2

От автора
Как я «докатился» до стихов
Сразу оговорюсь, что ни поэтом, ни писателем я себя не считаю. Ну, какой из меня поэт, если
за 20 лет мной было написано всего-то около 40
небольших поэтических зарисовок и чуть больше 10
коротких рассказов. То есть, около двух стихов и
меньше одного рассказа в год.
Рифмовать некоторые свои мысли, судя по
датам, проставленным под стихами, я начал в 2002
году. Писал, поначалу, скорее из баловства, сочиняя
разного рода смешные четверостишья, причѐм, исключительно для себя и друзей. Иногда получалось
смешно. Тетрадей для этой цели не заводил, писал
на листках диаграммной бумаги, коих у нас,
КИПовцев, было вдоволь. Что-то сохранилось, чтото нет.
Только, примерно, в 2011 году я, наконец, собрал разрозненные листочки и перенѐс сохранившиеся работы в компьютер. Но даже в это время я воспринимал своѐ творчество, как обычное хобби. Тогда же научился и печатать.
Однажды, в начале 2000-х, позвонили из редакции заводской газеты «ШИННИК» и удостоверившись, что я и вправду иногда «пописываю», попросили принести в редакцию несколько своих работ. Откуда они узнали, так и осталось тайной для
меня.

3

Я не жадный, да и некоторое здоровое тщеславие во мне всѐ-таки присутствовало (как, впрочем, у всех людей).
Переписал в школьную тетрадку несколько,
на мой взгляд, удачных стишков и отнѐс в редакцию, без особой, впрочем, надежды. Тетрадку благосклонно приняли, обещав посмотреть. Ну и ладно,
подумал я и тут же забыл об этом…
А вскоре мне принесли газету, в которой среди работ других заводских поэтов были напечатаны
и несколько моих стихов. Помню, что были среди
них «Ночной звонок», «Летящая» и что-то ещѐ.
В коллективе никаких фанфар по этому поводу не прозвучало, да и вряд ли кто-то вообще читал
эту газету, состоящую, в основном, из победных
реляций, о том, как мы все дружно выполняем и
перевыполняем что-то там… А заголовки статей в
газете сильно напоминали лозунги времѐн застоя,
типа: «Широким шагом к выполнению плана», или
«Выполнить - долг, перевыполнить – честь!». Выписывать еѐ в добровольно-принудительном порядке
«просили» руководителей подразделений и всякого
рода нарушителей трудовой дисциплины, которые
газет, как известно, не читают.
Потом в редакции поменялось руководство и
газета стала выходить на трѐх листах глянцевой бумаги, с цветными фотографиями, что, впрочем, никак не отразилось на еѐ содержании. Редактором
стала молодая, интересная женщина, которая довольно ретиво приступила к исполнению своих новых обязанностей.

4

Перебирая доставшиеся ей по наследству, материалы, наткнулась на мою тетрадку и, начав читать, не могла оторваться, как сама мне потом рассказала. В тетради был записан мой рабочий телефон и вот я уже беседую с главным редактором в
офисе редакции.
Говорили долго. Я отвечал на какие-то вопросы, пытаясь попутно рассказать, как «докатился»
до стихов. Она улыбалась, что-то помечала у себя в
блокноте, затем предложила мне присоединиться к
творческой поэтической группе, организованной
белорусским литературным объединением «Полоцкая ветвь».
Звучало заманчиво и я «присоединился».
Встречи были довольно интересными. Проводил их
известный в городе поэт, который нам рассказывал
всѐ о поэзии, раскрывая тайны стихосложения, приводил примеры. Оказалось, что в этом виде литературы есть свои незыблемые законы и правила, которые уважающий себя автор просто обязан соблюдать, если не хочет прослыть «пачкуном» бумаги и
рифмоплѐтом.
После этих встреч, пришлось кое-что пересмотреть в своѐм отношении к стихам и исправлять
огрехи в своих работах, в свете полученных знаний.
Движение это, вскоре, как-то само собой заглохло, но пользу для себя я извлечь успел.
В газете ещѐ несколько раз печатали мои стихи. Однажды их даже разбавили рассказом о моѐм
трудовом пути. Было забавно. Газеты эти, наверное,

5

до сих пор где-то пылятся среди вороха старых бумаг «семейного архива».
Дальше
были
заметки
в
интернетсообществах. А закончилось всѐ работой над книгами дилогии «На волнах нашей памяти», которые
были написаны в содружестве с Николаем Александровичем Бритвиным – Заслуженным учителем Российской Федерации. Почѐтным гражданином Великого Устюга и моим добрым другом.
А сегодня я решил, наконец, собрать накопленные материалы в одной книге, которую вы читаете. Принял решение оформить в виде электронной
версии и выложить в своѐм аккаунте и в интернетгруппах, которые веду, так как возможности издать
книгу в бумажном переплѐте у меня уже (или пока)
нет.
А начну я, пожалуй, с поэзии, «в виде стихов», как выразился Андрей Мягков языком своего
героя Новосельцева в одном популярном фильме.
Некоторые мои работы уже нашли своѐ место в вышеуказанной дилогии, а что-то будет представлено
впервые. Итак, поехали…

6

ВЕЛИКИЙ УСТЮГ
Я часто вспоминаю с лѐгкой грустью:
Вдали от бесполезной суеты
Есть дивный городок – Великий Устюг,
Ровесник белокаменной Москвы.
В нѐм замерло, прервав вращение, время,
Здесь жизнь течѐт рекою, не спеша,
И сбросив суеты шальное бремя
Покоем наполняется душа.
Здесь души у людей совсем другие,
Сердца всегда открыты для добра.
В нѐм ключ к воротам северной России
Был предками отлит из серебра.

7

Здесь помнит время тройки с бубенцами,
Тут верой Русь дышала и жила,
И в небо православными крестами
Величественно смотрят купола.
Здесь каждое лицо тебе знакомо,
Не принято общаться на бегу,
И каждый день, при выходе из дома,
Сбиваться обезличено в толпу.
Здесь видится во всѐм влияние предков,
Нет спальных, хмурых «каменных мешков»,
Не давит ад грохочущих проспектов,
Не душит смог огромных городов.
Здесь буйный ледоход весну пророчит,
И север зацветает на глазах,
А белые дурманящие ночи
Взрываются черѐмухой в садах.
И всѐ же... если вдруг повеет грустью,
Иль станет мне совсем невмоготу,
Куплю билет к друзьям, в Великий Устюг,
И снова исцеление обрету.

8

БАЛЛАДА О КНИЖНЫХ ПАЦАНАХ
Вдалеке от морских просторов
Подрастало в пыли городов,
Под родительским строгим надзором
Поколение пацанов.
К книжным полкам тянулись руки,
Открывая просторов гладь,
Постигали морские науки,
Научившись едва читать.
Не тревожили душу сомнения,
(сердце юное можно понять),
С детства знали предназначение,
Кем мы в жизни желаем стать.

9

Нас мечта на волнах качала,
С каждой книгой менялся мир.
Мы ночами, под одеялом
Их зачитывали до дыр.
Планы строили в «тихих тавернах»,
Слог возвышенный жѐг сердца,
Мы влюблялись в героев Жюль Верна
Страстно, преданно, до конца.
Словно свет в зеркалах секстанта,
Разделялись добро и зло.
Нас с детьми капитана Гранта
Дело общее вдаль вело.
Мы на мир их глазами смотрели,
Веря в редкость плохих концов,
И по тридцать седьмой параллели
Шли, спасая своих отцов.
Шли сквозь шторм с капитаном Греем,
Флаги реяли в небесах,
По команде взлетали на реи
Ставить алые паруса.
Мѐрзли в Арктике, в тропиках млели,
Кожу рук разъедала соль.
Килем резали параллели
И искали свою Ассоль.

10

Шпагой сердце пронзало слово,
Как бывалые шкипера,
Мы – герои рассказов Житкова,
Гнали чайные клипера.
С Вальтер Скоттом мы - флибустьеры,
Злы, в атаках впадали в раж,
То галантные кавалеры Брали женщин на «абордаж».
В жарких спорах горели свечкой
И невольно, порой, у нас
С губ слетали морские словечки,
Дополняя словарный запас.
Детство нежно рукой махнуло,
Юность страстно вошла в сердца,
Словно чаек, судьба тянула
Нас в приморские города.
Аргументы отцы истратили,
Нас, упрямых, им не свернуть,
И впервые заплакали матери,
Собирая в неблизкий путь.
И к мечте мы на крыльях мчались,
К морю путь, как бесценный дар,
Под крыло мореходок слетались,
Словно чайки на птичий базар.

11

И как рыцари древних ристалищ,
Мы судьбу вызывали на спор,
С боем к детской мечте пробивались,
Через строгий пройдя отбор.
Мы добились заветной цели Позолотой горят якоря,
И тельняшки сердца наши грели –
Значит, книги читали не зря!

12

КУРСАНТЫ
Из разных городов, станиц и весей,
Вдаль от Москвы на северо-восток,
Учиться самой лучшей из профессий
Слетелись мы в старинный городок.
Остались в детстве майки и рубашки,
И в братство нас торжественно приняв,
Обняли грудь матросские тельняшки,
И якоря упали на рукав.
Солѐный ветер свистом тронул ванты
И рябью пробежался по волнам,
Доверив звание гордое - "Курсанты",
Прошедшим испытание пацанам.

13

Взрослели мы, и рушились кумиры,
Но для уныния не было причин,
Как скульпторы «лепили» командиры
Из «салажат» ответственных мужчин.
Порою было с нами им не сладко Мы были бесшабашны и лихи,
Они ж дарили знания без остатка,
По-доброму прощая все грехи.
Сплочѐнно, от подъѐма до отбоя,
Поротно, словно сжатые в кулак,
Мы чтили силу сомкнутого строя,
Впервые в плац впечатывая шаг.
Мальчишки нас глазами провожали,
И девушки оглядывались вслед,
Когда мы пыль клешами поднимали,
Спеша привычным курсом на обед.
В мороз и зной ботинками скрипели,
Нам гюйс трепало ветром, как крыло,
И чѐрные курсантские шинели
Дарили нам казѐнное тепло.
Здесь многое испытано впервые:
Был первый, уходящий вдаль причал,
Кровавые мозоли трудовые
И первый, не игрушечный, штурвал,

14

Гитара и ночная «самоволка»,
Дымящийся «чинарик» в кулаке,
И первая курсантская наколка –
Крылатый синий якорь на руке.
Почтовая посылочка из дома,
С вкуснейшим, чуть подсоленным сальцом,
И первые на завтрак полбатона,
С грузинским ароматнейшим чайком.
Всему свой срок – получены дипломы,
Открыта в жизни новая глава,
И позолотой первые шевроны
Заслуженно легли на рукава.
Пусть что-то и забудется с годами,
Но наш союз и крепок и священ,
И держит сердце, словно якорями,
Родное притяжение этих стен.
Мы дружбу через годы сохранили,
И все клянѐмся памятью своей Училища мы честь не уронили
И помним всех своих Учителей

15

ТЕЛЬНЯШКА
Не майка, не рубашка Матросская душа,
Заправлена тельняшка
В широкие клеша.
Ты ангел и хранитель,
Надѐжный талисман,
Подходишь ты под китель,
Бушлат, шинель, реглан.
Полоска за полоской,
То «швах», а то - успех.
Ты, с виду, так неброска,
И всѐ ж, дороже всех.

16

Дороже всех регалий,
Почѐтней всех наград,
Участница баталий
И парусных регат.
И в зной и в лютый холод
Спасала ты меня,
С тобой душой я молод,
И ты и я – родня.
Насквозь ты промокала
Под ветром и дождѐм,
И вахты ты стояла,
Бывала за бортом.
Ты пела про Рыбачий,
Что тает за кормой,
Как мать-старушка плачет,
Чтоб сын пришѐл домой.
Ты Яблочко плясала
Так, что кипела кровь,
По Родине скучала
У дальних берегов.
Залатана, зашита
Косым мужским стежком,
Ты пулями пробита,
Проколота штыком.
Отчаянна и мудра,
Броня лихих бойцов,
Ты с криками «Полундра!»
Кидалась на врагов.

17

Ты раны бинтовала,
Была подчас жгутом
И слѐзы вытирала
Солѐным рукавом.
Порой в огне горела,
Спасала рыбаков,
А скольких ты согрела
Замѐрзших моряков?!
Со мной тебе досталось:
Варилась ты в котле,
Часами полоскалась
В кильватерной струе.
Обняла грудь в обтяжку,
Всю жизнь со мной дыша,
Родная ты тельняшка –
Матросская душа.
Когда, пройдя дорогу,
Я за борт упаду,
Клянусь – на встречу к Богу
В тельняшке я приду!

18

ТАМ, НА БОРТУ…
Антеннами приветствуя восход,
Творение Посейдона и Фортуны,
Училище, как белый пароход
На якоре, на площади Коммуны.
Там, на борту - особый флотский дух
Витает в коридорах между сессий.
Там ветра свист в снастях ласкает слух
И учат самой лучшей из профессий.
Там плещутся и реки и моря,
Фарватеры живут и перекаты,
Уверенность внушают якоря,
И славятся надѐжностью канаты.

19

Там знаний нерастраченный ресурс,
Про пеленги, радары и авралы,
Здесь учат выбирать надѐжный курс,
Держа в руках рогатые штурвалы.
Там слышен в коридорах гул портов
И ловят бейдевинд лихие яхты,
Здесь жизнь идѐт вперѐд, под шум винтов,
И время суток делится на вахты.
Там твердь земли кончается бортом,
И мачты ночью светятся огнями.
Здесь учат разговаривать гудком
И расходиться левыми бортами.
Научат ледоход встречать весной
И многому другому понемногу:
Кильватерный держать в походах строй,
И курс менять, бросаясь на подмогу.
Там, на борту, ты всѐ узнаешь сам:
Что путь домой короче всех на свете,
Что первый после Бога – капитан,
Но только он один за всѐ в ответе.
Всѐ надо через сердце пропустить,
Пройти сквозь все преграды и препоны,
Чтоб к кителю с волнением пришить
Заслуженные первые шевроны.

20

Когда ты всѐ прошѐл и точно в срок
Свои семь футов оптом вверишь Богу,
То, словно за спиной родной гудок
Тебя отправит в дальнюю дорогу.
Ты, словно окрылѐнный, глянешь ввысь,
Отвергнув путь в блаженстве и уюте,
С дипломом получив путѐвку в жизнь,
С пропиской в скромной штурманской каюте.

Фарватер – безопасный, в навигационном отношении,
проход по водному пространству.
Бе девинд – курс судна, относительно ветра, характеризующийся направлением ветра с встречных углов.
Кил ватерны стро – строй кораблей, при котором они
следуют один за другим, иначе говоря, в кильватер друг
другу.
Шевроны – во флоте, нашивки на рукавах.

21

ШЕСТИВЕСЕЛЬНЫЙ ЯЛ
Тот друга плечо не познал,
Кто к цели не вѐл в непогоду
Морской шестивесельный ял
В пятнадцать годочков от роду.
До ниточки кто не промок,
Кто кодексу следуя свято,
Не ставил весло на валѐк,
Приветствуя в гонке собрата.
Натянуты нервы струной,
И кровь разгоняется в венах,
Тела выгибая дугой,
Как в стари гребцам на галерах.

22

Зажаты меж тонких бортов,
Висим между верхом и низом
И просят тела парусов
Расправленных утренним бризом.
Но, пенится след за кормой
И видится мир по-иному Мы движемся к цели спиной,
Доверивши курс рулевому.
Ты молод и счастлив вполне,
Пусть выкручен весь и измучен
В кипящем командном котле,
Под скрип раскалѐнных уключин.
Пусть едкая соль на губах,
И ноют суставы от боли,
Но гордости слѐзы в глазах,
От первых матросских мозолей.
Командный задор молодой
И не было братства дороже,
И скалился над головой
Нам с вымпела радостный Роджер

Весло на валѐк - команда, подаваемая на шлюпках, по
которой гребцы поднимают весла лопастями вверх, ставят
их на дно шлюпки. (Приветствие других участникоа гонки).

23

КАПИТАН
Если вы в своих детских мечтах,
Огибая все рифы и мели,
В океанах, на всех парусах,
Устремлялись к намеченной цели,
Если гордо носили клеша,
И тельняшка вам сердце согрела –
Это значит: морская душа
К вам на гребне волны прилетела.
Если компас зовѐте - компас,
Если в береге видите сушу,
Значит, море приметило вас,
Прописав полосатую душу.

24

Вы из вечных корсаров-бродяг,
Если «ост» налетает с востока,
И с восходами реющий флаг
Вам приветливо машет с флагштока.
Если вы этой касте верны Значит, телом и духом врастали
В дорогую частицу страны
Из прочнейшей мартеновской стали.
Примеряя «солѐный» мундир,
Обретѐшь синеву под ногами,
И свободу, размером с весь Мир,
Заключѐнную между бортами.
Если скорость отмерит вам лаг,
Если склянками радует рында,
Если Вы без раздумий, бакштаг
Отличаете от бейдевинда,
Если Ваш учащается пульс
В редких встречах с родными портами,
Значит, собственный истинный курс
Проложили вы меж берегами.
Если в штормы, судьбу матеря,
Вы святым помолиться готовы,
Чтоб не «скисли», в момент, дизеля,
Удержали надѐжно швартовы,

25

Если в час, когда грянет беда,
Рок протянет костлявую лапу,
По «полундре», отбросив года,
Вы взлетаете птицей по трапу,
Если это относится к Вам,
Если курс – это ваша дорога Значит Вы, милый друг – капитан,
На борту заменяющий Бога!

Фла ток – вертикальная стойка, на которой поднимается флаг.
Рында – судовой колокол. Применяется для объявления
судовых тревог и отмеряет «склянками» (ударами в колокол) судовое время.
Бак та – курс судна (яхты) относительно ветра, когда
ветер направлен сзади сбоку.
Полундра - команда (возглас), изначально имевшее значение «берегись сверху!», опасность.
В годы Великой Отечественной войны слово «полундра»
служило боевым кличем советских морских пехотинцев.

26

ФРЕГАТ
Смахнув с дубовой крышки паутину,
Рундук матросский деда, распахнув,
Мой детский взгляд наткнулся на картину,
В мгновение судьбу перевернув...
***
Упорно, по качающимся милям,
Бушпритом на алеющий закат,
Взрезая холст, как бритвой, острым
килем,
Скользит с картины парусный фрегат.
И замерли в восторге ротозеи,
Там, на холсте - смертельная игра,
И плетью небо вспарывают реи,
И яростно полощут кливера.

27

И тянет с полотна солѐным потом,
И в кровь рекой вливается кураж.
Ловя крутой бакштаг дырявым гротом,
Романтиков беря на абордаж.
И мы, как будто брались за штурвалы,
С командой в качку кляли небеса.
Тянули в шторм крюйс-марсовые фалы
И рифили при шквалах паруса.
Ловя ветра, травили дружно брасы,
И в знойный штиль сходили все с ума,
И компас гордо звали мы компасом,
А штормы называли зло – шторма.
Мы крабами дырявили фуражки,
На прочность проверяли этот мир,
И с гордостью отцовские тельняшки
Носили, как положено, до дыр.
Я шѐл вперѐд, мечтою окрылѐнный,
Грызя науки Матери-Земли,
И в срок, галунным золотом погоны,
Заслуженно на плечи мне легли.
Когда на перепутье курс неведом,
Фрегат был путеводной мне звездой:
Кильватерным, кипящим белым следом,
Как флагман, вѐл к удаче за собой.

28

И как бы жизнь ни била нас волнами,
Как грудью ни бросала б на штурвал,
Он белыми, как крылья, парусами
Всегда от злых напастей прикрывал.
И пусть на полотне поблекли краски,
И время истрепало паруса,
Но так же гордо, в этой свистопляске
Он вымпелом полощет небеса.
Нам тихо не сиделось с ним в уюте,
Наш общий скарб вмещался в чемодан.
Качаясь на гвозде в моей каюте,
Фрегат меня хранил, как талисман.
Мы много повидали с ним с годами,
Нам есть о чѐм с ним тихо поворчать,
И долгими бессонными ночами
С волнением о прошлом вспоминать.
А память, словно снегом заметает,
И от него не спрячешься под зонт...
Фрегат в туманной дымке исчезает,
С наклоном мачт скользя за горизонт.

29

ПОЧЕМУ ЖЕ НАС ТЯНЕТ СЮДА
Почему нам неймѐтся всегда?
Мы, как те перелѐтные птицы,
Если в юность, на север, сюда
Снова хочется нам возвратиться.
Забываем мы здесь про года,
Здесь мы снова по-прежнему юны
И слетаемся, хоть иногда,
К этим стенам, на площадь Коммуны.
Здесь мы были намного бодрей,
Были счастливы все по-другому
И любили как будто сильней
И почти не скучали по дому.

30

Обнимал спозаранку ремень,
И в «клеша» заправлялись тельняхи,
И сверкали, искрясь, как кремень,
С якорями натѐртые бляхи.
Были молоды, строй - как кулак,
Для уныния не было места.
Здесь мы тоже печатали шаг
Под парадные марши оркестра.
За кормой реял Родины стяг,
Под гуденье натянутых фалов.
Здесь мы тоже ловили бакштаг,
В паруса шестивесельных ялов
Здесь с Андреевским синим крестом,
Нам Отечества слава досталась,
И морским, самым крепким узлом,
Наша дружба навеки вязалась.
На компасе - лишь истинный курс,
И тельняшка нас грела ночами
И с полосками белыми гюйс,
Синевой трепетал за плечами.
День придѐт - мы появимся тут,
Пыль стряхнув с кителей и регланов,
Чтоб увидеть, как в горне куют
Нашу смену - речных капитанов.

31

И сегодня, в канун вековой,
Смотрим гордо, расправивши спину,
Ведь в столетней истории той,
Мы ковали как раз середину.
Верим - всѐ это было не зря,
И не зря мы сюда возвратились,
Значит, нашей судьбы якоря
В эту землю навеки вцепились.
И сдержать нашу гордость нельзя,
Молодеем душой на парадах,
И летят, по флагштокам скользя,
Ввысь кресты на Андреевских флагах.

Фал - снасть, предназначенная для подъѐма и спуска
парусов.
Бак та – курс судна (яхты) относительно ветра
(направление сзади сбоку).

Гю с – в данном случае, синий морской форменный воротник с тремя белыми полосками.
Ре лан – форма верхней одежды моряков.

32

МНЕ НЕ ХВАТАЕТ...
Всѐ больше кудри снегом заметает,
Всѐ чаще мне не спится по ночам...
Как воздуха, порой, мне не хватает
Всего того, что я оставил там...
Мне не хватает плеска волн у борта,
Холодных брызг, осевших на губах
И за кормой почѐтного эскорта
Крикливых чаек в северных портах.
Рассветов не хватает и закатов,
На белых мачтах топовых огней,
Как тетива, натянутых канатов,
Переговоров встречных кораблей.

33

Мне не хватает реющего флага,
Кильватерного следа за кормой,
И веры, что железный наш трудяга
Не подведѐт, доставив всех домой.
Мне не хватает грохота причалов,
Крутого духа докерских рубах,
И глади рек, морей, озѐр, каналов,
Качавших нас привычно на волнах.
Команды не хватает монолитной,
Прохладных белых северных ночей,
Привычной смены вахтенного ритма
И ровной дрожи мощных дизелей.
Компаса не хватает и штурвала
И неба, отражѐнного в воде.
Поверите – скучаю по авралам,
Предрейсовой привычной суете.
Здесь, в тишине квартирного уюта,
Среди картин, сервизов и портьер,
Мне снится по ночам моя каюта,
Еѐ простой спартанский интерьер.
Всѐ чаще вспоминается ночами:
Минуя перекаты и мосты,
Мы медленно идѐм меж берегами,
Наматывая мили на винты.

34

Такая вот неспешная работа,
По синим венам матушки-Земли
Водить к далѐким северным широтам
Гружѐные стальные корабли.
И, вопреки досужим разговорам,
Не рвали мы живительный поток,
На край земли доставив беломорам
Спасительный Донецкий уголѐк.
Пусть вахты чередой текли без счѐта,
Нас вера по фарватеру вела,
Что наша неприметная работа
Кому-то в этой жизни помогла.
Сегодня я застрял среди покоя,
Где нет портов, причалов, кораблей,
Сюда не донесѐтся шум прибоя
И очень далеко до всех морей.
Лишь изредка зимою, под рубашку,
Когда теплом не балует прогноз,
Надену я матросскую тельняшку,
Чтоб душу согревала мне в мороз.

Топовые о ни – огни на мачтах судна, расположенные в
диаметральной плоскости, Служат для обозначения судна
в ночное время.
Кил ватерны след – пенный след за кормой корабля.

35

Последнее фото у панно в вестибюле училища.
Штурмана - Сергей Тупота и Геннадий Мельников

На вахте, т\х «КАМА»

36

Я ВЕРНУСЬ
Треплет мне седину
роз ветров освежающий веер,
И томится душа,
не признав возведѐнных границ,
И вдогонку весне
тянет снова куда-то на север,
И завидую я
косякам пролетающих птиц.
Я навек заражѐн
романтическим духом скитанья,
Он поднимет меня,
словно чайку легко, к облакам.
Пропущу под крылом,
отодвину назад расстояния,
Чтоб вернуться туда,
к крутоярым седым берегам.

37

Плѐсы северных рек,
перекатов шальные стремнины
Может вспомнят меня,
и бродягу поймут и простят,
И волнительный хмель
от полей Средне-Русской равнины
Закружит голову,
и покатится время назад.
Встрепенѐтся душа…
К водопою спускаются кони,
И украсит закат
деревянных церквей перезвон.
Я в журчащий поток
опущу трудовые ладони,
И омою лицо,
смыв усталость ушедших времѐн.
Сброшу с ног сапоги,
пробегусь босиком по тропинке,
Полной грудью вдохну
аромат свежескошенных трав.
Захмелев, упаду,
и расплещутся капли-росинки,
Заалеют кружась,
на лету цвет заката вобрав.
Здесь отыщет меня
старый друг, свежий северный ветер,
И прольѐтся дождѐм,
успокоившись, старая грусть.
Я к земле припаду,
плодородной и лучшей на свете,
Знаю, верила ты,
что однажды к тебе я вернусь.

38

РОЖДЕНИЕ
Нас рожают не женщины в муках,
Мы не знаем своих матерей,
Рвѐмся в свет в трудовых потугах,
В адском грохоте стапелей.
На площадках, лесами окованы,
Лист к листу, обретаем тела.
Словно кожу к костям, на шпангоуты
Мѐртвой хваткой приварят борта.
Обретаю лицо, прочно скроен.
Словно Нимфа из сказочных снов,
В красоте белоснежных надстроек,
В строгих линиях чѐрных бортов.

39

Не похож на фрегаты, галеры
И на мачтах не тот такелаж,
И в атаках лихих, флибустьеры
С вант не бросятся на абордаж.
Не подвластен я ветрам упорным,
Белых я не ношу парусов.
Взрежу острым форштевнем волны,
Под вращение мощных винтов.
Верю, в сердце утихнет волнение,
Созидания закончится плен,
Дни отсчитываю до рождения,
В ожидании перемен.
Он придѐт и закованный в латы,
Я под туш пароходных гудков,
Сброшу с кнехтов стальные канаты,
От земных избавляясь оков.
Вздрогнет стапель, умолкнут звуки,
С места сдвинусь, скользя под уклон.
Нежно примет в солѐные руки,
Повелитель морей – Посейдон.
И, отныне, в отмерянном сроке,
Я на разных широтах Земли
Буду с честью носить на флагштоке
Флаг родившей меня страны.

40

Грудью буйство стихий встречая,
Мы не молимся вашим богам,
А на прочность бортов уповаем,
Жизнь вверяя своим дизелям.
Предстоит мне большая работа
И в любой, необъятной дали
Я – частица Российского флота,
Рукотворный кусочек Земли.
Мы – создания особого сорта,
Нам великая честь дана:
Гордо носим на наших фальшбортах,
Героические имена.

Ш а г
– поперечное ребро корпуса судна. Элемент
набора корпуса.
Ф ега – трѐхмачтовый корабль торговых и военно-морских
кораблей; обладающих определѐнными характеристиками.
Га е а - деревянный военный корабль, использующий для
передвижения преимущественно вѐсла.
Та е аж - общее название всех снастей на судне.
Ф б
е – пират.
Ф
еве – носовая часть судна, продолжение киля вперед
и вверх.
К ех – парная тумба с общим основанием на палубе судна,
служащая для крепления тросов (швартов).

41

ПУТЕЙЦЫ
Влюблѐнные романтики просторов,
Глубин и перекатов знатоки,
Старатели ковшей и рефулѐров,
Ваятели фарватеров реки.
Создатели прицелов строгих створов,
Хозяева цветных речных огней,
Смотрители буѐв и семафоров
И «лоцманы» идущих кораблей.
Мы там, где трудно, где опасность рядом,
И двигаясь, как в песне - на закат,
Мы реки вам расширим там, где надо,
Ковшами срезав мелкий перекат.

42

Идут на мостик чѐткие команды,
Стучится в борт весѐлая волна,
И оседают полные шаланды,
А это значит – будет глубина.
Пусть вахты длятся днями и ночами,
Семь футов вам под киль дадим всегда,
И радостно приветствуют гудками
Нас мимо проходящие суда.

Реф ё – земснаряд, транспортировка грунта на котором
осуществляется при помощи плавучего пульпопровода.
Пе е а - мелководный участок русла реки.
Фа ва е – судовой ход на реке с наибольшими
глубинами.
С в – знак береговой обстановки.
Б й (бакен) – плавучий знак, устанавливаемый на якоре
для обозначения навигационных опасностей на пути
следования судов или для ограждения фарватеров.
Ша а да – небольшое судно, предназначенное для
транспортировки грунта, извлекаемого со дна водоема

земснарядами, при выполнении дноуглубительных
работ

43

СТАРЫЙ СУХОГРУЗ
Брашпиль гонгом ударил о клюз,
Открывая сезон расставаний…
Я – усталый речной сухогруз,
С номерным, неприметным названием.
Помню, как от оси чертежей
В колыбель заводского затона
Я скользнул со стальных стапелей
Прямо в руки отца Посейдона.
Сеть шпангоутов, гордый остов,
Ладно скроенный с потом и кровью.
Каждый болт мой и сварочный шов
С человеческой сделан любовью.

44

Нет в салонах ковров и картин,
Нет рекламы в слащавых журналах,
Я не рвал никогда серпантин,
Отвалив тяжело от причала.
Я даю лишь спартанский уют,
Без оркестров, торжеств и "фанфаров",
Нет богатых люксовых кают
И наполненных винами баров.
Под оркестр не киваю волне,
Словно в вальсовом бравурном скерцо,
Но молотят поршнями во мне
Два надежнейших дизельных сердца.
Я тружусь далеко в стороне
От реклам и круизного бума,
Моя гордость – лишь флаг на корме
И четыре вместительных трюма.
На волну, под шпангоутов стон,
По озѐрам и рекам Союза,
А в трюмах моих - тысяча тонн,
Очень нужных полярникам грузов.
Ноют старые раны во мне,
Да и новых, поверьте, немало,
Вот и вмятина в правой скуле
Помнит встречу с бетонным причалом.

45

Помнит Ладогу вмятый фальшборт,
Днище помнит лимит перекатов,
Ледяной помнит палуба "норд",
Помнят шпили разрывы канатов.
Я иду вслед за тающим льдом,
Где полярные белые ночи,
Там, на северном крае земном
Ждут меня и надеются очень…
Белой краской рисуют винты
Покрывало кильватерной пены,
И поют, в тон ветрам, с высоты,
Словно медные струны – антенны.
Я из вечных скитальцев-бродяг,
И встречая рассвет на востоке,
Я горжусь, что Отечества флаг
На моѐм треплет ветер флагштоке.
Пусть не молод – не сыграна роль,
Как швартовы, натянуты нервы,
Но в репитере светится – "ноль",
Значит, курсом иду самым верным.

46

Б а
– палубный механизм лебѐдочного типа,
используемый для подъѐма якоря и натяжения троса при
швартовке.
Ш а г
– деталь поперечного судового набора для усиления
корпуса.
Н д – северный ветер.
Ш
– судовой механизм. Предназначенный для подъѐма
якоря и натяжения швартовных канатов.
Ре
е - устройство, дублирующее показания гирокомпаса.
Показание – «ноль» означает, что курс - строго на север.

47

ЗИМНИЙ ОТСТОЙ
Время, кажется, вспять течѐт,
Сжаты прессом борта до стона.
Я по пояс закован в лѐд
В гладь зимовочного затона.
Словно в спячку погружен мир,
Краны замерли на причалах,
И молчит, онемев, эфир
На речных УКВ каналах.
На флагштоке не реет флаг,
Слух, турбин не ласкает пение,
И застыл в ожидании лаг,
Не улавливая движения.

48

На фарватерах нет огней,
Не тревожат гудки округу.
Череду чѐрно-белых дней
Гонит ветром зима по кругу.
Вроде бодрствую, вроде сплю,
И средь призрачных сновидений,
Я клюзами свистя, ищу
В январе ветерок весенний.
С нетерпением жду весну,
Когда зюйдом натянет ванты.
Затянувшийся сон стряхну,
В ожидании своей команды.
День придѐт, тот который ждут,
Ледохода утихнут стоны,
И растаявший лѐд всосут
Застоявшиеся кингстоны
Вспенят тихий затон винты,
Берега возвратят швартовы,
И уступят дорогу льды,
Разрывая зимы оковы.
Верю я – этот день придѐт…
Пусть сегодня я сжат до стона,
И по пояс закован в лѐд,
В гладь зимовочного затона.

