора.
над мерами убеждения. Надо отдать ему должное, справлялся Лева с этой
новой ролью превосходно: эстафету мать передала в надежные руки.

Понимая, что превосходство брата временное, я с нетерпением ждал того
времени, когда вырасту. При этом подтвердилось, что дурные примеры за-
разительнее положительных: характер наших отношений с Левой я бессоз-
нательно переносил на отношения с младшими братьями, хотя времени для
этого катастрофически не хватало - дома я бывал главным образом ночью.
Следовательно, и взрослым родственникам нелегко было заниматься моим
воспитанием, тем более что у них были свои собственные дети. Короче го-
воря, я неизбежно выпадал из дружного детского коллектива нашей обшир-
ной квартиры-коммуны, а потому если кто-то из детей творил что-нибудь
предосудительное и при этом умел остаться в тени, то все шишки неизмен-
но доставались мне.

В Свердловске меня, как и всех детей, определили в школу. В первый же
день я подрался с одноклассником, чего раньше, «при маме», не делал ни-
когда. Я оказался «на высоте», чем способствовал некоторому самоутверж-
дению.

Первое время - по инерции и еще потому, что улица меня еще не вполне
засосала, - я учился на «отлично», был принят в пионеры, пел даже в каком-
то хоре, и создавалось впечатление, что меня ожидает блестящая перспекти-
ва благопристойного ученика.

Однако мечтам брата и родителей сбыться не удалось. Улица захватила
меня целиком и полностью, поэтому школе я уделял какое-то внимание лишь
в двух случаях: когда после очередного исключения меня восстанавливали
или когда наступали экзамены. В другое время я неделями пропускал заня-
тия. Как ни странно, я все же закончил в Свердловске третий, четвертый и
некоторую часть пятого класса.

Устные экзамены я сдавал следующим образом. Узнавал, какой предмет
на очереди, прятал учебник под рубашку, выходил к столу экзаменатора,
брал билет и садился за парту прямо напротив учителя. Начинались психо-
логические маневры. Я смотрел учителю прямо в глаза, выражая полную
уверенность в своих знаниях. Затем, понимая, что этого все-таки маловато,
я переводил целеустремленный взгляд на чистый лист бумаги передо мной
и, слегка прикрыв его рукой, принимался писать с самой серьезной миной.
Так как знания случались в голове не всегда, то, естественно, на бумагу на-
носился лишь узор из отдельных слов и крючков; потом я снова глядел учи-
телю в глаза, выражая теперь уже нетерпение изложить ему суть билета.
Ученики обычно не торопились отвечать: подготовленные старались рас-
сказать как можно больше, а не подготовленные всеми силами оттягивали
неприятный момент воздаяния. Короче говоря, те и другие действовали в
моих интересах. Наконец, поймав в очередной раз мой красноречивый взгляд,
учитель смотрел уже чуть виновато; я понимающе пожимал плечами... Пос-
ле этого учитель нередко поворачивался на стуле прямо к отвечающему. Вот
тут-то и наступало время ликвидировать пробелы в знаниях. Левой рукой
(правая небрежно держит ручку) я вынимал учебник, устраивал его на коле-
нях и в нижней части парты (чтобы в случае необходимости без рук от него
избавиться), открывал оглавление, находил нужную тему и, слегка откинув-
шись и потупив утомленный взор, переписывал то, что мне было необходи-
мо, одновременно держа под контролем учителя благодаря неплохому пери-
ферийному зрению. Затем следовала самая простая часть экзамена - остава-
лось пересказать основные положения учебника.

Естественно, учителя попадались в чем-то разные, хотя, к сожалению,
единодушные во мнении о моем отношении к учебе в течение года, поэтому
общую тактику порой приходилось совершенствовать. Но в целом за три
года я помню только единичные срывы. Например, я не сдал экзамен по
географии за пятый класс, потому что мне не успели передать учебник, ког-
да я «готовился».

Хотя учились мы тогда отдельно от девочек, это не слишком способ-
ствовало укреплению дисциплины. Так, особым шиком у нас считалось во
время урока исчезнуть из класса. В классной комнате в стене был неболь-
шой выступ и за ним находились окна. Мы незаметно подбирались к этому
выступу, а затем, выбрав момент, выпрыгивали в окно - благо, класс нахо-
дился на первом этаже.

Вспоминается и знаменательный дебош, который однажды устроил наш
класс. Во время перемены мы забаррикадировали двери партами, привали-
ли к ним доску и со шкафа съезжали по ней вниз. Другие в это время били
цветочные горшки и бросались землей, кто-то даже разбил стекло. Третьи
сломали еще один шкаф, сделали себе рейки и сражались друг с другом.
Стоял страшный шум, какое-то исступление охватило весь класс. Даже ма-
менькины сынки - отличники или, как мы их тогда называли, гогочки - и те
старались по мере своих слабых сил не ударить лицом в грязь. Отрезвление
стало наступать, когда директор школы с учителями попытались открыть
снаружи дверь. Кто-то из нас, еще не остывший, предложил прикрепить палку
над дверьми так, чтобы она спланировала на первого, кто войдет. Предложе-
ние было принято и осуществлено. Первым вошел директор, но, слава богу,
сумел увернуться от этого дьявольского орудия.

Дальше было не так интересно. Мы заранее знали вопросы, которые
нам зададут, но договориться о том, как каждый будет на них отвечать по-
одиночке, не успели. И действительно, вопрос директора школы о зачинщи-
ках дебоша, обращенный ко всему классу, остался без ответа. В ход пошел
старый как мир способ установить требуемое через «предателей»: всех по
одному заводили в кабинет директора. Метод этот, кстати сказать, эффекти-
вен в том случае, если кто-нибудь из допрашиваемых способен был выдать
товарищей уже до разговора с начальством. Такие несознательные нашлись
среди нас, и в результате несколько ребят, в том числе и я, были исключены.

Перед тем как осчастливить родное заведение, мы подкараулили одного
из «предателей» и жестоко избили его, причем били несколько человек од-
ного, и даже ногами. С запоздалым раскаянием вспоминаю чувство торже-
ствующего злорадства, охватившее меня в тот момент, как мы его поймали,
и животного сладострастия во время избиения - тогда же мы не задумались
о том, насколько правильно поступили. Несправедливость правосудия ощу-
щаешь особенно остро только тогда, когда самому случится побывать его
жертвой...

Знакомство с улицей мы начинали с проверки своего мужества, с само-
утверждения среди таких же пацанов.

Одной из любимых забав было объезжание трамваев, которые в то вре-
мя ходили с открытыми дверьми. Я весьма преуспел в этом виде «спорта»:
мог на большой скорости вскочить на подножку трамвая, а на ровном месте
даже на самой большой скорости соскочить на землю. Любили мы кататься
и на так называемом буфере - выступе у заднего вагона. Но высшим клас-
сом считалась езда между вагонами на решетке и особенно - спрыгивание с
нее.

Зимой наш интерес переключался на машины. Доставали коньки («сне-
гурочки»), прикрепляли их к валенкам с помощью веревок и палки, разжи-
вались длинной толстой проволокой с загнутым концом и поджидали на
поворотах дорог машины. Когда шофер снижал скорость, набрасывали крюк
на задний борт и весело мчались по улице... Было это весьма опасно не толь-
ко само по себе, но и из-за дурного характера шоферов и милиционеров.
Дело в том, что автомобильный транспорт тогда часто использовался для
перевозки ценных грузов. Воры использовали «наш» прием, забирались в
кузов и сбрасывали груз на дорогу, где «свои» люди его подбирали. Шофе-
ры были с нами безжалостны, не слишком интересуясь, что двигало нами в
таком опасном предприятии. Считалось, что лучше попасть в руки милици-
онеру, чем шоферу. Я это хорошо испытал на себе, когда шофер машины, за
которую я зацепил свой крюк, резко затормозил на мосту. Я, конечно, кинул-
ся наутек, но конек попал между досок, слабо запорошенных снегом. В ре-
зультате я лишился коньков, а приобрел здоровенные синяки. Бывали слу-
чаи и похуже, правда не со мной.

«Объезжали» мы и легковые машины, особенно летом, уцепившись сза-
ди за запасное колесо и пристроившись на бампере.

Я был очень горд тем, что за всю свою «спортивную карьеру» ни разу не
попался милиционерам, хотя случаев представлялось немало.

Были и «плодовые» похождения, подогреваемые риском встретиться с
собакой и соляным зарядом, а также прыжки с высоты, след об одном из
которых до сих пор украшает мою физиономию.

Во всех этих милых затеях больше всего в нашем кругу ценилось пер-
венство и презиралась трусость. Помню, один великовозрастный балбес
предложил нам показать фокус, который состоял в том, что на шею одевался
широкий ремень, а «фокусник» медленно сдавливал его на своей «жертве».
Я не знал физиологической стороны этого развлечения, но подозревал, что
это нечто похожее на удушение, хотя и не до конца. И действительно, маль-
чишка, который на это согласился, упал на траву, долго не шевелился, а по-
том ожил-таки, чем вызвал бурный восторг и восхищение всех зрителей.

По мере того как улица поглощала нас, невинные шалости нередко пре-
вращались в мелкое хулиганство. Особенно доставалось от нас взрослым, в
первую очередь - дворовой интеллигенции.

Самыми безобидными шутками были «гостевые». Забравшись на пос-
ледний, двенадцатый этаж нашей «колокольни» (в то время самого высоко-
го здания в городе), мы бегом спускались вниз, нажимая попутно на все звон-
ки. Когда это надоедало, придумывали более изощренные забавы. Находили
(то есть попросту срезали где-нибудь) толстую веревку, связывали ею ручки
противоположных дверей (двери открывались внутрь) и нажимали на оба
звонка. Тогда мы уже не убегали, а воочию наслаждались тщетными усили-
ями жильцов вырваться на площадку. Иногда попутно мы рисовали расхо-
жие лозунги на стенах - как писать, нас к тому времени уже научили в шко-
ле, а что писать - на улице.
Еще одним номером нашей «обязательной программы» были дымовые
шашки, которые мы подкладывали в урны в людных местах, например в
столовых. Пользовались успехом и рогатки, а еще стеклянные трубки, кото-
рыми мы разживались на химическом заводе.

В вечернее время любимым развлечением была игра в кошелек. Доста-
вали потрепанное портмоне, набивали его каким-нибудь сомнительным со-
держимым и залегали в кустах, выбросив кошелек на тротуар. Появлялся
взрослый прохожий («шкетов» мы отгоняли), замедлял шаги по мере при-
ближения к своему счастью, оглядывался по сторонам, наклонялся, тянул
руку, а кошелек все уползал и уползал. Наконец в результате проворного
движения портмоне обретало нового хозяина. Разочарование наступало так
быстро, что мы тотчас отходили на заранее подготовленные позиции (ко-
нечно, если жертва представляла собой опасность).

Хотя мы и были основательно подпорченными, но все же детьми, а по-
тому нам были не чужды и игры «нормальных» детей, вроде «казаков-раз-
бойников» и тому подобных, но в нашем репертуаре они занимали место
очень скромное (...).

Свердловск во время войны был крупным поставщиком военной про-
дукции и в победоносное окончание войны внес свой весомый вклад. Нем-
цы об этом, естественно, тоже были неплохо осведомлены, и в городе не
было недостатка в шпионах и диверсантах. С другой стороны, положение
Свердловска - города крупного, удаленного от непосредственных военных
действий и налетов авиации - привлекло в него множество спекулянтов,
воров, грабителей и тому подобных. Рассказывали, что и знаменитая до войны
банда «Черная кошка» орудовала в этом городе. Грабежи, убийства были в
то время в Свердловске довольно распространенными явлениями. Вечера-
ми люди предпочитали не ходить в одиночку, особенно по слабоосвещен-
ным улицам.

Мы, двенадцати-, тринадцатилетние дети улицы, находились под силь-
ным влиянием воровского мира, полноправного хозяина уличной жизни; все
сильнее мы начинали втягиваться в него. Правда, серьезно на нас эти люди
не смотрели, учитывая наш возраст, но нередко использовали в роли так
называемых шестерок.

Нашими кумирами были люди, отсидевшие в тюрьме, люди, которых
боялись многие порядочные взрослые и, уж конечно, мы сами. Помню сре-
ди них человека неопределенного возраста по кличке Чапай - очень малень-
кого роста, невзрачного, о котором рассказывали, что он несколько раз бе-
жал из тюрьмы «на ножах». Как-то раз он взял меня с собой за билетами в
кино. В кассе было очень много народу, и он пошел без очереди. Высокий и
хорошо одетый парень сделал ему замечание. Чапай, не вступая в спор, улу-
чил момент и всадил ему в бок нож. Это было так неожиданно, что только
спустя некоторое время люди обратили внимание на упавшего парня. После
этого я старался в кино ходить со своими одногодками...

Жестоким волчьим законам этого мира в какой-то степени и мы подра-
жали в своей компании. Так, обязательными считались сапоги («прахаря»),
в которых мы носили бритвы, а потом и финки; разговаривали мы между
собой только на «блатном» жаргоне. Однажды мы - несколько сопляков -
сидели на квартире у одного из наших «патронов» и, не желая упасть в его
глазах, пили водку. Захмелев, стали петь воровские, лагерные песни, вты-
кать ножи в пол и т. д. Тогда «шеф» определил нам всем под соответствую-
щее место, и очнулся я только спустя несколько часов на берегу пруда в
центре города. Так состоялось мое первое основательное знакомство с этим
живительным напитком, унесшим немало здоровья и жизней.

Но однажды наши «шефы» все же взяли нас на «дело» - «лепить ска-
чок», но не на «хату», а на склад. Отвели нам скромную роль стоять на «ата-
се» и принимать «товар» - прекрасные лыжи с настоящими креплениями.
Вышли мы после полуночи, нас расставили по местам, объяснили, что и как
делать в случае опасности. Склад находился на территории завода и примы-
кал к стене с колючей проволокой. Я стоял и дрожал от страха - по разным
причинам: первое «взрослое дело», неизвестность и так далее. Думаю, что
подобные чувства испытывал и мой напарник Славка. Прошло довольно
много времени, раздался условный сигнал, и с крыши сарая из-за забора в
снег полетела первая пара лыж.

Когда «дело» было успешно закончено, нам в порядке поощрения выда-
ли по паре лыж, предлагали и больше, но я отказался и, как показали даль-
нейшие события, поступил предусмотрительно. Пронеся лыжи мимо мили-
ционера, постоянно дежурившего в нашем подъезде, я поставил их в комна-
те, лег спать, предвкушая обновить их в горах на следующее утро. Но наут-
ро первым их обнаружил Лева, растолкал меня и спросил: «Откуда лыжи?»
Я сказал, что мне их подарили. В отличие от матери брат времени даром не
терял: оперативно прибил меня и приказал немедленно отнести обратно.
Глотая слезы, я взял свои честно заработанные лыжи, портфель (его прихо-
дилось брать каждый день, разыгрывая уход в школу), но, поскольку я не
мог отнести их в полном смысле слова обратно, то вернул «шефу», в очеред-
ной раз заслужив с его стороны презрение.

Все же обычно свои «дела» мы проделывали в нашей компании. Так, мы
решили, что нам необходимы деньги, и поставили своей целью добыть их.
Говоря по правде, они нам вовсе не были нужны, так как едой мы были
обеспечены дома, а зачастую и вовсе обходились без нее, новых вещей поку-
пать нам было нельзя по понятным причинам, в кино мы ходили бесплатно,
для чего был изобретен свой способ. (Кстати сказать, в кино мы ходили очень
часто. Я помню, что какой-то фильм о советской подводной лодке - кажется,
он назывался «Девятый перископ» - я посмотрел восемь раз, каждый раз
все сильнее восхищаясь героизмом моряков.) Так вот, способ на нашем язы-
ке назывался «протыриваться». Было это просто и в то же время не слиш-
ком. Обычно мы выбирали время, когда было больше всего народу (а филь-
мы военных лет пользовались исключительной популярностью), и пристра-
ивались за какой-нибудь фундаментальной фигурой (обычно это была жен-
щина), слившись с ней со спины, хоть и не настолько, чтобы «фигура» это
почувствовала. Составляя таким образом для контролера единое целое, мы
беспрепятственно проходили в зал. Я не помню случая, чтобы контролер
заметил раздвоение «фигуры», правда, сам я шел наверняка и, когда обста-
новка не была благоприятной, предпочитал перенести культпоход на другой
сеанс или даже день.

И все-таки деньги нам были нужны: во-первых, потому что мы видели,
какое значение придают им взрослые, во-вторых, марки приобретались не
только в обмен, но и за деньги и, в-третьих, деньги были необходимы нам,
чтобы на них играть и их «делать» по известной формуле Д - Д'. В этом
последнем я преуспевал довольно успешно, особенно в «пристеночек». В
отдельные моменты у меня бывало выигранной мелочи более чем на сто
рублей.

Однажды мой дворовый приятель Игорь Зубко - парнишка обычно весь-
ма тихий и скромный - предложил мне загнать на толкучке мамкины туфли,
выдвинув при этом совершенно железный аргумент, что у той туфель и так
много, пар пять под кроватью валяется. Действительно, если иметь столько
обуви, то, значит, все, кроме одной пары, не нужны, а если и нужны, то про-
пажа одной из них, конечно же, пройдет незаметно.

На толкучке мы быстро продали туфли за триста рублей, то есть раз в
пять-шесть дешевле обычного (в то время буханка хлеба «котировалась» на
толкучке в сто рублей, а килограмм масла, например, в тысячу рублей). Пос-
ле этого было решено, что Игорю держать деньги дома небезопасно, и я
припрятал их у себя, где они и находились до прихода с работы его матери.
Несмотря на изобилие обуви, мать сразу же обнаружила пропажу этой са-
мой несчастной пары, и вскоре вместе с плачущим Игорем они объявились
в нашей квартире. Я вернул деньги, и разгневанная женщина поволокла сына
домой выбивать из него существенную разницу между действительной це-
ной туфель и той жалкой суммой, на которую мы ее осчастливили. Впрочем,
в своей горькой судьбе в тот вечер Игорь не был одинок...

После этого случая подобный способ добывания денег, разумеется, от-
пал, как и мой коммерческий партнер.

Но и здесь выручила находчивость Славки. «Знаешь, - как-то сказал он
мне, - почему бы нам не продавать папиросы врассыпную? Другие-то про-
дают, а у моего отца папиросами все завалено». (Отец его был ответствен-
ным обкомовским работником.) Во время войны основным куревом была
махра, папиросы считались роскошью. Мы видели, что спекулянты торгуют
не пачками, а поштучно, что, видимо, было выгодней. Правда, и здесь покоя
им не давала вездесущая милиция.

И вот - вечер, мы стоим невдалеке друг от друга у кинотеатра и, зорко
оглядываясь по сторонам, сплавляем свой штучный товар по ценам, склады-
вающимся под влиянием спроса и предложения...

Окрыленные первой удачей, мы неоднократно повторяли наши «гешеф-
ты». Деньги плыли к нам в карманы если не рекой, то по крайней мере не-
прерывным ощутимым ручейком. Легкая нажива порождала легкомыслен-
ное же к ней отношение. Часто мы «делились» с нищими, ощущая себя круп-
ными меценатами; филантропия не была нашей главной целью, впрочем, ее
вообще не было. Как-то раз зимой в пургу мы возвращались домой с карма-
нами, полными денег, и устроили «танец с деньгами»: пригоршнями доста-
вали их из карманов и швыряли по ветру, сопровождая это хохотом и крив-
ляньем. Опустошенные и очень довольные собой, мы разошлись по домам -
рабочий день на этом закончился. Правда, скоро пришел конец и нашему
бизнесу.

Мы попали в облаву. Продавая летом у кинотеатра папиросы, вдруг ус-
лышали крик: «Атанда, легавые!» Положение было критическое: с одной
стороны - вход в кинотеатр, с другой - высокая стена, сзади - тоже стена, а
впереди - медленно наступающие милиционеры. Я выбрал среди них одно-
го - высокого грузного мужчину - и резко бросился прямо на него. Тот ши-
роко расставил руки и ноги, собираясь принять меня в свои объятия, но за
пару метров я сделал резкий финт вправо, милиционер метнулся влево, и я
прошмыгнул мимо него. Догонять меня было уже бесполезно. Я зашел к
Славке домой; дома его не оказалось, и с тяжелым предчувствием я вернул-
ся к себе.

Поздно вечером меня позвала тетка Мария Алексеевна, которой все уже
было известно. Оказалось, что Славку поймали, привели в милицию и по-
требовали, чтобы он назвал своего дружка, что тот и сделал. Сообщили на
работу моей тетке и его отцу.

Я стоял перед ней, опустив голову, слушал неприятные слова о том, что
я позорю нашу семью, отца, мать, что если у меня нет денег, то я должен был
только попросить у нее и т. д. Мне было стыдно не только оттого, что она
говорила правду, но и потому, что Мария Алексеевна нравилась мне больше
других родственников отца. Я всегда уважал ее за справедливость, доброту,
за преданность делу (нередко она работала по ночам), а потому слушать ее
тогда было особенно тяжело.

Так оборвался первый мой бизнес в жизни. Однако забыть о том, что
выдал меня друг (так мне по крайней мере казалось), я не смог, что сказа-
лось на наших с ним отношениях.

Было бы несправедливым, рассказывая о своей «пестрой» жизни в Сверд-
ловске, забывать о ее светлых моментах.

К ним прежде всего относится мое знакомство с Гризодубовой, которая
со своим внуком жила в нашем подъезде. Дочь ее, известная (...) летчица,
Герой Советского Союза, была на фронте. Она часто приглашала меня в го-
сти, кормила, рассказывала о дочери и настаивала, чтобы я тоже делился с
ней своим житьем-бытьем. В конце концов она уговорила меня поступать в
Суворовское училище, и только прорыв блокады Ленинграда и наш предпо-
лагаемый отъезд помешали исполнению этого плана.

Очень мне нравилась семья Крутиковых, прежде всего мои одногодки
Виталий и его сестра - мягкие, вежливые маленькие люди (...).

Несмотря на редкие посещения школы, я все же умудрился завести себе
приятеля и там. Сашка Бовин во многом был схож с Виталием (...). С моей
стороны эта «дружба» была меркантильной. Саша исправно посещал шко-
лу, был отличником, поэтому я навещал его, как правило, в тех случаях, ког-
да собирался наведаться в школу и когда мне было необходимо «свериться»
с его домашними заданиями.

Отец его работал в органах НКВД, об этом он как-то мне сказал, и боль-
ше мы к тому не возвращались.

Однажды зимой я засиделся у него допоздна. В квартире не было никого
из взрослых - только я, Саша и его сестра. Я уже собрался идти домой, как
вдруг Саша зарыдал и бросился в ванную. Ошарашенный его поведением, я
поплелся следом. Прошло еще некоторое время, пока он успокоился, и на
мои просьбы объяснить, в чем дело, после некоторого колебания и обеща-
ния, что я никому ничего не расскажу, показал мне записку на английском
языке. Языка мы не знали и прочитать записку не смогли; единственным
словом, которое мы смогли разобрать, было Ьоу, из чего мы заключили, что
речь идет о мальчишке. С его слов я узнал, что органами НКВД в городе
обнаружена шпионская организация. Ее предполагаемый резидент жил в
доме на самой окраине. Почти напротив этого дома с целью наблюдения
«пристроили» работника органов, связь с которым осуществлял связной. В
начале этой глухой улицы был небольшой мост через речку, и дней за десять
до того вечером у этого моста связной был убит. Отец Сашки решил на связь
послать своего сына. Я излагаю эту историю в таком виде, как она осталась
в моей памяти, представляя, сколько недоуменных и скептических вопросов
она может вызвать...

Несколько раз Саша успешно выполнял задание отца, но сегодня был
день особый - ему предстояло выйти на связь дважды. Днем, проходя по
мосту, он услышал щелчок фотоаппарата; он решил, что его засекли. Было
довольно много прохожих, и кто его сфотографировал, он не заметил. В тот
же день он где-то нашел записку. Дозвониться до отца Сашка не сумел.

Неожиданно для самого себя, без каких-либо предварительных расче-
тов в уме, я предложил ему пойти вместе. Не знаю, как бы я поступил в
такой ситуации теперь. Он приободрился, мы пришли к выводу, что нам
нужно захватить пистолет его отца, который лежал в столе, но обращаться с
ним мы не умели и сошлись на том, что ножи - дело куда более надежное.
Финка при мне была всегда, а Саша взял тяжелый отцовский кинжал.

По мере того как мы удалялись от людного и освещенного центрального
проспекта, решимость наша быстро таяла... И вот мы идем узкими темными
улочками, по обе стороны навалены огромные неприветливые сугробы, за
каждым нам мерещатся злонамеренные люди; в своих тонких детских руках
мы крепко сжимаем холодные ножи. Тогда они казались нам надежной за-
щитой, хотя достаточно было бы хорошего щелчка по лбу, чтобы вместе с
ножами мы оказались бы в сугробе.

Испытание было серьезное. Каждый шаг давался с трудом, хотя мысли
повернуть обратно ни разу не возникло. Мы шли молча, настороженно вгля-
дываясь в темноту выпученными от страха глазами, и за всю дорогу нам не
повстречалось ни единого человека. Потом показался мост, сердца наши едва
не разрывались. Саша сказал, чтобы я ждал его на этой стороне. Я встал в
стороне и видел, как он благополучно перешел мост и вошел во двор дома...

Я мало могу припомнить в моей жизни случаев, когда испытывал такую
бешеную радость, как в тот момент, когда мы снова вышли на центральный
проспект. Больше ни он, ни я в «операциях» не участвовали. То дело, по
словам Сашиного отца, закончилось «благополучно».

Чувство локтя воспитывалось и в таких массовых мероприятиях, как
драки камнями «улица на улицу». Памятный знак об одной из них я до сих
пор ношу на своем затылке (...).

3

После прорыва блокады в январе 1944 г. вместе с университетом в Ле-
нинград возвратились родители. В сентябре того же года вернулись и мы -
«свердловчане». Мать встречала нас на вокзале и со слезами на глазах бес-
престанно благодарила взрослых родственников за то, что они меня «сохра-
нили».

Первое время я, Валерий, Ирина и наши матери поселились вместе на
улице Чайковского в доме № 10 в квартире, где до нас, как нам сообщили,
проживал гроссмейстер М. Ботвинник. Мы - пацаны - этим очень горди-
лись.
Однако вскоре мы с матерью переехали на 16-ю линию Васильевского
острова, где нам дали небольшую комнату в коммунальной квартире, в ко-
торой, кроме нас, жили еще две семьи. Мать пошла работать секретарем
химического факультета в университете.

На другой день после переезда в Ленинград мать уже тащила меня за
руку в школу на 13-й линии. Там спросили, сколько я закончил классов, я
сказал - пять, и мне поверили (документы я с собой предусмотрительно не
захватил). Так в этой школе появился новый шестиклассник, не закончив-
ший, правда, пятого класса. Первое время я пытался применять в отноше-
нии учебы славный свердловский опыт, но вскоре понял, что жизнь суще-
ственно изменилась.

Как и в довоенное время, мать продолжала жесткий контроль за моей
учебой. Ни о каких недельных «каникулах» уже не могло быть и речи, а
вместе с тем и о беспечной халтуре при подготовке к экзаменам. Однако и
мать понимала, что я уже не тот, и прежних методов воспитания больше не
применяла. Впрочем, ее влияние на меня от этого не пострадало.

Мать решила заняться моим эстетическим воспитанием и каждое вос-
кресенье отправляла меня в Театр оперы и балета. Делалось это почти на-
сильно, и у меня возникло стойкое, непреходящее отвращение к тому и к
другому. Правда, желая подсластить пилюлю, мать брала два билета и посы-
лала со мной какую-то девочку; но привело это только к тому, что свое отно-
шение к опере и балету я перенес и на нее. Кроме того, мать считала, что я
должен знать второй язык, полагая, что один я уже знаю или буду знать не-
пременно. Года три меня безуспешно терзали репетиторы, но, к большому
сожалению, из английского языка я до сих пор знаю десяток слов и выраже-
ние «я тебя люблю».

В школе все предметы я разделил на две группы: к первой относились
те, к которым готовиться было не надо, а ко второй - наоборот, предметы
повышенной трудности: алгебра, физика, химия и т. д. Особого расположе-
ния удостоились история и география, потому что к ним можно было подго-
товиться за перемену. Такой сложный дифференцированный подход нагляд-
но отражался на моих оценках. Наконец по одной из «опальных» дисцип-
лин я получил переэкзаменовку. Мать хотела было нанять на лето репетито-
ра, но, посовещавшись с отцом, решила, что будет лучше, если я еще похо-
жу в шестой класс. Так я стал второгодником, и это обстоятельство до сих
пор служит излюбленным предметом шуток моих близких.

Впервые за шесть лет я начал вглядываться в лица учителей и даже на-
учился различать их; им тоже предстояли интересные наблюдения - мы слов-
но впервые заметили друг друга. Мне запомнились косые взгляды в мою
сторону Бориса Исаевича - учителя математики, нашей «классной дамы».
Человек неглупый, он, разумеется, знал о моих мелких проделках в школе,
видел мою лень, но все чувство воспитательского долга укладывалось у него
в тяжелый, мрачный взгляд. Был у нас и весьма занятный экспонат - ста-
ренькая учительница биологии, маленький прихрамывающий человечек, в
школьных кругах известный как «Семядоля». Отличительная черта ее ха-
рактера заключалась в огромном эмоциональном заряде злости, который она
и выплескивала на наши ученические головы на каждом занятии.

О большинстве учителей у меня осталось все же самое теплое чувство
как о людях, щедро наделявших нас знаниями, добротой, душевным тактом
и строгой любовью. Среди них наш завуч Дарья Михайловна, учительница
литературы и русского языка Вера Антоновна, учитель физкультуры и воен-
ного дела Юрий Михайлович, общий любимец, и многие другие.

Когда вспоминаешь учительницу черчения Валентину Петровну, жен-
щину уже немолодую, добрую и свой предмет знающую, то невольно дума-
ешь: насколько важно в педагогическом процессе правильное сочетание че-
ловечности и профессионализма. Черчением на ее уроках, как правило, за-
нимались три-четыре закоренелых отличника. Другие пели песни, играли в
карты или резвились как умели. Чего только ей не доставалось!..

В 1947 г. произошло памятное событие - меня в числе других школьни-
ков приняли в комсомол.

Очень сильно увлекался я в те годы футболом, волейболом и баскетбо-
лом. По этим видам спорта я входил в сборную команду не только школьно-
го, но и районного уровня. Вряд ли у меня были какие-то феноменальные
физические данные, а вот тренировались мы просто самозабвенно, в бук-
вальном смысле слова дневали и ночевали в спортивном зале, гоняли мячи,
пока от усталости не валились на маты. Спорт в то время был для меня тем
же самым, чем в Свердловске была улица, и любовь к нему я пронес через
всю жизнь.

В школе у нас подобралась теплая компания из четырех приятелей, про-
званная «семейством», главой которого был провозглашен Володя Иванов,
симпатичный, сообразительный - особенно когда дело касалось увеселе-
ний, - веселый и живой парень. Я исполнял роль «матери». Валя Крамарев -
«сын» - был примерно на голову выше «родителей», отличался добродуш-
ным, веселым нравом (...). Наконец, завершал «семейство» Володя Прозо-
ровский - «племянник», удачно объединявший в себе многие из немногих
добродетелей своей «родни». Впоследствии в качестве «друга семьи» к нам
присоединился Володя Иваницкий - личность, не понятая мной до конца и
до сих пор. Мы все вместе занимались спортом, ходили на танцы, играли в
карты и т. д. Учились все так себе, средне, несколько выделялся среди нас
Валентин.

Втроем (...) мы были в кино в клубе им. Орджоникидзе. Вовка во время
сеанса затеял с кем-то ссору. Я тоже бросил пару теплых слов в его под держ-
ку, чтобы дать понять противнику, что нас по крайней мере двое.

Сеанс закончился, мы двинулись к выходу, и тут нас окружила толпа
«ремесленников» (тогда так называли учащихся ПТУ). В то время среди них
было немало отъявленного хулиганья, ходившего с ножами, бляхами, брит-
вами, - с этой категорией учащихся предпочитали не связываться даже взрос-
лые. (В темноте Вовка не разобрал, с кем имеет дело, в противном же случае
он вряд ли полез бы на рожон.) В узком проходе на улицу наш «отец» резко
рванулся, расталкивая взрослых, выскочил первым и был таков.

Все внимание, естественно, оказалось сосредоточено на мне, и, как только
мы вышли на Большой проспект, меня оттеснили с тротуара в сторонку. Их
было человек двадцать. Валька попытался сказать что-то в мою защиту, но
ему красноречиво посоветовали убираться возможно скорей, и он послу-
шался. Ко мне подошел здоровенный парень в форме «ремесленника» и тоже
посоветовал бежать, пока это еще было возможно. Не знаю почему - види-
мо из-за того же упрямства, - я отказался. Окружив меня плотным кольцом,
«ремесленники» сняли ремни, намотали их на руки. Передо мной растяги-
вал удовольствие, очевидно, «главный». Я сжал между пальцев в кармане
пиджака бритву, потому что наивно полагал, что основную часть «беседы»
придется держать с ним. В это время сзади на мою голову обрушился пер-
вый удар металлической пряжки, потом удары посыпались со всех сторон
как град. Я прикрыл, насколько это было возможно, лицо и голову руками и
не двигался с места. Возможно, их удивило, что я не пытался бежать, а мо-
жет быть, они просто подустали - удары внезапно прекратились. Я ощупал
голову - мокрая... «Главный» опять взмахнул бляхой, но я успел ткнуть ему
в лицо кулак, левой рукой оттолкнул еще кого-то, получил несколько ударов
вдогонку, но все-таки вырвался из «окружения». И вот только тут я побежал,
вероятно ничуть не медленнее, чем это прежде сделал Вовка.

После этого наши отношения с Вовкой стали довольно прохладными,
хотя он все еще пытался мне что-то объяснить.

Очень хороши бывали вечеринки, особенно те, что устраивались в уз-
ком кругу на квартирах (говорили - «на хате»).

Нередко при этом мы изрядно напивались. Особенно памятным был
«бал» по поводу окончания седьмого класса. Собрались одни ребята, купи-
ли колбасы, по пол-литра водки на брата, наскоро расправились с тем и с
другим. Поиграли в волейбол в парке, а потом отправились на вечер в жен-
скую школу. Первым «сломался» и испортил празднество Вовка Прозоров-
ский, когда рухнул в большую лужу перед самой школой. Учитывая наше
состояние, нам пришлось долго вылавливать его оттуда.

Огромное удовольствие при этом получили девочки, которые, бросив
танцы, наблюдали за нами из окон. Когда Вовка был спасен, мы уже оказа-
лись в таком виде, что идти на вечер было по меньшей мере неразумно. Друж-
но взявшись под руки, мы устремились по Среднему проспекту к Кировско-
му дворцу, надеясь слегка отдохнуть в пышной зелени, его окружающей.

Проснулся я среди кустов; было муторно. Побродил немного, протрез-
вел окончательно и пошел домой... (...).

В 1946 г. демобилизовался из армии Лев; годом раньше он вступил в
партию. Он приехал в Ленинград, и отец уговорил его жить с ним. Брат экс-
терном закончил десятый класс вечерней школы (причем с медалью) и од-
новременно занимался на первом курсе экономического факультета ЛГУ.

Жили они в доме во дворе университета, изредка я навещал их. Отец,
как правило, справлялся о моих делах, а я распространяться о них не любил.
Однажды он обнял меня и спросил: «Что ж ты, сынок, так растешь плохо?
Может быть, питаешься плохо, а денег у тебя нет». Я ответил, что деньги у
меня есть, но отец заставил меня тогда взять двести рублей на «личные рас-
ходы». С тех пор он нередко давал мне деньги. У нас на 16-й линии за эти
годы он был всего раза два-три.

Много ярких и приятных воспоминаний осталось у меня от отдыха на
летней даче на 54-м километре Приморского шоссе. Красивый дом, который
до войны с финнами принадлежал дочери Маннергейма, с 1946 г. стал на-
шей дачей.

Обычно там жили Лев, я, Валерий, Ирина и их мать, Клавдия Николаев-
на, а также семья Марии Алексеевны. Напротив нашей дачи находился дом
отдыха университета, и поэтому летние каникулы получались особенно ин-
тересными, так как отдыхающие все время менялись - одни уезжали, вмес-
то них приезжали другие.
Внешне скромная природа Карельского перешейка обладает своей не-
повторимой суровой красотой. Эстетическая сторона явлений никогда до
того не имела для меня особого значения. Впоследствии мне приходи-
лось бывать во многих частях нашей страны, но нигде природа не каза-
лась мне такой прекрасной, как там, на перешейке, где она вызывала не
только восхищение, но и совсем новое чувство радости и восторга от
самой жизни.

К тому времени относится и мое знакомство с университетскими сту-
дентами - Игорем Горбачевым, Владимиром Хочинским и многими други-
ми интересными людьми. Игорь только начинал свою сценическую карьеру
- играл в художественной самодеятельности. Я слушал его всегда с удоволь-
ствием; мы вместе занимались спортом, вместе веселились на вечеринках,
отношения наши были вполне дружескими, насколько это было возможно,
учитывая разницу в возрасте. Как-то раз мы собирались отметить некоторое
знаменательное событие, а поскольку Игорь в это время был занят на сцене,
то ответственная задача по приобретению вина и водки легла на меня. Я
довольно быстро и успешно справился с ней, но в клуб пройти не мог. Игорь
из маленького окошка под крышей клуба выкинул мне веревку; один конец
ее он держал сам, к другому я привязывал бутылки. При этом мы весели-
лись и хохотали до упаду. Конечно, его расположение ко мне было связано и
с тем, что отец всегда создавал условия для творческих занятий и отдыха
всем одаренным студентам.

Однако иной раз моя дружба со студентами имела и нежелательные по-
следствия. Как-то отмечался юбилей университета, стояла страшная орга-
низационная суматоха, был праздничный концерт, обед и, конечно, буфет.
Это последнее-то меня и «сгубило». Вместе со старшими товарищами я сто-
ял возле стойки, у каждого из нас был налит полный стакан водки. Кто-то
уже собирался произнести «дежурный» тост, как вдруг на террасу взошли
гости во главе с отцом. Вся наша компания застыла со стаканами в руках в
томном ожидании дальнейшего хода событий, но отец так же размеренно
прошел мимо нас в столовую и только поздоровался с нами. Мы дружно
опрокинули стаканы и трусливо разошлись кто куда.

Этот праздничный день, когда университет, многие преподаватели, слу-
жащие (...) были награждены правительственными орденами и медалями,
вряд ли уже был для отца столь радостным. Я долго не шел домой, боясь
повстречаться с ним. Потом все же решился и нашел его сидящим в холле.
Отец подозвал меня и дал пощечину. Я сразу же убежал в лес и не вернулся,
пока не уехала его машина.

То был первый и последний раз, когда он ударил меня. Лев потом рас-
сказывал, что отец страшно переживал и долго не хотел уезжать, не дождав-
шись меня: даже самые умные люди, становясь родителями, вероятно, не-
сколько утрачивают трезвость ума. Если бы мне в этот день досталось и во
много раз больше, все равно мое чувство благоговения перед отцом нимало
бы не пострадало...

(...) и летом спорт отнимал у меня больше всего времени, особенно во-
лейбол.

Однажды на товарищеский матч к нам приехала команда из Келломяги
(теперь это Комарове). Тотчас разнесся слух, что в команде играет сам Руса-
нов - бывший игрок сборной страны. Я же входил в сборную команду наше-
го дома отдыха (мне было лет пятнадцать), и так как из-за своего небольшо-
го роста нападающим не стоял, то взял на себя роль «железного защитни-
ка». Русанова я до тех пор не видел, как он играет, не знал. Ему в то время
было лет сорок.

Началась игра. Я стоял на втором номере, Русанов с другой стороны
сетки на четвертом. Ему дали пас, он высоко прыгнул; все, в том числе и я,
рассчитывали, что удар будет «по ходу» - в зону пятого номера. И вдруг,
развернувшись в воздухе, он резко изменил траекторию полета мяча. В ре-
зультате мяч пошел прямо на меня; я к этому совершенно не был готов, у
меня даже руки были опущены. Удар пришелся по открытому лицу. Все
опешили; я, правда, на ногах устоял, но некоторое время не мог прийти в
себя и стоял, закрыв лицо руками. Первым ко мне подбежал Русанов: «Что
с тобой, сынок?» - «Ничего, - ответил я, - поехали дальше». Конечно, мы
тогда проиграли, фактически ему одному. Русанову мой ответ понравился,
и он пригласил меня играть за юношескую сборную университета, где сам
играл в мужской команде. Это был потрясающий игрок: бил одинаково силь-
но с обеих рук, при относительно невысоком росте (метр семьдесят три,
кажется) имел колоссальный подъем - рассказывали, что на одном из пер-
венств СССР до войны он перелетел через верхний край сетки; мощный
удар его не знал равных. Так, говорили, что он, подбросив себе мяч в зоне
третьего номера, пробивал дно соломенного стула, стоящего в той же зоне
на другой стороне сетки (впоследствии он это мне подтвердил). А его тех-
ника нападения! Блестящие так называемые русановские развороты, с од-
ним из которых я и познакомился, сводили на нет все усилия блокирую-
щих. Способность целиком отдаваться игре, буйный темперамент - все это
в совокупности дает лишь слабое представление о Русанове на площадке.
Я видел игру многих выдающихся волейболистов - за исключением, пожа-
луй, Чинилина, - но никто из них, даже современные игроки сборной ко-
манды страны, никто не может сравниться с этим потрясающим феноме-
ном - с Русановым.

4

Вскоре после юбилея университета начались интенсивные переговоры
с отцом о переводе его в Москву на должность министра просвещения
РСФСР. Насколько мне известно, отец не хотел расставаться с Ленинград-
ским университетом, с которым была связана фактически вся его сознатель-
ная жизнь. По признанию многочисленных очевидцев, никто не сделал для
университета столько, сколько удалось сделать ему, особенно во время бло-
кады и эвакуации в Саратове. Недаром студенты называли его «отцом». В
свое время один из них подошел к отцу и сказал: «Товарищ профессор, пос-
ле вашей лекции хочется взять дубину и идти громить буржуазию». С уни-
верситетом же было связано и становление его как ученого, внесшего круп-
ный вклад в развитие политической экономии. Несколько лет тому назад я
случайно познакомился с одной из его ранних статей, написанных в начале
1920-х гг.; поразила меня глубина исследования предмета, блестящее его
знание, строгий научный характер анализа, сама форма изложения. Неволь-
но я провел аналогию с самим собой - я ведь в двадцать лет был по сравне-
нию с ним совершеннейшим дикарем, слабомыслящим существом, лишь
приспосабливающимся к окружающим, пусть и нелегким, условиям.

Однако вскоре вопрос о новом назначении отца был решен, и, кажется, в
конце 1947 г. он с Левой переехал в Москву. Некоторое время спустя он при-
гласил к себе и меня, уговорил мать, и в январе 1949 г. она вновь плакала на
перроне вокзала, провожая меня в столицу.

Около месяца мы провели на старой квартире, а затем переехали в так
называемый дом правительства, расположенный неподалеку от Кремля у
Большого Каменного моста. Квартира была пятикомнатная, две комнаты
были в нашем с Левой распоряжении.

Меня зачислили в девятый класс, и с этим тоже связан особый случай.
Нужна была характеристика, и, естественно, о ней запросили ленинград-
скую школу, где я учился до того. За подписью все того же Бориса Исаевича
сей документ прислали в Москву. Прежде чем отдавать его в школу, с ним
познакомился не только отец, но и старший брат, который сказал мне, что
там, в частности, меня назвали трусом. Помню, что это меня взбесило, тем
более что у классного руководителя не было ни малейшего основания для
таких выводов. Можно было отметить, к примеру, что я ленив и хитер или
дурак, в конце концов, - все, что угодно, но только не это. Примечательно,
что тогда товарища, как говорится, поправили, и он незамедлительно изме-
нил свое мнение о моих морально-деловых качествах.

Учился в старших классах я вполне сносно. В аттестате у меня оказа-
лось всего три тройки, половину всех оценок составляли пятерки. Разумеет-
ся, жизнь и в этой школе была интересна и увлекательна, особенно когда
дело касалось развлечений: правда, «репертуар» не слишком отличался от
ленинградского.

Я продолжал увлеченно заниматься спортом. Самым большим моим
успехом в волейболе было зачисление в юношескую сборную Москвы. Ко-
манда у нас была неплохая: на первенстве города, например, мы выступали
в первой группе. Большинство игр мы проигрывали мастерам, но были и
победы (...).

За то короткое время, которое мы втроем прожили в Москве, не было
случая, чтобы отец отказывал в чем-нибудь нам с братом; можно сказать,
что у нас даже почти никогда не возникало каких-либо конфликтов (...).

1949 год - такой трагический для нашей семьи... Николай Алексеевич
был выведен из состава Политбюро и освобожден от всех занимаемых им
государственных должностей. Некоторое время после этого он жил на своей
даче, работая над крупной монографией «Политическая экономия комму-
низма».

Еще до этого, однажды, когда мы были в «Соснах», нас пригласили при-
ехать к нему на дачу. Он прислал за нами свою машину. Я вспомнил, что
своего дядю за всю жизнь видел раза два, когда он приезжал в Свердловск.
Родственные связи по линии отца вообще поддерживались в нашей семье
очень слабо.

Мы подъехали к высокому забору, нас пропустила охрана, и мы очути-
лись на огромной территории дачи. За ужином отец разговаривал с братом и
с его женой Марией Андреевной, красивой и, как мне показалось, строгой
дамой; Лев беседовал со старшей дочерью Николая Алексеевича Майей.
Поскольку собеседник из меня был неважный, то свое внимание я безраз-
дельно уделял напиткам, в богатом выборе стоявшим на столе. Это привлек-
ло внимание дяди, и он что-то заметил отцу. Улыбаясь, отец связал это как-
то с наследственностью, что, впрочем, ничуть не удовлетворило Николая
Алексеевича. После обеда мы перешли в другой дом, где смотрели иност-
ранные фильмы, переводила Мария Андреевна. Потом нас повели в (...) оран-
жерею, около часа гуляли мы и в парке, пока отец и Николай Алексеевич не
наговорились вполне. Кажется, это была последняя их встреча перед самы-
ми трагическими событиями в их жизни.

В середине лета того же года отца освободили от работы в министер-
стве. Мы жили тогда на даче в Кунцеве. Последние месяцы отец ходил оза-
боченный и молчаливый. За несколько дней до снятия его с должности он,
гуляя с Левой в саду, сказал ему:

-	Запомни, сынок, что твой отец ни перед партией, ни перед Родиной ни
в чем не провинился.

Если бы он и не сказал этого, думали бы мы так же - отец, мы верили,
был из тех людей, для которых измена идее равносильна смерти.

Затем отец уехал отдыхать на юг, где на второй день отдыха был аресто-
ван, так же как Николай Алексеевич и их сестра Мария Алексеевна, рабо-
тавшая в то время секретарем райкома партии в Ленинграде.

В ту памятную ночь к нам пришли с обыском, который продолжался до
утра. Ничего инкриминирующего, естественно, найдено не было. Вспоми-
наю, как один из «сотрудников», увидев иностранные ордена отца, спросил:
«Где он раздобыл такие штучки?» - на что я, не сдержавшись, ответил:
«Очень просто, он их заслужил». Было выражено также удивление, что у
нас дома не оказалось никаких драгоценностей.

Нам с братом оставили одну комнату, а остальные опечатали. Жили мы
главным образом тем, что продавали вещи, которые нам оставили.

Брат, учившийся тогда на четвертом курсе экономического факультета
МГУ, проделал поистине титаническую работу по спасению отца. Он рас-
сылал всем членам Политбюро (кроме Берии и Маленкова) и другим извес-
тным людям письма, в которых излагал свое и мое мнение об отце и просил
обеспечить объективное ведение следствия по его делу. Но не всякая, пусть
даже и титаническая, деятельность дает желаемый результат.

Часто мы ходили на Петровку в приемную КГБ, пытаясь что-либо уз-
нать о судьбе отца, но каждый раз новости ограничивались тем, что «след-
ствие идет».

Проснувшись однажды утром, брат сказал мне:

-	Знаешь, я видел сон, что 21 октября 1950 года в нашей жизни произой-
дет что-то исключительно важное. Наверное, освободят отца.

Мы не верили в вещие сны, но дату эту я запомнил. До нее оставалось
еще четырнадцать месяцев...

5

Шло время, я закончил десятый класс. Надо было решать, куда посту-
пать учиться дальше. Раньше родители в разговорах со мной иногда намека-
ли на Высшую дипломатическую школу, но это было вряд ли серьезно, а
если бы и было, то я, возможно, отказался бы от такой карьеры, потому что
был равнодушен к своему будущему. Я пребывал в состоянии той неопреде-
ленности, которая естественна для многих окончивших десятилетку.

Я сказал брату, что хотел бы попробовать поступить на юрфак в МГУ.
Он посоветовался со своими знакомыми, которые сошлись на том, что при
сложившихся условиях поступать мне туда нецелесообразно. Тем не менее
документы я подал. Меня вызвал председатель приемной комиссии и осто-
рожно заметил, что он тоже не советует мне поступать на юридический. Я
решил сдавать экзамены.

Из пяти экзаменов четыре были устными, и я получил по ним пятерки, а
по сочинению, в котором я был просто уверен, неожиданно схватил тройку.
Следовательно, я набрал двадцать три балла при чистом проходном балле
двадцать четыре. С большим трудом мне удалось достать свое сочинение, и,
просматривая его, я обратил внимание на две жирные пометки на полях про-
тив моих же исправлений. Догадываясь, что мое сочинение будет проверяться
особенно внимательно, в двух случаях, где буквы были недостаточно четко
написаны, я аккуратно исправил их, зачеркнув и поставив над ними новые.
За эти-то две «ошибки» я получил такую оценку, благодаря чему не добрал
одного балла. Преподаватель, которая работала в предметной комиссии по
русскому языку, сказала, что она читала мое сочинение и, на ее взгляд, и по
содержанию, и по грамматике оно было достойно высшей оценки. Правда,
тут же она попросила, чтобы я никому об этом не говорил.

Я не стал больше ни с кем спорить и забрал документы, усвоив, что
мнение старших не следует игнорировать. Единственный вуз в Москве, ко-
торый еще принимал документы, был Институт советской торговли. С неве-
селыми чувствами я снова сдал документы в это единственное, пожалуй,
учебное заведение, в котором при самых худших обстоятельствах учиться я
не рассчитывал.

На обратном пути на глаза мне попалось объявление, из которого следо-
вало, что прием продолжается и в финансовом институте. С большим тру-
дом я забрал свои несчастные документы из МИСТа, досдал математику в
финансовом и подал заявление на факультет... международных финансовых
отношений. Трудно сказать, что руководило мной при этом - подсознатель-
ная попытка реализовать мечты родителей или дух протеста против дискри-
минации на юрфаке.

Настал день прохождения мандатной комиссии. По полученным оцен-
кам я мог рассчитывать на зачисление в числе первых. Однако перед дверь-
ми кабинета ректора института ребята, с которыми я познакомился, смотре-
ли на это весьма скептически. Действительно, пессимисты нередко оказы-
вались правы. Не был зачислен, например, парень, который мальчишкой был
на оккупированной территории; другой имел неосторожность родиться в
Харбине и т. д. Настала моя очередь, я вошел в кабинет, где за длинным
узким столом сидело множество ответственных и полуответственных лю-
дей. Ректор института профессор Н. Н. Равинский внимательно посмотрел
на меня и сообщил, что принять меня на факультет МФО не может. Затем
подумал и, как будто что-то вспоминая, обронил:

-	Да, я знал Вашего отца. - Потом, оглянувшись на кого-то за столом,
уточнил: - Встречались в министерстве.

-	Вы не можете принять меня потому, что я полгода ел хлеб своего отца? -
спросил я.
Один из присутствующих, на которого ректор оглядывался, зло выкрик-
нул:

- Если ты так ставишь вопрос, то тебя нигде не примут!

Я обратился к ректору с просьбой зачислить меня на финансово-эконо-
мический факультет, если он найдет это возможным. На этом разговор со
мной был закончен.

В списке зачисленных в институт через несколько дней я нашел свою
фамилию.

Начались первые неповторимые дни учебы, знакомство с преподава-
телями и студентами. Не знаю почему, но группа выбрала меня комсор-
гом; кроме того, я сразу же был включен в сборную института по волей-
болу - здесь выбор был более оправдан. На лекции я ходил исправно, на
семинарах выступал одним из лучших, в общем, числился в неплохих
студентах.

Прошло чуть больше месяца, мне предложили собрать комсомольское
собрание группы. На повестке дня был один вопрос - освобождение меня от
обязанностей комсорга. Аргумента «надо» группе показалось недостаточ-
но. Претензий ко мне у группы не было, посыпались вопросы. Толково объяс-
нить, почему же «надо», не смог даже специально приглашенный предста-
витель райкома. Группа не согласилась. Через день опять было проведено
собрание, и опять с тем же результатом. Впоследствии я не раз с теплым
чувством вспоминал об этом, в общем-то незначительном событии, своеоб-
разном проявлении гражданского мужества.

Наступил день 20 октября 1950 года. Днем не случилось ничего особен-
ного, а ночью в дверь позвонили товарищи «из домоуправления». Предъя-
вив ордер, «домоправители» приступили к обыску, длившемуся несколько
часов. Я обратился к майору, которого запомнил еще с первого обыска: «По-
чему всех берут, а меня оставляют?» - на что он ответил: «Ты еще малень-
кий, подрасти, успеешь...». Лев был немного растерян, или мне только так
казалось; самому мне было весьма неловко. Мне захотелось его подбодрить,
и, когда его уводили, я бросил хрестоматийную фразу, в которую уже сам
мало верил:

- Если есть справедливость, мы ее добьемся.

На другой день я пошел в институт, а вечером (...) позвонила Майя,
дочь Николая Алексеевича, и весьма иносказательно, как ей казалось, со-
общила, что арестовали ее мать. Я «утешил» ее, что то же самое «получи-
лось» и с Левой, (...) и лег спать. Заснул. И вдруг словно меня электричес-
ким током ударило. Я вздрогнул и проснулся с абсолютно ясной головой.
Слышу шаги на лестнице. Звонок. Не спрашивая, открываю дверь. Крат-
кий диалог:

- Собирайся.

- Бумажка есть?

- Есть.

Собрал чемодан. Внизу нас ждала легковая машина. Я (...) сел на заднее
сиденье.

Сон оказался вещим, и в моей жизни начался новый этап.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

...Привезли меня на Лубянку, во внутреннюю тюрьму МГБ.

Ввели в камеру, приказали раздеться. Я смотрел, как тщательно, бук-
вально по сантиметру, прощупывали мою одежду.

- Снимай кальсоны!.. Нагнись! Больше! Еще больше!..

Исследовав все, что ему было положено исследовать, не найдя ничего
криминального, надзиратель разрешил мне выпрямиться. Потом он вышел
из камеры и вызвал дежурного офицера. Последний обещал посадить меня
в карцер, но, возможно, пожалел и отправил вместо этого в душ, где для
начала мне обрили голову, а затем приказали скрестить руки сзади и повели
по длинным коридорам. Неожиданно прозвучала команда «к стенке!» - мимо
меня кого-то провели. Меня удивила система сигнализации - щелканье язы-
ком сопровождающих. Надо отдать должное: система изоляции арестован-
ных была поставлена неплохо. За несколько месяцев, которые я провел в
московских тюрьмах, я не видел ни одного арестованного.

Несколько часов я провел в одиночке, затем снова шел по коридорам,
пока не очутился в комнате, сплошь заставленной какими-то аппаратами.
Приказали сесть, повернуться в одну сторону, затем в другую, встать и т. д.
Я с трудом понял, что меня фотографируют с разных позиций. Намазали
пальцы на руках какой-то дрянью и на многих листах запечатлели их отпе-
чатки. В другой комнате меня усадили за стол напротив офицера, который,
разглядывая меня, как археолог - только что найденный скелет динозавра,
долго что-то записывал. Мне это даже нравилось - сравнительно с томлени-
ем в одиночной камере. В конце концов стало ясно, что заполняется картоте-
ка моих внешних физических данных: глаз, носа, ушей и других известных
частей тела, которыми Бог наделил человека. На вопрос об «особых приме-
тах» я отвечал отрицательно, преступно скрыв от следственных органов
родимое пятно на левой стороне шеи и еще на одном месте, которое в карто-
теке почему-то даже не числилось. Скажу в свое оправдание, что вспомнил
об этом, уже будучи в камере.

Прошли сутки, и простодушное любопытство к тюрьме, которое я ис-
пытывал в первые часы своего пребывания в этом занятном заведении, уле-
тучилось с неожиданной быстротой. На третий день меня наконец-то вызва-
ли на допрос, посадили в угол комнаты, где солидный дядя задавал вопро-
сы, ответы на которые должен был бы знать заранее: фамилия, имя, отче-
ство, когда родился, кто бывал у нас дома, на даче и т. д. Затем я еще сутки
сторожил свою одиночку, размышляя, в частности, над тем, что выяснить
эти детали моей биографии можно было бы и в другой обстановке...

Ночью меня бросили на первый этап. Вывели во двор, посадили в «чер-
ный ворон», весьма занятно устроенный - он состоял из маленьких одино-
чек, в одну из которых даже я вместился с трудом. Сидеть пришлось согнув-
шись, но слева от меня в глазке для надзирателя поблескивало его недреман-
ное око.

Ехали мы, по-моему, несколько часов. Наконец машина остановилась,
открыли «мышеловку», и меня выпустили в тюремный двор. Это была ре-
жимная Лефортовская тюрьма. Меня поразила в ней радиальная система
коридоров и этажей с сетками между ними. На первом этаже с флагом стоял
охранник и, как регулировщик на перекрестке, махал своим инструментом,
распоряжаясь, очевидно, перемещением арестованных. Открыли камеру, я
вновь оказался в одиночке с железной кроватью, тумбочкой и «парашей».
Надзиратель загремел засовом, кинул тряпку и велел мне тереть кран «до
потери пульса». Пульс я, правда, не потерял, но кран потер.

Начались длинные, жуткие дни моего одиночного заключения в режим-
ной тюрьме.

Утром, часов в шесть-семь звучала команда «подъем!» - надо было
встать, заправить койку, и ложиться уже запрещалось. Давали завтрак - суп,
хлеб, чай. В обед к этому полагалась каша.

Один раз в день выводили на прогулку. Делалось это так: вызывали в
коридор, один надзиратель становился спереди, другой - сзади («руки на-
зад», разумеется), выводили во двор, разделенный на прогулочные боксы, в
один из которых загоняли. Площадь бокса составляла метров семь на семь.
Наверху на стыке нескольких боксов была сооружена площадка, на которой
дежурил охранник (надзиратель при этом неотрывно наблюдает в глазок
двери). Наконец, эту стройную пирамиду бдительности увенчивала вышка
с охранником. Невольно думалось: «Если я в девятнадцать лет представляю
такую опасность для государства, не успев совершить ничего антигосудар-
ственного, то что бы было со мной, если бы я действительно что-нибудь
совершил?..». Еще вспоминались аналогичные ситуации из патриотической
литературы, в которых жизнь политзаключенных по сравнению с режимом
Лефортовской тюрьмы казалась мне курортом. Минут двадцать-тридцать я
толкался из угла в угол в этом каменном мешке, а затем таким же порядком
меня водворяли обратно в камеру.

Но и это было ничто по сравнению с психологическим давлением оди-
ночки. Я никогда не думал прежде, что мозг так нуждается в обновлении
мыслей. На воле иногда приходило в голову, что не бывает минуты, чтобы
не думал о чем-то. Здесь же в первые дни я вспомнил всю свою короткую
жизнь, все немногочисленные анекдоты, которые знал, пропел все извест-
ные песни (разумеется, про себя), проделал все это несколько раз и вдруг
почувствовал страшную пустоту в голове, которая, как железный обруч, стала
давить на психику.

Прошла неделя, другая, месяц, начался второй - я понял, что если не най-
ду никакого занятия, то рискую сойти с ума. Тем более что соображение это
неоднократно подтверждалось: время от времени в тюрьме раздавались ду-
шераздирающие вопли, которые, правда, скоро обрывались. Особенно запом-
нились жуткие крики недалеко от моей камеры. Надзиратели стояли рядом с
дверью, и я понял из их разговоров, что «рехнулся» какой-то профессор...

Все же я придумал себе занятие: садился на кровать (что, слава Богу,
все-таки разрешалось) и плевал на стенку напротив, устраивая состязание
плевкам - какой из них первым стечет к полу. Эта забава меня некоторое
время здорово развлекала; но и она была довольно однообразной. Тогда меня
выручала пуговица, случайно не срезанная с моего пальто. Я оторвал ее и
устроил своеобразный баскетбол: большим пальцем одной руки нажимал
на ободок, пуговица прыгала, а задача состояла в том, чтобы попасть в «коль-
цо» из пальцев другой руки. Все это необходимо было проделывать между
ежеминутными появлениями в глазке надзирателя, совмещающего таким
образом свои прямые обязанности с обязанностями судьи в моей игре: если
бы я только перестал соблюдать регламент, то игра неминуемо и немедлен-
но была бы остановлена. Через несколько дней у меня сильно заболели паль-
цы, и я решил прекратить это развлечение. Для этого я сел несколько боком
к двери и перестал обращать внимание на глазок. За дверью воцарилась ти-
шина - за мной старательно наблюдали; так прошло минут пять, а потом
резко распахнулась дверь и в камеру ворвались несколько надзирателей во
главе с офицером. Я сделал вид, что меня застали врасплох. Выхватив пуго-
вицу, они все по очереди ее перещупали, понюхали и, порыскав по камере,
удалились. Это как-то приятно скрасило тот день.

Вновь пустота в голове стала физически подавлять меня. Я вызвал де-
журного офицера и сказал ему, что, во-первых, у меня есть деньги - как и
все вещи, они были сданы в камеру хранения - и что я бы хотел, чтобы мне
принесли курить; во-вторых, чтобы дали что-нибудь почитать; а в-третьих,
чтобы сказали в конце концов, в чем меня обвиняют. Первое желание мое
было удовлетворено, я самозабвенно предался курению. Затем мне принес-
ли книжку о приключениях некоего Жиля Блаза, проглотив которую я по-
чувствовал еще большую пустоту и тоску. Третье пожелание, очевидно, оказа-
лось тогда еще неисполнимым.

Подходил к концу второй месяц. Я чувствовал себя все хуже и хуже, как
вдруг меня вызвали на первый допрос.

Я сидел в углу на привинченной к полу табуретке. Передо мной заплыв-
шая жиром физиономия с полковничьими звездами, сосущая конфеты (бе-
рег свое здоровье - бросил курить, вероятно). Спросил мою фамилию. Я
назвал себя, физиономия удовлетворенно записала что-то; потом последо-
вали вопросы, разоблачающие мою подрывную деятельность: как зовут, когда
родился и т. д.

И вдруг я насторожился. Внизу, под комнатой, где мы находились, сквозь
толщу пола я услышал экспансивный разговор и узнал голос брата. То ли
заметное волнение выдало меня, то ли следователь сам был не промах, но
он вышел из комнаты и вскоре внизу воцарилась тишина: брата перевели в
другую комнату. Следователь вернулся (как потом выяснилось, это был стар-
ший следователь следственной части по особо важным делам полковник ГБ
Еломаев) и возобновил допрос. Из всего разнообразия вопросов, заданных
мне и не имеющих никакого отношения к моему пребыванию в тюрьме,
один только был «по делу»: меня спросили, почему я, зная о преступной
деятельности отца, не заявил на него. Я отвечал, что знал о многогранной
деятельности отца, но быть не может, чтобы она была преступной.

-	Но твой отец - преступник, враг народа! - заорал Еломаев.

-	Желаю быть каждому советскому человеку, члену партии таким, как
мой отец, - твердо заметил я в ответ.

Тогда следователь быстрыми шагами подошел ко мне и протянул бумагу.
- Читай.

В бумаге было сказано, что проведенным следствием установлено, что
мой отец виновен по указанным статьям закона (шел длинный список ста-
тей, под которые якобы подпадали действия отца) и что как враг народа он
приговаривается к расстрелу.

Только в камере дошел до меня в полной мере величайший трагизм слу-
чившегося: человек, отдавший всю свою жизнь служению интересам наро-
да, расстрелян как его враг. Я не знал тогда и не понимал многих вещей,
связанных с этой трагедией, коснувшейся не только нашей семьи, но и мно-
гих других, как не знал и о методах ведения следствия. Однако внутренне я
чувствовал, что мои переживания по сравнению с теми, что выпали на долю
отца и подобных ему, совершенно ничтожны.

Прошло еще около месяца. Я все глубже впадал в состояние какого-то
идиотского забытья.

Однажды за мной пришли и провели к новому полковнику в маленькую
комнатку. «Прочитай и распишись», - сказал он мне. Из очередной бумажки
я узнал, что Особое совещание при МГБ СССР под председательством ми-
нистра Абакумова признало меня виновным по статье 58-1 «А» и пригово-
рило меня к восьми годам заключения с содержанием в лагерях особого ре-
жима. «А зачем нужна моя подпись?» - «А ты распишись, что знаешь». Так,
одну из своих первых подписей в жизни - а может быть, и самую первую -
я поставил под собственным приговором. Впоследствии мне объяснили, что
моя подпись под ним означала не то, что я «знаю», а то, что я согласен с ним.
Утешает то, что практически значения мои согласие или несогласие не имели.

Сидя в камере, я думал: неужели скоро увижу людей, буду жить с ними,
работать, что-то наконец делать - ведь не так важно что... Неужели я расста-
юсь со своей каменной могилой?..

Через несколько дней меня этапировали. Везли по вечерней Москве, на
этот раз в демократичном «воронке». Через решетку я жадно всматривался
в московские улицы, смеющихся людей, женщин, огни рекламы...

На вокзале меня загнали в «столыпинский» вагон - опять в одиночку за
железную решетку, с особой охраной. Рядом в камерах располагались быто-
вики: воры, спекулянты, убийцы, мародеры. Делая у них перекличку, надзи-
ратель спрашивал о сроках заключения. Слышалось: «Год, два, четыре, пять»,
не больше. Как я завидовал этим подонкам!..

Мне выдали сухой паек - пару буханок хлеба и одну рыбину, правда, на
какой срок, я не знал и, как только тронулся поезд, почти сразу все съел, а
кость от рыбы закинул под нижние нары. Уже на следующий день я пожалел
об этом: хотелось есть, причем так, что, когда наступила ночь, я даже не мог
уснуть. Но и это были «цветочки»; утром на вторые сутки пути начался уже
настоящий голод: я отыскал под нарами в пыли и грязи легкомысленно бро-
шенную кость и, едва не визжа от радости, раздробил ее зубами и высосал.
Всю дорогу у меня не возникло никакой другой мысли, кроме как о хлебе,
именно о хлебе, а не о курицах, индюшках, картошке и т. п. Его величество
Хлеб настолько прочно засел в мозгу, что к концу трегьих суток я вызвал
начальника охраны и попросил его из тех денег, что должны были оставать-
ся среди моих вещей, купить хлеба. Он вернулся через некоторое время и
дал мне полбуханки хлеба, которую я сожрал - вот честное слово, сожрал! -
как мне тогда показалось, секунды за три. Не помню, стоял ли в то время
вагон на какой-нибудь станции или был в пути; не знаю, купил ли он этот
хлеб или нет. Думаю, что просто пожалел меня и дал часть того, что имел
сам или охрана.

Мы остановились на какой-то большой станции, наш вагон отцепили,
мне приказали выйти. Посадили в персональный «ворон» и повезли по боль-
шому заснеженному городу. Оказалось, что это был Киров.

В тюрьме я снова угодил в одиночку. Зашел надзиратель и распорядился
вымыть в камере пол, на что я с радостью согласился.
В конце концов меня довезли до Воркуты и прямо из вагона пересадили
в открытую бричку. Кроме возницы в форме, со мной сел веселый майор.
Речь его заключалась главным образом в непрерывном мате, в котором уга-
дывались нотки юмора. Мы ехали мимо зон, опутанных колючей проволо-
кой, с вышками, с часовыми, пока не остановились возле одного из лагерей.
Майор весело сказал: «Ну, вот твой дом на восемь лет», - на что я ответил:
«Может быть, я и раньше с ним распрощаюсь».

В осеннем пальто и с чемоданом я вступил в свой первый лагерь.

2

Меня провели к начальнику лагеря и главному «куму» - старшему опер-
уполномоченному. Должность и фамилию последнего я даже запомнил -
это был капитан Воронин, мрачный мужчина, гроза заключенных. Офицеры
с интересом разглядывали меня (и неудивительно - фамилия-то была извест-
ная), о чем-то меня порасспросили. Правда, практически ничего из того, что
им было интересно, я не знал. Видимо, бумаги мои задерживались, и меня
решили в лагерь пока не выпускать, а упрятать в БУР - барак усиленного
режима, говоря проще - в лагерную тюрьму. Сопровождал меня офицер;
было темно, мела пурга. Мимо нас протянулась сгорбленная фигура в телог-
рейке и бушлате (та же длинная телогрейка, только с матерчатым воротни-
ком). Не удержавшись, я спросил у офицера, кто это был.

- Каторжанин... - равнодушно отвечал тот.

«Неужели я на каторге?!» - мелькнула отчаянная мысль.

В БУРе меня загнали в одиночку - грязную маленькую камеру, жарко
натопленную. Наверху в углу тусклым пятном мерцала лампочка. Мне пред-
ложили чаю, принесли большую кружку. Я присел на нары, но так как чай
был горячий, поставил его рядом поостыть. Когда через несколько минут я
взял кружку и сделал глоток, то почувствовал во рту что-то живое. Оказа-
лось - клоп. Меня передернуло от отвращения; внимательно осмотрев сте-
ны, я увидел полчища жирных кровавых клопов, деловито расхаживающих
вверх и вниз и даже по потолку. Было их так много, что вступать в борьбу
казалось совершенно бессмысленно. Насекомые гроздями сыпались с по-
толка, летели, кружась, перед глазами... Чай я решил все же выпить и, выло-
вив несколько штук из кружки, успешно с ним справился.