49

АКУСТИКИ
Надѐжно скрыта в глубине пучины,
Незримой тенью под водой скользя,
Крадѐтся в порт чужая субмарина,
В торпедных аппаратах смерть неся.
Десятки глаз напрасно смотрят в море,
Еѐ не сдаст поднятый перископ,
Она играет с нами в форс-мажоре,
Надеясь на отчаянный бросок.
Но меч в руках друзья не носят в гости,
И для таких, граница на замке.
В неѐ уже вцепился наш акустик,
Под шум винтов, ведя на поводке.

50

Идут на мостик чѐткие доклады.
Мы держим цель и, запеленговав,
Ушами видим чѐрную громаду,
В аккорде звуков фальшь отфильтровав.
Противник умный – ясно без сомненья,
И пользуясь условиями среды,
Он движется легко в трѐх измерениях,
А мы идѐм по плоскости воды.
Но не уйдѐт и, слившись воедино,
Мы слышим стук сердец на глубине,
И нервами сплетаясь с субмариной,
Сгораем в акустическом огне.
Колонки цифр даѐм скороговоркой:
Дистанция, курс, пеленг, глубина.
Их шепчет океан за переборкой,
И верная союзница – волна.
И вот финал – торпедный залп по цели,
Как снайперы навскидку, бьѐм на звук…
Мы слышим, как винты торпед запели,
И шум винтов заглушит сердца стук.
Отсчѐт секунд… мы слышим эхо взрыва,
Да, скоротечен современный бой…
Цель выбита и песенным мотивом,
Звучит команда с мостика: « Отбой!».

51

Конец учений, как начало мира,
Идѐм домой, уставшие, в ночи,
И слух ласкает голос командира:
«Спасибо за работу, «СЛУХАЧИ!»
Нас не заменят умные приборы,
И слухачами нас зовут не зря,
Мы слышим то, что недоступно взору,
И глохнем, децибелы матеря.
И иногда, с закрытыми глазами,
От шума волн в наушниках устав,
Мы, по секрету, говорим с китами,
За годы службы их язык познав.
И через годы, службу вспоминая,
Поверьте, до сегодняшнего дня,
Сквозь море звуков, без труда узнаем,
Мы шум винтов родного корабля.

Пе е г - угол между северным направлением
меридиана и пеленгуемым объектом.

52

53

ЛЕТЯЩАЯ
Скользя, как лѐгкий парус над волной,
Ты словно бег земли опережала,
И время власть теряя над тобой,
Махнуло безнадѐжно и отстало.
Замедлив шаг, ты рядышком прошла,
Улыбкой, как магнитом притянула,
Сверкнула, ослепила, подожгла,
И в лето из весны перешагнула.
Увы, я за тобой стремился зря,
Себя на бег по кругу обрекая,
Ведь ты уже по лужам сентября,
Вздымая брызги, бегала босая.

54

Роса не обожгла твоих ступней,
Трава под лѐгким шагом не упала.
Я видел - осень платье из дождей
Тебе на плечи нежно примеряла.
Ко мне ревнуя, путала следы,
Ветра листвой дорогу заметали,
И только придорожные цветы
Дурманом о тебе напоминали.
Я время умолял и небеса,
Тебя догнать, как будто целью стало,
И вера наполняла паруса,
Надежда потеряться не давала.
Ты ж снова оказалась за чертой,
И грань меж нами снегом серебрилась,
И осень, словно сжалясь надо мной,
Листвы одежду сбросить торопилась.
Зима, опередив течение дней,
Мне снежную дорожку постелила,
Но подхлестнув серебряных коней,
К весне навстречу ты уже спешила.
Мы разные с тобой - огонь и снег,
Как полюса мы тянемся друг к другу,
Но время мой придерживает бег,
И стрелкой часовой ползѐт по кругу.

55

Так кто я в этой гонке за тобой,
Изменчивой и дерзкой, как погода?
Не друг, не враг, не свой и не чужой,
Гонюсь, сжигая дни, четыре года.
Куда меня зовѐт твоя ладонь,
Где я найду и что я потеряю?
И бабочкой летя на твой огонь,
Мираж, вполне возможно, догоняю.

56

ПОРТРЕТ
Который год томит меня мечта,
Чтоб жизнь талантом одарила скромно,
Я б холст в подрамник натянул тогда,
В палитре краски подобрал любовно.
Я б написал зелѐные глаза,
А зелень выкрал у листвы весною,
Разбавил нежно каплями дождя,
И из ручья водою ключевою.
Взял белизну улыбки у снегов,
В садах, цветущих взял очарование,
Дыхание попросил бы у ветров,
У лилии - прозрачность одеяния.

57

Я б цвет волос в палитре подобрал,
И взяв дымок осеннего тумана,
Льняного масла каплю подмешал,
Добавил запах лѐгкого дурмана.
А Ваши губы – розы лепестки,
Смешал бы с мѐдом, красотой агата.
Тенями возле глаз взял васильки,
Румянец – у осеннего заката.
Тепло души – у зимнего костра,
Спасающего путника в дороге.
Мазком последним - нить из серебра,
Росой вечерней бросил вам под ноги.
Портрет готов, и трепетной рукой,
Себя впишу в него одной лишь строчкой:
Травой зелѐной под босой ногой
И сигнатурой в нижнем уголочке.
Но, не дано…
я в руки кисть не взял.
Суха палитра и не те уж годы.
Я Ваш портрет стихами написал,
А краски взяты у живой природы.

С г а

а – авторская подпись художника

58

КЛЮЧ
За окнами январь в песцовой шубе
Метѐт подолом белым о крыльцо…
Я у окна, и в запотевшем круге
Рисую на стекле твоѐ лицо.
***
В тот вечер падал снег, такой же чистый.
Ты бросила в сердцах, мол, я как все…
Назвав меня бездушным эгоистом
И, хлопнув дверью, скрылась в темноте.
В моих висках кровь застучала звонко,
Застряли в горле нужные слова,
Я только прошептал тебе вдогонку:
«Прошу вернись, ведь ты же не права ...».

59

Напрасно всѐ, и ты не обернѐшься,
Но в темноте сверкнул надежды луч,
Я вдруг поверил в то, что ты вернѐшься,
Ведь в сумочке твоей остался ключ.
Пусть без тебя мне одиноко стало,
Я верил до сегодняшнего дня,
Что ключ из серебристого металла
В твоих руках - надежда для меня.
С отчаянным упорством, дни и ночи
Я старый ремонтирую замок,
Чтобы в любой из дней, когда захочешь,
Тот ключ тебе войти ко мне помог.
Чтоб не вспугнуть надежду, я украдкой
Лелею мысль, что вдруг, когда-нибудь,
Ты в сумочке случайно, за подкладкой
Отыщешь этот злополучный ключ.
Ушедших дней восполнятся потери,
И память колокольчиком звеня,
Тебе подскажет, от какой он двери
И, может быть, напомнит про меня.
Я, тишине внимая, замираю,
Хранит еѐ отключенный звонок,
Ведь у тебя есть ключ, я это знаю
И верю свято в старенький замок.

60

Легко, без скрипа распахнутся двери,
Мы вновь глазами встретимся с тобой,
И за окном улягутся метели,
Не надо ждать, ведь ты пришла домой.
Как будто мы вчера с тобой расстались,
Я буднично спрошу тебя шутя:
«Мадам, ответьте, где вы потерялись?»
И мы, смеясь, обнимемся любя.
И по груди покатится слезинка,
На ней блеснѐт, слепя, надежды луч,
Губами, за цепочку, из ложбинки,
Достану талисман - заветный ключ.
Очнусь, а здесь…
Январь в песцовой шубе
Метѐт подолом белым о крыльцо…
Потерян видно ключ…
В оконном круге
Стирает время милое лицо.

61

ТАНЦЕВАЛЬНЫЙ ЗАЛ
1.
Когда душа от суеты устанет,
И мир в глазах вдруг чѐрно-белым стал,
Меня, как в сказку, непременно тянет
На звуки вальса в танцевальный зал.
И блеск зеркал расширит зал колонный,
Размножив свет таинственных свечей,
И погрузившись в звуков мир бездонный,
Освобожусь от гнѐта мелочей.
Припев:
И сердце оживѐт в моей груди,
Взлетая и кружась в водовороте,
Когда услышу лѐгкие шаги,
И Вы, как Нимфа, в этот зал войдѐте.

62

2
Походкой лѐгкой над землѐй летела,
И шлейфом вился облачный дымок.
Как будто лебедь в бальном платье белом,
Вы танцев открываете урок.
Я перед вами, Вы - моя богема,
На этот тур Вы вновь моя звезда.
Как верный паж, я преклонил колено,
Вы реверансом мне сказали: «ДА…»
Припев:
Я вас рукой за талию обнял,
А по ладони искра пробежала,
И «раз, два, три…» – я про себя считал,
А Ваше сердце в такт с моим стучало.
3
В моих руках, Вы – лѐгкая пушинка,
Замкнулся мир в лучах прожекторов.
Улыбка возле глаз легла морщинкой,
Еѐ я вечно целовать готов.
В «Осенний сон» меня Вы увлечѐте,
Где дождь нашепчет Вам мои стихи,
И лѐгкий локон, словно лист в полѐте,
Коснѐтся, вскользь, пылающей щеки.
Припев:
И ветер оживит мои слова,
Весѐлым свистом подбирая ноты,
И падая, Вам пропоѐт листва,
О том, как нежно, я люблю кого-то.

63

4
Но сдвинет стрелки полночь в круге вечном,
Закончен бал, утихнет суета,
Очарованье оплывает свечкой,
И залом завладеет пустота.
Очнусь и обессиленный истомой,
Из доброй сказки в этот мир вернусь,
И в тишине, укрывшись за колонной,
Издалека с мечтой своей прощусь.
Припев:
Я Вас хочу по имени назвать,
Танцуя, нежно к телу прикасаться…
Как жаль, что не умею танцевать,
Но не посмею в этом Вам признаться…

64

МИЛЫЙ МЕЗАЛЬЯНС
В улыбке – паутинки под глазами,
И сединой чуть тронуты виски.
Я их коснусь горячими губами,
И время разожмѐт свои тиски.
Забуду, что виновны мы авансом,
Что злобный шѐпот хлещет, словно кнут,
И нашу связь любовным мезальянсом
Цинично люди за спиной зовут.
Но знаю точно, в этом нет сомнения,
Кем, как ни Богом, нам подарен шанс,
И верю, что с его благословения,
Возможен стал наш милый мезальянс.

65

Я в жизни далеко не феминистка
И лишь в мечтах летаю высоко,
Но становлюсь сильней, когда ты близко,
И слабая, когда ты далеко.
Прости, что одиночества пугаюсь,
Не верь мне, если в чѐм-то укорю,
Я лишь тебе безмерно доверяюсь
И лишь тебя за всѐ благодарю.
Позволь же мне в руках твоих согреться,
Поплакаться в жилетку и ещѐ,
Хоть изредка, по-женски опереться
На твѐрдое, надѐжное плечо.
О чѐм-то большем я мечтать не смею.
Ты научи, как мне в разлуках жить,
Что делать мне, чтоб быть всегда твоею,
Как мне себя с женой твоей делить?!
Ты мой живой источник вдохновения,
И только ты способен мне помочь.
Как Золушка, я верю, в день рождения
Подарит принц мой сказочную ночь.
Ты встречи в сказку превращать умеешь,
И будто вспять уносятся года.
Со мною ты, как будто, молодеешь,
С тобой я не состарюсь никогда.

66

Но ляжет полночь тяжестью на плечи,
Ударив в гонг безжалостной рукой,
Прощальный поцелуй погасит свечи,
И темнота оглушит тишиной.
И снова буду ждать у телефона,
Вдыхая милых запахов букет:
Подаренного мной одеколона
И аромата лѐгких сигарет.
Пусть шепчут языки нам вслед:
« Не гоже…»,
Но даже время склонно нас жалеть:
Сейчас тебя в два раза я моложе,
Но стану, через двадцать лет – на треть!

67

МАМИН ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Цветущий, добрый, теплый, светлый самый,
Пусть даже небо порвано дождѐм,
Сегодня - день рождения у мамы,
И он не может быть ненастным днѐм.
Где б ни были, слетаемся, как птицы
В гнездо родное, отложив дела,
И мамин взгляд лучистый заискрится,
Живительным источником тепла.
Всю жизнь привыкла быть за нас в ответе,
Ночей бессонных всех - не сосчитать,
Ведь для неѐ мы – маленькие дети,
Которым не дано взрослее стать.

68

А у детей, уж, подрастают внуки,
И за столом огромная семья,
И мамины натруженные руки,
Как в детстве нас, обнимут их любя.

69

ТЕЛЕФОН
И снова между нами телефон…
Я тайн ему сердечных не открою,
Ведь, будто не с тобой, а с пустотою
Меня соединяет микрофон.
Твой локон не щекочет по губам,
Не чувствует щека твоѐ дыхание,
Лишь голос покрывает расстояние,
Скользя по тонким медным проводам.
Ты можешь обмануть меня звонком,
Сказав, что звонишь с полюса планеты,
Но, зная правду, он не скажет где ты
И будешь мѐрзнуть рядом, за углом.

70

Он часто обрывает разговор
И больно в сердце бьѐт очередями Короткими, как выстрелы. гудками,
Крадя слова прощания, словно вор.
Я чувствую душой – лукавит он
И путает раскинутые сети,
Ведь кажется, порой, что кто-то третий
Хихикает ехидно в микрофон.
Пусть он, порой, лекарство от тоски,
Живительный бальзам при расставании,
Но никогда заочное свидание
Не передаст тепло твоей руки.
Он трепета сердец не передаст,
Ни сладостную власть прикосновений,
В нѐм голоса бесцветные, как тени
И, значит, он, бездушный, не для нас.
Мне хочется дарить своѐ тепло,
Растратить нерастраченные силы,
Хочу при встречах слышать:
-Здравствуй милый…, А не плевок безликого – «Алло?»
Уж лучше я расплавлюсь на огне,
И ожиданье будет хуже пытки,
Пусть вмѐрзну в лѐд,
в дождь вымокну до нитки,
Но буду ждать свиданья на скамье.

71

НОЧНОЙ ЗВОНОК
Порой жестоко сердце жгут сомнения,
Но луч надежды разгоняет тьму…
И верим, завершив предназначение,
Мы просто переходим за черту.
Живѐт надежда, душу согревая,
И изредка нам хочется порой,
Под трепет сердца слушать, замирая,
Знакомый голос тех, кто за чертой.
Уходит время, блекнет образ милый,
Но верим мы в бессмертие души.
Они живут, пока мы сами живы,
Пока мы плачем по ночам, в тиши.

72

И душат слѐзы, по щекам стекая,
Проснѐтся память, сердце заболит…
На телефон мы смотрим, замирая,
В надежде, тщетной, что он зазвонит.
Чтоб хоть на миг остановилось время,
И АТС, по медным проводам
Соединила, сняв сомнений бремя,
С одним из тех, кто растворился там.
Забьѐтся сердце колокольным звоном:
Ночной звонок…
унявши дрожь руки,
Мы поднимаем трубку телефона,
Но слышим лишь короткие гудки…

73

ПОСЛЕДНИЙ МОСТ
Я мѐрзну под холодным светом звѐзд,
В моих ладонях снег совсем не тает,
А за спиной горит последний мост,
Тот, что с тобой меня соединяет.
***
Замѐрзших, пожалела нас судьба,
Соединила берега мостами,
Стелила простынями нам снега,
От взоров укрывала облаками.
Попав в объятья шѐлковых сетей,
Хмельные, мы обман не замечали,
Мерцающие краски миражей,
Наивно за реальность принимали.
Кораблик из бумажного листка

74

Нас уносил в неведомые дали,
И сказочные замки из песка
От холода и зноя укрывали.
Сгорали наши души на костре,
Но, грешные, мы в облаках парили,
Доверившись предложенной игре,
Уверены и счастливы мы были.
Но чувствам не хватало остроты,
Мечтая превратить в реальность сказку,
Мы подожгли хрустальные мосты,
Гордясь, что у игры сорвали маску.
Но, вырвавшись из призрачных сетей,
Мы падаем в объятия кошмара,
Вернуть пытаясь сладость миражей
И замерзаем в пламени пожара.
Возможно не сейчас, через года,
Придѐт к нам осознание пропажи:
На разных берегах открыв глаза,
Увидим обгоревшие пейзажи.
***
А под мостом река судьбы кипит
И берега, как восковые, тают.
А сердце превращается в гранит,
И серый пепел память заметает.

75

76

УПРЯЖКА
До горизонта снега целина,
Здесь не помогут компасы и карты
И не подставит конь вам стремена,
Тут царь - каюр, его карета - нарты.
Здесь никогда не вешают замков,
Нет воронья, и небо режут чайки.
Совсем не рай для беспородных псов,
И с человеком рядом только Лайки.
Здесь край всего и даже - край земли,
И синь небес закрыта чем-то белым,
Чтоб выжить здесь, мы в сговоре с людьми,
В единой связке, неразрывным целым.

77

Мы не сидим у будки на цепи
И боевой считаемся породой,
Но, подставляя шеи в постромки,
Мы, ради дружбы, жертвуем свободой.
Нам незнакомы запахи цветов,
Мы никогда не пробовали хлеба,
Обед из рыбьих состоит голов,
Хвосты на ужин и вода из снега.
Не позволяет гордость нам юлить,
Мы не едим с протянутой ладони,
Но можем волку горло перегрызть
И оторваться в тундре от погони.
Над головой Полярная звезда,
Качает небо северным сияньем,
А мы бежим по снегу в никуда,
Кровавым следом метя расстояния.
Нам острой бритвой лапы режет лѐд
И ноздри снегом забивает вьюга,
Но жгучий холод гонит нас вперѐд,
И резвым бегом греем мы друг друга.
Не делят нас, как вас, по именам,
Не жгут тавром, не метят яркой краской.
Зовѐт каюр, шутя, по номерам,
Согласно места, занятого в связке.

78

Нельзя упасть, когда подвѐл «мотор»,
Ветеринары не нужны каюру.
Взведя рукой промасленный затвор,
Он, пристрелив, жалея снимет шкуру.
Он носит унты из собачьих шкур
(вот, даже так его мы согреваем),
И треплет холки нам, живым, каюр,
А мы на унты взгляд косой бросаем.
На косогорах, замедляя бег,
С натугой дышим – сипло и протяжно,
Ломая шеи, жадно лижем снег
И лѐд глотаем, утоляя жажду.
Солѐным потом пенится туман,
Смешавшись с ветром от макушки мира,
И пахнет йодом Тихий океан,
И Ледовитый – горьким рыбьим жиром.
Недолог век у ездовых собак,
Сдают сердца на длинных перегонах,
И выступает пена на губах,
И сухожилья рвутся на подъѐмах.
Ночной костѐр чуть теплится золой
И тишина тягучая, как в сказке.
Но ловит ухо вновь призывный вой,
И дразнит запах с берега Аляски.

79

Пришѐл мой срок…
Повиснув на ремне,
Отдам петлю бегущим вслед за нами…
Вон, мой сынок, скуля, бежит ко мне Комочек меха с синими глазами.
Я эту жизнь, поверьте, не сужу,
Вам второпях поведал неумело.
Всѐ, за каюром в тундру ухожу.
«Клац-клац» - Прощайте,
Номер третий, слева.

80

СЛОВА
1
Как долгим размышлениям итог,
Над пропастью безмолвия немого,
«Да будет свет!» - сказал когда-то Бог,
И оживило Мир простое слово.
Но, радость было не с кем разделить,
И заскучав, с надеждой и любовью,
Решил Создатель друга сотворить,
По образу, по духу и подобию.
Но, властелину трудно угодить…
Немым на Землю сброшенный с позором,
Боролся человек за право жить
С каким-то там естественным отбором.

81

Теряли силу жест и грозный рык,
И в муках мысль, тужась, в оковах билась,
На выдохе, наткнувшись на язык,
Коротким первым словом разродилась.
Я тайну слов испить хочу до дна:
Наш крест они, а может быть, удача?
В чѐм сила их, в чѐм слабость и цена,
И что слова в короткой жизни значат?
2
Поднять слова нас могут до небес,
И сбросить вниз, шагнув через каноны.
Порой они, как груз, имеют вес
И могут быть как воздух, невесомы.
Надежду подарить и отобрать,
Звенеть струной и рваться с тихим стоном,
Торжественным набатом зазвучать,
И быть, увы, обычным пустозвоном.
Зажечь в груди огонь и погасить,
Согреть и остудить, лечить и ранить.
И криком, словно взрывом, оглушить,
И шѐпотом, чуть слышным, одурманить.
Слова имеют запахи и цвет,
Подобными быть яду и бальзаму.
Есть капелька надежды в слове «Нет»,
И пахнет молоком от слова «Мама».

82

С какими-то словами я скорблю,
С другими, словно будущее вижу.
И греет слово тѐплое – «Люблю»,
И хлещет, словно плетью - «Ненавижу».
А есть слова, рождѐнные из тьмы,
И щедрыми бывают и скупыми,
И в нас живя они, почти как мы,
И грешными бывают и святыми.
Лиши нас языка и кто же мы,
Средь будней, катаклизмов и конфликтов?
Немые, мы в оковах, как рабы,
Подаренных создателем инстинктов.
3
Всѐ меньше помним мы красивых слов,
Всѐ реже вдохновение на лицах,
И строки не озвученных стихов
Немыми умирают на страницах.
Но верю я, слова, в конце концов,
Когда-нибудь пойдут с делами вместе,
Ведь верность слову, испокон веков,
Всегда была людским мерилом чести.
А мы к словам относимся шутя,
И мысль за многословием теряем,
И слушая упорно лишь себя,
Других уже почти не понимаем.

83

Что нам немой и мудрый старый Сфинкс?
Мы даже за последним рубиконом,
Чтоб одолеть дорогу через Стикс,
Торгуемся с паромщиком Хароном.
Когда-нибудь судьба на склоне лет,
Прервѐт нас всех с ухмылкою скабрѐзной,
И вымарав надежду в слове «Нет»,
Оставит окончательное – «Поздно!»

84

БАЛЛАДА О КРЫЛЬЯХ
Я каждый год, приветствуя весну,
Выкручиваю руки в сухожильях
И щупаю горбатую спину,
Найти надеясь выросшие крылья.
1
Укрыв Землю зелѐною одеждой,
И положив последние мазки,
Нам, при рождении, с верой и надеждой,
Бог под лопатки крыльев вшил ростки.
Преодолев рождения рубиконы,
Мы влились в жизнь – реку без берегов,
И на руках Сикстинские Мадонны
Нас в грешный Мир спускали с облаков.

85

Летели годы, быстрые, как птицы,
И опьяняла синь над головой,
И первых книг прочитанных, страницы
Нам стали в небо взлѐтной полосой.
И иногда, влекомые порывом,
Переступая дерзко за черту,
Мы распрямляли руки над обрывом
И страх забыв, шагали в пустоту.
И ощутив в падении окрылѐнность,
Мы бег секунд растягивали в дни,
И воспевало сердце невесомость,
Но проклинало тело твердь земли.
Жалея нас, Создатель мироздания,
Чтоб боль слепая сердце не сожгла,
Перед паденьем нам гасил сознание,
Но щедро метил шрамами тела.
И проиграв закону притяжения
Мы, присмирев в больничной тишине
Глотали чашей горечь поражения
И от бессилья плакали во сне.
2
Я принимал иконы за картины,
Лоб не крестил, колени преклоня,
Но с куполов церковных, Серафимы
За облака манили и меня.

86

Я тоже руки вытянув над яром,
Качал судьбу на кончике свечи,
И звали сѐстры маленьким Икаром,
И шѐлком раны штопали врачи.
И в страхе мать, не сдерживала слѐзы,
Когда в бреду, из гипсовых оков,
Не находя ответы на вопросы,
Я клял продажность немощных ростков.
Тянулась ночь тревожными часами,
И будто иней лѐг ей на висок.
Мне лоб горячий тронула губами,
Решившись, вдруг промолвила : «Сынок…
Не растеряй себя в пустых усилиях,
Живи открыто, честно, на виду.
В срок распрямятся сложенные крылья,
Коль будешь жить ты с совестью в ладу.
Когда махнѐт рукой тебе дорога,
В лихих соблазнах чтоб не утонуть,
Я об одном прошу лишь, ради Бога,
На перекрѐстке совесть не забудь.
Как оберѐг, она под сердцем ляжет,
Храня поступков, мыслей чистоту,
Коль заплутаешь – путь тебе подскажет,
Не даст шагнуть в азарте за черту.

87

И пусть она, порой, пребольно ранит,
Вонзая в сердце острое копьѐ,
Но никогда не бросит, не обманет,
Ты только сам не умертви еѐ.
Всѐ это ты и сам поймѐшь с годами,
Но ощутив подъѐм в своѐм крыле,
Не забывай: скользя над облаками,
Оставишь след не там, а на Земле».
3
И вновь в строку ложилась жизни повесть.
Мелькали дни, как спицы в колесе.
Мужали мы, взрослела наша совесть,
Мостя дорогу к взлѐтной полосе.
Мы с ней делились радостью и болью,
Был кодекс чести не игрой из слов,
И клятвы детства связывались кровью,
И из друзей не делали врагов.
И пусть сверкали рваными штанами,
Пусть разрешали споры кулаки,
Но мы платили только синяками,
И не сгибали спины нам грехи.
Мы этот мир на прочность проверяли,
И липли к нам проказы злым репьѐм,
Но как попы грехи нам отпускали,
Отцы – с усмешкой, матери – ремнѐм.

88

Но заживали «боевые раны»,
И краснота бледнела у вины,
Когда, вздохнув, оттаивали мамы,
Садясь латать рубашки и штаны.
Когда мы в гнѐзда падали устало,
Как крылья, руки вытянув во сне,
Нам поправляли мамы одеяла,
Шепча за нас молитвы в тишине.
А мы в мечтах, кружили над полями
И опираясь верой на крыло,
Летели клином с юга, с журавлями,
Качало море с чайками нас, НО…
4
Нам из земли не вытащить корней,
Мы никуда давно не улетаем
И добрых старых, преданных друзей
Встречаем редко, чаще – провожаем.
Нам в облака без крыльев не шагнуть,
Мы чаще жизнь с изнанки только видели,
И не дано нам, время повернуть,
И не вернутся те, кого обидели.
Мы забывали часто про долги,
Немало клятв поспешных не сдержали,
Не долюбили, не уберегли,
Не помогли, случалось – предавали.

89

Мы оставляли совесть «на потом...»,
И откупались от неѐ свечами,
И через жизнь уродливым горбом
Таскаем груз ошибок за плечами.
Теряя крылья - прячемся в траве,
И никогда, под выстрелы, в падении,
С победным криком не летим к земле,
А падаем покорно на колени.
Душой слепые, к совести глухи,
Растратив жизнь на тщетные усилия,
Мы продирались в небо сквозь грехи,
Не замечая сломанные крылья.
***
А жизнь для нас мостила сто дорог,
То расставляла на пути капканы,
Вдруг отмеряла счастья на глоток,
И тут же солью сыпала на раны.
Когда тоска заглушит сердца стук,
Мы поедаем небеса глазами,
А очищенье рядом чертит круг,
Горя огнѐм под нашими ногами…
5
Земля готовит новую весну,
Но прежде чем отправиться по кругу,
Сметает ветром старую листву,
И гонит стаи птиц куда-то к югу.

90

Смыв пыль дождѐм замрѐт, смиряя бег,
Очистится до цвета первозданного,
Как белый лист, к ногам положит снег…
Жаль, жизнь на нѐм не перепишешь заново.
***
Наверно впереди всѐ, а пока
Мы по весне вытягиваем шеи,
И снова вверх нас манят облака,
Но тянет вниз Земля, увы, сильнее.

91

«АФГАНЕЦ»
В застиранной тельняшке, словно тень,
В берете голубом, уже не юный,
В подземном переходе каждый день,
Он старенькой гитары щиплет струны.
И «безнадѐга» сзади, впереди,
Шрам на щеке, похожий на бродягу.
Напротив сердца, на худой груди,
Поблекшая медалька «За отвагу».
Сбиваясь, под Высоцкого «кося»,
На три аккорда, словом сердце раня,
Он, словно крест пожизненный неся,
Пел песни про войну в Афганистане:

92

Про дружбу и потерянных друзей,
Прохожим души рвал, срывая слѐзы,
Про седину солдатских матерей,
Про то, как снились русские берѐзы.
Как ту страну спасали… – не спасли,
Про блокпосты, «зелѐнку», караваны,
Как груз «двухсотый» Родине несли
В бездонных чревах «Чѐрные тюльпаны».
Немым укором рядом – костыли,
Тугим узлом завязана штанина,
И нам, здоровым, деньги руки жгли
И, вырываясь, падали в корзину.
Чуть в стороне, несъеденный обед:
Простой квадратик плавленого сыра,
Полупустая пачка сигарет,
Да полбутылки скисшего кефира.
За нас, за всех прощенья попросив,
Старушка-мать колени преклонила,
Шепча молитву и перекрестив,
Буханку хлеба тихо положила.
Ну, как словами можно передать…?
Он вздрогнул телом, словно от удара,
Подняв глаза, шепнул: «Спасибо мать…»,
И вновь запела старая гитара:

93

Про страх и боль, бинты, госпиталя,
Про подлые растяжки и ловушки,
Как пузырилась под огнѐм броня,
И падали от «Стингеров» «вертушки».
Слова простые, кто-то подпевал,
Но, кажется, его глаза кричали:
«Кто скажет мне, за что я воевал?
Где были вы, когда нас убивали?!»
Я тоже рвал купюры из штанов,
Ведь обошли войну мои дороги.
И совесть жгла за то, что я здоров,
Был сыт, не воевал и что – двуногий.
Его не мог я долго позабыть,
И узел тот стоит перед глазами…
И помня это всѐ, хотелось выть,
И проклинать войну, их голосами.
Вся жизнь для них – препятствий полоса,
От старых ран, с пути до срока сходят,
И «Голубых беретов» голоса,
Напоминают, что они «УХОДЯТ»!

94

СТАРЫЕ ПИСЬМА
На дальних полках стареньких шкафов,
Любовно перетянуты бечѐвкой
Желтеющие стопочки листков
Хранятся под картонной упаковкой.
Для памяти – спасительный бальзам,
То бередят, то лечат наши раны.
Разложенные мысли по строкам,
Читаются порою, как романы.
Красноречивы, на подъѐм легки,
Мы жили от причала до вокзала,
Нам стук колѐс нашѐптывал стихи,
А почта их любимым доставляла.

95

И под пером оттачивался слог,
Листку бумаги доверялись чувства,
И превращался строчек ручеѐк
В шедевр эпистолярного искусства.
Мы не пугались срочных телеграмм,
Встречали почтальона у калитки.
На праздники любимым и друзьям,
По почте слали яркие открытки.
Сливались письма в голубой поток,
Везли мешки почтовые курьеры,
Когда мы, как романтики дорог,
Бросали городские интерьеры.
Письмо способно много рассказать,
Не скроет ложь исписанный листочек,
И истину могли мы распознать,
Внимательно читая между строчек.
Я письма слал из разных городов,
Мотала жизнь, порой, по белу свету,
И от степей, до северных снегов,
Я в ящики с гербом бросал приветы.
Есть письма, как из прошлого звонок:
От горьких слѐз, ослепшими глазами,
По памяти читались нити строк,
Сухими материнскими губами.

96

Бывает, вспыхнет сердце, вдруг, огнѐм
И совесть жжѐт, ты, словно голос слышишь:
« Волнуемся, скучаем, в гости ждѐм …
Сынок, откликнись, что же ты не пишешь?!»
Хранит в себе солдатское письмо
Особый запах оружейной смазки,
Пьянят, как виноградное вино,
Портянок дух и пыль с солдатской каски.
Особенно высокая цена
У крошечных листков, что смертью дышат,
С далѐких гор, где глупая война
Калечит души и тела мальчишек.
Пусть далеки от нас те горы, но…
Вдруг вздрогнет мир под оружейным залпом,
Когда приносит почтальон письмо,
С одной лишь справкой, под казѐнным
штампом.
Но, в прошлом всѐ - мы приросли к «трубе»,
Весь Мир заполнив трелями и звоном.
Когда хотим напомнить о себе,
Хватаемся за трубку телефона.
Мы узнаѐм друзей по голосам,
Общаемся, не выходя из дома
И часто забываем адреса,
Но точно помним номер телефона.

97

Вся наша речь – стандартное клише
Дежурных фраз - унылая, как опись.
Не пишем, а печатаем уже,
А авторучкой ставим только подпись.
Доверив дружбу медным проводам,
Не пишем писем и не получаем.
На память, отлетая к небесам,
Лишь список телефонов оставляем.

98

ТУННЕЛЬ
Оттолкнувши ногами перрон,
Багажом взяв всего понемногу,
Я вскочил в тѐмно–синий вагон,
Чтобы жизни продолжить дорогу.
За спиной тихо сдвинулась дверь,
Юность там, на перроне осталась,
Поезд плавно втянулся в туннель,
Жизнь, качаясь, по рельсам помчалась.
Холодок под рубашку проник,
Я тревожно назад оглянулся.
И билет не спросив, проводник,
Как–то хитро, в усы, усмехнулся.