Ночь я провел в какой-то полудреме, полусне, полубодрствовании. Я
был доволен, что попал в лагерь; наконец-то, думалось мне, я начну отбы-
вать свой восьмилетний срок; буду работать как бешеный, чтобы заслужить
досрочное освобождение. А если даже досрочно освободиться и не удастся,
то все равно в двадцать семь выйду на свободу, поступлю в институт и в
тридцать один получу высшее образование.

Утром меня разбудил громкий шум: заключенные собирались на рабо-
ту. Я услышал такой мат, по сравнению с которым все, что мне было извест-
но еще по воле, было детским лепетом. Ни одно предложение, ни одно сло-
во не обходилось без мрачных метафор и эпитетов; в обычном предложении
слов становилось в три-пять раз больше, и для того, чтобы уловить в нем
основной практический смысл, требовался определенный навык. Речь, ко-
торую я услышал по пробуждении, отличалась потрясающим цинизмом,
своей политической направленностью и даже юмором.
Меня вновь отвели к начальству, где было решено в шахту меня пока не
отправлять, а определить на работу в баню, что находилась в жилой зоне. Я
просил, чтобы мне все же объяснили, как классифицировано мое преступ-
ление. Начальник спецчасти - милая приятная женщина - сказала, что я осуж-
ден по статье 58 - измена Родине. Я уточнил: «Значит, я - изменник Роди-
не?» - «Да»,- подтвердила она, чуть улыбнувшись. Удовлетворенного отве-
том, меня повели в баню. Когда мы проходили по лагерю, на меня с любо-
пытством глазели заключенные, я, в свою очередь, - на них; меня поразило
обилие номеров, пришитых и намалеванных на их одежде: у каторжан но-
мера были на спине, на шапке и на бедре, а у заключенных, к которым при-
надлежал и я, - на левом рукаве и на правом бедре.

Меня привели в комнату заведующего баней Ивана Васильевича Само-
хвалова - маленького плотного человека с хитрыми бегающими глазками,
обладающими способностью к мгновенным метаморфозам: от выражения
властного до угодливого и преданного. Принял он меня хорошо, из каптер-
ки принесли лагерное обмундирование, нарисовали на нем мой номер. От-
ныне я стал полноправным заключенным - зеком, и номер 1А-101 сопро-
вождал меня с тех пор всюду, даже на кровати была прибита дощечка с его
изображением.

Прибытие нового человека - тем более с воли - всегда событие в лагере
с его отупляющей однообразной жизнью. Весть о моем прибытии облетела
многотысячный лагерь с массой удивительных, порой даже фантастических
подробностей.

Впервые за несколько месяцев я лег спать в белье, а не в пальто.

На следующий день Иван Васильевич весьма подробно расспрашивал
меня о моей жизни, отношениях с отцом и т. д., намекая одновременно на
трудности лагерной жизни. Сам он получил срок за сотрудничество с окку-
пантами - был бургомистром.

Меня отвели к первому рабочему месту в моей жизни - в гладильную -
и поставили на один из самых ответственных участков - складывать выгла-
женные кальсоны и рубашки. У меня обнаружилось несколько «коллег».
Именно здесь начались мои многочисленные знакомства с каторжанами и
зеками, с их трагическими судьбами, нередко отражавшими следственный
и судебный произвол. Из работавших вместе со мной в гладильной мне за-
помнился Василий Лиховидов - высокий, интересный, с интеллигентным
лицом мужчина, фамилия которого на редкость соответствовала его жизни.
Войну он начал офицером Красной Армии, участвовал во многих боях, в
одном был тяжело ранен и в бессознательном состоянии попал в плен. То,
что проделывали фашисты с пленными, является ярким отражением их иде-
ологии и политики, кошмарнейшей из всех существовавших и существую-
щих. В лагерях они создали не только изощренную садистскую систему
психологического надругательства над пленными, но и фактически созда-
вали условия для полного их физического истребления. Нельзя без содро-
гания было слушать рассказы о зверствах и лишениях, выпавших на долю
этих несчастных людей. Были, например, случаи, когда для того, чтобы
выжить, пленные собирали горстями вшей с тела, давили их в кружке и
пили кровь...

В концентрационные лагеря приезжали вербовщики для армии генера-
ла Власова. Конечно, разными мотивами руководствовались те люди, кото-
рые откликались на эти призывы, но одним из них было стремление выр-
ваться из нечеловеческих условий содержания в плену.

В один из таких приездов согласился вступить в армию Власова и Лихо-
видов. Несколько месяцев он служил в агитационной части, а после оконча-
ния войны попал в лагеря для интернированных, где было много и русских
- бывших военнопленных.

Приезжали советские представители, нередко седые заслуженные люди,
звали вернуться на Родину-мать, обещая не применять к ним никаких реп-
рессий. Призывы не проходили даром: многие тысячи русских возвратились.
В Одессе, куда прибывали пароходы, в порту их ждали автоматчики...

Лиховидову срок был определен в двадцать пять лет каторжных работ.

За нумерованными одеждами и равновеликими сроками стояли разные
люди с далеко не одинаковыми заслугами перед государством и преступле-
ниями против него. Безжалостный нож гильотины рубил, вовсе не считаясь
с этим обстоятельством. Минимальный срок каторжных работ был опреде-
лен в пятнадцать лет, максимальный - в двадцать пять. В эту «вилку» уме-
щались все: и бывший гестаповец, принимавший участие в массовых убий-
ствах в еврейском гетто, мужик, спросонья сунувший кринку молока банде-
ровцам, горожанин, в порядке разовой мобилизации пару часов патрулиро-
вавший улицы оккупированного города, не вполне понимавший, с какого
конца стреляет его винтовка... Все эти люди считались изменниками Роди-
ны, и расправлялась с ними все та же пятьдесят восьмая статья. Это всеоб-
щее равенство перед законом, такое внешне заманчивое, приводило к не-
слыханному произволу, к вопиющей несправедливости в определении меры
наказания.

Честно говоря, мне было даже неудобно за свой срок - восемь лет. «Та-
кой срок, - говорили мне, - можно на параше пересидеть». Впоследствии
оказалось, что все было как раз наоборот. Каторжанин, отсидев срок, мог
надеяться на освобождение. Я же, осужденный Особым совещанием - «трой-
кой», как его называли, - такой надежды не имел. Было много случаев, когда
людей, осужденных таким же образом и отбывших свой срок, приглашали к
оперу лагеря и просили «расписаться еще на десять лет».

Я в то время был, кажется, самым молодым среди зеков в этом лагере.
Наверное, потому вначале ко мне все отнеслись очень неплохо.

«Ты не отчаивайся, сынок, что не закончил института, - говорил мне
пожилой каторжанин, - здесь пройдешь академию жизни». Я думал: «Какая
тут, к дьяволу, академия, когда каждый день одно и то же. Работа, жратва,
нары - вот и все». Впоследствии я понял, в чем он был прав: за внешней
простотой, одуряющей размеренностью заключения скрывалась яростная,
глухая, ожесточенная борьба не только за саму жизнь, но и за место под
солнцем в этой странной жизни.

Я попал в лагеря в то время, когда жизнь в них была, по выражению
старожилов, «курортом» по сравнению с 1944—1948 гг. - периодом форси-
рованного освоения Воркутинского угольного бассейна силами заключен-
ных. Люди в те годы гибли как мухи, хотя, говорили, жратва была даже луч-
ше нынешней. Связано это было главным образом с произволом, творив-
шимся в лагерях, и с безраздельным господством в них «блатного мира».

Железная дисциплина, неписаный воровской «кодекс», иерархия внут-
ренней власти, верховенство «королей» с их охраной, ножи и кастеты, в то
время как даже надзиратели не имели права носить оружие в зоне, незауряд-
ная, отчаянная смелость и жестокость - вот то, что успешно обеспечивало
привилегированное положение «бытовиков» в лагерях. Жизнь человека, как
говорили, ничего не стоила: убивали за самокрутку махорки и в худшем слу-
чае расплачивались за убийство несколькими сутками изолятора. Причем,
чтобы распрощаться с жизнью, совсем не обязательно было что-то совер-
шить. Иногда было достаточно быть проигранным в карты (особым шиком
считалось играть на жизнь вольнонаемных: надзирателей, офицеров и даже
начальников лагерей; не отдавшего свой «долг» самого ждала смерть).

Вместе с тем постоянные распри, поножовщина между «суками», «во-
рами в законе», работавшими нередко по заданиям администрации лагеря, и
«честнягами» - ворами, соблюдающими свой «кодекс», ослабляли в целом
нерушимое воровское лагерное «товарищество». Один вор, говоря о междо-
усобице в их среде, сказал мне, что это предвидел еще Ленин, отметивший,
якобы, что «воровской мир сам себя уничтожит». Когда я спросил этого «ин-
теллектуала». стал бы он воровать, если бы материальные условия жизни
позволяли всем жить в полном достатке, он ответил: «Конечно, при любом
строе и в любых условиях».

После грандиозной резни среди воров в 1948 г. в бухту Ванина был от-
правлен большой этап, и в Воркутинских лагерях стало значительно спо-
койнее, однако не настолько, чтобы это как-то ощутимо покачнуло господ-
ство этой категории заключенных среди всех прочих, тем более что к ним
постоянно прибывало пополнение с воли. Хотя политические на зоне были
отделены от «бытовиков», но на практике ограбление, скажем, ларька, при-
надлежащего воинской части, или убийство с целью ограбления военнослу-
жащего в то время квалифицировалось как преступление политическое.

Основную массу политических заключенных в лагерях составляли ма-
лообразованные люди из сельской местности, попавшие туда не по идей-
ным разногласиям с Советской властью, а волею судеб военного времени (за
исключением, пожалуй, прибалтов). Интеллигенция - по крайней мере у
нас - была представлена незначительной группкой людей; печально вспом-
нить, что эти люди с точки зрения нравственности нередко вели себя значи-
тельно непорядочнее так называемых простых мужиков. В основном из ин-
теллигенции формировалась лагерная «придурня» - лица, работающие в
жилой зоне в различных вспомогательных службах (в бухгалтерии лагеря,
каптерках, магазинах, банях, ОКСах, культурно-воспитательной части (КВЧ),
библиотеках и т. д.). При этом многие «придурки» были и лагерными «сту-
качами» - своеобразной агентурой администрации, за исключением, пожа-
луй, административно-технического персонала шахт. В какой-то степени это
касалось даже известных художников, музыкантов, артистов и т. д.

Говоря об артистах, я невольно вспомнил, как в первые месяцы, не зная
законов лагерной жизни, я согласился участвовать в самодеятельности, и
так как женщин не было, а я был еще весьма юным шкетом, то меня попро-
сили сыграть роль одной дамы. Я, естественно, отказывался, но в конце кон-
цов согласился. Был на нескольких репетициях, даже не генеральной. По-
том мне кто-то сказал, что дам на зоне играют обычно педерасты, и служе-
ние искусству я на этом прекратил.

Самое гнусное событие, о котором я до сих пор вспоминаю с чувством
стыда, произошло тоже примерно в это время. Мы познакомились с земля-
ком, бывшим партийным работником, который проходил по известному «ле-
нинградскому делу», в результате которого были уничтожены лучшие руко-
водящие кадры города. Этот человек, сам по себе вполне приличный, посо-
ветовал мне написать жалобу на незаконное заключение, и я, находясь еще
во многом под впечатлениями «вольной жизни», в частности, веря в спра-
ведливость, в то, что мой честный труд откроет дорогу к досрочному осво-
бождению, согласился. С его помощью я написал жалобу, в которой излагал
суть дела с омерзительной фразой в заключении о своем желании честно
трудиться, чтобы искупить вину, если уж считается, что я действительно в
чем-то виноват. Таких жалоб в течение года я написал штук пять (правда, в
последних не распространялся уже о моих желаниях, а писал в более резкой
форме, что не виноват, родившись сыном своего отца). На мои жалобы при-
ходили стандартные ответы, из которых следовало, что осужден я совер-
шенно справедливо. Тогда очень многие писали жалобы и неизменно полу-
чали на них подобные ответы. В конце концов я бросил это неблагодарное
дело и в дальнейшем уже никогда и никуда не обращался.

Тогда же я познакомился и с другими интересными людьми. Одним из
них был пожилой американский еврей, проживший несколько десятков лет
в США и переехавший в СССР перед войной. До своего ареста он работал
корреспондентом ТАСС. Как-то я спросил его, действительно ли в Америке
существует сегрегация. Он подтвердил это, сказав, что она составляет одну
из негативных черт жизни в Америке. Правда, заметил он, причиной тому
служат исторические обстоятельства и специфический неприятный запах,
который якобы исходит от кожи негров.

Рассказывал он много интересного и для меня нового (например, о сек-
суальной революции и проституции).

Занятным человеком оказался и Костя Тамбилов - заведующий веще-
вой камерой хранения. Веселый, общительный, знающий массу интересно-
го, он был для меня настоящим кладезем знаний. Во время оккупации он
жил в Одессе, содержал ресторан, был в приятельских отношениях с Ле-
щенко, получившим впоследствии, как и он, срок за сотрудничество с фа-
шистами. Почти каждый вечер у него собирались приятели; разговорами
дело не ограничивалось: как правило, у него курили опиум-анашу (или, как
говорили в лагере, «план»), «Баш» анаши стоил в лагере пятьдесят рублей -
деньги немалые, так как в то время за работу в лагере еще не платили; прав-
да, и достать «план» было делом нелегким. В его-то компании и я впервые
попробовал опиум, хотя и не привязался к этой заразе. Садились кругом,
делалась одна большая самокрутка махорки, перемешанной с «планом», и,
поочередно затягиваясь, передавали ее друг другу. На меня опиум действо-
вал своеобразно (может быть, именно потому, что я серьезно не пристрас-
тился к нему): не тянуло, как других, на еду, и веселья особенного не ощу-
щалось, зато голову дурманило, как от водки.

Благодаря этим знакомствам мало-помалу для меня прояснялся мрач-
ный «кодекс» законов лагерной жизни.

3

В первые же дни пребывания в лагере я написал две открытки: одну -
Ирине в Ленинград с просьбой узнать, что с матерью, а другую, разумеется,
Тане (любимой девушке автора. - Л.В.). Ей я написал, чтобы она меня не
ждала, так как из заключения я никогда не выйду, и жила бы так, как считает
нужным; чтобы она мне не писала - я отвечать не буду. Последнее решение
не было скоропалительным - воспоминания о наших отношениях в услови-
ях лагеря особого режима тяжелым грузом давили на сердце. Послал я от-
крытки не по почте, а «левым» путем, через вольнонаемных.

Примерно через месяц от Иры пришел ответ. Она писала, что была у нас
на 16-й линии, из чего я понял, что мать тоже арестована. Я был очень благо-
дарен сестре - для того, чтобы написать в то время «врагу народа», надо
было иметь настоящее мужество (...).

В бане я проработал месяца полтора и мог бы, вероятно, работать и даль-
ше, если бы не мой дурацкий характер.

К тому времени я уже знал, что Иван Васильевич - провокатор номер
один в лагере. Как-то мы повздорили с ним из-за ерунды, и старое раздраже-
ние против него дало себя знать: разговор закончился для него весьма пла-
чевно. Он, в свою очередь, тотчас же пожаловался начальству. На этот раз
меня не посадили, но списали на работу в шахту (тем более что при комис-
совке - медицинском осмотре - мне дали шахтерскую категорию). Так я
распрощался с самым «блатным» местом в лагере.

4

Благодаря нарядчикам - людям, от которых многое зависело в лагере, -
направили меня не в шахтерскую бригаду, а в электроцех. Фактически я был
подсобным рабочим, так как в электротехнике разбирался меньше даже, чем
в вопросах юридических.

Получив шахтерское обмундирование, осветительный аккумулятор - тя-
желую железную «бутылку» с загнутой ручкой, я впервые в своей жизни
спустился в шахту. Перед входом с эстакады нас обыскали - нет ли махорки:
шахта была в категории взрывоопасных, потом мы вошли в клеть, и она
ухнула в бездну. Наша шахта - «Капитальная» - имела несколько горизон-
тов, с первого на второй по уклону ходили два железных вагончика.

Моя задача была в том, чтобы таскать кабели - толстенные тяжелые «киш-
ки» сантиметров по семь-восемь в диаметре. Работа осложнялась тем, что
выполнять ее приходилось в отработанных пластах, закрытых для других,
где не было вентиляции и все пространство было заполнено метаном - ядо-
витым взрывоопасным газом. Эту работу я никогда не забуду. Снимать кабе-
ли в этих местах приходилось иногда по пояс, а то и по грудь в вонючей
воде, в густом тумане. Если это была и не адская работа, то по крайней мере
очень к ней близкая. Я отработал там, кажется, месяца полтора. Как-то раз
меня встретил знакомый нарядчик и спросил: «Ну как, пацан, дела?» Я ска-
зал - хреново, уж больно тяжелым оказалось электричество. Он засмеялся,
и вскоре меня перевели на телефонную связь, где провода были потоньше,
да и работа почище.

Там я работал недолго, но исправно. На «Капитальной» я не халтурил
на любой работе, все еще надеясь на досрочное освобождение.

Затем я попал к маркшейдерам, таскал теодолит и разноцветную линей-
ку, не особенно, правда, понимая назначение того и другого.
Из маркшейдеров меня перебросили в службу движения, где я помогал
стволовому «качать» груз и порожняк, а затем стал кондуктором. В этой служ-
бе такая работа считалась самой «блатной»: в мои обязанности входило об-
служивание перевозки работяг с первого на второй горизонт. Происходило
это следующим образом: работяги рассаживались по вагонам, я следил, что-
бы их инструменты не высовывались наружу, сам садился в вагон и давал
сигнал к отправлению с помощью особого железного рожка. Так я и катался
вверх-вниз; в начале смены мы спускали работяг, а после работы поднимали
их наверх. В остальное время я бездельничал, подметал что-нибудь или за-
нимался чем-то подобным.

Из знакомых этого времени мне запомнился Николай Черников - быв-
ший моряк, мужчина с интересным волевым лицом, рослый, обладавший
недюжинной силой.

Историю его я слушал буквально с открытым ртом: ничего более инте-
ресного я никогда не читал и не слыхал. Правда, с тех пор прошло больше
двадцати лет и всех подробностей я не помню, но мне она показалась насто-
ящим гимном мужеству.

Служил он на подводной лодке и участвовал во многих боевых опера-
циях. За предпоследнюю - самую успешную - Черников был представлен к
званию Героя Советского Союза. Последняя операция закончилась неудач-
но: лодку потопили немецкие корабли, а экипаж расстреляли на воде. Он же,
будучи раненым, был подобран немцами. Жизнь его в плену тоже была во
многом необычна. Неоднократно и безуспешно он бежал, но, несмотря на
это, головы перед фашистами он не склонил, что принесло ему известность
и уважение не только среди пленных, но и среди врагов. Не помню, за что
получил он свои двадцать лет каторги, и в этом нет ничего удивительного -
в лагерях, как это ни может показаться странным, отношение ко многим
вещам граничит с равнодушием. Что касается Николая Черникова, то впол-
не достаточно было факта его пребывания в плену у немцев. Тем более что
довольно широко были известны высказывания Джугашвили-Сталина, это-
го «демократа № 2 в Европе», о том, что в Советском Союзе пленных нет.

Появлялся вопрос: если пленных у нас нет, то кто же все-таки попадает
в плен? Ответ напрашивался сам собой - изменники Родины...

Одно из немногих приятных воспоминаний о шахте «Капитальная» свя-
зано у меня с Александром, бывшим кадровым разведчиком. Одно время мы
с ним жили в одном бараке на втором «этаже», то есть на верхних нарах. Внеш-
не он был совсем неприметным: невысокий рост, бесцветные глаза, простень-
кое лицо. Но когда мы разговаривали, я видел перед собой совершенно друго-
го человека: умного, дерзкого, решительного и расчетливого. Эта противопо-
ложность маски, которую он носил для других, и его настоящего лица произ-
водила сильное впечатление. Как-то в шахте он показал мне маленькую толи-
ку своего профессионального мастерства. На расстоянии примерно двенад-
цать - пятнадцать метров он предложил мне сделать на стойке шахтного креп-
ления отметку. Метнул кинжал правой рукой - он впился точно в отмеченное
место, то же самое он проделал левой рукой. На мой восхищенный вопрос,
как он добился такой твердости руки, он отвечал, что добиться этого очень
просто: нужно только начать тренироваться лет с шести-семи.

Я дружил с ним чуть больше полугода и, вспоминая теперь это время, не
могу не отметить его внутренний такт в обращении со мной, его вниматель-
ность и заботу. Благодаря его стараниям я никогда не чувствовал существен-
ной разницы между нами в возрасте - лет пятнадцать, и мне всегда было с
ним интересно. Как-то он мне сказал: «Знаешь, мне нравится даже, как ты
ходишь».

Именно Александра я считаю своим первым другом - понятие, к кото-
рому я отношусь до болезненности педантично и придирчиво, когда приме-
няю его к отдельным людям. По крайней мере друзьями я могу назвать за
свою жизнь лишь считанных знакомых, и меня всегда неприятно удивляла
та легкость, с которой люди на словах считаются друзьями. По-моему, это
понятие - одно из самых святых, принятых между людьми.

В связи с этим вспоминается любопытная история, рассказанная мне од-
ним заключенным - Леонидом Карпинским, начальником ламповой шахты.

С раннего детства он дружил с мальчишкой из соседнего дома, его одно-
годком. Вместе они прошли значительную часть жизненного пути, начиная с
яслей и заканчивая высшим инженерным учебным заведением. Практически
в одно и то же время обзавелись семьями, которые были дружны между со-
бой, как были дружны и семьи их родителей. Короче говоря, Леонид считал
этого человека более родным и близким, чем своих собственных братьев и
сестер. После окончания института они вместе работали на военном заводе.

Однажды Леонид высказал своему другу несколько крамольную мысль,
за которую люди расплачивались тогда по большому счету. Каково же было
его удивление, когда в скором времени в органах НКВД ему воспроизвели
те самые сказанные ближайшему другу слова. На допросах он отказывался
от всего до тех пор, пока на очной ставке не встретился... с человеком, кото-
рый был ему ближе родных братьев. Леонид был настолько поражен слу-
чившимся, что и после десяти лет заключения в лагерях, когда я его встре-
тил, все еще находился под сильным впечатлением.

В службе движения «дурака с дудкой» я валял не долго. Меня перевели
на должность «плитового» (кажется, так называлась эта работа, если мне не
изменяет память). Это был самостоятельный и довольно сложный участок.
Я должен был принимать грузы - вагонетки с углем, отправлять их по укло-
ну на верхний горизонт, затем принимать порожняк и т. д. Физически это
было нелегко, потому что все приходилось делать одному, в том числе и
устанавливать сошедшие с рельс вагоны, подгонять их. Однако в промежут-
ке между составами у меня было свободное время, и я, поудобней устроив-
шись в своем «кабинете» - нише, вырубленной в стене штрека и имеющей
деревянное сиденье, - дремал либо предавался размышлениям о бренности
жизни.

Все более поражало меня отношение каторжан и заключенных к своему
труду. Регулярно перевыполнялись нормы выработки, нередко с риском для
жизни, например когда производилась вырубка угля в лаве. Что интересно,
любой работяга имел за плечами срок лет в двадцать, никаких форм поощ-
рения - ни материального, ни морального - тогда не было, заработной пла-
ты не выдавали, «жратва» - одно название; на обед, как правило, давали
овсяный суп, овсяную кашу, овсяный биточек... Шахтерам, правда, полага-
лись еще так называемые горняцкие пирожки - черно-коричневые хлебцы,
в длину не более ладони, с начинкой из какой-то белой вонючей рыбы. Я
думал, что если эти люди действительно враги Советской власти, то хотя бы
с идейной точки зрения они не должны были бы так вкалывать.
Начальство в шахте, обычно бывшие инженерно-технические работни-
ки, такие же каторжане и заключенные, демонстрировали нам столь добро-
совестное отношение к делу, какого отнюдь не наблюдалось у многих воль-
нонаемных. Шахты систематически давали прирост угля. «Ведь в конце кон-
цов, - думал я, - можно было бы и не изнурять себя таким трудом, хотя бы
на каторге: «шевели ушами» потихоньку, не посадят же, если, положим, нор-
му будешь выполнять на семьдесят процентов, все и так сидят. Ну, умень-
шат чуть пайку - без хлеба и баланды все равно не оставят...». Я был свиде-
телем того, как в лаве устанавливали рельсы. Голые по пояс (это в воркутин-
ских-то шахтах, где без постоянного движения замерзнешь и в двух тело-
грейках), по пояс в грязной вонючей воде, каторжане работали в бешеном
темпе. Стоял дикий мат, которым поминалась среди всего прочего и власть,
за которую или против которой большинство сражалось с оружием в руках
и на которую теперь все работали. Такое самоотверженное отношение к труду,
как ни странно, было почти нормой. В то же время я встречал многих за-
ключенных и каторжан без рук или без пальцев. Оказывалось, что почти во
всех случаях они становились калеками сознательно, лишь бы не работать в
шахте. Проще всего было подложить руку под тяжелую вагонетку с углем.
Конечно, это был не единственный способ избавиться от шахты: некоторые
курили сахар, вызывая тем самым туберкулез и соответственно избегая шах-
терской категории, и т. д.

Не раз я был свидетелем такой картины: раннее утро, нас - пронумеро-
ванных людей - нарядчики гонят из жилой зоны на шахту по широкому ко-
ридору из рядов колючей проволоки с вышками (а если расстояние от жи-
лой зоны до шахты не было «окультивировано» проволокой, то обязательно
и с собаками). Навстречу тянется повозка, на которой в санчасть везут оче-
редного погибшего или придавленного работягу...

Но в целом труд был поистине героическим; тогда это вызывало у меня
только недоумение. Понимать что-то я начал много позже.

А какой порядок поддерживали на рабочих местах, боясь не столько
вольнонаемного начальства, сколько «своего»!..

Как-то раз к нам на шахту приехала большая комиссия из управле-
ний «Воркутуголь» и «Воркутлаг». Подготовка была самой основатель-
ной: чуть ли не поминутно наведывались начальники всех рангов, прове-
ряя, все ли в порядке. Наконец прибывшее начальство (в составе которо-
го были и две женщины) приступило к непосредственной проверке в
шахте. Пробежал один «шеф», затем другой: «У тебя все нормально?» -
«Да, вроде все». Из-за какого-то внутреннего протеста против всего это-
го лизоблюдства - а может быть, и не только из-за него - на самом вид-
ном месте я оставил прислоненной к стене штрека здоровенную дубину.
Вниз спускалось целое созвездие головных аккумуляторов (начальство,
разумеется, бутылочных не носило). Поглядели по сторонам, равнодуш-
но посветили на меня и пошли было дальше, как вдруг начальник шахты
капитан Прискоко спросил:

- А что тут у тебя за палка стоит?

- Хрен ее знает, - флегматично отвечал я.

- Фамилия?! - заревел «гражданин начальник».

Я назвался; вопреки ожиданиям, ничего особенного не произошло, ко-
миссия двинулась дальше.
Тогда такое вопиющее непочтение к высокой комиссии мне сошло с рук,
но это было в первый и последний раз.

С течением времени во мне все больше зрел мой внутренний протест, я
все больше ожесточался; все чаще возникала мысль о побеге.

5

Шел второй год моего заключения.

Я работал в службе контроля, где на втором уровне должен был вести
учет угля, отгруженного с верхнего бункера. В паре со мной трудился Нико-
лай Самсонов - бывший бургомистр где-то в Могилевской области. Когда
бункер был пустой и делать нам было нечего, я слушал его бесконечные
рассказы о «золотых деньках» городского головы. Иногда он отпускал меня
туда, где «качали» скип - вагон с углем; там мы иной раз играли в карты и
курили. Когда работы бывало много, я помогал Самсонову и лесогонам.

В этой службе работали несколько латышей, двое из которых были очень
дружны между собой. Старший - Сергей - бывший эсэсовец, «специалист»
по еврейским гетто, имел срок «на полную катушку». Лицо у него было -
разве что в кино еще встретишь: хищное выражение, большие светлые не-
мигающие глаза, узкий лоб, стальные коронки на зубах - настоящий типаж
убийцы. Другой, Гундабс, высокий парень лет двадцати, звал Сергея отцом
и буквально боготворил его, в основном за его прошлое. Сам он в шестнад-
цать лет организовал из таких же молодых парней банду, они раздобыли
оружие и грабили советские объекты. В семнадцать он все-таки угодил под
суд и получил двадцать пять лет заключения в лагерях строгого режима.
Короче говоря, оба знали, в отличие от меня, за что сидят. Гундабс часто
получал из дома посылки - в этом отношении они, как почти все прибалты,
жили с Сергеем неплохо. Я сошелся с ними, потому что было очевидно, что
на них можно положиться в трудную минуту, - в лагере к людям свои требо-
вания...

Как-то раз мы с Гундабсом сидели в шахте, курили и играли в очко.
Вдруг позвонили и передали, что наш начальник спустился в шахту и ищет
Гундабса. Тот стремглав помчался на рудный двор, где должен был дежу-
рить, а я скатился к себе и с утроенной энергией взялся за то, что даже и не
обязан был делать.

Приехал электровоз - привез порожняк, и машинист сказал, что на руд-
дворе Гундабса избили. Оказывается, их земляк Стасис, здоровенный ла-
тыш, всегда почтительно раскланивавшийся с любым начальством, позво-
нил на поверхность и доложил, что Гундабс ушел с работы. Когда послед-
ний прибежал на руддвор выяснять отношения, Стасис одним ударом сва-
лил его с ног и избил. Я схватил железный штырь, соединяющий вагоны, и
через несколько минут был на руддворе. Гундабса там не было, за столом
сидел, развалившись, Стасис, который, нагло улыбаясь, спросил: «Может
быть, и ты того же хочешь?» Остановил его только штырь у меня в руках.
Гундабса я нашел у ствола, он чистил вагоны, и только белые борозды на его
черном лице свидетельствовали о недавних событиях.

Вечером, отдыхая после смены втроем в сушилке барака, Сергей воспи-
тывал своего «сына», я тоже принимал в этом посильное участие. Оба мы
дрожали от бешенства и злости на Гундабса, который вел себя в этой исто-
рии «как баба». «Стоящий мужик, - орал я на него, - обязан был ответить
ударом на удар любому, даже если тот окажется чемпионом мира по боксу!
Пусть он тебя убьет, но ты умрешь как человек, а не как тварь!»

Сергей предложил завтра «прихватить» земляка втроем, но я отказался,
сказав, что сделать это должен Гундабс, если он не «баба», а мы в случае
чего поможем.

Утром мы спустились в шахту первыми, взяли штыри и, спрятавшись в
ответвлении штрека, следили за проходившими. Стасис шел в группе шах-
теров, оглядываясь по сторонам. Мы немного подождали, затем Гундабс
выскочил первым и быстро пошел за группой. Метрах в тридцати шли мы.
У развилки «земляку» пришлось свернуть к руддвору. Он видел Гундабса,
но не придал этому особого значения, так как они часто ходили вместе, тем
более что «пацан» был один.

Гундабс был все ближе к Стасису, держа руку за пазухой, и только бие-
ние металлического номерка о штырь выдавало его агрессивные намерения.
Сергей научил его, что бить нужно сбоку по шее, тогда «свалится любой
слон». Гундабс так и сделал, но Стасис только присел, потом выпрямился и
резким ударом в лицо отбросил Гундабса к стойкам штрека и на рельсы, а
сам прыгнул к нему, готовясь использовать бутылочный аккумулятор не по
прямому его назначению. Не знаю, какая сила за несколько секунд перенес-
ла меня по воздуху (ведь я был в двух телогрейках и двух ватных штанах).
При свете тусклой лампы я увидел перекошенное страхом лицо Стасиса,
взмахнул рукой, направляя свое оружие в его голову. В какую то долю се-
кунды тот успел увернуться и бросился бежать по штреку. Я попытался было
догнать его, но мои ватные «доспехи» мне сильно мешали. Я метнул штырь
ему вдогонку, а мимо меня пролетел Сергей в легком парусиновом костюме.
Догнав Стасиса, он направил яркий свет головного аккумулятора ему в лицо,
ослепил его и косым ударом в голову повалил.

После этого мы разошлись по своим местам, ожидая развития событий.
Приехал под бункер машинист и сообщил новость, что окровавленного Ста-
сиса вывезли на поверхность.

Когда вечером мы в сушилке обсуждали случившееся, Гундабс был
возбужден и доволен, что оправдал наше доверие и не оказался «бабой».
Тут за ним пришел вохровец и повел его к «куму» - оперуполномоченно-
му. Как выяснилось позднее, Гундабс признался, что нападение на Стаси-
са - дело его рук. Стасис же, когда несколько пришел в себя, назвал Гун-
дабса и добавил, что были «еще двое», но кто именно он, дескать, не знает.
Конечно, «других двоих» он прекрасно знал, но что-то, видимо, сделало
его на тот момент забывчивым. «Кум» пытался восполнить пробел, при-
чем довольно действенными методами, но Гундабс нас не назвал. Отсидев
десять суток в «централе» - центральной тюрьме лагерей, - он вновь вер-
нулся в лагерь.

Несмотря на то что я работал в другой службе шахты, все это время
наша дружба с Александром не прерывалась. Я поделился с ним своими
соображениями о побеге. Оказалось, что он сам об этом уже подумывал,
более того, знает верный выход из производственной зоны.

Эта идея все более овладевала мной. Постоянно терзала мысль о своем
рабском подчинении окружающим условиям. Я становился все более не-
сдержанным; от моего оптимизма мало что оставалось. Кроме того, меня
просто коробило от угодливого отношения заключенных к своим тюремщи-
кам. Стоило, к примеру, какому-то восемнадцатилетнему сопляку в погонах
войти в барак, как все вскакивали со своих мест и подобострастно «ели гла-
зами» гражданина начальника, а разговаривая с ним, срывали с бритых го-
лов шапки. А он, снисходительно и презрительно улыбаясь, позволял себе
заметить седовласому каторжнику, у которого дети уже давно были взрос-
лыми: «Ну что, фашистская морда, опять, б... старая, у тебя номер хреново
написан?»

Конечно, не все «вохры» так себя вели с заключенными, как и не все
каторжане и зеки пресмыкались перед начальством, но как тех, так и других
исключений было не так уж много.

Побеги в условиях Крайнего Севера были делом чрезвычайно сложным
и опасным. Голая тундра на сотни километров вокруг, морозы градусов под
сорок - пятьдесят, тщательно продуманная система охраны, лагерные осве-
домители, постоянные «шмоны» - обыски, ежедневные проверки - все это
существенно затрудняло побег, а те редкие, что все-таки случались, закан-
чивались, как правило, неудачно. Бежавшие в лучшем случае отделывались
избиением, карцером и новым сроком, нередко же их просто убивали, при-
возили на вахту того лагеря, из которого они бежали, и бросали голые трупы
с биркой на ноге на снег (а иногда еще раскраивали им черепа деревянным
молотком), наглядно демонстрируя бесполезность и печальные последствия
попыток бежать.