99

Я, наверно, устал и заснул.
Снились мне покорѐнные дали,
Не заметив, что поезд свернул,
Уходя с основной магистрали.
Я очнулся - вокруг темнота
Будто прорва состав засосала,
И как осень дождями с листа,
Жизни яркие краски слизала.
Чѐрно-белые ночи и дни
Превратили заботы в рутину,
И благие стремления мои
Вдруг уменьшились наполовину.
Приземлѐнными стали мечты,
Да и прошлое не волновало,
И я жѐг, отступая, мосты,
Чтобы время мой след потеряло.
В землю врос недостроенный дом,
Грустно хлопают ставни–ресницы.
Смотрят вдаль переплѐтным крестом
Чѐрных окон пустые глазницы.
Задичал мной посаженый сад,
Палисад не встречает цветами,
Только мѐртвые листья шуршат,
Как стекло под босыми ногами.

100

Денег я никогда не копил,
Кредиторы меня не ловили.
Никого не спасал, не убил,
Не просил и меня не просили.
Я торжественных клятв не давал,
От предчувствий душа не томилась,
И любовь находил и терял,
Но от слов голова не кружилась.
Череда недоделанных дел,
Через всю мою жизнь протянулась,
Я спеша, никуда не успел,
И удача меня не коснулась.
Словно жизнь я вполсилы прожил,
Будто спел половину куплета,
И проехал я, как пассажир,
Сквозь туннель, в никуда, без билета.
***
Я проснулся под собственный крик…
Поезд плавно на рельсах качался,
Чай носил по купе проводник,
Подмигнул мне и заулыбался.
За окном зеленела трава,
И от радости сердце запело,
И кружилась моя голова,
И любовь моя рядом сопела.

101

Потянулась, взглянула в окно,
Солнце нежно в глазах заискрилось.
«Милый мой», - улыбнулась тепло:
«С добрым утром!
Ну, что тебе снилось?».

102

ГОНКА
За стартовой чертой синел простор…
Тугим ремнѐм пристѐгнутый к сиденью,
Я руль сжимал и новенький мотор,
Как Аргамак дрожал от нетерпенья.
А за стеклом – прямая магистраль,
И я, как все, участник этой гонки…
«Зелѐный свет» и утопив педаль,
Я первый след оставил на бетонке.
А в этой гонке правила просты:
Свои дороги выбираем сами,
И серпантины, трассы и мосты
Готовы грызть протекторы под нами.

103

И мне сегодня есть что рассказать,
Вы только не судите слишком строго,
Но вѐрсты я «запарился» считать,
Полсотни лет мотаясь по дорогам.
Неблизок путь до финишной прямой.
Когда сожжѐшь положенную квоту,
Дорога скажет кто ты и какой,
Едва наступит срок платить по счѐту.
Мы в этой гонке времени рабы
И чтоб не захмелели от свободы,
Судьба километровые столбы,
Нам заменила, походя, на годы.
Дорога- жизнь - не блажь, не пастораль,
И если риск заменишь на беспечность,
И предпочтѐшь прямую магистраль,
То, скучным будет путь, длиною в
вечность.
Кто страх преодолеть в себе не смог,
Перед подъѐмом вбок свернул с испугу,
Попав в спирали кольцевых дорог,
Всю жизнь, потом, проносится по кругу.
Я знаю, что такое «не везѐт»,
Когда обрыв вылазит из тумана.
Я помню ночь и горный поворот,
Когда мой друг, заснув, поехал прямо.

104

Дурманом в пропасть манят миражи,
И уповаешь только на резину,
Когда входя в крутые виражи,
Не тормозя, летишь по серпантину.
Я сбросил скорость, врезавшись в туман,
Косым дождѐм обочины размыты.
Но, справа, слева, мой простой седан
Обходят «навороченные» «Джипы».
Там, за чертой, у жизни нет цены,
Не сдашь назад, когда закрыты створки.
Но, бритые, крутые пацаны,
Спешат, наверно к Богу, на «разборки».
Из колеи не съехать, не свернуть,
Мотор в потугах отвечает дрожью,
Но к высоте, увы, кратчайший путь,
Как правило, идѐт по бездорожью.
Я ликовал, преодолев подъѐм,
И голова от радости кружилась,
Но осень охладила пыл дождѐм,
И инеем в висках засеребрилась.
А на вершине тишь и пустота,
И время мне в лицо, давясь, смеялось…
Я плюнул вниз - и эта высота,
Вблизи холмом обычным оказалась.

105

Я вдаль напрасно устремлял свой взор:
Там, впереди, ни одного подъѐма,
И только вниз, сужая коридор,
Скользит полоска серого бетона.
Но верил я, что врали мне глаза,
И в глубь загнав сомнения и тревоги,
Я отпустил тихонько тормоза,
В который раз доверившись дороге.
И снова дни сливаются в года,
И новый круг очерчивает вечность,
Но гложет мысль, что еду в никуда,
Что все пути уводят в бесконечность.
Какой резон петлять среди дорог,
На поворотах, в пыль, стирая скаты,
Коль за спиной всегда горит восток,
И догорают впереди закаты?
В чѐм смысл следов, бегущих за тобой?
Что оставляем мы на перекрѐстках?
Следы костров с истлевшею золой,
И пустоту, с крестами на погостах?
А, может, правы те, кто мне сказал,
Что у вершин теплей, чем у подножья,
И что создали трусы тормоза,
А смелые создали бездорожье.

106

И может это мы включаем свет
Тем, кто внизу, чтоб обойти откосы?
Я должен сам найти на всѐ ответ,
И снять, ещѐ до финиша, вопросы.
***
Я слышу вой из заднего моста,
И стук поршней кипящего мотора,
А впереди, маячит знак «полста»,
И это, значит, финиш очень скоро.
И снова в круг зовѐт меня спираль,
Но не сверну, и зубы сжав упрямо,
Я, как на старте, в пол вдавил педаль,
Пусть под уклон, но выбираю ПРЯМО!

107

ОСЕНЬ
Небо вспахало землю дождями,
Серая мгла.
Листья как птицы кружат над садами –
Осень пришла.
Падают капли расплавленной меди
Мне на ладонь.
Слепит, не греет и душу бередит
Рыжий огонь.
Ветер с деревьев платья срывает,
Ветки ерша.
Кажется, будто с листвой отлетает
Леса душа.
Но, подарив нам осенние сказки,
Даже во сне
Тянут корнями зелѐные краски

Новой весне.

108

Прежде чем скроется в снежную заметь
Осени след,
Словно подружка, мне бросит на память
Жѐлтый букет.
Листья наклею зимой на окошки,
Медью звеня,
Будут махать мне резные ладошки,
Стужу гоня.

***

109

КОЛЕСО
Мир проснулся в радужном сиянии,
Распахнув широкое окно,
В миг, когда сжимая расстояния,
К нам вкатилось весело ОНО.
Главная цена ему – свобода,
Слабый человек поднял лицо,
И склонила голову природа,
На оси увидев КОЛЕСО.
Мы земные дети, а не боги,
Ведь Икар нам крылья не донѐс,
С той поры небесные дороги,
Старт берут не с крыльев, а с колѐс.

110

Мы творцы движенья и разбега,
Те, кто километры подковал.
Бог Всевышний – тоже наш коллега,
Колесом Сатурн окольцевал.
Изваять – нелѐгкая работа,
Результат немыслимых потуг.
Каждая впитала запах пота
И тепло рабочих крепких рук.
Чествуя страну с рабочим утром,
Мы широкий чувствуем размах:
Гордое клеймо с могучим «Зубром»,
Знают в самых дальних уголках.
Без границ, по самым дальним странам,
И в мороз и в самый жуткий зной,
Катятся по всем меридианам
Круглые частички нас с тобой.
Наш товар повышенного спроса,
Значит нам не время на покой.
Если надо, мы в свои колѐса
С радостью обуем шар Земной.
И пока вдаль катится степенно
По орбите матушка-Земля,
Хочется, чтоб где-то во Вселенной
К звѐздам шла и наша колея.
***

111

ХОЧУ, ЧТОБ…
Закрыта пожелтевшая тетрадь,
Дописана последняя страница,
Досказано, что надобно сказать,
Поделено, чем думал поделиться.
Хотелось, струны трогая, успеть
Сложить слова с гитарным перезвоном,
Чтоб жизни строки можно было петь,
С друзьями у костра, вдали от дома.
Хотелось, чтоб за стартовой чертой
Шальных путей к вершинам не искали,
Не гнались за химерной высотой,
Судьбе безумный вызов не бросали.

112

Чтоб на развилках кольцевых дорог
С бессмысленным упрямством не кружили,
И на Земле, отмеривая срок,
Вы оставляли след, а не следили.
И если вдруг вам круто повезѐт
Попасть в витки взлетающей спирали,
Хочу, чтоб из заоблачных высот
Вы никогда друзей не предавали.
Чтоб не нажили в женщине врага,
Мечты не воплотились миражами.
Чтоб не разъединялись берега,
При бегстве, подожжѐнными мостами.
В отчаянье – не гас надежды луч
И в ожидании грел истомой сладкой.
Чтоб уходя, вы не забыли ключ,
Затерянный «случайно», за подкладкой.
Чтоб радостно гостей встречал звонок,
Вернулись безвозвратные потери,
Нашѐлся ключ, и старенький замок
Радушно распахнул входные двери.
Чтоб за словами следом шли дела,
При виде зла, чтобы душа кричала.
Чтоб сохраняла трезвость голова,
Не стыло сердце, совесть не молчала.

113

Чтоб не считали слабаком враги,
Чтоб не молили у судьбы поблажки.
Каюру не лизали сапоги,
Попав однажды в постромки упряжки.
Чтоб не пугал ночами телефон,
Взрывая сон тревожными звонками,
Не рвал сердца родных последний стон,
Последний вздох не обрывал гудками.
Чтоб подводя решающий итог,
Когда вам время в вечность путь укажет,
Вы, на вопрос: «Есть ли на Свете Бог?»,
Спросили совесть, и она подскажет.
И если опыт тот, что я скопил,
Когда-нибудь, кому-нибудь поможет,
Уже не зря на свете я прожил,
Не зря от жизни получал по роже.
***

114

115

О ПОЭМЕ «НА ВОЙНЕ УЮТА НЕТУ…»
В школьные годы мне так нравилась поэма А. Т.
Твардовского «Василий Тѐркин», что многие еѐ
главы я знал наизусть, причѐм, некоторые из них
помню до сих пор.
Уже в достаточно зрелом возрасте (67 лет) я решил взять на себя смелость написать своеобразное
продолжение этого замечательного произведения,
дав своему герою те же фамилию и имя, ставшими
уже нарицательными (надеюсь, что правообладатели не подадут на меня в суд).
В главах «ПОСЛЕДНИЙ БРОД» и «ДОМОЙ»,
закончив войну у стен рейхстага с героем А. Т.
Твардовского, я, начиная с главы «А СОЛДАТУ
МНОГО ЛЬ НАДО…» передал эстафету его внуку, по воле родителей, так же носящего имя - Василий Иванович Тѐркин, как и дед.
Напомню: мой герой – внук В. И. Тѐркина. Ему
чуть больше 40 лет. 4 года он воевал на Донбассе в
качестве добровольца, а ныне воюет там же помощником командира взвода в одном из мотострелковых подразделений Российской армии.
Стиль первоисточника я старался сохранить..

116

Глава 1
ПОСЛЕДНИЙ БРОД
Переправа, переправа…
На Берлин последний брод.
Здесь приказа ждѐт, на правом,
Третьей роты первый взвод.
Ба.а.а… - знакомые всѐ лица…
За пригорком костерок.
Время за полночь, не спится,
Слышен Тѐркина басок:
- Нет, ребята, я не гордый…,Вася чуть прищурил взор,
Закурил, поправил орден,
И продолжил разговор:

117

- Вот, закончим заваруху,
Гадов в логове добьѐм Восстанавливать разруху,
Буду, братцы, речником!
- Речником? Вот это номер!
Ай да Тѐркин, ну - артист…
Ты на радостях не помер?
Ты ж, Василий, тракторист.
- Тракторист, и что ж такого?
И в речфлоте дизеля…
Понял я, что без речного
Мне, друзья, никак нельзя!
- Как-то мелко, Вася, что ли:
Пароходик, катерок…
Лучше сразу к нам, на море,
Повидаешь мир, дружок.
Море, братцы – это что-то…
Заграница, пальмы, рай..!
- Ты в мою мечту, пехота,
Со своею - не встревай!
Я, брат, эту заграницу
Всю на брюхе пропахал.
Видел «рай», и этих «фрицев»
Скопом, всех, в гробу видал.

118

В море ж вашем – ветер, стужа
И качает, ѐ маѐ…
Для меня – большая лужа,
Море синее твоѐ.
И свобода мне дороже,
В море ж том - с ума сойдѐшь…
Нет, ребята, море, всѐ же,
Не моѐ, ядрѐна вошь.
Дембельнусь и в путь-дорогу
Я в деревню прямиком.
Отосплюсь совсем немного К «пароходским» на приѐм.
Орденок на гимнастѐрку –
Всѐ же бывший фронтовик…
Доложу:
- Василий Тѐркин начинающий речник!
Отслужил своѐ в пехоте,
И, закончивши войну,
Мне хотелось бы в речфлоте
Присмотреться, что к чему.
Слышал - дело непростое…
Коли справлюсь, то, как знать,
Может к осени в речное
Я нацелюсь поступать.
Тракторист, немного плотник,
К дизелям имел подход.
Если нужен вам работник Отправляй на пароход.

119

Отпашу у вас всѐ лето,
Чалки буду подавать.
Даже гражданам билеты

Я согласен продавать.
Ты вчерашнего солдата,
По-хорошему уважь…
И пошлют меня, ребята
В самый лучший экипаж.
Был контужен, ранен дважды,
Ни невесты, ни жены…
И понять тут должен каждый Человек пришѐл с войны.
Будет братцы на полгода
Экипаж – моя семья.
Дом – каюта парохода,
Двор – вся палуба моя.
С крабом чѐрную фуражку
Настоящую дадут,
Полосатую тельняшку
По размеру подберут.
Пусть каюта тесновата
И простор вокруг не тот,
Но, скажу я вам, ребята,
Пусть речной, а всѐ же – флот!
Как салага, поначалу,
Буду драить и чинить…
И уже, друзья, не плавать
Буду в реках – а ходить.

120

Стану лестницы звать трапом,
Подволоком – потолок.
Крюк, отныне, станет гаком,
Остом станет мне восток.
Станут мне привычно милы:
Кнехты, брашпиль, кранцы, шкот.
Удивительно красивым
Будет первый пароход:
С белоснежными бортами,
С чѐрной лаковой трубой.
И с летящим над волнами
Красным флагом за кормой.
И пускай не адмиралом
Буду братцы, но, как знать,
Может даже за штурвалом
Мне доверят постоять.
Ты представь: неторопливо
Проплывают берега,
Слева лес колышет гривой,
Справа – сочные луга.
Острова и перекаты,
Створов яркие огни…
И для бывшего солдата
Миром светятся они.
Нету наших речек краше
И не будет никогда…
Ну, а в этом море вашем,
Только небо и вода…

121

Глянув вслед взлетевшей искре,
Тѐркин грустно замолчал…
Вдруг хлестнуло, словно выстрел:
- Полк - заканчивай привал!
На понтоны, веселее!
В авангарде - первый взвод!
Закипели воды Шпрее,
В бой вступил последний брод…
***
Переправа, переправа…
Третьей роты первый взвод,
Без потерь, пока, на правом…
Сколько к левому дойдѐт?
Ведь в огне не сыщешь брода,
Не измеришь глубины....
За спиной четыре года
Незаконченной войны.

122

Глава 2
ДОМОЙ
Позади осталась Шпрее
Жив, здоров и наш герой,
Только сердцу всѐ больнее
От потерь, что за спиной.
Вновь несла войны лавина
От восхода на закат.
Рвался в сторону Берлина
Сквозь бои и наш солдат.
Сапоги всѐ тяжелее,
Только грела мысль одна,
Что вот-вот сломает шею
Эта страшная война.

123

И дошѐл, войны трудяга…
Как солдат, без пышных фраз,
Пнув ногой стену рейхстага
Тѐркин плюнул:
- Тьфу на вас…
Мы вас всех, фашистских гадов
Били, бьѐм и будем бить…
Если снова будет надо Внуки смогут повторить!
А потом, в родных «теплушках»
Был неблизкий путь домой
- Вот и я – встречай старушка,
Возвратился ваш герой!
Снял шинель, ремень поправил,
Фронтовик – фасон блюди…
Орден есть, и три медали
Примостились на груди.
Ловко в сидоре тесѐмки,
Между делом, развязал,
Банку импортной тушѐнки,
Словно фокусник, достал.
Следом, сахар, хлеба булка,
Соль в кулѐчке, сала шмат…
Не богач, так не с прогулки
Возвратился наш солдат.
Мать у печки суетилась,
Громыхали чугуны,
И от счастья вся светилась,
Как же – сын пришѐл с войны.

124

Руки-ноги – всѐ на месте,
Возмужавший, чуть седой,
Заждались уже невесты,
Наливаясь красотой.
Тут соседи подтянулись,
Вмиг в саду был стол накрыт,
Добрым словом помянули
Всех, кто жив и кто убит.
Седину сверлили взоры…
Повторились, как во сне,
Слово в слово - разговоры,
Что случались на войне.
- Как, мол, что…?
- Бывало всяко…
- Трудно, всѐ же?
- Как когда…
- Много раз ходил в атаку?
- Да случалось, иногда.
Всѐ вопросы задавали:
- Как служил, где воевал?
Только женщины шептали:
- Моего там не встречал?
Может где служили вместе,
Может жив, родимый мой?
Уж, два года нету вести,
Ни хорошей, ни плохой…

125

Мужики серьѐзней стали,
Самокрутками пыхтя
И, при этом, на медали
Уважительно глядя.
Грусть топили водкой горькой
Аж до первых петухов,
Разошлись уже на зорьке
Ждать своих фронтовиков.
***
Вроде мир на белом свете,
Но не скоро на устах
Будет песня о Победе
Со слезами на глазах.
***
Раны латала природа,
Дни мелькали – не догнать,
Словно те четыре года
Жизнь хотела наверстать.
Бой разрухе, жизнь – работе,
Дом, жена, война во сне…
А мечтания о речфлоте
Там остались, на войне.
***

126

РАЗГОВОР С ВНУКОМ
Годы мчались, словно птицы,
Тѐркин – добрый старый дед,
Календарь смахнул страницы
Аж семи десятков лет.
Все давно зажили раны,
Внучек юный, взрослый сын.
Сына все зовут Иваном,
Вася - внук, пока один.
Стопка водки в День Победы,
Сам с собой, наедине…
Вдруг, внучок с вопросом:
- Деда,
Что ты делал на войне?
Дед слезу смахнул украдкой,
Улыбнулся, закурил,
Поделился шоколадкой
И, вздохнув, проговорил:
- Как и все, курил махорку,
Как умел - фашистов бил.
Не одну, брат, гимнастѐрку
На войне той износил.
Не понять, сугубо штатским,
Сколько я порвал порток,
Сколько стоптано солдатских,
В смятку, кирзовых сапог.

127

Шутку понял внук едва ли,
И, наморщив лоб, спросил:
- А за что свои медали
Ты на фронте получил?
- За Берлин и за Варшаву,
«За отвагу» - вот, блестит…
А она – от генерала,
За подбитый «Мессершмит».
- Мессершмит? Ну, ты рубака!
Как же ты в него попал?
- Да, скорей, внучок, со страха…
Первый он стрелять начал.
Прицепился к нам, зараза,
Страху смертного нагнал.
Я пальнул в него два раза,
Так, не целясь – и попал.
Первый взвод и третья рота…
Тѐркин грустно замолчал,
Будто в глаз попало что-то,
Отвернувшись, прошептал:
«Сколько крови, сколько пота,
Сколько судеб, вашу ж мать...»
- Вот такая, внук, работа Жизнь от мразей защищать.
***

128

Как проклять нам эту суку,
В чѐм людская здесь вина?
Ведь достала сына, внука
Эта подлая ВОЙНА.
***
Впрочем, рано клеить лыжи Вася-внук – живой, вполне…
Расскажу о нѐм пониже Тѐркин снова на войне!

129

Глава 3
А СОЛДАТУ МНОГО ЛЬ НАДО…
Переправа, переправа,
Берега в седом снегу,
Окопался враг на правом,
Мы – на левом берегу.
Но, не Висла и не Одер,
Не Европа - ближний свет,
Днепр седой здесь катит воды,
Тот, что Гоголем воспет.
И враги - не басурмане,
Изменилась круто жизнь,
Не поверите – славяне,
Что за плюшки продались.
***

130

В блиндаже, вокруг печурки
Приютился первый взвод.
Пламя жадно лижет чурки,
Разговор «за жизнь» идѐт.
Слово держит парень ладный,
Со смоленским говорком.
Присмотрелся я - наглядно
Он, как будто, мне знаком.
- Войны - бесово творение!
Кто, друзья, тому виной,
Что любое поколение
Обжигается войной?
Дед Василий - вот судьбина:
Два ранения, две войны,
Гнал фашистов до Берлина,
Не давая слабины.
Батя мой седым стал рано,
На чужбине воевал,
В 20 лет, в горах Афгана
Боевых друзей терял.
Дядька мой – боец спецназа,
В тыл не бегал от врагов,
Воевал в горах Кавказа,
Не для звѐзд и орденов.
Я свой долг, на службе срочной
Честно Родине отдал,
Не искал путей заочных,
Свой билет не покупал.

131

Отслужил, страницей новой
Жизнь пошла - живи, трудись....
Только начал жить, как снова «Получи и распишись!»
Коль позвала Русь набатом,
Встанет в строй без лишних слов,
С лучшим в мире автоматом
Русский Ваня Иванов.
Лишь богемные нарциссы,
Депутатские сынки
Разбежались, словно крысы,
Охранять свои «куски».
Я скажу вам так, ребята,
Как наш род ни била б жизнь,
С непростой судьбой солдата
Крепко Тѐркины сплелись.
Раз пошли опять разборки,
Замахнулся враг опять,
Как и все - Василий Тѐркин
Вновь готов повоевать.
А солдату много ль надо?
Камуфляж, да попрочней,
Броник, автомат, лопату,
Каску, берцы потеплей.
Дай патроны к автомату,
Жгут, аптечку, сухпаѐк,
H2O, штык-нож, гранату
И, конечно, котелок.

132

Чтоб комроты не был зверем,
Комполка, чтоб был отцом,
Генерал в победу верил,
Друг чтоб не был подлецом.
Чтоб тылы не отставали,
И накормлен был солдат.
Чтоб трѐхсотых не бросали,
И доставили в Санбат.
Чтобы не было цугцвангов,
Не подвѐл бронежилет,
Чтоб в бою хватало танков,
А зенитчикам ракет.
Не кончались, чтоб, снаряды,
Метко бил артиллерист,
Чтоб на русских, эти гады,
Даже глянуть зареклись.
Чтобы дома хоронили
Всех погибших на войне,
Чтоб героев свято чтили
И не мазали в дерьме.
Никогда, чтоб те, кто выжил,
От войны кто не бежал,
От чиновника не слышал:
«Я тебя не посылал…»
Чтоб посулы власть сдержала,
Берегла своих солдат,
Чтоб Россия наступала,
А не пятились назад.

133

Если, (честь тому порукой),
Власть ответ не может дать,
То, тогда мы скажем сукам:
«Нехрен было начинать!»
Мы по-русски понимаем:
У солдата правда в том,
Что не власть мы защищаем,
А родимый отчий дом.
Пятки гадам смажем салом,
Воевать – так воевать,
Но, «паркетных» генералов
Просим к нам не допускать.
Миру мы докажем снова:
Для Победы хватит сил,
В жизни не было такого,
Русич чтоб не победил.
Чтоб запомнили все гады Будет враг всегда разбит.
Наш солдат на купол Рады
Флаг Победы водрузит.
На стене, неровной строчкой
Снова впишет восемь слов:
«Здесь в войне поставил точку
Русский «ватник» Иванов!!!»

134

Глава 4
ХЕНДЕ ХОХ и РУКИ В ГОРУ
Через речки, через горки,
Шѐл с войной - назад, вперѐд,
Всем знакомый Вася Тѐркин Пехотинец, первый взвод.
Старшина и помком взвода,
Жив, здоров, в нелѐгкий час,
Воевал четыре года…
Здесь о нѐм пойдѐт рассказ.
***

135

Вновь повадились укропы
Из «гармат» по нам пулять.
Наши парни из пехоты
Закопались в землю–Мать.
Чтоб врагам «приделать ноги»,
И увидеть со спины,
Попросить пришлось подмоги
У родных «богов войны».
Полетел ответ Иванов
От души, со всех стволов,
Из гвардейских «Ураганов» По позициям хохлов.
Враз чубатые заткнулись,
А когда растаял дым,
Мы всем взводом «прошвырнулись»
По позициям чужим.
После этого разгрома
Вряд ли кто-то есть живой,
Сплошь, гора металлолома
С перепаханной землѐй.
Всем капут, гасите свечи.
Слышим, вдруг, в пяти шагах
Под завалами «гергечут»
На заморских языках.
Взвод мгновенно принял меры:
В дымоходную трубу
Тѐркин крикнул: «Эй, бандеры Геть наверх, по-одному!

136

Никаких переговоров,
Выползайте, кто не сдох,
Всем чубатым - руки в гору,
Остальные – хенде хох».
Из норы послали матом…
Вот же пьяный евро-сброд.
Что ж, в ответ мы им гранату
Запустили в дымоход.
Присмирели сразу хамы…
Чертыхаясь и визжа,
Лезли, словно тараканы
Всей толпой из блиндажа.
Допросили «экземпляров»,
Оказалось, что с утра
В нас стреляли «санитары»,
И простые «повара».
Средь бандеровских «стратегов»,
(Вот же пѐстрая толпа),
Затесались восемь пшеков
И британцев - целых два.
И один, английским матом,
Что-то там, своѐ, орал,
Представлялся дипломатом,
Документом угрожал.
«Дипломат» артиллерийский
До кишок нас всех достал,
И культурно, по-английски
Тѐркин так ему сказал:

137

- Ай эм вас не понимаю…
Ху из ю? Нот андестен…
И в сторонку приглашая,
Он добавил:
- Никс проблем…
Сэр, гоу, плиз, к той стенке, слева.
Не умерите «понты»,
Рандеву ю, с королевой
Ес ай ду, на счѐте «фри».
- Уван!, – задумался тот тупо,
- Ту! – дошло, потупил взор,
И осел, как только сухо
Щѐлкнул смазанный затвор.
Что ж – война, бывало хуже…
Хохот взвод сдержать не смог:
Растеклась большая лужа
У британца между ног.
Пшеки – те ещѐ фигляры,
Ну, «святая» простота:
- Ми, пше-пше здесь санитары
Из пше-красного креста.
«Повара» заволновались,
Носом чувствуя подвох.
А приказ, чтоб раздевались
Запустил переполох.
Из какого ж это теста
Тех лепили «поваров»?
На телах живого места
Нет от свастик и крестов.

138

Подойдя вплотную, Тѐркин
Нервно дѐрнул автомат,
И «рагулю» ткнув в наколки
Произнѐс:
- Ты - не солдат!
Все вы - изверги и твари
Стали дикими зверьми,
Раз устроили сафари
Здесь, за мирными людьми.
Память мы не потеряли,
Суд людской припомнит вам,
Как с ухмылкой вы стреляли
По Донбасским городам.
Кто в крови - не будет спуску,
Всем предъявим жѐсткий счѐт,
Чтобы поняли, что русский
За своим всегда придѐт.
Словно загнанная свора,
Сникли, вдруг сломав клыки,
И стоят, потупив взоры
Сэры, пшеки, селюки.

139

Глава 5
ПИСЬМА ДОБРЫЕ С ВОЙНЫ
На войне уюта нету,
Нет домашней суеты,
Нет футбола, интернета,
Телевизора, жены.
За февральским поворотом
Покатилось время вспять.
Вновь наметилась работа Жизнь людскую защищать.
***

140

В блиндаже дурманит запах
Пота, пороха, сосны.
У стены, на мягких лапах,
Спят рабочие войны.
Командир завис над картой,
Кто-то штопает бушлат,
Тот заснул у печки жаркой,
Этот чистит автомат.
Вдруг, сорвав оцепенение,
Вздох пронѐсся, словно стон:
- Эх, друзья, мне б на мгновенье
В руки старенький смартфон.
Я б с женою повидался,
На сыночка б посмотрел.
Скоро месяц, как призвался…
Сын, наверно, повзрослел.
Маюсь, нервы на подъѐме,
Мысли только – как жена…?
Как живут, тепло ли в доме,
Как справляется одна?
Вмиг народ зашевелился,
Каждый вспомнил о своѐм
Тут к беседе подключился
Старшина с густым баском.
- Вам, бойцы второго взвода,
Кто на службу заступил,
Так скажу: четыре года
В ополчении я служил.

141

Насмотрелся здесь немало,
Воевать – не воду пить.
Тоже рвался, поначалу,
Я домашним позвонить.
Новичку я растолкую
На себе что испытал…
Вот, про то, что пеленгуют,
Ты когда-нибудь слыхал?.
Что военный опыт горек,
Мой дружок про то забыл,
Отошедши за пригорок,
Со смартфона позвонил.
Полетел домой с приветом
Долгожданный тот звонок,
Друг с волнением, ждал ответа…
Кто ж тогда подумать мог?
В раз «ответка» прилетела…
Друг успел сказать: «Привет!»,
Что-то в небе просвистело.
Взрыв, воронка - друга нет.
Так что думайте, родные
Вы мои фронтовики…
Нынче очень «дорогие»
Телефонные звонки.
Мы, бойцы, сидим окопах
Не под куполом зонтов.
Вроде как под микроскопом
Мы у нынешних врагов.

142

Даже брѐвна в три наката
Не спасут нас от беды.
Так что, будем жить, ребята,
Мы в режиме тишины.
После боя, с оптимизмом,
Как и деды на фронтах,
Станем вновь писать мы письма
С карандашиком в руках:
«Всем привет, желаю счастья…
Жив, здоров, назло врагам…»
Отправитель – номер части,
Вместо марки - синий штамп.
Да, война в том виновата,
Но, открою вам секрет:
Нет счастливее солдата,
Получившего ответ.
Письма, вроде талисмана,
Сберегают нас в бою
А слова «Целую, мама»
Превращаются в броню.
Когда мир от войн устанет,
Мне поверьте, пацаны Самой ценной книгой станет
«Письма добрые с войны».
Зачерпнув воды в ведѐрке,
Глядя грустно на огонь,
Замолчал Василий Тѐркин Это был, конечно, он

143

Глава 7
ПРО ШПИОНОВ
Средь догадок и прогнозов,
Правда ценится вдвойне,
Много жизненных вопросов
Возникает на войне.
Кто солдату растолкует,
Как всѐ это понимать?
Правда в чѐм, за что воюет Каждый воин должен знать.
Всѐ, чем жили, что ценилось Нынче видим лишь во сне.
Жизнь как будто разделилась:
До войны и на войне.

144

В войсковом союзе братском,
Рассуждают меж собой,
О житье-бытье солдатском,
О судьбине фронтовой…
Коль «заправлены» желудки,
Что солдату зря хандрить?
Без задорной доброй шутки,
Здесь, в окопах, не прожить.
***
Для защитников Донбасса
Вроде время почивать,
Вдруг, чуть слышно:
- Дядя Вася,
Как шпиона распознать?
Тѐркин сладко потянулся,
Кашлянул, прищурил глаз,
Закуривши, усмехнулся
И повѐл такой рассказ:
-Да, шпионов здесь немало,
В месяц ловим штук по пять,
Но «кротов» плаща-кинжала
Всѐ же можно распознать.
Все приметы будто стѐрты,
И на вид совсем простой,
Но куда не кинешь взор ты,
Он всѐ время за спиной.

145

Часто крутится при штабе,
Знает бокс и айкидо,
Непременно в чѐрной шляпе,
В длинном кожаном пальто.
Озирается украдкой,
В чѐрных солнечных очках,
Руки в кожаных перчатках,
С картой местности в руках.
Говорит слегка с акцентом,
Очень хитрый и ещѐ,
Любит «зырить» в документы
Взор скосив, через плечо.
Он распросит вас с участием,
Пряча фотоаппарат,
Сколько танков в вашей части,
Сколько пушек и солдат?
Мастер козней и развода,
Распознав в вас простака,
Завербует враз, в два счѐта,
Для работы на врага.
На войне, запомнить строго Чтите бдительность вдвойне.
Как увидите такого –
Брать за шкирки и ко мне.
И в конце, прошу пардона,
Упустил одну деталь:
Здесь даѐтся за шпиона
Шоколадная медаль.