Мы начали подготовку к побегу, приблизительно наметили дату. Когда
до нашего побега оставалось месяца полтора, наш лагерь был взбудоражен
побегом каторжанина и заключенного. Я немного знал этих людей. Один из
них, Сероштанов, был бригадиром бригады, работавшей в производствен-
ной зоне и изготовлявшей какие-то изделия из карельской березы, которые
потом вагонами отправлялись за зону покупателям. Другой, Саблин, интел-
лигентный мужчина с мягкими манерами, работал нормировщиком.

Им удалось залезть в вагон с готовой продукцией и в нем выехать из
зоны. Возможно, помогли работяги из бригады Сероштанова.

Думаю, что весь лагерь относился с симпатией к людям, осмелившимся
бросить вызов казенным правилам внутреннего распорядка. Наутро первый
вопрос, который вертелся у всех на языке, был: «Что с беглецами?» К сожа-
лению, эти мужественные люди были схвачены на третий или четвертый
день своего побега за сотни километров от Воркуты, когда все поездные
составы были тщательно проверены. К сожалению - я говорю потому, что
мужество, как таковое, независимо от того, как оно проявляется, всегда дос-
тойно восхищения; тем более что с мужеством в подлинном понимании это-
го слова в условиях мирного времени встречаться приходится довольно ред-
ко. Я и сам готовился бежать и в какой-то мере надеялся на счастливый ис-
ход нашего предприятия, потому особенно остро чувствовал неудачу Се-
роштанова и Саблина.

Их привезли в лагерь, когда я был на работе. Рассказывали, что, разде-
тых по пояс, закованных в наручники, их долго водили по лагерю, а затем
посадили в централ.

Мы продолжали готовиться к побегу, когда совершенно неожиданно меня
вызвали и заперли вместе с другими в отдельном бараке, своеобразном пе-
ресыльном пункте, для подготовки к этапу.
Когда нас выводили из зоны, Александр сумел подойти ко мне, сунул
мне какой-то еды, и мы простились.

За воротами нас построили в колонну, начальник конвоя прокричал обыч-
ную «молитву»: шаг вправо, шаг влево конвой считает попыткой к бегству и
применяет оружие без всякого предупреждения. Потом нас пригнали к же-
лезнодорожным путям, загнали в вагоны, и мы тронулись в путь, конечный
пункт которого знало лишь начальство.

6

Я попал в лагерь шахты К 6 все того же «Воркутлага».

Несколько дней мы провели в отдельном закрытом бараке. Запомнился
«визит» к нам в барак нарядчиков. С ними был мужчина, щегольски одетый
(разумеется, в лагерном понятии: кожаные куртка и шапка, хорошие брюки, не
ватные, конечно, хорошие сапоги). На вопрос: «Люди есть?» - к нему подошли
двое, один из них был выпущен в лагерь, а другой - посажен в БУР.

Таким способом выяснялись отношения в воровском мире, в зависимо-
сти от того, кто держал верх в данном лагере - «суки» или «честняки». Что-
бы предупредить резню, начальство выпускало в зону из новоприбывших
тех, кто соответствовал «господствующему классу», а прочих отправляло в
БУР для дальнейшей переэтапировки.

Меня всегда поражала потрясающая информированность среди воров.
Они всегда знали, кто приедет из «людей» (то есть из воров, по нашим поня-
тиям) по этапу в лагерь, кто, предположим, «ссучился», кто, где, когда и кого
«заложил», даже если это происходило в лагерях за тысячи километров.

В новом лагере мне повезло: нарядчики (также весьма осведомленная
категория) уже кое-что слышали обо мне благодаря, конечно, одной моей
громкой фамилии и устроили меня в плановый отдел.

Ежедневно я должен был выходить на шахту, переписывать данные о
выходе на работу, выработке в бригадах для начисления заработной платы
(к тому времени шахты стали переводиться на хозрасчет, работягам начис-
лялась заработная плата, часть которой - кажется, сто или двести рублей -
выдавалась на руки, и ее можно было тратить на товары в лагерных магази-
нах; остальные деньги зачислялись на лицевые счета).

Из лагерей, в которых я побывал, этот был для меня самым спокойным,
тем более что вскоре после начала работы я получил почти двухмесячный
«отпуск».

Территория между жилой зоны и шахтой была открытой, расстоянием
чуть более километра. Охрана, которая водила нас туда и обратно, попалась
«веселая». Я обычно занимал последнее место в колонне, шли ли мы в жи-
лую зону или на шахту. Это было не слишком разумно, так как последняя
шеренга была объектом развлечений для «вохры»; тем не менее другого места
я не хотел. «Не отставать!» - гремело сзади, хотя никто и не думал отста-
вать, и собаки с бешеным лаем заливались у самых наших ног. «Быстрее,
еще быстрее, фашистские твари, души сифилисные!» И так далее, ругаться
эти «малыши» у лагерников научались быстро. В общем, ансамбль «вохров-
цев» и их собак подобрался такой слаженный, что различать их друг от дру-
га, находясь к ним спиной, удавалось не всегда.
Иногда, когда колонна проходила через лужу, вдруг раздавалась коман-
да «ложись!» - и все дружно валились в грязь... Правда, этим «вохра» зани-
малась, когда меня еще не было в лагере. Рассказывали, что однажды, когда
все легли, остался стоять один заключенный - некий Рыбальченко, началь-
ник механического цеха и бывший заслуженный мастер спорта по вело-
спорту, первым в Союзе среди велосипедистов получивший это почетное
звание. Пули летели над самой его головой - Рыбальченко стоял. Говорили,
что именно после этого случая «вохры» обратились к другим формам раз-
влечений.

Как-то раз, когда мы подходили к зданию управления на территории
шахты, где конвой нас уже не сопровождал, «вохра» проверяла вагоны, гру-
женные углем. Делалось это так: на вагон залезал «вохровец» и стальным
щупом с острым концом методично протыкал всю толщу угля до самого дна
(бывали случаи, когда беглецы, прикрытые железными решетками, ложи-
лись на дно вагона, а сверху их засыпали углем). Вагоны осматривались и
снизу «вохровцами» с собаками. Когда мы обходили последний вагон, груп-
па «искателей» стояла возле него. Один из них решил позабавиться и в не-
скольких метрах от проходящих работяг приспустил поводок собаки; все
быстро отбежали, а я продолжал идти, как и шел, поскольку никаких инст-
рукций не нарушал. Охранник направил собаку прямо на меня, и она с види-
мым наслаждением мертвой хваткой вцепилась мне в левую ногу. Я отки-
нулся назад, думая лишь о том, чтобы ноги не показалось бы собаке мало.
Потом несколько минут двое «вохровцев» разжимали собаке зубы. В конце
концов это им удалось, а я захромал в управление, где из резинового сапога
вылил «лишнюю» кровь. Прокус был такой глубокий, что в санчасти я про-
валялся более полутора месяцев.

В этом же лагере произошла и первая проверка моей сознательности
лагерным начальством, или, как мы их называли, «чекистами». В зоне не
было слова более ругательного и унизительного; в «вольном» смысле это
слово у нас вовсе не употреблялось.

Меня вызвали в оперчасть и предложили сотрудничать, то есть, проще
говоря, «стучать». Я отвечал примерно так: «Мой отец расстрелян вами, мать,
брата и меня вы загнали в лагеря. Я думаю, что общей темы для разговоров
у нас нет». И в том лагере со мной согласились...

Постепенно меня стали выделять в числе наиболее опасных лагер-
ников. Впервые я удостоился чести быть посаженным в БУР на празд-
ник 1 Мая - на праздники туда обычно направляли рецидивистов, «бегу-
нов», «королей» и тому подобных, надеясь обеспечить хоть на время в лаге-
ре более или менее спокойную обстановку.

С каждым месяцем заключения я становился все ожесточенней и нетер-
пимее, несмотря на юридическую теорию, по которой должен был катаст-
рофически исправляться.

Однажды пришел новый этап. Я сидел в столовой один за маленьким
столом, когда привели этапированных. Те шумно расселись за столами. В
тот день давали «камсу» - маленькую плюгавую рыбешку, в которой, кроме
костей, по-моему, ничего больше не было. Рядом со столом, за которым си-
дел я, расположились четверо из вновь прибывших, судя по разговору и по-
ведению - интеллигенты в известном смысле слова: трусы, живущие под на-
рами при наличии хотя бы одного «блатняка», с подвыванием охаживающие
любого «человека с погонами», хамье - по отношению к так называемым
простым людям. Они рубали «камсу», громко разговаривали, вспоминая
мягкотелого своего брата на воле и в лагерях. Между делом обглоданная
рыба переполняла большую алюминиевую миску. Один из них - самый го-
ворливый, - увидев, что миска наконец полна, переставил ее на мой стол (где
свободного места было, конечно, значительно больше). Ни слова не говоря,
я схватил миску и запустил ее в несчастного интеллигента. Тот схватил та-
буретку, завязалась драка, которая так же неожиданно оборвалась. Подско-
чил некий Мишка-цыган, подхватил обидчика «под грудки» и с двух рук
стал охаживать его почем зря. Тот сразу же скис - не столько потому, что
Мишка был поопытней его, сколько из-за того, что Мишка был одет, как
«урка». «Да ты знаешь, - орал он, - что это за пацан? Да тебе за него в лагере
мозги сразу же вынут!» (Кстати, Мишку я знал по «Капитальной»; он не
был «уркой», но всегда находился среди воров главным образом потому, что
хорошо пел и играл на баяне и гитаре. Пение его мне тоже нравилось, хотя
он не был даже моим приятелем.)

Отношения между людьми на зоне значительно откровенней, чем на воле,
а потому понять их обычно проще. В лагерях были и предатели, и убийцы, и
мародеры, и воры - кого там только не было! Но вместе с ними встречались
и совершенно исключительные по своим качествам люди, перед которыми я
и сейчас готов снять шляпу.

Нашлись интересные типы и на шестой шахте.

Прежде всего мне вспоминается некий Михаил Гаевой. Невысокого ро-
ста, крепко сбитый мужик с пронзительными большими черными глазами,
крупным носом картошкой, с крутым волевым подбородком - таков был этот
Гаевой внешне, но в его наружности легко виделся сам человек.

Восемнадцатилетним юношей он добровольно пошел на фронт, был
летчиком. Прошло около года, ему дали на выучку двух пацанов, еще моло-
же его самого. Как-то раз после вылета он сидел с ними и говорил о боевых
качествах самолета, на котором он летал. При этом он сказал, что по каким-
то качествам немецкий «хейнкель» превосходит соответствующий тип со-
ветского самолета. Один из его «учеников» тотчас же заложил его, и Гаевой
получил свой первый срок.

В тяжелых условиях лагерной жизни 1943-1947 гг. он объединился с
двумя бывшими моряками и выжил, как он мне сам рассказывал, «на но-
жах». Несколько раз он совершал побеги из тюрем и лагерей, в результате
которых его неизменно ловили и добавляли срок. Когда я его встретил, об-
щий срок у него исчислялся более чем сорока годами.

На шестом ОЛПе (отдельном лагерном пункте, по-официальному) Гае-
вой был «королем» шахты, что уже само по себе было явлением чрезвычай-
ным. Это звание досталось ему в жестокой борьбе с «ворами». Когда те «при-
хватили» его однажды - для «воров» он все же был «мужик» или «фраер»,
то есть человек отнюдь не первый в лагере, - его спросили: «Ты что, вор?»
Гаевой ответил: «Нет, я хуже чем вор». И своими делами он доказал, что он
действительно «хуже» и что в его присутствии никто, даже сами «воры», не
могут претендовать на «королевский трон».

Боялись его не только лагерники, но и само начальство, зная его беше-
ный, крутой нрав и презрительное отношение к любым погонам (за ним
числились и бунты в лагерях).
Он был бригадиром, ходил в кожаной куртке и кожаных сапогах. На шахте
у него даже была вольнонаемная «баба» - привилегия хотя и не официаль-
ная, но исключительная.

Но как, вероятно, у всех сильных личностей, у него были свои слабости,
в первую очередь - футбол. Летом, которое в Воркуте длится всего месяц-
полтора, он собирал из шахтеров команду, главной целью которой было обыг-
рать команду лагерных «придурков». При этом сам Мишка играл централь-
ного защитника в шахтерской команде; играл, по-моему, средне, но азартно,
как и все, за что брался. На матчах присутствовали не только лагерники, но
и начальство лагеря, «вохровцы» и т. д. В день матча Гаевой освобождал
шахтеров от работы.

Был случай, когда он освободил двоих немцев. Поскольку это делалось
не официально, а посредством его влияния, какой-то немец из той же брига-
ды выразил свое возмущение. Я сидел с Гаевым в бараке, когда он узнал об
этом. Михаил отправился в барак, где проживала «бунтующая» бригада,
нашел критически мыслящего немца и завел его в сушилку. Немец оказался
здоровенным парнем, но Гаевой ударом в лицо сбил его с ног, а затем прика-
зал встать на колени и молиться «богу Сталину». После этого никаких ин-
цидентов с освобождением футболистов не было.

Однажды какой-то майор на разводе пошутил над страстью к футболу
Гаевого. Тот в присутствии работяг своей бригады обматерил майора, и...
ему сошло это с рук только потому, что это был «сам Гаевой».

Ко мне он относился с какой-то отечески грубой заботой, вероятно, по-
тому, что я неплохо играл в футбол в его команде, сначала в роли нападаю-
щего, затем - вратаря. Когда я приходил к нему, он всегда спрашивал: «Сы-
нок, жрать хочешь?», а так как я действительно всегда хотел «жрать», то он
угощал меня из своих обильных запасов. Один раз под рукой ничего не ока-
залось, и мы пошли на кухню, куда вообще лагерникам ходить запрещалось
(разумеется, кроме тех, кто на кухне работал). «Здравствуй, Миша», - слы-
шалось со всех сторон. «Здорово, бандеровские морды», - отвечал Миша:
на кухне работало много западных украинцев. «Ну-ка, накормите моего па-
цана, дайте ему полную миску котлет». Пока я уплетал котлеты, Михаил не
забывал и своих интересов. Вызвал шеф-повара: «Ну что, так растак твой
потрох, масло есть?» - «Нет, Миша, но обещали скоро привезти». - «Нерус-
ская твоя морда! - орал Мишка. - А ну, неси масло!» И указывал при этом
место, где по «агентурным данным» Гаевого шеф-повар хранил масло. Тря-
сущимися руками, сетуя на свою память, повар нес требуемое. Мишка вели-
чественно удалялся, а все облегченно вздыхали.

Памятный диалог произошел у нас однажды в отношении книг. Я уви-
дел у него на тумбочке книгу рассказов Джека Лондона.

- Ты прочитал? - спросил я Мишку.

- Нет.

- Зря, там такие сильные люди.

- Слушай, сынок, когда второй червонец разменяешь, знаешь, до чего
тебе любая книжка будет?..

В том же бараке жил еще один человек, который вызывал к своей лично-
сти повышенный интерес, - Ян Григорян, «медвежатник», известный в оп-
ределенных кругах в масштабе всей страны. Срок его, как и у Гаевого, ис-
числялся десятками лет. Дела его на воле были, правда, довольно однооб-
разными и обычно исчерпывались ограблением сейфов. Меня поражало в
нем детское, восторженное отношение к музыке, особенно к итальянским
песням и романсам, а среди них, в первую очередь, к романсу «Как светит
ярко солнце после бури». Какими нежными, мечтательными, добрыми ста-
новились глаза Григоряна, видевшего в жизни «черт его знает что и даже
несколько больше», когда он слушал этот романс!..

Был я знаком и с другим «королем» лагеря - Алексеем Закалинским.
Человек этот не вызывал у меня никаких симпатий, но как личность был
весьма незауряден.

К тому времени он сидел в лагерях непрерывно уже более двадцати лет
и через несколько месяцев должен был выйти на волю. Звание «вора» со-
всем не соответствовало его внешности: это был высокий, представитель-
ный седовласый мужчина с умными, пытливыми глазами; он скорее похо-
дил на какого-нибудь ученого, исследователя, но только не на «урку». Пере-
бывал он за эти двадцать лет во многих лагерях Крайнего Севера, Сибири,
юга. Первый срок у него был невелик, но впоследствии «оброс» новыми из-
за неудачных побегов. Мне запомнился один из его рассказов о побеге из
лагеря на Дальнем Востоке. С собой они взяли молоденького парня, искрен-
не верившего, что побег принесет ему столь желанную свободу. В действи-
тельности же «урки» прихватили его, чтобы в условиях таежной жизни ис-
пользовать «на мясо», если положение будет безвыходным. Рассказывал он
об этом совершенно бесстрастным голосом, как о чем-то само собой разу-
меющемся; в сочетании с его стальными жесткими глазами и хищным но-
сом это производило впечатление человека, у которого в жизни нет ничего
святого.

Когда Закалинский освобождался, я был на работе. Он вышел на свобо-
ду с гордо поднятой величественной головой и... с моим красивым желтым
чемоданом, который он прихватил в каптерке. Все, что к тому моменту у
меня оставалось с воли, было тоненькое синее одеяло. В лагере говорили,
что месяца через два после этого Закалинского снова посадили, причем «за-
служенно».

Говоря о людях, с которыми познакомился на шестой шахте, не могу не
вспомнить моего хорошего товарища Женю Мазура, работавшего бригади-
ром и жившего в том же бараке, где и Закалинский. Добрый, спокойный и
уравновешенный, он выгодно выделялся среди «руководящего состава» ла-
герников.

Запомнилась мне и еще одна незаурядная встреча с «коммунистом». Так
иронически называли в лагере одного пожилого человека, сколачивавшего
своеобразную партийную ячейку. В лагерях я встречал немало людей, кото-
рые не только на воле были настоящими коммунистами, но и продолжали
оставаться ими в заключении. Ни один из них никогда не одобрял массового
произвола и нарушения законности в нашей стране. Исключение составлял
этот человек.

Однажды он разыскал меня и попросил разрешения поговорить. Мы
вышли с ним из барака. Было лето, светило солнце, бежали ручейки, а по
обочинам канав молились и пели верующие: православные, баптисты, суб-
ботники и другие. Мы медленно шли по лагерю, он говорил о великих идеях
коммунизма, об идеалах, о том, что необходимы шаги служения им и в ла-
герных условиях. Я долго слушал молча, потом мне это изрядно надоело, и
я нарочито резко спросил:

- Значит, вы полагаете, что будущее, когда у каждого человека будет
висеть над головой жирный кусок сала и две пары хромовых сапог, оправ-
дывает смерть, горе, несчастье миллионов людей, то есть великая цель оп-
равдывает грязные, омерзительные, антигуманные способы ее достижения?

В ответ он начал говорить что-то не очень вразумительное, но явно с
попыткой оправдания «способов».

Мы расстались, унося с собой не слишком лестные мнения друг о друге.

В этом лагере я провел шесть или семь месяцев, затем меня этапировали
на Ячегинские шахты для работы по строительству электростанции.

7

Начался третий год моего заключения.

Все более зрела во мне мысль об отказе от любой работы. Я решил твер-
до, что в шахту уже не полезу ни при каких условиях, исходя из следующих
соображений: «Я ничем перед Советской властью не провинился, искупать
мне, стало быть, нечего; пусть там, в шахте, работают те, кто за собой вину
чувствует». И я начал демонстрировать свое халтурное отношение к работе.

На ТЭЦ мы сначала разрушали кирками и ломали какую-то скалу, отво-
зя на тачках то, что нам удавалось у нее отвоевать. Затем меня послали рыть
траншеи, где я неожиданно встретился с Гундабсом. Мы с ним объедини-
лись в весьма дружный коллектив и с трудом выполняли одну норму на дво-
их. На землекопных работах имелась масса возможностей «довыполнять»
норму за счет всякого рода приписок вспомогательных работ. Например,
увеличение метража переноса земли давало возможность сократить ее раз-
работку и т. д. Благодаря подобным уловкам мы с Гундабсом среди отстаю-
щих не были.

В то же время на ТЭЦ прибыл по этапу земляк - бывший крупный партий-
ный работник из Ленинграда, имевший к тому же и инженерную специаль-
ность. Через своих знакомых я помог ему избежать шахты и устроиться на
компрессорные установки на ТЭЦ. С этим же земляком у меня связано и
еще одно интересное наблюдение.

Прошло месяца два, нас гнали с ТЭЦ в лагерь, и я в колонне узнал сво-
его «протеже». Когда нас «обшмонали» и пустили в зону, работяги с гикань-
ем ринулись через футбольное поле к столовой. В числе первых в этом нео-
фициальном состязании к пищеблоку стремительно мчался и он. Правда,
возраст дал о себе знать, и к финишу он пришел далеко не первым. Когда же
я вошел в столовую, то меня поразила следующая картина: расталкивая «му-
жиков», мой земляк рвался к раздаче с миской и ложкой в руках. Вид у него
был при этом самый решительный и целеустремленный. Мне стало неловко
за него, а вместе с ним и за всю социальную прослойку, к которой он отно-
сился. Думалось: «Ну ладно, я на воле фактически ничего собой не пред-
ставлял. Но ведь он-то вершил судьбы многих тысяч людей! Как же можно
опуститься до того, чтобы вести себя хуже простых «мужиков»? Добро бы
еще, если бы жрать давали только первой сотне. Нет же, всем дадут, даже
последнему...»
Тема интеллигенции в лагере поистине неисчерпаема. Однажды перед
работой я стал свидетелем такого случая. Вышли из конторы покурить двое
- один из планового отдела, другой из бухгалтерии. Оба пожилые, оба ка-
торжане. Был день 7 ноября 1952 г. И вдруг, обращаясь друг к другу на «вы»,
по имени-отчеству, они схватились в рукопожатии, поздравляя друг друга с
великим праздником. Помимо всего прочего, их роднило и то, что оба были
лагерными провокаторами. Им в равной степени было все равно, поздрав-
лять ли друг друга с 7 Ноября или с днем рождения Гитлера - в зависимости
от окружающих условий они были готовы на все. Сам же описанный факт я
объясняю для себя холуйской сущностью этих нравственных уродов, кото-
рая въелась в них настолько глубоко, что, даже когда начальства не было
поблизости и демонстрировать свои верноподданнические чувства было
некому, механизм подлости срабатывал автоматически. Я поражался и их
отличной памяти: служа стольким господам за свою «интеллигентную»
жизнь, они все же не путали ни их самих, ни их праздники. Кстати сказать,
именно им впоследствии главным образом и удалось издать книги о жизни в
лагерях. В подобных воспоминаниях почти все - ложь, особенно то, что
касается нравственного климата в лагерях.

С ТЭЦ месяца через два меня перевели работать на шахту. Однако я
сказал нарядчикам, что под землю не полезу. Тогда меня для начала переве-
ли работать на кухню, где я дня два пытался чистить картошку, хотя гораздо
больше времени проводил в лагерной студии одного художника - человека
своеобразного и интересного настолько, что на «беседы» к нему заходили
не только заключенные, но и «вохры». Моя профессиональная непригод-
ность к работе на кухне была столь очевидна, что через несколько дней меня
определили в разнорабочие, в бригаде которых я сумел продержаться не-
сколько дольше - целую неделю.

Как-то раз во время сильной пурги нас выгнали на шахту убирать терри-
торию. Я долго сидел в теплом помещении, а затем все же решил выйти к
месту работы, прихватив лопату чудовищного размера. Было темно, силь-
ный ветер залеплял снегом все вокруг. Я отошел в сторонку и, засунув обе
руки в рукава бушлата, обхватил лопату так, что она полностью закрывала
голову от снега и ветра, и долго ходил, напевая про себя, пока бригаду не
погнали обратно в зону.

Выгнали меня и оттуда и направили на лесосклад, где я сделался учет-
чиком. Работа тоже не больно тяжелая, тем более что завскладом оказался
земляком, принадлежал к лагерной элите и считался преуспевающим дель-
цом, насколько это вообще было возможно в лагере. На общей кухне он не
питался и ходил в офицерской дубленке, хотя срок имел не менее пятнадца-
ти лет.

Произошло у меня в это время и первое объяснение с начальником Яче-
гинских шахт, человеком нрава весьма крутого. Я сидел в шахтоуправлении
перед работой один на лавке и курил самокрутку. Мимо быстро прошел на-
чальник шахт. Видимо, он торопился, но все же вернулся и рявкнул: «Встать!»
Я по-прежнему сидя курил, делая вид, будто не вижу его вовсе. «Встать!!».
Сижу. «Встать!!!» - заорал он так, что все присутствующие шахтеры быст-
ро потянулись к выходу из здания заводоуправления. Я сидел.

- Пойдем со мной, - приказал он.
Зашли в его кабинет. Я встал у двери, он снял трубку телефона.

-	Я тебя научу уважать советского офицера, - обещал он и вызвал кон-
вой. Потом, уже взяв себя в руки, спросил мою фамилию, где учился. Его
прорвало на воспитательные разговоры.

-	Вот ты - студент. Знаешь, чем человек отличается от обезьяны? - Так
как я молчал, то он сам и ответил: - Тем, что человек трудится.

«Университетов» я тогда не кончал, но уже тогда мне казалось, что глав-
ное отличие этих двух близких явлений природы заключается в способнос-
ти мыслить. Разубеждать, правда, я его не стал.

Пришел конвой.

«Руки назад» - американские наручники захватили мои кисти... Наруч-
ники устроены таким образом, что при малейшем движении две стальные
пластины хищно вгрызаются в тело.

За свое непочтение к советскому офицеру я получил десять суток БУРа.
Посадили меня в камеру с югославом, от него я впервые услышал песню
«Санта Лючия», которая пришлась мне очень по душе. Десять суток мы тя-
нули эту песню на два голоса, благодаря чему время пролетело довольно
быстро. На пятые или шестые сутки меня вызвал начальник БУРа и начал
тонкий разговор о том, что в лагере среди зеков и каторжан много всякой
сволочи и что долг каждого честного человека помогать их разоблачать. Я
быстро разочаровал его, сказав, что, действительно, сволочи хватает, но со
мной на эту тему уже говорили. Меня отправили обратно в камеру.

Меня всегда удивляли предельно простые отношения между лагерника-
ми: сказал, что хотел сказать, не ломая голову; ударил, если в том была необ-
ходимость, или даже убил, если это по силам. Последнее было затруднено с
1953 г, когда каждый лагерник расписался в ознакомлении с Указом Прези-
диума Верховного Совета СССР, общее содержание которого сводилось к
тому, что «за смерть - смерть». Правда, «урки» продолжали и после резаться.

Мне вспоминается такой эпизод. Однажды я отправился в бухгалтерию
лагеря узнать, начислена ли мне зарплата за те несколько месяцев, что я
отработал на лесоскладе. Перед входом в здание ждала зарплаты длинню-
щая очередь работяг. Я подошел без очереди и хотел открыть дверь, но кто-
то прижал ее ногой; я рванул дверь сильнее, и вдруг сзади мне кто-то ощути-
мо влепил в ухо. Я обернулся и ударил в свою очередь. Раз пять-шесть мы
обменялись «любезностями», потом мне все же удалось пройти в бухгалте-
рию. Там мне сказали, что зарплата мне еще не начислена, и я ушел. За все
это время между мной и людьми, стоящими в очереди, не было произнесено
ни единого слова. Если бы зарплату мне начислили, то я непременно встал
бы в очередь. Да, столь «естественные» отношения возможны были только
в тех условиях...

...После БУРа меня вызвал к себе начальник лесосклада и в форме дру-
жеской беседы стал учить, как мне теперь следует жить. Он сказал, что упор-
ствую я совершенно зря и что если буду продолжать в том же духе, то меня
попросту запорют. Я возразил, что для того, чтобы человек не превратился в
скотину, необходимо придерживаться каких-то принципов, независимо от
окружающих условий. В общем, разговор не получился, и мы расстались
каждый при своих прежних взглядах на жизнь.
Этот лагерь запомнился мне также и тем, что именно там я пережил
первый острый приступ язвенной болезни, постоянно возобновляющейся
впоследствии.

Там же впервые я встретился с людьми, которые были в заключении с
моим братом. Мне рассказывали, что Лева сначала был на Карагандинских
шахтах, где его хотели зарезать бандеровцы, а затем в Кузбассе. Последние
к 1953 г. все выше поднимали голову в лагерях в связи с «потерей позиций»
воровского мира. Создавались внутрилагерные националистические груп-
пировки, ставящие перед собой прежде всего целью упрочение положения
землячества в лагере. Особенно это касалось западных украинцев, которых
в то время в лагерях оказалось больше, чем какой-либо другой националь-
ности.

Зная интеллигентный (в приличном понимании этого слова) характер
брата, я боялся за него: мягкий с людьми, вежливый и честный, слабый фи-
зически - что он мог противопоставить железной руке «закона»? Он и драть-
ся-то, по-моему, не умел толком, даже ругань матерная и то ему «не шла»...

8

Событие, которое в большей или меньшей мере потрясло всех: смерть
Джугашвили-Сталина. Заключенные радовались, вольнонаемные горевали.
И тех и других можно было понять. Первые с этой фигурой связывали всю
мерзость их поломанной жизни, трагедию личную и своих семей. Другие
же, десятилетиями привыкнув поклоняться ей, естественно, отождествляли
все успехи Родины с деятельностью узколобого «корифея всех наук». Ко-
нечно, это весьма упрощенное объяснение, но в принципе верное. Интерес-
но заметить, что именно в лагерях я впервые узнал от старых коммунистов о
Джугашвили как о человеке. В частности, рассказывали о не опубликован-
ном до того времени письме В. И. Ленина, предостерегавшего от назначе-
ния «друга всех детей и народов мира» на пост генерального секретаря1.
Чем больше я узнавал, тем более складывалось впечатление о нем как о же-
стоком, трусливом и подлом человеке, у которого нет ничего святого в жиз-
ни и который в течение тридцати лет держался благодаря узурпации власти,
массовому террору и созданному им мощному репрессивному аппарату.

В час похорон нам всем приказали встать и стоять, пока будут гудеть
гудки. Моя ненависть к «лучшему другу железнодорожников» была столь
велика, что мне было плевать на все указания, и я демонстративно напра-
вился в туалет, не исключая, что могу получить с вышки пулю.

Никаких перемен в этой связи в нашей жизни не произошло. Тогда за-
ключенные решили изменить эту жизнь сами. 1

1 На самом деле В. И. Ленин предлагал «обдумать способ перемещения Сталина
с этого места». Такая неточность отражает, скорее всего, уровень тогдашних изуст-
ных рассказов о «Письме к съезду», ставшем широко известным лишь в 1956 г. Дру-
гие неточности - например, номер пункта 58 статьи, по которой был «осужден» ныне
покойный автор, - связаны с тем, что он не имел возможности сверить свою память
с закрытыми архивными документами. Однако подобные «сбои» с тексте крайне
незначительны и не меняют его сути, а поэтому и не оговариваются в настоящем
издании.
Однажды - это было летом 1953 г. - по лагерю пронесся вслух, что шах-
теры нескольких ОЛПов не вышли на работу. Это было событие совершен-
но неожиданное и далеко идущее по своим последствиям для всех полити-
ческих заключенных в стране.

После десяти лет покорной жизни в лагерях (если не считать восстания
в двух ОЛПах Воркуты в 1948 г.) работяги вдруг точно проснулись. Прак-
тически на всех шахтах были остановлены работы, наш лагерь не был ис-
ключением. Эта всеобщая забастовка носила сугубо политический, но не
антисоветский характер. Требование было выдвинуто одно: немедленно при-
слать комиссию ЦК, которой предполагалось изложить просьбу о пересмот-
ре дел.

Весь лагерь жил напряженной жизнью, жадно прислушиваясь к любым
новостям, поступающим из других лагерей. Всюду поддерживался обыч-
ный порядок, не было никаких анархических выступлений. В рукописных
листовках требование бастующих заканчивалось здравицей в честь К.Е.Во-
рошилова.

Через несколько дней из Москвы прибыла комиссия, в состав которой
входил и Генеральный Прокурор страны, ныне Герой Социалистического
Труда Руденко.

Побывала эта комиссия и на нашем ОЛПе. За зоной были выстроены
войска, мы собрались на футбольном поле. В зону вошли несколько чело-
век, среди которых я неожиданно узнал своего соседа по московской квар-
тире генерал-полковника МГБ Масленникова (через год, когда и до него «дош-
ла очередь», он застрелился).

Масленников заявил, что могут выступать все желающие и свободно
говорить то, что считают нужным. Никаких репрессивных мер к ним приме-
няться не будет.

Выступило всего семь или восемь человек. Правда, выступления были
впечатляющие. Мне запомнилось одно из них. Говорил про себя школьный
учитель. Он пошел на фронт добровольно, дослужился до офицерского зва-
ния, имел несколько правительственных наград. В одном из боев, будучи
тяжело раненным, он попал в плен. Прошел через всевозможные муки, не-
сколько раз пытался бежать. Из плена его освободила Советская Армия, чтобы
затем отметить его заслуги двадцатью годами каторжных работ.

Все выступавшие подчеркивали, что отсидели уже по десять лет и толь-
ко просят пересмотреть их дела. Если окажется, что человек действительно
виновен - пусть сидит, если не виновен или вина его окажется незначитель-
ной, то он должен быть освобожден.

Масленников выслушал выступавших и покинул зону.

На другой день большая группа заключенных собралась у БУРа; из-за
проволоки на нас были направлены пулеметы и автоматы. Кое-кто попытал-
ся завязать разговор с солдатами, и вдруг раздались выстрелы. Рядом со мной
упал каторжанин с развороченным черепом и выплывшими мозгами.

Мы разбежались кто куда, но несколько человек были убиты. В тот же
день настоящая трагедия произошла на сороковой шахте, находившейся не-
далеко от нашего лагеря.

Основные силы были стянуты туда, и через колючую проволоку было
расстреляно несколько сот человек в присутствии Руденко. Затем на терри-
торию зоны въехали пожарные машины и смыли кровь. Остальных подвер-
гли «чистке»: кому добавили срок, кого отправили в штрафные лагеря, дру-
гих разбросали по разным ОЛПам.

При распределении у стола каждого опера сидели лагерные провокато-
ры и условными знаками показывали, кого из заключенных направлять в ту
или иную группу.

В нашем лагере на следующий день состоялись похороны убитых.

Перед гробами на футбольном поле прошел весь лагерь. Назавтра все
бригады вышли на работу. Выступавшие перед комиссией были посажены в
БУР и затем их куда-то этапировали.

Началась чистка и у нас. Вместе с бригадой пошел на развод и я. Однако
при проходе через пропускной пункт меня изолировали. Таких, как я, наи-
более опасных элементов, по соображениям лагерного начальства, отобра-
ли человек двести, вывели за зону и приказали сесть на землю. Кругом, со
всех четырех сторон, выстроились солдаты с автоматами, расставили пуле-
меты. Пронесся слух, что нас расстреляют. Потом подогнали крытые маши-
ны, погрузили нас в них. По-разному вели себя люди: одни плакали, другие
причитали, что не виновны, третьи молились; большинство просто насто-
роженно молчало.

Ехали мы несколько часов. Наконец машины остановились, нам прика-
зали выходить. Привезли нас в несколько необычный лагерь, в котором ба-
раки были отделены друг от друга ограждениями и имели самостоятельную
систему охраны. В один из таких бараков загнали нас. Несколько дней мы
просидели взаперти с одной прогулкой под усиленной охраной. У одного
зека оказался «план», и мы изрядно «подкурили». Я лежал на нижних нарах,
было темно, и у меня начались галлюцинации: на темном фойе возник вдруг
скелет кошки со светящимися глазами, потом кошка стала собакой и т. д.

Потом в барак вошел какой-то начальник, все построились. Он внима-
тельно оглядел нас и вдруг неожиданно спросил:

-	Мужики, работать хотите?

-	Конечно, гражданин начальник! - дружно и радостно отвечали му-
жики.

Нас снова рассортировали и развезли кого куда, я же попал в особый -
штрафной - лагерь неподалеку от шахты «Капитальная». В штрафняке я
твердо решил отказываться от каких бы то ни было работ, и из семи или
восьми месяцев, что я там находился, шесть провел в БУРе и карцерах.

Вначале меня определили в шахтерскую бригаду. Когда за мной пришел
нарядчик, я отказался выйти на вахту. «Умных» по лагерю набралось десят-
ка два. Прямо с вахты их закрыли в БУРе, где «вохровцы» провели с ними
первую профилактическую «беседу». Меня посадили к ним только наутро,
благодаря чему «беседы» я избежал.

Прошло два дня. Нам, «отказчикам», предложили выйти на работу. Пред-
ложение было встречено с энтузиазмом - очевидно, аргументы «вохры» с
первого раза показались вполне убедительными.

Ежедневно нас выводили на работу за зону, где мы рыли какие-то тран-
шеи у поселка вольнонаемных. Я в этом, правда, не участвовал, но присут-
ствовал, и несколько дней мне сходило это с рук.

Обычно я садился у костра, кирку или лопату бросал рядом, грелся и
часами наблюдал за жизнью поселка. В нашу бригаду попал «урка», видимо
«сука», а поскольку по их «кодексу» он мог работать только старшим над
«мужиками» (у «честняг» - наоборот) или не работать вообще, то он соста-
вил мне компанию.

Лето уже проходило, но было еще довольно тепло, кое-где зеленели ку-
стики и хилая трава. Свобода была рядом и в то же время бесконечно дале-
ко. Я думал: «С каким наслаждением прошелся бы сейчас по тундре без
«вохры» и без собак! Какую радость может доставить эта блеклая, невыра-
зительная природа!»

Интересно, что чем тяжелей условия жизни, тем отчаянней, как прави-
ло, человек борется с ними, тем острее ощущает красоту этой жизни в таких
проявлениях, которых «на воле» и не замечает... Иногда мне казалось, что
любовь к жизни во всех ее самых обыденных проявлениях наиболее полно и
быстро может быть «привита» в лагере. Вероятно, если бы каждый прошел
через это, прошел в виде хотя бы полуторамесячной «стажировки», то мень-
ше было бы пустых трагедий и самоубийств из-за склочных соседей, отсут-
ствия детей, ссоры с любимой или любимым и т. д. Ведь даже простая ветка
зелени без орнамента из тюремных стен, без охраны и без алчущих сожрать
тебя собак может доставить потрясающее нравственное и физическое на-
слаждение!.. Подобные мысли не покидали меня на всем протяжении тех
лет, что я провел в заключении.

Однако особенно острыми, на грани сердечной боли, становились горь-
кие размышления, когда вблизи от места нашей работы вдруг появлялась
вольная женщина. Интересно, что, независимо от внешних данных «дамы»,
все тотчас же бросали работу и глазели на нее, пока не теряли из виду. Обыч-
но в таких случаях долго молчали или восхищались, горестно вздыхая, и
только потом, как своеобразная реакция на вопиющее несоответствие же-
ланий и возможностей, начинались разговоры о том, что все бабы - стервы
И т. д.

...Был обычный день: работяги трудились, мы с «уркой» сидели у кост-
ра; зато конвой подобрался сознательный. Обычно «вохры» считали, что если
в зону возвращалось столько же человек, сколько утром уходило на работу,
то свои обязанности они выполнили. Этот же конвой тем не ограничился: то
ли скучно им стало, то ли надоели двое лоботрясов у костра, но, как бы то
ни было, они сообщили о нас в ОЛП.

Мы заметили, как из вахты шахты быстро вышло несколько солдат во
главе с офицером и направилось в нашу сторону. «Урка», прихватив свою
лопату, скатился в траншею. Вверх стремительно полетели комья земли, так
что минут за пятнадцать он сделал больше, чем за несколько предыдущих
дней.

Я продолжал сидеть у костра. Офицер подошел к начальнику конвоя,
что-то спросил, и тот недвусмысленно показал на меня.

-	Иди сюда!

Я взял кирку в руки и пошел прямо на него. Когда нас разделяло метров
десять, офицер крикнул:

-	Брось кирку!

Я отбросил кирку через себя - офицер сделал при этом шаг назад.

-	Повернись! Руки назад! - И наручники, будто соскучавшись и прого-
лодавшись, жадно охватили мои запястья.
Толчок в спину. «Пошел, фашистская морда! Мы тебе, б..., сейчас весе-
лую жизнь устроим!» Я обернулся к солдату и спросил: «Послушай, а ты
знаешь, кто такие фашисты?»

Ответ был по существу: «Ты что мне тыкаешь?» - «А ты что мне тыка-
ешь?». На этом наша содержательная беседа прервалась, и меня ввели в про-
изводственную зону.

Я был поставлен пред ясные очи начальника БУРа. Когда меня постави-
ли перед его столом, он читал какую-то книгу. Начальник мрачно взглянул,
встал и подошел ко мне сбоку, засучив рукава. Я сделал вид, что совершен-
но не обращаю на него внимания, а сосредоточенно якобы смотрю в книгу
на столе. Он резко замахнулся, и только тогда я быстро перевел взгляд. Мне
было уже на все наплевать: я заранее решил, что если он ударит, то и я, хотя
бы ногой, его достану. Что со мной сделают потом, меня не волновало. По-
лучилось иначе: он опустил руку, выматерился и распорядился запереть меня
в одиночку.

После того мне дали месяц содержания в БУРе без вывода на работу, и
меня снова прихватил приступ язвенной болезни, который я в БУРе и пере-
нес. Единственное, что нас спасало в этом заведении, были бесконечные
разговоры о женщинах: кто, где, когда и как «осчастливил» какую-либо из
них. Ни о политике, ни о том, кто и за что сидит, никогда не велось разгово-
ров - это просто вовсе никого не интересовало (...).

Когда-то, в середине сороковых годов, у заключенных в этом отноше-
нии были значительно более благоприятные возможности. Бывало, что они
жили в одной зоне с женщинами-заключенными и, несмотря на известные
трудности, могли все же убедиться в том, что женщина и в зоне остается
женщиной. Иногда они даже трудились вместе. Известно, что в тяжелых
лагерных условиях того времени, когда смертность среди заключенных была
очень высока, женщины переносили физические лишения и нелегкий труд
лучше, нежели мужчины.

Конечно, и здесь нравы были весьма простыми. «Выламываться» было
ни к чему, да и некогда, все было проще, чем, вероятно, даже при первобыт-
но-общинном строе.

Впоследствии все изменилось в связи со строгой изоляцией заключен-
ных мужчин от заключенных женщин. В женских лагерях процветали она-
низм и лесбиянство, в мужских - все противоестественные формы полового
удовлетворения: все, что летало, прыгало, плавало и передвигалось, - все
годилось в качестве объекта этих устремлений (...).

Я уже не говорю о том, что педерастия считалась среди лагерников по-
чти нормальным явлением.

На «штрафняке» я довольно близко сошелся с ворами. Сошлись мы по
многим причинам: во-первых, это были люди в основном смелые, а смелые
люди мне всегда нравились; во-вторых, так же как и я, они ни перед кем не
заискивали, а в-третьих, так же плевали на работу.

Была и еще одна причина. Во время одной из отсидок в БУРе я повздо-
рил с «руководителем» бандеровской группировки, и если бы не могучий
двухметровый венгр, с которым я подружился в камере, то мне пришлось
бы плохо: в камере было большинство бандеровцев. Однако меня предупре-
дили, что, как только я выйду в лагерь, меня запорют. Незадолго до этого в
лагере как раз была небольшая резня и, несмотря на Указ, были убиты два
человека.

Обстановка в зоне была довольно накаленной, и мы заблаговременно
изготовили длинные стальные шила с деревянными ручками.

Конечно, те воры, что оказались в «штрафняке», не были «королями» в
известном смысле, то есть людьми вооруженными, имеющими личную ох-
рану, собственную шестерню и т. д. Один из таких «королей» мне запомнил-
ся по Ячегинским шахтам.

На нарах, как «фраера», он не жил - в бараке у него была собственная
кровать; работой он себя не утруждал и на общей кухне не питался. Работяг
никогда не трогал, а быть каким-то начальником ему запрещал «кодекс чест-
ных воров».

Однажды новенький молодой «вохровец» пришел в барак, где он жил.
Все вскочили со своих мест, за исключением, разумеется, «короля», кото-
рый продолжал возлежать на кровати. «Вохровец» начал было какое-то нра-
воучение, но тот рявкнул так, что охранник с трясущимися губами выскочил
из барака.

Когда через некоторое время в барак вошли человек десять надзирате-
лей во главе с офицером, вор сидел за столом, опустив руки. Как только
солдаты приблизились к нему, он быстро вскинул обе руки с ножами. Вотк-
нул ножи в стол перед собой: «Ну что, б..., сразу всех пороть или поодиноч-
ке?» Офицер, знавший, с кем имеет дело, стал уговаривать «короля» добро-
вольно сдать оружие, обещав при этом, что ему «ничего не будет». Тот со-
гласился, они мирно прошли в БУР, где на вора надели смирительную ру-
башку.

Вспоминается еще один небольшой пример. Производилась инс-
пекция лагерей комиссией «Воркутлага» во главе с генералом. Прохо-
дя мимо строительного участка, члены комиссии обратили внимание
на двух праздных воров, сидевших у костра. Генерал приказал им
встать. В ответ на это один спокойно заметил: «Знаешь, начальник, где
я тебя видел?» Генерал выхватил пистолет и застрелил зека. Затем на-
вел пистолет на другого: «Ты что, тоже меня видел?» Этот вор упал на
колени и стал просить о пощаде.

9

Наступил четвертый год моего заключения.

Мысль о побеге я все не оставлял, и в «штрафнике» у меня вскоре на-
шелся единомышленник. Впрочем, наши планы не были столь серьезны,
как некогда на «Капитальной», так как здорово мешали мои регулярные от-
лучки в БУР и карцеры.

Перед последней отсидкой я примерно неделю болтался в жилой зоне.
Как-то днем я зашел в столовую пообедать. Народу было мало. На второе,
как всегда, давали кашу. Я подошел к раздаче, и здоровенный югослав кинул
мне в миску ложку каши, а «масло» - темную жидкость неизвестного про-
исхождения - положить забыл. Я было напомнил ему, но тот только послал
меня куда подальше, прибавив нечто уже совсем обидное. Я рванул дверь в
поварскую, но дверь была заперта.
Вечером, перед поверкой, я разыскал железную палку и, схоронись за
бараком, ждал, когда обидчик вернется. Его долго не было, в барак уже про-
шел надзиратель, и мне пришлось зайти за дежурным.

Пока будили работяг и стаскивали их с нар для построения, югослав
вернулся, прошел на свое место и сел, заложив ногу за ногу. Я подошел к
нему и спросил: «Ты кого, нерусская твоя рожа, послал?» Он нагло посмот-
рел на меня и небрежно бросил: «Тебя». В тот же момент снизу вверх я
ударил его в подбородок. Он стукнулся головой о стенку, вскочил, и нача-
лась драка. Услыхав шум, надзиратель направился в нашу сторону, и мы
разошлись.

На следующий день в столовой я получил тройную порцию «масла»...

В тот же день был еще любопытный момент: один каторжанин сказал,
что видел меня во сне в желтых ботинках и что, значит, вскоре я выйду на
свободу. Я только улыбнулся.

Наутро меня вызвал кум лагеря. «Работать будешь?». Я прямо ему ска-
зал, что отказываюсь вообще от какой-либо работы.

Мне «выписали» месяц БУРа. Я отсидел. Затем снова вызвали, и снова
спросили, не передумал ли я. На этот раз я получил уже десять суток карце-
ра.

В маленькой камере на голом цементном полу с выбитым окошком, бла-
годаря чему воркутинская зима ощущалась во всей ее прелести, нас сидело
несколько человек. На день оставляли только нижнее белье и штаны, а на
ночь выдавали телогрейку. Кормили тоже не лучшим образом: в день пару
мисок воды и небольшой кусок хлеба.

На четвертые или на пятые сутки заключенный, мывший в коридоре
пол, шепнул в камеру: «Вознесенского на этап». Я даже обрадовался, так
как в «штрафнике» сидел «глухо».

Действительно, вечером перед поверкой меня выпустили, и я вернулся в
барак.

Началась поверка, пришел новый надзиратель, только что прибывший в
ОЛП. Нас построили, я стоял в первом ряду.

- Вот вы, б..., фашисты, - обратился он к нам, - все, суки, лаете Совет-
скую власть, а сегодня одного вашего освободили.

Новость была совершенно потрясающей. Такого не помнили даже ста-
рые заключенные и каторжане. Иногда, правда, по амнистии освобождали
«бытовиков» - воров, убийц, спекулянтов; политических это никогда не ка-
салось.

У всех на губах был один вопрос: кого освободили? Надзиратель, по-
морщив лоб, сказал:

- Да хрен его знает... фамилии не помню. Молодого пацана, который все
в БУРе сидит.

Ему тут же назвали мою фамилию, и он подтвердил, что имел в виду
именно меня. Я не поверил, опасаясь какой-нибудь провокации, и сказал:

- Начальник, не пудри мозги! Если тебе меня посадить надо, то сажай.

- Да нет, - убеждал он меня, - я тебе правду говорю...

В голове все перемешалось, я стоял ошалевший. После поверки он взял
меня с собой, и мы зашли в дежурную, где было полным-полно надзирате-
лей - сверялись результаты поверки по лагерю.
Я вошел, ни с кем не здороваясь. Ко мне подскочил детина в погонах и,
замахнувшись, заорал: «Сними шапку!». Я стоял молча и не глядя на него, и
вдруг из соседней комнаты послышался чей-то голос:

- Не тронь его, он уже вольный...

Спалось мне в ту ночь плохо. Я далеко не был уверен в том, что меня вот
так просто освободят - в глазах местного начальства я был законченной «кон-
трой» и в то же время думал об угрозах со стороны бандеровцев.

На другой день мне зачитали бумагу о том, что Военная Коллегия Вер-
ховного Суда СССР, рассмотрев дело по моему обвинению, признала отсут-
ствие состава преступления, а потому я считаюсь реабилитированным. При
пересмотре дел, начатом с 1954 г., в первую очередь были реабилитированы
так называемые «чэсээры» - члены семьи репрессированных, так как безза-
кония в их отношении были наиболее очевидны.

Прошли сутки, вторые, третьи, а меня все никто не вызывал, и я целые
дни болтался без дела по лагерю.

Как-то в зону неведомыми путями пробрался олененок, и от скуки я стал
за ним гоняться. Это увидел начальник лагеря и приказал привести меня к
нему. Как только я вошел, начальник начал по привычке орать. Я же его
далеко-далеко послал. «Как так?» - опешил он. «А так, - говорю,- вольный
я». Довод был, видимо, столь убедительный, что он замолчал и задумался. И
тут я, воспользовавшись неожиданной встречей, спросил у него, почему,
несмотря на решение Военной Коллегии, меня все еще не выпустили. Он
ответил, что по моему делу «Воркутлаг» разговаривает с Москвой. Видимо,
уж очень не хотелось местным властям со мной расставаться.

Тогда я попросил его, чтобы меня посадили в одиночку, пока все не вы-
яснено, поскольку в лагере мне из-за угроз бандеровцов находиться небезо-
пасно. «Как же я могу тебя посадить? - удивился начальник,- Ты же воль-
ный!». Вольный-то вольный, да больно странная моя воля получается: про-
шу посадить - не сажают, выпустить прошу - тоже не выпускают...

В таком двусмысленном положении я находился еще несколько дней.
Спал, подложив под руку шило.

Наконец мне предложили «собирать вещи». Собрался я довольно быст-
ро, поскольку вещей, за исключением того самого синего одеяла, у меня не
было. Хотели было мне дать денег, но бухгалтерия предоставила справку,
что я не только не заработал ни копейки денег, но еще и остался должен за
свое пребывание в лагерях. Заключенным я оказался совершенно нерента-
бельным и даже подрывающим устои хозяйственного расчета.

Прощались со мной хорошо: лагерники, вероятно, потому, что мое ос-
вобождение связывали с близкой «всеобщей свободой», а начальство... Тут
я теряюсь в догадках. Предлагали остаться, обещали даже работу, но я веж-
ливо поблагодарил и отказался.

Мне выделили отдельный конвой и переправили на соседние шахты 9-
10. Там я проболтался еще сутки. Меня приятно поразило теплое отноше-
ние ко мне заключенных и каторжан в этом лагере: собрали на дорогу денег
(хотя я и отказывался), а доктор Тульчинский - тоже ленинградец, добрей-
ший человек, по характеристике лагерников, - дал мне свою лохматую шап-
ку из непонятного зверя.

Последнюю ночь я почти не спал, размышляя уже о будущем. Я твердо
решил, что если освобожусь, то уеду в самый глухой колхоз, наймусь ноч-
ным сторожем, возьму за себя бабу потолще и буду валяться с ней целыми
днями на печке. Я искренне думал, что так оно и будет, да и мысли подобные
не были оригинальны. Я знал немало людей, рассуждавших таким же обра-
зом. Более того, бывали случаи, когда некоторые заключенные, отсидев свой
срок, отказывались выйти на свободу. Длительное заключение, потеря се-
мьи, привычка к размеренному ритму жизни в лагере, гарантированная пай-
ка, клеймо «врага народа», неприспособленность к «вольной» жизни - вот,
думается, главные причины таких труднообъяснимых поступков.

Наутро мне замазали черной краской номера на телогрейке и на ватных
штанах и в таком виде вывели за ворота. Там меня ждали два автоматчика,
которые под конвоем же повели меня в управление «Воркутлага», находив-
шееся в городе.

Я невольно вспомнил пророчество майора перед воротами «Капиталь-
ной» и слова старого каторжанина об «академии жизни». «Академия» дей-
ствительно выдалась на славу. И язва, и первые седые волосы - все ерунда
по сравнению с приобретенным взглядом на жизнь. Впоследствии я никогда
не жалел об этом, потому что это, наверное, не самая лучшая, но все же
форма познания жизни - самого стоящего и прекрасного, чем природа оде-
лила человека.

Вспомнился и спор о принципах с моим земляком. Через ненависть к
«грязи» жизни, подлости, предательству и трусости, злобе, жадности и хам-
ству я вынес твердые убеждения о красоте жизни и любви к свободе, чест-
ности и мужеству, о настоящей доброте и скромности. К ним я пришел не
умственным путем - эти убеждения были выстраданы в моральной и физи-
ческой борьбе.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

В управлении мне лучезарно улыбалась женщина, в которой я узнал на-
чальника спецчасти лагеря шахты «Капитальная». Она выдала мне времен-
ное удостоверение о том, что я содержался в тюрьме, а теперь освобожден.

- Так что, я больше не враг народа? - спросил я.

- Ладно, ладно, хватит трепаться, - ответила она.- Иди-ка лучше сфо-
тографируйся и принеси мне фото.

В поисках срочной фотографии я набрел на пивную, где выпил стакан
водки. Жизнь показалась мне еще краше; я уже позабыл о пределе мечтаний
- стать ночным сторожем в колхозе, а думал о том, как бы скорее добраться
до Ленинграда, где у меня была мать.

Когда я принес фотографии, в том же управлении я повстречал притих-
шую и измученную женщину. Как выяснилось, ее тоже освободили, сидела
она как жена одного партийного работника, осужденного по «ленинградско-
му делу». Вещи у нее были еще в лагере, и я предложил ей помочь их пере-
нести.

На вокзале мы взяли билеты, причем с ее билетом оказалось что-то не в
порядке. До отхода поезда оставались считанные минуты, когда я побежал
на станцию к кассиру.
Перед кассой оказалась большая очередь, все билеты продавал один кас-
сир, и я попросил разрешения задать вопрос без очереди. Вместо согласия
мне дали по физиономии, пришлось отвечать тем же; я сразу оказался у кас-
сы, выяснил, что было нужно, потом успел посадить женщину на поезд, сел
сам. Правда, при этом я потерял свой багаж, состоявший из одеяла, но это
только окончательно развязало мне руки.

Я забрался на верхнюю полку и уснул... Ночью меня разбудил военный
патруль. Рядом стоял бдительный проводник. Я протянул свое удостовере-
ние, и больше меня никто не беспокоил до самого Ленинграда.

В Ленинграде первым делом помчался на Васильевский остров к мате-
ри. Вид у меня был импозантный: бритая голова, огромная мохнатая шапка,
старая телогрейка и ватные брюки, в которых я провел несколько месяцев в
лагерях и тюрьмах. Костюм довершали лагерные ботинки. Соседка, Софья
Ефимовна, милый и добрейший человек, как и вся ее семья, встретила меня
очень радушно. Они рассказали, что мать арестовали в том же 1950 году, и с
тех пор от нее нет никаких вестей. Мне предложили всяческую помощь, но
было неудобно их стеснять - они и так вчетвером жили в одной комнате. Я
поблагодарил их и пошел к тетке, которая тоже жила на Васильевском. И
там меня хорошо встретили и всячески обласкали, но и там было отменно
тесно.

Я вышел от них, раздумывая, что же делать дальше и куда мне по-
даться.

Решил пойти к своему школьному приятелю, «племяннику» Володе
Прозоровскому. Там я был встречен так тепло, что до сих пор не могу за-
быть этого приема. Мне было непонятно, как можно было принимать такое
участие в судьбе практически чужого человека. Чтобы не повторяться, заме-
чу, что такое отношение ко мне обнаруживалось всюду, куда бы я ни прихо-
дил по своим неофициальным делам. Конечно, обязан этим я часто был преж-
де всего светлой памяти о моем отце.

Несмотря на мое сопротивление, Володя отдал мне свой костюм, пальто
и ботинки. Мы собрали все «семейство» и решили отметить встречу в рес-
торане «Москва».

Все было бы очень неплохо, но случилась драка - не по нашей вине,
подрались вначале «дамы», а нам уже потом пришлось принять участие в
конфликте. Мне ни в коем случае нельзя было попадать в милицию, поскольку
там могли бы сделать далеко идущие выводы обо мне как о только что осво-
божденном из заключения. Нам удалось исчезнуть только перед самым при-
бытием наряда.

За несколько дней, которые я провел в Ленинграде, побывал я и в семье
одного академика, дочь которого была хорошо знакома со Львом и которая,
как выяснилось позже, помогала ему во время заключения. Потом пришла
телеграмма из Горького от (...) сестры матери - Лидии Васильевны, добрей-
шего, умнейшего и вообще замечательного человека - о том, что Льва тоже
освободили и он едет в Горький.

Я сразу же выехал (...).

Приехал брат. Целый вечер мы провели вместе, пересказывая друг дру-
гу пережитое за эти годы. Я вспомнил, что слышал, как его допрашивали в
Лефортовской тюрьме. Оказывается, горячий спор касался отца. Лев выра-
зил твердую убежденность в его невиновности, на что следователь, взорвав-
шись, закричал:

- Твой отец тоже смеялся нам в лицо в течение полутора лет, когда мы
называли его врагом народа!..

Там же Лев, пытаясь привлечь внимание к судьбе отца, разрезал руку и
кровью написал письмо Сталину. Результаты известны...

Через день мы с братом выехали в Москву.

Еще через неделю его восстановили в партии, в университете и дали
комнату в общежитии на Стромынке. Меня же в течение двух месяцев в
институте не восстанавливали, а предлагали с начала нового учебного года
поступать на общих основаниях. Все это время я жил у разных знакомых
брата (...).

По распоряжению ЦК партии я был восстановлен на первом курсе фи-
нансового института. За полтора месяца я сдал семнадцать экзаменов и за-
четов и был переведен на второй курс.

В это же время я совершенно случайно встретил жену Николая Алексе-
евича - Марию Андреевну. Она меня узнала, я ее - не сразу, потому что она
сильно поседела и выглядела пожилой женщиной. Она рассказала, что ее
тоже реабилитировали.

Наш общий день рождения в апреле мы с братом отметили в его обще-
житии. Лев практически не пил, я же «нагрузился» весьма основательно и
решил ехать к себе в общежитие - в город Бабушкин, находящийся недалеко
от Москвы. Каким-то образом я сумел сесть в автобус и сразу же уснул на
последнем сиденье.

Проснулся я от того, что почувствовал, как с меня снимают новенькие
часы и одновременно чья-то рука лезет в карман, где были деньги.

Я открыл глаза. Передо мной - четверо парней. В автобусе пусто, мы
ехали уже за городом, а кондуктор ушла к шоферу.

Незадолго до того времени «бытовикам» была объявлена амнистия, и
жизнь в Москве стала значительно беспокойней.

Я понял, что имею дело «с урками». «Здорово, дети, - жизнерадостно
приветствовал я их, - что, на дармовщинку напали?»

Мне предложили выйти. Они остановили автобус, и мы вышли на без-
людное шоссе. Один из них изящным жестом вынул из бокового кармана
финку.

- Ну что, потолкуем?

И тут я его удивил.

- Слушай, сопляк! Когда ты, кусок педераста, сифилисная твоя душа и
пр., и пр., придешь к себе домой, покажи своей бабке эту пику - она точно
лапки кверху поднимет. Часы и деньги возьмешь, когда меня запорешь!

Короче говоря, они узнали во мне «своего», мы перекинулись парой фраз,
этим все и закончилось. Больше всего удивило моих новых знакомых, что я,
оказывается, еще и студент. Последнее, по их мнению, было совершенно
несовместимо с моими относительно обширными познаниями о лагерной
жизни. При этом я вовсе не пытался представить себя вором (или, как гово-
рят, хилять за уркагана).
В первые месяцы после освобождения у меня удивительным образом
напрочь отсутствовало чувство страха. В то время мне казалось, что чело-
век, не знающий тюрем и лагерей, не представляет для меня ни малейшей
опасности, даже если он не один. Я смело ходил повсюду, забирался в самые
опасные места, где теперь бы, честно признаться, оказаться не пожелал бы.

Вскоре нас с братом вызвали в Военную Коллегию, где сообщили, что
пересмотрено дело по обвинению нашего отца в измене Родине и что в свя-
зи с отсутствием состава преступления он посмертно реабилитирован.

Позднее, в 1954 г., мы были приглашены в Центральный Комитет партии,
где нам рассказали о поведении отца во время следствия. Показали более
девяноста талонов на отправление его в карцер и сообщили некоторые дру-
гие подробности.

Ничто не могло сломить воли отца, погибшего с гордо поднятой го-
ловой...

Решения о реабилитации были приняты и в отношении Николая Алек-
сеевича и Марии Алексеевны.

Когда в 1950 г. Николая Алексеевича вместе с другими государственны-
ми и партийными деятелями «судили» в Ленинграде, то некоторые измучен-
ные морально и физически признавали себя английскими, французскими,
любыми другими шпионами1. Николай Алексеевич был одним из немногих,
кто своей «вины» не признал.

С первых дней пребывания в Москве мы с братом начали хлопотать об
освобождении матери. Сложность была в том, что она формально была осуж-
дена не как «чэсээр», а по другой статье. Лишь месяца через три после на-
шего освобождения мать вышла из заключения совершенно больной. Надо
знать ее, чтобы представить, как - не за страх, а за совесть - она работала
эти годы на самых тяжелых работах, в том числе и на лесоповале.

В Ленинграде матери предоставили комнату. Лев сказал, что кто-то из
нас должен жить с матерью. Так было решено, что я переведусь в Ленин-
градский финансово-экономический институт. Уговаривать меня и не нуж-
но было, так как города лучше Ленинграда для меня не существует (...).

Я никому ничего не рассказывал, но еще целых десять лет почти еже-
дневно сны возвращали меня в прошлое. Сюжет, как правило, был один и
тот же: я бегу, за мной погоня, меня ловят. Днем я был на воле, ночью воз-
вращался в лагерь, и своей реальностью и однообразностью эти сны здоро-
во выматывали душу.

Летом 1954 г. я с женой переехал жить к матери в Ленинград, и нас за-
числили на второй курс Ленинградского финансово-экономического инсти-
тута, которому впоследствии было присвоено имя Николая Алексеевича. Нам
помогли - выдали деньги, мне предоставили бесплатную путевку в санато-
рий на юг, назначили пенсию за отца на время учебы в институте.

В том же году состоялся суд над бывшим министром Госбезопасности
Абакумовым и старшими следователями следственной части этого мини-
стерства. Суд происходил в Доме офицеров на Литейном проспекте - в зда-
нии, где только четыре года назад они судили Н. А.Вознесенского, А. А. Куз- 1

1 Редкий пример существенной ошибки автора, порожденной недоступностью
архивов во время создания его воспоминаний: таких обвинений им на так называе-
мом процессе не предъявлялось.
нецова, Я. Ф. Капустина и других партийных и государственных деятелей,
проходивших по «ленинградскому делу».

Ни один из этих законников, включая самого министра, не имел даже
среднего образования. Самый «образованный» из них закончил семилетку.

Но высшей категории дипломы могли быть выданы этим людям как про-
фессиональным убийцам, палачам, изуверам. Свидетели (например, быв-
ший Главный маршал авиации Новиков, назначенный в тюрьме клопомо-
ром) приводили такие факты ведения «следствия», по сравнению с которы-
ми опыт немецких фашистов казался детской забавой. От своих учителей не
отставала и мелкая шушера. Еще в лагерях я не раз слышал о крылатой фра-
зе следователей: «А хрен с тобой - виноват ты или нет. Мне главное - звез-
дочку получить. Раз попал, значит, уже не выйдешь».

Для того чтобы «попасть», нужно было совсем немного.

1972

+ + +

Март - месяц рождения моего отца. В марте 1990-го Ленинградский уни-
верситет отметил девяностолетие со дня его рождения. В зале заседаний
Ученого совета, где проходило это мероприятие, на сцене стоял большой
портрет отца, красивого седого человека, блестящего лектора (по словам его
современников), бывшего декана экономического факультета, затем ректора
университета. Ко мне подходили люди, выражавшие сочувствие, и я неволь-
но думал: «А каково было моему отцу во время нахождения в тюрьмах, где
он провел более года своей жизни?» Моя жизнь по сравнению с жизнью
отца и его родственников - ничто...

Место, где отец был расстрелян (или замучен), нам неизвестно по сей
день.

Через год мне уходить на пенсию. И хотя до сих пор мне удалось выпу-
стить в свет пять научных монографий, я никогда не волновался так, как
сейчас, когда эта рукопись находится в издательстве. Я думал, что издание
ее возможно только не в нашей стране. Однако, как я отмечал в начале, вре-
мена меняются. И я считаю, что моя жизнь завершена, если сумею издать
эти записки, потому что они будут небольшим памятником моему отцу, свет-
лой памяти которого я их посвящаю...
ИЗ ВОСПОМИНАНИИ ОБ

А. А. ВОЗНЕСЕНСКОМ1

С. М. Фирсова, профессор

МОЙ ГЛАВНЫЙ УЧИТЕЛЬ

Есть привычное понятие - Первый учитель. Он у большинства из нас в
памяти. Это тот, кто вводил нас в чудесный мир знаний, учил основным
навыкам: читать, писать, понимать прекрасное. Но сейчас, когда я вспоми-
наю об Александре Алексеевиче Вознесенском, мне приходит другое опре-
деление - Главный учитель. Это мой самый Главный учитель, воздействие
яркой личности которого я испытываю всю жизнь.

Нравственные и этические позиции А.А.Вознесенского, его поведение,
особенно в труднейшие, трагические периоды жизни, были для меня образ-
цом. Я часто соотносила свои поступки с тем, как поступал или как посту-
пил бы в аналогичных ситуациях Александр Алексеевич. Иногда я ловлю
себя на мысли, что проецирую его возможные оценки на себя.

А.А.Вознесенский ушел из жизни очень молодым, еще полным сил и
ума. Его 50-летие тепло, искренне, по-дружески отмечалось в университете.
Он был назначен министром просвещения РСФСР и уезжал в Москву, мы
его провожали. С ним прощались его соратники и ученики, прошедшие ря-
дом годы войны, ленинградской блокады и послевоенного восстановления.
Никто не думал тогда, что мы прощались с ним навсегда. А через два года он
трагически погиб. Сегодня я намного старше его, но и сейчас я смотрю на
него как на мудрого, умного, видящего дальше, понимающего и знающего
больше, доброго и отзывчивого человека.

Александр Алексеевич был человеком исключительного обаяния. Строй-
ный, красивый, скромно и со вкусом одетый, с добрыми глазами и привет-
ливой улыбкой, он всегда был готов помочь в работе, делах, беде. Это притя-
гивало к нему людей разного возраста и положения - от сотрудников кафед-
ры политической экономии ЛГУ, которой он заведовал с 1939 по 1948 г., до
студентов.

А.А.Вознесенский был по-настоящему демократичным. Его посещения
общежитий или занятий, осмотры помещений, в которых работали, учились,
жили студенты университета, не были формальными, не нагоняли страху в
ожидании последующих мер и не вызывали стремления приукрасить ис-
тинное положение вещей. Это были посещения человека, желавшего уви-
деть подлинную ситуацию и в случае необходимости готового помочь, на-
править, принять непосредственное участие, чтобы изменить ее к лучшему.
Потому-то столько людей обращалось к нему со своими нуждами и текущи- 1

1 Предлагаемые воспоминания написаны авторами в 1988 г. для книги «А. А.
Вознесенский - ученый, государственный и общественный деятель, человек». По
стечению обстоятельств, книга, уже подготовленная издательством ЛГУ к печати, в
свет не вышла. Публикуются впервые.
ми делами, уверенные, что Александр Алексеевич поймет, поможет, найдет
выход из затруднения.

Впервые я увидела А.А.Вознесенского в 1938 г., когда стала студенткой
исторического факультета Ленинградского университета. Тогда политичес-
кую экономию мы начинали изучать с первого курса. В аудиторию вошел
подтянутый, седеющий, но моложавый человек, с мужественным и добрым
лицом. Уже внешним видом он привлек к себе внимание. А когда начал чи-
тать лекцию, мы прониклись еще большим интересом и уважением к нему.

Лекции по политической экономии читались для всего курса (это более
300 человек) в лектории истфака, расположенном амфитеатром. Лектора
отлично было видно и слышно с любого места, и лектору мы все были вид-
ны хорошо. На лекциях - тишина. Читал А. А. Вознесенский очень увлечен-
но. Четко, понятно и доступно излагал он основные положения «Капитала»
К.Маркса. И мы, первокурсники, постигали логику этого великого произве-
дения. Александр Алексеевич объяснял, что познание общественных явле-
ний идет от частного к общему, от явления к сущности, и что К.Маркс изла-
гает предмет политической экономии от сущности к внешнему явлению, от
простого к сложному.

Его лекции были пронизаны страстной увлеченностью марксизмом, те-
орией пролетарской революции. И он показывал нам, как нужно защищать
марксизм от любых посягательств, как важно распознать и дать отпор идео-
логическим противникам марксизма. Делать это А. А. Вознесенский умел
артистически, очень убедительно, и я думаю, что большинство преподава-
телей политэкономии, прошедшие его школу, не могут оставаться равно-
душными и вступают в бой с любым отходом от марксизма.