146

Взгляд серьѐзный, вид суровый,
Слушал взвод, открывши рот…
Может это опыт новый Кто их, здешних, разберѐт?
Тут солдатик на «галѐрке»,
Уточнил одну деталь:
- Ваша где, товарищ Тѐркин,
Эта самая… медаль?
Тот вздохнул, пожал плечами,
Взгляд как будто погрустнел:
- Вам скажу, но между нами…
Я еѐ немножко съел.
Разворот такого рода
Положил бойцов ничком…
Разудалый хохот взвода
Слышен был, аж за Днепром.
Подождав, когда для смеха
Не осталось больше сил,
Тѐркин тихо, словно эхо,
Произнѐс:
- Я пошутил…
Взводы, роты, батальоны Просто винтики в песке…
Настоящие шпионы
Не живут на передке.
Тут проблема посерьѐзней,
Враг не прячется в траве.
Чтобы сделать много козней,
Надо «чалиться» в Москве.

147

Сверху подлостей немало,
Видим здесь мы их размах…
Наш вредитель - в генералах,
В самых верхних этажах.
А чиновничьих мажоров
Видно даже без очков:
Деньги прячутся офшорах,
Или в банках у врагов.
Там же отпрыски и жѐны,
Яхты, виллы, самолѐт…
По делам – он вор прожжѐнный,
В телешоу - патриот.
Отстираем их в сортире Час придѐт за всѐ спросить,
Как бы нам здесь ни вредилиНаше дело - ПОБЕДИТЬ!
Как учили наши деды Вновь повержен будет враг,
И над Радой, в честь Победы,
Водрузим мы Красный флаг!
Так что духа не теряйте…
Всем командую «Отбой!».
С миром, детки, отдыхайте,
Завтра взводу снова в бой.
***
Тѐркин, Тѐркин – добрый малый,
Подружились мы с тобой.
Для людей ты – воин бравый,
Для солдат – отец родной.

148

КАК Я ПАРОДИСТОМ БЫЛ
С 1978 по 1991 годы, весьма популярным проектом
на телевидении была программа «Вокруг смеха», которую вѐл известный поэт-сатирик Александр Иванов,
писавший острые пародии и эпиграммы на стихи разных поэтов, в том числе попадались на крючок и стихотворные промахи довольно известных поэтов. Помните
его:
Ты пиши, пиши, пиши,
Сочиняй весь век,
Потому что пародист —
Тоже человек.
Он не хочет затянуть
Туже поясок.
Для него твои стихи —
Хлебушка кусок.
Ты пиши и мой призыв
Не сочти за лесть,
Потому что пародист
Тоже хочет есть!
Его поэтические пародии так мне нравились, что
тоже захотелось попробовать силы в этом жанре поэзии,
«в виде стихов». За материалами далеко ходить не пришлось. Супруга выписывала газету «Женский калейдоскоп», в каждом номере которой печатались стихи читателей. Это был настоящий Клондайк для пародиста.
Городские газеты тоже не остались без внимания. Несколько своих сохранившихся работ я и хочу вам показать.

149

Газета «Вечерний Бобруйск»
№24 (5.05.2004 г.)
АХ, БОБРУЙСКАЯ БОЛЬНИЦА!
(Авторскую версию приведу полностью)
Часто будешь ты нам сниться…
Будут грусть и ностальгия
По второй нам хирургии,
Где ведѐтся всѐ толково
Под командой Передкова,
И любой хирург тут – гений,
Скажем, Стельмах, вот, Евгений –
Как из фильма «Знахарь» лекарь
(не отнять и не добавить)
Безнадѐжного калеку
Может на ноги поставить.

150

И всѐ сделает вам с шуткой,
Незаметно, с прибауткой,
Даже если без наркоза –
Не зальют глаза вам слѐзы.
А Зарембо Валентина
Строго держит дисциплину:
Чтоб порядок был в палатах,
Посетители в халатах
На свиданья чтоб ходили,
Чтоб здоровыми все были.
Сестра Нина в перевязке
Вам не станет строить глазки,
А приказывает строго
Поднимать повыше ноги.
Самой частой гостьей нашей
Стала Лаптева Наташа.
Ей любуются больные,
Больше те, что молодые…
Постоянно убирает
Чисто нам палаты Рая:
Швабра с тряпкой, по старинке –
Ни пылинки, ни соринки…
Кормят нас в палатах прямо,
Гречкой, пшѐнкой и борщами.
Так, что долго будет сниться
Городская нам больница.
***
(По просьбе больных палаты №5)
ВЛАДИМИР РУДИНСКИЙ

151

Пародия
АХ, БОЛЬНИЦА!
Всѐ описано, воспето…
Только, видимо не зря
Вновь и вновь плодит поэтов
Наша щедрая земля.
Вдохновенье рвѐтся птицей,
С сердца сорваны бинты…
Пишут даже из больницы
На газетные листы.
Рифмой мы живѐм и дышим,
По плечу всѐ, по зубам:
Захотим – стихи напишем,
Захотим – черкнѐм роман.
Пусть слова полупустые
И размер пустился в пляс Живы Ляпис-Трубецкие
В сердце каждого из нас.
Все - поэты, все - артисты,
Каждый жнѐт свой колосок.
Дайте ж шанс и пародисту
Заработать на кусок...
Проскользну я между кочек,
Стиль чуть-чуть перекую,
И добавив пару строчек,
Выдам версию свою:
***

152

Ночь, темно, душе не спится,
Ямбом строятся слова:
«Ах, Бобруйская больница,
Хирургия номер два…»
Вдохновение, как стихия,
Третий день не пью, не ем:
Гложет сердце ностальгия
По палате номер семь.
Врач любой там – Бог и гений,
Снимет вмиг любой вопрос,
Прибаутками заменит
Дефицитнейший наркоз.
Смех больных – гарант успеха,
Слѐзы радости в глазах…
И катаемся от смеха
У хирургов на столах.
Мы больны, но не убоги,
Если с раннего утра:
«Вниз трусы, повыше ноги!», Нам командует сестра.
Сыплет шутки, афоризмы,
Всех положит на живот.
Ставит капельницы, клизмы,
Утки, тут же, раздаѐт.

153

Стоит Лене двинуть бровью –
Все в палате молодцы,
И наполнятся любовью
Даже старые «шприцы».
Вот, вошла – светлеют лица.
Дед Матвей икнул в углу…
Заарделись ягодицы,
Насадившись на иглу.
Строго «Нет!», не скажешь генам...
Как вино, как витамин,
Побежит пьяня, по венам
Молодой адреналин.
А когда заходит Рая,
(Жѐны, нас поняв, простят)
Мы глазами прожигаем
Тонкий, беленький халат.
Нас порадует уборкой,
Пыль старательно смахнѐт,
Освежит палаты хлоркой,
Формалином пол протрѐт.
Русский дух парит, как в сказке,
Ароматом из ведра.
Знаем мы, зачем повязкой
Нос прикрыли доктора.

154

Натерпелись мы немало,
Будем жить, назло врагам,
Раз дымим под одеялом
Всей палатой по ночам.
Запиваем сладким чаем
Кашки, постные блины,
Потихоньку забывая
Вкус колбас и ветчины.
Вон, сосед, слюну глотает,
Стало грустным вдруг лицо.
Знаю точно - вспоминает
Лук и с прорезью сальцо.
Написал, взгрустнулось что- то…
Я хочу туда до слѐз,
Но боюсь, что анекдотом
Вновь заменят мне наркоз.
Всѐ, кончаю, все воспеты,
Все легли в строку стихов,
И пока живут «поэты» –
Сыт сатирик Иванов.

155

ПОДРУГА ДНЯ
(Авторский вариант)
Свечи погасший огонѐк,
И на столе вино разлито…
Сердец нетленный уголѐк
В краю родном, в краю забытом.
Примята ветхая постель,
Как большинство разбитых судеб,
И грустных красок акварель
Во мне опять желанье будит.
И женщина, подруга дня,
Ко мне прильнѐт, дрожа, ревнуя,
Не за стихи меня любя,
А за безумство поцелуя.
***
Юрий Антипов.(г. Минск)

156

ПОГУЛЯЛИ
(пародия)
Да, погуляли мы вчера,
Но кончен бал, погасли свечи,
И сердце теплится с утра,
Как уголѐк в погасшей печи.
А на дворе стоит апрель,
В краю родном, совсем забытом.
Смотрю с тоской на акварель,
А на столе вино разлито…
И сфокусировав глаза,
Тебя я отыщу в постели.
Лежишь калачиком, дрожа,
Подруга дня в моѐм борделе.
Измята ветхая постель,
Скрипучий наш свидетель страсти,
И вьѐтся мыслей карусель,
Рифмуя эти все напасти.
И бросив взгляд на акварель,
Я возбудился жаркой страстью.
Стихи закончу и в постель
К тебе я прыгну в одночасье.
Писать стихи дан Божий дар,
Я всѐ что вижу – зарифмую,
Опохмелюсь на гонорар,
А после страстно поцелую.

157

Я ТЕБЕ ОБЕЩАЮ
(Авторский вариант)
Я тебе обещаю повторенье мотивов,
Повторенья любви не могу обещать.
Так сиреневый куст откликается живо
Дуновению гроз - и спокоен опять.
Он неделю цветѐт, холостую неделю,
Посылает красой недоверчивой вслед.
Но слетают садов белоснежных метели,
И его целый год незаметнее нет.
Будет соткан ковѐр из тюльпанов и лилий,
И созреют плоды и на землю падут…
Постоянство любви - изменение милой,
Неумение жить постоянством минут.
Михаил Сотников.

158

ХОЛОСТЫЕ ПОВТОРЫ. ОТВЕТ
(пародия)
Ты мне не обещай повторенья мотивов,
Бесполезно «повторы» в любви повторять.
Я не стану от этих повторов счастливой,
Стихли ветры в душе, я спокойна опять.
Куст сирени цветѐт холостую неделю?
Видно пестик тычинку не смог повстречать.
Так и ты мне свистишь бесполезные трели,
Толку, в общем-то нет, это всѐ повторять.
Да, слетают с садов белоснежных метели,
После них и тебя незаметнее нет.
Будет соткан ковѐр на болоте из лилий?
Но у лилий плодов, как мне кажется, нет.
«Постоянство любви…» повторяешь красиво,
Но от частых повторов и чувства умрут.
Видно жизнь проживѐшь вхолостую,
мой милый,
Раз не можешь ценить постоянство минут.

159

Сатирическое стихотворение «Исповедь зайца» было написано в начале 2000-х, в самый разгар кризиса.
Люди устали, многие озлобились. Со стороны
контролѐров в общественном транспорте так же
отмечался своеобразный «беспредел» в отношении пассажиров. Помнится, что контролѐрами работали, исключительно мужеподобные квадратные тѐтки. Где их набрали – так и осталось тайной. Но было стойкое ощущение, что в местах заключения было объявлено массовое «УДО», или
секретная амнистия. Грубость, хамство и какая-то
озлобленность были, в то время, обычным явлением по отношению к нам, пассажирам. В ответ
мы часто платили той же монетой.

160

Для борьбы с «зайцами» начали привлекать даже
милицию, будто у МВД других дел не было. Это
продолжалось, пока сам президент не обратил на это
внимание и не «построил» министра МВД. Прекратилось всѐ моментально.
Сейчас всѐ изменилось, слава Богу, но некоторые
эпизоды не забываются до сих пор. Автор имеет право
на гиперболу и небольшую фантазию. Вот что эта
фантазия надиктовала…
ИСПОВЕДЬ ЗАЙЦА
С утра мне, как- то явно не везло:
Не так легли судьбы-злодейки «кости»,
И на пути домой, уже назло,
Сжевал талон в зубах кривых компостер.
Дремавший, я не чувствовал ещѐ,
Всю «прелесть» беспричинного позора,
Когда легли внезапно на плечо,
Бульдожьей хваткой, пальцы контролѐра.
И надо мной домокловым мечом
Нависло вдруг бесполое создание.
По хватке, было явно мужиком,
Но, почему- то, в женском одеянии.
Чуть видимые женские черты
Терялись за размерами «фасада»,
Но портили гармонию усы,
И ниже чуть – морковная помада.

161

Создание, достойное пера,
Дышало астматической одышкой,
И чѐрный ридикюль, как кобура,
Голодной пастью щерился под мышкой.
Я некультурно, жалобно икнул
И холодом повеяло в загривок,
Когда ему я робко протянул
Железным гадом сжѐванный обрывок.
Холодный взгляд сменился на оскал,
В пустых глазах ни капли состраданья,
И я, как школьник, тихо лепетал
Глухой стене пустые оправданья.
Но сдвинулось лихое колесо,
Увы, пришлось узнать, чего я стою,
Казалось, про себя я знаю всѐ,
Но тут, впервые, выслушал такое…
Попутно вспомнив батюшку и мать,
Всех предков, до десятого колена,
Сумела всех нас так перемешать,
Что от родни осталась только пена.
Сказала, что в аду нам всем гореть,
Меня к кресту «прибила», между делом,
И думал я: будь правды здесь на треть,
Должно всѐ это кончиться расстрелом.

162

Но, грела мысль, что здесь я не один:
Там, впереди, как детскую игрушку,
Мордастый, атлетический блондин
«Щемил» в углу столетнюю старушку.
Запутавшись в родах и падежах,
И «фени» пару слов ввернув для веса,
Он требовал, пронзительно визжа,
Какую-то там справку, с райсобеса.
Свело голодной судорогой живот,
Я ждал команд, покорно и уныло:
«Пошире ноги, руки – на капот…»,
И взгляд, как ствол, упѐрся мне в затылок.
Рука тянула мятые рубли,
«Финит аля…» - коль сдачу отсчитают.
И, вдруг, нас со старушкой повели…
«Всѐ», - думаю – «Накаркал –
расстреляют».
А тут ещѐ старуха допекла
И резала мне сердце по-живому:
«Сынок, мне что? Уж я- то пожила,
А каково тебе-то, молодому?»
Пытала про жену, отца и мать,
И между делом «хавала» таблетки,
И с видом скорбным силилась узнать,
Останутся ли маленькие детки?

163

Заметив, что задѐргалась щека,
Заверила, что слышала от кума,
Поскольку мы почили без греха,
Нас похоронят в счѐт горисполкома.
Но, видно чѐрт не сплѐл нам по венку
(А, может, помогли старухи стоны),
Но дали нам, всего лишь, по пинку,
А я подумал: «Кончились патроны…»
Ну, почему мне крыльев Бог не дал?
А контролѐр, увы, не промахнулся,
И я на что-то твѐрдое упал,
Хотел ответить дерзко, но…
ПРОСНУЛСЯ.
***

164

Я БОЮСЬ
(авторский вариант)
Утром ранним мне взгрустнулось
В одиночестве хмельном.
За окошком тень метнулась,
В платье лѐгком, голубом.
Лѐгкий шорох – и растаял
За окном мираж весны.
У соседей пѐс залаял,
А ко мне не едешь ты.
Помнишь ли, весны творенье,
Талый снег на берегу?
Поцелуй – главы круженье?
Я всѐ это берегу.

165

Берегу, боясь злой воли,
Нехороших глаз порок.
Не хочу на рану соли,
Больно – сердце под сапог.
Вместо маленьких - большие
На погонах вспышки звѐзд.
Мы с тобой почти родные,
Хоть навили своих гнѐзд.
А свеча ещѐ теплится,
Ночь проходит, сопки тень.
Я боюсь – мне не влюбиться
В приходящий светлый день.
***
Г. Яговдик (г. Минск)
Газ. Женский калейдоскоп
№14 от 7.04.02 г
ПОХМЕЛЬЕ
(пародия)
Ночь проходит, гаснет свечка,
Голова горит огнѐм,
И сижу я на крылечке
В одиночестве хмельном.
Замечаю: встало солнце,
Сопки выступила тень,
Задержалась у колодца,
И повисла на плетень.

166

У соседей пѐс залаял,
Замяукали коты,
Тень мелькнула голубая,
А ко мне не едешь ты.
Жду, пишу стихотворенье,
Вдохновенье всѐ сильней.
В голове – главы круженье
От весенних миражей.
Я бессмертное творенье
Для потомков сберегу:
«Помню чудное мгновенье –
Талый снег на берегу…»
Только зря ломаю перья,
Мысли бродят между строк,
Тело мучает похмелье,
Больно – сердце под сапог.
Мы с тобой давно знакомы,
«Понавили» много гнѐзд,
И утыканы погоны,
Плотными рядами звѐзд.
Жду, боюсь, как свечка таю…
В завершение стиха,
Привези, я умоляю,
Хоть бутылочку пивка…

167

Пародия «Приметы» была написана на стихотворение студентки БГЭУ и было напечатано в газете
«Вечерний Бобруйск». Первоисточник, к сожалению, утерян, а добрая пародия осталась.
ПРИМЕТЫ
К нам пришли из сумрака веков,
Многими поэтами воспеты,
Правила для умных и шутов,
Имя им известное - ПРИМЕТЫ.
Нам их скрупулѐзно, по крохам,
Собирали бабушки и деды,
Чтоб легко, не скучно, жилось нам,
Не одолевали злые беды.

168

Никуда не денешься от них,
Ходят рядом, ползают, летают.
Норовят лягнуть ногой под дых,
Ночью за углом подстерегают.
Я приметам часто доверял,
И, случалось, следовал советам.
Как я на себе их проверял,
Вам сейчас поведаю об этом...
***
Если повстречался чѐрный кот –
Надо плюнуть и перекреститься,
Сдвинуть кепку задом наперѐд,
Пальцами за пуговку схватиться.
В понедельник дел не начинать,
Если что забыл – не возвращаться,
Вилка на пол – гостя надо ждать,
Соль просыпал – повод поругаться.
Как ладонь зачешется – к деньгам:
Все долги наваром обернутся,
Надо только руки по утрам,
С мылом мыть,
чтоб зря не лопухнуться.
Помню из примет ещѐ одну:
Как икнулось – кто-то вспоминает.
Тѐщу вспоминаю поутру,
А она проснѐтся и икает.

169

Всѐ проверить лично – мой девиз…
На каком-то рауте приличном,
Я, на счастье, грохнул весь сервиз,
И провѐл неделю на больничном.
Всѐ одно проверю до одной,
Все приметы мне давно знакомы,
И, как помню, в прошлый выходной,
На «охоту» вышел я из дома.
Не поверишь – сразу повезло:
На клочке трамвайного билета,
Выпало счастливое число,
Говорят - надѐжная примета.
Я билет счастливый проглотил,
Загадав удачу очень скоро.
Чтобы сбылось – рот перекрестил…
И попался, тут же, контролѐрам.
«Ничего, попозже повезѐт», Думал я, оттаяв понемногу.
В тот же миг, облезлый чѐрный кот,
Перешѐл нахально мне дорогу.
И подвох не чувствуя ещѐ,
По примете, чтобы «подфартило»,
Плюнул я за левое плечо,
И попал в какого-то верзилу.

170

Открестился, «Чур меня…», - сказал…
Помню, смутно, звѐздное мельканье,
Но, ещѐ в сознании, оторвал
Пуговку, согласно предписанию.
Но, увы – опять не помогло.
(Помощь, видно, действует не сразу),
И грустя, в больничное окно
Я смотрю заплывшим левым глазом.
Нос, вдруг, зачесался там и тут.
Что–то, где–то слышал я про это…
Вспомнил: обязательно нальют.
Знаю точно – верная примета.
Жду, мечтаю … кажется пора:
Приготовил бутерброд с икоркой…
В дверь вошла дежурная сестра,
А в руке большой стакан…
с касторкой.
Я присвистнул, (Ну, с ума сойти),
Но сестра серьѐзная, не шутит:
«Ты, больной, в палате не свисти.
Есть примета - денежек не будет».
Я давненько так не хохотал.
Не пролезет чѐрное коварство,
Я, ещѐ вчера их «потерял»,
Заплатив в аптеке за лекарства.

171

Тут касторка стала «бунтовать»,
Я забеспокоился при этом:
Мне с какой ноги сейчас вставать?
Их же две, чтоб было по приметам...
Снова тело сковывает страх…
Постучав по дереву три раза,
Я, на всякий случай, на руках
Двинул в направлении унитаза.
***
Ваши рифмы падают на лист,
Я же знаю верную примету:
Если Вас заметил пародист,
Значит, не судьба Вам стать поэтом.

172

173

Настало время от поэзии перейти к прозе, до которой
тоже руки как-то дотянулись, в своѐ время. Начинал я, в
основном, с новостных сообщений, статей и заметок в
своих интернет-группах. А в 2021 году, как уже отмечал
ранее, принял участие в большом литературном проекте
в качестве одного из авторов мемуаров, в тандеме с Н.
А. Бритвиным.
Представленные рассказы – это желание попробовать
свои силы и в этом жанре, где я выступаю в качестве
зелѐного новичка, так что прошу строго не судить.
Видимо надо отметить, что все рассказы основаны на
реальных событиях и мне, как автору ничего придумывать не пришлось, кроме, разве что, имѐн участников.

174

КАНАЛ
Июль, жара… В Вологде нас загрузили 500-ми
тоннами доломитовой муки (удобрение такое) Перед
погрузкой, как обычно, диспетчер дал габариты пути
(информация о глубинах фарватера и т.д.), чтобы при
погрузке мы знали, на какую осадку можно грузиться.
Прикинул минимальный запас под днищем и нагрузил до осадки 1,8 м.
Пунктом выгрузки было то ли в Зауломском, то ли
Покровском озере, что находятся в Северодвинской
шлюзованной системе. Как сообщил диспетчер, туда
уже отбуксирован плавучий кран, который и разгрузит удобрение прямо на берег. Ладно, наше дело
доставить груз до места, а там хоть трава не расти…

175

Загрузились и пошли, даже не предполагая, какой
сюрприз нас ждѐт.
Сутки хода до места, моя вахта. Выхожу из канала
в озеро (озеро небольшое – метров 300-400 по ширине) – всѐ правильно: стоит у берега плавучий кран и
в бинокль вижу, что на берегу расстелен огромный
брезент, на который, видимо, и предполагается выгрузка. Подготовились, значит...
Прикинул, как лучше подойти к крану. Только
нацелился и сошѐл с фарватера – слышу характерное
– Ш.ш.ш.ш.ш… и стоп – упѐрлись во что-то… До
крана метров 80 ещѐ. Тут и капитан поднялся на
мостик.
- Приплыли?
- Да, похоже, что так, - отвечаю.
- Спускайте шлюпку, промеряйте глубины до
крана – тогда будем думать.
Спустили шлюпку, промерили: сантиметров 25- 30
глубины не хватает, чтоб подойти. Не так уж и много,
но делать-то что? Тут и старпом (он же – механик)
подтянулся на шум.
Получилось так, что диспетчер нам дал глубины
судового хода – откуда ему было знать, куда они
кран поставят? Выбрали берег озера для разгрузки
поближе к колхозу, нашли место, свободное от кустарника, брезент расстелили и решили, что готово, а
о безопасном подходе никто не подумал. У крана и
буксира осадка позволила подойти к берегу без проблем, а нам, большим и толстым как быть?
- Что предлагаете, мастера? – пытает нас капитан и
оба на меня смотрят – ибо мне, как самому младшему

176

и предлагать первому мудрое решение. А в голове
умных мыслей как-то не особенно много, впрочем, и
неумных тоже. Мы такое в училище не проходили,
или я в наряде был в тот день? Ляпнул первое, что в
голову пришло:
- Что тут сделаешь, – надо назад в Вологду идти и
разгружать лишнее.
- Замечательное предложение: сутки сюда, сутки
назад и снова сюда – не везѐм, а катаем удобрение и
сами катаемся, как туристы, да? Запомни: нет большего позора для судоводителя, чем груз назад привезти. Ещѐ умные мысли есть?
- Предлагаю распаузиться (выгрузить часть груза редактор) где-нибудь в Поздышке, или в ИвановомБору, где наш кран работает.
Всѐ отметалось напрочь. Тут и механик подключился:
- Связаться с диспетчером, пусть баржу порожнюю подгонят, что ли. Распаузим немного и подойдѐм.
- Замечательно, но не намного лучше, чем назад
идти. Впрочем, зерно есть. За нами следом, знаю, ещѐ
две ГТ-шки идут с этим же удобрением – может их
подождѐм? После их разгрузки – перегрузим на них
часть своего груза. Но это на крайний случай. А пока
суть, да дело, попробуем сами «прокопать» канал к
крану. Штурман – давай в шлюпку и поныряй немного. Посмотри, что там за грунт под нами.
Мы с механиком переглянулись – не сошѐл ли с
ума наш капитан? А я своим богатым воображением
представил, как мы, всей командой, стоя по шею в

177

воде, лопатами копаем канал к крану и мне как-то
«поплохело» от мысли, где ж мы столько лопат возьмѐм? Капитан, видя выражение наших лиц, сжалился:
- Да не сами, а винтом будем пробовать размывать, если грунт позволит.
Ладно, поныряли немного (июль позволил). Грунт
– песок, да небольшой слой ила сверху. Глубина до
крана практически одна. Дно чистое, без топляков и
коряг (да и откуда им взяться – вокруг одни кусты).
Развернулись, упѐрлись в грунт кормой, вбили веху у борта, чтоб отслеживать движение, и дали ход
назад, увеличивая постепенно обороты. Несколько
минут – никаких подвижек. И когда уже подумалось,
что всѐ это «артель - напрасный труд», веха пошла.
Медленно, по сантиметрам, но пошла. Работая вперѐд-назад, мы регулировали направление, расширяя и
углубляя канал.
На кране команда с интересом наблюдала за
нашими попытками подобраться к ним и, видимо,
оценив наше упорство, решили помочь со своей стороны. Кран ожил и начал черпать грунт со дна своим
грейфером, откидывая его в сторону. Взбаламутили
мы всѐ озеро. Но наше упорство дало результат и
расстояние потихоньку уменьшалось. Когда длины
стрелы у крана стало не хватать, мы завели на него
трос и своей лебѐдкой потихоньку подтягивали к себе.
У крана дело двигалось веселее, чем у нас, но главное
- результат.
На каком-то отрезке пути мы сошлись. Отошли,
развернулись и, войдя «носом» в прорытый канал,
начали потихоньку ставить кран на место, пришвар-

178

товав его к своему борту. По пути вбивали в грунт
вешки, на всякий случай, обозначая фарватер подхода
для других. Дальше уже было делом техники – разгрузились как обычно.
Кстати, плавучий кран выгружал на расстеленный
брезент, а с брезента автокран уже грузил в кузова
автомобилей. Когда разгрузку закончили - ещѐ один
грузовой теплоход подошѐл. У него осадка была
поменьше, но, тем не менее, они воспользовалась
нашим «секретным фарватером». А мы после выгрузки, поблагодарив крановщиков за помощь, пошли в
Иванов Бор за песчано-гравийной смесью.
Вот так мы превратили (или попытались превратить) свой теплоход в небольшой земснаряд для дноуглубительных работ. Голь на выдумки хитра. Припечѐт – и не то придумаешь. А я приобрѐл небольшой
опыт.

179

КУЛЬТПОХОД В КИНО
Было это в 1975 году. Трудился я в ту навигацию
вторым штурманом на грузовом теплоходе «КАМА».
Пришли мы как-то с грузом угля в Кириллов, что
стоит на берегу Сиверского озера. Разгружали нас
рядом с дебаркадером, не особенно торопясь.
Денѐк выдался жаркий, и мы все успели вдоволь
поплавать в заливчике озера. А после обеда команда, в
лице повара и трѐх мотористов, попросила у капитана
разрешения сойти на берег, на экскурсию в кино.
Борис Михайлович отпустил, но строго-настрого
предупредил, чтобы к 20-00 все были на борту, и что
ждать опоздавших мы не будем. Обещали клятвенно… После кино на судно вернулась одна повар.
Рассказала, что один из мотористов-рулевых уговорил

180

двух других сходить немного «оттянуться» в местный ресторан. В отличие от молодых практикантов,
ему уже было лет около 30, вот он и соблазнил их,
уверяя, что успеют вернуться вовремя. Угощали их
в ресторане видно хорошо, вот они и не рассчитали
и к назначенному сроку на борт не явились.
Разгрузка была уже закончена и диспетчер отправил нас в Иванов Бор под погрузку ПГС (песчано-гравийная смесь), до которого было ходу чуть
больше часа. Стоим, ждѐм своих, а диспетчер уже
несколько раз въедливо интересуется, почему не
отходим? Объясняли мелким ремонтом.
Ровно в 20-00 капитан отдаѐт приказ отдать
швартовы, со словами
– Захотят – догонят…
В Ивановом Бору, как назло, очередь. Перед
нами 3 теплохода ждут погрузки, что случалось
нечасто. К утру загрузились и пошли в обратный
путь, на Вологду. Прошлюзовались, подходим к
Кузьминскому понтону и видим, картина маслом:
на понтоне сидят скрючившись две человеческие
фигуры, а третья – прыгает, приседает и охлопывает себя руками, в попытке согреться. А ночь, к слову сказать, была весьма прохладная, а они в рубашечках.
Присмотрелись, а это наши «туристы»… Сбавили ход, чтоб запрыгнули на борт. Оправдывались,
мол, не рассчитали немного, потому и опоздали. У
диспетчера узнали, куда мы пошли и, будучи уверены, что часа через 3-4 мы будем возвращаться,
пошли пешком на понтон, до которого по дороге

181

всего километра 2 будет. А тут уже и темнеть начало, и жара непонятно куда делась. Стоят, ждут, на
часы недовольно поглядывают – где, мол, нас носит, нерадивых…? А тут и луна взошла, и холод
начал пробирать. Хмель, как рукой сняло, и мысли
всякие в голову лезут: не проскочили ли мы раньше
их, не ошибся ли диспетчер и мы ушли неведомо
куда… Подумывали уже о пути назад, в Вологду,
на автобусе, с утра.
Ночь оказалась намного длиннее, чем обычно, и
когда они на рассвете, посиневшие от холода, увидели приближающийся знакомый силуэт теплохода
– радости было, как у потерпевших крушение на
необитаемом острове, увидевших парус на горизонте. Запрыгнув на борт, они готовы были крышки
трюмов целовать.
Выслушав их жалобную историю, капитан принял решение: двум практикантам – выговор, а
старшего отстранить от вахты и, по приходу в Вологду, с вещами в отдел кадров. Больше мы его не
видели. Вот такой получился «весѐлый» культпоход в кино.
Будь не моя вахта на выгрузке, может и я бы не
прочь был сходить на сеанс, но опоздать к назначенному часу – увольте…Урок, впрочем, получили
все.