Лекции по политической экономии были для нас праздником. Интерес-
но было следить за развитием мысли лектора, захватывала открывающаяся
возможность понять стройную экономическую теорию Маркса. Манера из-
лагать материал, интонации, увлеченность самого А. А. Вознесенского, во-
время брошенная шутка держали студентов два часа лекции в неослабеваю-
щем напряжении, и нам не хотелось отвлекаться. Мы вслушивались, стара-
лись усвоить и записать все как можно подробнее. Записи этих лекций очень
ценились студентами, сохранялись многие годы. Их брали у нас даже студен-
ты пятого курса для подготовки к госэкзаменам по политической экономии.

А. А. Вознесенский был прекрасным педагогом, обладал отличной мето-
дикой. И многие мои сокурсники, оставшиеся в живых после Великой Отече-
ственной войны и ставшие преподавателями политической экономии, исполь-
зовали в своих лекциях приемы, манеру и примеры А. А. Вознесенского.

К концу второго курса, в 1940 г., на историческом факультете ЛГУ объя-
вили о создании двух отделений: философского и экономического (впослед-
ствии они превратились в самостоятельные факультеты). Увлеченных поли-
тической экономией после лекций А.А.Вознесенского было так много, что
деканат имел широкие возможности для отбора студентов. На экономичес-
кое отделение большинство из нас шло с энтузиазмом, сохранив этот энту-
зиазм и в дальнейшем.

При организации экономического факультета Александр Алексеевич был
назначен деканом. Это был очень активный декан. Мы часто видели его в
аудиториях и общежитиях, беседующим со студентами в перерывах между
занятиями, интересующимся, как поступает литература в факультетскую
библиотеку и каковы условия для работы в кабинетах. Проблемы дисципли-
ны, т.е. посещаемости и опозданий, тогда не было. И не только потому, что
мы учились с большой ответственностью. Мы жили в довольно трудных
материальных условиях, очень нуждались в стипендии, а ее давали при на-
личии 75% «отличных» и 25% «хороших» отметок.

Декан А.А.Вознесенский приучал нас к самоуправлению: обществен-
ные организации самостоятельно решали многие вопросы жизни студен-
ческого коллектива и на факультете, и в общежитии, касающиеся и учебы, и
организации досуга. Сам же Александр Алексеевич занимался организаци-
ей новых кафедр, постановкой новых курсов, привлекал крупных специали-
стов-экономистов, руководил учебой и выпуском высококвалифицирован-
ных кадров экономистов. Мы, студенты, очень любили и гордились дека-
ном, его авторитет был для нас непререкаемым.

В первые дни войны А.А.Вознесенский был назначен ректором универ-
ситета. Естественно, что экономическому факультету он смог уделять мень-
ше внимания, но оставался заведующим кафедрой политической экономии
и читал курс лекций.

Недюжинные организаторские способности Александра Алексеевича,
его активность, большое чувство ответственности ярко проявились на долж-
ности ректора. Он был вездесущим и вникал во все важнейшие вопросы,
стоявшие перед университетом, и в то же время оставался демократичным
руководителем, доступным для любого сотрудника, любого студента. Если
возникали трудности, которые, казалось, мог решить только ректор, студент
записывался к нему на прием в уверенности, что в назначенный день он
будет принят и в случае необходимости ему помогут. Из этого вовсе не сле-
дует, что А.А.Вознесенский был этаким «добрым дядюшкой». Он был очень
строгим и требовательным руководителем. Но все знали - он строг и спра-
ведлив - и шли к нему безбоязненно, веря, что истина и человечность для
него важнее всего.

В годы Великой Отечественной войны А.А.Вознесенский был не только
сильным руководителем большого и сложного коллектива, но и его душой.
Зимой 1941/42 г., которую университет провел в Ленинграде, его ректор вни-
кал во все вопросы жизни и быта университетского коллектива, начиная от
организации занятий оставшихся в городе студентов и кончая созданием так
называемых «стационаров», где поддерживали уходом и питанием ослабев-
ших от голода сотрудников и студентов. Универсанты, сражавшиеся в воин-
ских частях внутри кольца блокады, чувствовали близость университета. С
ними поддерживали связь, сотрудники вязали носки, варежки, посылали их
солдатам, всегда вместе с подарками фронтовики получали приветы от рек-
тора. В здании университета, несмотря на отсутствие тепла, а часто и света,
сохранялись порядок и чистота. Большое внимание уделял ректор восста-
новлению студенческих общежитий. Несколько из них было разбомблено,
необходимо было дать приют оставшимся без жилья студентам. Все это на-
ходилось в поле зрения ректора.

В конце февраля 1942 г., когда было принято решение об эвакуации уни-
верситета из Ленинграда, А.А.Вознесенский во главе штаба по эвакуации
решал сложные вопросы, связанные как с отправкой эшелонов на Большую
землю, так и обеспечением сохранности университетских лабораторий, орга-
низации жизни и быта остающихся сотрудников. Он был главным организа-
тором всей этой работы и всюду успевал. В Ленинграде он провожал эшело-
ны с эвакуирующимися студентами и сотрудниками университета, а в Сара-
тове, куда мы прибыли после многих дней пути, А.А.Вознесенский встре-
чал нас на перроне вокзала.

Саратовцы проявили исключительное внимание и доброту к ленинград-
цам. Но и в Саратове роль А.А.Вознесенского в организации работы, жизни
и быта коллектива университета была огромной. Здесь он вникал во все дела:
обеспечение жильем и топливом, организация питания, получение допол-
нительных пайков для ослабленных сотрудников и студентов, устройство в
больницу и т. д. Неизвестно, когда он отдыхал. С раннего утра до поздней
ночи его можно было застать на «объектах», принадлежащих университету.
Я была в 1942-1943 гг. председателем студенческого профкома ЛГУ и по-
этому особенно близко наблюдала Александра Алексеевича в работе, его
стиль, его отношение к людям.

Много времени прошло с тех трудных военных лет, но некоторые слу-
чаи, характеризующие человечность, доброту, великолепные организацион-
ные способности нашего ректора, свежи в моей памяти и сегодня.

В Саратове студенты жили в нескольких удаленных друг от друга обще-
житиях, которые город смог предоставить эвакуированному коллективу ЛГУ.
И вот как-то зимой 1943 г. поздно вечером поступило сообщение, что в
одном из общежитий с утра вышло из строя паровое отопление, а мороз
40 градусов. Ректор тотчас же с нами - представителями студенческих орга-
низаций - поехал в общежитие. Убедился, что скоро отопление не починить,
поломка серьезная. И на месте принял решение: немедленно переселить за-
мерзающих студентов в другие общежития, уплотнив проживающих там.
Другого выхода не было. Нужно было спасать людей, в лютом холоде остав-
лять их было невозможно.

Или вот другой случай. Поздно вечером выяснилось, что у студента-
химика тяжелейшие боли в желудке, температура - почти критическая. Зво-
ним в больницу, отвечают: машин нет, чтобы выслать за больным. Узнав,
что А. А. Вознесенский находится в обкоме партии, мы по телефону разыс-
кали его и едва сообщили, в чем дело, как он сказал: «Высылаю свою маши-
ну». В больнице оказалось, что у студента был заворот кишок и буквально
минуты решали вопрос его жизни и смерти. Впоследствии этот студент кон-
чил аспирантуру, а потом стал профессором одного из ленинградских вузов.

Вспоминается и такой эпизод. В сентябре или октябре 1942 г. А. А. Воз-
несенский встретил в здании университета девушку, одетую в платье из бе-
лой мешковины и босую. Это была Айта Ильвес - крупная высокая эстонка
с размером обуви 41 - 42. Может быть, поэтому никто из нас не мог отдать
ей свою обувь, хотя и мы донашивали остатки, сохранившиеся после бомбе-
жек и эвакуации. А. А. Вознесенский расспросил Айту, кто она, где учится,
почему босиком. Узнав, что она биолог и что у нее родители и все близкие
погибли, он в тот же день дал распоряжение выделить для Айты из крайне
ограниченного ректорского фонда талоны на обувь, платье и т.п.

Бедственное положение эвакуированных студентов было очень серьез-
ным, и через саратовские партийные организации А.А.Вознесенский добил-
ся, чтобы университетскому коллективу выделили большое количество обу-
ви и теплой одежды. Что это была за обувь и одежда! Сейчас смешно вспом-
нить, да и тогда мы потешались друг над другом. Это были чеботы на дере-
вянной подошве с белым брезентовым верхом, ватные штаны и ватники -
достаточно удобные, теплые и легкие, но... белого цвета! Однако ближе к
зиме мы оценили эти ватные костюмы.

Когда зимой 1942/43 г. в здании университета из-за отсутствия топлива
заниматься стало невозможно, было принято решение перенести занятия в
общежития. Перегруппировали живущих в них студентов, на ходу измени-
ли расписание, и занятия продолжались без перерыва. В другом случае, ког-
да снова возникли трудности с дровами и нечем было отапливать общежи-
тия и здание университета, А.А.Вознесенский договорился с городскими
организациями, что наш коллектив разгрузит баржи с дровами, поступаю-
щими для города, и за это мы получим топливо. Разгрузкой барж с энтузиаз-
мом занимались все - от студентов до профессоров.

В годы эвакуации университет жил как одна семья, и главой ее был рек-
тор А.А.Вознесенский. Для студентов, оторванных от дома и близких, ниче-
го о них в то время не знавших, он стал самым родным человеком. Его назы-
вали отцом, и даже песня у нас была такая: «Наш папаша - ректор Саша».
Александр Алексеевич помог нам сохранить оптимизм, веру в победу, на-
учил не бояться трудностей, помогать друг другу и, главное, быть патрио-
том своей страны, университета, прекрасного города Ленинграда. «Мы -
ленинградцы, а это значит, что не страшны для нас ни горе, ни беда...» -
таков был наш гимн.

В конце января 1944 г, когда наступило счастливое время - снятие бло-
кады, я попала в первую бригаду из 15 человек, направленную в Ленинград
для подготовки университета к возвращению коллектива из эвакуации. Мы
вместе с оставшимися сотрудниками произвели осмотр и учет зданий и об-
щежитий, занимались ремонтом разрушенных помещений. Вскоре прибыл
первый эшелон из Саратова. Сразу же было организовано обучение строи-
тельным специальностям, и после занятий все работали на восстановлении
университета и общежитий. Было создано и большое подсобное хозяйство,
где по очереди трудились также все. Я не помню отлынивающих от этих
работ, ведь за время эвакуации мы сплотились в очень дружный коллектив.
А об отношении к учебе или работе фронтовиков нечего и говорить: они
всегда были впереди.

В восстановительный период вставали новые задачи. Университет рас-
ширялся, создавались новые факультеты. Душой и организатором всех этих
дел оставался ректор А. А. Вознесенский. И хотя у него было очень много
работы, его деятельность в Ленинграде вышла далеко за пределы универси-
тета, он по-прежнему был человеколюбивым, строгим, добрым и доступ-
ным руководителем, сильным, требовательным, преданным своему делу
хозяином. Я до сих пор помню, например, какой порядок был в зданиях и во
дворе университета при А. А. Вознесенском. Он и в этот период работал с
раннего утра до позднего вечера.

Вспоминая об А. А. Вознесенском, хочется подчеркнуть, что его отли-
чало умение не только организовать работу коллектива, нацелить его на вы-
полнение важных, ответственных и нелегких задач, но и привлечь для их
решения весь арсенал средств, в первую очередь - силу общественных орга-
низаций, энергию студенческого самоуправления. Работавшие под его руко-
водством учились инициативному, требовательному и ответственному от-
ношению к своим обязанностям, учились организованно и продуманно вы-
поднять порученное дело. Похвала А.А.Вознесенского, как и его недоволь-
ство плохо выполненной работой, надолго запоминались.

Светлый образ А.А.Вознесенского - истинного коммуниста и руководи-
теля государственного масштаба остался со мною навсегда. Его жизнь, его
отношение к трудностям, честность, мужество, вера в победу истины, спра-
ведливости и добра помогали мне постоянно. Я благодарна судьбе, что мне
довелось жить и работать под руководством такого незаурядного человека.

Н. М. Волынкин, профессор

ПРЕВОСХОДНЫЙ РЕКТОР

Жизнь подарила мне радость встреч и общения со многими выдающи-
мися представителями нашей культуры - учеными, художниками, актерами,
режиссерами. Каждая такая встреча глубоко откладывалась в моем созна-
нии. Однако воспоминания о Ленинградском университете мне особенно
дороги, ибо они связаны с молодостью, со временем становления граждан-
ской и профессиональной зрелости. Я горжусь, что окончил университет, и
окончил его тогда, когда ректором его был Александр Алексеевич Вознесен-
ский - человек огромного организаторского таланта, высоко требователь-
ный и безгранично влюбленный в университет.

Студенты гуманитарных факультетов хорошо знали и любили профес-
сора А.А.Вознесенского как блестящего лектора, чьи лекции обычно соби-
рали полный Актовый зал университета. Глубина изложения и яркая, образ-
ная форма подачи материала захватывали всех, делали его лекции понятны-
ми и доступными. Нам, молодежи, импонировали и внешние данные Алек-
сандра Алексеевича: его подтянутая фигура, молодое интересное лицо и
седые волосы. И когда, уже в условиях начавшейся Великой Отечественной
войны, стало известно, что А. А. Вознесенский назначен ректором, это было
встречено студенчеством с большим одобрением.

Нам, оставшимся и университете, продолжавшим учебу и работу в труд-
ной обстановке осени и зимы 1941/42 г., приходилось наблюдать и чувство-
вать, сколько инициативы, сил, времени отдавал ректор, чтобы обеспечить
деятельность коллектива в блокированном городе. Тем, кому довелось тру-
диться с Александром Алексеевичем, известно, что он обладал огромной
работоспособностью и уходил из своего кабинета уже глубокой ночью. В
связи с этим мне хорошо запомнился один курьезный случай. В октябре 1941 г.
в университете была организована ночная вооруженная охрана, в которую
вошли как студенты-юноши, по разным причинам не призванные в ряды
Советской Армии, так и девушки. Каждый вечер между 18 и 19 часами им
выдавались охотничьи ружья и разводились караулы. И вот как-то в ноябре
поздно ночью А.А.Вознесенский шел через проходную (пост 1) во двор уни-
верситета, где была его квартира, и, видимо, хлопнул дверью будки. Это
испугало задремавшую девушку-часовую - и раздался выстрел, но заряд, к
счастью, попал в потолок. Почему у дежурной оказались курки взведенны-
ми, она не могла объяснить. Конечно, это было ЧП. Наутро я, как начальник
вооруженной охраны, предстал перед ректором и получил заслуженный вы-
говор.
Из моей памяти никогда не изгладится все, сделанное ректоратом, парт-
комом и общественными организациями университета для сохранения про-
фессорско-преподавательского состава и студентов. Глубоко убежден: и я
остался жив только потому, что получил возможность пробыть 10 дней и
стационаре, который был развернут на биологическом факультете ЛГУ. А
один из экзаменов в январе 1942 г. я сдавал Н.Г.Сладкевичу в гостинице
«Астория», где в стационаре находилась большая группа профессоров и пре-
подавателей университета. Это был общегородской стационар для работни-
ков культуры и искусства.

Голод, холод, артиллерийские обстрелы и бомбежки не могли остано-
вить научную, учебную и общественно-политическую жизнь университета.
И в этом большая заслуга ректората и партийной организации. Занятия, за-
седания Ученого совета университета и советов факультетов, защита дис-
сертаций поддерживали рабочий ритм, поднимали жизненный тонус, отвле-
кали от тягот, вселяли чувство уверенности в торжество нашей победы.

Особое значение имело открытое заседание Ученого совета универси-
тета, посвященное 50-летию со дня сдачи В.И.Лениным государственных
экзаменов за юридический факультет Петербургского университета. Прохо-
дившее 2 декабря 1941 г. в Актовом зале, оно собрало представителей не
только профессорско-преподавательского состава и студентов, но и широ-
кой общественности города. А.А.Вознесенский выступил на нем с докла-
дом «В.И.Ленин и защита социалистического Отечества», в котором глубо-
ко раскрыл роль В.И. Ленина в строительстве вооруженных сил молодой
Советской Республики, создании Красной Армии как армии нового типа,
состоящей из наиболее сознательных и организованных элементов трудя-
щихся классов. В докладе была показана роль В.И.Ленина в разгроме интер-
венции и внутренней контрреволюции в период Гражданской войны. Осо-
бенно А.А.Вознесенский подчеркнул необходимость для всего коллектива
университета в условиях военного времени работать в полную силу, не счи-
таясь ни с какими трудностями, вопреки им.

Высокую деловитость, организованность, необычайную теплоту и за-
боту о сотрудниках и студентах проявил А.А.Вознесенский в период эваку-
ации университета. Его понимание общих задач учебных и научных коллек-
тивов нашего и Саратовского университетов способствовало их успешной
совместной работе. Как руководитель-коммунист, он хорошо сознавал зна-
чение общественных организаций в жизни коллектива и с большим внима-
нием и уважением относился к их представителям. Пишу об этом потому,
что, будучи в 1943-1946 гг. председателем профкома ЛГУ, я имел возмож-
ность довольно часто общаться с Александром Алексеевичем.

В годы войны студентам, кроме учебы, приходилось заниматься самой
различной работой. В связи с этим ректор часто давал нам с секретарем ком-
сомольской организации Н.Н.Фирсовым задания, советовался, как лучше
провести в жизнь то или иное дело. Несмотря на огромную занятость рек-
торскими обязанностями, а также общественной и пропагандистской рабо-
той, Александр Алексеевич всегда находил время для бесед с руководителя-
ми студенческих общественных организаций, и мы видели в нем коммунис-
та, старшего товарища, стремившегося передать нам, молодежи, частицу
своего незаурядного организаторского таланта. Лично мне это общение дало
очень много. Впоследствии, будучи проректором Института им. И.Е.Репина
и ректором Института театра, музыки и кинематографии им. Н.К.Черкасо-
ва, я часто вспоминал стиль и методы работы А.А.Вознесенского.

С конца января и в феврале 1944 г. настроение в университете было при-
поднятым. Мы с радостью узнали о разгроме немецко-фашистских войск
под Ленинградом, праздновали 125-летие основания университета и награж-
дение его орденом Ленина. В выступлениях А.А.Вознесенского с этого вре-
мени звучит уверенность в скором возвращении в Ленинград и ставятся за-
дачи по восстановлению университета и активному включению в обществен-
но-политическую жизнь города. Незадолго до реэвакуации Александр Алек-
сеевич собрал у себя руководителей общественных организаций и призвал
их сделать все, чтобы переезд в Ленинград профессорско-преподаватель-
ского состава сопровождался наименьшими трудностями. В связи с этим
комитет комсомола и профком создали специальную бригаду, которая в день
отъезда принимала во дворе гостиницы «Россия», где жили сотрудники уни-
верситета, багаж, погружала его в багажные вагоны, а в Ленинграде достав-
ляла на квартиры.

Можно было бы привести немало примеров заботы и внимания, кото-
рые проявляли ректорат и партийное бюро университета по отношению к
профессорам, преподавателям и студентам. Вспоминается такой случай. В
1944 г. университет принимал абитуриентов в Ленинграде и Саратове. В
январе 1945 г. саратовский набор прибывал в Ленинград. За несколько часов
до прихода эшелона, ночью, я был срочно вызван из университетского об-
щежития на пр. Добролюбова к ректору. А.А.Вознесенский сказал, что в
общежитии на ул. Стахановцев начинает замерзать отопительная система,
необходимо к 3.30 утра собрать студентов для ликвидации происшествия. К
указанному времени было подано два трамвая. Прибыв на место, студенты
горячей водой отогрели трубы и предотвратили аварию. А утром на Мос-
ковском вокзале мы встречали саратовский эшелон. Приехавшие студенты
были размещены в общежитии на ул. Стахановцев.

В период широко развернувшихся восстановительных работ А.А.Воз-
несенский не довольствовался тем, чтобы сделать, как было раньше, а смот-
рел вперед, учитывая рост коллектива и те задачи, которые ему предстоит
решать. Это касалось и оборудования лабораторий, и вопросов материаль-
но-бытового обеспечения сотрудников и студентов. Например, когда мест-
ком и профком поставили вопрос об улучшении медицинского обслужива-
ния коллектива, он сразу же подхватил эту идею, и вскоре при активном
участии строителей-студентов развернулись работы по созданию вместо до-
военного медпункта поликлиники университета, которая и по сей день ус-
пешно обслуживает не только универсантов, но и заведующих кафедрами и
профессоров высших учебных заведений города.

А.А.Вознесенский неоднократно указывал, что наша обязанность с та-
кой же самоотдачей и самоотверженностью, с какой мы восстанавливали
университет, работать по реконструкции района и города. И на этом участке
универсанты показали себя с наилучшей стороны. Так, в считанные дни по
заданию районного штаба коллектив университета должен был разобрать
доты на спусках к Неве от Дворцового моста до 1-й линии Васильевского
острова. А.А.Вознесенский возложил руководство этим делом на профком.
А работать приходилось вручную. Надо было разбить доты, разобрать, по-
грузить все в машины. Задание было выполнено в срок.
Летом и осенью 1944 г. очень остро встал вопрос об обеспечении топли-
вом города и университета. Партийное бюро и ректорат предложили обще-
ственным организациям совместно с деканатами создать отряды для направ-
ления на лесозаготовки. Перед отправкой отрядов А.А.Вознесенский инте-
ресовался, как одеты и обуты студенты, как будет организовано их питание.
За это внимание и любили его студенты, сочиняли о нем песни и распевали
их на отдыхе под руководством студентки исторического факультета Жени
Миллер.

Никогда не изгладятся из моей памяти радость и торжество, связанные с
Великой Победой. Утром 9 мая митинг на Менделеевской линии открыла
секретарь парткома Р.С.Мнухина. Мне поручили читать акт о безоговороч-
ной капитуляции фашистской Германии. Затем с пламенной речью высту-
пил А. А. Вознесенский. «Мы гордимся тем, что являемся сынами нашей
могучей и прекрасной Родины. Слава нашему великому русскому, советско-
му народу!» так закончил он свое выступление.

Нельзя не отметить слаженности в работе А. А. Вознесенского с руково-
дителями партийной организации - сначала с В.И.Легким, а затем с Р.С.Мну-
хиной. Было бы ошибкой полагать, что по всем вопросам и всегда они были
единодушны. Но каждая из сторон находила в себе силы, разум в интересах
дела прийти к общему решению, отстаивать его и претворять в жизнь.

Не мешая и нашей самостоятельности как руководителей студенческих
общественных организаций, Александр Алексеевич проявлял интерес и вни-
мание к различным сторонам жизни студенческого коллектива: положению
дел в общежитиях, организации питания, клуба художественной самодея-
тельности. А если у нас возникали трудности, мы всегда находили у него
помощь и поддержку. Особенно ярко это выражалось по отношению к фрон-
товикам. Ректора интересовало все: как они устроены в общежитии, нет ли
нуждающихся в санаторном лечении, получают ли талоны на дополнитель-
ное питание, одежду, обувь, как помогает им касса взаимопомощи. Надо
сказать, что в 1944 г. на счете кассы еще с довоенного времени было свыше
100 тыс. руб. Зная об этом, Александр Алексеевич призывал нас в первую
очередь взять на учет тех, кто пришел с фронта и нуждается в помощи.

Летом 1944 г. ректор направил нас разведать, что стало с теми дачами,
которые в 1940 г. были переданы университету в районе Зеленогорска под
дом отдыха. Мы увидели лишь небольшую металлическую дощечку с над-
писью «Дача Ленгосуниверситета», а уже в следующем году были разверну-
ты работы по созданию базы отдыха.

При всей своей занятости А.А.Вознесенский всегда находил время прий-
ти на профсоюзную конференцию, выслушать, что волнует студенчество, и
выступить. На студенческих собраниях и конференциях он говорил: все ра-
боты, связанные с восстановлением и обеспечением деятельности коллек-
тива, необходимы, но временны. Главное - овладение знаниями, учеба, вклад
в науку. Он всегда призывал продолжать славные традиции университета,
сохранять преемственность поколений.

Александр Алексеевич, будучи сам человеком широкой инициативы,
любил инициативных людей и активно поддерживал каждое хорошее начи-
нание, даже если оно требовало приложения его личных сил, времени и на-
стойчивости. Но вместе с тем он имел реальный взгляд на то, что может
быть претворено сегодня, а что надо отложить до будущего.
А.А.Вознесенский умел превратить, казалось бы, рядовое событие в
большой праздник. Одним из таких праздников было, например, вручение
только что установленных нагрудных знаков для окончивших университе-
ты. Эти знаки в октябре 1947 г. получила большая группа профессоров и
доцентов - воспитанников университета. Мне и сегодня приятно сознавать,
что я имею удостоверение о нагрудном знаке за № 6, а знак с № 5 был вручен
А. А. Вознесенскому.

Встречи и совместная работа с такими людьми, каким был А.А.Возне-
сенский, не проходят бесследно, они помогают в дальнейшей работе и жиз-
ни. В последующие десятилетия каждый, с кем я учился и трудился в то
время, когда А.А.Вознесенский был ректором, подчеркивал, что работать с
ним было нелегко, но интересно и поучительно.

И. О.Горбачев, народный артист СССР

МЫ, СТУДЕНТЫ, БЫЛИ В НЕГО ВЛЮБЛЕНЫ

В год окончания Великой Отечественной войны я стал студентом Ле-
нинградского университета. Время было прекрасное и трудное. Оно было
прекрасно непередаваемым чувством нашей Победы, завершения войны,
возможностью мирно жить, учиться. Но было немало послевоенных труд-
ностей: еще невосстановленные здания, бедная, голодная жизнь. Именно в
это время я стал студентом философского факультета университета, ректо-
ром которого был Александр Алексеевич Вознесенский.

Атмосфера университета тех лет была проникнута торжеством мысли,
поэзии, искусства, духом интересных общений. Мы поднимались над труд-
ностями жизни, над бедным бытом. Гуманитарные факультеты университе-
та блистали созвездием крупных ученых: Михаил Васильевич Серебряков,
Александр Алексеевич Вознесенский, Владислав Евгеньевич Евгеньев-Мак-
симов, Константин Николаевич Державин, Борис Герасимович Ананьев и
многие другие профессора представляли русскую советскую интеллиген-
цию, обладали прекрасными качествами учителей.

А. А. Вознесенский поддерживал в первую очередь лучшие традиции
Петербургского университета, его вольнолюбивый дух, напряженную рабо-
ту мысли. Он не признавал школярства, поощрял дискуссии, споры. Я слы-
шал, как он говорил: «Сомневайтесь. Чем больше вы сомневаетесь, тем глуб-
же постигаете верность идей. Выстраданные истины станут вашими». Он
обладал лучшими качествами учителя: колоссальной эрудицией, широтой
кругозора. Он прекрасно знал литературу, искусство.

Александр Алексеевич любил нас, молодежь, студентов, это была лю-
бовь к будущему. Охотно, с интересом он общался с нами, и мы не чувство-
вали той громадной разницы, которая разделяла нас. Он никогда ие подчер-
кивал своей исключительности, разговаривал с нами на равных. После бе-
сед с ним мы получали заряд духовной бодрости, нравственно очищались.
Но его любовь к нам сочеталась со строгостью. Он не был мягким челове-
ком. Он умел сказать «да» и «нет» и отвечал за сказанное. Двусмысленности
в его словах быть не могло. Он умел верить студенту и умел прощать ошиб-
ки. Но если человек не оправдывал доверия, с таким он был крут.
А.А.Вознесенский понимал важность искусства в деле нравственного раз-
вития человека и опасность эстетической глухоты. Уже в то время появились
ростки мещанства, вещизма, жажды отъесться, побольше приобрести. Не все
это тогда замечали, а Александр Алексеевич видел и понимал опасность рас-
пространения этих черт, как видел и понимал значение искусства для полно-
ценного духовного развития человека, молодежи. Лучше других он сознавал,
что наше будущее должно быть духовно богатым, великодушным, совестли-
вым и что этому способствует искусство. Оно учит клеймить низменное в
человеке и поднимать возвышенное, формировать подлинного человека в че-
ловеке. Подобные высказывания я слышал от А. А. Вознесенского неодно-
кратно, когда стал членом университетского театрального коллектива.

Огромным вкладом Александра Алексеевича в университетскую жизнь
было всемерное содействие развитию любительского искусства. До войны
театральным коллективом университета руководил Ефим Захарович Копе-
лян, после войны - Евгения Владимировна Карпова. Я видел, как помогал
им и нам ректор во всем: от помещений до костюмов, что тогда было очень
нелегким делом. Именно в то время были организованы танцевальный кол-
лектив и знаменитый хор Ленинградского университета, руководимый
Г.М.Сандлером, ныне заслуженным деятелем искусства РСФСР. Соловьем
хора в те годы была Катя Шарапова.

А.А.Вознесенский - крупный ученый, организатор, пропагандист на-
уки - всячески покровительствовал искусству в университете, но это было
не меценатство, а сознательное эстетическое и этическое воспитание сту-
дентов. Какие прекрасные вечера проводились на факультетах, какие капуст-
ники! Смелые, веселые университетские вечера. Для них снимались поме-
щения в домах и дворцах культуры. На них царила атмосфера поэзии, чис-
тых, благородных чувств. Наш ректор посещал многие концерты и, сидя в
первых рядах, живо реагировал и смеялся, когда я играл Хлестакова в «Ре-
визоре», внимательно слушал стихи, басни, сказки Андерсена.

Александр Алексеевич опекал университетские творческие коллекти-
вы, берег его участников. Когда открылся дом отдыха университета, нам
всегда выделялись путевки туда. В доме отдыха мы близко познакомились с
сыновьями А. А. Вознесенского. Они жили недалеко и приходили к нам иг-
рать в волейбол. Простота общения, присущая их отцу - подлинному интел-
лигенту, была свойственна и сыновьям, на редкость скромным, никогда не
показывавшим, что они - дети ректора.

И хотя, кончив три курса университета, я перешел в Театральный ин-
ститут, я считаю Ленинградский университет своей А1ша ша1ег. Я счастлив,
что прошел прекрасную университетскую школу под руководством А. А.
Вознесенского, что общался с этим мудрым, светлым, замечательным чело-
веком, в которого все мы, студенты, были влюблены.

В. С. Торканский, профессор

ЖИВОЕ ПРОШЛОЕ

В 20 - 30-е гг. в нашей стране начали широко изучать и преподавать
политическую экономию как особую науку о законах общественного разви-
тия, имеющую большое теоретическое и важнейшее практическое значе-
ние. Именно в этот период в Коммунистической академии и крупнейших
университетах сложилась и выросла плеяда замечательных ученых - поли-
тико-экономов, блестящих пропагандистов марксистско-ленинской теории.
Это были убежденные ленинцы, способные повести за партией широкие
массы народа, пользовавшиеся высоким авторитетом. Для нас, старшего
поколения ленинградских преподавателей экономической теории марксиз-
ма, примером такого коммуниста-ленинца в годы мира и в годы войны был и
остается профессор А. А. Вознесенский.

Мое знакомство с Александром Алексеевичем относится к 1938-1948 гг.
Я был его студентом, ассистентом (вел семинарские занятия на юридичес-
ком факультете ЛГУ, где он читал лекции), секретарем кафедры, которой он
заведовал. Ко многим видам работы Александр Алексеевич привлекал меня
как одного из самых молодых учеников и сотрудников, я выполнял различ-
ные его поручения. Это был период частого общения с А.А.Вознесенским,
особенно после моей демобилизации в 1944 г. из армии и возвращения в
университет. Духовную связь с этим человеком, который так много сделал
для своих учеников, я ощущал всегда: и в блокадном Ленинграде, и в окопах
Сталинграда. Прошло уже почти 40 лет с тех пор, как я последний раз видел
своего учителя, слышал его голос, но все связанное с ним всегда будет живо
в моей памяти.

Впервые я увидел А. А. Вознесенского у себя дома, на ул. Каляева, где
жила наша семья. Его привел к нам С.И.Тюльпанов, который был большим
другом моего отца, военного врача, участника Первой мировой и Гражданской
войн. С.И.Тюльпанов преподавал политическую экономию в ленинградских
вузах, в том числе в Военно-политической академии РККА. В начале 30-х гг.
он приобрел известность среди политэкономов: в 1934 г. вышла книга С. И.
Тюльпанова «10 лет без В.И.Ленина по ленинскому пути», которая раздава-
лась делегатам XVII съезда ВКП(б). Число друзей С.И.Тюльпанова непрерыв-
но росло, многие из них бывали у нас дома.

И вот однажды Сергей Иванович пришел с двумя товарищами. Одного
из них я давно знал и любил - это был Ф.П.Северов, полковой комиссар,
позднее начальник кафедры политической экономии Военно-воздушной ака-
демии им. А.Ф.Можайского. Второго я видел впервые: выше среднего рос-
та, худощавый, с резкими чертами лица, одет в морскую форму. Это оказал-
ся А. А. Вознесенский. Он был двумя-тремя годами старше Тюльпанова и
Северова, неразговорчив, выдержан, только серые напряженные глаза, ког-
да речь шла об острых проблемах, выдавали волновавшие его чувства.

В то время в Ленинграде, в бывшем Мариинском дворце, для подготов-
ки партийных работников создавались Ленинские курсы при ЦК ВКП(б).
Заведующим кафедрой политической экономии был назначен С.И.Тюльпа-
нов, а А.А.Вознесенский - ее профессором. Обсуждая свои служебные дела,
они с удовольствием пили чай с пирогами, советовались о чем-то с отцом,
по-молодому смеялись, получив полезные рекомендации от неспециалиста
по политэкономии. Первое впечатление, которое произвел на меня А.А.Воз-
несенский, - это внутренняя сила, беспредельная преданность своим убеж-
дениям, демократизм без панибратства и какая-то юношеская стеснитель-
ность.

Встреча эта скоро забылась бы, но в 1938 г. я закончил школу, и надо
было думать о будущем. Впрочем, будущее представлялось достаточно оп-
ределенным: влияние Сергея Ивановича, встречи со слушателями Военно-
политической академии не прошли даром, я твердо решил последовать их
примеру, стать преподавателем общественно-экономических дисциплин и
поступил на исторический факультет ЛГУ. Здесь осенью 1939 г. состоялась
моя встреча с А. А. Вознесенским. В этом году по инициативе Александра
Алексеевича на историческом факультете было создано экономическое от-
деление, которое позднее было преобразовано в факультет политической
экономии, и первым его деканом стал Александр Алексеевич.

В последние предвоенные годы особенно ярко светился выдающийся
талант А.А. Вознесенского - лектора, пропагандиста марксистско-ленин-
ских идей. Дело было не только в том, что лекции он, прекрасный оратор,
читал совершенно свободно, вводя слушателей в творческую лабораторию
своей мысли, постоянно рождая новые идеи. Главное заключалось в том,
что А. А. Вознесенский на каждой лекции делал из нас убежденных марк-
систов, учил думать по-революционному, причем делал это в самой непри-
нужденной форме, обращаясь и к нашему разуму, и к нашему сердцу. Его
логика подводила нас одновременно к признанию основных постулатов
марксизма и отрицанию всего того, что противостояло им явно или скрыто.
Каждая лекция Александра Алексеевича - важная ступень в нашем позна-
нии экономической теории, самой жизни - наполняла студентов мощным
зарядом оптимизма, уверенности в торжестве дела трудящихся. Лектор пи-
тал высокую любовь к трудящимся и угнетенным классам, как коммунист-
интернационалист искренне сочувствовал порабощенным народам, горячо
ненавидел угнетателей и их приспешников. Человек труда был для него
главным и единственным представителем общества, за интересы которого
следовало бороться. В этой борьбе все свои надежды он связывал с рабо-
чим классом, Коммунистической партией, своими товарищами-коммунис-
тами.

Много замечательных ученых привлек А.А.Вознесенский к подго-
товке будущих преподавателей политической экономии. Среди них были
академики Б. Д. Греков, В. В. Струве, Е. В. Тарле, профессора и препо-
даватели В. В. Рейхардт, С. И. Тюльпанов, В. В. Мавродин, В. М. Штейн, А.
И. Буковецкий и др. Александр Алексеевич тонко разбирался в людях, не
терпел недобросовестности, поэтому плохих лекций нам не читали. Каж-
дый лектор был хорош по-своему. Когда В.В.Рейхардт читал лекции по до-
капиталистическим формациям и товарному производству, представлялось,
что конца не будет многочисленным дефинициям. Но они учили нас подхо-
дить к любой проблеме с многих сторон, видеть связь между категориями,
мыслить диалектически. В. М. Штейн, бывший в 20-е гг. экономическим
советником в Китае, казалось, знал все: от китайского языка до последних
трудов буржуазных экономистов. Лекции его были блестящими, они дости-
гали главного - пробуждали любовь к знанию, доставляли истинное наслаж-
дение от общения с этим энциклопедически образованным человеком. Я уже
не говорю о лекциях наших академиков. Воистину счастливы те, кто в моло-
дые годы имел возможность слушать курс русской истории у Б. Д. Грекова,
истории Востока у В. В. Струве, спецкурсы по истории XIX в., читаемые Е.
В. Тарле. Вспоминая этих ученых, испытываешь чувство горечи оттого, что
сейчас довольно часто перед студентами в качестве лекторов предстают бес-
цветные личности.
А. А. Вознесенский отлично понимал: в ЗО-е гг. нельзя было обхо-
диться только профессорами-коммунистами. Их не хватало, и потому Алек-
сандр Алексеевич привлекал к преподавательской работе представителей
старой интеллигенции, людей всесторонне образованных, хорошо знавших
свой предмет. Большинство из них, будучи беспартийными, сочувствовало
прогрессивным идеям, честно служило строительству социализма и своей
Родине. Среди этих профессоров были не отличавшиеся до революции чет-
кими прогрессивными взглядами А. И. Буковецкий, в прошлом приват-до-
цент Петербургского университета, и В. М. Штейн. Заслуга А. А. Вознесен-
ского состояла в том, что всех преподавателей факультета он сумел спло-
тить в единый коллектив. Война показала, что он не ошибся в своих сотруд-
никах. В сердце каждого из них в годы суровых испытаний лишь укрепился
советский патриотизм.

К июню 1941 г. факультет политической экономии набрал большую силу.
Шли занятия на четырех курсах, всего обучалось более двухсот студентов,
много аспирантов. К чтению лекций были привлечены молодые ученые, среди
них - А. Г. Милейковский, будущий академик, Е. Д. Каганов, А. А. Пальцев
и др. Приближалось время, когда молодая поросль политико-экономов гото-
вилась выступить со своими научными исследованиями, начало которым
было уже положено. Настроение на факультете было оптимистическим, в
коллективе существовало полное морально-политическое единство, все были
уверены в том, что тяжелые испытания, которые советская общественная
наука перенесла в конце 30-х гг., больше не повторятся. Но беда пришла с
другой стороны - грянула война с фашизмом.

Днем памятного 22 июня, после выступления В. М. Молотова по радио,
в лектории истфака состоялся митинг. На нем выступали профессора В. В.
Мавродин, С. Б. Окунь и др. А. А. Вознесенский был взволнован. Речь его
была краткой, эмоциональной, мобилизующей. Чувствовалось, что он на-
пряжен до предела, готов к активному действию. План срочных мероприя-
тий, необходимых в случае войны, не был полностью отработан, ректору
приходилось самому решать многие сложные задачи, связанные с ее нача-
лом. Стало ясно, что Александр Алексеевич не только ученый-теоретик, но
и человек, способный к решительным действиям. Вскоре началась мобили-
зация студентов и сотрудников ЛГУ в армию и на трудовые работы. В эти
дни я ректора не видел, но все мы знали: в университете есть лидер, вокруг
которого сплочен наш коллектив. Этому лидеру можно было верить, он бес-
предельно предан общему делу, является мудрой и светлой личностью. Каж-
дого он напутствует на большой труд, с каждого строго спрашивает за ре-
зультаты работы, каждого поймет. Главное - он сам среди нас, все делит с
нами, никакие личные чувства его не одолевают.

Тучи над Ленинградом сгущались, 8 сентября 1941 г. фашисты окружи-
ли город, оборвали его связь с внешним миром. Началась блокада - пора
суровой, беспощадной борьбы и страданий. Университет, однако, не пре-
кратил своего существования, он зажил особой, блокадной жизнью. Сра-
жавшиеся у стен Ленинграда студенты старались поддерживать связи с род-
ным университетом. В редкие часы увольнений бывал в нем и я, с волнени-
ем входил в аудиторию физического корпуса во дворе университета, где за-
нимались экономисты. Студенты были в пальто, шапках, закутанные в шар-
фы и платки, профессор А. И. Буковецкий читал лекцию в валенках, шубе с
воротником, поднятым стоймя, перепоясанный ремнем, чтобы не продува-
ло. В помещении большинство стекол выбито, температура - ниже нулевой.
Лекция была по военной экономике. Никто никогда не читал и не слушал
лекций в таких условиях. На свист пролетавших снарядов, их разрывы вни-
мания не обращали. Было очевидным: враг не возьмет город, надо учиться -
скоро предстоит преподавать политическую экономию.

Особенно хорошо помню среди студентов той поры Глеба Симоно-
ва, позднее он был секретарем парткома Института советской торговли
им. Ф. Энгельса. Опухший, голодный, с трясущимся лицом - тяжело
больной, он записывал все лекции, а потом, в столовой, низко склонив-
шись над тарелкой, ел суп из неочищенной чечевицы. Казалось неверо-
ятным, что такой человек живет, а он еще и работал, и многие километ-
ры ежедневно проходил от дома до университета.

Неистощимую веру во всех вселял наш ректор. Все службы университе-
та работали четко. Бережно сохранялись бесценные культурные сокровища.
Создавались стационары для лечения ослабевших. Коллектив ученых про-
должал свои исследования, читал в осажденном городе лекции, проникну-
тые патриотизмом, уверенностью в нашей победе. Александр Алексеевич,
похудевший, горевший внутренним неистребимым огнем, был повсюду. Он
провожал нас в армию, посещал госпитали, добывал хлеб и дрова для уче-
ных и студентов. Стена его кабинета, выходившая в коридор, была теплее
других, люди старались постоять возле нее. Несколько раз в день ректор
выходил из кабинета и молча, жестом, приглашал их зайти и обогреться.

В конце декабря 1941 г. дистрофия добралась и до меня. Я был демоби-
лизован, вернулся домой. Отец сражался на фронте, мать жила одна. Она
стала меня лечить. Через месяц я встал с кровати, начал двигаться. Вскоре я
узнал: университет эвакуирует студентов и сотрудников. По льду Невы -
такой путь был короче - добрел я до университета. К ректору попал легко,
моя просьба взять с собой в эвакуацию мать была им сразу удовлетворена.
Такое не забывается.

Позднее, воюя на Сталинградском фронте, наступая с частями 28-й ар-
мии из Астрахани на Ростов, Украину, я получал много писем из Саратова,
где находился в эвакуации Ленинградский университет. В некоторых пись-
мах были даже стихи: «Просторен наш лекторий, не счесть аудиторий». Когда
в окопе, притулившись у орудия, я их читал, то неизменно вспоминал дово-
енный Ленинград, университет, нашего Александра Алексеевича, его лек-
ции, его облик. Все это было частью того, за что следовало бороться и, если
потребуется, умереть.

В августе 1944 г., когда победа над фашизмом была уже очевидной, ког-
да наша армия вышла на государственные границы и скорое окончание вой-
ны не вызывало сомнений, Ленинградский университет вернулся из эвакуа-
ции в родной город.

В начале этого месяца, будучи вторично демобилизован, я возвратился в
Ленинград, который оставил в страшный блокадный февраль 1942 г. С Мос-
ковского вокзала, с деревянным чемоданчиком в руках, зашел к себе на квар-
тиру и сразу направился в университет. В известной всем нам столовой №8
узнал последние университетские новости. Каждый мой собеседник рас-
сказывал о том, как многим обязан был в тяжелые годы войны и эвакуации
коллектив университета своему руководителю. Вскоре я стоял в кабинете
ректора. Александр Алексеевич тепло и заботливо расспросил меня о воен-
ной службе, планах на будущее. Сказал, что преподавателей политической
экономии не хватает и поэтому я, как студент IV курса, должен помогать
кафедре в учебном процессе. Пожелав успехов в труде, ректор выдвинул
ящик письменного стола, выдал мне документы на право получения допол-
нительного питания, «американских подарков», т. е. присланной из-за океа-
на поношенной одежды, и ордер... на галоши. Все это было очень нужно,
моя военная форма несла на себе многие следы окопной службы.

Осенью 1944 г. началась моя работа с Александром Алексеевичем на
юридическом факультете, где он читал курс политической экономии. Я по-
сещал все его лекции в Актовом зале главного здания университета, старал-
ся побыстрее восстановить то, что забыл на войне. Как и в довоенные вре-
мена, Александр Алексеевич читал лекции ярко, четко, убедительно, его лицо
всегда было вдохновенным и серьезным. Большинство студентов-юристов
было одето еще в военную форму, но без погон, многие только что вышли из
госпиталей. Отношение к лектору было восторженным: это был не просто
учитель, но и старший товарищ всех, собравшихся в Актовом зале. Все зна-
ли, как много сделал А. А. Вознесенский в тяжелые годы войны для сохра-
нения коллектива преподавателей и студентов, видели, как успешно под его
руководством восстанавливается наш университет.

Александр Алексеевич был строг и справедлив. Это я испытал на себе.
В 1946 г., в канун окончания экономического факультета, мне и еще одному
студенту была присуждена первая университетская премия за научную ра-
боту. Вручал премию ректор в своем кабинете. Он впервые обратился ко
мне не по фамилии, а по имени, сделал это ласково, и я вдруг почувствовал,
что стал для него коллегой. Через некоторое время Александр Алексеевич
предложил мне остаться на кафедре его ассистентом.

Но вскоре произошло событие, которое, казалось, могло мне дорого обой-
тись. На юридический факультет подал заявление мой знакомый, прошед-
ший всю войну офицер, и я как-то рассказал об этом ректору. В один из
майских дней 1947 г., когда я, как всегда, ожидал начала лекции Александра
Алексеевича, студенты группы, в которой я вел семинарские занятия, окру-
жили меня тесным кольцом в большом университетском коридоре, возле
широкого окна. Кольцо было таким тесным, а спор столь жарким, что я не
заметил, как оказался сидящим на подоконнике. А рядом висели портреты
выдающихся русских ученых, стояли их статуи - наш ректор создал в зна-
менитом коридоре музей! Вдруг слышу, как знакомый властный голос про-
износит мою фамилию, и вижу разгневанное лицо Александра Алексееви-
ча. Выговор был уничтожающим: сев на подоконник, касаясь подошвами
ботинок заново окрашенных стен, я совершал святотатство... Но дело не
ограничилось этим. Не сдерживая гнева, ректор сообщил, что мой знако-
мый пытался обмануть приемную комиссию, представив неизвестно где
полученный аттестат зрелости. Круги пошли у меня перед глазами, мне по-
казалось, что меня подозревают. Не помню, как в тот день я слушал лекцию
моего любимого учителя.

Прошло несколько дней, я, как обычно, начал семинарское занятие. Вдруг
дверь аудитории открылась, на пороге появился ректор, кивнув головой,
поздоровался и сел за стол. Как ни странно, меня это не испугало. Студен-
ты-юристы с большим интересом изучали политическую экономию, были
опытными спорщиками, я знал свой предмет - и семинар проходил интерес-
но. На второй час Александр Алексеевич не остался, приказав мне прийти
после занятия к нему. С трудом закончив семинар - меня угнетало ожидание
разноса, я ни жив ни мертв предстал перед ректорской секретаршей Лидой,
бывшей фронтовичкой. Еще мгновение - и я у ректора. Смотрю и вижу:
лицо спокойное, взгляд доброжелательный. Александр Алексеевич называ-
ет меня по имени и поручает быть секретарем кафедры, вести протоколы ее
заседаний, а в конце говорит, что дает это поручение, так как доверяет мне.
В тот миг во всем многотысячном коллективе университета не было челове-
ка счастливее меня.

В последние месяцы моей работы с Александром Алексеевичем образ
дорогого человека, его слова и дела сливаются в незабываемый теплый по-
ток мыслей и чувств, из которого трудно выделить отдельные события. По-
мню, как в 1947 г. Александр Алексеевич создавал в Ленинграде отделение
Всесоюзного общества по распространению политических и научных зна-
ний (оно находилось тогда в Доме ученых им. А.М.Горького), был его пер-
вым председателем. К чтению лекций по политической экономии был при-
влечен и я.

А. А. Вознесенский направлял меня, например, читать лекции в уни-
верситете марксизма-ленинизма в Пскове, совершенно разрушенном фа-
шистами. Особенно запомнилась поездка поздней осенью 1947 г. вместе
с Г.В.Ефимовым, ученым-историком. Как всегда, мы встретились на пер-
роне Варшавского вокзала, но на этот раз не спешили зайти в вагон: с
нами должен был ехать Александр Алексеевич. Наконец, он показался у
поезда, улыбнулся нам, и мы вошли в купе. На нижнем месте лежал ка-
кой-то мужчина, рядом висели его зимнее пальто с бобровым воротни-
ком и бобровая, с черным бархатным верхом шапка - такую одежду но-
сили тогда многие профессора. Вскоре все в купе спали.

В те годы поезда шли до Пскова часов 10-11. Утром, когда я проснулся,
мои спутники тихо беседовали с попутчиком. Разговор велся о годах войны
на Псковщине и о ее послевоенном восстановлении. Вскоре речь зашла о
старинных псковских церквях и монастырях, которыми особенно интересо-
вался Г. В. Ефимов. Об одном из монастырей наш собеседник рассказывал с
большим знанием дела. «А кто в этом монастыре настоятель?» - полюбо-
пытствовал Г. В. Ефимов. «Я, - ответил незнакомец и понимающе улыбнул-
ся. - Что, не так уж часто вам приходится встречаться и беседовать с отцами
церкви?» - в свою очередь спросил он, посмотрев на А.А. Вознесенского.
Александр Алексеевич на минуту задумался: «Да, не часто, но приходится,
в том числе в Славянском комитете, в работе которого я, ректор университе-
та, принимаю участие». Слова «ректор университета» были произнесены
без личного тщеславия, но с большой гордостью за прославленный коллек-
тив, который он возглавлял.

Беседа ректора-коммуниста с настоятелем монастыря продолжалась до
самого Пскова. Александр Алексеевич посуровел, но говорил уважительно.
Речь шла о перенесенных в годы войны и блокады человеческих страдани-
ях, о высоких нравственных принципах советских людей. Оба собеседника,
люди высокоинтеллигентные, утверждали прямо противоположные прин-
ципы, но любовь к родной земле как бы сближала их. «Александр Алексее-
вич, - сказал настоятель, - может быть, вы найдете свободное время и при-
едете ко мне в гости? Я живу в монастыре (он назвал его), километрах в
десяти от города. Я покажу вам сохранившиеся старинные книги, попьем
чайку с липовым медом». Предложение было неожиданным, но не застало
Александра Алексеевича врасплох. «Отчего же не приехать, приеду, - отве-
тил он, - вот только времени маловато. Но постараюсь, может быть, и угово-
рю вас пожертвовать какую-нибудь книгу, имеющую историческое значе-
ние, библиотеке университета». «Боюсь, что это будет непросто, - предуп-
редил священник, - ведь мы привыкли, что жертвуют-то нам...»

Когда наш рабочий день во Пскове подошел к концу, Александр Алексе-
евич вспомнил о монастыре. Тогдашний секретарь Псковского ГК КПСС
Михайлов, бывший партизанский командир, решил проблему просто: «По-
езжайте, поезжайте, - сказал он, - и возьмите мою машину». ГВ.Ефимов
остался читать лекцию, мы отправились вдвоем. Никогда не забуду я этого
вечера, скромного чаепития, беседы о роли церкви в восстановлении по-
крытой руинами области.

В 1948 г. университет торжественно отмечал 50-летие А. А. Вознесенс-
кого, который уже был назначен министром просвещения РСФСР. Мы со-
брались в том же зале, где еще совсем недавно звучали незабываемые лек-
ции Александра Алексеевича, вновь увидели человека, которого все в уни-
верситете, даже убеленные сединами академики и профессора, любовно и
уважительно звали «папа». Все мы были обязаны ему главным: он показал
нам, каким должен быть руководитель и педагог.

Во время чествования Александр Алексеевич был заметно растроган.
«Пишите мне письма в Москву, в министерство. Ставьте обратный адрес:
ЛГУ, - сказал он, - эти письма я буду читать первыми. На каждое дам от-
вет». В тот день казалось, что связь наша с А.А.Вознесенским сохранится
навеки и ни время, ни расстояние не смогут ее разрушить... Вскоре мы поте-
ряли нашего учителя, нашего друга, но он остался в наших сердцах, манере
жить и трудиться.

ЛЛ.Эльяшова, доцент

НАШ ПРОФЕССОР, НАШ РЕКТОР

Осень 1942 г. Ленинградский университет в Саратове. Позади - лютая
блокадная зима, эвакуация, для многих - больница, медленное возвращение
к жизни. Но уже летом студенты и преподаватели убирали урожай в колхозе.
В Саратове нередки тревоги, ведь совсем недалеко идет Сталинградская
битва.

У нас начинается новый учебный год. По сравнению с предыдущим он -
благополучный, долгожданный. Мы, историки третьего курса, избалован-
ные лекциями академиков В.В.Струве и Е.В.Тарле, многих профессоров, с
заинтересованностью ждем новый предмет - политическую экономию, но-
вого лектора - профессора Вознесенского. Он - наш ректор. Впервые мы
увидели его осенью 1941 г. в Актовом зале университета, где он вел партий-
но-комсомольское собрание с повесткой дня «Об обороне нашего участка».
Речь шла о баррикадных боях, к которым мы готовились на случаи прорыва
немцев к университету. Нас удивила спокойная собранность ректора, его
строгий костюм, белоснежная рубашка, галстук. Удивила и успокоила.
А теперь мы знакомимся с ним как с профессором. Высокий, прямой, под-
тянутый. Седые волосы и молодое красивое, властное лицо. Взгляд светлых
глаз строго и одновременно дружески обращен к каждому из нас, приглашает
к важному разговору. И началось действительно важное и небывало увлека-
тельное. Казалось, что великие открытия К.Маркса об основах человеческого
общества происходят у нас на глазах. Лектор рассуждал, думал вслух, посвя-
щал нас в свои мысли. И нам было крайне интересно постигать эти мысли,
напряженно думать. Как праздник была эта лекция, как откровение. Мы радо-
стно переглядывались, глаза у нас блестели, лица раскраснелись.

Политэкономию мы полюбили с первой лекции. Любовь эта для некото-
рых из нас стала пожизненной. Мы устремились в деканат с просьбой о
переводе на экономический факультет, нас не остановила даже досдача де-
сяти экзаменов. Так я стала политэкономом.

В чем же была особенность лекций Александра Алексеевича Вознесен-
ского? Вспоминаются его сильный голос, выразительная речь, ясность, до-
ходчивость, удивительная логика. Но не только это. Лекции Вознесенского
были страстным посвящением слушателей в неизвестный, захватывающе
интересный мир. Лектор умел совмещать глубину и доходчивость. Самые
сложные проблемы у него становились понятными.

По ходу изложения материала Александр Алексеевич допускал отступ-
ления, выходил за пределы политической экономии, и это делало нас обра-
зованнее, пытливее. Так, говоря о методе «Капитала» К.Маркса, он крайне
увлекательно показал нам различие между методологией и методикой. За-
помнилось и то, как развивал он у нас внимание к тексту «Капитала», к каж-
дому его слову. «Один студент уверял меня, - говорил Александр Алексее-
вич, - что товар - это полезная вещь, потребительная стоимость. В ответ на
мое несогласие студент горячо доказывал, что так написано в «Капитале».
Открыли «Капитал», прочли: «Товар - это прежде всего полезная вещь».
Два слова - «прежде всего» - студент не заметил и неправильно понял, что
такое товар».

Александр Алексеевич обладал редким методическим даром - умел дер-
жать аудиторию все два часа в непрерывном напряжении, превращая своих
слушателей в единомышленников. Теоретические положения, высказанные
на лекциях, не оставались абстракцией, они объясняли жгучие вопросы со-
временности, как, например, мысль о том, что истинные ценности челове-
ческой жизни и культуры при капитализме определяются прежде всего их
товарной стоимостью. Широко использовал он примеры из художественной
литературы. Мне запомнилось эмоциональное чтение им отрывка из «Гроз-
дьев гнева» Стейнбека о кризисе.

Услышанное на лекциях А.А.Вознесенского становилось нашими убеж-
дениями на всю жизнь. Вот почему то, что я слышала больше сорока лет
назад (а записей лекций не сохранилось - бумаги тогда не было, писали на
чем придется), я отчетливо помню сегодня. И, как выяснилось, и Э.Рыжико-
ва, и С.Фирсова, и М.Герасимова, и многие другие тоже помнят. А ведь за
свою долгую преподавательскую жизнь мы слышали немало превосходных
лекций. Но ни одна из них не заслонила впечатления от лекций нашего пер-
вого политэконома, не превзошла их.

Став лектором, я поняла главную особенность А.А.Вознесенского-пре-
подавателя: он страстно любил науку и любил студентов, которых приоб-
щал к ней. С его лекций мы уходили в приподнятом настроении. И могу
признаться, что всю свою преподавательскую жизнь я старалась читать лек-
ции так, как читал их наш первый профессор. Он оставался высшим образ-
цом. Александра Алексеевича давно нет с нами, но то, чему он научил своих
студентов, продолжает жить.

Помню выступление Александра Алексеевича на научной дискуссии.
Декан экономического факультета военных и первых послевоенных лет Вик-
тор Владимирович Рейхардт приглашал студентов на научные обсуждения
и побуждал нас выступать рядом с профессорами. На одном из таких заседа-
ний шел диспут о сущности советских денег. Страсти разгорелись, и мы
решили узнать мнение Александра Алексеевича. Он пришел из ректорского
кабинета усталый (дело было поздно вечером), но быстро переключился с
административных дел, выслушал разные мнения и высказал свое. Оно было
блестящим методологически, логичным, убедительным.

Любили мы А. А. Вознесенского не только как профессора, но и как
ректора. В самое мрачное время, когда «падал ленинградец на желтый снег
пустынных площадей» (О.Берггольц), студенты университета не чувствова-
ли себя забытыми в промерзших зданиях и общежитиях. Из комнаты в ком-
нату неслось: «Вознесенский приходил к нам в общежитие, расспрашивал.
Бодрый, белый воротничок»; «У нас в лаборатории был ректор»; «Ректор
говорил, что в главном здании скоро будет кипяток». И действительно, вско-
ре мы могли выпить кружку драгоценного кипятку, согреться. В конце нояб-
ря 1941 г. фугасной бомбой был взорван флигель нашего общежития на 5-й
линии, д. 66. Много народу погибло. День и ночь шло спасение заваленных
обломками. Вдруг узнаем: ночью приезжал Вознесенский, разговаривал с
теми, кого спасли, укрывал их одеялами.

Как-то само собой к имени нашего ректора стало добавляться слово
«папа». «Папа Вознесенский переводит нас на филологический факультет!»
- разнеслась однажды весть. Это было спасение. В нашем общежитии цари-
ли холод и мрак - ледяные батареи, фанера на окнах, а на филфаке - печи,
светлые аудитории. «Папа» распорядился топить печи мебелью, и мы полу-
чили благодатное тепло. «Папа Вознесенский нас эвакуирует, он добьется,
он спасет нас». И он добивался всего, чего можно было добиться; спасал
тех, кого можно было спасти, - студентов, профессоров, сотрудников, уни-
верситет.

Наш ректор был строг, требователен и вместе с тем добр и демократи-
чен. У него были дни приема только студентов, прием в эти дни нередко
заканчивался в полночь. Для А. А. Вознесенского студент был личностью, а
не просто представителем студенческой массы. Вот что вспоминают его
бывшие студенты.

Летом 1942 г., во время жестоких боев под Сталинградом, мои сестры
приехали из Казахстана в Саратов поступать в Ленинградский университет.
К ним вышел седой человек и подробно расспрашивал об их жизни в Казах-
стане, о дороге, настроении, сокрушенно поглядывал на самодельные тря-
пичные туфли. Сестры крайне удивились, узнав потом, что их собеседником
был ректор Ленинградского и Саратовского университетов.

Лариса Белан, кончавшая исторический факультет в 1945 г., вспомина-
ет, как на комиссии по распределению Александр Алексеевич спросил, куда
бы она хотела поехать работать. «Разве можно выбирать?» - удивилась она.
«Из имеющегося можно», - ответил ректор. Один из членов комиссии пред-
ложил ей работу в провинции. Вознесенский возразил: «Пусть Белан по-
смотрит Европу, есть место в Кенигсберге». Именно это место подходило
Ларисе - она и немецкий язык знала.

Как-то в перерыве между лекциями Александр Алексеевич обратился
ко мне, назвав по фамилии. Я удивилась, а он, оказывается, знал, что я воз-
главляла бытсектор комитета комсомола, и пригласил прийти к нему в каби-
нет по комсомольским делам. Впоследствии А.А.Вознесенский дал мне ре-
комендацию в партию. Этим я гордилась и горжусь.

Случилось и так, что он меня публично сурово раскритиковал. После
возвращения в Ленинград в Актовом зале шло отчетно-выборное комсомоль-
ское собрание. На нем присутствовал и занятый множеством важных дел
ректор. Я выступила с критикой бытовых трудностей в общежитии, живо-
писала, как студенты мечутся по этажам к единственным часам, сорвала
аплодисменты. В своем выступлении Александр Алексеевич сказал, что у
нас сейчас многого нет, не только часов. На филологическом факультете сту-
льев нет, и студенты слушают лекции, сидя на столах, потому что стулья
сожгли в блокаду, спасая замерзающих людей. Может быть, будем ныть и
жаловаться, что нет стульев? Мне было стыдно.

Помню, как удивило нас, двух членов комитета комсомола, отсутствие
жилья у нашего ректора в Саратове. Александр Алексеевич заболел, мы по-
шли навестить его, а заодно решить неотложные дела. Оказалось, что рек-
тор двух университетов жил в кабинете. За шторой стояла кровать; когда
жилье превращалось в кабинет, штора задвигалась.

В Ленинградском университете военной и послевоенной поры ощущал-
ся особенный дух, было крепкое университетское братство. И этому спо-
собствовал ректор.

Возвращаясь из командировок, он обычно собирал сотрудников и сту-
дентов, делился результатами своей поездки, доверительно говорил о на-
ших трудностях, перспективах, как бы советовался со всеми. Так, в 1944 г.,
после снятия блокады, Александр Алексеевич вернулся из Ленинграда и,
радостно говоря о скором возвращении в родной город, высказал мысль о
восстановлении университетских зданий собственными силами, об органи-
зации курсов штукатуров, маляров, стекольщиков. Хорошо помню, как вы-
смеивал наш ректор тех немногих, кто боялся возвращения в Ленинград по-
тому, по его выражению, что в Саратове больше пшена. Мы вместе с ним
предвкушали радость возвращения.

К нашему «папе» мы обращались за помощью во все трудные минуты
жизни. Например, мы на последние медяки послали ему отчаянную теле-
грамму из Москвы, куда нас отправили на курсы и где не выдали стипен-
дию. Чаще же он сам узнавал о наших бедах и всегда приходил на выручку.

С ректором мы были связаны и во всех самых важных, самых радост-
ных событиях. Так, в ночь на 2-е мая 1945 г., услышав о взятии Берлина,
почти все студенты, жившие в общежитии на пр. Добролюбова, устреми-
лись к университету. Возник митинг, выступал Александр Алексеевич, и мы,
в буйном порыве, качали его. В университет, к «папе», ринулись мы и в День
Победы.

В июле, после защиты дипломов, мы, выпускники экономического фа-
культета, также пришли в кабинет ректора. Усталый, он вышел с нами на
набережную и, поздравляя, обнял сразу весь выпуск - пять человек. Потом
посмотрел на нас и сказал: «Если бы вы знали, как изменились ваши лица за
время учебы. Совсем другими стали глаза. Что значит работа души!» Он
каждого из нас видел в лицо.

Прошло три года, мы стали преподавателями, Александр Алексеевич
переехал работать в Москву. И грустно нам было за наш университет, остав-
шийся без своего любимого ректора-

Любовь к замечательному человеку, профессору, ректору Ленинград-
ского университета самых трудных - военных и послевоенных - лет живет в
сердцах всех, кто его знал. Проходя по длинному коридору главного здания,
я останавливаюсь у портрета Александра Алексеевича Вознесенского с чув-
ством восхищения и благодарности и мысленно кланяюсь ему.
ИЗ ВОСПОМИНАНИИ о
Н. А. ВОЗНЕСЕНСКОМ

Ю. И. Боксерман1

ОН ВСЕГДА СМОТРЕЛ В СТОРОНУ НОВОЙ ТЕХНИКИ

Николай Алексеевич Вознесенский вошел в историю нашей страны не
только как крупный советский работник и ученый, но и как руководитель,
внесший немалый вклад в определение путей развития важнейшей состав-
ляющей всего народного хозяйства - его топливно-энергетического комп-
лекса.

Помнится, в 1945 г. из США вернулась группа специалистов Главгаз-
топпрома, которую я возглавлял. В США в то время высокими темпами раз-
вивалось использование природного газа - в отличие от нашей страны, где
упор делался на развитие угольной промышленности. На одной из встреч у
Н.А.Вознесенского, на которой присутствовали его первый заместитель
А. Д. Панов и я, завязался горячий спор. Панов отстаивал развитие только
угольной промышленности, я со своей стороны доказывал преимущества
развития газовой отрасли.

Николай Алексеевич внимательно выслушал наши аргументы и с инте-
ресом отнесся к моим рассказам об американском опыте использования при-
родного газа в промышленности. Он поддержал мое предложение закупить
в США завод по производству из природного газа сжиженного метана и ге-
лия, в ту пору важного стратегического сырья. Вознесенский доложил воп-
рос И.В.Сталину, и завод был закуплен.

В эксплуатацию он был пущен в 1951 г., уже после гибели Николая Алек-
сеевича. И хотя многие маловеры предрекали печальную судьбу этому пред-
приятию (Берия, например, был против сооружения такого завода и грозил-
ся уничтожить меня, если там случится хоть одна авария), производство ус-
пешно работает до настоящего времени.

Вспоминая эту и другие встречи с Николаем Алексеевичем Вознесен-
ским, замечу, что он был экономистом, как говорится, с большой буквы, и с
моей, инженерной точки зрения это было прежде всего потому, что при ре-
шении производственных и многих социальных задач он всегда ставил во
главу угла широкое применение в народном хозяйстве новейших достиже-
ний науки и техники, поддерживал тех, кто вносил в связи с этим перспек-
тивные предложения и открывал дорогу всему передовому, прогрессивно-
му. Таким подходом пронизаны и те народно-хозяйственные планы, кото-
рые разрабатывались под его руководством. Думаю, что, проживи он хотя 1

1 Юлий Ильич Боксерман (1912 г. р.) - доктор технических наук, почетный ака-
демик Академии горных наук Российской Федерации, заместитель министра газо-
вой промышленности СССР, заместитель председателя Государственной эксперт-
ной комиссии Госплана СССР, вице-президент Международной топливно-энерге-
тической ассоциации. Воспоминания написаны к 100-летию со дия рождения
Н. А. Вознесенского. Публикуются впервые.
бы лет на десять - двадцать дольше, у нас давно был бы создан эффективный
экономический механизм постоянного научно-технического перевооружения
всех отраслей материального производства. И сейчас, в XXI в., подход, за кото-
рый ратовал Н.А.Вознесенский, как никогда является важнейшим условием
всестороннего оздоровления и развития производства и решения на этой осно-
ве экономических и социальных задач современной России.

10.11.03

Л. М. Володарский'

В «ШКОЛЕ» ВОЗНЕСЕНСКОГО

Всю жизнь меня окружали хорошие люди. Люди, для которых правилом
был труд, стремление к знаниям, потребность постоянно идти вперед и со-
вершенствоваться. Среди таких людей, оказавших на меня большое влия-
ние, в известной мере воспитавших меня своим примером, я хотел бы выде-
лить Николая Алексеевича Вознесенского. То, что жизненный путь Николая
Алексеевича несколько раз прямо и косвенно пересекался с моей судьбой,
считаю для себя великой удачей.

Беспредельно преданный своей стране, народу и партии, человек огром-
ных знаний, фантастической работоспособности, он был прекрасным руко-
водителем, организатором, требовательным и внимательным, всегда гото-
вым прийти на помощь.

Прямое его влияние на меня началось в те времена, когда я работал Упол-
номоченным Госплана, продолжалось в дни, когда я был переведен из Ле-
нинграда в Москву, в Госплан. А если взять отрезок времени с тех пор, когда
я познакомился с первыми трудами известного экономиста Н.А.Вознесен-
ского, и учесть, что навыки, выработанные во мне совместной работой с
ним, полезны для меня по сей день, срок его влияния распространится по-
чти на всю мою практическую деятельность.

В 15 лет - комсомольский вожак, в 16 - член партии большевиков, в
32 года - признанный ученый-экономист, в 34 - руководитель экономическо-
го штаба страны - Госплана СССР, в 37 - первый заместитель Председателя
Совета Народных Комиссаров СССР, в 39 лет - академик, в 43 года - член
Политбюро ЦК ВКП(б) - таковы вехи яркой биографии Н. А. Вознесенского.

Я понимаю, что судить о человеке по его жизненной позиции и вкладу в
жизнь страны, которая выдвинула его на ключевой рубеж, это, в сущности,
больше, чем давать характеристику его личности как таковой. Здесь сопри-
касаешься с проблемой более сложной и более ответственной. Поэтому я
ограничусь только выношенным и многократно подтвержденным практи-
кой убеждением, что истинная роль дальновидного государственного деяте-
ля должна оцениваться в диапазоне человеческих достоинств, выходящем
за личностные рамки.