182

ЦЕМЕНТ
При слове цемент, мне припоминается история,
произошедшая в то время, когда я, после окончания
училища, работал 2-м штурманом в Сухонском пароходстве.
В Вологодском порту нас загрузили цементом в
мешках на поддонах. Ставили поддоны в два-три
этажа, равномерно во все трюма. Вот эти поддоны
и спасли нас в дальнейшем, как оказалось…
Груз предназначался для какого-то предприятия
города Тотьма, куда мы и пришли около пяти часов
утра в воскресный осенний денѐк.
Светало… (как пишут обычно писатели). Ещѐ
на подходе диспетчер по рации огорошил нас, сказав, что поскольку выходной, то разгружать нас

183

начнут с утра понедельника, но плавучий кран,
мол, уже стоит на месте и мы можем к нему причалить и спокойно заниматься своими делами до понедельника. Как в воду глядел - чем заняться
нашлось сразу…
При развороте теплохода для подхода к крану,
механик, (он же первый штурман), услышал подозрительный скрежет под днищем в районе 3-4 трюмов. Это насторожило и он, на всякий случай, приказал проверить машинное отделение и открыть
крышки трюмов для осмотра. В районе 4 трюма
слышалось подозрительно «весѐлое» шипение, и
вскоре по деревянным трюмным сланям побежали
весѐлые ручейки. Теплоход, при этом, начал слегка
«приседать» на корму.
Проснулся я от толчка
- Кончай ночевать – тонем…
Судя по тому, что механик, с которым я делил
каюту, надевал резиновые сапоги и спешно переодевался – на его обычную шутку это похоже не
было.
Поднялся в рубку, где капитан по рации уже
объяснял ситуацию диспетчеру и просил организовать срочную разгрузку. Диспетчер, видно немного
растерявшись от такого «счастья», свалившегося на
него ранним воскресным утром, сонным голосом
ворчал, что он не знает где искать крановщика и
грузчиков. В итоге сошлись на том, что адрес крановщика они отыщут и пошлют за ним машину, а
разгружать мы будем силами команды. Кроме того,
проснувшись окончательно, диспетчер направил к

184

нам буксир (Р-14), на удачу, оказавшийся неподалѐку, у которого на палубе имелся мощный автономный насос, шланг которого мы и опустили в
затапливаемый трюм, не забыв подключить и свой,
не очень мощный эжектор. Два насоса худо-бедно
уже справлялись и вода значительно медленнее
подбиралась к мешкам на поддонах.
Около 6 часов утра привезли полусонного крановщика. Наша команда разделилась: капитан, с
частью экипажа, руководил операцией спасения
наверху. Достали брезентовый пластырь и начали
его заводить с носа теплохода, протаскивая под
днищем к месту предполагаемой пробоины. Механик с мотористами, в это же время, уже «стропили»
поддоны в трюме, ужами извиваясь между ними, а
я расставлял их на берегу. Дело пошло на удивление споро, и вскоре весь берег, в пределах досягаемости стрелы плавучего крана, был уставлен поддонами, и их пришлось ставить один на другой.
Когда пошли слегка подмоченные, стало понятно,
что дошли до нижнего ряда.
Стропальщикам в трюме, которым и так приходилось работать почти по колено в воде, начали
мешать всплывающие деревянные слани, не желающие лежать на штатных местах. Глубина под
всплывшими деревянными щитами была уже почти
по пояс, учитывая высоту шпангоутов. А учтя то,
что был далеко не май-месяц, а конец сентября,
приходилось им очень даже несладко. Так что «весѐлые» крики и всякие нехорошие слова, доносив-

185

шееся до меня из трюма, радостными назвать было
сложно.
Когда последний поддон оказался на берегу,
встала задача точно определить место повреждения. Плавающие щиты жутко мешали этому процессу и приходилось, раздвигая их, почти нырять,
чтобы руками как-то определить место пробоины.
В конце концов, еѐ нашли у самой переборки между четвѐртым и третьим трюмом, причѐм до третьего оставалось сантиметров 10. Получается, что нам
ещѐ крупно повезло, что пробоина не дошла до третьего.
Подправили заведѐнный пластырь, который
«присосавшись», значительно уменьшил течь. Далее вопрос встал, как заделывать дыру? На удивление, оказалось, что пробито днище в пределах одной шпации и разрыв под набор не уходил, что задачу несколько облегчало. Несколько деревянных
клиньев в саму пробоину, течь практически прекратили. А два насоса высасывали остатки воды. Жить
стало веселее и намокшим можно было сбегать в
каюты, чтобы переодеться в сухое. Далее надо было над трещиной соорудить, так называемый, «цементный ящик»
Из аварийных запасов были извлечены доски,
инструменты, цемент, жидкое стекло. Вокруг пробоины быстро сбили прочную опалубку, замесили
цемент с силикатным клеем и залили эту кашу
внутрь опалубки, намертво «похоронив» место повреждения. Такой раствор схватывается быстро и к
металлу прилипает намертво, а укреплѐнный опа-

186

лубкой с распорками – может служить годами (что,
в общем-то, и произошло, так как заварена пробоина была только на следующий год, на среднем ремонте. Я в то время уже работал на другом теплоходе).
Осмотр повреждения на слипе, показал, что
пробоина была с довольно острыми краями и имела
треугольную форму, что косвенно указывало на то,
что мы могли зацепить лапу якоря-«мертвяка», которыми удерживали плоты на рейде.
Разбирая, впоследствии, ситуацию, пришли к
выводу, что не обрати механик внимание на посторонний звук при совершении циркуляции, всѐ могло быть намного хуже.
Второе: будь цемент погружен без поддонов (в
мешках, навалом), теплоходу, однозначно, пришѐл
бы «кирдык», ибо выгрузить мешки из трюма до
того, как намокший цемент превратится в застывающий монолит, вряд ли бы успели, а найти место
пробоины без выгрузки не представлялось возможным (хотя допускаю, что бумажная упаковка, возможно, не разорвалась бы и не дала цементной массе расползтись по трюму, но груз 4-го трюма, был
бы потерян, однозначно).
В третьих: не окажись рядом буксира с мощным
насосом, результат был бы примерно таким же, так
как свои средства откачки были слабыми (один
эжектор, с приводом от пожарного насоса и это,
увы, всѐ).
В четвѐртых – это то, что удалось-таки разыскать крановщика, и тот никуда из города не уехал,

187

оказался трезвым и быстро вник в ситуацию, не
отказавшись помочь в свой законный выходной, а
кран, при этом, был технически исправным.
В пятых: наша самоотдача (да, да - как бы помпезно это ни звучало), когда мы, всей командой,
почти по пояс в жутко холодной воде, несколько
часов спасали свой теплоход, верой и правдой служивший нам и становившийся родным домом на
долгие 7 месяцев в году. (К слову сказать, после
этого купания, никто не заболел. Видимо адреналин в крови сделал своѐ дело, как на войне).
И, наконец, в шестых: нужно отметить организаторские и волевые качества нашего капитана –
Галочкина Бориса Михайловича, который спокойно, без всякой паники и суеты, сумел организовать
весь этот процесс, и сам принимавший в нѐм непосредственное участие. Не было ни панических криков, ни ругани, а была обычная рабочая обстановка, называемая «борьбой за живучесть», где каждому была поставлена своя, конкретная задача.
Справившись с проблемой, мы довольные помылись, позавтракали, а заодно и пообедали, хотя
время приближалось к ужину. А потом долго пили
горячий чай в кают-кампании, отогревая свои усталые, замѐрзшие организмы.
Выгрузка была продолжена, как и обещал диспетчер, в понедельник, но делали эту работу уже
местные специалисты-стропальщики и грузчики,
выгружая поддоны прямо в грузовые автомобили.
Последствий для нашего капитана эта история
никаких не имела, хотя жѐсткие правила обязывают

188

диспетчера докладывать и ставить в известность
соответствующие вышестоящие органы о всех подобных случаях. Но видно капитан сумел договориться с диспетчером, да и простоя судна по нашей
вине не было, поскольку выгрузка должна была
начинаться в понедельник. А хвалиться подобными
случаями у судоводителей не принято.
В противовес этому случаю, вспоминается ролик в интернете о действиях команды при «спасении» т/х «Berill» (тип Волго-Балт) в Чѐрном море,
когда видно было, что турецкая команда, после
достаточно лѐгкого столкновения с однотипным
сухогрузом, даже не пыталась что-то предпринять
для спасения своего теплохода, хотя, на мой взгляд,
можно было так же подвести пластырь к месту
пробоины в борту (не такой уж и большой, к слову
сказать), откачивать воду из трюма своими насосами и средствами второго теплохода и одновременно идти к берегу (берег был недалеко), где посадить
судно на мель. Теплоход можно было спасти. Но,
видно, не судьба. А может страховка была выше
стоимости самого теплохода - кто их там разберѐт?
Вот, как-то так о цементе… Может и излишне
много подробностей, но я не писатель - я только
пробую его из себя изображать.
Может быть кто-то и вспомнит этот незначительный эпизод, произошедший с т/х «Кама» в
1974, или в 75 году.

189

КАК МЫ ВОДУ В ЧЕРЕПОВЕЦ ВОЗИЛИ
Обязанностей у второго штурмана на борту грузового теплохода хватает: это и погрузка и контакты с приѐмо-сдатчиками, это и оформление документов на груз, это и ведение путевого журнала и
т.д. Всѐ это, не считая обязанностей по управлению
судном непосредственно на вахте.
Что греха таить, были в работе и свои маленькие хитрости. План давался в тонно-километрах. А
«План – это закон! Выполнение – долг, перевыполнение – честь!». Именно это нам внушали агитационные плакаты на заводских и портовых территориях.
Одной из хитростей, применяемы штурманами,
было небольшое завышение тоннажа груза (как
правило, навалочного), путѐм увеличения осадки в

190

документах и применения несколько повышенного
коэффициента при расчѐте веса груза. При перевозке гравия (нашего основного груза) это было
обычной практикой. Никому и в голову не приходило проверять осадку судна перед выгрузкой, или
лазить по таблицам, уточняя коэффициенты.
И вот, при первой своей погрузке металлоломом
на Череповец, я по привычке так и рассчитал вес
груза, добавив толику малую тонн для плана, так
сказать. Загрузился, оформил документы и пошли…
Уже в пути капитан, между делом, уточнил,
совпадает ли осадка по документам с фактической?
Я утаивать не стал и выложил, как на духу, что всѐ,
мол, как обычно… И тут капитан меня огорошил
новостью, что в Череповце приѐмо-сдатчики металлургического комбината перед выгрузкой осадку проверяют, и что у них имеются таблицы расчѐта тоннажа на все теплоходы. Вот так «оказия»…За
такое нарушение и премии лишиться недолго. Что
делать, я не знал и несколько растерялся от свалившейся мне на голову проблемы. Но капитан – на
то и капитан, чтобы всегда находить выходы из
разных ситуаций, извлекая их из дальних уголков
своей необъятной памяти.
- Включай пожарный насос и лей в трюма воду,
пока не достигнешь нужной осадки, - таков последовал совет.
Так и сделали, воткнув бранспойты пожарного
насоса в отверстия в палубе с трубой до самого
днища, используемой для контроля уровня воды в

191

льялах трюмов). Воду лили во второй и третий
трюма, следя за уровнем осадки. Лить пришлось
довольно долго, пока не был достигнут нужный
результат. Водичка была Сухонская, а повезли мы
еѐ в Шексну (Волго-Балтийский канал).
Далеко от Череповца, в небе уже был заметен
смог, висящий над городом, от дымящих труб известного на всю страну индустриального гиганта Череповецкого металлургического комбината, который при капитализме переименовали в «Северсталь», видимо для стирания памяти о его советском прошлом. Впрочем, коптить небо, при этом,
он меньше не стал.
По приходу в Череповец, в ожидании очереди
на разгрузку, стали на якорь на рейде. Рядом стояли
на якорях другие теплоходы. Рейд немаленький, и
суда потихоньку дрейфовали по ветру. В результате
якорная цепь рядом стоящего огромного озѐрного
толкача переплелась с нашей, и он, при подъѐме
своего якоря, поднимал и наш. Судоводители знают, что нет хуже напасти, чем сцепившиеся якоря и
перекрученные цепи. Капитаны, переговорив, приняли решение поднимать якоря до натяга цепей и
отдавать до тех пор, пока они не раскрутятся. Сказано… а вот со «сделано» оказалась большая проблема, причѐм с нашей стороны.
Всѐ дело в том, что наш теплоход был построен
немцами в конце 50-х годов, и они на привод брашпилей поставили небольшие двухтактные дизельки, которые запускались рукояткой. А заводились
они, к слову сказать, плохо и неохотно, поэтому

192

заставить их заработать мог только наш механик, у
которого ладони были как лопаты и силы на троих.
Но в этот раз и у него ничего не получилось - эти
двухтактные немецкие черти отказались работать
напрочь. На этот случай (нередкий, к слову сказать)
был «гансами» предусмотрен ручной привод брашпилей огромными рукоятками, шедшими в комплекте. Что тут началось…
Команды всех окружающих нас теплоходов высыпали на палубы с биноклями, чтобы наблюдать,
как мы, словно рабы на галерах, по двое, крутим
огромные ручки привода, сопровождаемые громкими щелчками храповика. На рядом стоящем толкаче, при этом, только включали контроллер электропривода своего брашпиля и хохотали до упаду
над нашими усилиями. Подняли, натянули – отдали. Якоря с плеском и грохотом цепей уходят в воду. Снова выбираем… И так за разом раз, в течение
часа. «Ржачь» на рейде стоял неимоверный. Что мы
только не услышали тогда в свой адрес. Самыми
безобидным были вопросы типа: «Ребята, вы из
какого века вылезли со своей лоханкой?!».
Ручки мы крутили всей командой по очереди,
кроме капитана и повара, но всѐ равно с нас сошло
по 10 потов, пока эти чѐртовы цепи наконец распутались, и якоря чисто вошли в свои клюзы. Толкач,
погудев нам на прощание, ушѐл, но ещѐ долго мы
слышали хохот с соседних судов, пока нам не разрешили перейти к причалу.

193

Я немного волновался насчѐт проверки, но к
нам никто так и не пришѐл и ничего не проверяли,
сразу начав разгрузку.
А мы торопливо подключили свой эжектор,
чтобы одновременно откачивать из трюмов воду.
Вода была речная, чистая и внимание на струю от
эжектора никто не обращал.
Кран нам достался с захватом, раскрывающимся, как цветок и его мощные челюсти-лепестки без
всяких усилий ломали стальные конструкции при
смыкании. Под конец выгрузки он вместе с порцией металлолома прихватил и выбросил на берег
несколько наших деревянных сланей с днища трюмов и нам пришлось вручную их возвращать на
место. Когда трюма освободились от груза, на их
стенках отчѐтливо были видны границы, которых
достигала вода. В обоих трюмах она была примерно на полметра выше сланей. Так что немало Сухонской водички мы перевезли в Шексну. Счѐт
явно шѐл на десяток тонн.
Оправдывая подведший нас привод брашпилей
(а таковых брашпилей у нас было два, а на корме, к
тому же, он был совмещен с буксирной лебѐдкой),
должен отметить, что когда их удавалось запустить,
силу они демонстрировали неимоверную, легко
выворачивая из земли стояночные мертвяки и перерезая тросом толстые деревья, когда мы с помощью этой лебѐдки пытались сняться однажды с
мели. Но это уже совсем другая история.

194

КАК Я В КЛУБЕ ЮНЫХ РЕЧНИКОВ РАБОТАЛ

Вспомнил свой небольшой опыт работы в «Клубе юных речников». Было это в далѐком 1976 году,
то есть 46 лет назад. Этот год был первым в истории клуба. Клуб существует до сих пор, правда под
другим названием. А дело начиналось так…
После двух навигаций в должности 2-го штурмана на т/х «КАМА», в отделе кадров сказали готовиться к сдаче экзамена на должность 1-го штурмана – 1-го пом. механика. Ну, надо – так надо…
Набрал книг в заводской библиотеке по устройству, правилам плавания, электрооборудованию и
начал подтягивать теорию, хотя непонятно было на
что упор делать? Ни билетов, ни списка вопросов
не было. Полистал на досуге, вспомнил, чему учили
и через две недели предстал пред ясны очи строгой

195

комиссии. Вопросы задавали – кто во что горазд, но
ничего особенно сложного, только электромеханик
попался уж очень въедливый – гонял как вшивого
по бане. Ответил почти на все вопросы. В отделе
кадров вписали в рабочий диплом новую должность, заверили положенными печатями, и я со
спокойной душой, до весны укатил в отпуск домой,
уверенный, что продолжение работы на теплоходах
немецкой постройки у меня в кармане. Но что-то
пошло не так…
В марте, по приезду, меня уже ждал сюрприз в
виде назначения 1 штурманом -1 помощником механика на небольшой пассажирский т/х «Н.С. Лесков» (Москвич), который завод прикрепил к Клубу
юных речников, для прохождения курсантами клуба плав. практики.
Назначение, конечно, более чем неожиданное.
Но инспектор отдела кадров уговаривая, заверила,
что через пару-тройку месяцев определит меня
снова на хороший теплоход (даже намекнула на
«Лену». - флагман пароходства. Пошутила, конечно).
Правильно кто-то заметил, что проще было в
отряд космонавтов попасть, чем на «немки» и кадрами с этих судов особо не разбрасывались. Но тут,
видимо, образовался форс-мажор, так что деваться
было некуда.
Уже назавтра приступил к своим обязанностям
на борту и потихоньку начал понимать, куда попал…

196

Капитаном на «Н.С. Лесков» был назначен Анатолий Наймушин. Уж не знаю – это ему наказание
такое было за какие-то провинности, или тоже
обещали манну небесную после отработки, но
слышал, что другие капитаны отбивались руками и
ногами от этого «заманчивого» назначения.
Кроме нас, в команде должно было быть ещѐ
двое рулевых-мотористов. На этом - всѐ… Ни кока,
ни второго штурмана нам не полагалось. Ладно,
думали - прорвѐмся…
Про каюту, в которой мне предстояло жить всѐ
это время, без слѐз не расскажешь. Этакая микроконурѐнка под трапом, в которой, кроме койки ничего больше не поместилось. Да и та была такой
длины, что вытянуть ноги было невозможно. Впрочем, у капитана была точно такая же, но по другому
борту.
Предстоящий график работы позволял капитану
после дневного рейса уходить на ночѐвку домой, а
я оставался на борту с мотористами, ломая каждый
вечер голову – что бы пожевать и как это приготовить. Днѐм, на «вооружении», ещѐ ходили в заводскую столовую, а вот вечером, если не успевали до
закрытия столовой – сухой паѐк из того что куплено в магазине. Холодильника на борту, естественно, не было. Бегали даже на макаронную фабрику,
где знакомые девочки щедро отсыпали нам в сумку трубчатых советских макарон, которые мы и
варили почти каждый вечер на раздобытой где-то
электроплитке. Не жировали, конечно, но были мы

197

сильны, отчаянно молоды и всѐ нам было по барабану…
А пока шли обычные весенние преднавигационные проверки, осмотры, пломбировки. Всѐ вроде
бы нормально было, но санитарный инспектор придрался к цистерне с питьевой водой, заставив железный ящик на полтонны воды обмазывать изнутри цементом (есть, или уже был такой способ на
флоте, изолировать питьевую воду от металла, чтоб
не «ожелезивалась»). Наносить цементную болтушку на стенки цистерны приходилось кистью
много раз, через узкую горловину, в которую, если
просунешь руку – голова не влезает, если голову,
то рука не лезет. Три раза я сдавал проверяющему
эту чѐртову цистерну, пока ему самому не надоело
к нам ходить через день. Плюнул он на это дело и
подписал… мол, вам самим из неѐ и пить.
Потом мы с капитаном красили верхнюю палубу (мотористов ещѐ не было), которая никак не желала сохнуть и долго ещѐ предательски липла к
ногам (видимо из-за некачественной краски, или
сырой погоды).
Через несколько дней пожаловал к нам и сам
директор этого детского клуба, чтобы познакомиться с командой и проверить степень готовности
к работе. Сразу было заметно, что он относится к
категории тех людей, про которых говорят, что у
них шило в одном месте.
Это был лысоватый толстячок небольшого роста, очень шумный, подвижный, многословный и
щедрый на всякого рода посулы и обещания, и как-

198

то мало похожий на полковника в отставке, как он
нам представился.
Вместе с ним прибыл и груз, в виде мешков и
коробок с разными игрушками. Чего в них только
ни было: шашки, шахматы, домино, настольные
игры, мячи и всякие шары, бадминтон – всего не
перечислишь. Распаковав всѐ это - завалили оба
салона так, что пройти можно было с трудом. Ещѐ
подумалось – зачем столько-то…? Не в круиз же на
месяц собираемся по морям-океанам. Тут и дел-то
было – пробежаться ежедневно (кроме воскресенья)
до Сокола и обратно (около 60 км), дав порулить
мальчикам и девочкам из клуба. Но видимо кто-то
в руководстве решил, что без этих утех детям будет
скучно на борту.
Забегая вперѐд, скажу, что уже после первого
рейса от всего этого добра остались одни лохмотья,
все мячи улетели за борт, а всякая мелочь - шашкишахматы и домино, смешались в одну кучу. Это же
дети…
Оклады, как помнится, нам положили более чем
скромные, больше походившие на наказание.
«Колпит» выдавали деньгами. Да… ещѐ директор
обещал всякие премии и прочие плюшки до небес,
но так ни разу ничего и не заплатил.
И вот, в один из будних дней, к назначенному
часу мы, надраенные по самый клотик, все в парадной форме, подходим к пассажирскому дебаркадеру Вологды. Там, в ожидании, уже толпится детвора и с ними женщина-воспитатель, по виду, не

199

намного старше своих воспитанников. Все в форме
(белые голландки с гюйсами).
Лихо пришвартовались и они буквально потоком хлынули на борт, заполнив до отказа всѐ жизненное пространство теплохода. Вспомните школьный коридор на переменах и этот сумашедший акустический фон, состоящий из непрерывных криков
и визга детворы и получите небольшое представление, с чем мы столкнулись в первый же день. Этот
фон сопровождал нас ежедневно до самого конца
практики.
Ежедневно на борт поднималось человек по 15
(вроде бы немного, но воспринимались они, как все
100). Возраст был примерно от 12 до 15 лет.
Отчалили от дебаркадера и двинулись вниз по
реке. Каждую команду мы разделяли поровну и
пока один из нас в рубке учил управлению теплоходом с помощью штурвала, второй вѐл другую
половину в машинное отделение и рассказывал что
там и как устроено, пытаясь перекричать ревущие
два дизеля. Потом, одурев от грохота, менялись
местами. В Соколе делали небольшую остановку,
без выхода на берег и детьми занимался воспитатель, организовывая всякие игры-конкурсы, пока
мы пытались перевести дух.
Такой же путь обратно. И так каждый день…
Думаете – ничего сложного? Ага – это же дети, а
им свойственно увлекаться, соревноваться - кто
выше залезет, кто дальше что-нибудь бросит, или
устраивали гонки-прятки, футбол, скакалки и т.д….
Как результат: почти ежедневно, по приходу в Во-

200

логду, мы шли в завод и вызывали стекольщика,
который вставлял нам разбитые стѐкла и ремонтировал что-нибудь из интерьера. Особенно часто
страдало стекло заднего вида в рубке. Как они
умудрялись залезать на рубку и ногами его выдавливать …? Да и зачем им это было надо, и что они
там хотели найти – одному богу известно.
Благо, хоть сам теплоход не доставлял нам особых хлопот. За 2,5 месяца работы, мы только трижды поменяли топливный насос на главном двигателе. Двигатель стоял чешский (Шкода с турбонатдувом – 190 л.с.). Бегал «Н. С. Лесков» весьма резво – ничего не скажешь. Чуть больше 20 км/ч – шѐл
легко.
Капитан Наймушин оказался молодцом, с творческим подходом к работе. Притащил из дома на
теплоход свой личный кинопроектор и кучу катушек с мультиками. В основном «Ну – погоди!».
Экран натянули на переборку и по приходу в Сокол, давал киносеанс на полчасика. Детям очень
нравилось – такое было время. Это сейчас никого
ничем уже не удивишь, а тогда это было круто, как
сейчас говорят.
В Вологде, если не было проблем, капитан шѐл
домой до утра, а мы сгребали все игрушки в один
угол, после чего бежали в заводскую столовую,
чтобы успеть что-нибудь перекусить. Иногда, как я
уже писал, готовили сами что-нибудь простенькое,
без изысков. Так и жили – не тужили…
По воскресеньям учебных рейсов не было. Капитан отдыхал дома, а команда, оставшаяся на бор-

201

ту, томилась от безделья. А годы-то молодые, между тем, проходят, а на дебаркадере девушки …
А надо сказать, что нам разрешали приставать к
дебаркадеру для забора питьевой воды, вот мы бессовестно и пользовались этой возможностью, чуть
ли ни каждый день, а иногда и по нескольку раз в
день. Пристанем, шланг сунем в цистерну (вроде
как заправляемся), а сами с девушками флиртуем,
пока нас не прогонят, при подходе рейсового теплохода. От безнаказанности обнаглели до того, что,
как помнится 9 мая 1976 года, «поехали» с девочками кататься до самого Усть-Вологодского (20
км), где устроили пикник с купанием. Вечером, как
ни в чѐм ни бывало, вернулись снова в Вологду. И
никому до нас не было дела. Даже «Надзорный»
проходил мимо, не обращая на нас внимания. Развлекались как могли.
Я и мотористы были ещѐ молодыми, бесшабашными, семьями не обременѐнными и нас не особенно напрягало, что обещанные премиальные где-то
постоянно застревали в пути и никак до нас не могли добраться. А вот капитана нашего это никак не
устраивало, и он постоянно ругался с директором
клуба. Тот был хитрый лис - не отказывал и, при
этом, бесконечно клятвенно обещал заплатить, но
немного позже (в следующую зарплату, через неделю, на следующей неделе поступят деньги, деньги
уже есть, но надо оформить и т.д. – были типичными отговорками нашего «полковника»).
Обращался капитан и в отдел кадров завода по
этому вопросу. Закончилось всѐ тем, что в какой-то

202

день он просто не появился на борту. Сказали, что
уволился. А ведь капитан он был хороший и к делу
относился с душой, а вот с обманом смириться не
смог.
Я капитана Анатолия Наймушина (отчество уже
не помню) уважал и по теперешний день вспоминаю добрым словом. Но обидели его видно крепко.
Мне писали, что жизнь у него, вроде бы, пошла
наперекосяк, и он, якобы, запил. Утверждать не
буду, но если это правда, то очень жаль хорошего
человека.
После ухода капитана, я наотрез отказался идти
в рейс с детьми самостоятельно (к тому же и воспитатель, обязанный сопровождать детей, в последнее
время уже не появлялся). Простояли мы несколько
дней. Где взять капитана в середине навигации? Но
таки нашли и в одно утро он явился…
Немолодой, заросший щетиной, с красным лицом и под хмельком. Приказал взять на борт детей
и идти в рейс, а сам завалился в каюту и не выходил до конца рейса. Вечером ушѐл домой. И так
ещѐ два дня… На третий день и он не пришѐл. Его
фамилию я так и не запомнил.
Связываюсь с диспетчером, объясняю обстановку. Там надолго задумались и хоть ходили слухи,
что «Лескова» хотят поставить на пассажирскую
линию, но это не оправдалось. По рации сообщили,
что я назначаюсь ИО капитана (стремительный
взлѐт карьеры) и мне надо произвести зачистку
судна (разоружить) и поставить на холодный отстой.

203

Зачистку делал с рулевыми-мотористами. На
удивление, двигатели оказались настолько чистоплотными, что под сланями в машине оказалась
практически чистая вода, которую ОСка быстро и
без проблем откачала. Осталось протереть ветошью
насухо и сдать на склад оставшееся барахло. Судно
пожарникам сдал с первого раза и его отбуксировали к заводу, пришвартовав к какой-то барже, ожидавшей видимо ремонта. Рулевых сразу забрали, а
мне сказали немного подождать на судне нового
назначения (видимо в виде сторожа). Тут возникла
ещѐ одна проблема…
Дело в том, что за неделю до разоружения, одна
из курсанток (помню имя-фамилию до сих пор)
подарила нам щенка. Щенок был самой, что ни на
есть, простой дворовой породы. Рыжий, ушастый и
довольно потешный. Кушал он уже самостоятельно
и особых проблем не доставлял, пока не пришѐл
конец нашему плаванию. Вот куда его девать? Выбросить на улицу – совесть не позволяла. Он жил со
мной пока мне не приказали «явиться с вещами» в
отдел кадров. Что делать?
И тут я увидел на соседней барже, через которую мне предстояло перелезать, чтобы сойти на
берег, семейную команду в полном составе и, главное, с детьми, бегавшими по палубе. Уходя, прихватил с собой щенка и незаметно выпустил его в
грузовой отсек баржи, а сам перебрался на берег,
откуда с облегчением увидел, что мой четвероногий дружок был детьми обнаружен, успел им понравиться и они с радостными криками понесли

204

показать находку родителям. Я успокоился и двинулся к заводоуправлению, где мне тут же дали
направление на вышедший из среднего ремонта
сухогруз немецкой постройки, носящий имя реки
«БЕЛАЯ», куда я сразу и направился. Вот так закончилась моя работа в Вологодском клубе юных
речников.
На «Белой» я благополучно доработал до конца
навигации. Тоже есть что вспомнить, но это уже
совсем другая история, как сейчас говорят.

205

С КАРАВАНОМ
Было это в 1974 году. Моя первая навигация
после окончания училища. Мы выходили из «Операции Юг», по весеннему завозу в отдалѐнные районы области. В низовьях Сухоны нас поставили
под погрузку пиломатериалом в пакетах на Вологду. Груз этот относительно лѐгкий, потому грузились с «караваном», то есть не только в трюмы, но
и на крышки грузили. Моя первая погрузка. На
вопрос – как высоко грузить – капитан буркнул
- Грузи побольше, главное, чтобы из рубки реку
было видно, – и ушѐл.
Ладно, так и сделал, бегая с палубы в рубку и
обратно, оценивал видимость. Загрузились, оформил документы – надо отчаливать. Капитан поднялся на мостик, глянул и смачно выругался:

206

- Это зачем же ты столько навалил? Не видно
же почти ничего (слова там были покрепче, конечно) … как идти будем?
-Так вы же сами, сказали, чтоб побольше, вот я
и…
- Ну, смотри… ночью посажу на караван – будешь мне руками махать вправо-влево, если что…
(Слава богу – обошлось и махать руками не пришлось.)
Отчалили и пошли потихоньку. Перед Тотьмой
я заступил на вахту. Капитан был в рубке. Вдруг
ожила рация:
- «Кама», говорит диспетчер Тотьмы. Вы должны взять на буксир теплоход СТ – ( № такой-то).
Стоит напротив диспетчерской.
Я уже руку протянул к рации, как капитан замахал руками:
- Не отвечай, проходим мимо, будто не слышим. Нам только этого прицепа сейчас и не хватает.
Ладно, «гордо делаем внимание», как изрѐк
один известный боксѐр и проходим, крадучись,
мимо. Но диспетчер въедливый попался, не унимается никак, и уже перешѐл на мат. Но километров 5
мы, под его вопли, всѐ-таки успели отмахать. Рация, аж раскалилась от его криков. И тут он начал
нам грозить вселенскими карами, обещав написать
на нас докладную в пароходство, если не вернѐмся.
Капитан отчаянно махнул рукой, смачно выругался
и на мой немой вопрос сказал:
- Возвращайся …

207

И ушѐл в каюту.
Связался я с диспетчером, соврав, что мы не
слышали его (воплей), так как рация была отключена и что уже возвращаемся. Заломил при этом
такую лихую циркуляцию (разворот – прим. редактора), что кренометр метнулся к критической отметке. Подходим к диспетчерской, а там стоит 600тонный сухогруз Северо-западного пароходства и,
что самое интересное, загружен пиломатериалом с
таким же огромным караваном. Понятно, что
нашей «радости» не было предела. Причалил к его
борту, вышел на мостик
- Что у вас случилось, коллеги?
- Да с рулями что-то и двигатель один скис. Сами не дойдѐм…
Ну, делать нечего – подали ему буксир и пошли. Сразу почувствовалось, что корму эта «дура»
оттягивает нам изрядно и управляемость стала
намного хуже. Перекаты каменистые прошли осторожно, а ближе к Усть-Вологодскому начались
крутые повороты. Думалось: хватило бы ширины
реки, чтоб вписаться с такой-то длиной. У нас 70
метров, да у него почти столько же, да плюс – парусность как у барка четырѐхмачтового. Зевнѐшь
немного, и они не только рули, но и винты тут
оставят.
И тут вижу, что буксируемый теплоход на поворотах меня обгонять начал, заходя с внутренней
стороны. Да так лихо, что корму мне оттянул и шѐл
параллельно, норовя вписаться в борт.

208

- Вы что делаете, черти, - кричу – поубавьте
прыти. В борт же мне «вмажетесь». Вы что там –
работаете двигателями?
- Да, помогаем немного. Не хочется кормой по
берегу протащиться. Узковато тут у вас…
И тут впервые меня начали одолевать смутные
сомнения, что что-то здесь не так. Но ничего, дошли до Усть-Вологодского.
- Ну, мужики – будем прощаться. Нам налево,
вам – прямо. Дойдѐте, или помощь нужна?
- Дойдѐм. Спасибо за помощь!
Смотрю, вода за кормой у них забурлила, причѐм от обоих винтов и они весело пошли дальше.
Беру рацию:
- Коллеги, а если честно, что у вас за причина
была на буксир проситься?
- Если честно, то побоялись мы самостоятельно
идти в ваших перекатах с таким-то караваном. Узко очень, обстановки нет почти, фарватера не знаем, да и рассказов наслушались про ваши лихие
каменистые перекаты. Так что спасибо вам ещѐ раз
за помощь. Дальше мы уже сами…
- Понял… И вам счастливо дойти.
И, скажу я вам, хоть длинный грузовой теплоход не очень приспособлен для буксировки, но
случаев подобных этому, было у нас предостаточно. И кран буксировали в реку Юг, и баржи под
борт приходилось брать. Однажды 80-тонный сухогрузик из ледового плена довелось вытаскивать
и буксировать до места зимнего отстоя. И, что самое удивительное, даже плот в 8000 тонн довелось

209

однажды буксировать в Кубенском озере из Уфтюги до Шеры (около 60 км), когда план горел ярким
пламенем, из-за двухсуточного ремонта главного
двигателя. Вот такие дела случались в нашем пароходстве.
К слову сказать, буксировку грузового теплохода я вписал в путевой журнал и прибавил вес буксируемого груза к плановым тонно-километрам.
Думали не засчитают, но, на удивление – засчитали
и план мы перевыполнили.
А как же: социализм – это учѐт, как говаривал
дорогой Леонид Ильич.

210

СЛЕСАРЬ МЕХАНО-СБОРОЧНЫХ РАБОТ
Эту историю поведала мне одна хорошая знакомая. Чтобы сохранить искромѐтность еѐ женского
чувства юмора, буду вести рассказ от еѐ имени.
Итак…
Это кажется удивительным, но у моих родителей, с вполне себе европейскими чертами лица,
родились две дочери с японским, или татарским
(как хотите) разрезом глаз. Не зря, видимо, говорят:
поскреби любого русского - найдѐшь татарина.
Старшую (то есть меня) – назвали Ольгой, ну а
моей младшей сестре классически досталось имя
Татьяна (можно подумать, что наши родители зачитывались Онегиным – как же…). Разница между
нами была 3 года, но мы были так похожи друг на

211

друга, благодаря, в основном, глазам, что все спрашивали – не близнецы ли мы? А может тут играет
роль устоявшийся стереотип среди европейцев,
считающих, что все азиаты на одно лицо. Впрочем,
слышала, что японцы и китайцы говорят про нас
тоже самое. Но я не об этом, а о том, что эта удивительная схожесть сыграла в нашей жизни свою интересную роль.
Ещѐ в школе во мне открылись способности к
точным наукам, видимо, поэтому сразу после школы я сходу поступила в университет, после окончания которого с дипломом инженера IT технологий
устроилась в небольшую иностранную фирму, занимающуюся созданием программных продуктов
для «передового запада», руками и мозгами наших
дикарей-программистов.
Помимо этого, по субботам, вела ещѐ и компьютерные курсы, коих в начале 2000-х развелось повсюду немеряно, обучая пенсионеров умению тыкать пальцами в кнопки своих ПК и пользоваться
разными социальными сайтами.
Все это позволило мне быть вполне независимой от родителей и даже, поднакопив деньжат, построить себе уютную квартирку и купить недорогой подержанный автомобиль Рено, который меня
вполне устраивал.
Моя сестра Татьяна, закончив школу, никак не
могла сразу определиться, куда поступать и, в результате взяла тайм-аут, устроившись на завод холодильников слесарем механо-сборочных работ, по
протекции папы, а уже через год поступила в ин-

212

ститут на заочное, вдруг возжелав получить специальность инженера-механика. Ну механика – так
механика… Вот только не особо заморачиваясь с
учѐбой, она почему-то взвалила на меня написание
контрольных работ по предметам с математическим уклоном. Отказать родной сестре я не могла,
поэтому вечерами частенько корпела над основами
программирования, мат. анализа и прочей цифровой ерундистики. Контрольные на исправления и
доработку практически не возвращались, что как-то
даже повышало мою самооценку (красный университетский диплом всѐ-таки…).
Думаете сестра на этом остановилась? Как же –
ждите… Контрольные нужно было не только писать, но и отчитаться за них перед сессией (такой
вид зачѐта был, типа коллоквиума, миниэкзамен). А
она не удосуживалась порой «свои» контрольные
даже прочесть. (До сих пор удивляюсь, как она сдавала экзамены?) Поэтому на зачѐты она посылала
тоже меня, аргументируя непробиваемым аргументом, что нас даже родственники иногда путают, а
уж преподаватели и подавно заочников не различают и не знают в лицо.
Что тут возразишь? Вот и шла я на эти маленькие преступления, ради родной сестры до случая, о
котором и хочу вам поведать. На втором, или третьем курсе надо было сдать зачѐт по каким-то основам программирования. Буквально за день до
этого сестра и позвонила. Я орала, что она полная
дура и должна была дать мне тетрадки, хотя бы за
несколько дней до этого, чтобы я могла вспомнить,

213

о чѐм там хоть речь. Не помогло – зачѐт завтра во
столько-то, в таком-то кабинете. Тетрадки, мол,
отдам при встрече у входа в институт.
Пошла. Идя по коридору, полистала свои же
контрольные, проклиная всѐ на свете. На счастье,
зачѐт принимал не профессор, а какой-то аспирант
– этакий вундеркинд в модных очках, с важным
смешным видом. Полистав устало тетрадки с моими «контрошками» и окинув меня мимолѐтным
взглядом, задал несколько вопросов по сути. После
моих ответов, видимо уловив в них лѐгкие иронические нотки, как-то встрепенулся. В глазах блеснул огонѐк интереса.
- Ну ладно, последний вопрос: что вы думаете
об этой программке? Она из моей будущей диссертации. Что скажете? И подсовывает мне листок с
распечаткой.
Взяв листок в руки и пробежав глазами по строкам, я сразу поняла, что она написана на языке программирования довольно низкого уровня (чуть ли
не Бейсик, который, наверное, сейчас и в школе не
проходят). На нѐм разве что опросники составлять
и «питона» гонять по экрану. Сразу увидела элементарную ошибку на каком-то шаге. Мозг мгновенно переключился на профессиональный уровень, включил логику и начисто отключил разум.
Подвоха я не почувствовала.
- Она работать не будет – нагло заявила я.
- Отчего же? – вытаращил глаза аспирант, немного ошалев от такой дерзости.

214

- У вас на 42 шаге не отработаны до конца
условия перехода на следующий шаг, а программа
зациклена и отправлена назад, на 16 шаг. Так и будет ходить по кругу, – понесло меня.
- Ну ка, ну ка, дайте ка глянуть…
Он выхватил листок у меня из рук и впился в
него глазами. Лицо его, при этом, стал заливать
юношеский румянец. Взгляд стал медленно подниматься к моему лицу и до меня начало доходить вся
нелепость ситуации. Я поняла, что вляпалась, причѐм капитально.
Он взял «мою» зачѐтку и долго еѐ изучал, листая страницы. Теперь начала заливаться краской я
сама. Надо сказать, что особым усердием в учѐбе
моя сестрица не отличалась и в зачѐтке, почти всюду маячили трояки, изредка разбавленные четвѐрками (видимо, когда смогла кого-то разжалобить).
- Кем вы работаете? – почти заикаясь, выдавил
он.
Краску смыло с моего лица, язык мгновенно
распух и я с трудом вспомнив, как называется профессия сестры, опустив глаза в пол, скромно так,
почти шѐпотом, выдавила:
- Слесарем механо-сборочных работ третьего
разряда. Он хмыкнул, расхохотался и спрашивает:
- А откуда у слесаря механо-сборочных работ
целого третьего разряда такие познания в программировании?
Мой математический мозг, как у Терминатора,
тут же переключился на поиск подходящего ответа,
перебирая сотни возможных вариантов, которые

215

обеспечили бы безопасность и в которые можно
было бы поверить. Вариант с сестрой, которая работает программистом – сразу был отметѐн, поскольку мог натолкнуть его на мысль о возможной
подмене. Пауза затянулась… Наконец в голове
прозвенел звоночек, что поиск вариантов ответа
завершѐн и губы выдавили:
- А у меня папа работает программистом. Я
иногда интересуюсь, и он мне показывает...
Ответ конечно не очень оригинальный, но вдруг
прокатит… К слову сказать, папа у нас ни разу не
программист, а простой инженер-механик на заводе
холодильников и дальше тыканья одним пальцем в
кнопки ноутбука на сайте «Одноклассники», его
знания ПК не распространяются, но надо было както выкручиваться.
- Хороший у вас папа. Познакомите? Хотелось
бы проконсультироваться.
Я почувствовала подвох, но отрабатывать назад
было поздно и я нагло пообещала познакомить их
при случае, очень сильно надеясь, что назавтра он
забудет о просьбе и не попросит телефон. Не попросил и я облегчѐнно вздохнула.
Зачѐт он мне поставил, но это не спасло сестру
от моего крика и обвинений в том, что она меня
уже достала со своей учѐбой и что я чуть не «спалилась» на этой дурацкой подмене. А тут ещѐ и с
папой обещала познакомить, так что пусть что хочет делает, но при встречах с этим аспирантиком,
она должна здороваться и мило улыбаться, как старому знакомому. А если тот вспомнит про папу, то

216

пусть скажет, что он бросил нас, уехал в неизвестном направлении, или вообще внезапно умер, и ты
осталась круглой сиротой, и нет у тебя даже сестры
– может и прокатит, если повезѐт, а аспирант окажется каким-нибудь «ботаником», не способным
сложить 2 плюс 2. Короче выговорила всѐ, что
накопилось.
Натерпелась я страху в тот раз, но пронесло. С
этих пор контрольные за неѐ я продолжала писать,
а вот на зачѐты отказалась ходить наотрез, как она
ни ныла.
Эта хитрюга, после этого, вполне сама справлялась со сдачей зачѐтов и экзаменов. Рассказывала,
что с аспирантом тем встречалась в коридорах института не раз и даже здоровалась с ним, игриво
глядя в глаза (с неѐ станется – наглая до ужаса, почти как я). По нѐм, говорит, было видно, что он както напрягался весь, краснел и поправлял всѐ время
очки, пытаясь лучше еѐ разглядеть, и чесал при
этом нос. Так ему и надо, растяпе…

217

УВАЛЕНЬ
Был у нас в бригаде парень. Звали его Михаилом, а мы звали его просто Мишкой, на что он
охотно откликался без всяких обид. Высокий красавчик, крепкого телосложения – этакий сказочный
увалень, с добродушным характером, отличавшийся тем, что был совершенно безотказным в оказании любой помощи, будь то переезд, с переноской
мебели, или какая другая надобность. При встречах
со знакомыми, всегда лез обниматься, причѐм без
всякой рисовки, вполне чистосердечно. С людьми
сходился легко и просто, на обещания был богат,
правда, при этом, не всегда рассчитывал на собственные возможности.
Как мимолѐтный пример: произошло это где-то
в году 1983, когда мы всей бригадой, со своими

218

жѐнами решили встретить Новый год у меня на
квартире, которую я только получил. Как обычно –
мотались на машине по магазинам, закупая всѐ необходимое. Было уже часов 5 вечера и начало
смеркаться. В одном из центральных магазинов,
пока мы растеклись по отделам, затариваясь продуктами, Михаил успел собрать вокруг себя всех
молоденьких продавцов женского пола и что-то им
там «вешал на уши», как может только он. В результате… через пять минут знакомства он клятвенно пообещал им, что через час привезѐт им
шесть больших ѐлок. А надо сказать, что в то время
была немалая проблема с лесными красавицами. На
ѐлочных базарах, почему-то продавались достаточно убогие экземпляры, с парой-тройкой облезлых
веток, что совсем не придавало дому праздничности.
И такой задор и правдивость горели в его светлых очах при обещании, что девочки прониклись и
поверили, провожая его стайкой до самых дверей.
Выйдя на улицу, он вдруг нам заявляет, что надо
срочно метнуться в лес, и выполнить обещание,
которое он дал совершенно незнакомым дамам. Он,
мол, знает место, где растут подходящие. Чуть мы
тогда отбились от его напора, приведя массу
непробиваемых аргументов, вплоть до отсутствия
топора, пилы, места в машине и недостатка бензина. Только всѐ это, вкупе, и повлияло на него, хоть
на пару минут и огорчило. Да и время уже поджимало, а надо было ещѐ что-то нарезать для салати-

219

ков. Вот такой пример для общей характеристики
нашего доброго увальня, свет-Михаила.
Есть и ещѐ один пример, характеризующий
нашего героя. Посмотрев фильм «Золотой телѐнок», возник спор, буквально на ровном месте, а
реально ли перепилить гирю ручной ножовкой,
одним полотном. Что толкнуло нашего Мишико, но
он вдруг на спор решил доказать, что перепилит
стальную болванку 10 см в диаметре ручной ножовкой одним полотном. Ради смеха разбили руки
и понеслось…
Приходя на работу, он с утра брал в руки ножовку по металлу и всю смену шоркал ею по толстой болванке, зажатой в тиски, с небольшим перерывом на обед, под ехидные смешки и комментарии. К нашему удивлению, дело у него двигалось
довольно споро – силушки и терпения ему было не
занимать. А условием спора было то, что в случае
проигрыша, мы всей бригадой будем его кормить в
столовой за свой счѐт в течение недели, если он,
эту чѐртову железяку перепилит. И что вы думаете?
Когда ему оставался сантиметр-два до полного распила – сдались мы сами, потому как он достал всех
своим шорканьем с утра до вечера, с фанатичным
блеском в глазах. Он нас пожалел, выходит. Кормили мы его, или нет – не помню. Да это и неважно, поскольку обеды у нас были бесплатными, в
силу особой вредности производства.
Но это так – присказка и мой рассказ, в общемто, не об этом… А дело в том, что было в жизни
Михаила нечто такое, что очень повлияло на всю

220

его дальнейшую судьбу. А именно то, что был он
ветераном войны в Афганистане. Это было прописано в его «военнике», скреплено положенными
печатями и, потому ему были положены кое какие
льготы. Но в дружеских беседах с нами, он честно
признался, что воевать ему не довелось, поскольку
сразу по прилѐту в часть, его свалила малярия (довольно распространѐнная зараза в тех местах) и он,
практически сразу, был помещѐн в лазарет. Из лазарета, после безуспешного лечения, был отправлен
самолѐтом назад, в Душанбе, оттуда ещѐ в какой-то
Российский госпиталь, где пробыл до полного излечения. После госпиталя, до конца службы прослужил писарем при штабе. Но закон – есть закон,
который гласил: пересѐк границу СССР, добрался
до части, успел писарь вписать в твой военный билет всѐ, что положено – всѐ, ты есть участник войны, хоть и не нюхавший пороха.
Но, к слову сказать, Михаил эту часть своей
биографии и не афишировал вовсе, до той поры,
пока из военкомата на предприятие не пришли подтверждающие документы. Его вызвали в отдел кадров и здорово отругали за то, что он утаил этот значительный факт своей биографии, а им, мол, теперь
приходится оправдываться перед военкоматом за
то, что не обеспечили его, как ветерана, всеми положенными льготами и не окружили заботой. Уж
он по простоте своей душевной, объяснял им, что
не воевал и что тут какая-то ошибка – ничего не
помогло. И пришлось ему, скрепя сердце, вступить
в организацию ветеранов войны в Афганистане, где

221

ему выдали удостоверение, подтверждающее положенные льготы и всѐ остальное. А положено было немало: тут и дополнительный оплачиваемый
отпуск, длительностью в 2 недели, и свободный
выбор времени года для отпуска (хоть каждый год
летом ходи, или дели его на части). Тут и бесплатный проезд на городском транспорте и на пригородных электричках. Положено было и бесплатное
санаторное лечение. Право поступать в любой ВУЗ,
практически без экзаменов и вне конкурса. И, в
завершение – бесплатная квартира и тоже вне очереди. Беларусь, действительно, в то время поотечески отнеслась к своим ветеранам-афганцам и
редко кому доводилось слышать в ответ чиновничье: «Я тебя туда не посылал…».Но вернѐмся к
нашему герою…
После сообщения из военкомата, жизнь Василия
круто изменилась. Куда девалась его кажущаяся
простота и скромность? Он не только воспользовался льготами – он выкрутил из них всѐ, что можно. Выжал до основания, до последней капли! В
течение года получил квартиру в новом доме в центре города, поступил в Университет на юридический факультет (заочно), отдыхал исключительно
летом, санатории – само собой. Его назначили комсоргом цеха. Он вступил в партию и его передвинули в освобождѐнные комсорги предприятия. Был
одним из организаторов городского комсомольского оперативного отряда, который ловил «несунов»
на предприятиях города (особенно любили трясти
мясокомбинат). Потом эти активисты-комсомольцы

222

организовали кооперативную автостоянку с ремонтной зоной, прямо у центральной проходной.
А к этому времени он и универ закончил и его,
как ветерана, взяли на работу в прокуратуру помощником прокурора. Карьера повалила и, казалось бы, впереди замаячили радужные перспективы
- живи да радуйся.
Но черта характера, не позволяющая ему отказывать людям в их просьбах, сыграла-таки с ним
злую шутку. Не устояла добрая душа перед женщиной, просящей походатайствовать о снисхождении к своему родственнику, обвинѐнному в делах
неправедных. Не устоял Мишико перед конвертиком соблазнительным и конвертик тот взял, а обещание так и не выполнил. Может запамятовал, может ещѐ что…
Женщина обиделась на такую вопиющую несправедливость и заявила куда следует и попался
Миша на подставе дешѐвой. Взяли его прямо в кабинете под белы рученьки и после суда праведного
определили в места не столь отдалѐнные.
Отбыв положенное на «красной зоне», по УДО
«откинулся» и вернулся с чистой совестью домой, в
семью, похудевший и с богатым жизненным опытом за плечами. Помотался в поисках работы по
разным мелким конторам и осел на одном, не самом крупном предприятии в качестве юристконсульта. Должность, по тем временам, скромная
и не особо хлебная, но хоть что-то…
Время от времени встречаемся с ним нос к носу
в городе. Он, чаще всего, пролетает мимо весь

223

взмыленный, с папочкой под мышкой и с извинениями, что опаздывает на какую-то важную встречу… А иной раз, когда встречаемся на городских
праздниках – по-прежнему лезет обниматься с той
же искренней радостью и сверкающими глазами.
Растолстел, погрузнел, стал увальнем солидным, но
характер всѐ тот же – бесшабашный и жизнерадостный. Ну, чистокровный сангвиник – ни дать,
ни взять…Думаете – это конец истории? Как бы не
так…
Не так давно попадается мне в руки городская
многотиражка, а в ней статья с фотографией, на
которой я сразу узнал нашего героя. Солидный такой, в галстуке, сидит перед молоденькой журналисткой и неторопливо рассказывает о своей жизни. А журналистка, глядя снизу вверх, старательно
записывает за ним, как трудно было Михаилу Николаевичу воевать в Афганистане, как он лично
принимал участие в 16 рейдах по тылам моджахедов, за что был неоднократно удостоен наград и
благодарностей от командования. И грудь его на
фотографии увешана кучей медалей в два ряда…
Отступая от темы, скажу, что воевавшие ребята
мне рассказывали, что практически все они вернулись с войны с одной медалькой (как правило – «За
отвагу»). Редко – с орденом Красной звезды. Но
каждые 5 лет, в канун даты вывода войск из Афганистана, им вручалось ещѐ по одной, юбилейной.
Так что к нынешним годам у каждого из них уже по
целому иконостасу собралось. Отсюда и у Михаила

224

награды, состоящие исключительно из таких юбилейных медалек.
Что его толкнуло на этот поступок – понять не
могу. И в его интервью, нет ни слова про малярию,
про ту окаянную взятку, что жизнь ему сломала,
про срок, который пришлось отмотать – всѐ просто
замечательно и чинно и гладко – хоть снова к
награде представляй.
Мы по-прежнему изредка встречаемся случайно
в городе, спеша каждый по своим делам. Перекидываемся парой-другой общих фраз, бывает обнимаемся по-братски, а я пытаюсь словить искорки в
его глазах, типа: ну, как я вас разыграл своей шуткой юмора? Но нет…глаза по-прежнему синие, чистые и честные. Видно всѐ же договорился он с
той, которая гложет и спать не даѐт по ночам, когда
мы врѐм.
Ну и ладно - мне какое дело.... Вот на днях снова встретились. Рассказал он мне второпях, почти
на бегу, что вышел на пенсию и открыл в офисе
ДСК (домостроительный комбинат) свою фирмочку по оказанию юридических услуг. Приглашал на
консультацию, если что… Обещал кофе угостить.
Вот думаю – может и вправду заскочить, попить
кофейку со старым товарищем?

225

АНТЕННА
История, которую я хочу вам рассказать, вполне
реальна и произошла со мной лет этак 19 назад.
Перебирая хлам, накопленный в антресоли,
натолкнулся на телескопическую комнатную антенну от телевизора. Антенна выглядела совсем как
новая, с двумя лучами, выходящими из квадратной
коробочки. В хозяйстве вещь уже бесполезная, при
кабельном телевидении и я хотел было еѐ уже выбросить, но вспомнил, что на работе телевизор в
мастерской ловит каналы на простой кусок проволоки и некоторые из них идут как-то не очень…
Вот и пригодится для дела, подумал я, решив отнести еѐ на работу.
Иду по цеху к рабочему месту. Из нагрудного
кармана гордо торчат усы антенны. Прохожу мимо

226

«навески» (участок в цехе, где женщины вручную
навешивают химические ингредиенты). Смена ещѐ
не началась и женский коллектив, сбившись в кучку, обсуждает что-то своѐ, женское, наболевшее
(или кости кому-то перемывает, как водится).
Иду, в общем-то, без всякой задней мысли
(впрочем, как и без передней), но… Соня (одна из
навесчиц – самая бойкая), замечает торчащую из
моего кармана антенну.
- Что это у тебя? (Все заинтересовано уставились на мой карман).
Я никогда особым «прикольщиком» не был, но
тут что-то щѐлкнуло в голове и «Остапа» понесло…
(Для понимания произошедшего далее, надо
сказать, что на предприятии как раз началась очередная кампания по борьбе за дисциплину, связанная с назначением нового директора. Всѐ как обычно: из цеха не выходить, по территории не болтаться, обедать в строго отведѐнное время, шаг влево,
шаг вправо – увольнение и расстрел на месте. Грозились ещѐ и камеры на рабочих местах установить, ну и всѐ такое…).
- А вы что – не получали? – с самым серьѐзным
видом спрашиваю.
- Нет, а что такое?
- Как что? Всем приказано получить антенны и
не расставаться с ними в рабочее время. У начальника телевизор уже ставят, и он будет видеть, кто и
где находится и чем занимается в рабочее время.

227

Идите, получайте под роспись, в кабинете начальника цеха – там уже очередь.
Наступила гнетущая пауза. На меня смотрели
два десятка женских глаз, ища смешинки в моих
глазах, но я был непреклонно серьѐзен, хотя давалось мне это с большим трудом. Выдержал, поверили и тут началось…
- Да они там в своих тѐплых кабинетах совсем
одурели! (слово было употреблено покрепче, конечно) Уже не знают, как рабочего человека придавить. Антенны у них… Сегодня антенны заставят
носить, а завтра что – свистки в жопу прикажут
вставить, чтоб не только видеть, но и слышать, куда
я пошла! – разошлась не на шутку Соня. Женщины
поддержали еѐ своим одобрительным гомоном.
- Не будем получать эти чѐртовы антенны.
Пусть что хотят с нами делают! Это ж надо такое
удумать – сначала камеры по туалетам наставят,
шагу не дают ступить, а потом что - телевизоры
заставят таскать на спине? Пошли бабы разбираться с этими …(дальше шли нецензурные выражения).
И толпа из 10 разгневанных матрон решительно
двинулась в сторону кабинета начальника цеха,
гомоня и размахивая руками. Я понял, что немного
переборщил с этой шуткой-юмора и быстренько
ретировался на своѐ рабочее место (благо оно было
на другом этаже цеха и далековато для быстрой
расправы).
Что там был за разговор в кабинете начальника
цеха, я не знаю, ибо где-то месяц после этого к ра-

228

бочему месту крался окольными путями и козьими
тропами, стараясь навесчицам на глаза не попадаться. Женщины они решительные и суровые, работающие по особо-вредной сетке (как шахтѐры) и
потому с юмором у них как-то не очень ладится…
А начальник цеха, завидев однажды меня, издали – грозно помахал мне кулаком, прокричав что-то
непонятное, после слов: « Мельников, твою мать
…».
Мужики в цехе смеялись, что бабы после этого
поговаривали, что было бы неплохо мне эту антенну вставить, куда положено, но видно шутку всѐтаки оценили, так что пронесло и в этот раз… Весѐлое было время, скажу я вам.

229

ПАСТУХ
Вообще-то, я человек городской до мозга костей. Но, вот, в жѐны выбрал девушку из деревни,
причѐм из западной Беларуси. Менталитет жителей
тех мест, кстати, несколько отличается от менталитета остальной части страны, но об этом какнибудь в другой раз. А сейчас хочу рассказать вот о
чѐм…
Родители моей жены жили вполне зажиточно.
Держали хозяйство, водились на подворье и корова
и пара кабанчиков. И свиноматок держали, куры –
само собой. Тѐща работала дояркой на ферме, тесть
успел поработать строителем в колхозе, а потом
перевѐлся слесарем по обслуживанию механизмов
в колхозных коровниках.

230

Хоть до деревни было около 200 км в одну сторону, мы каждые две-три недели обязательно ездили навестить родителей жены, чтобы повидаться,
да и помочь по хозяйству.
В одну из поездок довелось мне впервые побывать в роли пастуха в коровьем стаде. Дело в том,
что постоянного пастуха в личном стаде в деревне
не было, и жители по очереди исполняли эту обязанность.
В эту поездку получилось так, что тестю срочно
нужно было до обеда отлучиться по другим делам,
а очередь пасти стадо как раз подошла, поэтому
пастухом назначили меня. Кратко проинструктировали, указав, что главное – следить, чтобы коровы
не зашли на колхозное поле, засеянное овсом, и
чтобы не разбрелись по всему колхозу. Ну и к 13-00
пригнать стадо в деревню на дойку. Вроде ничего
сложного.
Сапоги на ноги, фуфайку на плечи, бутылку молока в карман, хворостину и газету в руки – вот и
все сборы.
После утренней дойки коровы, привычно сбившись в стадо, самостоятельно потянулись к знакомому месту выпаса. За ними важно, помахивая хворостиной, шагал молодой красивый пастух, то есть
я.
Место выпаса, в то время, было выделено прямо
за околицей, на осушенном мелиораторами лугу,
поросшем сочной травой. Поле с колхозным овсом
было отгорожено простой проволокой, натянутой
на столбики.

231

Дойдя до луга, коровы разбрелись в поисках
наиболее сочной травы. Всѐ выглядело чинно и
дисциплину, вроде бы, никто нарушать не собирался. Стадо мирно паслось, изредка «минируя» оккупированную территорию коровьими лепѐшками.
Причин для беспокойства не было и я, подстелив
фуфайку, прилѐг на траву, чтобы почитать припасѐнную газету, иногда бросая мимолѐтные взгляды
на мирно пасущееся стадо.
Ближе к обеду обратил внимание, что коровы,
вдруг, дружно куда-то побрели, причѐм все в одном
направлении. Ничего особенно вкусного в той стороне не замечалось – поле как поле, до самого леса
на горизонте. Куда их понесло? – забеспокоился я и
побежал в голову стада, с решительным намерением повернуть нарушителей назад, смутно представляя, как это надо делать. Мои пастушьи познания
ограничивались опытом, приобретѐнным при просмотре фильма «Весѐлые ребята». Там всѐ казалось
легко и просто – знай себе пощѐлкивай изредка
кнутом, да играй на дудочке и все ходят строем и
дружно едят траву.
Коровы окидывали меня безразличным взглядом, когда я проносился мимо них в голову колонны. Мол, куда так несѐтся этот городской с прутиком в руках? На бегу заметил, что головные коровы
стали уменьшаться в размерах и пропадать из виду
за холмом и прибавил ходу.
Каково же было моѐ удивление, когда я внезапно выбежал на край оврага, не видимого издали, по
дну которого протекала небольшая речка. К месту

232

водопоя был протоптан пологий спуск. Именно
сюда и шло стадо, чтобы напиться после сытной
кормѐжки и место это им было хорошо известно, в
отличие от меня. Наверное, моѐ лицо, в тот момент,
залило краской и пределом моих мечтаний было
только одно, чтобы мой бег рысцой за стадом не
увидел кто-нибудь из жителей деревни и не выдвинул какую-нибудь свою смешную версию, мол,
видели, как «городской» пастушок бегал как оглашенный среди коровок.
А коровы, неспешно утолив жажду, дружно, без
всякой команды побрели в сторону деревни. Я глянул на часы – ровно 13-00. Ну как они вычислили
время? - ломал я тогда голову.
Только впоследствии жена мне объяснила, что
коровы идут домой, когда вымя наполняется молоком, и они ощущают дискомфорт и тяжесть в вымени, зная, что дома эти неприятные ощущения
хозяюшки у них «снимут», выдоив до основания, и
им снова станет хорошо.
Стадо, между тем, втянулось в деревенские
улочки и разбрелось по дворам, причѐм каждая
знала свой адрес и путаницы не было. Если калитка
оказывалась заперта, корова еѐ сама открывала,
толкая рогами (видимо поэтому калитки в деревнях
открываются вовнутрь). Если это не помогало начинала жалобно и призывно мычать, вызывая
хозяев.
Много лет потом замечал, что с появлением
первых зрелых яблок в садах, коровы с выпаса бегут практически галопом, зная, что дома их ждѐт

233

целая корзина свежих фруктов, до которых они
очень охочи. Только хруст стоит по дворам. А молоко, после этого, приобретает особый аромат и
привкус от яблок и груш.
Молоко охлаждали и отстаивали в особых бидончиках, которые опускали в колодец. Однажды
крышка с бидончика слетела, и несколько литров
молока вылилось в колодец. Вода окрасилась в белый цвет, и корова наотрез отказалась еѐ пить.
Пришлось нести чистую из дома, а из колодца вычерпывать забеленную молоком воду. Всѐ это было
удивительно и интересно для меня.
Я быстро понял, что вся жизнь в деревнях крутится вокруг коров – они главные на любом подворье. Коровку не держали только очень уж старые
люди, не имевшие уже сил ухаживать за ними.
Коровам давали имена, как правило, в уменьшительно-ласкательной форме. Всех своих коров, тѐща называла Зорьками.
Ради коров проводились грандиозные по масштабам сенокосы, причѐм несколько раз за лето.
Участки выделялись в зависимости от количества
сданного в колхоз молока. Молоко с частных подворий вывозил специально выделенный человек,
объезжавший после дойки дворы.
Чуть ли ни главным делом в деревне было –
обеспечить кормом своих рогатых любимиц. Иной
раз участки для покоса выделялись довольно далеко от деревень, порой даже за 10-15 км, случалось,
в соседних колхозах и приходилось несколько раз
за лето добираться туда на конях, чтобы выкосить

234

выделенный участок, высушить, состоговать и уже
зимой вывезти на санях домой.
А уж коровка отблагодарит за заботу сторицей.
Если есть корова – голод тебе не грозит. Из еѐ молока можно сделать сотни разных вкусных и полезных продуктов. Их знают все и перечислять смысла
нет.
Роль пастуха мне пришлось исполнять только
однажды.
К слову сказать, тесть держал корову до 72 лет.
Даже став вдовцом, ещѐ 6 лет с ней не расставался,
пока позволяли силы и здоровье. Только совсем
обессилев, отвѐл еѐ на колхозный двор. Плакал при
этом, а корова смотрела на него таким взглядом,
как будто всѐ понимала.
Вспомнив своего тестя – Степана Дмитриевича,
хочу добавить, что он в жизни никогда не курил, а
алкоголь принимал в микроскопических дозах, исключительно по праздникам, хотя самогонку гнал
мастерски, но применял еѐ для угощения гостей и
решения хозяйственных вопросов.
Работоспособность его была просто поразительна. Всѐ хозяйство лежало на его плечах. Не был
он лишѐн и коммерческой хватки. Сколько мы с
ним объездили городов, чтобы продать подросших
поросят – не сосчитать. Возил он на продажу и яблоки, доезжая, аж до северных краѐв (почти до Архангельска). Приезжал всегда с подарками и немалыми деньгами.
Вот такие добрые воспоминания остались у меня от деревенской части моей жизни

235

ПИВЕНЬ
За 37 лет работы на крупнейшем производственном объединении «БЕЛНЕФТЕХИМа», довелось повидать много разных начальников цехов и
руководителей более мелких подразделений. Сменяли они один другого, с завидной регулярностью
исчезая, или разлетаясь по более злачным и тѐплым
местечкам.
Цех наш назывался Подготовительным и изготавливал резину разных сортов, применяемую при
производстве автомобильных шин. Цех, к слову
сказать, очень энергоѐмкий, с большой степенью
механизации и автоматизации, пропитанный
насквозь «ароматами» множества, не самых полезных химических веществ и соединений, и, есте-

236

ственно, имел особо вредные условия труда, сравнимые, разве что, с шахтѐрскими. Другими их и не
назовѐшь, если ты не только чувствуешь далеко не
цветочный запах того, что вдыхаешь, но и видишь
взвесь, которая втягивается тебе в нос при вдохе.
Прибавь к этому изрядно повышенную температуру и получишь небольшое представление об Аде.
(Кстати, сера в составе резины тоже присутствует и
в немалых количествах) Но это так, присказка…
Работало в цехе в то время около 500 человек,
что, в общем-то, соответствовало штату небольшого заводика. Было у начальника цеха до пяти заместителей по всем направлениям, что тоже говорит о
многом. Судя по частоте ротации начальников должность эта часто использовалась, как некий
трамплин перед переходом на более высокую ступеньку в производственной иерархии.
Начальники попадались разные: были среди
них и нормальные мужики-производственники,
которых кидали во все дыры, где процесс трещал
по швам и нужен был действительно настоящий
специалист, способный урегулировать возникшие
проблемы. Были и маменькины сыночки, задачей
которых было как-нибудь перекантоваться и пересидеть годик другой, заработав некий ценз производственника, пока около родителя не расчистится
тепленькое и непыльное местечко для любимого
чада.
Были снобы, попивающие по утрам в кабинете
кофе с свежей булочкой, оттопырив мизинец и закинув ноги на стол с высокомерным видом и с

237

длинноногой секретаршей-машинисткой за дверью,
сторожащей покой сей «высочайшей» особы.
Были и такие, что не появлялись в цехе месяцами, поскольку их тучная комплекция не позволяла
носиться по цеху, лично контролируя и вникая в
производственные процессы. Эти взваливали всѐ на
плечи своих замов и оставляли за собой исключительно общее руководство, в виде нервных планѐрок и совещаний с криками и разносами. Ну и,
естественно, исполняя представительскую функцию на совещаниях у директора.
Были и недотѐпы и недоучки, при которых всѐ
начинало разваливаться и ломаться и коллектив
месяцами не видел никаких премий и поощрений.
На таких вешали все грехи завода, а они терпеливо
всѐ сносили, ожидая перевода на более лѐгкое местечко.
Были и трудоголики, прошедшие все ступени
роста, начиная с самых низов, практически живущие в цехе, тянущие всѐ на себе и не доверяющие
никому. Такие долго не выдерживали и, теряя в
конце концов здоровье и расшатав нервную систему, пропадали в неизвестности.
Но был некий особый тип руководителей, как
правило выросших из самых низов за счѐт своей
неуѐмной энергии, с шилом в заднице и, обязательно с крикливым, бабским характером. Эти, будучи
полными дилетантами во всех тонкостях технологических процессов, взваливали всю работу на замов и мастеров участков, занимаясь исключительно
наведением чистоты, дисциплины и порядка. Они

238

не вылезали из цеха ни днѐм, ни ночью, шныряя по
мастерским, курилкам и всем дальним углам, где
мог затаиться и прикорнуть какой-нибудь лентяй, и
злостный уклонист от работы.
Такие начальники любили внезапно, ни с то, ни
с сего, объявлять авралы по наведению красоты,
останавливая всю работу в цехе. Было таких, на
моей памяти, двое, но особенно запомнился один из
них: хохол по национальной принадлежности, и
носивший соответствующую фамилию - Пивень,
что в переводе с украинского - петух. Вот уж кто
полностью соответствовал своей родовой фамилии,
до последней буквы.
Машинист резиносмесителя, всплывший наверх
за счѐт своей лужѐной глотки и не имевший никакого соответствующего образования, приехавший
к нам по орг-набору с Украины в период запуска
нового цеха и получивший за это все положенные
плюшки и поощрения.
Присев в кресло начальника цеха, он вдруг решил, что только строжайшая дисциплина во вверенном ему подразделении – основа успеха и высоких производственных показателей, которая протаранит ему путь наверх. И вдохновлѐнный этой гениальной мыслью и фанатично поверив в неѐ, отдался без остатка поискам всякого рода нарушителей, препятствующих выполнению и перевыполнению всех показателей.
И вот это чудо и дитя природы, любило, крадучись появляться по ночам и «шастать» по цеху,
заглядывая во все углы, вытаскивая оттуда заспан-

239

ных работяг, прикорнувших на часок перед трудовым подвигом. Ну, ладно бы, покричал, отругал,
предупредил, но нет…. Любил он дело доводить до
логического конца. Вот и сыпались потоком объяснительные снизу и докладные наверх, выливаясь в
жестокие приказы сверху вниз: наказать, лишить,
уволить, понизить, перевести (изредка – погрозить
пальцем).
И всѐ это в отношении тех, с кем ты ещѐ недавно стоял в одной очереди в столовке, жалуясь коллегам на начальника-зверя, доедая котлету с макаронами.
Работая в адских условиях, коллектив в цехе
был дружный, сплочѐнный. Уж Пивню и говорили
и объясняли – не выноси ты мусор из избы, не
наказывай за мелочи рублѐм, у людей семьи, дети
малые, понимать же надо... Пару раз прижимали в
углу, для разговора по душам и бивали слегка - всѐ
без толку. Упѐртый был до невозможности.
Перелом наступил, когда он сваркой вырезал
дверной замок в мастерской, в которой слесариремонтники ему не открыли на стук и крики.
Сварщик наотрез отказался вырезать замок и он
самолично, подкатив аппарат, электродами вырезал кусок двери и что…? Врывается разъярѐнный с
красной мордой лица в мастерскую, а там человек 6
слесарей спокойно играют в карты и ноль внимания
на его вопли. Это его особенно взбесило. Как результат – приказ и наказание всех, лишением премии на 100%.