Мерилом личной честности для меня был и остается общественный
интерес человека. Глубоко убежден: тому, кто соизмеряет любые поступки

1 Из книги автора (1911-1989) - доктора экономических наук, профессора, на-
чальника ЦСУ СССР в 1975-1985 гг. - «Счёт памяти. Записки члена Правитель-
ства». М., 1983 (на английском языке). На русском языке глава публикуется впервые
(сокращенный вариант).
повседневной жизни с интересами общества и народа, совсем не обязатель-
но совершать громкие подвиги: его отношение к жизни само по себе явле-
ние, достойное уважения. Именно таким человеком был Н.А.Вознесенский.

Помнится, в самом начале 1941 г. в Москве собрали Уполномоченных
Госплана СССР. Группе товарищей, в том числе мне, было поручено подго-
товить решение совещания, четко сформулировать в нем основные направ-
ления работы аппарата Уполномоченных Госплана СССР на перспективу.

Мы старательно готовили проект решения и полагали его совершенным.
Но через день Николай Алексеевич, разбирая проект, убедительно показал,
что до совершенства ему далеко: определяя функции и задачи Уполномо-
ченных, мы не проработали вариантов, учитывающих специфику различ-
ных районов страны. Вознесенского огорчило, что мы недостаточно четко
продумали организационные вопросы транспортных связей между различ-
ными регионами (насколько он был прав, мы убедились через несколько
месяцев, когда обрушившаяся на страну Вторая мировая война потребовала
немедленной массовой эвакуации граждан и оборудования).

Во время обсуждения проекта Николай Алексеевич обратился ко мне:

-	Ну, хорошо, товарищи недосмотрели, недопоняли, но Вы, товарищ Во-
лодарский, кандидат экономических наук, как Вы могли упустить это из виду?

Поскольку в то время я не был кандидатом наук, я ответил:

-	Я, Николай Алексеевич, не кандидат наук, что, конечно, не снижает
спроса с меня за проделанную работу.

Вознесенский тут же отреагировал:

-	Не кандидат, так будете им. И доктором наук будете. Если правильно
поймете меру своей ответственности перед народом. Экзаменуйте себя каж-
дой работой по самой высокой шкале.

Уточненный и переработанный проект решения совещания Уполномо-
ченных Госплана СССР был принят Н.А.Вознесенским без замечаний.

О Н.А.Вознесенском я много знал и слышал еще в Ленинграде. После
злодейского убийства С.М.Кирова ленинградскую партийную организацию
возглавил А.А.Жданов. В начале 1935 г. он попросил направить Вознесенс-
кого в Ленинград для руководства городской плановой комиссией. Просьба
Жданова была удовлетворена, об этом быстро стало известно в кругах ле-
нинградских экономистов.

Вскоре руководящих работников Ленгорплана трудно было застать в
кабинетах - они были в цехах, на предприятиях бытового обслуживания,
стройках, в трамвайных парках, на заводах, в магазинах - каждый по своей
отрасли. Многие из сотрудников Ленгорплана впервые по-настоящему оку-
нулись в хозяйственную жизнь города, ощутили ее не только через колонки
цифр, строчки директив и документов, а во всех тонкостях и противоречиях.
Именно этого и добивался от своих подчиненных Вознесенский.

Возглавив Государственный плановый комитет СССР, Н. А. Вознесен-
ский начал все с того же тонкого, сложного дела - подбора и воспитания
кадров. Он искал специалистов с инициативным, гибким и оперативным
мышлением. Причем эти требования предъявлял работнику любого ранга.

«В плановых органах еще крайне сильна бюрократическая короста, -
писал Н. А. Вознесенский. - Планирование народного хозяйства плановые
работники сплошь и рядом превращают в бюрократическую игру в цифирь.
Вместо проверки и активного воздействия на дело народнохозяйственного
плана они занимаются механическим подсчетом цифр... Дело чести плано-
вых работников - превратить органы социалистического планирования на-
родного хозяйства в боевые штабы проверки выполнения народнохозяйствен-
ных планов».

Чтобы достичь этой цели, наладить реальный контроль за выполнением
планов, во главе отделов Госплана Вознесенский поставил специалистов
столь высокой квалификации, что они могли, как говорят, на равных вести
дела с руководителями министерств - наркоматов, как их тогда называли. К
началу Второй мировой войны Госплан СССР располагал кадрами, способ-
ными решать любые задачи развития народного хозяйства. Директивы Гос-
плана отличались хозяйским подходом к возможностям как отдельного ре-
гиона, так и всего государства в целом. Начали устраняться диспропорции,
возникшие в народном хозяйстве и внутри отдельных отраслей промыш-
ленности. Экономисты заговорили о «школе Вознесенского».

Перевод экономики огромной страны за короткий срок на военные рельсы
подтвердил жизнеспособность «школы».

К концу блокады Ленинграда меня перевели на работу в Москву.

Работая в центральном аппарате Госплана СССР в непосредственном
контакте с Н. А. Вознесенским, я, как и другие, прошел его строгую «шко-
лу», где главной дисциплиной была требовательность.

Сам он работал очень много и от нас, своих подчиненных, требовал
тщательности, полной отдачи. Зная в совершенстве экономические пропор-
ции, соотношения отраслей и видов продукции, он требовал от нас, чтобы в
любом деле мы смотрели на вещи широко и, решая частные проблемы, не-
пременно увязывали их с общими задачами развития экономики страны,
учитывали межрайонные и межотраслевые интересы.

Он не принимал проект, если автор не мог убедительно, с конкретными
выкладками и расчетами, доказать не только частную, но и общую выгоду
предлагаемого мероприятия. Мне проходить такую проверку приходилось
довольно часто, поскольку первое время я занимался проблемами топлива.
Докладывая Вознесенскому возможное решение Госплана по тому или ино-
му вопросу, я всегда имел с собой листок с расчетами, выходящими за рамки
сути вопроса.

В оценке людей Вознесенский любил пользоваться, как он говорил, «фор-
мулой Толстого». Лев Николаевич утверждал, что человек подобен дроби.
Числитель есть то, что он есть, а знаменатель то, что он о себе думает. Чем
больше знаменатель, тем меньше дробь.

У самого Вознесенского отнюдь не было показной скромности. Но еще
в большей мере не было у него желания подавлять своим авторитетом, навя-
зывать свое мнение. Поручения он давал в форме условия четкой задачи.
Решение задачи и выбор метода оставлял за подчиненными. Успешную ра-
боту одобрял спокойно, но не равнодушно. Он как бы хотел дать понять, что
хорошо выполненная подчиненными работа - честь для руководителя.

На вопрос, не утомляют ли его цифры, он однажды ответил, что если
слова позволяют людям общаться друг с другом, то цифры позволяют об-
щаться со временем. Предвидеть, воплотить идею в расчет, а затем сделать
его явью - в этом, по мнению Вознесенского, была увлекательная сила цифр.
В 1943 г. Госплан разработал план восстановления народного хозяйства
в районах, освобожденных от оккупации.

Часть наших товарищей полагала, что силы и средства надо сосредото-
чить на подъеме промышленности, а с жильем можно подождать и до конца
войны. Когда Вознесенский услышал подобное мнение, он сухо и жестко
возразил:

-	Война навязала советским людям невообразимые трудности. Да, они
могли бы выдержать и больше. Но - хватит. Мы должны думать о завтраш-
нем дне. А завтра советский человек должен и работать, и жить в нормаль-
ных условиях.

По настоянию Вознесенского Госплан выделил максимум средств на
восстановление жилья. Была введена специальная оперативная отчетность:
Уполномоченные Госплана каждую пятидневку докладывали, сколько лю-
дей в той или иной области осталось в землянках и сколько переселены в
новые или отремонтированные дома.

Н.А.Вознесенский непостижимо успевал все делать в срок, какой бы
объем работ на него ни свалился. Не любил «молчаливого большинства» и
всегда, когда принималось решение, спрашивал мнение каждого персональ-
но. Тех, у кого была иная точка зрения, просил выступить, обосновать свою
позицию. Потом, если доводы ему не казались вескими, говорил сам. Спо-
койно, аргументированно разъяснял те моменты, где, по его мнению, оппо-
нент допустил ошибку.

Сами по себе факты, подчеркивал он, как бы значительны и глубоки они
ни казались, это ноль, ничто без осознания их во взаимосвязи и понимания,
что от перемены порядка фактов и связанных с ними действий результат,
как правило, меняется. И меняется существенно.

Вознесенским были заложены основы научного прогнозирования, пред-
видения, основанного не на интуиции, а на знании объективных законов
развития народного хозяйства как с научной и производственной, так и со-
циальной стороны. Конкретные черты Единой энергетической и транспорт-
ной систем страны, значение кредита и хозяйственного расчета, как рычагов
и стимулов роста производительности труда в социалистическом государ-
стве - по этим и другим крупнейшим проблемам Вознесенский имел твер-
дую точку зрения. Несмотря на свою молодость, он заметно выделялся сре-
ди коллег знаниями, общей культурой экономического мышления и глубо-
кой партийностью подхода к рассмотрению любого теоретического или прак-
тического вопроса.

Считая хозяйственный расчет важнейшим инструментом планового со-
циалистического хозяйства, Вознесенский подчеркивал роль хозрасчета как
наиболее удачной формы контроля и учета в производстве, обмене и распре-
делении продуктов.

Актуальны до сих пор мысли Н. А.Вознесенского о революционной, пре-
образующей роли социалистического планирования. Он постоянно подчер-
кивал, что борьба за выполнение планов есть борьба за превращение воз-
можности в действительность. Выражая объективные возможности социа-
листического способа производства, научно-обоснованный и сбалансиро-
ванный план переделывает мир, изменяет его общественную природу.
Исходя из ленинских указаний о плане, который «каждый день, в каж-
дой мастерской, в каждой волости будет улучшаться, разрабатываться и ви-
доизменяться», Вознесенский был сторонником гибкого планирования, мак-
симально учитывающего позицию тех, кому предстоит наполнить план ма-
териальным содержанием.

Ему принадлежала мысль о необходимости разработки общегосудар-
ственного плана освоения и внедрения новой техники.

И наконец, Госпланом СССР была разработана программа - плод кол-
лективного труда и большой аналитической работы, - позволяющая загля-
нуть в перспективу, далеко выходившую за рамки задач пятилетнего плана.
В ней ставились, например, такие крупнейшие вопросы развития народного
хозяйства СССР, как строительство новых центров черной и цветной метал-
лургии, реконструкция железнодорожного транспорта, строительство Бай-
кало-Амурской магистрали, создание топливной базы в северных районах
европейской части СССР. Реализацию этой программы надолго отодвинула
война.

Стремительный, не терпящий равнодушия и «золотой середины», Воз-
несенский, конечно, не мог всем прийтись по душе. «Природа справедлива,
- говорил Николай Алексеевич. - Она редко делает исключения, одаряя, как
правило, всех в равной степени. И дело каждого - сделать себя, используя
представленные природой способности и возможности». Ему хотелось дос-
конально знать меру и направленность способностей своих сотрудников,
деловые и нравственные качества каждого из них - без этого он не мыслил
продуктивной работы.

В силу своего характера, а скорее, в силу собственного понимания от-
ветственности за порученную работу Вознесенский совершенно нетерпим
был к неточностям, к некачественной подготовке документов. Зато знаю-
щих и аккуратных работников ценил и поддерживал. Думаю, что его требо-
вательность и даже порой резкость вызывались лишь большим человечес-
ким беспокойством за дело, которому он себя посвятил, и высочайшим чув-
ством профессионализма.

При своем крутом нраве Николай Алексеевич был на редкость отход-
чив, обладал исключительно важным для руководителя качеством - не по-
мнил, никогда не таил зла. Как говорят, не держал камня за пазухой, был
открыт, прям, честен, и эти черты подкупали близко знавших его людей.

Вольно или невольно он преподал мне важные уроки ответственного
отношения к статистическим материалам, понимания того, что для точного,
реалистичного и научно обоснованного планирования народного хозяйства
необходима не только своевременная отчетность, но и высокое качество ее.

Однажды Председатель Госплана СССР позвонил начальнику Централь-
ного управления народно-хозяйственного учета:

-	У Вас есть под рукой сочинения Ленина?

-	Есть, - ответил тот.

- Тогда, - сказал Вознесенский, - возьмите переписку Владимира Ильи-
ча с Центральным статистическим управлением и прочтите мне вслух пись-
мо от 16 августа 1921 года.

Озадаченный начальник Центрального управления народно-хозяйствен-
ного учета начал читать вслух:
- «...председатель или заведующий ЦСУ должен работать в более тес-
ном контакте с Госпланом, по непосредственным указаниям и заданиям пред-
седателя Госплана или президиума его... Для практической работы мы долж-
ны иметь цифры, и ЦСУ должно иметь их раньше всех...».

- Ну и как, Вы согласны? - спросил Вознесенский.

- С чем?

- С ленинским письмом. С тем, что нельзя давать Госплану запоздалую
отчетность. Приезжайте немедленно для серьезного разговора.

...Вознесенский добился того, что статистики стали представлять Гос-
плану оперативную пятидневную отчетность по основным показателям про-
изводства продукции. В годы войны, по настоянию Вознесенского, такая
отчетность поступала ежесуточно. После войны оперативная отчетность
была унифицирована, и сейчас ЦСУ дает в директивные органы ежеднев-
ные отчеты о положении дел в стране.

Николай Алексеевич почти круглые сутки проводил в Госплане, Совете
Министров или Центральном Комитете партии. Казалось просто чудом, как
он умел находить время, чтобы беседовать с нами, сотрудниками аппарата,
помогать ориентироваться в стратегических вопросах порученного нам дела.
Помню, в одну из ночей февраля 1943 г. он вызвал меня и сказал:

- У меня вдруг оказались пара часов свободных. А нам практически не
удалось спокойно побеседовать с Вами после Вашего переезда из Ленингра-
да. Если не возражаете...

Я, разумеется, не возражал.

Беседа затянулась более чем на три часа - до тех пор, пока не раздался
ожидаемый Вознесенским звонок из Центрального Комитета партии. Нико-
лай Алексеевич рассказывал мне о тонкостях планирования в условиях во-
енного времени, советовал любое рациональное зерно, из которого может
произрасти явление, отвечающее общегосударственным интересам, поддер-
живать, отстаивать вопреки возможному сопротивлению, проводить в жизнь.

- Мы с Вами здесь для того, чтобы защищать общегосударственные
интересы. В наших руках мощное оружие - планирование экономики. С ним
надо обращаться умело, осторожно и, главное, помнить о его дальнобойно-
сти. Я хочу, чтобы Вы знали его досконально.

Слова Вознесенского, как вы уже успели заметить, я вспоминаю часто.
Особенно - «о дальнобойности» наших планов.

Он любил литературу, следил за ней . В те годы, как я уже говорил, мы
работали по ночам. Как-то ночью, после рассмотрения одного важного до-
кумента, Вознесенский вдруг спросил у меня:

-	Вы читали книгу Ажаева «Далеко от Москвы»?

-	Читал, Николай Алексеевич. И остался очень доволен.

Наши оценки произведения совпали. Завязавшийся разговор перешел
на публицистику Эренбурга, стихи Тихонова. Мы говорили о том, что тема
войны даст много прекрасных произведений, что осознание ее трудностей,
невзгод и потерь не может не послужить творческим импульсом для писате-
лей и поэтов. Взглянув на часы, Вознесенский сказал:

-	Не только для писателей и поэтов, но и для нас, экономистов. После
войны наш с Вами творческий импульс должен создать такую экономику,
которая заставит призадуматься любого агрессора. И тем самым сделать
войну невозможной.

О строгости Вознесенского я уже говорил. Мне тоже не раз от него «по-
падало». Иногда, с моей точки зрения, не совсем справедливо. В то же время
я не мог не видеть, не понимать, что неуравновешенные реакции Председа-
теля Госплана были почти неизбежным следствием его сверхчеловеческой
перегруженности работой и бремени колоссальной ответственности, лежав-
шей на нем. Быть может поэтому моменты уязвленного самолюбия память
сохранила лишь в самом размытом виде. А вот такие сцены не забудутся
никогда.

Я получил орден «Красной звезды». Вернувшись в Госплан после вру-
чения ордена, я узнал, что меня вызывал Вознесенский. Тотчас пошел к нему.
Секретарь доложил о моем приходе, и, несмотря на то что у Вознесенского
были люди, он попросил меня войти. Извинившись перед товарищами, он
взял меня за плечо, подвел к окну и с каким-то неподдельным юношеским
восхищением, сказал:

-	Какой у тебя красивый орден! Я очень рад.

Из приведенных примеров у читателя может сложиться мнение, что Воз-
несенский ко мне проявлял особое внимание, чуть ли не благоволил. На са-
мом деле он никогда меня не выделял из числа других сотрудников. А помо-
гал он многим. Одним - материально, другим - морально. И всегда был
неподдельно счастлив, когда труд работников Госплана СССР отмечали.

Н. П. Лебединский1

КОМПЕТЕНТНОСТЬ - САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ -
ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Николая Алексеевича Вознесенского я впервые увидел примерно через
полгода после поступления на работу в Госплан СССР, в самый разгар вой-
ны - в августе 1942 г.

Первое, что меня поразило при этой встрече, - его отношение к подбору
кадров, явно выходившее за рамки традиционного для того времени. Испы-
тал я это на себе, когда в середине мая 1943 г. неожиданно был вызван к
Николаю Алексеевичу. В его большом кабинете, который в основном был
занят рабочим столом для заседаний, стояли два человека. Одному из них
было 26 лет - это был я, а другому немногим больше, хотя разница в служеб-
ном положении была огромная. Я не знал, зачем меня вызвали. Но Возне-
сенский без дальних слов сказал:

- У меня есть к Вам предложение. Сейчас созревает сложная обстанов-
ка на Дальнем Востоке и там нужен наш человек. Я предлагаю Вам долж- 1

1 Николай Павлович Лебединский (1916 г.р.) - кандидат экономических наук,
профессор. Работал в Госплане с 1942 по 1987 г., прошел путь от старшего инженера
до начальника Главного вычислительного центра - заместителя председателя Гос-
плана СССР, участвовал в разработке военных и послевоенных народно-хозяйствен-
ных планов. Воспоминания написаны к 100-летию со дня рождения Н.А.Вознесен-
ского. Публикуются впервые.
ность заместителя Уполномоченного Госплана по Дальнему Востоку, вклю-
чая Хабаровский и Приморские края, Сахалинскую область и остальные его
территории. Японцы сейчас проявляют очень большую активность в том
районе. Они с нетерпением ждут результата военных действий в центре Рос-
сии и полностью готовы к нападению на наш Дальний Восток. По Сахалину
они ходят, будто у себя дома, хотя, как известно, он принадлежит им только
наполовину. А с хребтов Сихотэ-Алиня через сильную оптику они даже про-
сматривают район Хабаровска, граничащий с Маньчжурией. И нам важно
знать буквально каждый день, что там происходит. Согласны ли Вы с моим
предложением?

Я ответил, что готов принять его, хотя никак не думал, что вместо Запад-
ного фронта, где я хотел бы сейчас быть, меня отошлют на Дальний Восток.

На это Николай Алексеевич заметил:

- Неизвестно еще, какой район будет ближе к военным действиям - за-
падный или восточный. Все зависит от того, как пойдут дальше дела на фрон-
те. Так что задание дается Вам очень ответственное. Когда мы Вам пришлем
начальника - Уполномоченного, пока сказать не могу.

Вот так состоялась моя первая встреча с Н.А.Вознесенским.

Действительно, учитывая тогдашнюю обстановку, понятно, что это было
очень ответственное поручение. И удивительно, что он дал его, впервые
встретившись со мной, с человеком по существу юношеского возраста.

С этих дней начались мои практически ежедневные контакты с Возне-
сенским по специальному телефонному аппарату, который был установлен
в Хабаровске и обеспечивал связь с Москвой.

По молодости лет я решил в первый же ответственный момент обра-
титься к председателю Госплана за советом - как быть? И был обескуражен
его реакцией:

- Какой Вам нужен еще совет? Я Вам не советчик - вы у меня советчи-
ки! И вы обязаны давать предложения, предварительно разобравшись в су-
ществе дела на месте. Вот завтра и позвоните мне и скажите, как Вы счита-
ете необходимым поступить в данном случае.

А речь шла ни много ни мало о стратегической обстановке на границе
Советского Союза, о позиции, которую фактически занимала Япония. Я точно
выполнил указание Вознесенского. Он внимательно, не перебивая, выслу-
шал меня и согласился с предложением. С этого дня я почувствовал себя
твердо стоящим на ногах и действовал уверенно, иногда даже вопреки мне-
нию опытных хозяйственников, которые прибыли на Дальний Восток в по-
рядке эвакуации из районов Украины и Белоруссии.

Это лишь отдельные штрихи, характерные для стиля работы Н.А.Воз-
несенского с кадрами, - доверять сотрудникам и при этом учить их прини-
мать взвешенные самостоятельные решения. Он высоко ценил компетент-
ность своих подчиненных независимо от их служебного положения, внима-
тельно и уважительно относился к их соображениям и предложениям. По-
жалуй, с такой чертой в общении крупных политических деятелей с их со-
трудниками я потом ни разу не сталкивался. Мы иногда встречались с ним
напрямую - когда требовалось обсудить какой-то наиболее острый вопрос,
он, приглашая нас к себе или просто заходя в наши кабинеты, зачастую об-
ращался не к руководителям, а к исполнителям, непосредственно знакомым
с существом дела. И это была не случайная, а довольно частая практика.
Еще один штрих стиля работы Н. А. Вознесенского - его принципиаль-
ность, твердость в отстаивании позиций Госплана, своих позиций. Он мог в
краткой форме, опираясь на факты, доказывать ту или иную мысль и чаще
всего оказывался прав. Это не означало, что он был упрямым вопреки дово-
дам, которые ему предлагались. Нет, при весомых аргументах его, конечно,
можно было переубедить. Но принципиальность, твердость были крайне
важны, поскольку у него были не только соратники, а и враги в полном смысле
этого слова. Особенно это касалось Лазаря Кагановича. Спор между ними
иногда переходил просто в грубую ругань со стороны Кагановича, что вовсе
не смущало Вознесенского, он продолжал доказывать правильность пред-
лагаемого им решения того или иного вопроса. Об этих спорах, разумеется,
знал Сталин, но он, как известно, привык анализировать со своих позиций
обстановку, и в подавляющем большинстве случаев мнение Вознесенского
представлялось ему более обоснованным.

Кстати, обоснованность эта во многом опиралась на работу не только
центрального аппарата Госплана, но и его Уполномоченных на местах. Их
институт придавал Госплану огромную силу воздействия на хозяйственные
процессы в стране, так как опирался на конкретные факты и оценивал их не
с местнических, а прежде всего с общегосударственных позиций. Вместе с
тем это вооружало и самого Н. А. Вознесенского в его борьбе со своими
оппонентами. В первое время был назначен 21 Уполномоченный Госплана,
потом их количество росло очень быстро и в конце концов стало соответ-
ствовать числу административных единиц - областей, краев и союзных рес-
публик. Уполномоченные Госплана по союзным республикам были основ-
ными «оппонентами» местных партийных и советских органов. Очень час-
то Уполномоченным давались поручения особой государственной важности
за подписью Сталина. Отчеты по этим заданиям печатались в двух экземпля-
рах, один из которых шел в Госплан и просматривался Н. А. Вознесенским, а
другой после этого - адресатам: Сталину, Молотову и другим высшим руко-
водителям.

Что же касается меня, то еще в конце нашей первой встречи Николай
Алексеевич заявил:

- Будете хорошо выполнять наши задания, мы Вас в этом районе долго
не задержим.

И действительно, уже в 1944 г. меня вызвали в Москву и предложили
стать Уполномоченным Госплана по Владимирской области, а позднее я вер-
нулся на работу в его центральный аппарат.

Как я уже сказал, Госплан располагал сильнейшими рычагами управле-
ния экономикой страны. Но это налагало на каждого из нас, его работников,
и величайшую ответственность за свои решения. Н. А.Вознесенский требо-
вал от сотрудников полной самоотдачи в работе и абсолютной честности.
Мы не имели представления о том, что такое взятка или использование сво-
их служебных возможностей не в интересах дела, интересах государства.
Сам он, бесспорно, был для коллектива живым примером во всех этих отно-
шениях.

Работать с Николаем Алексеевичем было всегда интересно, но не всегда
легко. Он был непримирим к недостаткам в деятельности тех или иных зве-
ньев Госплана и его сотрудников. Обладая сильной логикой и чрезвычайно
быстрой и точной реакцией, он доводил до крайней степени напряжения
своих подчиненных. Бывали случаи, когда дело доходило до их слез, но че-
рез короткое время его вспыльчивость проходила, и он вызывал к себе со-
трудника, которого только что сильно распекал, и уже в мирной, можно ска-
зать, товарищеской форме, за чашкой чая продолжал с ним прерванное об-
суждение вопроса. И не было случая, чтобы он прошел мимо какой-нибудь
трудности или беды у своих подчиненных. Любой из нас всегда мог рассчи-
тывать на его помощь и поддержку.

Хорошая теоретическая подготовка, обширные и глубокие представле-
ния о реальном положении дел в народном хозяйстве, организаторский та-
лант Николая Алексеевича создавали ему огромный авторитет, который был
до такой степени велик, что Сталин, как я слышал, в одной из бесед назвал
Вознесенского своим преемником в управлении страной. К сожалению, это-
го не произошло. Жизнь Николая Алексеевича окончилась трагически. И
это стало невосполнимой потерей не только для его родных и близких, дру-
зей и соратников, но и для самого государства, которому он служил с полной
отдачей своих сил и способностей.

12.11.03
СОДЕРЖАНИЕ

Вот смысл книги сей

4
Стертые ступени
5

«И БРОСИЛ ТО СЛОВО НА ВЕТЕР...»

9

Что делать новому руководству страны? - Ускорение без... ускорения. -
Из авангарда человечества в арьергард «мировой цивилизации». -
Статистика как служанка политики.

Рлзвя2
НА ТЕПЛОМ МЕСТЕ
26

Лагерь: первые уроки. - Ученый-истопник Л. Н. Гумилев. - «Золотая
рыбка» А. И. Лукьянов. - Тотальная ложь - оружие неправедной власти.

Глава3

«ГДЕ ТЕПЕРЬ ЭТИ КРЕПКИЕ РУКИ, ЭТИ ДУШИ ГОРЯЩИЕ - ГДЕ?»

46

Семейные корни и ветви. - А. А. Вознесенский: человек, ученый и педагог,
государственный и общественный деятель. - «Нас всех могут физически
уничтожить».

Глава4

«ГДЕ ТЕПЕРЬ ЭТИ КРЕПКИЕ РУКИ, ЭТИ ДУШИ ГОРЯЩИЕ - ГДЕ?» (Окончавне)
79

Н. А. Вознесенский в жизни, на работе, в политике. - 11 лет во главе
Госплана страны. - Сталин - редактор «Военной экономики СССР...». -
История «Политической экономии коммунизма».

«ЭТОТ ПОВАР БУДЕТ ГОТОВИТЬ^ОЛЬКО ОСТРЫЕ БЛЮДА»

118

Почему возникло «ленинградское дело». - Идеологическая подготовка
новых преступных акций Сталина. - Репрессии? Нет - государственный
террор! - Технология и хронология фабрикации «дела». - Что означали
сталинские пометки на документах.
Глава 6
«НАИВЫСШЕЕ НАСЛАЖДЕНИЕ ДЛЯ МУЖЧИНЫ»
149

Психология Сталина — Убийства по спискам, лимитам
и личным указаниям «вождя». - Талантливый режиссер-постановщик
кровавых спектаклей. - Как добывались «признания» обвиняемых. -
Кого и за что уничтожал «Хозяин». - Сталинизм и сталинщина

НЕВОЛЬНИКИ ЧЕСТИ

193

Генералиссимус лично разрабатывал не только стратегию, но и тактику
фабрикации «ленинградского дела». - Аресты и допросы. - Следственная
техника получения «признаний» в преступлениях, которых не было и
быть не могло.

Глава 8

НЕВОЛЬНИКИ ЧЕСТИ (Окончание)

224

Где и как стряпались «признания» арестованных. -

Сталин лично отобрал главных кандидатов на расстрел и продиктовал
обвинительное заключение по «ленинградскому делу». - Пьеса «Процесс» в
театре абсурда. - Расстрелы в Москве. - Новые аресты и преследования
в Ленинграде.

«СОЦИАЛИЗМ НЕВОЗМОЖЕН БЕЗ ДЕМОКРАТИИ»

262

Предложения о коренном изменении всей советской системы. -
Политическая цель и средства ее достижения. - Общенациональный
лидер и общенациональная идея.

Глава 10
БУМЕРАНГ ИСТОРИИ
286

Историческая необходимость коренной перестройки всей идеологической
работы партии. - Политика или совесть. - Первая попытка ресталини-
зации общества. - Фальсификация мемуаров Г. К. Жукова и других воена-
чальников.

Глава 11

«ТВОЙ ОТЕЦ БОЛЬШЕ ГОДА СМЕЯЛСЯ НАМ В ЛИЦО...»

304

Лубянка. - Лефортово. - «Живым ты от нас не выйдешь». —
Этап в лагерь. - Все по закону.
Глава 12
ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО № У-279
320

Спецзадания Сталина Микояну. - «Граждане начальники» и товарищи
заключенные. - Смертельная опасность. - «Берия сгорел!».

Глава 13
«НАС МОГУТ НЕ ПОНЯТЬ!..»
349

Журнал «Коммунист» и его читатели. - Спасение нефтегазового
богатства Тюмени. - Внутриредакционная борьба против заскорузло-
го мышления. - Питомник кадров для ЦК КПСС. За и против
«развитого социализма».

Глава 14
«ЗА НЕПЕНИЕ ПЕСЕН В СТРОЮ...»
368

Из Отдела информации - в Отдел пропаганды ЦК КПСС. - Некоторые
приемы частичного преодоления устаревших традиций. - Кто и как
тормозил движение мысли и дела. - «Бег на месте - общепримиряющий».

ГЛАВА 15
«А КОРНИ ВЕЩЕЙ НАМ НЕ НУЖНЫ!»
394

Общество задает тяжелые и острые вопросы. - Из ЦК на ЦТ. - Первые
шаги на Телевидении. - Что же такое политика? - Борьба за право
выполнять... обязанности. - Общественные и личные последствия
выступлений в телеэфире.

Глава 16

«ПРИХОДИТЕ НА ПЕРЕДАЧУ С ПАРТИЙНЫМ БИЛЕТОМ!»
428

Зарубежный опыт прямого политического теле- и радиовещания. -
«День X» Советского телевидения. - Массовая поддержка новой формы
передач. - «Прямой разговор о прямых передачах». - Профессионал-
царедворец. - Письма людские. - Работа министерств и ведомств по
вопросам телезрителей, их предложениям и просьбам. - Кадровые и
деловые сдвиги после прямого эфира. - Зарубежная реакция на открытое
вещание в СССР. - Свобода слова и ответственность журналиста.

Глава 17
ПОСЛЕДНИЙ ШАНС
464

Кремлевская стена становится прозрачной. - Реакция телезрителей. -
«Правительственный Вестник» и другие новые формы информационной
работы Совета Министров СССР. - Всеобщее недовольство ухудшением
экономического положения населения. - Атрофия власти ЦК партии и
Президента страны. - Антиправительственная кампания как средство
разрушения союзного Центра. - К вопросу о фатальном всемирно-
историческом провале сталинского и послесталинского руководства
партией, государством, обществом.

Глава 18
ОТ НАУКИ К ПОЛИТИКЕ И ОБРАТНО
491

Идеологические шаблоны и научное творчество. - Сбывшееся пред-
сказание. - Автор и редакторы. - Трудовой, коллективистский,
гуманистический. - Лектор и слушатели. - «К нам едет Мистер
Гласность!» - Сергей Михайлович Крылов и его Академия. - Ошибки
прошлого - ориентиры для будущего.

Глава 19
«ПРАВЫЕ» НЕ ПРАВЫ!

508

Октябрьская революция и отечественные «демократы». - В чем не правы
российские «правые». - Что должен был бы пообещать народу в 1991 г.
честный «демократический» претендент на пост Президента. -
Откровения 3. Бжезинского. - Нужно ли России быть великой?

Глава 20
ИЛИ СТАЛИН, ИЛИ СОЦИАЛИЗМ
539

«О Сталине мудром...» - Великая советская эпоха. - Почему Сталин
объективно стал величайшим предателем идеалов революции и могильщи-
ком социализма. - Главная причина гибели СССР и его общественного
строя. - Социализма мы не знали. - Проблемы движения страны к
Правде, Порядку и Справедливости.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Некоторые служебные записки автора (1968-1990 гт.)..........567

Л. В. Судакова. Былое (Из истории жизни В. М. Судакова и его семьи).599

Из книги Э. А. Вознесенского «Вхождение в жизнь» (Ленинград, 1990)... 633

Из воспоминаний об А. А. Вознесенском.......................691

С. М. Фирсова. Мой главный учитель........................... -

Н. М. Волынкин. Превосходный ректор.........................696

И. О. Горбачев. Мы, студенты, были в него влюблены..........700

В. С. Торканский. Живое прошлое.............................701

Л. Л. Эльяшова. Наш профессор, наш ректор...................708

Из воспоминаний о Н. А. Вознесенском........................713

Ю. И. Боксерман. Он всегда смотрел в сторону новой техники.......... -

Л. М. Володарский. В «школе» Вознесенского..........................714

Н. П. Лебединский. Компетентность - самостоятельность -
ответственность.............................................720
Л. А. Вознесенский

ИСТИНЫ РАДИ...

Текст печатается в авторской редакции

Заведующий редакцией
М. М. Беляев

Художественный редактор

Е. А. Андрусенко

Технические редакторы

А. Ю. Ефимова, С. А. Голодко

Корректоры

Т. И. Андрианова, Т. Ю. Коновалова

ЛР№ 010273 от 10.12.97.

Сдано в набор 03.11.03. Подписано в печать 09.12.03.

Формат 60x90 '/>6. Бумага офсетная № 1. Гарнитура «Таймс».

Печать офсетная. Усл. печ. л. 47,25. Уч.-изд. л. 56,82.

Тираж 2000 экз. Заказ № 9313

Электронный оригинал-макет подготовлен в издательстве.

Издательство «Республика»

Министерства Российской Федерации по делам печати,
телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.
ГП издательство «Республика».

Миусская пл., 7, Москва. А-47, ГСП-3 125993.

Электронный вывод и печать в ППП «Типография «Наука»
121099, Москва, Шубинский пер., 6
Л. А. ВОЗНЕСЕНСКИМ

Л.А ВОЗНЕСЕНСКИЙ

ИСТИНЕ

РАДИ

Лев Александрович Вознесенск тй — автор более 200
научных работ по проблс нам по.пггической
экономии и экогомпческой политики, общественных
огпо1пеш1Й, развития 'ласпостп и демокразли;
«му как политическому обозревателю
Центрального гслеви тетптя принадлежит множество
публицистических телевизионных и радиопередач,
в том числе в зарубежных с 1 ранах.
Заведовал Отделом информации Совета
Минис।ров СССР. Кандидат экономических наук.
В своей кише сквозь призму бога того жизненного
опыта ост рассказывает о сложном во многом
противоречивом и нсонрав танно замедлетшом,
а затем и вообще прерванном ис торическом
твижении советского общества к его и теалу —
Социальной Справе, дливос т и

РЕСПУБЛИКА»