240

Может этот случай, а может что-то ещѐ, сыграло роль спускового крючка, но через некоторое
время, ему на голову вдруг, совершенно «случайно» опрокидывается большой мешок с сажей, с
площадки, висящей над проходом в цехе. Обсыпанный с ног до головы, он никого рассмотреть
вверху не смог.
Было это в конце первой смены (15-30), а в 1600 он должен был присутствовать на совещании у
директора. Понятно, что в таком виде появиться
там было невозможно, поэтому пришлось срочно
бежать в душевую своего цеха. В душе уже мылись
человек 20 чѐрных, как шахтѐры, уставших работяг.
На появление голого начальника реакции не последовало. Каждый был занят исключительно собой,
не обращая на него никакого внимания. Это его
несколько успокоило и он, заняв свободную кабинку, начал лихорадочно намыливать голову. И когда
этот процесс достиг апогея – сильнейший удар в
нос сбил его с ног. Беспомощно барахтаясь на
скользком полу в кровавой пене и оглашая душевую жуткими воплями, он лихорадочно пытался
смыть предательскую пену с глаз, не дававшей ему
разглядеть обидчика.
Когда это ему, наконец, удалось, его взгляду
предстала спокойная картина: 20 здоровых мужиков старательно намыливали себе головы и попрежнему не обращавших на него никакого внимания. Ни смеха, ни даже улыбок, ни у кого на лицах
не отмечалось. Видимо страх повторения «воспитательной процедуры» не дал ему домыться до конца

241

и, кое как смыв остатки чѐрной пены, он пулей выскочил из душевой, размазывая по лицу кровавые
сопли из распухшего носа. Картина была ещѐ та…
Не знаю, попал ли он на совещание у директора,
и как он всѐ объяснил там, но с той поры его карьера стала как-то стремительно закатываться и вскоре
он исчез с поля зрения. Поговаривали, что подался
на родину – ридну неньку…
Его рьяные попытки выяснить, кто же его так
смачно «отоварил» – ни к чему не привели. Все
опрашиваемые таращили удивлѐнные глаза и клятвенно уверяли, что ничего такого не видели и даже
не слышали никогда о подобном безобразии.
И надо сказать, что подобные случаи не единичны. Фантазия рабочего класса в таких вопросах
неиссякаема. Например, на участке, автоматику
которого я обслуживал, был мастер (тоже, по «случайному» совпадению – хохол, только рыжий), который ежедневно заставлял писать своих операторов всевозможные объяснительные по любым, малейшим нарушениям и складировал их в личный
сейф, на всякий случай, на чѐм и держал дисциплину. А сейф этот был намертво прикручен анкерными болтами к стене в пультовой. Киповцев он не
трогал (мы ему не подчинялись) и даже пытался с
нами дружить. Но со своих драл три шкуры. Они
платили ему лютой ненавистью.
Грань, через которую он не должен был переступать – чувствовал тонко и ему физических замечаний почти не делали (берегли видимо до особого
случая).

242

Но, в один прекрасный день, придя на работу,
он не обнаружил своего любимого сейфа, который
был выдран с мясом и куском бетонной стены.
Сейф тяжѐлый и думая, что далеко его унести не
могли, он не один день потратил на его поиски,
облазив самые потаѐнные уголки цеха. Надо сказать, что помимо объяснительных и докладных, в
нѐм хранились так же отчѐтные документы и дорожные ведомости на вагоны с химикатами, а так
же результаты анализов лаборатории. Поиски успехом не увенчались и ему изрядно потрепали нервы
за утерю документов. Это его как-то отрезвило.
Бедолага, в конце концов, плохо кончил, упав с
крыши на дачном участке, а летевший вслед топор
доделал страшное дело.
А пропавший сейф через пару лет нашѐлся. Работяги затащили его довольно далеко, в высотное
здание склада сажи, примыкавшее к цеху и протащив по всем этажам, сбросили в 12-метровый силос
с сотнями тонн технического углерода (сажи). А
нашѐлся он потому, что постепенно достигнув дна
– заклинил шлюзовик. При разборке его и обнаружили, но его содержимое уже никого не интересовало.

243

КАК Я НА ЛЕСОВОЗЕ РАБОТАЛ
После завершения навигации, я обычно до середины декабря работал на судоремонте, или в «караванке» охранял теплоходы на зимовке, а ближе к
Новому году брал положенный отпуск, с накопившимися за время навигации отгулами и уезжал до
середины марта в Беларусь, в свой родной Бобруйск,. Отдел кадров, при этом, выдавал мне солидную справку, удостоверяющую, что я, как работник плавсостава речного флота, имею право в
зимний период устраиваться на временную работу
на любое предприятие в СССР, при наличии свободных вакансий. А уж свободных вакансий было
достаточно на любом предприятии, тем более, что
на директорское кресло я и не претендовал.

244

Отдохнув немного, я каждый год, по протекции
отца, устраивался работать в «Межколхозстрой»,
где он сам трудился много лет водителем. Организация была относительно небольшой, но имела солидный автопарк и несколько небольших цехов,
изготавливающих разные стройматериалы. Имелся
цех ЖБИ, делающий фундаментные плиты и плиты
перекрытия, была своя лесопилка, столярный цех и
солидная ремонтная база для автопарка с различными станками. Работали по всем колхозам и совхозам области, строя коровники, свинарники, склады, гаражи, жилые дома, клубы и т.д., сдавая готовые объекты «под ключ».
Поработав немного в цехе ЖБИ и на замесе
раствора, я остановил свой выбор на столярном
цехе. Тепло, светло, работа несложная и пахнет
приятно лесом. Выполнял простые работы на станках, выносил опилки, грузил готовую продукцию и
был на подхвате, когда нужна была помощь. Да и
приобретаемый опыт никогда не помешает.
Отец, поработав на разных автомобилях, остановился на лесовозе, на базе МАЗ-500 и проработал
на нѐм 30 с лишним лет. Автомобиль с прицепом
имел длину более 20 метров, был оснащѐн самым
мощным, на то время, 8-циллиндровым ярославским двигателем, мощностью в 400 л.с, и имел две
могучие лебѐдки, с приводом от двигателя, способных за один подъѐм втащить на прицеп до 10 тонн
леса. Имел он 5 осей, на которых крепились 18 колѐс и явно повышенную проходимость. Перевозил
за один рейс 16-18 тонн леса. Короче, махина была

245

ещѐ та…и это при том, что отец мой был худенький
и имел, к тому же, весьма невысокий рост.
За машиной обязательно закреплялись два водителя. Да, по-другому и никак, так как погрузку
они осуществляли самостоятельно, а стойки прицепа весили около 100 кг каждая, и одному их поднять и закрепить было нереально. Да и техника безопасности обязывала…
И вот, когда второй водитель выходил «на
больничный», напарником к отцу назначали меня,
так как никто из водителей и рабочих не соглашался на эту тяжѐлую и опасную работу, несмотря на
то, что зарплата на лесовозе была одна из самых
высоких на предприятии. А я не отказывался, так
как мне было очень интересно увидеть своими глазами, чем мой отец занимается на работе. Увидел я
многое, за те несколько рейсов, которые мне довелось совершить с ним в те годы. Об этом и будет
мой рассказ.
Итак, в один из дней меня «прикрепили» к лесовозу. С утра, пока отец проверял техническое
состояние своего «коня» внешним осмотром, я вѐдрами таскал кипяток из кочегарки, заливая его в
радиатор. Отец проверял каждое колесо (самое, пожалуй, слабое место лесовоза) получал путевой
лист, и мы первыми выезжали за ворота «Межколхозстроя», ещѐ затемно. Пока, громыхая своими 8ю котлами, мы с отцом «мчимся» со скоростью 60
км/час к выделенной делянке, я коротко расскажу
ещѐ вот о чѐм…

246

«Команда» лесовоза обладала некоторыми правами и дополнительными обязанностями. Например: они сами в лесничествах договаривались о
выделении делянок для разработки, оформляли все
документы и были со всеми лесниками и лесничими области на «ты». Делянки выделялись в пределах 80 км от города, чтобы рейс можно было выполнить засветло и не более, чем за 8 часов. Заготовкой леса на делянках занимались сами лесничества, у которых были бригады профессиональных
лесорубов и специальная техника, которая стаскивала хлысты и обрубленные ветви в отдельные кучи.
Кроме этого, маршрут с каждой делянки согласовывался с ГАИ, которые, при выдаче разрешения,
должны были учесть габариты пути, радиусы поворотов и интенсивность движения. Маршрут отражался в путевом листе. Сворачивать в сторону и
менять его не разрешалось категорически, но… как
это выполнялось на практике - расскажу ниже.
Когда заготовка заканчивалась, бригада лесорубов переезжала на другое место, а отец на своѐм
лесовозе вывозил заготовленный лес на территорию предприятия. То есть, на делянках, на которые
мы приезжали, не было ни одной живой души и мы
оставались один на один с огромным штабелем
брѐвен. Ни кранов, ни погрузчиков не было и в помине.
Надо ещѐ понимать, что никто дороги к каждой
делянке не прокладывал, и трелѐвочный трактор
заготовителей продирался прямо сквозь лес. По его

247

следам, по довольно глубокому снегу, приходилось
«продираться» к месту погрузки и нам.
Но, самое «интересное» начиналось при подъезде к делянкам. Штабель, по закону подлости,
располагался, как правило, в самом дальнем конце
участка и нам со своими двадцатью метрами и пятью осями приходилось «скакать» прямо по пням к
месту погрузки, а там ещѐ и разворачиваться. Я не
переставал удивляться, наблюдая, как отец мастерски, с одного захода, загонял свой «длинномер» в
узкие щели и разворачивался на пя-тачке. В это
невозможно было поверить, настолько это делалось
профессионально, уверенно и красиво.
Думаете это всѐ? Как же… Заготовители, случалось, не все хлысты стаскивали в штабель и отдельные брѐвна, длиной до 25 метров, валялись по
всей делянке. А правила строго запрещали оставлять спиленный лес на местах заготовки, ибо он
становил-ся «мусором», а за это – штраф. Вот отец
на своѐм лесовозе и зацеплял такие брѐвна по одному тросом и буксировал в общую кучу, крутясь
на узком пространстве делянки, как уж на сковородке, прыгая при этом по кочкам из пней.
Но, вот, все хлысты собраны и можно начинать
погрузку. Становимся параллельно куче и откидываем стойки прицепа, которые создают наклонные
направляющие, по которым и будет происходить
подъѐм. Достаѐтся длинная стальная кочерга, типа
той, что металлурги пробивают лѐтку в мартеновской печи и просовывается под половиной брѐвен
вначале и в середине штабеля и, протащив тросы

248

под штабелем, цепляем их за прицеп. Эта операция,
порой, занимает несколько часов (не так просто
просунуть кочергу и протащить тросы под брѐвнами).
Подключаются лебѐдки и под жуткий вой двигателя начинается медленный подъѐм первой партии на прицеп. Треск при этом стоит неимоверный,
автомобиль клонится вбок и кажется, что толстые
тросы сейчас лопнут, как нитки, и вся эта куча с
грохотом полетит назад, или положит лесовоз на
бок. Но нет… тросы проверены, смазаны и выдерживают вес, а 10-12 тонн леса с грохотом заваливаются на прицеп и прижимаются к противоположным стойкам, удерживая груз, пока мы поднимаем
и закрепляем малые стойки. После чего лебѐдка
ослабляет натяг, и первая партия груза ложится на
положенное место. Но это только половина работы.
Точно так же грузится вторая часть, после чего,
из последних сил, поднимаются большие стойки.
Мы, при этом, стоим под нависшими над головой
хлыстами, которые удерживаются только натянутыми тросами и издают, при этом, подозрительный
треск. Пот ручьями течѐт по нашим лицам и спинам. Вставив «пальцы» и зафиксировав стойки, мы
ослабляем натяжение тросов и обессиленные садимся на снег, пытаясь отдышаться.
Время давно уже перевалило за полдень, а впереди ещѐ несколько часов пути домой. Надо бы
пообедать и немного отдохнуть, но ни сил, ни аппетита нет и все мысли только об одном: скорее бы
закончился этот лесной кошмар. Поэтому выпив по

249

глотку горячего чая из термоса, занимаем свои места в кабине, согласно расписанию и по пням, корягам и кочкам, с 16-18 тоннами леса за спиной начинаем выбираться на дорогу.
Кабину тяжѐлого лесовоза снова мотает со
страшной силой и я, как помню, в ужасе хватался за
что попало, упирался ногами в панель, пытаясь
удержаться на месте, чтоб не выбить головой лобовое стекло и не сломать шею. Отец, при этом, привычно вцепившись, что есть силы, в баранку, которая шире его вдвое, крутит еѐ с борта на борт, как
штурвал парохода в шторм, пытаясь найти дорогу
между пнями, рискуя каждую минуту положить
лесовоз на бок при наезде на очередной высокий
пень.
Наконец выехали на просѐлочную дорогу, и
напряжение отпустило. Кажется все трудности позади и дальше – пили и пи-ли до самого дома под
мерное завывание мотора. И тут, вдруг, к моему
удивлению, мы сворачиваем в какую-то деревню и,
норовя снести тянущимися по земле хлыстами все
заборы, едем по узким деревенским улочкам. Уж не
знаю, то ли договор был с хозяином дома, то ли
отец каким-то внутренним чутьѐм чувствовал
«навар», но у одного из домов останавливается и
сигналит. А тифон у МАЗа, как у парохода, так что
вся округа слышит гудок. Выходит хозяин. Переговорив и, видимо, договорившись, отец открывает
ящик, приваренный к раме автомобиля, и достаѐт
бензопилу. После чего за 10 минут отрезает все
концы хлыстов, что тянулись за прицепом по земле.

250

Получилась изрядная куча брѐвен, длиной до 5
метров, годящихся и на дрова и на столбики для
хозяйства. Получив гонорар, и прибив знак «Негабаритный груз», мы продолжаем свой путь.
Вот тут до меня и дошло, почему, отдавая матери всю зарплату, до последней копейки, отец никогда не просил ни рубля, но при этом, карманные
деньги, и немалые, у него всегда водились и пропустить стаканчик-другой и угостить коллег после
трудового дня, у него всегда было на что. А спиленные концы хлыстов стоили немало, судя по тогдашним ценам на дрова.
Выехав на шоссе, мы снова «помчались» в сторону дома, но уже с крейсерской скоростью 40
км/час. Рѐв от двигателя в кабине стоял неимоверный, да и как иначе, если он стоял прямо под кабиной. Глушитель, при этом, играл чисто декоративную роль, торча толстенной трубой из-под рамы.
Пару часов в пути и мы с рѐвом, скрипом и грохотом вкатываемся на территорию «Межколхозстроя». Рабочий день давно окончен и никто нас не
встречает, кроме полусонного сторожа, открывшего ворота.
Заруливаем за цех лесопилки и лебѐдкой снова
приподнимаем хлысты, после чего откинув стойки,
отпускаем тормоза лебѐдок и 16 тонн леса со
страшным грохотом валятся с прицепа на землю.
Лесовоз, при этом, несколько раз подпрыгивает
всеми своими колѐсами, как детская игрушка. Сделав дело, отъезжаем, ставим стойки на место и отгоняем своего трудягу на его обычное почѐтное

251

место стоянки, то есть прямо посередине машинного двора, чтобы ему завтра было где маневрировать.
Сливаем воду и полуживые, в темноте, тащимся на остановку автобуса. Дома, слегка поужинав и
даже не поняв, что ели, заваливаемся спать, под
бравурные новости из телевизора, сообщавшего
народу о новых трудовых свершениях рабочего
коллектива завода МАЗ и о рекордных надоях молока в очередном колхозе.
А утром я снова носился с вѐдрами, наполняя
систему охлаждения нашего МАЗа кипяточком,
готового к новым трудовым подвигам. А нам куда
деваться – мы тоже были готовы.
Через неделю такой работы у меня всѐ болело,
и уже не было никаких сил и желания «кататься» с
отцом по живописным лесам Беларуси. А поскольку напарник отца благополучно выздоровел, я с
радостью вернулся в свою тѐплую, уютную столярку, где лесом пахло сильнее, чем в зимнем сосновом бору и, к тому же, не было пней и ухабов.
Сегодня, вспоминая всѐ это, не перестаю удивляться двужильности и стойкости отца, 30 лет отдавшего своим лесовозам, а их он поменял немало,
так как не выдерживало железо таких адских нагрузок. Покрышки служили всего несколько рейсов и
превращались в лохмотья. «Бортировали» их вручную, без всяких станков, с помощью монтировки,
кувалды и какой-то там матери. А поломки в пути,
зимой? Об этом лучше не вспоминать…

252

Отец никогда не жаловался на свою работу. Она
была для него привычной и, наверное, даже любимой. Он всегда считал себя работником леса. Все
окрестные леса он знал, как свои пять пальцев. Летом, практически из каждого рейса он возвращался
домой с ведром грибов. Они у нас целыми связками
сушились на батареях отопления, и грибные супы,
соленья и маринады были в семье обычным блюдом, а не праздничным, как ныне.
Вот такая история из моей жизни припомнилась
мне сегодня.

253

КИНО и НЕМЦЫ
В молодости мне как-то везло на всѐ немецкое.
После окончания училища работал на сухогрузах
немецкой постройки. Работая на шинном комбинате
(впоследствии переименованном в П.О. «БЕЛШИНА»), так же трудился в цехе, который был оснащѐн
исключительно немецким технологическим оборудованием, которое они сами и налаживали в конце
70-х годов. Вот о работе с представителями этой
нации и будет мой рассказ.
ЦЕХ.
Приняли меня на комбинат КИПовцем 4 разряда
на участок АСУТП (Автоматические системы
управления технологическим процессом) в цех, в
котором ещѐ только должны были монтировать
оборудование фирмы «Бюлер-Миаг» (ФРГ). Даже

254

штатного расписания ещѐ не было, но мы, три
КИПовца и несколько инженеров уже сидели в выделенном для нас кабинете в здании ЦЗЛ и изучали
схемы автоматики, с которыми предстояло работать.
Наш цех был размером с большой шестиэтажный дом и имел три уровня. К нему примыкала
башня с 24 силосами (как на мелькомбинатах),
предназначенными для хранения технического углерода (в простонародье – сажи).
Пока мы корпели над схемами, строители заканчивали отделочные работы. При посещении своего
будущего рабочего места, сразу удивило то, что в
отличие от других цехов завода, в которых стены
окрашивались краской, в нашем они полностью покрывались качественной белой облицовочной плиткой, причѐм от пола до самого потолка. Видно не
хотело наше руководство ударить лицом в грязь
перед монтажниками и наладчиками из западной
Германии, которых уже ждали и готовились к их
приезду, наводя всюду образцовый порядок.
По мере поступления оборудования, его завозили в цех, распаковывали и монтировали наши специалисты по монтажу, собирая, как конструктор
«ЛЕГО». Электромонтажники уже прокладывали
немецкие кабели, вид которых вызывал удивление,
разительно отличаясь по качеству от отечественных.
Когда установили шкафы управления автоматикой, и мы заглянули в их нутро, челюсти наши долго не могли закрыться от удивления. Чтобы нас понять, надо вспомнить, что шѐл 1977 год, и мы из-

255

рядно отставали по качеству промышленного оборудования. Ни одного висящего провода – всѐ аккуратно уложено в закрывающиеся лотки и зафиксировано. Реле и электронные платы стояли чѐткими
рядами на своих местах. На каждой детали – аккуратная бирка. Клеммники сверкали белизной, каждая имела свой чѐткий номер. Даже цвета проводов
были разные под каждое напряжение и предназначение. Панели управления технологическим процессом напоминали пульты атомных электростанций с
тысячами разноцветных лампочек, каждая из которых уже казалась произведением искусства и так и
просилась в Новогоднюю гирлянду.
Когда шкафы и
пульты были установлены на свои
штатные места, к
работе подключились
электромонтажники, для разделки и подключения внешних кабелей. К ним присоединились и мы, подключая каждый проводок кабелей в предназначенную только для него клемму,
согласно схемам.
Когда монтажники установили всѐ оборудование
на положенные места, а все кабели были подключены, по заводу пронѐсся слух: «Приехали, приехали!».

256

НЕМЦЫ
Привезли немчиков на огромном автобусе, типа
«Неоплан», и сразу заселили в «общежитие». Для
этого выделили один этаж в подъезде нового жилого девятиэтажного дома. Это были обычные 2-х, 3-х
и 4-х комнатные квартиры с мебелью и всем положенным для нормальной жизни. Селили по одномудва человека в комнату. Этаж отгородили отдельной
дверью и посадили вахтѐра.
На работу немцев возили на венгерском «Икарусе». Выделили для них отдельное помещение в бытовом корпусе со шкафчиками и душевыми.
Нас начальники проинструктировали, как следует себя вести в обращении с немецкими специалистами: не допускать фамильярностей и других вольностей в общении, водку с ними не жрать, называть
по фамилии, не забывая перед ней вставлять слово
«герр», что означает «господин», рабочие вопросы
обсуждать только с переводчиком, чтобы не было
недопонимания, в общежитие в гости не ходить, как
бы не заманивали (видимо боялись, что нас тут же
завербуют агенты германской разведки) и самим не
напрашиваться, подарков не принимать, в карты и
прочие азартные игры с ними не играть, сигареты не
стрелять, ну и прочая ерунда, на которую мы внимания не обращали, нарушая эти наставления все,
без исключения. В личном общении, всяких там
«герров» не употребляли, а подзывали запросто, понашему: «Эй, Феттер – мухой ко мне! Кам цу мир».
Язык русский они не знали и поначалу иронии в
обращениях к ним не чувствовали, спеша на зов.

257

Позднее многие из них уже могли не только на
пальцах и с десятком заученных слов, объяснить,
что требуется сделать, но и обсудить простые бытовые вопросы. Мы тоже не лыком были шиты и
быстро усвоили несколько десятков самых часто
употребляемых слов и выражений, в том числе и
матерных.
Но когда они впервые вошли в цех – впечатление-таки произвели. Все были одеты с иголочки, в
новенькие разноцветные красивые комбинезоны на
молниях, с множеством полезных карманов. Механики – в синих, электроналадчики – в оранжевых,
инженеры – в белых, и все, поголовно - в касках.
Это уже намного позже, по телевизору, мы увидели,
что их комбинезоны – один в один, как в американских тюрьмах на заключѐнных. Но это так, к слову…
Возраст прибывшего контингента был разный,
примерно от 25 до 50 лет. Лица обычные, я бы даже
сказал – доброжелательные. Это уже в процессе
работы мы увидели всю гамму арийских эмоций на
их лицах – от безудержной радости, до удивления,
злости и отчаяния.
К цеху были «приписаны» несколько переводчиков. Был даже создан специальный отдел, занимающийся переводом на русский язык прибывшей из
ФРГ документации. Мы по ней, впоследствии, много лет делали заказы запчастей и расходных материалов. Без перевода – там сам чѐрт челюсть вывихнет
с их техническим языком. Их же слова длинные, как
день без еды.

258

Что ещѐ произвело впечатление на нас? Конечно
же, инструмент. Это надо было видеть! Рабочий
инструмент, словно игрушки – весь никелированный, с прозрачными ручками. Электроинструмент –
исключительно фирмы БОШ и т.д. Мы опускали
глаза, когда они с удивлением вертели в руках наши
убогие отвѐртки и кривые пассатижи, с изолентой
на ручках, других у нас, в то время, не было. Видя
это, нам было немного обидно за Родину.
МЕГОМЕТР И СВАРКА.
Говоря о чувстве стыда, вспоминается случай,
когда надо было измерить сопротивление изоляции
одного из силовых кабелей. Этой операцией у нас
занимались электрики. Стоим с немцем, ждѐм советского специалиста… Приходит, достаѐт из сумки
огромный отечественный мегометр, выпуска, видимо, 40-х, или 50-х годов, просит меня подержать,
так как одному произвести замер невозможно (длины проводов не хватает, да и вес не из маленьких) и
начинает присоединять погнутые щупы к кабелю.
Замечаю, что немец напряжѐнно всматривался в это
чудо и глаза его становились всѐ шире. А когда наш
электрический специалист начал крутить допотопную ручку преобразователя, издававшую жуткий
визг (электрики знают), а стрелка прибора хаотично
заметалась по шкале, он не выдержал…
- Хальт! Дизе шлехт (Стой! Очень плохо – ред), жестами приказал ждать и убежал куда-то.
Мы стоим как провинившиеся школьники, с
красными лицами. Через пять минут возвращается с
немецким мегометром, в кожаном чехле, на замоч-

259

ке. Достал аккуратный прибор, небольшого размера,
без всяких уродливых «стартерных» ручек, нажал
пару кнопок и спокойно сделал замер. Стрелка на
показании застыла, как вкопанная. За державу стало
как-то обидно.
Думаете – это всѐ? Как же, ждите…
К корпусу конвейера надо было срочно приварить небольшой стальной кронштейн, который
наши монтажники умудрились отломать при сборке.
Собралось всѐ руководство цеха. Надо отметить, что
немецкие «спецы» не обязаны были исправлять
наши косяки, их обязанность была - следить за правильностью сборки и за наладку.
Механик мелом отметил место, к которому надо
варить. Переводчик перевѐл, что нужен сварщик с
аппаратом. Глаза начальников округлились. По
нашим правилам, разрешение на сварочные работы
надо заказывать у пожарников за сутки, не меньше.
При этом: сделать приборку в районе сварочных
работ, оградить рабочее место щитами, огнетушители, само собой (кислотный и химический) и обязательное присутствие самого пожарного инспектора
при сварочных работах.
Немец ждал, а начальники смотрели друг на друга круглыми глазами и не зная, как растолковать
этим гансам, что у нас так дела не делаются, что всѐ
надо согласовывать. Когда пауза явно затянулась,
начальник цеха отчаянно махнул рукой…
- Да гори оно всѐ ярким пропадом – беру всѐ на
себя! (литературный перевод). Вызывайте сварщика!

260

Переводчик немцу объяснил, что вопрос решѐн и
через пять минут лучший сварщик будет на месте.
Ждѐм… Тут подтянулись и другие немцы, непонимающие, почему стоим, работу не работаем. Проходит полчаса…
Дальше - картина маслом…С грохотом открываются ворота грузового лифта и показываются три
человека, изо всех сил толкающие советский сварочный аппарат. (Кто работал на производстве – тот
поймѐт).
Страшный, изрядно помятый железный ящик
непонятного цвета, размером метр на метр в любую
сторону, с кривым стартером на верхней крышке, и
100 метрами толстого кабеля, намотанного вокруг
этого агрегата, на кривых, вихляющих колѐсах, катится толпой людей к месту работы. Вы бы видели
лица бедных немцев.
- Русиш фаир машин, - тонко сострил наш электрик, подключая аппарат к электрощиту 380 вольт.
Такого хохота я давно не слышал.
- Гут, арбайтн, битте.
И показывает, куда надо приварить железяку.
Сварщик лихо прикладывает отломанный кронштейн к нужному месту и начинает тыкать электродом, пытаясь «словить» дугу, которая предательски
долго не загорается. Наконец, «русиш файр-машин»
загудела и пошла сварка, периодически прерываемая долбѐжкой электрода в поисках потерянной
дуги. Наконец, работа закончена, сварщик гордо
снимает маску. Немцы склонились над местом сварки. Даже мне, со стороны было видно, что крон-

261

штейн «прихватился» в двух-трѐх точках, остальное
– мимо. Зато горы сварочного шва были высотой с
Эверест.
Немец осторожно ударил молотком по месту
сварки, желая сбить советскую окалину, а сбил весь
кронштейн. Все русские стояли как обосранные,
опустив глаза в пол. Немцы не смеялись…
Тут я впервые услышал самое часто употребляемое немецкое ругательство из уст их инженера.
- Дизе аллес шайзе, зер шлехт! (Это всѐ дерьмо,
очень плохо – ред).
О чѐм-то перекинулся несколькими словами со
своим механиком.
- Айн момент, - ответил механик и куда-то убежал. Через 10 минут возвращается с красной, пластмассовой коробкой на ремне, перекинутой через
плечо и сварочным «держаком» в руке.
- Где у вас здесь есть розетка на 220 вольт? - перевѐл переводчик.
И снова театральная пауза, так как нет у нас в
цехе таких розеток – запрещено! Единственная на
этаже находится в пультовой, до которой метров 50.
А удлиннителей мы тоже, отродясь, не видели в то
время – не положено! А то, дай нам удлиннителей –
мы тут такого наудлинняем…
Стоим… тут уж немцы и без перевода всѐ поняли... Через 10 минут нашѐлся немецкий удлиннитель
на катушке. Подключили, немец вставил электрод в
держатель, надел маску и просто приставил электрод в месту сварки. Без всяких «тыков», дуга сразу
загорелась и сварщик практически просто провѐл

262

электродом снизу вверх по стыку. Никакого привычного треска, как при сварке нашими электродами – просто шипение…Лѐгкий удар молотком и
шлак, похожий на канифоль легко отвалился, обнажив идеальный ровный классический шов. Театральная пауза и занавес!
ГЕРР ФЕТТЕР
Участок автоматики, который впоследствии мне
довелось обслуживать, налаживал немецкий инженер-электрик Феттер (имени уже не помню). Довольно весѐлый мужчина, возрастом чуть за 40. Отладка потребовала установки множества новых реле
и больших исправлений в схемах. И он эти схемы
безжалостно кромсал, внося поправки чѐрным маркером. Отличительной особенностью Феттера, было
то, что он никогда не выпускал курительную трубку
изо рта, пыхтя как паровоз. И хоть все стены в цехе
были исписаны строгими запрещающими надписями на двух языках, насчѐт запрета курения, но он
был единственный, кому дозволялось это правило
не выполнять в пределах пультовой.
Трубку он набивал отборным американским табаком «Вирджиния». Аромат в пультовой стоял такой, что женщины со всего цеха приходили тайком,
чтобы насладиться этим запахом. Это была смесь
ароматов южных трав, цветов и мяты. Как-то, в
присутствии переводчика, мы попросили его дать
затянуться хоть разок. Он рассмеялся, а переводчик
перевѐл его ответ:
- Трубку, автомобиль и жену – не даю никому!

263

Впоследствии, Феттер эту фразу выучил на русском, смешно коверкая, слова. Так мы и не попробовали «Вирджинии, пыхтя в курилке и тайком в
мастерской «Примой», «Астрой» и редко болгарскими «ТУ-134».
Как-то в пультовой разгорелся спор наших слесарей с Феттером и другими немцами, в присутствии переводчика – а не слабаки ли потомки ариев
на нашу водочку, не подкосятся ли ноги у тевтонских рыцарей, после принятия пары-тройки русских
дриньков? Не могу вспомнить, откуда вдруг появилась бутылка «Московской» водки. Видимо кто-то
из наших специально принѐс и поднял эту тему,
чтоб посмеяться над избалованным всякими там
висками и шнапсами немцами.
Феттер засмеялся, молча взял бутылку, мастерски еѐ откупорил (помните эти пробки с козырьком?) и, запрокинув, вылил еѐ всю, без остатка себе
в горло за один присест. Вытер губы рукавом, закурил трубку, подмигнул и пошѐл работать. Мы
обомлели и не могли вымолвить ни слова. Как говорится – сразил наповал!
К слову сказать, немцы только поначалу «корчили» из себя культурных европейцев, пьющих исключительно «дриньками» и закусывающих икрой и
баварским колбасками. Быстро освоившись, они все
вечера проводили в ресторанах, напиваясь частенько «в хлам». По утрам мы нередко их лицезрели с
шишками на лбу и синяками под глазами. А 55летний Гюнтер даже умудрился выпасть пьяным из

264

автобуса, и сломать себе руку. Так что, любители
выпить и закусить, они были ещѐ те…
Такому поведению способствовало и то, что зарплату в СССР они получали советскими рублями и
составляла она, примерно, 450 рублей (остальное,
видимо, в Дойч марках на банковские счѐта в Германии. Наша зарплата была, в то время, 180-200
руб).
Немцы с известной иронией смотрели на выбор
товаров в наших магазинах. Они охотно приобретали для себя только советские фотоаппараты «Киев»,
которые славились своим высоким качеством и сувениры, на память, а остальные деньги «спускали» в
кабаках и на «женщин с пониженной социальной
ответственностью», а проще говоря – на проституток, которые слетелись со всей Беларуси в наш город. Немцы совершенно не скрывали, что без ума от
наших девушек, которые разительно отличаются от
немецких чопорных и высокомерных фрау. Наши
были довольно образованы, многие свободно щебетали на каком-нибудь иностранном языке, были
раскрепощены и могли поддержать любую тему в
разговоре. И немцы – «поплыли»… Как результат:
две проститутки вышли-таки замуж за немцев и
укатили с басурманами в Германию. А один, о котором я расскажу ниже, сумел по-настоящему покорить сердце русской красавицы.
Что ещѐ хочу отметить. Так как выбор наших товаров их в восторг не приводил, они делали заказы,
и из Германии, один раз в неделю, в Бобруйск приходила гружѐная фура, доставляя избалованным

265

европейцам привычные сникерсы, марсы, пиво,
чипсы, колбасы, сигареты и всѐ остальное, согласно
заявок. Так что от частого посещения наших «маркетов» они были избавлены.
ХЕЛЬМУТ
Позже всех на наладку приехал молодой, 27летний немец, которого звали Хельмут Винкельбах.
Худощавый, под два метра ростом, со ступнями 46
размера, за что коллеги тут же дали ему кличку
«Скипи» (кенгуру из одноименного фильма), со
светлыми усами и бородкой, он выделялся среди
своих коллег абсолютно всем: алкоголь совершенно
не употреблял, ни в каком виде, не курил, всегда
был исключительно доброжелательным и вежливым.
Голова была у Хельмута светлая, в том смысле,
что он моментально вник во все тонкости схем и,
приняв эстафету у инженера Феттера, довѐл автоматику нашего и других участков до проектного уровня, внеся массу всяких изменений и усовершенствований.
При этом, очень усердно изучал русский язык,
спрашивал и переспрашивал по нескольку раз, пытаясь разобраться основательно во всѐм. Через месяц-другой он уже сносно лопотал на ломанном
русском языке, помогая руками, и надобность в переводчике как-то отпала сама собой. Руки у него
тоже росли из нужного места. По собственной инициативе, своими руками, он изготовил тестер для
проверки электронных плат. Этот тестер много лет

266

потом выручал нас в непростых ситуациях. И всѐ
это делалось с вежливой улыбкой.
Когда его лексикон достиг некоторого разговорного уровня, мы из его рассказов узнали, что незадолго до приезда он потерял работу и числился в
Германии безработным, с женой развѐлся, и положение его было, мягко говоря, не очень хорошее.
Совершенно случайно увидел объявление фирмы
«Бюлер-Миаг» (Buhler-Miag) о наборе наладчиков
автоматических систем, для работы в СССР и обратился в фирму. Его приняли и заключили контракт
на несколько лет. Так он попал к нам. Осмотревшись, начал даже высказывать мысли о желании
остаться в СССР. Оказалось, что с 1974 года он был
сторонником религии «Бахаи» и учения этой редкой
ветви христианства во многом совпадали с законами
социализма, что ему импонировало. Кстати сказать,
он до сих пор является активным сторонником Бахаи и даже посвящѐн в рыцари.
Огромный размер обуви, сыграл с Хельмутом
злую шутку в первую же зиму (вспомним, что он
носил 46 размер). С наступлением холодов он, банально, оказался, без зимней обуви, а приобрести
такой непопулярный размер в наших магазинах было невозможно – она практически не производилась.
Поэтому ему пришлось передвигаться на работу и
по городу в сланцах, с шерстяными носками. Смот-

267

релось это ужасно. Мы с товарищем, заметив это,
предложили ему свою помощь, в обращении в мастерскую по индивидуальному пошиву обуви.
И, вот, втроѐм мы зашли в такую мастерскую.
Объяснили приѐмщице ситуацию, в которую попал
уважаемый немецкий специалист. Она прониклась
положением нашего гостя и доложила директору.
Директор пришѐл с несколькими мастерами, которые крутили, вертели и измеряли подошвы Хельмута, качая озабоченно головами. Сделали рисунок
стопы, подбирали какие-то колодки и, в конце концов, обещали попробовать изготовить такой нестандартный размер.
Изготовили они ему ботинки, или нет, я не знаю,
а ситуация разрешилась сама собой, в ближайшей
поездке на экскурсию в Минск, которую организовали для немцев руководители предприятия. Там, в
магазине с названием то ли «Богатырь», то ли «Великан», Хельмут нашѐл подходящий размер зимней
обуви, и проблема была решена.
Я уже отмечал, что мы совершенно игнорировали установки наших начальников, в отношении правил общения с немцами. Мы ходили в гости к ним,
они – к нам. В гостях в «немецком общежитии» я не
бывал, а вот Хельмута к себе в гости пригласил, и
он не отказался.
Мы с женой, в то время, снимали однокомнатную квартиру в четырѐхэтажном доме. Обыкновенная «хрущѐвка», без всяких архитектурных изысков.

268

Три месяца назад у нас родился сын и жена находилась в декретном отпуске. К приходу гостя, супруга
приготовила что-то из праздничных блюд и мы
накрыли стол. Хельмут тоже пришѐл не с пустыми
руками, а, как помнится, принѐс копчѐную курицу
из немецких заказов и самостоятельно испечѐнный
хлеб (у него была своя, немецкая хлебопечка) Хлеб,
со всякими добавками, в виде изюма, орешков, оказался изумительно вкусным. Так же он прихватил с
собой и фотоаппарат, собираясь сфотографировать
нас на память.
Мы славно тогда посидели, ведя непринуждѐнную «свецкую» беседу, в рамках лексикона нашего
гостя. Хельмут, к тому времени, разговаривал на
русском довольно сносно. От алкоголя он отказался
наотрез, да я и не настаивал, зная его принципы.
После застолья мы фотографировались, точнее
Хельмут фотографировал нас. Отснятые кадры были им отосланы в Германию, где в лаборатории
напечатали фото, которые через две недели он с
радостью нам вручил.
Конечно, эти фотографии разительно отличались
от тех, что делали наши доморощенные фотографы
на свадьбах и прочих достойных мероприятиях.
Просматривая эти фотографии сегодня, я не вижу
большой разницы с современными цифровыми фото. В такие моменты и возникают болезненные
мысли о нашей вечной отсталости в некоторых сферах жизни, от запада. Мы всегда свершали масштабные прорывы в космос, в глубины океанов,
покоряли тайгу, перекрывали реки, а вот до интере-

269

сов и создания комфорта для самих людей, руки у
руководства страны как-то не доходили. Потому не
было на наших кухнях той техники, что могли себе
позволить семьи прочих «загнивающих» государств.
Даже то, что имелось – разительно отличалось и по
качеству и по внешнему виду от импортной. Мы по
сей день не достигли их уровня во многом и так и не
поднялись до массового производства бытовых
компьютеров и другой оргтехники, продолжая гордиться исключительно полѐтами в космос и созданием оружия. Да что говорить…
Позже Хельмут подарил моей супруге настоящие джинсы, фирмы «Wrangler», которые сидели на
ней как влитые. Такие вещи были в то время большой редкостью и являлись предметом особой гордости их владельцев. Такое вот было время. Она с
удовольствием проносила их много лет, а когда они
протѐрлись до дыр, оставила в деревне. Еѐ мама,
хорошо владевшая мастерством швеи, аккуратно
отремонтировала их и передала среднему брату жены, который их доносил окончательно. Но, вернѐмся к нашему герою.
У нас работала оператором выпускница одного
из Новосибирских техникумов, которую звали Ольга. В Бобруйск она попала по распределению.
Настоящая русская красавица, с густыми тѐмными
волосами до плеч с изумительной фигурой и выразительными глазами. Мы даже смотреть в еѐ сторону не могли, осознавая, что не доросли до еѐ уровня.
А вот Хельмут глаз на неѐ положил сразу и видно,
что душу немецкого парня наша Ольга зацепила

270

крепко. Парень он был, видно, не промах и ухаживать умел, если, примерно, через год, растаяло гордое девичье сердце и согласилась она пойти под
венец с гражданином чужой страны. Это был примерно 1979 год, самый расцвет СССР, в котором
идеология была не пустыми словами.
Но все препятствия были сметены чистыми чувствами, и брак был оформлен в ЗАГСе Бобруйска. В
начале 1980 года монтаж и наладка цеха были завершены и все немецкие специалисты отправились
прямиком… нет, не в Германию, а в Чимкент (ныне
– Шымкент), что находится на юге Казахстана, чтобы запустить в работу такой же цех, только с более
современным оборудованием. Уехала туда и чета
Винкельбах. Хельмут – по контракту, а Ольга, уволившись с комбината, как законная супруга.
После Чимкента, контракт Бюлер-Миаг с Хель-

271

мутом, видимо, был расторгнут и он осел с Ольгой в
Минске, открыв, как доходили слухи, фирму по торговле красящими лентами для пишущих машинок и
старых принтеров. Там же, в Минске, семья Винкельбах, давала видеоинтервью радиостанции
«Минская волна», в котором рассказывала о религии Бахаи. Судя по видеокадрам – выглядели они
оба замечательно. Затем был переезд в Могилѐв.
При переезде они остановились ненадолго в Бобруйске, чтобы встретиться с нашим общим другом.
На этой встрече, Хельмут откровенно сказал, что в
Бобруйск он приехал абсолютно нищим, а уехал
вполне состоятельным человеком, сумевшим скопить немало денег.
Сегодня семья Винкельбах живѐт в ФРГ, в городе Эрфурт. Имеют двоих взрослых детей - сына и
дочь. Хельмуту в этом году исполнилось 70 лет. Он
такой же высокий, улыбчивый, с той же бородкой и
усами. Угадать возраст Ольги трудно, так как она
по-прежнему выглядит молодо и прекрасно. Дай им
бог счастья и здоровья, как говорится.
О КАЧЕСТВЕ
На пенсию я вышел в 2014 году, а уже в 2015, та
же немецкая фирма, начала монтировать у нас новое
оборудование, полностью, до основания «снеся»
старое. Они никак не могли поверить, что их оборудование проработало у нас без замены более 40 лет,
утверждая, что в Германии за это время замена произошла бы дважды. Закатывая глаза, учили, что так
работать нельзя, мол, такой износ агрегатов – это
сплошной брак продукции. Ну как им объяснишь,

272

что мы всѐ строим на века. А брак у нас при любом
износе оборудования – практически норма. Конечно, немецкое оборудование – выше всяких похвал,
но мы его быстро довели до ручки, заставив работать с нашими химикатами, которые не идут ни в
какое сравнение с импортными.
Помню, как немцы привезли для образца мешок
гранулированного тех. углерода (сажи). Он выглядел как горох, только чѐрный. Берѐшь в руки,
мнѐшь, а ладони остаются чистыми – вот такие были гранулы. А наш – это же банальная пыль, проникающая в любые щели. А по документам шла как
гранулированный тех. углерод. Что интересно – поставлялась из Кременчуга, Волгограда, Нижнекамска, Кемерово, и ни один завод не мог сделать нормальную грануляцию. Эта пыль, к тому же, при
транспортировке, наэлектризовываясь так, что
налипала на любую поверхность, клиня подвижные
части механизмов и напрочь забивала фильтры. А
«гранулы» текли как вода. Сколько мучений всѐ это
доставляло мех. Службе, да нам тоже – лучше не
вспоминать. А вывод простой: даже самое лучшее
мировое оборудование в наших руках, всѐ равно
будет гнать брак, потому как наш брак, в процессе
технологической цепочки, растѐт как снежный ком,
выдавая на выходе какой-то суррогат.

273

ЗАВЕРШАЯ РАССКАЗ
Завершая свой рассказ, хочу добавить вот что…
Несмотря ни на что, работалось нам с немецкими
специалистами неплохо. Они были такими же рабочими лошадками, как и мы сами, и общий язык мы
находили быстро. Немцы со смехом жаловались,
что у них русские рабочие довольно часто крадут
инструмент, называя эти кражи «Цап-царап», ну,
прямо как дети. Считали воровство нашей национальной идеей, или традицией, как и мы сами говорим про цыган. Но, потом, рассказывая о работе в
Чимкенте, немцы закатывали глаза к небу, делали
отчаянное выражение лица, восклицая: «Чимкент аллес цап-царап!». То есть там у них украли всѐ и
сразу.
Надо ли говорить, что уезжая из Бобруйска они
широким дружеским жестом оставили цеху в подарок весь свой оставшийся инструмент, самым ценным из которого были шлифмашинки (Болгарки) и
электролобзики разной мощности фирмы «Бош».
Весь, без остатка, он был тут же растащен по домам
и гаражам. А первыми на «расхват» прилетели заводские КГБисты, реквизировав немецкие УКВ радиостанции, без которых многие ремонтные работы,
в дальнейшем, очень усложнились. Телефонисты, в
конце концов, провели телефонные линии вдоль
оборудования, для обеспечения связи с пультовой,
но потеря раций была невосполнимой. Позже, всѐ
равно пришлось их покупать, но это уже были не
промышленные «дальнебойные» образцы, а люби-

274

тельские с детской дальностью, плохо работающие
в условиях заводских помех.
Работая с нами бок о бок, немцы быстро смекнули, что работать у нас в поте лица – смысла нет, и
денег больше не станет. В лучшем случае, начальник тебя похлопает по плечу. Поэтому св радостью
приняли принцип, который нам озвучили так:
«Есть начальник – есть работа, нет начальник –
нет работа». И садились резаться с нами в карты.
Они охотно делились с нами своими сигаретами.
Наши, все без разбора, презрительно называли –
«шайзе» (и без перевода понятно). Курили они
«Кэмэл» и «Мальборо». Иногда угощали баночным
пивом.
Им нравилась наша любознательность, сообразительность и «рукастость», но они не могли понять, почему мы, при этом, всѐ делаем кое как, некачественно. Их выводило из себя, когда наши слесаря, устанавливая крышку конвейера, вместо 20
болтов, ставят четыре, по углам. Их приводило в
ужас наше отношение к технике безопасности. Как
рассказывал Хельмут, у них по цехам ходит специальный человек, отмечая все нарушения, как то:
отсутствует защитный кожух на оборудовании, не
закрыт шкаф управления, не застѐгнута одежда на
работнике, отсутствует каска и т.д.). Виновных
штрафовали.
Когда заходил разговор о политике, они наотрез
отказывались признавать преимущества социализма, считая, что все проблемы цивилизации - от коммунистов с их равенством и братством (дикие люди

275

–что с них взять?). Один из них как-то высказал такую мысль: «Вы потому так счастливы, что понятия
не имеете, насколько вы несчастны». Так, по крайней мере, перевѐл его фразу переводчик. Конечно,
трудно судить, кто прав, а кто нет. Сегодня мы и
сами многому сделали переоценку, но не настолько,
чтобы огульно хаять то время. Истина – она как всегда, где-то посередине.
Вот совсем кратко, что хотел рассказать о работе
с самой продвинутой, в техническом отношении,
нацией. Интересных случаев помнится ещѐ очень
много, но утомлять читателей больше не буду. Да и
на другие темы надо время оставить. Годы-то не
стоят на месте…
А представленные фотографии немного дополнят мой рассказ, вот и получится «КИНО И
НЕМЦЫ».

Фотографии с нашей памятной встречи

276

ТЕХНАРЬ
В главе, «От автора», я уже упоминал, что в литературу попал совершенно случайно, так как по
складу характера, я чистый технарь. По крайней
мере, таковым себя считал всю прожитую жизнь.
Сколько себя помню, меня всегда тянуло к железкам. Я любил разбирать всѐ, что попадало под
руку. А вот собрать обратно – получалось, поначалу, далеко не всегда, но опыт, при этом, кое какой
приобретался.
К зрелому возрасту я уже с лѐгкостью полностью, до последнего болта, разбирал, ремонтировал
и собирал автомобильные двигатели легковых автомобилей отечественных марок. Пригодились-таки

277

знания, приобретѐнные когда-то в Великоустюгском
речном училище, где были высококлассные преподаватели, да и практики были ещѐ те… Есть что
вспомнить.
В лихие 90-е годы, когда предприятие, на котором я трудился, дышало на ладан – это умение мне
здорово помогло не скатиться в нищету. Объединившись с соседом по гаражу, мы занялись ремонтом автомобилей. Ремонтировали практически всѐ:
подвески, двигатели, варили и красили кузова, ремонтировали электропроводку. Весть о гаражных
умельцах разлетелась быстро, и работы нам хватало,
поэтому лихие годы мы проскочили достаточно
легко. Не разбогатели, но и могли себе что-то позволить, в отличие от тех, кто сидел дома на 2/3 тарифа и ждал манны небесной от государства и родного завода.
Позже, меня стали приглашать и новоиспечѐнные бизнесмены, у которых возникали на производстве проблемы технического характера. Ремонтировал электрооборудование столярных станков, автоматику прессов, СВЧ сушилок, электрику автомобилей и т.д., Выполнял различные сварочные работы. Бывало, бегал с одного частного предприятия на
другое.
Потом мои шинные заводы заработали, но я ещѐ
долгое время оказывал услуги ремонта старым друзьям – бизнесменам. Платили исправно, не скупясь
особо, и мы были вполне довольны друг другом.
Домашнюю технику я так же никому не доверял,
ремонтируя всѐ сам. На счету ремонты стиральной

278

машины, пылесосов, микроволновок, газовых панелей, телевизоров видеомагнитофонов и компьютеров. Практически всѐ удачно. При этом шутил: «Девочки, никогда не выходите замуж за судового механика, так как у вас никогда не будет ничего нового – этот гад всѐ починит».
Приглашали и соседи починить что-нибудь домашнее. Денег с них никогда не брал, но фруктами
и овощами с дачных участков они меня снабжали
регулярно.
На основной работе тоже время с коллегами не
теряли даром, собирая на продажу игровые домашние компьютеры «Балтик», на основе схем ПК «ZX
Spektrum» c процессором Z80. Потом пошли первые
телефоны с определителем номера (АОНы) на том
же процессоре, которые так же собирали вручную,
на работе. Помню, как ходил по базару с плакатом
на груди, извещавшем о продаже таких телефонов.
Было стыдно, а куда денешься? Разошлись, кстати,
все.
А первый свой компьютер я собрал в далѐком
1986 году, по схеме из журнала «РАДИО» и назывался он РК-86. Был он, конечно, допотопный до
ужаса, но был он первым и, что удивительно - работал. Устарел, правда, мгновенно, когда пошли IBMки, но опыт тот был бесценным.
Телемастера на дом я вызвал лишь однажды и
то, потому что у меня тогда не было генератора
цветных полос для настройки сведения лучей кинескопа. Делая заказ по телефону, я предупредил, чтобы мастер обязательно захватил с собой этот при-

279

бор. Пришѐл этакий высокомерный фрукт с чемоданчиком. Открывает, а генератора я не вижу.
- Что такое? Где генератор? – спрашиваю.
-Он мне не нужен – так справлюсь.
- Ну-ну…
Крутил он, вертел настройки с умным видом минут 15, но я-то вижу, что результата нет.
- Всѐ! – говорит – Лучше уже не сделать. С вас
27 рублей (советских – ред.).
- Так ты ж ничего не исправил. Как было расслоение цветов, так и осталось.
- Тогда с вас 15 рублей.
- За что?
- За вызов и диагностику.
- Мне диагностика не нужна, я и так знаю что с
телевизором.
Где результат?
- Но вызов–то оплатить надо. Я же пришѐл! С
вас 10 рублей – уже перешѐл на визг «мастер».
- Слушай, дружок… Это получается, что я могу
написать объявление, что ремонтирую ВСЁ. Ходить
на вызовы, открывать-закрывать крышки, ничего не
исправляя и брать плату за вызовы? Так? Я тебя
просил захватить генератор – где он?
- У меня его нет.
- Почему сразу не сказал?
- Вызов надо оплатить,
- Пошѐл вон, аферист.
Он собрал чемоданчик и злой побрѐл к выходу,
бормоча какие-то угрозы в мой адрес себе под нос.

280

Хотелось дать ему пинка под зад, но моя природная
интеллигентность не позволила, а жаль…
К слову сказать, вскоре этот генератор я собрал
своими руками, найдя схему в журнале. Там всегото десяток микросхем было. Работал отлично и телевизор я настроил, а после подарил этот генератор
товарищу, который вплотную занимался ремонтом
ТV. К нему же ушѐл и прибор для «прострелки»
катодов кинескопов. (Помните рассказ, «Как мы
телевизор товарищу ремонтировали…» - это он).
Когда рвануло на Чернобыльской АЭС, вся Беларусь стояла на ушах. Призрак радиации будоражил умы. Народ жил в страхе за себя и своих детей.
Дурацкие советы сыпались со всех сторон, как
ослабить еѐ влияние. Не все могли уехать, а ситуацию власти освещали скупо, боясь, видимо, паники.
В газетах печатали карты, в которых указывались
заражѐнные территории, в которых запрещалось
собирать грибы и ягоды, а некоторые даже посещать. Приводились фотографии порыжевших, в одночасье, лесов.
В журналах «Радио» и других, подобных, стали
печатать схемы самодельных дозиметров. Одну из
них собрал и я, взяв за основу счѐтчик Гейгера с
промышленного датчика уровня масла в расходной
ѐмкости в цехе. Точно настроить его, возможности
не было, но на повышенный уровень он реагировал
хорошо. Стрелка прибора устремлялась к крайней
отметке, при поднесении к источнику повышенной
радиации (были такие у нас). Где проверить на
практике?

281

А тут старый товарищ засобирался навестить
тѐщу, которая как раз жила в зоне заражения на территории Украины. Вот я ему и дал прибор в дорогу.
После поездки он мне рассказывал, как обследовал территорию, около дома, находя места с повышенным фоном. Соседи заметили его действия и
стали приглашать, с просьбой проверить и у них. Он
никому не отказывал и всѐ проверял, отмечая заражѐнные участки. Говорил, что особенно сильно
«фонила» земля, куда стекала вода с крыш во время
дождя. Были места, в которых стрелка просто зашкаливала. Тѐщу на время вывезли к себе. Вот так
пригодилась и эта моя поделка.
Сегодня я пенсионер и за моей спиной 37 лет работы на крупнейшем в Европе шинном комбинате
(ОАО «БЕЛШИНА»), на котором собирают автопокрышки на пяти больших заводах:
Завод массовых шин (грузовые и легковые),
Завод крупногабаритных шин (сельхозтехника),
Завод сверхкрупногабаритных шин (Белазы),
Мехзавод и большое автотранспортное предприятие.
Незадолго до выхода на пенсию присвоили звание «Почѐтный шинник». На счету много внедрѐнных рационализаторских предложений и богатый
технический опыт, который уже вряд ли когданибудь пригодится. Видимо эта нынешняя техническая неприкаянность и подтолкнула меня в объятия
музы, отвечающей за прозу и поэзию. Кто знает…
А я по-прежнему себя считаю технарѐм и не жалею об этом.

282

МАЙОР ЗАПАСА
Есть у меня товарищ, который после окончания
военного училища, более четверти века прослужил в
армии. Сам он родом из Волгограда, но военная судьба, помотав его по разным гарнизонам, приземлила,
наконец, в нашем городе, где он и дослужил до самого выхода в запас, в возрасте 47 лет, в звании майора.
«Жополизом» он никогда не был, спину перед
начальством не гнул, не выслуживался, а начальство
таких, как известно, не очень жалует продвижением
по службе.
Выйдя на пенсию, не сел с удочкой на бережку, не
пристроился на заводской проходной в качестве
сторожа, как обычно поступают бывшие военные
пенсионеры, а ударился в рисковый бизнес. На почве

283

бизнеса, познакомился с моим братом, а потом и со
мной. Чем они с моим братом только не занимались…
Но рассказ не об этом.
Чувствовалась в нѐм какая-то особая офицерская
жилка. Когда он что-то по-дружески просил – хотелось вытянуться во «фрунт», щѐлкнуть каблуками и
бегом отправляться исполнять просьбу. Меня фирма
привлекала для работы в качестве специалиста по
техническим вопросам: по электрической части,
сварке, или по ремонту автомобилей их небольшого
автопарка. Даже, взяв отгулы на основной работе, я
мотался в командировки по разным городам (Питер,
Ростов-на-Дону и т.д.), выполняя разные поручения.
Платили, в общем-то, исправно, а учитывая лихие 90е годы и то, что это была моя вторая работа - жить
можно было вполне себе нормально, особо не бедствуя.
Характерны два случая, раскрывающие его характер, о которых я и хочу рассказать.
Для ремонта автотехники фирмы, я использовал
свой гараж. Как-то для устранения проблемы с освещения гаража, нам понадобился электрик гаражного
кооператива. Пошли искать. Люди подсказали, что
видели его в одном из гаражей. Ладно, отыскали.
Гараж был закрыт, и мы постучали в калитку. На
стук, из гаража протиснулся этакий качок: бычья шея,
гора мышц, голый по пояс и взгляд исподлобья. Вышел, уставился на нас и молчит.
Я начал культурно его спрашивать про электрика.
В ответ – тяжѐлый взгляд и тишина. По глазам и
наморщенному лбу, было отчѐтливо видно, что па-

284

рень явно перекатывает рояли в голове, пытаясь
понять, что от него хотят два каких-то заморыша.
Видя, что не доходит, я попытался повторить вопрос чуть не по слогам, но мой дружок дѐрнул меня
за руку с фразой, которую я запомнил надолго:
- Что ты его спрашиваешь? Не видишь, у него яйца шире головы. Пошли…
Мы развернулись и пошли. Я оглянулся – парень
видно изрядно ошалел от такой дерзости, и по его
лицу было видно, что он силился понять – комплимент ему сейчас сказали про размер предмета его
гордости, или тонко оскорбили? А мы с другом гордо,
не торопясь удалились под сверлящим наши спины
взглядом. Завернув за угол, я не выдержал и от души
расхохотался, даже не став спрашивать, не боялся ли
он так дерзить этому верзиле. Знал, что отношение у
него ко всем штатским и к тем, кто ниже чином – как
к солдатам-новобранцам.
С ним же невозможно было ехать в одном автомобиле… Если за рулѐм сидел кто-то другой, то он не
мог сидеть молча и спокойно. Команды так и сыпались:
- Притормози перед перекрѐстком, видишь - красный свет, правее возьми, не гони, перестройся, сцепление плавно выжимай, не газуй…
Слушать это было невозможно,а командовал он
так всеми, независимо от возраста и стажа за рулѐм.
Я, бывало, останавливался и в сердцах кричал ему:
- Олег (его Олегом зовут) – достал ты уже своими
командами. Я машину больше 20 лет вожу и сам

285

знаю, когда тормозить и как ехать! Или молчи, или
вылезай!
В ответ:
- Извини, привычка. Я 25 лет на маршах так командовал солдатам. Они ж «водилы» никакие…
Засыпали, бывало, на ночных маршах за рулѐм, проморгал и в кювете со всей техникой.
Бороться с его армейскими "закидонами" было невозможно – въелись они в него, как угольная пыль в
шахтѐра. Приволок мне как-то свою старую парадную
капитанскую шинель в гараж… С погонами, со всеми
положенными регалиями.
- Отрежь полы, будет бушлат. Для работы – в самый раз.
Ну что тут скажешь? Солдафон и только… Так и
провалялась она у меня в подвале…
Вторую характерную историю рассказал мне его
сын, с которым мы как-то в гараже выполняли вместе
один заказ. Расскажу от его имени…
Ехали мы как-то на своѐм автомобиле, всей семьѐй
в деревню. Уже за городом, стоящий на обочине
милиционер нам требовательно махнул жезлом, требуя остановки. Останавливаемся…
- Не подвезѐшь меня (туда-то…).
На «ты», как они обычно разговаривают со всякими недоразвитыми штатскими.
- Садитесь, подвезѐм.
Сел он на переднее сиденье, едем… И надо же
было тому милиционеру заговорить с отцом. Папа
вдруг резко тормозит и к обочине. Лицо покраснело и

286

стало злое… Редко я его таким видел. Голос, аж
зазвенел:
- Капитан! Вы сели в мою машину, в которой я
везу свою жену и ребѐнка. Но я вижу, что вы пьяны и
у вас с собой оружие. По какому такому праву вы
подвергаете мою семью опасности нахождения нас в
одном автомобиле с вооружѐнным пьяным незнакомым человеком, возможно переодетым в милицейскую форму? Предъявите свои документы, или выметайтесь вон, иначе я буду вынужден доложить вашему начальнику о случившемся.
Капитан явно опешил от такого обращения. А отец
его окончательно добил:
- Пошѐл вон отсюда, пьянь!
Вы бы видели, как этот капитан вылетел из машины и улепѐтывал в обратном направлении. Мы с
мамой минут 5 не могли прийти в себя, не узнавая
папу. А он спокойно завѐл мотор, и мы поехали
дальше.
Вот такой он был офицер. И мне подумалось, что
пока он служил в армии – Родина могла спать спокойно. Этот не спасует ни перед кем: ни перед генералом, ни перед гаишником и его майорское звание,
при уходе в запас, тому самое весомое подтверждение.

287

ЭПИЛОГ
Всѐ имеет своѐ начало и свой конец. Подошла
к концу и работа над этой книгой. После выхода в
свет дилогии «На волнах нашей памяти» я, как бы
шутя, обещал, что начну работу над третьей книгой,
что вызвало сомнения у некоторых читателей, хватит ли сил на новую работу. Как видите - хватило.
Этой работой хотелось подвести итог своей
короткой творческой деятельности, и собрать воедино разрозненные материалы. Что получилось –
судить уже не мне, а вам, моим читателям.
Жизнь продолжается и, вполне возможно, что
появятся новые сюжеты для стихов и рассказов,
которые найдут своѐ место на страницах какихнибудь изданий. А пока, спасибо всем моим читателям. Всех вам благ.

288

СОДЕРЖАНИЕ:
От автора .................................................................... 3
Великий Устюг .......................................................... 7
Книжные пацаны ...................................................... 9
Курсанты................................................................... 13
Тельняшка ................................................................ 16
Там, на борту ............................................................ 19
Шестивесельный ял ................................................ 22
Капитан ..................................................................... 24
Фрегат........................................................................ 27
Почему же нас тянет сюда ..................................... 30
Мне не хватает ......................................................... 33
Я вернусь................................................................... 37
Рождение ................................................................... 39
Путейцы .................................................................... 42
Старый сухогруз ...................................................... 44
Зимний отстой .......................................................... 48
Акустики ................................................................... 50
Несколько строк о любви
Летящая .................................................................... 54
Портрет...................................................................... 57
Ключ .......................................................................... 59
Танцевальный зал ................................................... 62
Милый мезальянс ................................................... 65
Мамин день рождения ............................................ 68
Телефон ..................................................................... 70
Ночной звонок ......................................................... 72
Последний мост ....................................................... 74

289

Обо всѐм понемногу
Упряжка ................................................................... 77
Слова ......................................................................... 81
Баллада о крыльях ................................................. 85
Афганец .................................................................... 92
Старые письма ........................................................ 95
Туннель ..................................................................... 99
Гонка ....................................................................... 103
Осень ....................................................................... 108
Колесо ..................................................................... 110
Хочу, чтоб ............................................................... 112
На войне уюта нету…
От автора ................................................................ 116
Последний брод ..................................................... 117
Домой ...................................................................... 123
А солдату много ль надо ...................................... 130
Хендэ хох ................................................................ 135
Письма добрые с войны ...................................... 140
Про шпионов ......................................................... 144
О пародиях
Ах, Бобруйская больница! .................................. 150
Подруга дня ........................................................... 156
Холостые повторы ................................................ 158
Исповедь зайца....................................................... 160
Я боюсь ................................................................... 165
Приметы ................................................................. 168
Рассказы
О рассказах ............................................................ 174
Канал ....................................................................... 175
Культпоход ............................................................. 180
Цемент .................................................................... 183

290

Как мы воду в Череповец возили ....................... 190
Как я в клубе Юных речников работал ......... 195
С караваном ........................................................ 206
Слесарь механосборочных работ .................... 211
Увалень ................................................................ 218
Антенна ................................................................ 226
Пастух ...................................................................230
Пивень ..................................................................236
Как я на лесовозе работал .................................244
Кино и немцы ...................................................... 254
Технарь .................................................................277
Майор запаса ....................................................... 283
Эпилог ..................................................................288
Содержание .......................................................... 289

291

292